Обязательно должна быть надежда

Следователь Токарев. История вторая

Сергей Протасов

Глава первая

Эдуард Свекольников

1

До дома оставалось не более двадцати минут пути, когда Свекольников заметил знакомого пожилого мужчину впереди, пытающегося прикурить на резком, морозном ветру. «Странно, — подумал Эдуард. — Что он тут делает в темноте? Почему курит?» Тем временем старик, старясь втянуть слабое пламя зажигалки, весь свернулся внутрь, захлопнул створки пальто, как огромный двустворчатый моллюск.

— Здравия желаю, Владилен Феликсович, товарищ бывший полковник, — весело окликнул человека Эдик, остановившись в полуметре за его спиной.

Моллюск вздрогнул, но не повернулся.

— Как же вам не стыдно-то? — не унимался на свою голову молодой человек. — Сигареты курите, по улицам ходите, а представляетесь слабым инвалидом. А ну-ка, кру-у-гом!

Фонари тускло освещали улицу сквозь плотный снег. Завернутая в пальто фигура выдала густое облако дымного пара и медленно повернулась. В лицо Эдика вцепились два колючих, маленьких, глубоко посаженных, глаза, подчеркнутых кривой неприятной улыбкой. Человек пристально разглядывал юношу, веселые искорки раскатывались в его зрачках.

— Так ведь я это… того… — настороженно прошамкал он. — За пирамидоном только вышел — и сразу назад. А что, нельзя? Почему же?

— Конечно, нельзя, — Эдик понял, что обознался, но не был уверен. — Вы живете-то, допустим, где? Как вы сюда, добрались? Это вы вообще?

— Само собой, я. Кто же еще? Я и есть, собственной персоной, у меня лично никаких сомнений нет и быть не может, — незнакомец тягучим голосом, как сладкой патокой, склеивал Эдика, не сводя острого взгляда. — Был бы не я, сразу бы так и сказал — мол, не я это, дорогой прохожий, не знаю вашего имени-отчества, обозналися вы. А так зачем же? А что?

— Ну, вы же не Бабин? Не Владилен Феликсович?

— Кто, я? Это как посмотреть…

— Извините, я вас, кажется, перепутал, — признал наконец Свекольников ошибку. — С одним старым полковником. Вы действительно очень на него похожи, почти как брат-близнец, только чуть моложе, по-моему. Извините еще раз, я тороплюсь очень, да и замерз. Пора мне.

— Стой! — незнакомец крепко схватил Эдика за рукав и выронил сигарету. — Подожди, сынок, не убегай. Ты сказал «близнец». Это же крайне важно! Брат! Нашелся? Не может быть! Вот так вот, ни с того ни с сего! Где он? Кто он? Как его найти? Ты не понимаешь, это… — Он мелко затрясся, не в силах сдержать волнения. Его ноги подкосились и он повис, уцепившись одной рукой за Эдика, а другую приложив к сердцу.

— Да что ж это такое-то?! — почти прокричал молодой мужчина. — Держитесь давайте! Этого мне еще не хватало. Тут кафе совсем рядом, пойдем. Надо вызвать скорую!

— Не надо скорую, — хрипел похожий на полковника мужчина, закатив глаза, но не ослабляя хватки, — не надо! Мне уже лучше, лучше, сейчас пройдет. Это сердце.

Еле передвигавшего ногами незнакомца Свекольников, под неодобрительным взглядом официантки, затащил в кафе и бросил на свободный стул. Эдуард заказал себе кофе, а ему воды. Тот отогрелся, стянул с лысой головы вязаную черную шапочку, провел ею по лицу, проморгался и мелко затараторил:

— Такая радостная новость, вот сердце-то и екнуло. Я искал его всю жизнь и благодаря вам, кажется, нашел. Запомните эту дату, юноша, — 1 февраля 2006 года от Рождества Христова. Такая радость! Боже ты мой, уже и не чаял. Как замечательно, что мы встретились. Вот так вот, случайно. Почти как в песне: «В тревоге мирской суеты, — неожиданно пропел он. — Тебя я увидел, но тайна твои покрывала черты». Кто ты, таинственный незнакомец?

— Я-то понятно кто, а вас как прикажете…

— Мне без газа. Сейчас, конечно, больше подошел бы коньячек! — неожиданно, слабым еще голосом объявил дед, скосив глаза на поданную для него воду. Брови Свекольникова взлетели. — За встречу полагается. Или лучше водочки. Теоретически. Но, как говорится, пьянству бой. Так вот. Провидение мне вас послало, молодой человек. Других объяснений не нахожу. Только сегодня вещий сон видел. Вообразите: мороз под сорок, я бью в рельс, а рельс раскалывается, как ледяная скульптура, и осколки начинают таять. Это зимой-то! Просыпаюсь, думаю, как говорится, глядя в потолок остановившимся взглядом: «Что бы это могло значить? То ли дорога дальняя и казенный дом, то ли денежный перевод, известие или что еще». А?

— Не знаю. Я не разбираюсь в толкованиях. Вам сонник купить надо.

— Да чего тут разбираться? — голос деда постепенно наполнялся силой. — Пойми же ты, я искал брата всю жизнь. Что смотришь? Ясно тебе это или нет?

Пораженный напором, Эдуард кивнул, разглядывая широкий лоб, хищный крючковатый нос, ввалившийся рот, тонкие губы и глубокие носогубные складки нового знакомого.

— Ничего не знал о нем почти с рождения, знал только, что у меня есть где-то старший брат. Должен быть. Мы действительно очень похожи, так мамочка говорила. Всё как в индийском кино, — усмехнулся младший, видимо поймав вдохновение. — Разлученные цыганами дети. У одного — блестящая карьера и богатое наследство, а у другого (я про себя) — бродяжничество, детский дом, украденная булка хлеба, суд, колония общего режима — всё как у Жана Вальжана, — он показал расплывшиеся татуировки на пальцах левой руки. — Видал? Потом карьера ученого, орден Ленина, закрытый институт, Академия наук, дача с видом на озеро в Солнечногорском районе. Было-было, не ерзай, парень, не мороси. Потом обратно наступила черная полоса. Загранкомандировка в Америку, неудачная попытка вербовки, погоня. В Москве разбираться не любят, отняли и орден, и дачу, и квартиру на Тверской-Ямской. Не могу тебе всего рассказать, сам понимаешь, ядерная физика — штука секретная. Зачем тебе проблемы? — Он глубоко вздохнул, шумно выдохнул и одним махом забросил в себя воду из стакана. — Ладно, это дела прошлые. Расскажи мне, что у брата. Как думаешь, обрадуется он мне?

— Обрадуется, конечно, — неуверенно подтвердил Эдуард. — Куда ж он денется-то? Обязан обрадоваться. Он же одинокий. Ни друзей, ни родственников, еле ползает, нуждается в уходе. Я сам-то социальный служащий, помогаю ему дважды в неделю. Магазин там, лекарства, все такое, согласно перечню…

— Чаевые всякие?

— Вообще-то нам запрещено…

— А где он живет?

«Я не должен этого говорить, — сообразил Эдик. — Вот сейчас встану и уйду, скажу, что позвонить нужно, что сразу вернусь, а сам уйду — и все».

— В центре. У него большая квартира, — услышал он свой голос.

— Ого! И живет один?

— Один, я же объясняю. Он бывший полковник ядерных войск вроде.

— Ядерщик, значит. Видишь, это у нас на генетическом уровне, — обрадовался неожиданному доказательству старик. — Он ядерщик, и я ядерщик. Бывает же совпадение!

— Действительно, надо же — сразу два ядерщика… — Эдуард словно принял сыворотку правды и не владел собой. Вопреки здравому смыслу молол все что ни попадя, стараясь зачем-то еще и понравиться жутковатому собеседнику: — Так вот, детей у них вроде не было, ядерная радиация, наверное, поспособствовала, точно не знаю. Жена умерла пару лет назад от старости, вследствие естественных причин. Родители, ясное дело, в могиле давно, непонятно где. Братья-сестры, тетки-дядьки, если и были, то покоятся тоже. О других родственниках ничего не известно, наверное, тоже дуба дали по месту проживания. Сплошной погост, куда ни кинешь глазом, получается.

— Ух ты, сильно! Тогда действительно обрадуется. Слушай, как тебя зовут-то все-таки?

— Эдуард.

— Надо же, и меня Эдуард. Слушай, тезка, ты дай мне его адрес, но ничего ему не говори. Хорошо? Я сам его навещу. Такая радость — брат нашелся. Бывает же везение! Согласен? Не скажешь ему?

— Не скажу. Он живет на Кирова, дом 14, квартира 25. Только вы смотрите, аккуратнее, он слабый очень, может не пережить радости. У нас случай был курьезный, еще до меня, лет пять назад. Сейчас будете смеяться, — уверенно предположил Свекольников и сам пакостно хихикнул. — Одна сотрудница — она уже не работает, конечно, — пошла в магазин, что ли, или в аптеку, возвращается, а бабуля, за которой она ухаживала, ласты склеила ни с того ни с сего. Лежит в полный рост на кровати, мертвая.

— Действительно, очень смешно.

— Что вы! Сотрудница, само собой, вызвала скорую и милицию, все как положено. Так первая и попала под подозрение. Наручники на нее надели — и в КПЗ. Представляете? Ни за что! Чуть не посадили.

— Это они могут.

— Ага. Предъявили обвинение, что, мол, нарочно довела пожилую женщину до смерти, чтоб квартирой завладеть.

— Невероятно!

— Да, не то слово! Ведь никаких завещаний и дарственных-то на нашу работницу оформлено не было. Как завладеешь-то? Еле-еле вырвалась она от них. Начальство характеристики положительные писало, к следователю ходило. Слава богу, нашлась другая женщина, на которую покойница составила договор пожизненной ренты, но там все чисто. В итоге обвинение сняли, сотрудницу отпустили. Говорят, она под краской поседела сразу вся и затем резко уволилась. Теперь, я слышал, она в риелторы подалась. Так вот, что самое интересное-то…

— Да, бывает-бывает. Ладно, Эдуард, погоди со своими случаями, пора мне. Ты вот что — когда к брату моему, вновь обретенному, собираешься?

— Завтра четверг? Завтра должен идти, а так обычно по вторникам и четвергам. Он специально продукты и лекарства рассчитывает под мой приход и все такое.

— Понятно, — родственник упруго поднялся. — Давай, как договорились — молчок. Пошел я. Будь здоров, тезка, держи оборону.

Усилившийся снег, подхваченный ветром, косо заштриховал темный окружающий мир. Свекольников вышел из кафе, надвинул поглубже мохнатую шапку-ушанку, подтянул толстый шарф и задумчиво продолжил прерванный путь, продавливая по свежему снегу отпечатки больших ботинок как неоспоримый факт своего существования на белом свете.

2

С той стороны замутненного конденсатом зеркала смотрели тусклые, пустые глаза, еле заметные на размазанном, несимпатичном спросонья лице молодого мужчины, разбуженного несколько минут назад. Эдик медленно повернулся анфас влево, придирчиво рассмотрел себя, потом анфас вправо. Изобразил предельно широкую зубастую улыбку. Капля, стекающая по стеклу, прошла через отражение глаза — показалось, что зазеркальный двойник, как злобный клоун, фальшиво плачет. Словно некто знакомый из другого мира, спрятавший физиономию под ощерившейся маской, от скуки считывал мысли Эдика, стараясь угадать то, что будет дальше, и, угадав, глумливо ухмылялся, мол: «Жаль мне тебя, парень, до слез. Посмотри, я плачу. Пропадешь ни за грош. Ну так туда тебе и дорога». Маска в зеркале как будто подмигнула, и Свекольников оторопел.

— Эдуард! — услышал он голос матери из-за двери ванной комнаты. — Оладьи же остывают.

Молодой человек вздрогнул, мотнул головой, отгоняя наваждение.

— Иду, минуту, — громко ответил он и, опустив лицо в ладони, полные ледяной воды, совсем тихо добавил: — Ничего, скоро все будет по-другому. Главное — терпение.

Последние его слова не расслышал даже тот, в зеркале. Они, превратившись в бульканье, пузырьками укатились в канализацию.

Эдуард бережно вытерся теплым уютным полотенцем и снова уставился на свое отражение. Теперь зеркало показало надменного, жестокого диктатора. Правильный овал лица, прямой короткий нос, средних размеров серые, прозрачные глаза с точками черных зрачков, редкие светлые волосы. Надменность лицу придала намеренно выдвинутая нижняя челюсть. «Как Муссолини», — мелькнуло в голове. Таким он себе нравился больше.

Каждое утро мама готовила Эдуарду кофе, а к нему оладьи, тосты или сырники. Она нарочно просыпалась на час раньше, чтобы сын смог отправиться на работу сытым и ухоженным. После расставания с мужем вся ее нерастраченная нежность, словно обильный водопад, устремилась на двадцатипятилетнего ребенка. Сын растворялся в этой нежности, как в серной кислоте, теряя индивидуальность, но набираясь при этом какой-то неизвестно откуда взявшейся важности и резкости.

— Со сметаной? — капризно оглядел стол переросток.

— А ты хотел со сгущенкой? — встревожилась Анна Вениаминовна. — Или с джемом?

— Да ничего я не хотел. Не суетись, мам. Пусть будут со сметаной. Без разницы! Так спросил.

— Что у тебя на работе сегодня? — мать внимательно вглядывалась в беспокойные глаза сына. — Какие планы?

— Сегодня работа в полях. Обхожу своих пеньков, — брезгливо ответил Эдик. — Так воняет от них, не поверишь, — он поморщился. — Терпеть не могу.

— Скоро три года будет, как ты работаешь, и еще не привык? Ты делаешь большое, благородное, если угодно, христианское дело — помогаешь слабым и немощным людям. Самое главное…

— Что денег нет, — иронично продолжил сын, склонный к пространным монологам. Лицо его исказила сложная гримаса, составленная из отвращения к самому себе и злорадства, мол, я так и знал, что у меня никогда ничего не получится. — Работаешь за гроши. Если бы платили за эту работу нормально… Кофе добавь мне, пожалуйста. Ходишь к ним, смотришь за ними, продукты носишь. Слушаешь их бесконечные жалобы и рассказы о лекарствах, врачах, поликлиниках, болезнях. Одной отчетности мегатонны. А толку? У некоторых пенсии выше, чем я получаю зарплату. Представляешь? Есть полковник один бывший, круглый сирота, как я думал до вчерашнего вечера; служил, говорит, сначала на Дальнем Востоке, потом в нашем городе, пенсия почти сорок тысяч. Сорок! Понимаешь? Где справедливость? Живет один в огромной квартире. Потолки метров пять или выше. И всю свою пенсию тратит на какие-то книги или другую ерунду. И еще жалуется, мол, не хватает ему средств. Захламил все, паркет вздулся, не моется…

— У него родственники появились?

— Да, именно что появились. Словно ворон ударился о тротуар и обратился в родного брата полковника. Вспышка, дым и… — Эдуард сделал голос объемным и низким: — «Здравствуйте, я посланник потустороннего мира, прибыл с миссией добра!» Весьма неприятный господин.

— Так это же замечательно — брат все-таки.

— Да-да. Тихий ужас. Стоило устраиваться на эту идиотскую госслужбу за такие деньги? Конкурс еще надо было проходить, антикоррупционное собеседование, помнишь? За оклад в пять тысяч в месяц. Цирк! Зачем ты меня туда засунула, для чего такие страдания? Когда они ориентировочно воздадутся мне сторицей? Кстати, состав и объем «сторицы» этой хотелось бы представлять.

Анна Вениаминовна грустно смотрела на сына, набивающего рот оладьями, и пыталась придумать ответ. Она отвернулась к окну. Светало. Крупные, медленные хлопья снега высвечивались в желтых лучах уличного фонаря. «Ветер за ночь прекратился, — подумала она. — Сил нет смотреть на этот снег, валит и валит бесконечно. Скорее бы весна». Женщина зябко поежилась.

— Ты никогда не будешь чувствовать себя счастливым, если не научишься любить людей. Родных, друзей, коллег, подопечных своих, случайных прохожих.

— Любить? — он захотел пакостно сострить, но передумал. — Интересно за что же?

— Да-да, именно любить. Не спорь. Людей обязательно нужно любить. Прощать им их несовершенство, но всегда уметь находить в них хорошее. Это такая глубокая внутренняя работа. Во всех людях есть как хорошее, так и плохое. И в тебе, и во мне, это нормально. Все вокруг без исключений, и ты, и я — все хотят любви, несмотря на все свои пороки. Наверное, можно разглядеть в твоих подопечных много чего интересного, трогательного и возвышенного, доброго, в конце концов. Того, за что они станут тебе приятны, даже вопреки своим недостаткам. У многих интересные судьбы, перенесенные страдания, возможно, даже подвиги. А что? Если ты станешь относиться к ним с нежностью и любовью от чистого сердца, искренне ко всем, тебе самому станет легче жить и работать. Появится новый высокий смысл служения людям, трудный ежедневный подвиг через любовь позволит тебе иначе взглянуть на то, чем ты занимаешься. Чем не цель жизни? Пройдут озлобленность, зависть, постоянное ощущение агрессивности мира вокруг. Все дело именно в любви. Я уверена, что Бог обязательно воздаст тебе по заслугам, именно по заслугам, причем воздаяние придет оттуда, откуда его и не ожидаешь.

— Бог — это любовь, ты хочешь сказать? — с легким сарказмом продекламировал Эдуард. — Свежая теория.

— Да, Бог — это любовь, а любовь — это счастье. Всё просто. Ты никогда не станешь счастливым, если не научишься любить людей.

— И негодяев с подлецами?

— Возможно, даже и негодяев. И прощать, и любить, в том числе свою любовь к этим людям любить, то есть и себя любить. И деньги тебя счастливым не сделают без любви.

— Мне бы миллионов десять в валюте, и я бы всех полюбил. Одно же другому не мешает? Честное слово! Построил бы вокруг себя стену метров двадцать с колючей проволокой под напряжением и любил бы на безопасном расстоянии. Чтобы кто-нибудь из тех, кого я люблю, не подкрался сзади с дубиной или не стянул то, что я плохо положил. Деньги — вот фундамент любой любви и основа счастья в его наличном выражении. Чем больше денег, тем больше любви, такова сегодня главная парадигма всего вокруг. И никто меня не переубедит.

— А жаль. Чего ты все о деньгах? Разве нам с тобой не хватает? Я достаточно зарабатываю, чтобы ты имел возможность делать карьеру, расти, формировать себя.

— Нет, мама, послушай. Только состоятельный человек может быть великодушным и щедрым, — сын положил вилку и снисходительно посмотрел на мать. — Если мне не хватает на еду, я буду занят исключительно добыванием себе пропитания, если негде жить — жилья. Все это приобретается с помощью денег, а денег, как известно, на всех не хватает. То есть их нужно, фигурально выражаясь, отобрать у других, в том числе отобрать и карьеру, и возможности. Желающих-то много. Тут уж не до любви, когда постоянная борьба. Кому я могу помочь? Никому. Другое дело, когда я уже богат! — Он, как сытый кот, зажмурился от удовольствия. — Сразу масса возможностей помогать людям. Мне никогда не будет жалко отдать лишнее нуждающимся. Убедительно? Нельзя просить голодного поделиться хлебом с чужим человеком. Вернее, просить-то можно, но бессмысленно, он не поделится, такова практика. Так что дайте мне сначала деньги, побольше, чтоб хватило, а потом требуйте любовь. Наоборот не бывает, — он откинулся на спинку стула, озарив пространство вокруг довольной улыбкой умственного превосходства.

Мать не нашлась, что ответить. Ничего из того, что она скажет, не убедит и не успокоит его. Очень жаль, не глупый же парень. Один и тот же разговор в разных вариациях повторялся регулярно и безрезультатно. Она смотрела в пустые глаза сына, не вникая, следила за его артикуляцией.

— Мам, ты меня слушаешь?

— Конечно.

— Я говорю, сорок тысяч! А толку? Помнишь Пашу из моего класса? Круглый весь такой. Вот устроился чувак! Представляешь? Отслужил в армии, помыкался и поступил в милицию, в ППС, и уже купил белую «бэху трешку» с автоматом. За два с небольшим года службы, причем без высшего образования. Заметь, новую! Женился, ребенок у него, живет в свое удовольствие, девочек приглашает на съемную квартиру. Говорит, через пару лет будет и дача. Всего двадцать пять парню, а так высоко поднялся. Вот кто счастливый! Везет же!

— Там теперь хорошо платить стали? — рассеянно уточнила Анна Вениаминовна.

— «Платить», — высокомерно передразнил мать Эдуард. — Хачей трясет на рынке, они и платят хорошо. Они с коллегами обложили рынок около «Авроры», где строительные материалы и продукты. А чего? Работа непыльная, ксива есть, при оружии и с дубиной. Еще у него есть проекты. Власть — это сила! Ксива всегда прокормит, — его глаза блеснули алчным огнем недавно обретенной мудрости. — Заметь, никакого образования не нужно, а мужик при деньгах. Младший сержант уже, нормально устроился! Отлично даже!

— Нормально? — печально переспросила Анна Вениаминовна. — Людей грабить — это, по-твоему, нормально?

— Каких людей, это же черные! — искренне изумился сын маминой наивности. — Жируют на нашей земле, так пусть и платят. А не нравится — никто их сюда не звал и не держит тут. Родина их всех ждет домой. Пусть мотают обратно в горы, в аулы и там строят счастливую жизнь по собственным правилам.

Он отодвинул тарелку, поднялся и поцеловал мать в щеку.

— Ладно, извини, мамочка. Вечером обязательно договорим, тема интересная. Пора мне на работу, сегодня еще три или четыре адреса. Пойду любить этих списанных, но не утилизированных людей.

— Ты папе звонил? Ему в воскресенье пятьдесят.

— Он сам звонил, приглашал в гости, но я не хочу ехать, — на лице сына отразилась внутренняя борьба любопытства с преданностью. — После всего, что он сделал.

— А ты съезди все-таки. Сейчас он как будто не пьет.

— Я подумаю. Да, кстати, у нас сегодня после работы мероприятие, день рождения сотрудницы, так что я задержусь. Ты не волнуйся. Спасибо за завтрак и хорошего тебя дня.

Когда захлопнулась входная дверь, Анна Вениаминовна тяжело вздохнула и медленно подошла к окну. Высокий, коренастый Эдик, перехваченный ремнем портфеля через туловище, бодро удалялся в сторону проспекта по расчищенной от снега дорожке. По традиции на углу он развернулся на сто восемьдесят градусов и помахал маме рукой. Что в его голове? Когда Эдик был маленьким, мать практически всегда знала, чем живет ее сын, что давало ощущение спокойствия и уверенности. Теперь все поменялось.

Она помахала сыну в ответ и подумала: «Каждый прожитый день — как песчинка, падающая из верхней емкости песочных часов в нижнюю. Смотришь, как она пролетает и шлепается на горку других песчинок — прожитых ранее и давно забытых дней, и не можешь угадать, сколько же их там сверху еще осталось, Бог даст — много, а иногда надеешься, что эта была последней».

Робкое, восприимчивое материнское сердце замирало в ожидании чего-то плохого, надвигающегося на ее сына. Чего-то, что нельзя не заметить и невозможно отвести, когда остается только закрыть глаза, молиться, надеяться и ожидать каждый миг последнего удара. Как человек, стоящий на пути цунами, огромной волны весом в миллионы тонн, понимает неизбежность страшной гибели через несколько секунд.

Резким движением женщина задернула штору и пошла собираться на работу.

3

Семь остановок на трамвае, десять минут пешком — и Эдуард Романович Свекольников с букетом роз, заботливо упакованных в несколько слоев оберточной бумаги, уже открывал дверь кабинета, отмеченную табличкой «Отдел социального обеспечения», на втором этаже районной управы.

Его стол, один из пяти находившихся в комнате, отличался от других идеальным порядком. Старенький монитор, клавиатура с мышью, телефон, ежедневник, стакан с авторучками — это все, что располагалось на его поверхности. Бесчисленные бумаги, с которыми приходилось работать, хранились разобранными в пронумерованных и подписанных папках в столе и на подоконнике. Свекольников любит порядок на рабочем месте и в делах.

Он набрал воды в трехлитровую банку, служившую рабочей вазой, развернул и подрезал цветы, опустил их в воду и установил банку на столе Маши.

Темно-бордовые, почти черные розы с блестящими выпуклыми каплями воды выглядели неестественно живыми и свежими среди офисного мертвого пространства, окруженного бесконечной белой, завывающей от натуги и холода зимой. Он наклонился, разглядывая прожилки лепестков, и уловил тонкий сладкий запах, источаемый нежными бутонами. Она придет и удивится цветам, не зная еще, кто их принес. Будет думать, забавно крутить головой и не догадается. Конечно, догадается! Эдуард улыбнулся, воображая ее растерянный вид и благодарную улыбку, когда она поймет, чьих это рук дело.

Он всегда приходил на работу раньше всех, грел чайник и готовил себе кофе. Усаживался, не спеша вынимал документы и принимался составлять в ежедневнике план своей работы на день. Пятнадцать-двадцать минут полной тишины и одиночества были самым любимым его временем. Эдик успевал настроиться, ощутить важность своей персоны и даже немножко помечтать.

«Съезди все-таки…» — крутилась в голове странная просьба матери. Он достал из нижнего ящика стола старую общую тетрадь, раскрыл на середине и взял цветную фотографию. На ней таращился маленький симпатичный мальчик с пластмассовым пистолетиком в руке, сидящий на коленях отца. Отец застыл с чайной ложкой, поднесенной к плотно сжатому рту смешного малыша. Они оба улыбались, дурачились, заметив, что их снимают. Эдуард с минуту внимательно рассматривал фото, близко поднеся к глазам и вглядываясь в каждую его деталь. Он точно помнил, как был счастлив тогда. Сейчас то давнишнее, но навсегда сохраненное в душе счастье казалось ему невыразимо огромным и ярким, наполнявшим его тело до последней клеточки, заливавшим каждый день детства. Теплота, забота, ощущение любви и безопасности, распространявшиеся на все бесконечное будущее. Жаль, что ничего этого сейчас нет и, скорее всего, уже никогда не будет. Никогда? Подкатили слезы, горло сдавил спазм, стало трудно дышать. За прошедшие с момента ухода отца одиннадцать лет он так и не смог привыкнуть к его постоянному отсутствию. Виделись они потом всего раза два или три, да и то вскользь. Почти не говорили. Эдуард не мог простить предательства, еще тогда подробно и многократно объясненного матерью. Не имеющее границ уважение, даже обожествление отца, словно повинуясь тумблеру переключателя в голове четырнадцатилетнего подростка, разом сменилось отвращением. Однако по мере взросления ненависть естественным образом стала уступать место любопытству. Все хорошее, накопленное за время совместной жизни и однажды вытесненное, постепенно возвращалось.

Один их разговор, один из последних и тогда не понятый, но позднее осмысленный, часто всплывал в памяти, побуждая к действию.

«Запомни, сынок, для того чтобы что-то получить и чего-то добиться, нужно всего лишь очень сильно захотеть, а если уж захотел, то что-то делать. Хоть что-нибудь, но обязательно делать, — отец держал сына за руку, но рассеянно смотрел то ли в сторону, то ли вглубь себя. — Это правило не знает исключений, поверь мне».

«Я очень-очень хочу!»

«Чего же?»

«Стать сильным, чтоб от меня ребята в школе отстали и больше не лезли», — голос мальчика дрогнул от нахлынувших обидных и унизительных воспоминаний.

«Ясно, — отец вздохнул. — И что ты делаешь, чтобы стать сильным?»

«Ничего пока. А что я могу?»

«Ну, не знаю. Тренироваться, может быть, качаться, набивать кулаки. Есть секции самбо, карате, бокса. Там учат постоять за себя и мальчишек, и девчонок. В конце концов, бегом можно заняться, тоже вариант».

«Надо подумать, — без энтузиазма протянул подросток. — Хорошая мысль».

«Согласен, неплохая».

Они замолчали, разговор расклеился. Эдик и сам знал, что нужно тренироваться, но ленился. Он ждал от отца какого-то невероятного совета, который позволит избавиться от назойливых одноклассников, не прикладывая особых усилий. Догадывался, конечно, что такого способа нет, но все-таки надеялся. «Легко ему говорить, — думал он. — Большой и сильный мужик, бывший боксер, никто к нему не пристанет, да и нет среди взрослых таких глупых отношений, как в школе».

«Ничего ты, сынок, не хочешь, — прервал паузу отец. В его голосе слышалось обидное разочарование, от которого подростка затрясло. — А жаль, в твоем возрасте все возможно, были бы желание, силы и время. Сил и времени у тебя с избытком, а вот желания…»

«Я хочу», — с вызовом возразил сын.

«Нет, не думаю. Если чего-то хочешь, но ничего для этого не предпринимаешь три дня, значит, не хочешь».

«Именно три дня?»

«Ну, примерно, плюс-минус день. Так я для себя установил — „Правило трех дней“. Главное — признаться, что на самом деле не хочешь, не тешить себя иллюзиями и идти дальше. Когда-нибудь ты поймешь, что из таких вот „хочу, но не могу себя заставить“ и составляется путь неудачника, всю жизнь ожидающего чуда и страдающего от зависти к тем, кто делает и добивается. Завистливый человек никогда не сможет простить окружающим своей несостоятельности. Правда, и здесь есть исключения».

«Какие?» — автоматически спросил подросток, потерявший интерес к очередным нравоучениям.

«Если ты замыслил что-то плохое, то лучше, чтобы у тебя не хватило этого самого желания. Иногда лень полезна, как ни странно. Вот только сможешь ли ты разобраться, что такое хорошо и что такое плохо, прежде чем начнешь отсчет своих трех дней на первый шаг?»

Сын аккуратно освободил свою ладонь.

«Ладно, пап, мне уроки нужно делать. Давай потом договорим?»

«Ничего не бывает потом, — задумчиво сказал зафилософствовавшийся отец, потом улыбнулся. — Конечно, делай уроки, все будет хорошо».

* * *

В начале десятого стали подтягиваться остальные трое сотрудников, вернее сотрудниц, — дамы разного возраста, среди которых была симпатичная Маша Горлова, отмечающая сегодня двадцать третий день рождения. «Ее я, пожалуй, готов полюбить вместе со всеми недостатками, — подумал Эдик, в который раз оглядев Машину тоненькую фигурку. — Но этих?»

К десяти появилась и сама длинная, анорексичная начальница, занимавшая большой стол у противоположной от входа стены. Она раздвинула горы бумаг, в том числе пожелтевших и порядочно запылившихся, освободила на столе пятачок размером с тетрадный лист и выставила на него косметические инструменты.

Так всегда начинался рабочий день отдела.

— Вероника Витальевна, я сегодня по графику на территории. У меня трое. Вернусь, думаю к четырем-пяти, — сообщил Эдик начальнице. Он уже оделся и не торопясь укладывал в портфель документы.

— Хорошо, Эдуард Романович, если не будете успевать, обязательно позвоните, предупредите. Вы не забыли? Сегодня у Машеньки праздник. Она приглашает нас отметить это событие в ресторане после работы. Да, Машуль?

— Я смотрю, у тебя новые сережки с бриллиантами и колечко, — вклинилась Ирина Анатольевна. — Жених подарил?

— Это подарок родителей, — четко ответила Маша. — Вернее, отца. Нравится? Дать поносить?

— Обойдемся! Не жили богато и… сама понимаешь. Не всем же.

— Я заказала столик на шесть в «Марселе», — Маша повернулась к Свекольникову. — Приходите, Эдуард, и спасибо за цветы, — она тепло ему улыбнулась. — Теперь вы не сможете отказаться.

— Женихом можешь ты не быть, но на дне рождения быть обязан, — громко продекламировала толстая Ирина, предвкушавшая выпивку за чужой счет. — Правда? — Все промолчали. — Ну, а что?

Повисла неловкая пауза.

— Обязательно приду, — он скользнул взглядом по комнате, зацепившись на долю секунды за выразительные зеленые Машины глаза. — Всем до вечера. Пока!

Никто не ответил.

— Хороший парень Эдик, спокойный, неглупый, аккуратный, — произнесла из своего угла Ирина, когда за Эдиком закрылась дверь. — Хорошим мужем может стать.

— В тихом омуте, — откликнулась сидящая через стол мудрая Елена Сергеевна Петрушевич, самая старшая в отделе сотрудница, и посмотрела вправо на Машу. — Все они хорошие. Вот у меня, у племянницы, у ее дочери, второго мужа сестры был случай на работе.

— У кого? — начальница Вероника Витальевна отвела от лица в разные стороны руки, в одной из которых было зеркальце, а в другой какая-то кисточка.

— Да не важно, вы его не знаете, — продолжала усатая Петрушевич. — Примечательная в своем роде история, доложу я вам. Так вот. Пришел молодой парень на работу, а оказался мошенником. Я деталей точно не знаю, только он деньги вроде украл или собирался, а с виду приличный такой, хотя я его не видела.

— Да, бывает, — подтвердила Ирина и прошлась по кабинету, задевая по пути мебель широкими бедрами. — Сразу и не поймешь. Но у меня глаз наметан и интуиция — будь здоров, я всегда таких вижу. Я, может быть, великого образования не имею, но в жизненных науках — профессор психологии.

— Бред какой-то, — тихо пробурчала Маша.

— Машуль, а он тебе нравится? — тихо пробасила Ирина, обнюхивая розы и настраиваясь на конфликт.

— Кто, Ирина Анатольевна? — раздраженно вскинула глаза девушка.

— Ну кто… Эдик, конечно.

— А вам?

— Что мне?

— Вам нравится? Если нравится, вот и берите себе его. Мезальянсы сейчас в тренде, — маленькая Маша твердо и с вызовом посмотрела в глаза Ирины Анатольевны. — Вопросы будут?

— Может быть, поработаем? — свернула беседу завершившая утренний макияж начальница. — Дел полно, все разговоры вечером.

Женщины погрузились в работу, кабинет наполнился взаимной неприязнью и несмолкаемыми трелями телефонных звонков.

4

Со школы Эдуард мечтал о работе в милиции. Он сознательно поступил в юридический колледж, кое-как закончил его, стремился в армию, но не прошел по медицинским параметрам. Какие-то неощутимые шумы в сердце поставили крест на его мечте. Из всех ребят в классе он единственный, кто не бегал от службы, и, как назло, именно его и забраковали. Обидный парадокс. То, что в течение нескольких лет до краев заполняло его душу, мгновенно улетучилось, оставив взамен пустоту, требующую скорейшего насыщения.

Не сказать, что стремление в силовые структуры определялось исключительно жаждой борьбы за справедливость или желанием круглосуточно охранять мирный сон граждан за символическую зарплату. Скорее, наоборот — он искал надежный, необременительный способ обогащения, но и помощь спящим гражданам не вызывала в нем отторжения.

Мечта рухнула, и Эдуард впал в уныние и глубокую депрессию. С огромным трудом матери удалось пробудить в нем интерес к жизни, предложить ему другой путь к той же цели. Понимая, что сама цель ущербна, но не имея другого средства к спасению, она принялась подыгрывать сыну и предложила альтернативный вариант. Он поступил в местный политех на социологический факультет, через пару лет перевелся на вечерний и устроился на работу в собес. В дальнейшем он рассчитывал, зацепившись за госслужбу, каким-то, пока ему неведомым, образом перебраться в прокуратуру или куда-то еще, где работа заключается в контроле и надзоре. Путь небыстрый, и деятельный мозг нашего героя, вооруженный отцовским «правилом трех дней», искал любые возможности попутных заработков.

* * *

В ожидании вечернего мероприятия, на котором ему, может быть, представится возможность потанцевать с Машей, Эдуард улыбался, с удовольствием рассматривая прохожих. Предвкушение чего-то нового и приятного тонкой вибрацией добавило радостную нотку его душе. Он шел к своему школьному товарищу. Именно в Юриной квартире сегодня договорились собраться участники нехитрого, но обещающего вскоре быть исключительно выгодным предприятия.

Стрелка часов приближалась к десяти. Эдик, в позе памятника Ленину на центральной площади, не отрывая пальца от кнопки звонка, заливал раздраженной трелью недра квартиры своего приятеля, но тот не открывал уже несколько минут. Волна злости постепенно вытеснила сладкое ожидание. Он перестал звонить и сильно ударил кулаком в дверь.

— Открывай давай! — с обидой прокричал Свекольников в замочную скважину. — Не откроешь — уйду!

Тишина. Эдик перестал звонить и на секунду замер, прислушиваясь и преодолевая искушение плюнуть в глазок, чтоб этим поставить точку. Плевать передумал, а когда уже развернулся уходить, дверь отворилась, и он увидел помятую полуголую девушку, закрывавшую грудь свободной рукой.

— А, это ты, — щуря глаза, безразлично проговорила она и опустила свободную руку. — Зачем шумишь? Проходи туда, — она показала направо, а сама пошла в спальню. — Юра, вставай, Эдуард пришел.

— Что? Кто? Что ему надо? Да пошел он… — услышал Свекольников по пути на кухню.

«Нормально договорились», — подумал он и включил чайник.

Прислушиваясь к возне в спальне, Эдуард размышлял о внезапной проблеме, возникшей накануне. Из головы не выходили проницательные, блестящие, как клинок, глаза Бабина-младшего, его странные манеры и неправдоподобная история.

— Кать! — крикнул он. — Иди сюда!

В шелковом халате и тапочках с глазами и ушами кролика, Катя прошла на кухню.

— Были вчера у деда?

— Да, — девушка доставала чашки и насыпала в них кофе. — Будешь?

— Только без сахара, с молоком. И как прошла встреча?

— Нормально.

— Расскажешь?

— Сейчас, кофе сделаю. Юр, я наливаю! Или Пашу подождем? Не будем? — она выставила чашки на стол, достала из холодильника хлеб, колбасу и джем. — А чего рассказывать? Позвонили в дверь, он открыл. Нормальный дедушка, настоящий полковник, гостеприимный, даже не поинтересовался, кто звонит. Я назвалась представителем риелторской фирмы, Юра — адвокатом. Все культурно, спокойно. Зашли, чуть чаю не попили. Сказали — так и так, у нас, то есть у фирмы, которую мы представляем, есть покупатель и предложение заключить с ним договор ренты пожизненного содержания на ну очень выгодных условиях. Всё как обговаривали. Колбасу бери.

— Спасибо. Во сколько приходили?

— Около девяти вечера, в начале десятого, — дополнил отчет подошедший Юра. — Он, когда понял, зачем мы явились, впал в ажитацию. Привет, Эд! Побелел и затрясся весь, словно услышал трансцендентное что-то. Потом его поведение стало совсем девиантным, заверещал в пароксизме колоратурным сопрано что есть мόчи — мол, ни о какой ренте слыхом не слыхивал и ничего такого ему не надо, что милицию сейчас вызовет. Неофобия, короче, на почве аберрации. Маровихеры, кричал, убийцы, уходите сейчас же… и так далее.

— Ты можешь нормально говорить? Без аберраций и прочей чепухи.

— Могу.

— Вот спасибо! И что дальше?

— Ну, дальше… Извинились, что напугали. Предельно куртуазно и вежливо, кстати. Сказали, мол, из самых лучших и чистых побуждений, во имя витальности, что зайдем через несколько дней, когда его мнение инверсируется, и ушли.

— Я же просил выражаться культурно.

— Ладно, извини за диффузность. Больше не буду.

— Всё? Больше он ничего не говорил?

— Всё, — подтвердила Катя. — А что еще?

— Да так, — Эдуард задумчиво уставился на очень худого, желтого Юру в огромных роговых очках, отличавшегося еще и отекшим лицом. — Здоров ты жрать — бутерброд за бутербродом, уже пятый заглотил.

— Тебе завидно?

— Юрик, ты работать-то не собираешься?

— А зачем? Нам с Катькой пока хватает. Мы вот сейчас пишем альбом, ты же знаешь, а когда наше дело выгорит, раскрутим его на эти деньги. Как-то не готов я кричать: «Свободная касса». Катька стихи неплохие пишет, я музыку. Сами аранжировки составляем, сами и записываем. Благо инструменты есть и аппаратура.

— А также пиво и другие алкогольные напитки.

— Это же творческий процесс, куда без пива-то?

— Много записали?

— Три композиции готовы. Катюх, позвони Паше — ждать его или нет?

— Как там твои родители?

— На Кипре. У них туристический бизнес хорошо идет, домик купили, развиваются.

— Зовут?

— Меня?

— Нет, меня. Тебя, конечно.

— Ну, так. Не очень. Летом съезжу на неделю-две. Они же знают, что я не поеду туда жить. Зачем мне? В этой квартире живу, другую сдаю, денег хватает. Понимаешь, я там не смогу заниматься музыкой. Там жизнь совсем другая — солнце, море, все время тепло, а мне тоска нужна. Депрессия и изоляция зимой, ожидание весны. Душевный подъем, когда всё зеленеет, потом сожаление о слишком коротком лете. Все лучшие авторы — что писатели, что поэты или композиторы — могут произрастать только там, где происходит четкое разделение времен года, причем обязательно должна быть долгая и холодная зима, как у нас.

— Патриотично.

— А что? Для творчества необходимы задавленные, надрывные ожидания, нетерпение, даже отчаяние, чтобы мысли и образы роились, чтобы зимой создавать себе лето, летом думать о космосе, напрягая до предела воображение. И в то же время бесконечные снега-снега, без времени и без надежды. Просторы полей вокруг создают ощущение вечности, отсутствия суеты, близости Бога. Желательна постоянная недостроенность в государстве. Опять же, с одной стороны, чувство какой-то обделенности, неполноценности — и одновременно, с другой стороны, убежденность в собственном превосходстве. Убежденность в великости своего народа на фоне полной неспособности доказать это фактически. Представляешь коктейль? Жуть! Такая бесконечная внутренняя борьба, заставляющая вырабатывать умопомрачительные сюжеты, создавать шедевры. Разве на Кипре такое возможно получить? Вряд ли. Никогда не думал об этом?

— Желательно, чтобы еще война была, революция или голод?

— Это негуманно. Нет, я против любых форм насилия. Главное — не сами страдания, а именно ожидание избавления от чего-нибудь. Географических особенностей и климатических условий, холода и снега, например, вполне достаточно.

— По-моему, это ерунда. Как же великие итальянцы без снега обходились? Художники, композиторы, Леонардо да Винчи?

— Итальянцы-то? — Юра на секунду замешкался. — А что итальянцы? Так то ж Средние века были — инквизиция, эпидемии какой-нибудь бубонной чумы, крестовые походы всякие. Им тогда экстрима и без снега хватало. Нам ничего этого не нужно, у нас климат и география дают всё, что нужно творческому человеку. Сиди, записывай музыку и лови кайф от жизни.

— То есть ты счастлив?

— А почему нет? Счастье, я думаю, — это не количество материальных благ, которые ты стяжал и разложил вокруг себя, это особое состояние духа, позволяющее чувствовать себя счастливым. Человек действительно создан для счастья, но поиски счастья — забота каждого отдельного человека. Причем искать надо внутри себя.

— Как же без денег можно чувствовать себя счастливым? Чепуха! Так не бывает.

— Бывает. Все зависит от целей, которые ты ставишь перед собой и от их достижения. От результата. Получил результат — и счастлив. Вот мы с Катькой хотели записать трек, чтобы мороз по коже от музыки и от текста. Целый месяц искали форму. Получилось целых три, и мы счастливы. Понимаешь? Если кто-то даст за это деньги — хорошо, но не это главное. Главное — само произведение. И так далее. Следующий трек, за ним другой. Деньги не могут быть мерилом твоего счастья, это, скорее, индикатор признания тебя окружающими, эквивалент соответствия развития общества твоему таланту — или наоборот. Не более того.

— А кушать на что?

— Так мы же квартиру сдаем.

— А если бы квартиры не было? Если бы родители не купили тебе всю эту аппаратуру?

— Он уже поднимается, — крикнула Катя из спальни. — Через минуту, говорит, будет.

* * *

Младший сержант милиции Павел Баженов, одноклассник Эдуарда и Юрия, выглядел старше своих лет. Высокий, крупный, несколько полноватый. Голову имел круглую, круглые же глаза и нос картошкой. Всю его внешность можно было бы назвать глуповатой, если бы не странная высокомерная полуулыбка, никогда не сходившая с его губ. Создавалось впечатление, что всё вокруг его смешит своей наивностью и незатейливостью, что всё ему заранее известно и он давно выше всего — как известного, так и неизвестного. Служба приучила Павла к повиновению окружающих, он всегда себя вел по-хозяйски, стараясь быстро получить информацию, вникнуть в ситуацию и дать распоряжения.

— Привет, мужики! Привет, Катюша! У меня десять минут времени, я на маршруте. Давайте по-быстрому. Юрец, как вы вчера? Только говори по-русски, а то я тебя стукну.

Юра кивнул и коротко отчитался о посещении пенсионера Бабина.

— Хорошо. Ну что ж, всё идет по плану. Похоже, клиент практически созрел. Самое время начинать действовать.

Друзья расселись вокруг кухонного стола и повернули головы к Павлу.

— Итак, — заговорил Баженов, — видится мне, что наш план достаточно успешен, так что самое время вернуться к договоренностям.

Заговорщики закивали, не осмеливаясь перебить или поправить своего лидера.

— От меня покупатель, единоразовая выплата продавцу, общая организация. Эдик, твоя задача — договориться с рентополучателем, господином Бабиным, убедить его заключить договор с тем, за кого ты ручаешься, и так далее. Особо не нажимай, если что — мы Юру с Катей еще раз зашлем, нагоним ужаса. Вы, ребята, возможно, свою работу еще до конца не сделали. Полный расчет после получения свидетельства о собственности на квартиру, как договаривались.

— Пятьдесят? — подал голос Юрик.

— Да. Вам с Катей — пятьдесят тысяч, Эдику — сто. Остальное мое. Всего покупатель дает за услугу триста тысяч. Так что всё справедливо.

— Сколько же квартирка стоит? — не выдержала Катя.

— По моим оценкам, квартира в нынешнем состоянии стоит миллионов шесть.

— Ого!

— Что «ого»? Неизвестно, сколько старик проживет. Наше-то дело маленькое — подготовить подписание, а все риски покупатель берет на себя, не говоря о ежемесячных выплатах старику до конца жизни и коммуналке. Не дай бог, родственники какие-нибудь объявятся, такое не редкость, а это суды.

Свекольников вспомнил хитрого Бабина-младшего, громко сглотнул и опустил глаза.

— Не жадничайте, — продолжал Баженов. — Я думаю, тут проблем не возникнет. Меня заботит другое — надо бы на поток это дело поставить. Эдик, прошу тебя при всех: покопайся там среди своих клиентов, чужих клиентов — и вообще, посмотри в базе, где на твоем участке есть еще пенсионеры, которые потенциально могли бы заключать подобные договора. Пожизненная рента в обмен на квартиру. Чем больше будет договоров, тем больше будет и денег. Тем чаще они будут поступать. Все просто — масштабный фактор! Как только жирку накопим, будем на себя квартиры оформлять, а это совсем другие деньги. Причем чистая работа, без криминала.

— Я посмотрю, — оживился Свекольников. — В ближайшее время.

Подельники закивали. Юра допил свой кофе и ушел с Катей в спальню. Через минуту оттуда громко зазвучала медленная тяжелая музыка и потянулся голубой сигаретный дымок.

«Сказать Пашке про брата? — страдал Эдик. — Или не надо? Ладно, само как-нибудь обойдется. Что-нибудь придумаю. А что придумать? Черт бы его побрал, этого тезку!»

— Эдуард Романович, о чем задумался-то? — услышал он заботливый голос Павла. — Ты не заболел? Чего грустишь, сомнения?

— Нет сомнений, все сделаю, как договорились. Не извольте беспокоиться.

— Хотелось бы верить. Теперь все зависит только от тебя, — Баженов замедлил речь и нахмурился. — Потому ты и получаешь больше, чем ребята. Ладно, будем надеяться, что старик не подведет.

— Как это?

— Пойдем на улицу. Пора расходиться, работа ждет. Ты сегодня к дедушке?

— Вот сейчас и пойду.

— Отлично. Главное — не торопись, если что-то не будет получаться — звони. Он выпивает?

— Бывает, но не часто.

Они стояли под домом возле «девятки», раскрашенной в цвета ППС, с синим маячком и громкоговорителем на крыше. Эдик подтянул повыше молнию куртки и поправил шапку.

— Холодно, — поежился Баженов. — Мне пора.

— Ты не ответил, почему «не подведет»… — вспомнил Свекольников.

— Он чем-то болен? Пожилые люди всегда чем-то больны.

— Болеет, конечно. Гипертония у него — давление скачет, сердце. Тем более он радиации нахватался на службе, так что непонятно, как дожил до таких почтенных лет. Сослуживцев своих давно перехоронил, а сам живет еще. Воспаление легких пару месяцев назад перенес в ведомственном госпитале.

— То есть и заболеть может, — спокойно констатировал Баженов. — Человек пожилой, сердце слабое. Сколько ему?

— Семьдесят девять. В этом году, осенью, по-моему, будет восемьдесят.

— Прилично пожил мужик. Не дай бог так оказаться на закате дней. Не подумай плохого, если что. Я греха на душу не возьму, спокойно агитируй его за ренту, и пусть будет так, как будет.

— Конечно. Ты о чем вообще?

— Ну вот и хорошо. Ладно, разбегаемся, — Павел неожиданно рассмеялся и чувствительно хлопнул друга по плечу. — Можешь на меня рассчитывать. Все, пока!

Эдуард ничего не понял, распахнул было рот, чтобы переспросить, но Павел уже вскочил в машину и запустил двигатель. Свекольников постучал в стекло задней дверцы, чтобы остановить друга, когда его оглушил резкий вой сирены, дополненный ревом из громкоговорителя: «Отойти от машины! Лицом в грязь!» Он от неожиданности подскочил на полметра и на некоторое время потерял дар речи.

5

Владилен Феликсович проживал в одном из четырех высоких, добротных, украшенных барельефами трудящихся разных отраслей народного хозяйства и лепниной с элементами серпов и молотов, домов, которые в народе называли «сталинскими». При желании окна его четырехкомнатной квартиры легко определялись по старым рамам и отсутствию кондиционеров. Подавляющее большинство жильцов дома давно сменились, и гнезда когда-то важных для правительства ученых и военных, работавших на секретном полигоне и в секретном институте, давно заняли современные богачи.

— Кто? — спросил встревоженный голос из-за двери.

— Это я — Эдуард.

— Заходите, Эдичка, очень рад вас видеть, раздевайтесь. Я ждал вас, — пожилой человек предупредительно увивался вокруг Свекольникова, стараясь освободить того от одежды. — У меня к вам исключительно серьезный разговор. Серьезный и чрезвычайно важный.

Старик весь трепетал от нетерпения. Несмотря на достаточно внушительный возраст, он сохранил ясную голову и своеобразное чувство юмора.

— Можете не разуваться, проходите на кухню, я приготовил чай. Вот сюда садитесь, — он выдохнул и с умилением посмотрел на молодого гостя. — Как же хорошо, что вы пришли.

— Давно не видел вас таким растревоженным. Что произошло, Владилен Феликсович? Не волнуйтесь так, у вас же давление.

— Давление, да, конечно, давление… Я принимаю таблетки, а оно не сбивается. Шум в голове, кружится все, вижу плохо. Садитесь же! Со вчерашнего вечера лежу, спать не могу, слабость.

— Вам врач нужен.

— Нужен, но не сейчас. Они снова упекут меня в госпиталь, и что? Нет, позже, потом. Знаете, я вас увидел, и мне сразу стало лучше. Почему-то я уверен, что именно вы мне и поможете. Наливайте чай, я только подогревал его минуту назад, — дыхание его выравнивалось, дрожание пальцев ослабевало, голос приобрел обычные крикливо-капризные модуляции. — Дорогой мой, все дело в этой квартире. Никогда бы не подумал, что она станет причиной моего плохого самочувствия. Тридцать лет тут живу, ничего такого не замечал. Может быть, священника пригласить, освятить ее? Сдается мне, со мной какие-то бесы проживают без регистрации.

— Какие еще бесы? — не понял шутку Эдик. — О ком это вы?

— О бесах. Представителях лукавого в моей убогой келье.

— А что с ней не так? — Эдуард обвел глазами стены, запрокинул голову к потолку. — Хорошая квартира. Везде книги-книги-книги. Вам впору из книг складывать столы, стулья, всю мебель и даже сантехнику. Застелить ими полы и оклеить стены. Никогда я не видел столько книг.

— Шутите? Эх, молодой человек, вы даже себе представить не можете, сколько сил и здоровья я вложил в эти квадратные метры. Как мы счастливы были, когда мне их дали. Что вы! Всю планету тогда круглосуточно заливало желтое, невыносимо ослепительное солнце. Кругом озоновая зеленая свежесть и поливальные машины, направив радужные струи свои к небу, одна за другой бесконечной вереницей уходящие прямо в коммунизм. В центре, два туалета, балкон, отдельный кабинет, еще столовая и две спальни. Мне же, как орденоносцу и доктору наук, положена была дополнительная площадь, чтобы я оборонную науку продвигал.

— У вас тоже орден? — отметил Эдик очередное совпадение.

— Орден. И медали еще. А почему «тоже»? У кого еще?

— Ну, там, есть человек. Неважно. Рассказывайте дальше.

— Вот мы с женой и сыном и получили эти шикарные апартаменты. Такие времена были, страна заботилась о своем научном потенциале, обеспечивала всем необходимым тех, кто, как говорится, ковал ядерный щит родины, кто здоровья не жалел и самой жизни. Ни своей, ни чужой.

Глаза бывшего полковника засверкали тусклыми стариковскими слезами.

— А жизнь прошла, — он замолчал на несколько секунд, мгновенно погрузившись в прошлое. — Хотите коньку по пятьдесят? Эх, чего уж там! — он достал из буфета старорежимный графин, наполовину заполненный коричневой жидкостью, и миниатюрные серебряные рюмочки с гравировкой «ВА». — Владилен и Анна. Свадебные, командирские. Знаете сколько им лет? Странное ощущение — жизнь прошла, но ты еще жив. Кто-то уверен, что зажился я на этом свете и, вопреки законам природы, занимаю площадь, на которой меня уже давно не должно быть. Не досмотрели что-то в управлении Всевышнего по распределению площадей. Племя молодое, совсем незнакомое и даже чуждое, настойчиво начинает интересоваться моим скромным жильем. Ладно, разговор не об этом. Будьте здоровы! — он зажмурился и выпил.

— У вас же давление!

— У всех давление, лишь бы не атмосферное. Я припоминаю, вы говорили как-то о договоре, по которому я могу передать свою квартиру в обмен на определенную сумму и ежемесячное пособие. Было?

— Наверное. Я не помню, — замаскировался Эдик. — Вообще, это обычная сейчас практика. Называется — договор ренты.

— Вот-вот, рента. Точно! Вы тогда сказали, что у вас есть хорошие, надежные и порядочные молодые знакомые, которые как раз ищут что-то в этом роде. Говорили? Почему не пьете?

— Пью я, пью. Говорил. Они по-прежнему ищут. Это непросто — хозяин квартиры тоже должен быть надежным. В этом деле есть много юридических возможностей для мошенничества, если продавец нечестный. Не буду засорять вам мозг. Самое главное — абсолютная порядочность с обеих сторон, тогда все легко и просто.

— Это замечательно! Именно должно быть легко и просто. А как быстро все можно сделать?

— По-моему, недолго. Но раз у вас есть сын… Признаться, я…

— Мой сын погиб. Давно уже. Разбился на машине. Я одинок и наследников не имею. Давайте приводите своих хороших знакомых, я готов их выслушать, — он налил вторую рюмочку. — Закусить-то и нечем. Эдуард, вот рецепты, список лекарств и продуктов. Вот деньги. Всё как обычно, сдача ваша. Тут тысяча примерно останется. Хватит? Сходите в магазин и продолжим.

Когда через полчаса Эдик вернулся в квартиру, стол на кухне оказался заваленным какими-то папками и бумагами. Владилен Феликсович, по-видимому, успел еще пару раз приложиться к графину. Он смотрел на молодого человека мутными глазами. Свекольников открыл и поставил перед клиентом банку огурцов. Тот сразу просветлел и заулыбался.

— Знаешь что это? — изрек он и помахал в воздухе цветастой бумажкой. — Не знаешь.

— И что это? — раздраженно спросил Эдик, не переставая выкладывать из пакетов покупки. — Декрет о мире?

— Опять шутите, — старик хитро прищурился. — Это завещание на квартиру на твое имя!

Эдик перестал выкладывать и замер. Теплая волна окатила его изнутри. От внезапного восторга желудок сжался, дыхание остановилось. Неужели сбылась вековечная мечта социального работника?

— Черновик, — продолжал дед, довольный произведенным эффектом. — В моей жизни всегда было много людей — коллеги, друзья, родственники, но так случилось, что многие умерли, а кто жив, так забыли обо мне, и больше никого нет. Никого, кроме тебя, Эдик. Недавно, недели три назад, я решил тебе квартиру оставить, даже начал составлять завещание. Пишу и думаю: «Замечательный же молодой человек, умный, красивый, порядочный, так заботится обо мне, старается. Мне-то уже недолго осталось. Вот умру я, а ему еще жить. Сделает ремонт, женится, заведет детишек. Будет кому за мою душонку свечу поставить. Глядишь, появится шанс в рай попасть», — он подмигнул Эдику и пригубил коньяк. — Вообще-то я атеист.

Молодой человек, не дыша и не меняя остановившейся позы, кивал вывернутой на сто восемьдесят градусов головой каждому утверждению своего подопечного. Лицо его пошло алыми пятнами. Старик продолжал:

— Наша работа и служба — сплошь интриги и сплетни, подковерная борьба и движение вверх по головам. Всю свою жизнь я мечтал относиться к кому-то искренне и чисто. Чтобы можно было не подозревать подлости или двуличия. Так хочется открыть душу, просто верить и доверяться, истосковалась душа по свету и бескорыстию. Понимаете меня, юноша?

— Отлично понимаю вас, дорогой Владилен Феликсович, замечательно понимаю! Я, знаете ли, и сам нередко думаю о душе в разрезе именно бескорыстия и…

— Ну вот. Размышляю себе таким манером и понимаю, что если подпишу завещание, то не смогу уже не подозревать вас. Обязательно же заползут сомнения. Так? Начну про отравленную пищу думать, ядовитые лекарства или просто про ледоруб в голове, как у Льва Давидовича. Царствие ему небесное! Потеряю аппетит и сон, установлю дополнительные замки. И не станет у меня единственного, преданного друга на склоне дней. Вы же разрешите мне называть вас другом? Человек так устроен — только начнет подозревать, сразу весь мир перевернется. Привидится такое, чего и выдумать нельзя. А наше поколение знало доносы друзей, репрессии и сталинские лагеря. Про Павлика Морозова читали? У нас нервы расшатаны. Понимаете? Ничего вы не понимаете! Одним словом, передумал я завещание составлять. Согласитесь, настоящий друг дороже любой квартиры! Не будет никакого завещания. Ради вас же и передумал. Помните? «И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого». Хоть я и атеист. Если вы умный человек, а у меня нет ни малейших сомнений, то вы мне еще и спасибо должны за это сказать.

Как пораженный молнией, Эдик продолжал стоять с открытым ртом. Алые пятна на лице остановились и стали угасать. За те несколько секунд, что старик произносил свой монолог, он успел в общих чертах наметить, как распорядится миллионами, как объяснит друзьям, что сделки не будет, и где он проведет отпуск после ухода Бабина в лучший из миров. Вместо «спасибо» Свекольников подошел к столу и опрокинул в себя рюмку. Сразу налил другую и отправил вслед.

— Так приведите, приведите его ко мне! — с выражением прокричал Бабин фрагмент монолога Хлопуши и простер к Эдику обе руки. — Я хочу видеть этого человека!

— Кого? — отпрянул тот.

— Покупателя, конечно. Того или ту, неважно, о ком вы говорили недели две назад. Приведите же, пока не поздно. Ко мне вчера вечером приходили бандиты, предлагали. Я их боюсь. Так приведете?

— Приведу, конечно, — Свекольников приходил в себя. — Вернее, они сами навестят вас и скажут, что от меня. Моего интереса тут никакого нет, кроме человеческого желания помочь. — «Чтоб тебя разорвало, старый вурдалак», — подумал он. — Так что вы уж сами давайте. Одно могу сказать: я готов за них поручиться. И знаете еще что? Никому не открывайте дверь, что бы кто ни говорил, даже если милиция. Только если скажут, что от меня. Фамилию мою помните?

— Свекольников. Достаточно смешная фамилия, хотя…

— Вот и отлично. На следующей неделе покупательница придет, так вы позвоните мне, чтобы убедиться.

— Женщина? Как же это замечательно! — подскочил старик и потер руки. — Великолепно и чудесно. Вы собираетесь уже?

— Да, пора мне. Вы у нас не один, хоть и неповторимый. Еще есть бабушка и семья инвалидов. Всем обязательно требуется моя помощь. Долг, знаете ли. Призвание!

— Как жаль. Я нарочно подоставал альбомы, хотел вам показать кое-что из моей молодости и зрелости. Убежден, вам будет интересно. Хоть пять минут! Тут вся моя жизнь. И прошлая, и будущая, поскольку в будущем у меня только воспоминания о прошлом. Кто знает, сколько я проживу? Все эти бесценные фотографии и статьи я с удовольствием завещаю вам. Владейте! Уверяю вас, это гораздо ценнее, чем квартира, это бесценно — история нашего города, нашего института, история людей. То, что не купишь и не продашь. Вы же меня понимаете?

— Понимаю, конечно. Не купишь и тем более не продашь. Историю нам в институте преподавали…

— Ладно, вам некогда, тогда возьмите хоть эти две папки, тут старые газеты, — не дослушал Бабин. — Центральные и местные. Очень старые. Посмотрите. Самая первая сверху, та, где статья о моем открытии, за которое я и квартиру, кстати, получил. Прочтите обязательно, вам будет интересно.

— Какие еще газеты?

— «Правда», «Известия», «Институтский вестник», заводская малотиражка «Мирный атом». Вы торопитесь?

Он уже совсем опаздывал. Стрелки часов давно перевалили за полдень, а впереди оставались еще два адреса. Благо они располагались неподалеку. Эдуард торопился, он не хотел опаздывать на день рождения и становиться центром нетрезвого внимания. Не хотел услышать веселые реплики: «Штрафную! Тарелку ему и прибор! Маша, поухаживай за кавалером!»

6

Народ задерживался. Из знакомых в ресторане была только Маша, которую на такси отправили раньше всех с напитками. Она ходила вокруг стола, накрытого в углу помещения и отгороженного ширмой, сосредоточенно поправляла приборы и передвигала тарелки. В центре стола возвышалась ваза с теми самыми розами.

— Ой, привет! — она растерянно поставила колбасу на стол и присела, положив по-женски руки вдоль колен и подняв к нему лицо. — Ты уже пришел? А никого еще нет. Сказали, что выходят, а сами не пришли.

— Придут, — Эдик тепло посмотрел девушке в глаза. — Вот я и прибыл на подмогу. Командуй.

— Нечего командовать, все уже накрыто. Ты что пить будешь? Вино или водку?

— Вино. Я водку не пью. Красное. Давай я пока, что ли, бутылки пооткрываю.

— Угу, — кивнула она.

Эдик взялся за открывалку, а Маша наблюдала за его работой. Играла негромкая приятная музыка, бесшумные официанты в остальном зале тихо обслуживали немногочисленную интеллигентную публику.

— Спасибо тебе за букет. Кстати, очень красивый, — она перевела глаза на вазу и хитро спросила. — Чего это ты решил мне цветы подарить?

— Захотелось сделать тебе приятное. Рад, что удалось, — чуть смутился он и выдавил из себя. — Я подумал, что красивой девушке обязательно должны подойти красивые цветы. Ты же любишь цветы? — Бабинский коньяк придавал смелости.

— Конечно, — она слегка зарделась, комплимент достиг цели. Более того, она почувствовала, что, наверное, хотела бы проводить больше времени с мужчиной, который называет ее красивой. Красивой же можно называть по-разному, да и непонятно, о чем он говорил: о лице, о фигуре или обо всем сразу. Оставалось, опять же, невыясненным, чем именно красиво то, что он назвал красивым. — Очень! Именно такие темно-бордовые розы я обожаю. Знаешь, я, когда их увидела с утра…

— Конечно, он уже тут давно! — низким, прокуренным голосом Ирина Анатольевна ревела так, словно собиралась перекричать направленную на нее турбину реактивного самолета. — Я же говорила! Ну, Эдик, ну, молодец! Шустрый!

Коллектив отдела, как небольшой ураган, вкатился в ресторан. Почему-то все расселись примерно в том порядке, как они сидят на работе. Эдуард оказался почти напротив Маши, и они весь вечер поглядывали друг на друга так, словно их объединяла какая-то маленькая общая тайна.

* * *

К ночи ветер почти прекратился, да и снег стал реже. Компания вывалила на улицу, и дамы, не сговариваясь, как горох, раскатились в разные стороны. Эдуард с большим пакетом и Маша с охапкой цветов стояли под дверями ресторана и смотрели друг на друга, не имея сил расстаться. Свет ярко моргающей люминесцентной вывески импульсами окрашивал молодых людей в нереальные цвета.

— Спасибо, Машенька, — еще более осмелевший от вина, Свекольников впервые позволил себе так обратиться к девушке. — Разреши мне тебя проводить. Тем более эти букеты… Я бы очень хотел.

— Не получится, я живу за городом в Покровском, и автобус с автовокзала уходит, — она сунула ему в живот цветы и обнажила тонкое запястье с малюсенькими золотыми часами. — Ого! Через час двадцать. Нескоро. Если провожать от остановки до дома, то обратно тебе не на чем будет добираться, это последний автобус сегодня.

— Единственное препятствие?

— А что еще?

— Я возьму такси.

— Зачем?

— Отвезу тебя домой. Можно?

— Ну, я не знаю, если тебе делать больше нечего, то отвези.

Цветы разместились на переднем сиденье, поверх дурацких бабинских папок с газетами, а молодые люди устроились сзади. Они уселись совсем близко друг к другу. Через одежду Эдуард ощущал прожигающее тепло от прикосновения Машиного бедра, и ему казалось это неудобным. Словно он домогается ее, воспользовавшись теснотой салона стареньких «Жигулей». Он даже вспотел от внутренней борьбы: отсесть или остаться. И отсесть, и остаться казалось невежливым. Хотелось остаться. Маша тем временем, видимо, совсем ничего не замечала. Более того, подсказывая водителю путь, она время от времени наклонялась вперед и опиралась правой рукой на его левое колено, касаясь волосами его уха. Она это делала совершенно естественно, словно он часть конструкции автомобиля. Эдик ликовал, он вдыхал аромат ее духов и мечтал, чтобы чудесная поездка не кончилась никогда. На крутом повороте, когда она в очередной раз коснулась его колена, он, перестав дышать, накрыл ее пальцы своей рукой. Сжавшись от понимания собственной безумной дерзости, он ожидал жесткой отповеди. Мурашки бежали по его спине, и время остановилось. Он ушел в себя, предчувствуя громы, молнии и разрушения, как на картине Карла Брюллова «Последний день Помпеи». От волнения его ладонь намокла, но девушка не высвобождала свою руку. Минут через десять пути он даже начал надеяться, что она легонько пожмет его колено, подавая сигнал: мол, парень не тушуйся, мне нравится. Но ничего такого не произошло.

Автомобиль остановился.

Раньше он тут никогда не был. В его представлении село Покровское — страшная продавленная грунтовая дорога, черные перекошенные, крытые соломой дома без света, нетрезвые сомнительные личности, источающие опасность. На самом деле он увидел почищенные асфальтовые дороги, хорошие дома высотой от одного до трех этажей. Он попросил водителя подождать десять минут, подал Маше руку, и они вышли на воздух. После натопленного салона Эдику сразу стало холодно.

— Вот мой дом, — девушка указала на солидную каменную усадьбу с добротным кирпичным забором. — Приехали.

— Хорошо у вас тут, — похвалил Эдуард обстановку. — И дом хороший. Только темновато.

— Я пошла, — весело сказала Маша. — На чай не приглашаю, мой отец не любит гостей. Спасибо. До завтра.

— До завтра.

Он стоял на месте и не выпускал ее пальцы. Она приблизилась к нему и тихо по слогам произнесла:

— Я пошла. Спасибо.

Эдик ощутил на правой щеке ее влажный, горячий, быстрый поцелуй, накрывший краешек его губы. Она это сделала так стремительно, что он не заметил самый момент движения, почему-то вспомнив, как бросается на жертву змея. Рука автоматически потянулась стереть влажную, захолодевшую на морозном ветру печать, но он удержался, улыбнувшись своему порыву.

В машине он плюхнулся на папки, подаренные ему пенсионером Бабиным, и разозлился. «Мерзкий старик, — подумал Эдик. — Самое лучшее — выкинуть всю эту макулатуру. Ладно, потом. Не буду портить себе хорошее настроение».

Весь обратный путь он продолжал ощущать на себе отпечатки мимолетной близости с прекрасной, удивительной девушкой Машей.

* * *

Около одиннадцати вечера Свекольников вернулся домой. Мама не спала, читала на кухне книгу за круглым столом. Она поцеловала сына, попутно установив, что он практически трезвый, более того — выглядит спокойным и даже довольным. От сердца отлегло.

— Что это у тебя? — спросила Анна Вениаминовна, указывая на две раритетные папки с бантиками тесемок. — Работу на дом взял?

— Это мне один поклонник подарил из числа моих подопечных. Сначала хотел квартиру, но потом, трезво рассудив, решил, что старинным газетам я больше обрадуюсь. И — вот, — он шлепнул папками о полку прихожей. — Теперь это мое.

— Щедро! Какой-то ты обновленный, будто светишься. Что-то случилось? Кушать будешь?

— Чаю попью.

— Чай тебя ждет. Умывайся — и за стол.

Мама перелистывала пыльные газеты и журналы, бегло рассматривая заголовки и фотографии. Сын прихлебывал пустой чай и пытался представить, что произошло бы, если бы он по пути отважился взять Машину ладонь не одной, а сразу двумя руками. А если бы поцеловал ее в ушко? Он зажмурился, ощутив, как маленькая, сладкая бомбочка взорвалась у него где-то в низу живота.

— Ой! Смотри, сынок, твой дедушка, — мать через стол показала Эдику разворот журнала, напечатанного на желтой газетной бумаге. — Вот он, второй слева. В белом халате. Что это у нас? «Институтский вестник»! Интересно.

На правой стороне разворота под крупным, набранным квадратными наклонными буквами заголовком «„Уверен, новый стенд станет прорывом в отрасли!“ Подарок атомщиков XXV съезду КПСС» Эдик действительно увидел нечеткое фото, на котором плечом к плечу стояли четверо мужчин в белых халатах. Мама повернула журнал к себе и углубилась в чтение.

— Откуда у тебя эти бумаги? — резко спросила она, через минуту оторвавшись от журнала. — Как его фамилия?

Свет от низко висящей лампы, охваченной тканевым абажуром с золотистой бахромой, контрастно вырезал жестко сжатые губы матери.

— А что? Что случилось-то, мам?

Анна Вениаминовна замолчала, откинулась на спинку стула, выйдя из светового пятна, и закрыла глаза.

— Тут про стенд, эта его работа… Мой отец, твой дедушка, сделал какое-то изобретение, которое стало основой этого проклятого стенда. Судя по номеру и году издания журнала, на фото изображен и этот негодяй. Из-за него дедушка и умер. А было тогда ему всего сорок один год. Сорок один! Совсем молодой, — женщина заплакала и выскочила из-за стола.

— Кто негодяй, мама, о ком ты говоришь? — прокричал ей вслед сын.

7

— Некто Бабин В. Ф., руководитель их группы в институте, украл изобретение твоего деда, — продолжила она через несколько минут, отдуваясь и вытирая глаза. — Переписал все на себя, включил в заявку директора института, и отправили они документы на государственную премию. Твой дедушка ничего не знал, пока не объявили о присуждении премии. Они в академию сами ездили, без него, публиковали что-то, выступали на конференциях, ничего ему не говорили. Полная тайна. Мне тогда было уже четырнадцать лет, и я все прекрасно помню. Однажды я подслушала, как отец моей маме рассказывал что-то и упоминал фамилию Бабин. Ругался, даже желал ему смерти. Он потом ездил сам в Москву, пытался отстоять свое авторство, но куда там. Директор института — членкор, генерал. Бабин — доктор наук. Все бесполезно. Так как, говоришь, фамилия того, кто тебе папочки-то подарил?

— Васильев, — соврал Эдуард.

— Нет, — поразмыслив, ответила мать. — Не помню такой фамилии. Этот В. Ф. за изобретение квартиру, кажется, получил и медаль какую-то, а Вениамин Николаевич, твой дед, умер от сердечного приступа, как раз за несколько дней до съезда партии, 15 февраля. Сердце не выдержало, — она снова заплакала, но уже не выходила.

— Ты мне об этом не рассказывала.

— Не рассказывала, — еле слышно ответила она.

Они замолчали. Каждый ушел в свои мысли.

— Какая ужасная несправедливость! — в искреннем отчаянии воскликнул сын. — Талантливый человек, ученый, изобретатель, сделал открытие, за которое ему было положено вознаграждение, а воспользовался плодами его работы совершенно другой человек. Деда давно нет на свете, а этот живет в огромной квартире и пользуется всем. Это же чудовищно! Невозможно! Ты утром уговаривала меня всех любить. Так что ж, и его любить? Да таких давить надо!

— Не надо, Бог его, скорее всего, уже наказал, — испугалась мать, рассмотрев во взгляде сына нехороший блеск. — Думаю, его давно нет среди живых. Должна же быть всеобщая справедливость?

— Неизвестно еще, — сварливо возразил Эдик. — Большой вопрос! А если и наказал, то было ли наказание соразмерно греху? Он, по сути, убил талантливого человека. Плюс бабушка прожила всего шестьдесят лет.

— Пятьдесят девять.

— Тем более! Я знаю, ее здорово подкосила смерть деда. На совести этого человека минимум две смерти. И это только то, что мы знаем наверняка. Две за одну, где же тут всеобщая справедливость?

Его глаза горели. Он в несколько глотков осушил свою чашку чая и заходил по комнате из угла в угол. Наконец остановился, скрестил на груди руки и сам ответил на свой вопрос:

— А нет никакой такой абстрактной справедливости и не было никогда. Справедливость — это всегда дело рук человека. Где-то это закон в исполнении государства, а там, где государство не дорабатывает, человек должен сам действовать в соответствии с обстоятельствами.

— Что ты такое говоришь? — Анна Вениаминовна перестала плакать и с испугом смотрела на сына, готового сорваться в свои странные рассуждения. — Вечно у тебя какие-то теории.

— Это не теории, мам, это правда жизни. Я очень давно об этом думаю. Вот смотри. В среднем люди рождаются одинаковыми. Отбросим расовые различия и единичные случаи врожденных отклонений. В среднем все одинаковые. А раз так, то Богом, очевидно, им предуготована счастливая судьба. Детки рождаются для счастья, надеюсь, не будешь спорить.

— Конечно для счастья, — мама затосковала, догадываясь, что сейчас получит продолжение утреннего разговора.

— Рождается такая кроха, — войдя в раж и распаляясь, развивал свою мысль Эдуард. — Розовая, беззащитная и открытая всему лучшему в мире, но не знает, что родилась она, может быть, не совсем в той семье, где возможно стать счастливым. Кто-то родился в семье миллионеров, ученых или артистов, а он в семье алкоголиков, наркоманов, да еще, если повезет, со СПИДом. Человек еще пяти минут прожить не успел, а уже наказан. Вопрос — за что? Ни одна религия этого вразумительно объяснить не может. Ни один писатель не дает ответов! Совершенно ясно, что не будет у него тех возможностей, что у других деток. Где же тут справедливость? За что он обделен? Он же ничего плохого сделать не успел, а его заранее наказали, впрок, чтоб неповадно было рождаться в следующий раз где попало. За что же? За грехи и бездарность родителей? Такое объяснение ничего не объясняет. Он родился отдельным человеком, и никакие пакости предков его не касаются. Теперь для того, чтобы чего-то добиться, он вынужден прикладывать в тысячу раз больше усилий, чем другой такой же малыш. И даже если у него хватит сил, таланта и удача будет на его стороне, он все равно не сможет добиться того же, что сын, допустим, генерала. Теоретически шанс есть, но практически — ноль. Я уж не говорю, когда ребеночек рождается не только не в той семье, так еще не в той стране и не в то время. Он, божье создание, чистый и безгрешный, вступает в наш мир полным надежд, любви, а его, оказывается, заранее предусмотрели к страданиям, к зависти и горю. Он должен всю жизнь копаться в грязи, кормить вшей и мечтать о смерти. Ты можешь сказать, что свое спасение он найдет в молитве. Не тут-то было! Подрастая в бесконечной нужде и унижении, он обязательно станет воровать. Чтобы элементарно прокормиться и добыть одежду. На работу его не возьмут, потому что необходимо получать образование, а платить за институт или колледж некому. Одно преступление последует за другим, и вряд ли у него найдется время и желание для раскаяния, а без раскаяния его молитвы Господь не примет. Получается, нет ему спасения в религии, и вообще выхода нет. Но, предположим, наш малыш не совершает преступлений и вообще не намерен красть и так далее. Тогда его удел — нищенское существование. Как же достичь твоей всеобщей справедливости? В чем она?

— Я не знаю, но чувствую, ты ведешь к чему-то ужасному, — мать закрыла ладонями глаза. — Я устала, у меня голова раскалывается. Давай завтра договорим или потом.

— Да нет ничего ужасного, мам. Напрасно ты. Все дело в простом перераспределении. Тот, кого судьба обделила при рождении, вправе отобрать недостающее у того, кто владеет им незаконно. Именно незаконно, не по праву наследования, а по причине воровства или предательства. Как этот самый Бабин В. Ф. Вот и всё. Тогда и наступит всеобщая справедливость. Правительство отбирает деньги у коррупционера и передает их в детский дом, перечисляет всякие субсидии малоимущим, почетным донорам разным.

— Вот и замечательно, — Анна Вениаминовна не в силах более терпеть мучения, стремилась сбежать. — Извини, я засыпаю на ходу. Помой свою чашку, не забудь. Спокойной ночи тебе, — прозрачная от усталости и перенесенного потрясения, Анна Вениаминовна чмокнула сына в темя и ушла в свою спальню.

— Спокойной ночи, мам. Сладких снов.

«Там же, куда рука правительства не может дотянуться, — заканчивал про себя формулу Эдуард, — там порядочные и честные люди должны сами решать. В государстве, где всегда есть неподсудные преступники, должен быть и самосуд. Для равновесия, всеобщей гармонии и справедливости. Тогда тому розовому человечку достаточно быть сильным и справедливым, чтобы выравнять свои шансы. Таково право сильного, и правда всегда на его стороне. Хочешь быть сильным — будь сильным. В конце концов, даже в животном мире сильный пожирает слабого или жертвует им ради сохранения популяции, ради выживания стада. Так что, товарищ полковник Бабин, вы не достойны владеть квартирой, полученной ценой жизни моих близких, это несправедливо, а справедливость требует возмездия».

Возбуждение его достигло высшей точки кипения. Разум ликовал от ощущения завершенности некой собственной моральной концепции, способной заполнить внутреннюю пустоту. Внезапно разгоревшийся гнев, как вулканическая раскаленная лава, постепенно остановился, остыл и обратился в монолитную убежденность. Лежа в постели, Свекольников вспомнил насмешливые черные глаза Маши. Эти глаза как будто что-то обещали, но не обещали ничего. Он вновь ощутил ее внезапный поцелуй и даже провел языком по тому месту, куда он был нанесен. Когда у него появятся настоящие деньги, он ослепит ее своей щедростью. Предстанет перед ней истинным мужчиной, способным отвечать за нее. Улыбка осветила его лицо, и он уснул с несокрушимой уверенностью обретения чего-то невероятно приятного в самом скором будущем.

8

Свекольников знал про отца ровно столько, сколько ему хотелось знать. Закончив спортивную карьеру, Роман Сергеевич устроился детским тренером по боксу, часто ездил на сборы и соревнования с командой. В командировках пристрастился к алкоголю, несколько раз поднимал руку на жену, Анну Вениаминовну, уходил и возвращался. В итоге они расстались. Отец перебрался в Москву, где женился вторично, говорили даже о ребенке от этого брака, но через лет пять развелся и со второй женой, попутно отсудив у супруги деньги, которых хватило на покупку комнаты в коммунальной квартире. Из тренеров его вскоре уволили, он устроился в охрану, из которой его тоже попросили. Работал подсобным рабочим на стройке, грузчиком. Опустился и жил непонятно на что. Сразу после ухода из семьи он года три присылал деньги на сына, но, потеряв место тренера, присылать перестал.

Несколько месяцев назад перечисления денег возобновились. Смешные суммы — три-пять тысяч в месяц, совершенно необязательные, учитывая совершеннолетие сына и стабильное финансовое положение матери. Анна Вениаминовна навела справки и выяснила, что Роман Сергеевич бросил пить и устроился рабочим в церкви. Как? Почему? Оставалось неизвестным. Накануне своего юбилея отец сам позвонил сыну и пригласил к себе на день-два. Анна Вениаминовна жалела бывшего мужа и настояла, чтобы сын поехал.

* * *

Провинциальный город областного масштаба, родина Свекольникова, не шел в сравнение с огромной Москвой. Каждый раз, когда Эдуард приезжал сюда, у него создавалось впечатление, что все, кто находится в этом городе, с утра принимают сильное энергетическое средство и какая-то наркотическая сила гонит людей с горящими глазами на предельных скоростях, чтобы вечером уронить без сил на диван и умертвить до следующего утра. Казалось, граждан внутри трясло от разрывающего нетерпения и страха везде опоздать.

От вокзала он взял такси и попросил провезти себя через третье транспортное кольцо, посмотреть. Субботний вечер позволял миновать пробки.

Бесконечный мрачный город, раскинувшийся по обе стороны дороги, вымазанный грязным февральским снегом, напоминал отпечаток гигантского ботинка с глубокой рифленой подошвой. Однотипные безликие дома, промзоны, раскрашенные иероглифами заборы, гаражи-гаражи-гаражи. Где-то далеко, в сплошном сером мареве, дымили одинокие трубы, торчали размазанные высотки. Комья мокрого снега с неба и ошметки грязного снега от проезжающих автомобилей сливались в общий водяной вихрь, создавая ощущение нахождения внутри работающего двигателя, словно Эдика старались выпачкать с ног до головы по пути в неизбежный ад.

Ему хотелось домой. Туда, где снег всегда падает сверху вниз. Зачем он сюда приехал? Он смотрел пустыми глазами сквозь стекло двери машины, воображая, что сидит неподвижно, а вся картина крутится вокруг него. Он почти не спал в поезде, всю ночь крутился, завязывая в узел простыни. В редкие минуты забытья ему снилась Маша, с которой они вчера едва обменялись парой слов и старались не встречаться взглядами. Являлись и оба Бабиных. Представлялись способы мести Бабину-старшему, его муки и слезы раскаяния.

Под утро, перед пробуждением, он увидел страшного, черного, лохматого паука с глазами-бусинками, сидящего на его темени, который постепенно вводил длинное, блестящее и тонкое, как спица, жало в середину головы. Причем Эдик чувствовал боль, все понимал, но брезгливое отвращение и страх не позволяли ему смахнуть ужасное насекомое. А из жала тем временем в самый мозг, капля за каплей, выпускался мутный, серебристый яд. Он машинально потрогал себя за темя. Вроде бы кожа на голове и волосы еще сохранили его тяжесть, жесткие, острые щетинки и липкие следы сердитого паука. Действительно, как будто что-то болит.

Строго говоря, в этой мести не было никакого смысла. Ну чего он завелся? Отомстит он Бабину или нет, больше с этой квартиры ему не получить. Сказать, что он испытывал острую любовь к деду, которого не видел, и бабке, которую почти не видел, тоже нельзя. Но как жить, продолжая дважды в неделю приходить к немощному старику, ухаживать за ним, поминутно желая задушить его или стукнуть чем-нибудь? Плешивая, сизая, омерзительная башка самим своим существованием станет свидетельством малодушия Эдика, причиной его сводящих с ума душевных страданий. А если старик умрет самостоятельно, то как тогда смотреть в глаза? Кому? Тому клоуну в зеркале? Как жить?

Таксист свернул с третьего кольца на Щелковское шоссе. Они ехали в Измайлово. Водяная пурга сразу прекратилась. Город перестал казаться мертвым.

Это же элементарная справедливость, вдруг догадался он. Справедливость не должна быть корыстной. Именно сейчас он сможет себе доказать — стоит он чего-то или нет. Возможно, больше никогда такого случая не представится. Ситуация настолько отчетлива и ясна, что однозначно ставит его перед выбором, после которого жизнь пойдет иначе. Подступает момент истины, пройдя который нужно будет либо навсегда заткнуться и признать себя неудачником, либо взойти на новый уровень. Зачем-то ему послано испытание и не оставлено выбора? Старик сам передал журналы, навязал, заставил взять. Хотел блеснуть украденной славой? Квартиры и наград ему мало? Убийца без совести и чести! Ну что ж, будем считать, блеснул. Теперь карающий меч возмездия, воплощенный в виде Эдуарда Свекольникова, опустится на шею Владилена Бабина. Эдик на секунду представил себя мечом: ноги и туловище — клинок, раскинутые руки — гарда, шея — ручка — и не смог удержаться от улыбки. Должно быть, Богу или дьяволу было угодно так свести их дорожки, так выложить доказательства, чтобы отсеченная голова старого грешника, украшенная мохнатыми ушами, со стуком покатилась по полу, наблюдая мелькание последних кадров трагедии.

И все-таки Эдика не оставляло ощущение, что некто неведомый, напоминающий глумливое отражение в запотевшем зеркале, сильными руками толкает его в спину туда, куда Эдику не надо. Толкает и удивляется вялому сопротивлению. Он снова вспомнил паука, его яд и понял, что обязательно убьет мерзкого старика, и даже знает как.

* * *

— Приехали, — ровным голосом сообщил таксист и мотнул головой вправо. — Пятая Парковая. Вон ваш дом.

— Этот? — Свекольников протянул руку в сторону красной кирпичной пятиэтажки с высоким цоколем. — Мрачновато тут. Темно.

— Он самый. Расплачиваться будем?

— Да, спасибо. Сколько?

— Семьсот рублей.

Отец оказался пожилым человеком среднего роста, на вид лет шестидесяти, жилистым, с давно не мытой и нечесаной головой и с короткой бородой. Он молча, словно стесняясь, впустил сына внутрь и запер за ним дверь.

Коммунальная двухкомнатная квартира, в которой Роман Сергеевич Свекольников владел комнатой, пугала свой заброшенностью. В узкой, длинной прихожей самодельные кособокие шкафы и опасные антресоли из необработанных досок. Оборванные по углам столетние обои, на стенах глубоко пробитые муравьиные тропы, кучи ничейного мусора, трупы огромных тараканов там и тут, закаменевшие в предсмертной агонии ботинки, банки с неизвестными веществами под толстым коллекционным слоем пыли и отвратительный удушливый запах. Кухня и другие места общего пользования не убирались никогда и не ремонтировались. Все это богатство освещалось предельно тусклыми, засиженными мухами лампочками под высоченными закопченными потолками. Могло показаться, что последние лет пятьдесят тут никто не жил, если бы не нотка маринованного чеснока в этом смраде.

Комната, в которую Эдуарда проводил отец, выглядела немногим лучше. Изготовленная по моде семидесятых полированная «стенка» из ДСП разгораживала пространство на две неравные части. Дальняя меньшая часть вмещала нечистую продавленную кушетку с ворохом белья и служила спальней. Ближнюю часть с известной натяжкой можно назвать библиотекой, поскольку по всем ее стенам были развешаны книжные полки со стеклами и без, заваленные разноразмерными книгами, блокнотами, старинными выцветшими квитанциями. Стена напротив входной двери имела высокое окно без штор. Выщербленный паркет и желтый потолок дополняли картину. Впрочем, если кому-то захотелось бы подмести и вытереть везде пыль, то обстановку возможно признать пригодной для проживания небольшой цыганской семьи, не зацикленной на санитарии.

Посреди библиотеки стоял прямоугольный стол, по бокам которого сидели два худых господина, один в очках, другой лысый, вытянув кадыкастые тощие шеи в сторону вошедших отца и сына.

— Познакомьтесь, друзья, — неожиданно приятным тенором сказал Роман Сергеевич. — Мой старший сын — Эдуард.

Хозяин взял паузу, которая вместила бы взрыв и гром двадцатиминутных аплодисментов, переходящих в овацию целого колонного зала, но гости настороженно молчали, чутко осматривая пакеты в руках молодого человека. Отец подошел к торцу стола со стороны окна, рукой смахнул на пол невидимые крошки и улыбнулся.

— Садись, сынок, не обращай на них внимания, они скоро уходят, — он придвинул Эдику тарелку с вилкой и обвел рукой угощение. — Покушай. Колбаса, сыр, огурчики, все свежее, — сел напротив и разлил гостям водку. — Выпьешь? Я боялся, что ты откажешься приезжать. Ну, давай.

Три пары воспаленных беспокойных глаз уставились на Эдуарда.

«Он не совсем бросил пить, по-видимому, — успел подумать тот. — И друзья его какие-то помятые и испитые. Зачем я тут?»

Сын поднялся с рюмкой в руке.

— Папа, — торжественно и чуть громче, чем следовало, проговорил Эдик. — Поздравляю тебя с пятидесятилетием, желаю тебе здоровья…

Перегнувшись через стол, все трое разом чокнулись с ним, синхронно выпили и перестали слушать.

— Спасибо, спасибо за добрые слова, что это у тебя в пакете?

— Подарок. Я думал, ты больше не пьешь.

— Ладно, потом. Володь, о чем ты говорил? — обратился Роман Сергеевич к гостю в очках.

— Я монолитно стою за отмену печатной буквы «ё» в русском языке. Позиция моя осмысленная и бескомпромиссная! — запальчиво заявил Володя.

— Почему же, позвольте полюбопытствовать? — лысый гость ухмыльнулся, откинулся на спинку стула, заложил ногу на ногу и закурил.

— Я бы на вашем месте убрал высокомерную улыбочку, Александр. Она себя изжила, дискредитировала. Она превратилась в символ похабности, разврата, морального разложения. В конце концов, она просто устарела. Само ее изображение несет в себе нездоровый намек, подталкивает человека в область ненормативной лексики, заставляет думать о плотских утехах вплоть до инцеста. Тем более она очень уж напоминает плейбоевского кролика с ушами. Предлагаю запретить ее печатать, а виновных штрафовать. Физических лиц на пять тысяч, юридических на пятьдесят. А чтоб неповадно было!

— И из разговорной речи ее убрать? — рассеянно спросил отец и широко зевнул.

— Вот это — лишнее. Перегиб на местах. Просто снять две глупые точки из печати и точка. Нашему народу обязательно нужно что-то бессмысленное запрещать, чтоб чувствовал наличие государства вокруг себя. Чтоб начал тайком, ночами, в знак протеста вырисовывать ее на стенах домов и на заборах, чтоб запустилась долгая и горячая дискуссия в обществе. С привлечением академиков, депутатов…

— Ничего глупее в жизни не слышал, — перебил Владимира отец. — Тем более что «ё» и так уже практически не печатается.

— Больше ему не наливать, — добавил грубый Александр.

— Напрасно пренебрегаете, — заводился Володя, сверкая очками. — Народу нужны реформы, изменения. Согласен, буква «ё» — это только первый, совсем маленький, шаг к обновлению, к чистоте нашего общества, но надо же с чего-то начинать. Маленький шаг для человека, но огромный, может быть, шаг для человечества. Дальше стоит обратить внимание на двусмысленный, неприличный хвостик в начертании «ц» и «щ». Приглядитесь к этому сомнительному отростку повнимательнее. Что-то напоминает? Зачем же?

— Бабу тебе завести нужно, — предположил Александр. — Чтоб о хвостиках и точках меньше думал.

Водка, густой табачный дым и усталость притупили внимание Эдуарда, его слегка тошнило. Он переводил взгляд с одного персонажа на другого, не в силах поверить в реальность происходящего. Сидящие за столом мужчины казались мультипликационными героями. Что это все значит?

* * *

Стрелки часов подползали к полуночи, глаза слипались.

Гости ушли, отец стелил сыну на раскладушке, принесенной из прихожей.

— Ты ложись, спи. Я сам уберу и помою посуду. Не думай, я действительно больше не пью. Так, позволил себе пару рюмочек по случаю дня рождения. Завтра воскресенье, я не работаю, — он вынес из-за стенки подушку и бросил ее поверх одеяла. — Готово, устраивайся.

— Это были твои соседи?

— Александр, который лысый, — сосед, а Володя в очках — старинный приятель. Он когда-то учился на филолога, преподавал в институте, так что ему простительно.

Около двух ночи Эдик проснулся от разборчивого шепота и увидел на потолке слабый колышущийся свет. Комнату наполнял запах ладана. Отец молился, стоя на коленях перед крохотной лампадкой и открыткой с изображением Иисуса. Его сгорбленная спина и опущенная голова вызывали жалость. Время от времени шепот стихал, тогда отец широко троекратно крестился и совершал затяжной поклон до касания лбом пола.

9

Он оглянулся на скрип раскладушки и тихо спросил:

— Я тебя разбудил? Извини, сынок, я почти закончил.

— Ничего. О чем ты молишься?

Отец не ответил сразу, постоял еще несколько минут на коленях — крестился и кланялся, потом натужно поднялся.

— Аминь! Что ты спросил? — он пододвинул стул и сел в изголовье раскладушки. Эдуард услышал его сорванное дыхание. — О своей душе, о тебе, о твоей матери, о дочери своей. Тяжело это все…

— У меня есть сестра? Не знал.

— Есть, но я с ней давно не вижусь. Потом оставлю тебе ее адрес и имя. Пусть у тебя будут. Может быть, когда-нибудь тебе захочется ее найти и увидеть. Мало ли.

Мужчины впервые почувствовали себя близкими, любящими родственниками. Ощутили невидимую, но могучую и неразрывную связь. Они были интересны друг другу.

— Я слышал, что ты в религию ударился, но не мог себе этого представить, — поделился впечатлениями Эдуард. — Чемпион области по боксу и вообще — и вдруг служит в церкви.

— Никуда я не ударялся, — с легким раздражением возразил отец и заглянул в глаза сына, в которых дрожали отблески пламени. — Ты очень молод и не понимаешь. В жизни любого человека обязательно возникает потребность в Боге, возникает вера. Кто-то способен обрести ее смолоду, к кому-то вера приходит за минуту до смерти. Чем раньше это произойдет, тем лучше. После же смерти и вера и сомнение переходят в убежденность, поскольку каждый встречается с Богом лично. Поэтому для искренне верующих людей не существует смерти. Смерти нет, сынок. Существует некий переход, что-то подобное переезду в другую квартиру, к которому следует готовиться.

«Из этой квартиры действительно хочется переехать», — промелькнуло у Эдика. Ему вдруг захотелось сбить задушевный настрой отца.

— А я вот не верю в Бога. Атеистом жить как-то легче, — беспечно, с легкостью, присущей юноше, заявил он. — Ни тебе заповедей, ни тебе служб всяких и постов. Да и вообще, посмотришь на попов и священников, хотя бы по телевизору, — блеск, драгоценности. Церковь, как я вижу, что у нас, что в Европе занимается исключительно зарабатыванием денег. Не, я пока не готов к такому Богу. Как-нибудь так проживу.

— Как-нибудь не получится, сынок, — отец сделал еле заметное движение рукой к руке Эдика, как в детстве, но остановил себя. — Если ты не с Богом, значит, с дьяволом. Природа не терпит пустоты. Тот, кто отказывается быть на светлой стороне, всегда оказывается на темной.

Они говорили шепотом, склонив головы друг к другу, так тихо, что в метре уже нельзя было бы ничего расслышать. Между репликами возникали продолжительные паузы, но никто никого не торопил.

— Знаешь, пап, я искренне хотел поверить. Когда ты нас бросил, извини, мне стало невыносимо плохо, хотелось даже руки на себя наложить. Вроде бы до твоего ухода я не нуждался в общении с тобой, а когда тебя не стало, то есть рядом, оказалось, что у меня украли всё. Лишили всего, и даже воздух высосали. Ну, ладно, дело прошлое. Тогда мама подсунула мне Евангелие от кого-то. Я стал читать, надеялся найти там нечто, что поможет мне пережить. Не поверишь! Я прочел и понял, что никогда уже не смогу уверовать.

— Отчего же?

— В Евангелии написано одно, а в жизни все наоборот. Читаешь, сравниваешь и диву даешься. Я тогда подумал, что если кто-то решит верующего человека отвратить от церкви, то достаточно дать ему почитать Евангелие. Посмотри, в наших церквях одни старики, старухи или какие-то слаборазвитые субъекты, которые и читать-то, наверное, не умеют. С такими священникам проще всего. Они способны всё воспринимать на слух и не сомневаться. Самое главное, они не желают узнавать то, что их может огорчить или как-то поколебать четкую линию собственных заблуждений. Такой, знаешь, своего рода клуб по интересам. Но человеку свойственно ошибаться, значит, и сомневаться.

— Эррере хуманум эст.

— В каком-то смысле. Я читал и поражался — ничего из того, что проповедовал Иисус, не прижилось на нашей земле. Говорил же, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому в царствие небесное. И что же? Все только и мечтают, что о деньгах и богатстве. А подставленные щеки? И всякое разное другое несоответствие. Как там про зерна? Иное упадет на сухую землю и погибнет? Это про нас.

— Да, с этим трудно спорить.

— Я помню, тогда в церковь пошел, пробился к одному священнику после службы и спрашиваю, мол, как же так? Вот все это золото, иномарки поповские — разве об этом говорил Христос?

— А он?

— Он говорит, что к этим тонким книжечкам, Евангелиям, написаны тома комментариев, которые все нестыковки объясняют. Ступай, говорит, отрок, читай и не путайся под ногами, сейчас мне свадьбу отрабатывать, а за нее уже уплачено вперед.

— Венчание, — поправил отец и провел по бороде рукой.

— Без разницы. Я и отступил. Пошел и понял: больше не приду и комментарии читать не буду. Так расскажи мне, если ты верующий, как такое совмещается?

— Оно не совмещается, сынок. Оно отдельно существует. Отдельно от Бога.

— Что отдельно?

— Сейчас объясню. Если считать, что Евангелия действительно строго отражают жизнь Иисуса и две тысячи лет назад прочтение их пододвигало самого простого и необразованного человека покреститься, то, видимо, за прошедшее с той поры время жизнь так сильно поменялась и человек так сильно поменялся, что потребовались горы комментариев, описания жития святых и другой религиозной литературы, чтобы сохранить хоть какую-то актуальность и убедительность первоначальных текстов для современного человека. Протянуть связь между древними текстами и действительностью. Другого-то, по сути, ничего нет.

— То есть ты хочешь сказать, — сын привстал на локоть и их лица еще более сблизились, — что чем дальше наше время отдаляется от момента распятия Иисуса или возникновения Евангелий, тем дальше человек уходит от церкви?

— Не от церкви, а от Бога! — Свекольников-старший все больше возбуждался, было видно, что он давно вынашивал свои идеи, но некому было их изложить. — В церкви-то человек остается, — он сжал кулаки и поднял голову, как бы силясь на потолке отыскать наиболее убедительные и емкие слова. — Обрати внимание — на Рождество приезжают в храм большие чиновники в часах за сотни тысяч, в костюмах за десятки тысяч, крестятся и кланяются. Их лица лоснятся и выражают умиротворенность. Они довольны. Знают же, что нельзя себе роскошь позволять, тем более напоказ, когда в государстве есть сироты и малоимущие. Знают, но удержаться не могут. Первые Романовы в холщовой рубахе ходили молиться, Николай Второй в обычном мундире, а современные — в Бриони и Бригете. Шаг за шагом всё дальше и дальше от Бога. И народ за ними. И все пребывают в церкви под предводительством патриарха. И ведь не скажет он: «Как ты можешь жить в вызывающей роскоши? Как можешь до бесконечности набивать свои карманы и давать набивать карманы своим друзьям? Когда же вы все уже насытитесь, не пора ли уже поделиться, раздать свои неправедные богатства, хоть малую их часть, бедным и сиротам? Ведь бедность и богатство суть дело случая. На вас же люди смотрят и говорят: „Раз им можно, значит, и нам не запрещено“». Не сможет сказать, страшно ему, да и прежде себя нужно освободить от лишнего. Когда-то митрополит Филипп сказал Ивану Грозному: «Ты высок на троне, но есть Всевышний, Судия наш и твой. Как предстанешь на суд Его?» Понимаешь?

— Не очень, если честно.

— Это понятно, что тебе непонятно. Я и сам долго понять не мог. Почему я говорю: Бог и церковь существуют отдельно? Чем больше комментариев, тем меньше смысла в самом Писании. Комментарии убивают, подменяют первоначальный смысл, который был и без комментариев понятен старым людям. В своих проповедях Иисус часто обращался к притчам, в которых использовал пшеничное зерно. Так вот, если Бог — это пшеничное зерно, то церковь, священство, иконостасы, книги религиозные — это то, что добавляют к зерну, чтобы сделать религию как пирожок с повидлом, вкусной и привлекательной. Так гораздо приятнее кушать и переваривается легче. Чтобы народ приходил и жертвовал деньги, покупал атрибутику. Но вот сколько в этом пирожке от того первоначального зерна, от Бога? Что-то остается, конечно, но понять ничего уже нельзя. Ложкой меда бочку дегтя не сделать слаще.

«Странные вещи говорит, — размышлял тем временем сын. — Хотя ничего удивительного. Зачем ему деньги? Зачем возможности и перспективы? Комнату, какую-никакую, он купил. На еду, должно быть, хватает, а других устремлений в силу преклонного возраста у него нет. Вот и выдумывает всякие бессмысленные теории. Пытается объяснить собственную бездарную жизнь — ни бизнеса, ни семьи, ни детей. Друзья и те какие-то чокнутые. Прожил пятьдесят лет, словно не жил. Никогда не понимал его отвлеченных умозаключений. Жаль человека, искренне жаль». Хлебные крошки, застрявшие в растрепанной бороде отца, отвлекали и раздражали Эдика.

— Так ты сам-то веришь или нет?

— Верю, конечно, но верю в Бога безо всякой шелухи, — увлеченно, опасаясь, что сын в любую секунду потеряет интерес, продолжал несчастный отец, — в Бога единого и ношу его всегда с собой. В себе. В церкви служу, но в церковь как религиозный институт не верю. Там есть возможность, больше чем где бы то ни было, подумать о Боге и о себе, о народе и времени, в котором живу. Много грехов на мне, родной, боюсь, отмолить не успею, — он промокнул краем простыни намокшие глаза и благодарно улыбнулся. — Но знаешь, слышит меня Господь.

— И я думаю, что слышит. Ответь мне, ты счастлив?

— Сложный вопрос, сынок. Прежде надо определить, что есть счастье…

— А не надо ничего определять. Человек всегда знает, счастлив он сейчас или нет. По мне так: есть деньги — есть счастье.

— А я счастлив и без денег. Ты вот приехал, и любовь согрела меня. Чувствую, как каждая клеточка тихо поет. Смотрю в твои глаза, умиляюсь и радуюсь…

— Скажи, смог бы ты человека убить? — неожиданно спросил Эдик и, прищурившись, посмотрел на отца.

Роман Сергеевич обомлел, увидев, как лицо сына заменилось маской дьявола — черная сморщенная кожа, тонкие белые глаза, кривая нитка алых губ. Его отбросило, как от удара током, стул отскочил и упал. Вещи сына, развешанные на спинке, разлетелись по полу. Пораженный страшной догадкой, Свекольников-старший вглядывался в сына в надежде разглядеть шутку. Они замолчали, не дыша и замерев в ожидающих позах.

— Как же это, сынок? — дрожащим голосом прошептал отец. — Нельзя никого убивать. Умоляю, не говори так и даже не думай, это страшный грех.

— А ради меня? Чтоб меня спасти? — нажимал сын.

— Что-то случилось? Тебе угрожает опасность? — Отец стоял словно парализованный, не в силах поверить в услышанное. Ему стало казаться, что весь его тщательно обустроенный мир вот-вот треснет и посыплется.

— Расслабься, пап, я просто так спросил. Юмор такой. Хотел чуть-чуть снизить пафос беседы. Извини. Объясни мне лучше, как можно быть счастливым среди всего этого? — сын обвел руками пространство комнаты. — Ты живешь в каком-то хлеву.

— Мы собираемся сделать ремонт везде, — тяжело дышал отец.

— И сто лет еще будете собираться! Когда-то ты сказал мне, что за плохой поступок нельзя требовать прощения, плохой поступок надо исправлять. Говорил? А сам что? Как улитка, залез в свою раковину, завалил в нее вход и сидишь в тепле и сырости без воздуха, отгородившись от такого страшного окружающего мира, и молишься пшеничному зерну. Много грехов на тебе, говоришь? Наверное, я не знаю. Видимо, последствия этих грехов кое-кому до сих пор не дают быть счастливыми, и понимание этого отравляет тебе ежеминутно жизнь и заставляет еще усерднее молиться. Молиться, молиться, молиться, лишь бы не вылезать на свет из своего спирального домика.

— Опять ты ничего не понял, — чуть раздраженно выдавил отец, стараясь рукой незаметно стереть наваждение со своего лица. — За свои грехи я сам отвечу, когда придет мой час. Вот ты приехал, и, смею надеяться, ненависть ко мне из твоей души уходит. Значит, принимаются мои молитвы. Значит, и вам всем, кто мне дорог, Господь поможет. Ты сейчас ругаешься и пугаешь меня, но я вижу, что ты меня любишь. Место прежней ненависти занимают сострадание и способность прощать, а это почти уже любовь.

— Так и есть, — Эдуарду вдруг стало стыдно за сказанные резкости. — Я долго ненавидел тебя, думал, никогда не прощу, а теперь ничего этого нет. Когда ехал в поезде, думал: а что если ты живешь в богатой квартире, счастливый и обеспеченный, и белый «Бентли» стоит под окном? Наверное, я бы возненавидел тебя еще больше и даже заходить бы не стал. Но увидел эту нищую комнату, тебя, несчастного, потерянного, жалкого, и что-то екнуло в сердце. Понял, как ты мне дорог именно своей неустроенностью, словно ты расплатился. Странно, правда?

— Странно и очень обидно. Понимаешь, если человек не способен быть счастливым в нищей, как ты говоришь, комнате, то он вообще не может быть счастливым нигде. А несчастный человек, я думаю, не умеет любить. Так что я счастлив, в том числе и от того, что у меня есть ты. Родительская любовь вообще штука странная. Родители всегда любят своих детей больше, чем дети родителей.

То ли это вытекала из глаз отца последняя водка, то ли он взял привычку плакать по любому поводу — слезы, как бурые божьи коровки, сбегали по его небритым щекам одна за другой. Он слушал сына всем своим существом, ожидая чего-то вроде прощения.

— Может быть, если б мы жили до сих пор вместе, любви бы и не было, — вслух размышлял Эдик. — Кто знает? Мне очень тебя не хватало все эти годы. Не хватало твоих длинных непонятных разговоров и споров. Ну, что ты, что ты, не плачь! Я же тебя люблю. Теперь мы обязательно будем встречаться и общаться. Я не хочу тебя потерять.

— Я больше не потеряюсь!

До утра отец тревожно просидел около тихо спящего сына, но тот страшный образ больше не проявлялся.

* * *

Следующим утром они с великой нежностью смотрели друг на друга через грязное стекло вагонного окна. Поезд тронулся, и Роман Сергеевич, потыкав пальцем правой руки в ладонь левой, приложил ее к уху: мол, звони. Эдуард, улыбаясь и кивая, похлопал себя по нагрудному карману, в котором лежал листок с адресами и номерами телефонов. Они договорились обязательно созвониться через неделю. Поезд набирал ход, и отец параллельно шагал по перрону, не отрывая взгляда от сына. Смутная тревога сосала под ложечкой, словно он предчувствовал, что это их последняя или почти последняя встреча. Предчувствовал, но не хотел соглашаться. И еще, как и много лет назад, он понимал: слова о Боге, сказанные прошедшей ночью, сказаны впустую.

Москва давно осталась позади. Поезд плавно покачивался. Эдик смотрел на белые, озябшие поля, густые заснеженные леса, вдруг надвигавшиеся, словно желая напугать, вплотную к путям. На людей, стоящих на переездах и тупо провожающих поворотом головы каждый вагон. Эти люди, походившие на безликих кукол, словно и не жили, а так, ползали по неизвестным причинам. Живым себе казался только он сам, переполненный мыслями и планами. Обаяние ночных откровений с отцом рассеивалось. Эдуард погрузился в размышления.

Наверняка Маша ожидала от него следующего шага. Он это отлично понимал, но по известным причинам шагов пока не делал. Не станешь же, в самом деле, просить у матери деньги на ухаживания. Унизительная ситуация для двадцатипятилетнего мужчины. Чем больше он об этом думал, тем больше раздражался. Тех чаевых, что он получал от своих немощных клиентов, едва хватало на обеспечение себя. Если бы не рента квартиры Бабина и грядущий гонорар от Павла Баженова, вообще неизвестно, что бы он делал. Ощущение собственной ничтожности сводило с ума и вызывало приступы тихого бешенства. Он не хотел превратиться в копию своего отца — такого когда-то сильного и вдруг такого слабого человека. Эти его слезы! Пожалуй, Эдуард стеснялся даже своей любви к нему, ненавидел себя за нее, усматривая тут собственную слабость и опасность заразиться, впасть в оправдательную жизненную философию. Если хочешь быть сильным и богатым, тебя должны окружать сильные личности, лучше, чтобы сильнее тебя. А отец? Что он может дать, чему научить? Молись «пшеничному зерну», не мой голову и довольствуйся малым? Лучше бы, наверное, его вовсе не было, прости Господи. Повидались, и ладно. Хотя… Может быть, он отпишет свою комнату, так что есть смысл поддерживать отношения с этим неудачником. Ну да и бог с ним! Если решил быть сильным и успешным, убеди в этом сначала себя, потом других.

Пора подумать о делах насущных.

Здесь, в случайном вагоне, среди случайных попутчиков, где никто его не знает, можно позволить себе обмозговать всё с исчерпывающей ясностью. Не ограничиваться рамками морали, религии или закона. Ну а что? Не обязательно же все задуманное немедленно выполнять. Просто пофантазировать, посмотреть на ситуацию незамутненным взглядом.

В минувшую пятницу Пашины покупатели должны были представиться бывшему полковнику, объяснить процедурные моменты и так далее. Завтра, в понедельник, планировалось подписание договоров. Потом, как объяснял Баженов, недели через две будет свидетельство о собственности. Для скорости он кому-то даст денег, его проблемы. Если, чисто теоретически, вообразить, что старый Бабин неожиданно умирает, при этом квартира уже в ренте, то его странный полублизнец не будет представлять никакой опасности для их предприятия, а, следовательно, у Паши не будет повода требовать деньги обратно. Более того, сам факт жизни восьмидесятилетнего облученного старика вызывает большее недоумение, чем его продолжающаяся жизнь. Долг мести и элементарная справедливость требуют устранения этого нагрешившего сверх меры атавизма. Туда ему и дорога. Наверняка Паша согласится ускорить дело по старику. Думается, и дополнительные деньги за это стоит взять с покупателя. Кто знает, сколько лет он может прожить? К слову сказать, у Бабина есть хитрая шкатулка, в которой он, по-видимому, держит сбережения и какие-то ценности. Учитывая, что пенсионера посещает только он сам, ему и достанется шкатулочка. Архив Владилен Феликсович вроде бы ему, Эдику, обещал, а шкатулка — часть архива. Наследство. Нормально? Вполне! Появятся деньги — будет на что ухаживать за Машенькой. Она такая славная, красивая, нежная и доверчивая.

Теплая улыбка тронула его губы.

А дальше? Баженов предложил поставить ренту квартир с одинокими стариками на поток. Миллион, допустим, за адресок и подготовку жильца к договору — неплохо. Два таких кандидата уже просматриваются. Вот и будет всеобщая справедливость для того, кто достоин.

Он глубоко вздохнул и потянулся, выпуская нахлынувшее воодушевление. Соседи по купе с удивлением посмотрели на него. «Извините, — ухмыльнулся Эдик, рассматривая синие точки, плавающие перед глазами. — Душно, голова закружилась».

10

— Ты в Москве с ума сошел? — Баженов отвернулся и, яростно размахивая руками, сделал несколько шагов в сторону от Свекольникова, потом снова подошел и тихо, но отчетливо проговорил: — Вытащил с утра для этого бреда? Ты мне ничего не говорил, а я не слышал. Не желаю иметь с этим ничего общего. И вообще, запомни: не делай того, что может к тебе вернуться, — он быстро вскинул и опустил глаза. — Мама на тебя в окошко смотрит, а ты старика прикончить задумал. Нехорошо.

— Я хотел, я подумал… — растерянно лепетал Эдик. — Тебе же ничего не надо делать, а денег можно получить дополнительно. Сто пятьдесят с лишним в год выходит. Он же и так зажился, мучается только. А сколько проживет еще? Три, пять лет? Экономия до семисот пятидесяти тысяч доходит.

— Сколько проживет, все его. Короче! Сегодня мы с ним идем к нотариусу, подписываем все бумаги, передаем деньги. Тебе завтра к Бабину?

— Да.

— Хорошо. Успокой его, чтоб не переживал. А эти глупости брось. Не марай рук, потом жить не сможешь. И вот что: еще раз я такое от тебя услышу — ты мне больше не друг. Знать тебя не желаю. Прощай!

Анна Вениаминовна сверху напряженно следила за перемещениями молодых людей по белому двору. Павел сел в служебную машину, а Эдуард быстро пошел на работу. Ей в какой-то момент показалось, что их горячий разговор вот-вот перерастет в драку, и выдохнула с облегчением, когда милицейская «девятка» укатила.

«Как бы этот Паша не втянул Эдика в свои темные дела, — подумала она. — Хорошо, что уехал, и хорошо, что они поссорились. От таких надо держаться подальше. У меня замечательный сын — работает, старается, не пьет и не курит, не водит дурных компаний. Скоро он повзрослеет и перерастет свои юношеские заблуждения. Скорее бы уже!» Мать ждала, что сын повернется, как обычно, на углу и помашет ей, но он прошел, не сбавляя шага, и не оглянулся. Дурные предчувствия снова заставили сжаться материнское сердце.

* * *

Так случилось, что Ирина Анатольевна оказалась на больничном, Елена Сергеевна Петрушевич — на территории, а начальница Вероника Витальевна уехала в управление. Эдуард и Маша оказались в кабинете вдвоем, и с каждой минутой совместного пребывания напряжение в их молчании нарастало.

— Чего молчишь? Как съездил? — не выдержала девушка.

— Хорошо. Отца увидел. Впервые за много лет.

— Как он?

— Жив, здоров, Богу молится. Вроде бы отец, а по сути — чужой человек. Отец, но какой-то биологический.

Он старался не смотреть на Машу, делая вид, что очень занят отчетом. Она видела его забавное смущение, и что-то шаловливое, чисто женское подталкивало еще помучить его, поиграть, а заодно ускорить решение своего плана.

— Я тебе больше не нравлюсь? — она повернула голову в его сторону.

— Нравишься, просто я хотел… ну… мне нужно немного времени, чтобы одно дело закончить. Есть проектик у меня, — мямлил он, понимая, что действительно пора уже объяснить свою отрешенность. — Мы с ребятами вложились там… ну, не важно… и скоро должны быть деньги.

— Понятно. Эдик, ты мог бы меня сегодня проводить?

— На автобусе?

— Да.

— Конечно, извини, что я сам не догадался, просто…

— Я бы не стала тебя просить, мне неудобно, я все-таки девушка, но есть проблема. Понимаешь, там, в селе, ко мне пристает один. Встречает каждый день на остановке после работы, провожает до дома, навязывается в ухажеры. Не знаю, как его отвадить. Достал! Лезет своими руками. Я ему сказала, что у меня есть парень в городе, а он не верит. Говорит: «Покажи мне его, а я его порву, как Тузик грелку».

— Твой парень, выходит дело, я? — Эдик ощутил, как трусливая дрожь охватывает его.

— Ну да.

— Только чтобы разобраться с этим ухажером?

— Нет, конечно. Я так и думала, что ты спросишь об этом, — рассердилась она. — Не хочешь помочь — не надо, я сама как-нибудь разберусь.

— Нет-нет, что ты! Я готов. Ты сказала — «порву», он что, такой отъявленный силач? Я могу взять баллончик на всякий крайний случай.

— Силач? — она засмеялась. — Доходяга, в половину тебя. К тому же пьяный все время. Просто он месяц как освободился. Нахватался на зоне блатной романтики, друзья у него какие-то авторитетные, дела какие-то серьезные, но сам по себе ничего не стоит. Так, «фонарь». Я бы могла отцу пожаловаться, тоже биологическому, но не хочу его впутывать в эти глупости.

Эдик много чего еще хотел бы уточнить про конкурента, но решил не показывать страха. Нет у тебя девушки — нет и проблем. Живешь себе ровно и спокойно, все известно наперед. Встречаешь препятствие — можешь его обогнуть, развернуться назад. Никто не оценивает твоей храбрости, готовности чем-то жертвовать, никто не диагностирует уровень твоей любви и способности к подвигу.

Рабочий день закончился. Густой февральский снег продолжал свое вредительское дело. Молодые люди в старом, скрипучем и холодном автобусе ехали в злополучное Покровское. Она сидела у окошка, он рядом. Они смотрели в темное окно как в неисправный телевизор и молчали.

Настроение Эдуарда поправилось, когда ему позвонил Павел и сообщил, что все необходимые манипуляции с Бабиным прошли успешно.

— Да. Да. Я тебя понял, — Эдик весело косился на любопытную Машу. — Недели через две? Хорошо, спасибо. Да, я тебе завтра отзвонюсь.

Радостное предчувствие больших денег задело тонкую струну в его душе, и теперь все тело, как резонатор, ощущало легкую, приятную, непрекращающуюся вибрацию: «Сто тысяч! Эдичка, скоро у тебя будет куча денег, и это только начало! Ты молодец, умница, везунчик. Деньги, деньги, много денег!» Хотелось кричать от счастья.

— Это кто?

— Друг. По тому делу, о котором я говорил утром, — он открыто улыбнулся.

— И что там?

— Всё срослось. Однако пока ни слова, чтоб не сглазить. Надеюсь, все будет хорошо, — последнее «хорошо» он мелодично пропел.

— Можно поздравить? — она улыбнулась и обнажила два ряда идеальных белых зубов. На ее щеках появились умилительные ямочки. — Или нет?

— Еще рано. Давай о чем-нибудь другом. Ты отца назвала биологическим — почему, если не секрет?

— Ах, это. Потому, что он пропадал где-то всю мою жизнь, а теперь, несколько месяцев назад, появился и живет с нами. Они давно встречались с матерью, он тут был в командировке, в итоге родилась я. Побыл и уехал с концами, чуть ли не в Молдавию, как мама рассказывает. Теперь вот вернулся из ниоткуда. Попросился жить, мать его приняла. Живет, бизнес какой-то у него в городе.

— Нормально зарабатывает?

— В принципе — да. Видел забор новый вокруг дома? Он поставил. Да и так. Нам хватает.

Чем ближе они подъезжали к селу, тем сильнее нервничал Эдик.

— Покровское, — объявил через плечо водитель.

— Пошли, — скомандовала Маша.

Покорный молодой человек вышел из автобуса, помог девушке сойти. С ними вышли еще человек шесть мужчин и женщин, которые толпой двинулись по тротуару в сторону, противоположную движению автобуса.

— Нам туда, — качнула рукой Маша через улицу в темноту. — Тут минут десять идти. Автобус в город будет через сорок минут, так что успеешь. Дай руку. Что-то мне не по себе.

Снег скрипел под ногами. Огни в окнах домов зажигались и гасли. Редкие машины сдвигали парочку к обочине. Эдик внимательно всматривался в каждого встречного мужчину, но злодея опознал, когда Маша сильно сдавила его ладонь.

— Это он, — успела шепнуть она, и он засмотрелся, как свет рассеивается сквозь пар ее дыхания.

Парень оказался почти со Свекольникова ростом и вовсе не такой хилый. Он уверенно преградил молодым людям дорогу, сдвинул вязаную шапочку со лба на затылок, вложил в зубы сигарету и гнусаво произнес, гадко улыбаясь и чуть растягивая слова.

— Идут, как дети в школу! Маня, или я тебя не просил? Долги отдавать надо, подруга.

Тошнотный запах водки долетел до носа Эдуарда. Он внутренне сжался, прощаясь с мыслью, что все обойдется.

— Это твой парень? Прямо человек-паук. Я уже боюсь. Ты вот что, фраерок, сделай так, чтобы я тебя долго искал, и считай, что у тебя сегодня второй день рождения, — незнакомец взял паузу, чтобы кавалер оценил красоту и силу вступления. — Два раза говорить не буду. Чем пахнет? — вертлявый хулиган вытащил из кармана куртки раскладной нож и щелчком выпустил лезвие. Его зрачки бессмысленно вращались, ни на чем не фокусируясь. — Могилой пахнет, дубина!

— Обоснуй, — неожиданно для себя твердо заявил Эдуард.

Он подтянул перчатку на правой руке и, пока неудачливый ухажер закрывал отпавшую от такой дерзости челюсть и подыскивал эффектный ответ, коротким движением, почти без замаха, сильно пробил в нее. Так когда-то его учил отец, изводя на домашних тренировках. Тогда Эдик ненавидел эти лапы, перчатки, замечания отца и свои сбитые кулачки.

Эдик почувствовал, как челюсть врага подалась внутрь, услышал глухой хруст и увидел остановившийся наконец взгляд своего соперника. Тот подогнул колени, выронил нож, сделал пару неверных шагов и нырнул в глубокий сугроб. Тут же попытался подняться, снова упал, удаляясь все дальше от дороги и все глубже закапываясь в снегу. Издали могло показаться, что человек радуется снегу, подкидывает его и купается в нем. Маша, раскрыв до предела глаза, таращилась то на Эдика, то на бывшего зека.

— Ну, ты вообще! — еле выдавила она и смахнула варежкой снег с длинных ресниц. — Это… жуть!

Он аккуратно поднял за лезвие нож побежденного, стряхнул с него снег, расстегнул сумку и бросил оружие внутрь. Дикая, незавершенная, поразившая его мысль пронеслась в мозгу.

— Пошли, Машенька, далеко еще? — он сам испугался произошедшего. — Жить будет.

— Близко. Эдик, послушай, зря ты его так. Он ведь теперь… я не знаю…

Объясняя все невысказанное, по тихому поселку прокатился срывающийся вой:

— Убью! А-а-а! Найду и убью тебя! Ответишь, змея!

Вопли перемежались длинными и путаными матерными тирадами, от которых душа героя уходила в пятки, кидалась в голову и снова в пятки. Постепенно истерика стихла, но молодой человек спиной чувствовал занесенную над ним беду.

— Кому это он? — попытался пошутить он. — Почему «змея»?

— Тебе, — коротко ответила девушка.

Путь обратно не занял и трех минут. Очередной полученный поцелуй не слишком радовал, и Эдик решительно стер его. Никто не подстерегал на дороге, то есть банда местных уголовников с цепями, ножами и битами должна, скорее всего, встретить его на остановке. Где ж его поджидать, как не на остановке? Однако на остановке ожидали только два приличных мужчины. Подошел автобус, они втроем вошли. Двери закрылись, но никто так и не кинулся на стекло, щелкая огромными зубами, не лупил палкой по крыльям и бамперу.

Попадая то одним, то другим колесом в глубокие выбоины, автобус пополз прочь из села. Эдик потер лицо руками, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Всё! Кажется, пронесло!

Севшие в Покровском попутчики заняли диван позади Свекольникова.

— Просто рекордные за этот год ямки образовались! — сказал один.

— И это еще не весна. Весной в каждой по могиле можно будет организовать, — пошутил другой.

— Будут латать-перелатывать. Деньги на ветер. Если б я был…

— Султан?

— Премьер! Приказал бы все деньги, которые планируется потратить на ремонт и прокладку дорог, совершенно бешеные деньги, вложить в наш институт.

— И?

— Открыть тему: «Летающие автомобили для населения и перевозки грузов». Меня руководителем. Чем строить дороги, лучше строить автомобили, не требующие дорог.

— Точно, совместить две главные проблемы России — дураков и дороги — и решать их как одну. Дать дуракам деньги, чтобы не было дорог?

— Шикарная мысль! Лучше, чем мостить дороги дураками.

Они еще долго упражнялись в остроумии, переставляя два слова местами, но Эдик их не слушал. Нежданная победа над вооруженным противником, осознанная на облупившемся дерматине автобусного сиденья, укрепила его веру в себя.

От автовокзала к своему дому он шел спокойной походкой уверенного в своей силе человека. Ему нравилось это новое ощущение. Плечи сами собой развернулись, гордая посадка головы вызывала самоуважение. Именно так, по его мнению, должна выглядеть личность, присвоившая себе право на установление справедливости. Подлые, ничтожные людишки, как оскорбляющая грязь, должны быть вычищены, удалены, а их добро должно быть поделено между достойными. Между Эдуардом, например! Возможно, в этом есть некая миссия.

Только делать все нужно продуманно и красиво. В его сумочке нож с отпечатками бывшего зека. Пусть две задолжавшие Эдику личности отдадут свои долги. Один, старый, уже убил двух достойных людей. Другой, помоложе, вот-вот кого-то зарежет. Нужно просто помочь правосудию, убрать эту грязь с пути.

11

Следующим утром, во вторник, Маша взяла больничный и не вышла на работу. Эдик заволновался. Даже пожалел, что так неосмотрительно стер с себя очередной ее поцелуй. А вдруг последний? Отважился позвонить девушке на мобильный, и оказалось, что у нее всего-навсего температура под сорок. Пустяки! Но тревога не покидала его. Всему виной большой раскладной нож, вложенный в полиэтиленовый пакет. Он прожигал карман молодого человека и вызывал испарину.

Свекольников шел к Бабину. Что-то ужасное колотило в затылок, два раза он останавливался и обтирал лицо снегом, но дыхание не выравнивалось. Страх душил злоумышленника, заставляя поминутно ощупывать ладонью лоб и думать. Почему именно сегодня? Правило трех дней. К черту правила! Трусишь? Да, да, да, я боюсь! На поворотах Свекольникова слегка заносило из-за сильного головокружения. Его тошнило; казалось, в любой момент рвотные позывы вывернут его наизнанку. Остановившаяся тяжелая мысль о неизбежности того, что он задумал, и сомнения в необходимости, целесообразности как тяжелая чугунная каска давили на мозг. И все-таки он шел. Не обращая внимания на прохожих и машины, почти ничего не соображая.

Тревога более усилилась, когда Бабин долго не открывал. Эдик уже и звонил, и стучал, и голосом звал — тишина. Только минут через десять послышался тихий вопрос из-за двери:

— Кто?

— Эдуард Романович Свекольников, ваш ангел-хранитель! — отчеканил он, пытаясь вернуть себе бодрость. — Владилен Феликсович, ваше благородие, мне уходить?

Дверь открылась на длину цепочки, снова захлопнулась и вновь открылась.

— Быстро! — громко прошипел Бабин и отступил в сторону, не отпуская ручку двери. — Не мешкайте.

Эдуард боком протащился внутрь. За ним лязгнул замок.

— Вы перешли на нелегальное положение?

— Веселитесь? Воля ваша, а вот мне не до смеха. Идемте на кухню. Стойте, — старик на минуту припал к глазку и затаил дыхание. — Чувствую, там кто-то есть. Выше по лестнице за углом стоит человек, я вижу его тень и дым от сигареты. Эдуард, голубчик, это же совершенно невозможно. Я не могу спать, — они шли по длинному темному коридору квартиры. — Приезжал наряд милиции — никого. Они хитрые и осторожные. Вы азбуку Морзе, конечно, помните?

— Морзе?

— Да — точки, тире.

— Совсем не помню.

— Плохо. Тогда заучите: две точки — тире — две точки. Просто.

— «Две точки — тире — две точки», — повторил молодой человек. — Какая буква?

— «Э» — ваш инициал. Так будете звонить в дверь. Секретный код.

Мужчины разместились на кухне. Владилен Феликсович действительно выглядел неважно — перекошенное лицо, вздыбленные вокруг лысины редкие волосики, слипающиеся, красные от бессонницы глаза. Такими же беспокойными красными глазами глядел на него Эдуард. Они несколько секунд молча рассматривали глаза друг друга, как бы сравнивая, у кого краснее и беспокойнее.

— Все началось в субботу, — проговорил Бабин и закрыл рот, ожидая нетерпеливого вопроса «Что началось?», но Эдик понял маневр и упорно молчал, не смывая с лица ожидания. Вселенная погрузилась в тишину.

Первым не выдержал вежливый Эдик.

— Это всё?

— Что?

— Всё, что вы имеете сообщить?

— Они уже приходили, — и снова пауза (несносный старик). — Дважды!

— Куда? Послушайте, гражданин бывший полковник, вы или рассказывайте, или нет. Я на работе. Где ваши списки продуктов и медикаментов? Не задерживайте!

— У меня всё есть. Вчера меня возили к нотариусу заключать договор, и девочки всё купили. Мало того, они и подмели у меня, и вытерли пыль, даже в самых необитаемых местах. Замечательные люди! Но вечером, когда все ушли, ко мне в дверь снова стали звонить какие-то личности, — он натужно вздохнул и произнес измененным голосом, не размыкая губ: — Эдуард, за квартирой следят.

— Кто?

— Те, кто хотят ее отобрать.

— Ясно. Хорошо. Сидите здесь, не маячьте. Я незаметно повыглядываю на улицу. Будьте здесь!

Юноша выскользнул в прихожую и по пути в спальню вынул из кармана куртки свой ужасный пакет. Клинок длиной сантиметров двенадцать, на крепкой загнутой ручке.

Через минуту он вернется, подойдет сзади к старику, отвлечет его, скажем, на перелистывание очередной порции архива, занесет острое лезвие спереди под щетинистый кадык, левой рукой плотно возьмется за лоб и рванет что есть сил слева направо и на себя. Эдик представил, как зеркальная сталь погружается в живую плоть, как с тонким звоном лопаются волокна живых мышц, как перерезаются аорта и трахея. Глаза старика выкатываются из орбит, он немощно пытается отбить нож, хрипит, выплевывая кровь и изумление. Красная жидкость из пореза толчками выбрасывается на стол с бумагами. Все вокруг постепенно окрашивается красным. В глазах красный туман, кровь на руках, ногах, одежде. Громко хрустнули шейные позвонки, и голова отделилась от туловища. Он видит отверстый беззубый рот, в котором запекся последний, самый главный вопрос…

— Эдик, — услышал он за спиной скрипучий голос, — ты куда пропал?

Свекольников резко обернулся. Никого. От неожиданности нож выскочил из рук незадачливого убийцы. Он попытался перехватить его коленом, но получилось только хуже. С оглушительным стуком оружие заехало под низкую кровать старика и ударилось о стену в глубине. Он ошалело стоял с пустым пакетом в руке, медленно соображая, что же теперь делать.

— Что там? — громко допытывался старик.

Рассохшийся стол заскрипел.

— Ничего, я зацепился за стул, — Эдик прятал ненужный пакет в задний карман. — Иду. Я никого подозрительного не увидел, — доложил он по возвращении, еле сдерживая удары крови в голове. — Чисто.

Он упал на табуретку и впился глазами в Бабина. Тот испуганно и издевательски улыбался, словно говоря: «Что, щенок, слабо?» Или показалось? Свекольников попытался продолжить прерванный разговор.

— Расскажите толком, что произошло-то? — Эдику казалось, что сейчас ювелирно отрезанная голова Бабина сама отвалится и он увидит анатомию сечения шеи. Но старик оставался жив и даже ободрился.

— Первый раз приходил один из них в субботу вечером, четвертого, — как ни в чем не бывало рассказывал пенсионер. — Второй раз — вчера. Они назывались моими братьями и требовали их впустить. Одного из них я хорошо рассмотрел в глазок — страшная рожа: нос огромный, глазки маленькие, злые, и лысый. Это бандиты. Я, конечно, не открывал и сказал, что позвоню в милицию. Эдуард, я знаю, меня хотят убить. Выпьете?

— Коньяк?

— Да.

— Доставайте. И лимончик прикажите.

Они молча выпили по маленькой серебряной рюмочке. Заели лимоном.

— Уверен, они скоро от вас отстанут, — поразмыслив, предположил Эдуард. — Как только выйдет свидетельство на собственность, скажете им через дверь, что квартира вам не принадлежит. Пусть сами проверят. Думаю, их интерес охладеет.

— А ведь правда! — оживился старик. — Точно! Слава богу, вы помогли мне вовремя оформить эту ренту, — он еще выпил и оперся щекой на ладонь. — Вы извините меня, мой молодой друг, за излишнюю сентиментальность, но я каждый день благодарю Бога, что он послал мне вас.

— Вы же атеист!

— Обязательно. Но все-таки благодарю. Кстати, ортодоксальные атеисты народ читающий и думающий. Они кропотливо ищут доказательства своему атеизму, критически изучают религию со всех сторон, глубоко погружаются в тему и автоматически становятся верующими. Только человек, убежденный в существовании Бога, в его способности к всепрощению, может искренне, не опасаясь последствий, заявлять о своем полном атеизме, — он глотнул из рюмки. — Вы слишком молоды и пока не знаете, что такое глубокая старость. Представьте, что кто-то день за днем неумолимо гасит свет вокруг вас. Вы видите все меньше и меньше, теряете интерес к жизни, и единственное, что остается с вами, — ваши мысли, воспоминания. Чаще грехи и подлости. Они, как суровые кредиторы, обступают со всех сторон и строго требуют возврата долгов, которые вернуть нельзя. Хочется убежать от них, но бегство возможно только в небытие. Мне повезло, в моей жизни появились вы, единственный человек, способный разметать окутывающую меня тьму, дать глоток свежего воздуха и веру в жизнь.

Эдик представил, как Бабин, кряхтя, наклоняется, заглядывает под кровать и длинной шваброй выдвигает нож на середину спальни. Смотрит на него и все понимает. Потом звонит в милицию, дает показания, называет четко имя и время, обстоятельства и мотивы. Эдик стер со лба крупные капли пота.

— Мне скоро восемьдесят, все равно пора умирать. Все приличные люди давно в могиле, а я живу зачем-то, — расслышал он жалобный голос своей жертвы.

— Да ладно вам, вы еще…

— Лягу однажды на свою кроватку и уже никогда не встану, — он потянулся за графином. — Я чувствую беду, она все ближе и ближе с каждым днем.

— Вам не хватит? — Эдик попытался заслонить графин рукой, но старик оказался проворнее. — Такими темпами вы и до кроватки не доберетесь.

— Веселый вы человек, Эдуард Романович. Шутите и шутите все время. Мне же с этой квартирой с самого начала не повезло. Не совсем красивая история получилась с одним товарищем. Совсем некрасивая. В общем-то, квартира должна была достаться ему. Мой грех. Жена, конечно, запилила: давай иди, не сиди. Ладно, ее уже нет. А товарищ тогда же умер от несправедливости и подлости моей, сердце не выдержало. Получается, косвенно из-за меня. А потом мой сын погиб, разбился пьяный на машине. Меня словно специально не забирают, чтоб помучался. Вы уж простите, что заставляю вас выступать в роли духовника. Я очень старый, мне трудно. Эдик, дорогой, не повторяйте моих ошибок, никогда не поступайте против совести. Совесть — наш внутренний бог, а бог часто бывает жестоким. Помните: придет время, и вы спросите с себя. Будете лезть на стену от горя и боли, да только без толку.

Не шевелясь и не дыша, Эдик слушал пьяную исповедь пропащего доктора наук, только взглядом провожал очередную порцию коньяка. «Я все перепутал, — догадался он. — Бабин никого не собирался убивать. Махинациями завладел квартирой, но не убивал же. Дед умер от собственной впечатлительности или, может быть, имелись какие-то болезни. Кто знает? В конце концов, право на месть имел именно он, а не я. Я же собираюсь убить его сознательно, чтобы поживиться из его шкатулки. Невероятная, невозможная, не имеющая оправданий подлость, с которой мне придется жить дальше. Подлость Бабина перешла ко мне, далее перейдет к другому, потому что я не остановил эту эпидемию, не смог переступить. Что-то на меня нашло, проклятый клоун из зеркала! Как я смогу дышать свежим, чистым воздухом, когда старик будет биться в судорогах и разбрасывать алую пену? Нужно придумать как достать нож. Достать и выкинуть».

— Цепочка такая образовалась, — фоном продолжалось нытье. — Эффект домино. Каждый из ушедших уносил с собой кусочек моей души, постепенно лишал мою жизнь смысла, толкая воспоминания о следующей гнусности. И никакие добрые дела теперь ничего не изменят, — он закрыл глаза и вдруг резко поднялся. — Хочу спать, я очень устал. Эдик, милый, оставьте меня. Приходите в четверг. Буду вас ждать.

На выходе старик остановил гостя, опять прилип к глазку, осторожно приоткрыл высокую дубовую дверь и выглянул на лестницу.

— Никого. Не забыли, как звонить? Попробуйте.

Эдуард позвонил.

— Всё верно. Удачи вам во всех ваших делах, Эдуард, и помните, что вы значите для меня.

Эдик почувствовал крепкий толчок в спину, услышал за собой хлопок двери и скрежет запираемых замков.

* * *

Вечером, закончив обход подопечных, Эдик вспомнил про Машу. Очень удачно она заболела. Когда выпишется, он в скорости будет с деньгами и сможет нормально ухаживать за ней. Попробовать получить деньги раньше? Он похлопал себя по карманам в поисках телефона. Нашел и позвонил Баженову:

— Паша, смог бы ты передать мне деньги до получения свидетельства? Очень надо. С девушкой познакомился, а я пустой. Отлично! Завтра или в четверг с утра сможешь? Не срочно. Просто я хочу ее навестить, она болеет. Да, да, конечно. Ты извини меня за те глупости. Бес попутал. Тогда до четверга.

Очень хорошо, просто замечательно!

12

— Читай! — утром следующего дня начальница протянула Свекольникову листок бумаги. — Потом свои объяснения в виде служебной записки мне.

— Что это, Вероника Витальевна?

— Заявление. Ничего хорошего.

В заявлении, адресованном Веронике Витальевне, он прочитал: «Прошу Вас прекратить посещение моей квартиры вашим работником Свекольниковым Э. Р. в связи с тем, что приехал мой близкий родственник, который будет впредь ухаживать за мной. В ближайшее время я уезжают погостить к его семье под Тверь, вернусь в конце лета. От себя могу сообщить, что Свекольников Э. Р. относился к своим обязанностям халатно, обращался со мной неуважительно, в связи с чем прошу Вас исключить возможность его появления в моей квартире». Далее — подпись Бабина и дата, 7 февраля 2006 года.

— Откуда это?

— Вчера вечером принесли, а что?

— Тут все неправда. Я только вчера с ним расстался, и он сказал, что со страшной силой ждет меня в четверг, — о брате Эдик решил не упоминать. — Ерунда какая-то. Ничего не понимаю.

— Вот завтра и разберитесь. Вы обязаны сдать клиенту ключи под расписку. Сходите, посмотрите, поговорите с ним. Действительно, странная история, и могут быть для вас негативные последствия. Объяснение напишите после посещения.

* * *

В четверг утром Баженов передал Эдику пачку красных купюр в количестве двадцати листов. Сто тысяч! Невероятные, невообразимые для него деньги. Вот они, лежат во внутреннем кармане. С работы позвонил Маше и выяснил, что температура ее хрупкого тела упала, более того, она выходит погулять и не против, чтобы он навестил ее после работы. Если повезет, они смогут сходить куда-нибудь. Она увидит, какой он щедрый и состоятельный человек.

В конце рабочего дня, отпросившись на час пораньше, Эдик в последний раз шел к своему бывшему подопечному.

Снег прекратился, но похолодало. Воздух сделался необычайно прозрачным и чистым. Свекольников вдыхал его полной грудью, всматривался в далекие огни и удивлялся их резкости. Принятые простые и очевидные решения, предвкушение скорого свидания с Машенькой, ясность и мороз очистили его голову. Бог с ним, с Бабиным. Наверное, он сошел с ума от самоедства. Надо сдать ему ключи, вызволить дурацкий ножик. Пусть живет, как хочет; Эдик сможет быть счастливым без мести. С чистой совестью и с деньгами. Никогда не поздно поменять планы.

Два коротких — один длинный — два коротких. Звонки отчетливо прозвучали за дверью.

— Кто? — услышал он странный голос.

— Свекольников, кто ж еще? Ключи пришел отдать.

Защелкали замки, пенсионер впустил Эдика в дом. В неосвещенной прихожей ему показалось, что пахнет в квартире как-то необычно. Как будто запах табачного дыма, и вообще что-то не так. Некурящий Эдик сразу улавливал запах сигарет. Радостное состояние сменилось тревогой. Бабин стоял и не трогался с места.

— Давай ключи, — сказал он твердым голосом и протянул раскрытую ладонь. — Где они?

Эдик постепенно привык к темноте, и разглядел светящиеся в полумраке острые и насмешливые глаза Бабина-младшего. В протянутой к нему ладони он вроде бы угадал тот самый нож, нацеленный в сердце. Нет, ошибся. Двойник шагнул ближе и повысил голос:

— Ну?

— А где Владилен Феликсович?

— Уехал. Я за него. Ключи давай, и свободен. Ты тут больше не нужен, забудь сюда дорогу.

— Он мне расписку за ключи должен. Я так не могу. А куда это он, интересное дело, уехал? Он ничего мне не говорил! — упирался Свекольников, сжимая свой тяжелый правый кулак. В критические минуты отчаянное, безоглядное мужество посещало его. — И давайте без резких движений. Хорошо? Где Владилен Феликсович?

— Эдик, это ты? Извини, не признал. Помнишь тезку? — строгий голос вмиг сменился сиропным. Эдик разглядел кособокую черную улыбку.

— Помню, конечно.

— Я же и говорю, на лечении он, в госпитале. Вчера на скорой увезли. Можешь проверить по ноль три, если не веришь. Мы же вчерась встретились с ним, ну, само собой, выпили за встречу по чуть-чуть. Пошли воспоминания, фотографии. Он мне о своей жизни, я ему о своей. Сидели, рыдали. Ты не представляешь, как он расчувствовался, будто ждал меня всю жизнь. Так и сказал: «Я тебя всю жизнь ждал и надеялся». К ночи вдруг побледнел чего-то, поплыл. Я вызвал неотложку на всякий случай, его и увезли, несчастного. Сейчас уже все хорошо, мне позвонили. Из реанимации выписали в палату. Второй этаж, палата номер восемь, на двоих. Подозрение на инфаркт не подтвердилось. Допился, гад! Хочешь навестить? Адрес больнички дать? Или давай со мной, я через час выхожу.

— Адрес у меня есть, но навещать я, в общем-то, не обязан. Да и дела у меня сегодня.

— Не обязан — не навещай. А дела — это святое. Расписка сегодня вечером будет у меня, так что приходи. Буду рад. Что-то еще? — в голосе младшего брата появились тревожные интонации.

— Ничего. Только странно все как-то.

— Приходи завтра. Гуд? Получишь свою расписку. Ключи вот сюда положи. Молодец. Или ты сомневаешься?

— Да нет. Просто, слишком много совпадений. Только вчера…

— Что?

— Ничего. Надеюсь, что все действительно так, как вы говорите. На всякий случай предупреждаю: я обязан сообщить запиской своему руководителю о том, что не застал подопечного и ключи передал его брату. В таких случаях служба сообщает участковому, а там на его усмотрение. Паспорт разрешите ваш?

— Не обязан, как ты говоришь. Ты не мент и не прокурор. И вообще, докладывай, кому хочешь, мне бояться нечего, у нас все честно. «Хоть поверьте, хоть проверьте», — неожиданно пропел он. — «Я вертелась, как волчок».

* * *

Свекольников быстрым шагом двигался в сторону автовокзала. Автобус в Покровское уходил через двадцать минут, а следующий только через сорок после него. Эдик срезал, где знал, путь, торопился, чтобы успеть купить цветов. Время от времени он поглаживал себя по внутреннему карману, проверяя, на месте ли пачка денег. Теперь он богатый и счастливый. Деньги! Вот они лежат, и их можно тратить. Мысли путались. Следовало бы, конечно, вызвать милицию, если бы не тесак под кроватью. Не вариант. Вот же дурак! Не похож этот брат на человека, говорящего правду. Странный он и страшный, и голыми руками его не возьмешь. Пожалуй, лучше всего розы — огромный букет красных роз, как тогда, на день ее рождения. Она увидит и непременно обрадуется. Скажет: «И куда мне с ними теперь? Что я маме и папе скажу? Ты чего?» Смешная! Или хризантемы? Надо произвести впечатление на Машу и обязательно отдать половину пачки маме на хозяйство. Все-таки человек, который просто имеет некоторые средства, сразу начинает себя чувствовать увереннее и спокойнее, появляется самоуважение и респектабельность. Он напишет завтра объяснительную Веронике по поводу ключей, отъезда Бабина и странного брата, пусть сама решает.

В обнимку с пышным колючим букетом, укутанным в несколько слоев газет, Эдик катился в стареньком автобусе на свидание. Рабочий люд изо всех сил пытался скомкать и помять бесценный груз, но счастливый молодой человек, словно стальным обручем, обнял его руками и сопротивлялся. Блаженная, бессмысленная улыбка не сходила с его губ. Он мечтал о таком, о чем неудобно и рассказать, не замечая ничего вокруг и не следя за временем.

Вот и Покровское. Как и договорились, он подойдет к ее дому и позвонит на сотовый. Каждый шаг отдавался сладостным предчувствием начала чего-то необычайно долгого, приятного и обязательно светлого.

Свекольников не услышал, а, скорее, почувствовал, увидел спиной догоняющего быстрого человека с прутком арматуры в руке. Конечно, он давно должен был понять, что кто-то преследует его от остановки, если бы не был так глубоко погружен в свои мысли. Однако предчувствие опасности и неосвещенная пустынная улица заставили его снять с плеча сумку и переложить ее в руку. Сзади, совсем близко, хрустнула ледышка. Он вполоборота повернулся назад, заглянул себе за спину и узнал нападавшего. «Ты?» — успел сказать он, пока к голове летел, за тысячную долю секунды, длинный предмет, зажатый в руке человека.

Железный прут, продавив шапку, пришелся ровно посредине головы. Послышался страшный глухой треск. Если бы не цветы, он, может быть, и успел бы прикрыться, но бросить драгоценный груз оказалось выше его сил. Далекие звезды в морозном воздухе, огни в домах разом погасли, перестали существовать. Свекольников разбросал руки, сумка отлетела влево в сугроб, букет свалился под ноги. Он, как стоял, ровно, бесшумно упал спиной в снег, в стороне от тротуара. Из его ушей и носа потекла кровь.

Убийца далеко отбросил свое оружие и на четвереньках склонился над телом. Одно колено уперлось в букет, и шипы больно впились в кожу. Его холодные, сильные пальцы ловко втекли под одежду жертвы. Появились документы и деньги, сразу же переложенные в карманы убийцы. Была еще сумка, но разве сейчас ее найдешь? Он снял перчатку и проверил на шее пульс. Что-то стукнуло. Жив? Показалось. Его всего колотило, как в лихорадке. На всякий случай он полез за ножом. Лучше дорезать. Так надежнее. Нож зацепился чем-то за карман и не хотел вылезать. Злодей, страдая от бешенства, рвал его и не мог достать.

Огромный, как теленок, веселый молодой дог, взявшийся неизвестно откуда, принялся скакать вокруг них. В какой-то момент он даже попытался наскочить на убийцу, воспользовавшись его позой. Нападавший почувствовал сильный толчок сзади и подумал: «Слава богу, пацаны не видят! Цветы еще эти».

— Рекс! — донесся громкий, раздраженный окрик совсем близко. — Что там? Фу! Ко мне! Фу!

Убийца резко повернул голову на голос, поднялся на ноги и черной молнией скрылся в подворотне.

Темное пятно, как неровный нимб, расползалось вокруг головы Эдуарда Свекольникова. Теплая кровь насыщала рыхлый, свежий снег. Вслед беглецу еле слышно заиграла мелодия — беспокойный звонок телефона, приглушенный одеждой.

Глава вторая

Николай Токарев

1

Подполковник Шаров Иван Иванович, молодой, высокий, подтянутый, с красивым умным лицом, имел привычку во время совещаний срываться с председательского места и ходить по кабинету. Так ему лучше думалось. Он заходил за спины подчиненным, вставал напротив и сверлил взглядом говорящих, создавая напряженную обстановку и дискомфорт у присутствующих. Каждый, кто брал слово или кого называл начальник, обязан был сразу подняться. Сесть обратно позволялось только после разрешения.

— Чему вы улыбаетесь, Николай Иванович? — Иван Иванович смешно насупил брови и впился глазами в подскочившего капитана. Шаров был убежден в необыкновенной силе своего взгляда.

— Никак нет, товарищ полковник, — грустно ответил капитан и обманул. Он действительно только что улыбался — не сдержался в ответ на смешную рожицу, показанную оперативником Кривицким, который сидел напротив Токарева, спиной к Шарову.

— Садитесь, — отреагировал начальник на умышленную ошибку подчиненного. Начальник уголовного рыска был падок на лесть. — Ждите, когда дойдет до вас очередь, и готовьтесь.

В городском отделе внутренних дел Шарова не любили. Слишком молодой подполковник, родственник губернатора, придирался к починенным и заносился перед начальством. Его назначили в отдел полгода назад и вскоре должны были перевести в Москву в главк на генеральскую должность, вслед за назначением губернатора в аппарат президента.

Токарев сел на место и закопался в своих бумагах, чтобы больше не видеть расстегнутую ширинку руководителя, из которой выглядывал уголок чего-то белого. Недостаток в одежде видели все, поскольку Шаров непрерывно передвигался. Лучше бы он сидел в своем огромном кожаном кресле под обязательным портретом и флагами. Этот белый уголок снижал значимость всего, что говорил подполковник, являлся своего рода компенсацией подчиненным.

— Докладывайте, Николай Иванович, как обстоят дела с колесами?

Шаров поймал выразительный взгляд Токарева ниже пояса, незаметно скользнул рукой, заступил за голову одного из присутствующих и вышел без недостатков в гардеробе. Он благодарно кивнул Токареву.

— Ищем, товарищ подполковник.

— Результаты?

— Пока, к сожалению, ничего.

— Что сделано?

— Работаем, согласно утвержденному плану. Замки на воротах гаража были вывернуты из петель. Опросили охранников ГСК, никто ничего не видел. Нашли пролом в стене, через который, видимо, производился вынос. Все следы занесены снегом, ничего не поймешь. Опросили местных гастарбайтеров: дворников, ремонтников и прочих — ничего. Прошлись по магазинам, торгующим колесами, и шиномонтажам в округе — никто не признался в покупке таких колес. Да и кому в феврале продашь ворованную летнюю резину «р-двадцать» на нестандартных дисках? Каждое колесо килограмм по двадцать. Тупик, — в качестве доказательства огромной работы Токарев перебирал в руках исписанные листки бумаги. — В этих гаражах постоянно что-то воруют. То инструмент, то колеса, то консервацию, то еще чего-нибудь. Я думаю, что если колеса не уехали из города, то весной мы их найдем.

— Весной? Вы смеетесь?

— Никак нет.

— Плохо работаете! Вижу, что вы рассматриваете кражу колес как пустяковое преступление, на которое не надо обращать внимания. Вы ошибаетесь, капитан. Это совсем не пустяк. Для нас нет незначительных преступлений! Заявление любого гражданина для нас сигнал к серьезной работе. Понимаете? Прошу вас остаться после совещания для индивидуальной беседы. У вас всё?

— Никак нет, не всё! Еще есть изнасилование. Потом телесные повреждения и ножевые ранения. Плюс три угона автотранспорта на нашей группе.

— Что там?

— Работаем. Значит, по порядку, по изнасилованию…

— Кривицкий, вы непосредственно работаете по краже колес из гаража по улице Передовиков? — перебил Токарева Шаров.

— Так точно, товарищ подполковник, — медленно поднялся старший лейтенант. — Работаю.

— Какие соображения?

— Гастарбайтеры, скорее всего, под заказ вынесли, но у них ничего не узнаешь. Они общинами держатся, все друг друга покрывают, вербовать среди них невозможно.

— А если нажать?

— Они же не отказываются, народ безотказный и даже услужливый, но ничего не говорят. «Не знаю, не видел. Да? Как только что-то будет — сразу сообщу, товарищу начальник. Да?» — Кривицкий похоже изобразил акцент и манеру южан. — И тишина.

Начальник поморщился и кивнул следующему.

— Садитесь, старлей. Бардин, докладывайте.

* * *

Общее совещание закончилось. В кабинете остались Токарев и Шаров. Подполковник с почтением и осторожностью относился к следователю Токареву. Возможно, из-за разницы в возрасте (капитану недавно исполнилось тридцать шесть, а Шарову было тридцать три), трудно сказать. Что-то в нем было такое, что вселяло уважение. Токарев, среднего роста, среднего телосложения, с обыкновенным лицом, среди прочих выделялся шапкой совершенно седых, белых, волнистых волос. Седина прибавляла ему возраст, а крестьянская манера говорить неторопливо, взвешивая каждое слово, — солидности. Некая внутренняя цельность, основательность и вместе с тем простота вызывали у людей симпатию. Только маленькие, глубоко посаженные голубые глаза смотрели всегда весело и хитро, выдавая природный ум.

— Николай Иванович, вам же известно, чьи колеса подрезали? — подполковник сидел за приставным столом напротив Токарева и запускал на столе пропеллером карандаш.

— Говорят, любовницы нашего…

— Вот именно! — перебил подполковник и перестал крутить, вместо этого он теперь сопровождал каждое утверждение ударом тупой стороной карандаша по столу. — И он каждый день звонит и настойчиво интересуется. Когда? Почему до сих пор? Чем вы там вообще занимаетесь? Всякие другие вопросы задает. Он и фотографии колес нам передал, и заявление она написала. Что еще-то вашей группе надо?

— Иван Иванович, мы ищем, но вы же понимаете…

— Не понимаю, потому, что меня никто там не поймет! Вы что думаете, там кто-то дает мне говорить? Колеса должны быть найдены до конца следующей недели, лучше до дня Советской армии. Как хотите. Трясите таджиков, шиномонтажников, пусть землю роют. Откуда хотят, но колеса возвращают. Мне все равно, но приказ должен быть выполнен. Смотрите только, без коррупции и самоуправства. За такие вещи сейчас сразу из органов. Ясно?

— Те колеса по пятьдесят тысяч штука стоят!

— В Интернете уже по шестьдесят пять.

— К тому же они совсем новые и без примет.

— Тем лучше. Найдете — честь вам и слава. Не справитесь — не взыщите. Как вы это решите, меня не интересует, но преступление должно быть раскрыто в строгом соответствии с УК и УПК РФ, а имущество возвращено владельцу. Вопросы есть?

— А изнасилование, угоны и остальное?

— Тоже должны быть раскрыты. Всё, идите работать.

Токарев с отсутствующим видом поднялся.

— Сядьте, Николай Иванович. Чуть не забыл, есть одно дело. Простое. В субботу женщина принесла заявление о пропаже сына. Некто Свекольников Эдуард Романович, восемьдесят первого года рождения, уроженец нашего города, не женат, не судим, работник собеса. Ушел в четверг утром на работу и не вернулся. Я заявление вам отписал. Зайдите в канцелярию, получите. Организуйте проверку обстоятельств. Опросите мать, коллег по работе, родственников, сами знаете, что делать. Дело открывать, думаю, нет оснований, так что подготовьте официальный ответ. И не затягивайте с этим. Давайте, работайте. Завтра утром жду отдельного доклада.

— По пропавшему парню?

— По колесам, капитан. Свободны.

* * *

Каждый понедельник, после традиционного совещания, повторялась одна и та же история. Токарев возвращается в кабинет своей группы, молча подходит к подоконнику, смотрит в окно. Те несколько минут, которые продолжается созерцание пейзажа, Николай Иванович борется с искушением написать рапорт об увольнении и наконец-то прекратить свои страдания. «Ну, напишу. Ну, уволюсь. Куда потом? Что дальше? — думает он. — Дальше ничего, кроме большого разгромного разговора с Валентиной о семейном бюджете. Надо пережить понедельник, будь он проклят!»

Оперативники, капитан Солнцев и старший лейтенант Кривицкий, перекладывают свои документы, ожидая начала утренней планерки и получения заданий.

— Ладно! — Токарев несильно хлопнул ладонью по подоконнику, обернулся, сказал с напускной бодростью: — Господа офицеры, все слышали директиву верховного командования? Приоритеты расставлены однозначно.

Офицеры приготовили блокноты, ручки и замерли в ожидании.

— Алексей Николаевич, — обратился он к пожилому оперативнику в очках, капитану Солнцеву. — Потребуются ваши связи, такт и деликатность. Есть мнение, даже уверенность, переходящая в твердую убежденность, что к краже колес и их последующему сбыту неизвестным, но заранее несимпатичным лицам причастны шиномонтажи вокруг улицы Передовиков. Понимаете меня?

Солнцев кисло кивнул.

— А раз так, необходимо встретиться с Вадиком Сысоевым и намекнуть ему, что если он отказывается выдать похитителей, продавцов и покупателей, то самое меньшее, что мы можем для него сделать, — позволить просто вернуть колеса или компенсировать стоимость украденного. За это мы замнем дело, и его бизнес продолжит работать, как прежде. Более того, мы не возражаем, если он сам разберется с негодяями, накажет их. Поставит, например, их на деньги. Разумеется, насилие исключается.

— Четыре колеса по шестьдесят пять? Это…

— Двести шестьдесят тысяч, — подключился к расчету Кривицкий.

— Ого! — заерзал Солнцев. — Немало!

— Согласен, — кивнул Токарев. — Так у него, слава богу, восемь точек и два магазина. Короче, до конца недели пусть ищет, но в пятницу вопрос должен быть закрыт. Начальство настроено решительно, а встречать праздник со взысканием нам с вами ни к чему. Ясно?

— Ясно, Николай Иванович.

— Замечательно. После этого я прошу вас разобраться с заявлением о пропаже человека. Вот, Алексей Николаевич, заявление. Снимите себе копию. Там телефон заявительницы, матери. Созвонитесь с ней, поговорите. Опросите соседей, если успеете, сходите на работу. Начальство говорит, ничего хитрого тут нет, но мне интуиция подсказывает, что не так все просто с этим пропавшим.

— Понятно, разберемся.

— Вечером сюда.

— Понятно.

— Гена, теперь с тобой, — обратился Токарев к молодому ушастому Кривицкому. — Занимаешься сегодня угонами по оперативному плану. План не потерял?

— Вот он, со всеми подписями.

— Молодец. Параллельно возьми участкового, загляните с ним к местным гастарбайтерам. Задачи те же, хотя надежды — ноль. Встреться с их предводителем, объясни, что колеса надо вернуть по-любому, иначе устроим им сами знают что вплоть до сами понимают чего. О деньгах ни слова, даже если будут предлагать — резко ставь на место, мы сотрудники и денег не берем! Нам нужны только колеса и только те самые, в рамках дела. Держи с предводителем контакт, пусть отзванивается ежедневно и докладывает о ходе своего расследования. Не думаю, что их рук дело. Хотя? Особо не пережимай, не хватало нам еще, чтоб они начали на людей нападать со страху. С них станется, народ горячий, решительный. Вроде все. Вечером сюда на подведение итогов. Хорошо?

— Понял.

— Будем надеяться, по одному из направлений будет результат. Иначе, — он приставил к горлу расставленные указательный и средний пальцы правой руки и выпучил глаза, — неприятности. Не забудьте взять с собой маркировку, типоразмер и фотографии колес. Будь они трижды неладны! А я поехал в СИЗО. Навещу насильника. Всё, господа, полчаса на чаепитие — и разбегаемся. Будьте на связи всё время.

2

— Заключенный Бельмесов, — равнодушно доложил надзиратель и втолкнул в комнату для допросов коротко стриженного щуплого парня лет двадцати, с цветными татуировками на тонких руках и шее.

Тот встал посредине маленькой комнаты, сложив руки на причинном месте, и опустил голову. Токарев с минуту разглядывал щупальца осьминогов, рыбьи хвосты и канаты на его предплечьях, потом открыл скоросшиватель дела.

— Садитесь, Бельмесов, — устало выдохнул он. — Что-то вы как в воду опущенный. Что с настроением?

— Нормально, — неприязненно ответил парень, скривившись от слова «опущенный», и сел за стол.

— Ну, нормально так нормально. Вас трясет всего, что ли? Не здоровы? Может быть, вам требуется медицинская помощь? Обращались?

Парень молча разглядывал похабную резьбу на видавшей виды столешнице.

— У меня есть к вам пара вопросов. Ответите и пойдете обратно в хату отдыхать. Дело ваше ясное, будем передавать в суд.

— Гражданин следователь, Николай Иванович, — заговорил парень и поднял большие, полные слез глаза. — Товарищ капитан! Я же никого не насиловал.

— Ты мне уже сообщал.

— Я не знал, что она несовершеннолетняя.

— И это не новость. Все материалы в деле, Бельмесов. Успокойтесь. Заявление потерпевшей, показания ваших товарищей, рапорта милиционеров. А вот теперь подошли и лабораторные анализы, с ними я и собираюсь вас ознакомить. Вот тут колонки в справочке, видите? Цифры неоспоримо доказывают сексуальный контакт потерпевшей с вами. Совпадение девяносто девять и девять процентов. Не сто, конечно, но для суда хватит. К тому же синяки и разорванное белье. Чистая сто тридцать первая, три, «а», без примесей. Не понимаю, что вас не устраивает-то?

— Все было не так! Вы ничего не знаете! — вдруг закричал молодой человек и зарыдал, спрятав лицо в ладони. Он буквально корчился в судорогах, стонал, завывал и скрипел зубами.

Токарев от неожиданности вздрогнул, мурашки пробежали по его спине. Он вгляделся в страдающего человека и осознал, какой же огромный, непреодолимый ужас владеет им. Ужас и отчаяние, самое страшное, что может случиться с человеком. Ужас не наступившего еще, но обязательного наказания, сопряженного с унижениями и издевательствами. Ад, протяженностью от восьми до пятнадцати бесконечных лет. «Там будет плач и скрежет зубов», — вдруг вспомнилось ему. Вечные страдания, которые начнутся через мгновенье после объявления приговора. Следователь зримо представил запущенный таймер и минутки, скатывающиеся одна за другой в бездну, словно жизнь, по капле вытекающая из молодого, здорового, но уже почти мертвого тела.

— У меня есть только один выход, — чуть успокоившись, сказал Бельмесов. — Я повешусь. Покончу с собой как-нибудь, и всё. Никаких мучений. Николай Иванович, если вы мне не поможете, я просто умру. Я понимаю, что вам совершенно наплевать на меня, так и должно быть. Адвокат встречался с этой потерпевшей, с Натальей, и знаете, что она сказала ему?

— Что?

— Миллион рублей — и она отзовет заявление. Скажет, что была в шоке, наговорила сама не знает чего, испугалась матери. Тогда меня отпустят. Это мой адвокат говорит.

— Так заплатите, какие ко мне вопросы? — Токарев начал злиться, понимая, что парень растревожил его душу и втягивает в свою беду.

— И мама говорит: «Продам квартиру, и откупим тебя». Николай Иванович, у меня отца нет, он погиб, нас у матери трое. Мать работает за копейки, маленькую пенсию за отца получает. Я учусь в колледже. Квартира стоит миллиона полтора, самое большее. Куда нам тогда деваться? Где жить? У меня сестра школьница, а младшей — три. Нет, я не дам ей продать, лучше удавлюсь, — он снова заплакал. — Это моя глупость, мне за нее и отвечать. Мама говорила: не прогуливай, не пей, а я не слушал. По кайфу жить хотел. Мамочка, бедная моя, прости меня…

— Я-то что могу сделать? — Токарев разозлился на себя за жалость к молодому насильнику. — Чего ты от меня ждешь? Вот, смотри, все документы один к одному, не подкопаешься. Теперь еще эти справки. Всё, ну всё указывает на твою вину. Бельмесов, кончай реветь. Если есть что сообщить — говори, а нет — распишись в ознакомлении и в камеру. Ну?

— Я расскажу, как все было, — парень вытер глаза и сосредоточился. — В тот день…

— Восьмого?

— Да, в среду. Мы с ребятами решили задвинуть колледж, договорились у меня посидеть, выпить. Она, Наталья эта, она к пацанам в магазине привязалась. Сам я их дома ждал. Говорила: пригласите, выпить хочется, развлечься. Что-то в этом роде, короче, как-то увязалась и пришла. С виду-то она ничего, на пьяницу не похожа. Нормальная такая, взрослая, общительная. Ни я, ни ребята ее не знали, и вообще она представилась Снежаной.

— По паспорту — Наталия.

— Вот-вот. Мы посидели, выпили, поиграли на компьютере. Смотрим, дело к двум, пора расходиться. Ребята ушли, а эта Снежана осталась. Я подумал: мама часам к восьми только придет; мне Анечку из сада забирать в пять; Верка на продленке до семи, ее мама приводит. Времени полно. А она вроде как сама намекает, что я ей понравился и все такое. Ну, я чего, не мужик, что ли? Пошли с ней в кровать. Я тогда еще обрадовался, что она не девственница, ничего потом замывать не придется. Я презерватив хотел, она говорит: «Не надо, все нормально, я таблетки принимаю». Ну, дело твое. Где-то через час она ушла.

— Около трех?

— Да, наверное. Я решил малость поспать. Что удивительно, буквально через тридцать минут приехала милиция, меня взяли и увезли под автоматами. Маме сразу позвонили, и она приехала вскоре. Анечка в детском саду пробыла до вечера, ее воспитательница привела. Теперь я здесь. Мама плачет все время. Кончилась моя жизнь. Николай Иванович, может быть у нее паспорт поддельный?

— Настоящий. Через месяц ей восемнадцать будет.

— В заключении написаны гематомы на левом плече. Это синяки, что ли?

— Они самые.

— Так синяки-то на левой руке у нее были, когда она пришла. Такие косые, и ссадины — сверху вниз. Ребята их видели, даже спросили откуда.

— И откуда?

— Сказала, на скалодроме получила вчера. Ссадины вроде совсем свежие. Мы удивились: круто, девочка скалодром посещает, спортом занимается. Не то что мы — пиво-чипсы, «Ягуар» — сухарики.

— Действительно странная история получилась. Как-то все слишком гладко и доказательно. Не радуйся давай! Вот скажи ты мне, зачем мне это? Зачем ковырять совершенно ясное дело? Не знаешь? И я не знаю. Все, иди в камеру, думай, вспоминай странные моменты, то, что не стыкуется. Ясно? Убирайся, Бельмесов, видеть тебя не могу. Уведите его!

* * *

Выйдя из СИЗО, Токарев позвонил Солнцеву:

— Алексей Николаевич, что у вас по Свекольникову, или как там его? Так, ага, понятно. Записали? Хорошо. На работе у него не были еще? Нет. А где он работает? Ясно. Я знаю, где это. Давайте, дорабатывайте по соседям, а я к нему на работу заеду, мне по пути. У Сысоева были? И что он? — следователь засмеялся. — Так и сказал? Поросенок! Ладно, вечером договорим. Всё, на связи.

По пути в управу, сидя в своей синей «шестерке», Токарев боролся с собой. Милицейский подход требовал относиться ко всему формально. Набрали достаточное количество доказательств, оценили, передали в суд, закрыли дело. Работы много, вкладывать душу в каждую историю некогда, да и незачем. Разве только в случаях, когда дополнительное рвение сулило дополнительный доход. Так поступали все, так старался поступать и он. Иначе нельзя, иначе надо увольняться. И все-таки иногда какая-нибудь судьба цепляла душу. Он начинал злиться на себя, психовать, но знал, что теперь не откажется и постарается помочь. Когда удавалось спасти невиновного человека и приходило тихое радостное спокойствие, он воспринимал удачу как некую расплату за моменты, когда ему было за себя стыдно. Надо посмотреть, чем можно помочь парню. Скорее всего, она подставила глупого Бельмесова. Примитивно, но жестко. Даже цинично. Цинизм заключается в уверенности, что тупых и равнодушных ментов может обмануть даже несовершеннолетняя девочка. Неприятное заключение. Токарев понял, что именно эта мысль раздражает его в деле Бельмесова.

* * *

В отделе социального обеспечения только три сотрудницы оказались на местах. Его уже ждали, видимо, вахтер снизу сразу доложил в отдел о прибытии милиционера. Тем лучше, их информированность сэкономит время.

За дверью кабинета стояла высокая худая женщина.

— Здравствуйте, меня зовут Вероника Витальевна, — твердо представилась она. — Я начальник отдела. Разрешите ваше удостоверение? Спасибо. Николай Иванович, я полагаю, вы по поводу исчезновения Свекольникова? Присаживайтесь сюда. Вам удобно говорить при всех или отдельно?

— Здравствуйте. Лучше при всех.

Он, не раздеваясь, устроился на стуле возле начальницы, спиной к стене. Слева за столом никто ни сидел, и напротив стол пустовал. Еще две сотрудницы располагались у противоположной стены справа и слева от пустующего рабочего места. Женщины оставили дела и выжидающе смотрели на Токарева. Он снял шапку, достал свой блокнотик, вписал: «нач. Вероника Вит-на».

— А вас как зовут, девушки? — следователь взглянул сначала на толстую, потом на пожилую.

— Ирина Анатольевна Мокина.

— Елена Александровна Петрушевич.

— А я — Николай Иванович Токарев, капитан милиции, следователь. Очень приятно? — женщины заулыбались. — И мне тоже. Так, когда вы узнали, что Свекольников пропал?

— В пятницу, когда он не вышел на работу, — начальница сидела прямо, отвечала четко. — Рабочий день у нас начинается в восемь тридцать. В девять мы начали волноваться, — сотрудницы активно закивали. — Позвонили ему на сотовый — выключен, странно. Позвонили на домашний — никто не снял трубку. Такого за три года работы с ним не бывало. Знаете, он очень аккуратный и обязательный работник. Не пьет и не курит.

— Действительно не пьет? — следователь кивнул в сторону Мокиной.

— Точно. Один раз я только видела, как пьет, но пьяным он не был, могу поклясться чем угодно! На дне рождения у Маши Горловой. Она болеет сейчас. Мы в ресторане отмечали. Знаете, Николай Иванович, пьющего человека от непьющего я всегда отличаю. Я всегда сразу это вижу, у меня опыт. Мой первый муж, например…

— Значит, не пьет. Когда был день рождения? Давно?

— Второго числа, — взяла разговор в свои руки Вероника Витальевна и осуждающе посмотрела на Ирину Анатольевну.

Та демонстративно поджала губы.

— Хорошо. Не вышел на работу, что потом?

— По закону отсутствие работника на месте более четырех часов без уважительной причины считается прогулом. Я составила акт, девочки его подписали. Мало ли что, нам ответственность не нужна. Показать акт?

— Пока не надо.

— Около часа дня позвонила его мать. У меня осталась в ежедневнике запись. В двенадцать пятьдесят. Анна Вениаминовна. Она сказала, что Эдуард не вернулся домой в четверг после работы, не пришел утром в пятницу и что его нигде нет. Она якобы позвонила в скорую, но там сказали, что такой не обращался. Есть какой-то замерзший бомж из города, старики были, но молодого человека, по описанию похожего на Эдика, нет.

— Она только в городскую скорую звонила?

— Этого она не сообщала, — начальница внимательно прочла свои записи. — Нет, не сообщала. Вы извините, но я когда говорю с кем-то о чем-то важном, всегда помечаю себе в ежедневнике основные моменты. Работа приучила.

— И правильно делаете, — одобрил Николай Иванович. — Я так же поступаю, как видите.

— Вот, собственно, и всё.

— Вероника Витальевна, а вы не знаете, куда он мог деться?

— Представления не имею. Он накануне отработал по плану, вечером пошел к одному своему подопечному отдать ключи, рутинная процедура. Что-то определенно произошло, Николай Иванович. Мы три года работаем с Эдуардом Романовичем, он всегда приходит на работу раньше всех, всегда ответственно относится к своим обязанностям.

— Понятно. А у коллег ваших есть какие-то идеи? — Токарев посмотрел на полную Мокину справа и пожилую Петрушевич слева. Женщины выразительно пожали плечами. — Идей нет. Могу я покопаться в столе Свекольникова и в его компьютере? Где он? А это чей стол? — он кивнул на стол слева от себя.

— Это место как раз Маши Горловой, но она на больничном с прошлой недели. Завтра должна выйти. Компьютер Свекольникова запаролен, я позвоню системному администратору, и он вам его откроет.

Токарев удобно разместился на кресле Свекольникова, оглядел диспозицию и бегло пролистал бумаги на столе. В ежедневнике только фамилии и адреса клиентов-пенсионеров. Ничего, что давало бы наводку на место нахождения пропавшего, не нашлось. В столе документы, разложенные по папкам. Никаких записок. Ничего. В компьютере личных папок вообще не было.

— Идеальная организация рабочего места, к сожалению, — констатировал он. — Иногда это плохо. Ну ладно, будем искать. Вы и сегодня составили акт о прогуле?

— Мы обязаны.

— Я понимаю, — Токарев достал из портфеля бумажный прямоугольник. — Вероника Витальевна, вот моя визитка, если что-то узнаете вы или ваши симпатичные работники, позвоните. А я заберу его ежедневник. Хорошо?

* * *

Минут за десять до окончания рабочего дня в кабинете собрались Токарев, Солнцев и Кривицкий.

— Гена, — обратился следователь к Кривицкому. — Докладывай, только коротко, без шуток-прибауток. С местными встречался? Говорил?

— Встречался и говорил. Главный сказал, посмотрит. Сперва крутил-вертел, но я объяснил, что если мы сами найдем и окажется, что нерезиденты в теме или даже знали, то пусть не обижается. Он всосал всю полноту ответственности, обещал приложить максимум усилий.

— По угонам что-то интересное есть?

— Ничего, но я работаю.

— Понятно. Алексей Николаевич, — Токарев посмотрел на Солнцева, — что там Сысоев говорил?

— Готов говорить, но лично с вами почему-то.

— Задачу он понял?

— Понял. Клялся, что его люди не при делах, но я объяснил, что чужая душа — потемки. Если за другого клянешься, за другого и отвечать будешь. Не клянись за ближнего, ибо спросится-то с тебя. Он задумался, усомнился, говорит: Токарева хочу. Всё.

— Что по Свекольникову?

— По Свекольникову… — старый капитан нашел в своем блокноте нужную страницу. — Мать, Анна Вениаминовна, нестарая, симпатичная женщина, без вредных привычек. Квартира в собственности, задолженностей за коммуналку нет.

— Юмор потом!

— Никакого юмора, я зашел в ЕИРЦ, проверил, кто прописан по адресу, и это тоже. Прописаны мать с сыном. Она работает главным бухгалтером на ООО «БВРК», резиновый заводик при университете, там мы и встречались. Она не понимает, куда он мог подеваться. Есть вариант, что уехал к отцу в Москву, он у него гостил неделю назад. Они много лет в разводе и живут отдельно, почти не общаются. Сама Анна Вениаминовна исключает такую возможность. Номер отца она дала, но «телефон абонента выключен» и так далее. Адрес его у меня есть, если что. Друзей, с кем он общается, две штуки еще со школы. Вот тут записаны — Юрий Чаусов и Павел Баженов. Да, любопытный момент. В прошлый понедельник, с утра, мать видела, как Эдуард встречался со своим школьным другом Павлом Баженовым, одним из двух.

— Не наш из ППС? — вставил Кривицкий. — Скользкий тип.

— А ты, надо полагать, делаешь жизнь с товарища Дзержинского? — разозлился Токарев; он не любил, когда влезали в доклад.

— Ну, я не в том смысле, — растерялся Кривицкий.

— И я не в том! Продолжайте, Алексей Николаевич.

— Он самый. С ее слов, а она наблюдала за встречей из окна квартиры, разговор был горячий и расстались друзья не прощаясь, недовольные друг другом. Но вечером он пришел спокойным, а в четверг, когда она его видела в последний раз, наоборот, был веселым.

— Во сколько они ругались?

— В начале девятого, шестого числа. Теперь по соседям. Характеризуют его исключительно с положительной стороны: вежливый, здоровается, улыбается. Что еще соседям нужно? Музыку громко не включает, бутылки из окна не выбрасывает. Были какие-то отклонения, когда от них отец ушел, но это случилось больше десяти лет назад, и давно уже все последствия преодолены. С отцом они не общались, первая за много лет встреча произошла как раз 5 февраля. Я говорил, он ездил к нему в Москву. Из общего: учился в колледже, потом закончил институт, работает, не женат, не разводился, детей нет, под судом не состоял, даже за границей не был, про иностранные языки я и не говорю. Прививки, думаю, вам не нужны. Со всех сторон хороший парень.

— Хороший, но вот взял и пропал, — продолжил Токарев. — И не сказал куда. Ну ладно, всем спасибо, до завтра.

* * *

Если для нормальных людей окончание рабочего дня почти совпадает с началом отдыха, то только не для Токарева. Дома его ждут дети и их уроки. Дочери Лене одиннадцать лет. Сыну Кириллу — восемь. Четвертый и второй классы соответственно. Поскольку жена, Валентина, готовит, гладит и так далее, учебники и домашние задания — исключительно обязанность главы семьи. Тем более она, хоть и училась на пятерки, ничего из школы не помнит, а он должен всё знать по определению, поскольку мужчина, пусть и бывший троечник. Хорошо хоть, что день заметно удлинился, что снег перестал, и вообще скоро весна, обещающая весеннее настроение и летние каникулы.

3

На другой день, сразу после доклада Шарову, Токарев вызвал к себе Баженова. Солнцев с Кривицким уже получили задания и отправились выполнять. Николай Иванович сидел в кабинете один. Да, он пообещал подполковнику к назначенному сроку вернуть колеса любовнице того, «кого надо» колеса. А если не получится? Ну, не получится! Пусть сам ищет!

Формально Шаров ничего Токареву предъявить не сможет. Сроки еще не вышли, можно сказать, они и не начинались. Работа ведется, а все остальное субъективно. Дело с телесными и ножевыми зависло, заниматься некому. Надо подумать об этом. Плюс Свекольников этот с Бельмесовым. Надо бы с ними закончить, не откладывая.

Скорее бы на пенсию! В тридцать шесть самое время мечтать об отдыхе, потому что после сорока мечтаешь, чтобы оставили еще послужить.

В дверь осторожно постучали.

— Входите, — строго приказал Токарев. — Не ломайте дверь!

— Разрешите, товарищ капитан? — круглая голова Баженова показалась в проеме.

— Входи, Паша.

Они много раз виделись, и Токарев знал Баженова, хоть тот и подчинялся другому руководителю. Знал не в смысле, чем тот дышит и прочую его подноготную. Знал — значит узнавал в лицо, привык к нему. Они здоровались всегда вежливо и приветливо. Обычно Баженов выглядел спокойным и уверенным, даже каким-то слишком уверенным, но сегодня что-то в его глазах удивило следователя. Глаза смотрели настороженно, в них читалась тревога.

— Есть к тебе дело на миллион рублей, давай присаживайся.

— Я сейчас заступаю, товарищ капитан. Что-то срочное? А то меня ждут.

— Заступишь, Паша, успеешь, — Токарев внимательно, не скрывая интереса, разглядывал Баженова, и тот испытывал явный дискомфорт под прямым взглядом. — Тебе знаком Эдуард Свекольников?

— Да, это мой школьный приятель. Он что-то совершил? — слишком равнодушно, словно был готов к такому вопросу, ответил Баженов.

— Можно сказать и так. Он пропал.

Токарев ждал хоть какой-то неестественности в реакции или в словах, но сержант сохранял спокойствие.

— Я слышал, мне его мама звонила еще в пятницу. Признаться, я надеялся, что он давно вернулся. Не понимаю, куда он делся. У него друзей-то кроме меня только Юрик Чаусов. Не знаю… Может быть, в Москву подался, к отцу? Нет, Николай Иванович, никаких идей.

— Очень жаль! Тогда расскажи мне, о чем вы говорили в четверг?

— В какой четверг?

— В этот самый, который прошел, Паша. Вы же виделись? — следователь говорил почти ласково.

Что-то дрогнуло внутри монументального тела сержанта. Он смотрел на собеседника, стараясь понять, что тому известно. Токарев много раз видел этот взгляд, он знал, что скрывается за ним. Баженов молчал.

— Забыл? Вы еще ругались.

— В четверг? Мы, кажется, не встречались.

— Ну да, конечно. Вас еще его мама из окна видела.

Баженов просветлел, он выдержал импровизацию ушлого Токарева.

— Я понял. Николай Иванович, это было в понедельник, а не в четверг. Она перепутала. Действительно, встречались утром, но не ругались. Так, разошлись в оценках.

— В оценках чего?

— В оценках настоящей дружбы. Он хотел у меня денег занять на неопределенный срок, а я отказал.

— Много денег?

— Для меня много — сто тысяч на полгода.

— Зачем ему столько сразу?

— Он с какой-то девушкой познакомился, собирался к ней на свидание.

— В понедельник?

— Не помню. По-моему, он не уточнял. Я еще удивился, у него давно никаких девушек не было. Кажется, говорил, что она болеет, на жалость давил. Может быть, на лечение?

— Имя девушки как?

— Он не говорил вроде.

— Больше ничего?

— Ничего. Я сказал ему, что денег у меня нет. Откуда? Он разозлился, обругал меня всякими словами. Я уехал, он ушел. Все. Больше мы не встречались и не говорили. Он, знаете, обидчивый малый, может месяц не встречаться и не звонить. Ну а мне что? Обиделся и обиделся. У меня своя жизнь.

— А когда его мать позвонила, ты ничего странного не заметил?

— Нет, а что?

— Я дело веду о пропаже.

— И что?

— Да что ты все «что» да «что»! Разбираюсь.

— Что там разбираться, товарищ капитан. Найдется, мало ли куда уехал. Взрослый мужик, что с ним будет!

— Думаешь? А если не уезжал?

— Как это? — удивился Баженов.

— Ну, мало ли.

Сержант промолчал.

* * *

Из всех известных Токареву девушек, окружавших Свекольников, болела только Маша Горлова. Возможно, именно ее Эдуард и назвал своей девушкой. Сегодня она обещала выйти на работу после болезни, так что есть надежда с ней переговорить. Но Маша потом. Сначала он решил встретиться с Натальей Киреевой, жертвой насильника Бельмесова, по адресу ее прописки.

— Никого нет дома, катись отсюда! — был ответ на его звонок в дверь. Голос определенно принадлежал пожилой и очень нервной женщине.

— Не уйду, и не уговаривайте, — весело ответил Токарев. — Я из милиции, так что прошу открыть и не препятствовать.

— Документ есть? Показывай!

— Вот же удостоверение, видно в глазок.

— К замочной скважине поднесите, — примирительно попросил женский голос. — Я до глазка не дотягиваюсь. Который год прошу их глазок перевесить пониже — бесполезно.

Дверь открылась, и перед Николаем Ивановичем предстала совсем маленькая, седая, опрятная старушка.

— Что?

— Мне нужно поговорить с Натальей Киреевой или с кем-то из ее родственников, — ласково проговорил следователь. — Она дома?

— Дома, куда ж ей деться? Я вас слушаю.

— Вы Наталья Киреева? — он даже отшатнулся от внезапно поразившей его догадки. Нет, в это невозможно было поверить.

— Точно, — насмешливо ответила старушка. — Не похожа? Паспорт показать?

— Я вас представлял чуть моложе.

— Понимаю так, вы внучкой интересуетесь? Так ее нет дома, приходите вечером; может быть, застанете.

— А вы кто, простите? — следователь сразу почувствовал симпатию к женщине и приветливо ей улыбнулся.

— Я ее бабушка. Мы с ней отчествами отличаемся, она — Олеговна, и возрастом, — милиционер вызывал доверие, пожилая женщина грустно улыбнулась в ответ. — Ее матери с отцом тоже дома нет, они на работе. А что случилось? Проходите на кухню. Хотите чаю? Я как раз собралась попить. Разуйтесь только, вот тапочки.

Трехкомнатная квартира выглядела небогато, но ухоженно.

— Садитесь вот сюда. Как вас зовут?

— Николай Иванович мы.

— А я Наталья Михайловна. Так что случилось-то? Что эта сволочь опять натворила? — она строго нахмурилась.

— Не слишком вы про внучку?

— В самый раз! Следовало бы использовать другое слово, на букву «б», но вслух, а это выше моих сил. Не в том я уже возрасте, чтобы поганить язык разными такими буквами. Рассказывайте, Николай Иванович, зачем пришли?

Токарев подробно рассказал о ситуации, в которую оказались вовлечены Наталья Киреева и Владимир Бельмесов. Наталья Михайловна молча слушала, прихлебывая чай и приправляя его вареньем из маленькой старинной вазочки.

— Чепуха это все, Николай Иванович. Ничего такого быть не могло. Зря парня в тюрьме держите, вот что я вам скажу. Почему родителей никто не известил? Раз несовершеннолетняя, должны родители участвовать. Или нет? Напрасно мучаете человека.

— То есть? — опешил Токарев.

— А вот то и есть! — бабушка поставила чашку в блюдце, туда же положила маленькую ложечку. — С Наташкой нашей беда, дорогой следователь, и никто ничего не может поделать. Она никого не слушает, живет как попало, с кем придется. Курит, пьет, часто дома не ночует, не учится и не работает. Наркотики пробует. Бывает, сюда мужиков приводит, когда дома никого нет. Тварь такая! — на Токарева смотрели жесткие, без малейшего признака жалости, глаза. Пожилую женщину трясло от обиды. — Когда, вы говорите, дело было?

— Восьмого.

— В среду? Ну да. В среду. Накануне она не ночевала дома. Телефон отключила. Во вторник пришла вечером пьяная, но запаха от нее нет. Догадываетесь?

— Думаете наркотики?

— Скорее всего. Проспалась она, а на другой день ее мать исхлестала ремнем. Так она оделась и выскочила куда-то. Сказала, всех уничтожит, посадит. Снимет в травмпункте побои и напишет заявление в милицию. Вам, наверное, удивительно, что я так про свою внучку говорю, но сил больше нет. Мать плачет все время, отец ее, мой сын Олег, попивать от стыда стал, а ей все равно. Они жалеют ее, но от их жалости всё только хуже. Убивает нас всех методично и настойчиво. Однажды она выкинет всех на улицу или ее бандиты придут. Может быть, вы поможете ее на лечение куда-нибудь определить? Вы же органы.

— Лечение — вещь добровольная, Наталья Михайловна. Мы можем помочь в колонию для несовершеннолетних ее пристроить, если есть за что.

— Бог с вами! — замахала бабушка руками. — Если так, то я ничего не говорила. Так и запишите. Вы вообще имеете право меня допрашивать?

— Не волнуйтесь, никуда я ее не посажу. Мы просто беседуем. Я и не пишу ничего. Скажите, давно Наташа занимается скалолазанием?

— Чем? — старушка выкатила глаза. — Наша Наташка? Какие скалы, вы что?

— Это спорт такой, — Токарев объяснил, что знал, про скалодромы. — В городе имеется один. Никуда выезжать не надо, но амуниция специальная должна все-таки быть. Есть у нее карабины, канаты, ремни, форма и что-то в таком роде?

— Нет! — решительно ответила бабушка. — Ничего у нее нет и не было никогда. Мужики, водка, пиво и наркотики — вот вершины, которые внучка покоряет, причем без всякой амуниции.

Неожиданно, не меняясь в лице, она заплакала медленными стариковскими слезами. Без резких движений, всхлипываний, глубоких вздохов. Словно где-то внутри нее открылись маленькие краники бессилия и горя.

— Знаете, Коленька, мы так все радовались, когда она родилась. Такая хорошенькая была, как куколка. Тихая и послушная. Я гуляла с ней, смешно вспомнить, — она улыбнулась сквозь слезы, словно теплый лучик солнца из прошлого осветил ее лицо. — Хожу и думаю: вот бы кто подошел и сказал, мол, какая красивая у вас дочка. А я в ответ: «Это внучка», а он: «Никогда бы не подумал, вы так молодо выглядите!» Гуляю и мечтаю. Глупая, правда?

— Получалось?

— Много раз. Народ у нас не жадный на добрые слова. Потом я водила ее на бальные танцы, на музыку и рисование. Уроки с ней делала. Так была благодарна, что Олег назвал ее в мою честь, хотела сделать из девочки настоящую принцессу. Я не упрекаю, заботы доставляли мне удовольствия, я воспитывала ее для себя, вместо себя, чтобы память обо мне осталась, чтобы она с гордостью рассказывала обо мне. Мне казалось, что если она, моя внучка, названная в мою честь, будет счастлива, то вроде бы как и я останусь жить. Что после моей смерти маленькая частичка меня, воплощенная в ней, останется на земле. Словно это я продолжаю жить. Вот я сама себя и создавала в ней. Понимаете?

— Понимаю. Должно быть, вам очень обидно.

— Нет-нет, Николай Иванович, «обидно» — это совсем не то. У меня нет обиды, есть отчаяние. Представьте, вы много лет делаете какое-то дело, например, ну, не знаю, вышиваете большую, красивую и трудоемкую картину. Мечтаете ее подарить самым близким людям на самый великий их праздник. Знаете, что этот подарок спасет их от какой-то беды, мечтаете спасти их. Но некто берет и на ваших глазах бросает картину в огонь. Вы смотрите, как, корчась в пламени, погибает ваш труд, ваша мечта, и понимаете, что больше у вас нет возможности сделать все заново.

— Горе!

— Нет слов, чтобы передать, какое это горе. Вот так и Наташка. Она сказала матери, что предохраняться нужно было, тогда она бы не родилась и все вокруг были бы счастливы. Мать и отхлестала ее. Такое услышать! За что нам это наказание? Николай Иванович, дорогой мой, я вас заклинаю всем святым, что есть на свете, — не сажайте ее. Мы все свято верим, что она перерастет и исправится, мы потерпим, мы всё вытерпим ради нашей девочки, и мы еще будем счастливы все вместе. Обещайте мне, что не сделаете ей плохого.

— Я постараюсь, а вы не говорите, что я приходил. Вот моя визитка, позвоните, когда она будет дома. Хорошо?

Токарев смутился. «Что ж они все плачут? — подумал он. — Пять минут разговора — и слезы. И помощи все просят, и сразу надеются на меня».

* * *

Первоначальная картинка с изнасилованием постепенно превращалась в свою противоположность. Чутье подсказывало, что еще чуть-чуть — и Бельмесов вернется в свою семью, где ждут его мать и разновозрастные сестры, Анечка и Вера, которые совсем не могут без него, дурака. Суровый урок Вова запомнит на всю жизнь, и, может быть, он поможет парню взяться за ум, найти свою дорогу и стать достойным человеком. Ничто так не делает нас лучше, как добрый, великодушный поступок постороннего человека, спасший нас в самый страшный момент жизни. Такое не забудешь.

Токарев ехал в сторону собеса, намереваясь опросить Марию Горлову, но по пути решил заскочить в магазин, торгующий колесами. Он уже парковался, когда его телефон зазвонил.

— Товарищ капитан, — услышал он голос Кривицкого. — Кажется, я его нашел.

— Молодец, Гена, волоки в отдел, — обрадовался Николай Иванович, он понял, что речь идет о Свекольникове, поиски которого утром были поручены старшему лейтенанту. Раз парень найден, одно дело с плеч. — Живого или мертвого.

— Не получится. Он в районной больнице лежит. Не жив, не мертв, но в коме, без сознания. Черепно-мозговая травма. Кто-то ему чуть надвое голову не расколол, как орех. Переохлаждение, потеря крови, но дышит.

— А это точно он? Опознан?

— Точно. Я, как вы велели, позвонил в районную скорую, передал приметы, и они направили меня в больницу. Его доставили неопознанного, без документов, вызвали местных милиционеров. Там я выяснил, с какого места парня привезли, подскочил туда, пошарил вокруг и нашел его портфель в снегу. Короче, из портфеля, фотографии и одежды однозначно — он.

— Где произошло?

— В Покровском.

— Врачи что говорят? Когда он очнется?

— Врачи говорят — не знаем, но шанс есть.

— Хоть так. Ладно, Ген, я приехал уже на встречу, завтра поговорим. Сегодня я в отдел не приеду. Позвони Солнцеву, пусть не ждет. Ты готовь материалы на возбуждение. И еще — сообщи матери.

— Я?

— Ты, Гена, и давай не нервируй меня странными вопросами. Аккуратно все объясни женщине, в позитивном ключе постарайся, сам понимаешь. Разберешься. По колесам как ситуация? Держишь на контроле?

— Пока ничего. Звонил сегодня их полномочный представитель — Камилджон Мадрасулович, — последние слова Кривицкий произнес внятно по слогам.

— Издеваешься? Давай, работай.

4

Магазин встретил неприятным, концентрированным запахом резины. Многоярусные пирамиды колес почти не оставляли проходов. На звонок дверного колокольчика из сумеречного света вышел молодой продавец с грязными руками.

— Здравствуйте. Могу вам чем-нибудь помочь?

— Директор на месте?

— А вы, собственно, кто будете? — парень развернул плечи и заслонил путь. — По какому вопросу?

— По личному, — Токарев в упор посмотрел на продавца. Ему не хотелось показывать удостоверение и представляться, не тот случай. — Он меня ждет. Не быкуй, сынок, уступи дорогу, пока я добрый.

Парень развернулся и встал за прилавок. Токарев прошел в подсобку.

Комнатка площадью метра четыре вмещала только стол и два стула по обе стороны. Стены украшали листки из старых календарей с девочками в легком обмундировании и без. Блеклый, бесцветный человек, Сысоев, поднялся и через стол протянул руку.

— Привет, Токарев.

— Вызывали, товарищ генерал? — следователь иронично рассматривал ладонь директора магазина. — Мыл? Глистов нет?

Тот отдернул руку.

— Вадик, ты меня звал, я пришел. Говори, что хотел. Мне некогда, — Николай Иванович присел на стул и закинул ногу на ногу. — Кофе не буду, не трудись. Я слушаю.

— Вчера твой Солнцев приходил, — несколько высокомерно заговорил директор. — Прогнал что-то такое про какие-то колеса. Иваныч, я на такое не подписывался. Сразу говорю. Кто-то у кого-то увел что-то, вы расследуете. Я при чем? Расследуете и расследуйте, а беспредельничать не надо. А то приходит такой, истории рассказывает. Есть же закон, в конце концов! Почти на триста штук меня выставить хочет ни за что. Он с дуба у тебя рухнул?

Глаза Токарева наливались бешенством, он слушал не перебивая.

— Я сказал, что только с тобой буду говорить. Ты бы унял своих коллег, а? Меня прессовать не надо, я сам кого хочешь прессану.

— Все? Отговорила роща золотая? — Токарев поднял остекленевшие глаза на Сысоева. — Прессовать, говоришь? Ты, наверное, не знаешь, как прессуют. Когда я начну, тебе места мало будет! Именно по закону, как ты любишь, со всеми вытекающими, — он усиливал давление голосом. — Я на многое закрываю глаза, гражданин Сысоев, пока мы в контакте, но если ты не хочешь мирного сосуществования — не надо. Ты мне вообще никто! Для меня что ты есть, что тебя нет, только воздух чище. Ни цветы на могилу, ни передачки в колонию я тебе носить не обязан, мы не расписаны. Придут другие, они будут лучше вас. Улавливаешь ход мысли, предприниматель? С кем говоришь, Вадик? Я же просил тебя: не зли меня, не раздражай. К тебе человек от меня пришел, сказал то, что надо было сказать. Вежливо и обстоятельно. Вежливо говорил?

— Вежливо, — Сысоев задрожал, разглядев гнев и решительность в глазах следователя.

— Вот. К тебе, выходит дело, проявили уважение. Обратились за помощью, объяснили положение. А ты человека не услышал. Считай, что я к тебе с просьбой обратился, по-товарищески, учитывая наше старинное доброе знакомство. Ты умный человек, ты это понял. Понял и послал? Получается, ты меня послал, грубо и цинично. Наплевал мне в лицо, причем при свидетелях, в присутствии моего боевого товарища, то есть разорвал наши дипломатические отношения. Объявил войну, иными словами. Да еще позвал, чтобы лично убедиться в моем унижении. Неприятно? Очень! Так и хочется выйти из себя и принять вызов. Знаешь что? Я от тебя отрекаюсь, раз ты такой поросенок, гори в аду, — Токарев поднялся. — Отказываюсь за тебя молиться. Прощай, надеюсь, тебе больше никогда не будет скучно!

— Подожди, товарищ Токарев, — Вадик облетел стол и уперся спиной в дверь. — Ты все не так понял. Я не отказываюсь, я все понимаю. Ну что ты! Зачем так? Присядь. Послушай меня.

— Почему я должен тебя слушать, недоразумение?

— Конечно, я помогу. Обязательно. Это честь для меня, спасибо, что обратился. Все будет сделано, нам незачем ссориться. Ты сказал, я услышал. Просто хотел тебя увидеть, мало ли что, дело серьезное. Как говорится, сегодня я тебе оказал услугу, завтра ты мне. Жить-то надо.

— В долги хочешь загнать? Не, я так не играю. Всем, кому должен, я давно все простил. Ныне и присно и во веки веков. Чувство благодарности, память о добром деле останутся. Тебе мало? Отстань, Сысоев, не нужна мне твоя благотворительность.

— Опять ты меня не понял! Прости, я волнуюсь. Приходи в пятницу к вечеру или пришли кого-нибудь. Все будет в лучшем виде!

— Ухожу с тяжелым осадком, — Токарев действительно выглядел расстроенным, хоть и шутил. — Трудно с тобой становится, и это не может не тревожить. Передал бы ты почтенному Алексею Николаевичу: мол, Сысоев все понял, предпримет усилия, чтобы помочь родной милиции, просит Токарева связаться с ним в пятницу, чтобы лично доложить результаты поисков. Красиво и достойно! А ты? Пока ты моих надежд не оправдал, но последний шанс я тебе даю. Старайся, Вадим, всё в твоих руках. Подумай об этом. Пока. До пятницы.

Сысоев мрачно смотрел на дверь, закрывшуюся за Токаревым. С надорванного на углах плаката, прицепленного к двери изолентой, на него с улыбкой смотрела неизвестная гражданка в одних шортах, поставившая длинную ножку на колесо. Шаги в торговом зале стихли, приглушенно звякнул колокольчик.

— Сволочь! — прошипел он. — Чтоб ты сдох!

* * *

В собесе к концу рабочего дня на местах находились только Маша Горлова и Вероника Витальевна. Маша собирала сумочку, начальница красила губы. Женщины готовились покинуть помещение и никого не ждали. Токарев постучал в дверь и сразу вошел.

— Ой! — взвизгнула Вероника Витальевна, ее рука с помадой дрогнула. — Это вы?

— Извините за поздний визит, девушки, — Токарев мобилизовал всю свою вежливость. — Буквально пара вопросов.

— У нас рабочий день уже пять минут как закончился, — вяло запротестовала начальница. — Может быть, завтра?

— Завтра никак нельзя, милейшая Вероника Витальевна, тем более вопросы у меня к Маше. Вы же Маша? Вас я не задерживаю, напротив, желаю приятного вечера и все такое.

«Симпатичная девушка, — подумал капитан, разглядывая Машу. — Такая миниатюрная и очень милая. Глазки черные, востренькие. Она чего-то боится».

— А у меня автобус через двадцать минут, я спешу сегодня домой, — засуетилась Маша. — Если опоздаю — всё, целый час потом придется ждать.

— Милые девушки, дело не терпит отлагательства, — следователь добавил металла в голосе. — Нашелся ваш коллега Свекольников. Он ранен, ограблен и находится в районной больнице без сознания, то есть мы по заявлению матери пострадавшего открываем уголовное производство. Или мы сегодня говорим тут, или завтра я вызову вас повесткой для дачи показаний под протокол. Обращаю внимание: повестку вы должны будете зарегистрировать в своей канцелярии, что обязательно вызовет слухи, сплетни и кривотолки, удивленные вопросы руководства, возможно, даже подозрения. Вероника, вы поезжайте по личному плану, а Машу я после разговора подвезу. Раньше автобуса будете на месте. Вероника Витальевна, у вас помада на щеке. Не за что. Да, до свидания.

Начальница привела себя в порядок и тихо вышла. Токарев смотрел на Машу. Определенно, он застал девушку врасплох. Она прятала глаза и судорожно собиралась с мыслями.

— Маша, что вы думаете о покушении на вашего молодого коллегу? Кто мог это сделать?

— Я не знаю, — она мелко дрожала, не в силах сдержать волнения. — Почему вы меня спрашиваете? Что с Эдиком, он будет жить?

— Обязательно. Не только жить, но и говорить. Врачи обещали со дня на день допустить к нему для дачи показаний, — Токарев решил пойти в атаку. — Но время дорого. Факт покушения на убийство заставляет следствие работать быстро и жестко, поймите меня. Я располагаю сведениями, что между вами были некоторые личные отношения. Прошу вас оказать содействие.

— Какие отношения, что вы? Ничего не было. Он один или два раза проводил меня после работы домой, и всё, — ее мысли путались, она паниковала. — Я и не хотела его ухаживаний, хотя никаких ухаживаний не было. Мы просто коллеги.

— Он не говорил о каких-то планах? Может быть, вы что-то знаете о его врагах или недоброжелателях?

— О его делах я ничего не знаю. Разве только он упоминал о каком-то проекте, который у него получился или должен получиться. Он ожидал денег, как я поняла. Мы ехали в автобусе, он с кем-то поговорил по телефону, расцвел весь и сказал что-то про деньги. Но сколько, когда и за что, не сказал.

— Когда?

— Чего?

— Когда говорил?

— В понедельник, кажется.

— Шестого?

— Кажется, шестого.

— Маша, что с вами? Вот же календарь перед вами! Соберитесь. Я веду расследование покушения на убийство с ограблением, а вы — «кажется», «может быть». Что еще знаете по этому делу?

— Я думаю, думаю, вспоминаю! — разразилась девушка и замолчала, только зрачки ее глаз блуждали по комнате, избегая лица Токарева. Через минуту она продолжила: — Нет! Больше ничего не знаю.

— Уверены?

— Да, мне пора, автобус скоро уходит.

— Я вас подвезу, я же обещал.

— Это ни к чему, я сама доеду.

— Еще пара минут разговора в таком ключе, и я начну думать, что вы что-то скрываете от следствия. А когда я так думаю, собеседник попадает в категорию подозреваемых, то есть по нему проводятся дополнительные действия. Поехали, по дороге поговорим. Теперь вам надо будет говорить особенно убедительно, чтобы развеять мои сомнения. Я специально вам так все подробно разъясняю, потому что вы симпатичны мне и я не верю в вашу причастность. Но! Вы не всё мне сказали, а это наводит на размышления. То есть вам есть что скрывать. Одевайтесь, я жду вас внизу.

Они подошли к «шестерке» Токарева. За десять минут ее завалило толстым слоем тяжелого мокрого снега, который, как куски ваты, продолжал обильно засыпать улицу. То там, то тут с деревьев и проводов на автомобиль и тротуар шлепались снежные кирпичи.

— Нет, — сказал Токарев. — Не буду чистить. Из принципа. Надоело уже. Как думаете, весна будет в этом году?

— Что? — Маша не слушала его.

— А я вот все-таки надеюсь, что будет рано или поздно. По моим наблюдениям, весна бывает каждый год, пока сбоев не случалось. Но все-таки я планирую еще сходить покататься на лыжах. Бог даст, к выходным подморозит — и поеду, — он открыл дверцу пассажирского места. — У вас лыжи есть?

— Лыжи? При чем тут лыжи?

— Не знаю, может быть и ни при чем. Садитесь. Куда едем? Где живете, Машенька?

— За городом, — она помедлила. — В Покровском.

— В Покровском? — он устроился на водительском месте и запустил двигатель. Дворники, как сумасшедшие заскрипели по стеклу, зашумели вентиляторы печки. — Это очень интересно! Ну, поехали в ваше Покровское.

Они заговорили, только когда машина выехала из города.

— Столько аварий сегодня, — посетовал Николай Иванович. — Потеплело, и снег повалил. Чистить не успевают. Так почему на Эдуарда напали именно в Покровском? Что он там делал? Понимаете, ему нечего там делать вообще, кроме как ехать на встречу с вами. Вы приглашали его?

— Я? Нет! Зачем мне его приглашать?

— Вы меня с ума сведете! К кому же ему было ехать, как только не к вам?

— Он сам напросился проведать. Я разрешила, но не приглашала. Мне незачем его приглашать. Я дома, болею, то есть выздоравливаю. Он говорит: «Приеду навестить». Ну, приезжай. Мне-то что? Но он так и не приехал. Я ему позвонила, он не взял трубку. Ну, не взял и не взял — передумал или дела какие.

— Ясно. Всё? Больше ничего не знаете? Кто мог на него напасть?

Маша тщательно взвешивала каждое слово, стараясь не сказать лишнего.

— Может быть, хулиганы местные? Один случай был.

— Какой?

— Мы когда в понедельник шли, к нам какой-то пристал. Эдик его толкнул, тот пьяный был, упал. И всё. Потом ничего.

— Вы знаете, кто это был?

— Не знаю, темно было, и все так быстро, я испугалась, спряталась за Эдика. Лица не видела, голос не узнала. У нас большое село, шпаны хватает, из города приезжают всякие. Мне кажется, кто-то не из наших… скорее всего, городской кто-то.

— А где дело было, покажете?

Они подъезжали. Место, где Эдик толкнул хулигана, находилось на траектории движения от автобусной остановки до дома Маши. Следователь высадил девушку и двинулся обратно в город.

В его планы входило заехать на рынок и кое-что купить.

* * *

Четырнадцатое число каждого месяца в семье Токаревых отмечалось отдельно. Именно 14 июля четырнадцать лет назад они с Валентиной познакомились. Отметили один месяц знакомства, потом другой, и так пошло. Через два года они поженились, но все равно каждое четырнадцатое число Валя Токарева получала свои цветы. В любое время года, вне зависимости от финансового положения и отношений в семье. Даже тогда, когда они ссорились, а это случалось нередко, он всегда в этот день приходил с цветами. И Валентина всегда ждала цветов. Букеты, как крепежные болты, соединяли их линии жизни, не давали распасться союзу этих непохожих, свободолюбивых людей.

Сегодня четырнадцатое — четырнадцать лет плюс День влюбленных, то есть святого Валентина, Валиного тезки. Четверной праздник. От Николая Ивановича — торт, шампанское и цветы, от Валентины — легкий праздничный ужин. Он ехал, предчувствуя приятный вечер.

5

— Итак, что мы имеем, — Токарев начал утреннюю летучку. — Вчера, как я понимаю, день выдался плодотворным. Начнем с самого главного. С украденных колес. Гена, что там наши маленькие друзья?

— Ищут, — Кривицкий улыбался. — Я каждый день на связи. По-моему, кое-какие результаты имеются. Не вдаваясь в подробности — есть среди них один бывший судимый за кражи. Живет и работает без регистрации и без разрешения. То появляется, то пропадает. Камилджон Мадрасулович не любит его, подозревает, но найти пока не может. Подключил всех своих. Ребята в тонусе, шуруют; если этот не уехал из города, то найдут скоро, если уехал, то найдут, но не скоро. Шансы есть.

— Хорошо. Сысоев тоже ищет по своим каналам. Что тебе удалось узнать про Наталью Кирееву, якобы изнасилованную?

— Темное дело. Оказывается, случай с Бельмесовым не единственный, о котором она заявляла как об изнасиловании. Я прокатился в район и выяснил, что был еще один аналогичный эпизод, только она отозвала заявление.

— Как интересно! Почему же?

— Писала объяснение, что испугалась, растерялась, что претензий не имеет. Местные не препятствовали. Она же несовершеннолетняя, и если дело доводить до суда, то геморроя не оберешься, опять же отчетность, показатели. Отказалась — и ладно. Скорее всего, псевдонасильник ей деньги заплатил, но доказательств нет. Я с участковым поговорил. Эта Киреева давно уже баламутит в районе. Связалась с одним наркоманом, тот недавно из колонии выпустился. Два с половиной года за хранение, зовут Грицай Ярослав Федорович, погоняло Ося.

— Как Бендер?

— Вроде того. Периодически откуда-то деньги у них появляются. Но ведут себя тихо, осторожно. Наркоту берут, но аккуратно. В принципе, хлопот не доставляют. Таких сейчас много развелось: наркоманы, алкаши. Если они достают соседей или грабежами занимаются, тогда их берут, а так — смысла нет. Надо же с дозой брать или на происшествии. Тихих не тревожат.

— А эти тихие банду сколотили по киданию похотливых потерпевших, — продолжил Солнцев.

— Точно подмечено, молодец, Алексей Николаевич, дедукция в действии, — резюмировал Токарев. — Или все-таки индукция? А? Что еще по этому делу, Гена?

— Друзья Бельмесова вспомнили, что видели ссадины на руке Киреевой и что представилась она им Снежаной. И вообще она была какая-то странная, заторможенная, но от нее не пахло. Пожалуй, всё.

— Так, — сказал Токарев. — Я с Киреевой сам постараюсь сегодня встретиться. Бабушка ее звонила, говорит, та пришла вчера вечером и спит как лопата. Синяк у нее на лице вроде. По угонам есть что-то свежее?

— Не занимался вчера.

— Сегодня четверг, Гена, к планерке у Шарова, в понедельник, должно быть. Навались на это дело. Алексей Николаевич, ваш выход!

Солнцев достал блокнот, попереворачивал страницы.

— Вот, — сказал он, надел очки на кончик носа и медленно заговорил: — Свекольникова привезла скорая по вызову неизвестного лица с телефона, принадлежащего самому Свекольникову. Аппарат, кстати, пропал вместе со звонившим. Вызов поступил в двадцать десять. Так. В двадцать тридцать скорая его нашла. В двадцать один ноль три его привезли в отделение. Аудиозапись вызовов не ведется — магнитофон сломался. Работает только определитель номера. Всё регистрирует дежурная в журнале, — он поднял глаза на Токарева, тот нетерпеливо закивал: мол, «давай-давай уже быстрее!». — При нем ни документов, ни телефона, о чем я уже упомянул, ни денег или чего еще не обнаружено. Дальше. Диагноз: открытая черепно-мозговая травма, трещина в лобной кости, отек головного мозга, гематома, сотрясение мозга, компрессионное смещение позвонков. Других повреждений нет. Получается, его ударили чем-то твердым по голове один раз — и всё. Если бы не шапка, не выжил бы. Страшный удар! Что характерно, удар наносился спереди, видимо, Свекольников развернулся в последний момент в сторону нападавшего. Если бы удар пришелся сзади, то проломил бы теменную кость — и полный привет или как минимум потеря зрения. Но парню в каком-то смысле повезло.

— Действительно, везунчик, — не вытерпел Кривицкий. — Как в лотерею выиграл!

— По-видимому, — спокойно продолжал Солнцев, — он пролежал без помощи минут тридцать-сорок. Сильное переохлаждение. Наряд, вызванный больницей, выехал на место, но следов не нашли. Снег укрыл следы!

— Поэтично! Что сейчас? — спросил Токарев.

— По-прежнему без сознания, но положительная динамика присутствует. Повреждения очень большие, а когда дело касается головы, никто гарантий не дает. К нему мать приезжает вечерами, всем заплатила, уход улучшился. Да, я привез его сумку. Но там ничего интересного нет. Документы из собеса, бланки каких-то договоров и актов, порожний лоточек, видимо из-под обеда, ручки шариковые, чеки на продукты, лекарства, есть счета из химчистки. Разные списки продуктов и лекарств. Деньги! Три тысячи двести рублей в конверте. Личных записей не найдено. Остается неясным, что он делал в Покровском, кто мог на него напасть. Тайна, покрытая мраком!

— Не совсем так, — подхватил Токарев. — Приезжал он туда проведать свою заболевшую коллегу Марию Горлову. Вот ее адрес. У них нечто вроде романа намечалось. Про Баженова что-то удалось узнать?

— Пробил я нашего сержанта. Вроде бы ничего за ним нет, но на рынке он ведет определенную мутную деятельность, продразверстку. Впрочем, это обычная практика, собирает помаленьку с земли, жалоб на него нет. Жулик, но в пределах допустимого. По работе нареканий не имеет. Правда, сестра его недавно купила новую БМВ. На ней Баженов приезжал на работу пару раз. Каких-то дел он с собесом не ведет, со Свекольниковым его коллеги не видели.

— А этот, другой его друг…

— Юрий Александрович Чаусов. Не работает, упорный иждивенец, родители проживают за границей, сдает квартиру, занимается музыкой в Интернете. Практически из дома не выходит. Длинный такой фитиль в огромных очках. Вряд ли его работа. Пока предлагаю его не разрабатывать.

— Ладно. Слушай мою команду! Гена — по угонам нам статистику пойдет исправлять. Это первое. Второе — свяжись с этим… как его… Калмилжо…

— Камилджоном Мадрасуловичем?

— Вот именно. Спроси, нужна ли ему какая помощь в поиске беглого брата. Если сможем — поможем. Вы, Алексей Николаевич, работаете по тяжким телесным с проникающим ножевым. За вами числится; надеюсь, помните. Ну а я сгоняю к несчастной Наташе Киреевой, потом посмотрю на Свекольникова и заодно навещу родителей Маши Горловой. Всем быть на связи.

* * *

Последние дни Токарева накрыла огромная, неподъемная мысль, которую он не мог сдвинуть, не мог разрешить, и оттого испытывал неуходящее беспокойство. Что будет с его детьми, Леночкой и Кирюшей, в этом перекошенном на все стороны мире? Мысль поселилась в нем после встречи с Бельмесовым и изучения деятельности Натальи Киреевой. Сейчас его встретит бабушка, посмотрит в глаза и потребует ответов. У Николая Ивановича потянуло в районе солнечного сплетения. Что-то нехорошо. Захотелось остановиться и никуда не ехать. Она почему-то решила надеяться на него. Что ей ответить? Чем он может успокоить ее? А себя? Ведь у него тоже дети, в которых они с Валентиной стараются вложить все лучшее, что имеют. Отцы и матери балуют своих деток, пестуют, трясутся над ними, всячески угождают, помогают во всем, воспитывают. И вдруг однажды узнают, что вырастили преступника. Как такое возможно? Проглядели, ошиблись в воспитании или не учли какую-то наследственность? Недаром говорят: «Не старайтесь воспитывать своих детей, они все равно будут похожи на вас». Все-таки дело в нас! Рождается в любви маленький человек, ангел безгрешный, чистый, и постепенно непостижимым образом превращается в кровожадного, безжалостного убийцу. Лет с десяти родители совсем перестают понимать, чем живет их ребенок, о чем он мечтает и к чему себя готовит. Ежедневно часами смотрит в компьютер, и не знаешь, что там ему показывают, а запретить не можешь, он технически грамотнее тебя. Что творится в голове подростка? Понятно, когда преступника формирует среда. Воруют от голода, грабят от нужды, убивают, защищая свою жизнь. Но окруженные любовью и достатком — зачем они нарушают закон? Просто от скуки? Институты бьются над решением, педагоги защищают диссертации, а толку нет. Ответ неуловимый, многомерный, он расползается, как облако в небе, и никак не укладывается в строгие, но плоские рамки закона. А дети подрастают и что-то готовят своим родителям. Смутная, мучительная тревога угнетала Токарева.

Надо больше говорить с детьми, решил он для себя и позвонил в дверь.

— Убирайся к чертовой матери! — услышал он стандартное приветствие. — Сейчас милицию вызову.

— Наталья Михайловна, это капитан Токарев. Вы мне звонили.

Дверь сразу открылась.

— Заходите, Николай Иванович, — старушка шепотом пригласила следователя в квартиру. — Она уже проснулась, но из комнаты не выходила. По-моему, плачет. Музыку громко включила. Пришла вчера вся мокрая, с синяком на скуле, водкой от нее несло. Как явилась, так и повалилась спать. Дверь на замок заперла. Никого к себе не пускает, сотовый отключила. Не знаем, что с ней.

— Я понял, проводите меня, а сами подождите на кухне. Хорошо? Попробую поговорить с ней.

Токарев громко постучал в комнату девочки. Музыка сразу прекратилась.

— Милиция, Наташа, откройте, — твердым, официальным тоном приказал Николай Иванович.

Через пару минут в глубокой тишине, как приглашение, раздался щелчок замка. Токарев, помедлив, толкнул дверь и остановился на пороге. Девушка сидела в постели под одеялом, подтянув колени к подбородку, и хмуро смотрела перед собой.

— Здравствуй, Наташа. Я войду? — ровно, без нажима спросил Токарев.

Она не ответила, даже не моргнула. Николай Иванович перекатил кресло к кровати, сел и неподвижно уставился на девушку. «Как с ней говорить? О чем? — думал он. — Не понимаю. Хочется как-то достучаться до ее совести, тронуть ее душу».

— Тебе придется отозвать заявление на Бельмесова, Наташа. В твоих анализах обнаружен наркотик, ссадины ты получила до встречи с Бельмесовым, вдобавок это не первое твое отозванное заявление об изнасиловании. Если дело дойдет до суда, тебе придется отвечать за клевету и мошенничество, даже не сомневайся.

— Я знаю, — она посмотрела на него. — Что надо сделать?

— Напиши отказ, — он достал из портфеля листок бумаги. — Зачем ты это делаешь, девочка? Чего тебе не хватает? Парень чуть не удавился в СИЗО. У него отец погиб, остались мать и две малолетние сестры, добрые, милые девочки. Денег нет, собираются квартиру продавать и ночевать на помойке. Как ты с этим жить-то будешь?

Она молча перевела взгляд на Токарева, он увидел мокрые глаза, готовые взорваться потоками слез. «Пусть сначала напишет, — подумал он. — А то потом не успокоишь ее».

— Пиши!

— Как писать?

Он продиктовал и убрал листок.

— Все это очень плохо для тебя закончится, милая, — продолжал Токарев, глядя девочке прямо в глаза. — В лучшем случае ты сдохнешь от СПИДа, в худшем — тебя убьют и выкинут в канализацию. Представь: ты с распоротым брюхом валяешься на горе фекалий, а огромные мокрые крысы тонкими острыми зубами рвут на куски твое тело. Пищат и хрюкают от удовольствия. Прожуют и проглотят все что можно. Превратят в крысиный помет. И никто никогда не найдет тебя, да и не вспомнит ничем хорошим, кроме твоих родителей и твоей бабушки, которых ты постоянно обижаешь. Которые только и любят тебя. Поверь мне, я знаю десятки подобных случаев!

По мере того как Токарев говорил, ее глаза расширялись от ужаса. Она отчетливо, как в кино, видела эти жуткие картины.

— От тебя останется оскаленный голый череп, желтые кости и куча зловонного тряпья. Единственные люди, которые ни секунды не задумаются, чтобы отдать за тебя жизнь, — твои близкие, особенно твоя бабушка. Для всех других ты дешевле туалетной бумажки. Подтерлись тобой и выкинули. Так и твой Грицай. Ося-Мося — или как там его? Не хочу говорить даже об этом преступнике и наркомане, не стоит он моих слов. Уверен, это он подбивает тебя на вымогательство. Я обязательно его арестую и посажу. Мой тебе совет: порви с ним, сохрани себя для счастья. Еще ничего не поздно, — он мечтательно сузил глаза, как бы заглядывая в будущее. — Тебя любят, у тебя будет своя семья, будет много солнца, теплого девичьего счастья, заботы и радости. Ты сможешь прожить интересную, долгую жизнь. Наташка, прекращай убивать себя, ты достойна лучшего.

Она накрыла голову одеялом, и он услышал глухие рыдания. Слова проникли в нее. Белая горка с человеком внутри вздрагивала в такт всхлипываниям. Через несколько минут она выглянула, и Токарев увидел ее красное, перекошенное от ужаса лицо.

— Они его избили, — быстрым шепотом заговорила она. — Мы гуляли вчера за магазином, я отошла по надобности. Возвращаюсь — вижу, подошел мужик и ударил Славку, он упал. Товарищ следователь, если они узнают, где я живу, они придут сюда.

— Кто? — голос Токарева прозвучал жестко. — Сможешь его опознать?

— Не знаю, — она снова начала рыдать. — Это какие-то его дела. Я ничего не знаю. У него лицо было замотано шарфом.

— А Слава его узнал? Имя какое-нибудь назвал или прозвище?

— Я далеко была, не слышала. Да и не смотрела особенно. Он откуда-то из темноты быстро возник, хрясть ему в зубы, Славик назад перекувырнулся. Вроде там и второй был, но он около машины стоял. Я присела за мусорный бак, потом побежала, споткнулась и об железку какую-то ударилась, — она потерла левой рукой скулу.

— Они тебя заметили?

— Не знаю.

— Окликали?

— Нет, я не слышала. Могли заметить, конечно. Я рванула — и в магазин, купила там водки, выпила, меня стошнило. Страшно было домой возвращаться, вдруг он уже там и пытает родных. Но я прокралась незаметно. Мои не знают, что меня ищут, — девушка опять начала плакать. — Что мне делать?

— Не факт, что ищут, не трясись. Хотя… Что за машина была у второго?

— Машина? — девушка задумалась. — По-моему, джип, я не разглядела, говорю же — далековато было. Метров тридцать, может быть.

— Я понял. Пообещай мне завязать с наркотиками, алкоголем и криминалом. Если решишь, я вытащу тебя из этой истории.

— Обещаю! Больше никогда, клянусь!

— Хорошо. Вот моя визитка. Сиди дома и без моей команды на улицу не выходи. Если кто-то будет проситься или ломиться в дверь, сразу звони мне. Минуты через две-три наряд будет тут. Я предупрежу. Загребем их, и всё. Если к твоим кто-то будет подходить и спрашивать про тебя, сразу звони мне. Теперь иди проси у бабушки прощения и пей с ней чай с вареньем. Она замечательный человек и очень любит тебя. Может быть, больше, чем следовало бы. Считай, я подарил тебе новую жизнь, угробишь ее — больше тебя никто не спасет. Слышала?

— Угу.

— Смотри, Наташка, возьмешься за прежнее — помогать тебе не стану. Тоже обещаю.

6

В больнице Токарев сразу пошел к заведующей отделением. Она повторила ему то же, что докладывал Солнцев, добавив только, что есть некоторые признаки улучшения состояния больного. Он возле светового планшета разглядывал вместе с ней рентгеновские снимки с трещиной в кости в разных проекциях, вежливо кивал и слушал медицинские термины.

— Скажите, кто-то его навещает? — поинтересовался следователь.

— Да, конечно. Ваш коллега Солнцев попросил отдельно фиксировать, кто и когда приходит к нему. Мы фиксируем. Вот список, пожалуйста.

Она достала тетрадь, раскрыла ее, и Токарев прочитал:

«14.02., Свекольникова А. В., 15:15–20:40;

15.02., Свекольникова А. В., 18:10–20:00;

15.02., Свекольников Р. С., 18:00–23:30;

15.02., Баженов П. П., 20:55–21:00;

16.02., Свекольников Р. С., 15:05—…»

— Свекольников Р. С. — это отец?

— Да, Роман Сергеевич. Он и сейчас у больного. Сидит, держит его за руку, что-то все время шепчет, даже плачет. Знаете, мы не возражаем. Тем более он помогает ухаживать, туалет, там, и другие процедуры для лежачего больного.

— Я понимаю.

— Может быть, вам покажется странным, но такого рода воздействие часто помогает вывести больного из комы. Возможно, даже больше, чем лекарства. Волны родительской любви, как физиотерапия, облучают мозг больного, вызывая активность и запуская процессы восстановления. Наукой это не доказано, но я верю, — она чуть смутилась, розовые пятна выступили на ее лице. — Любовь и жизненная энергия родителя, ребенка, супруга через прикосновение перетекает пациенту, помогает ему мобилизоваться, когда сознание не включено. Вообще, любовь — самое лучшее средство от всех болезней. Когда человека любят, он меньше испытывает стресс, нервная система не перегружает сердце и мозг. Думаете, мистика?

— Вовсе нет, — Токарев с нежностью посмотрел на врача. — Если вам потребуются апологеты вашей теории, можете смело рассчитывать на меня. Вижу, к Эдуарду П. П. Баженов заходил…

— Буквально на пять минут. Это его школьный друг, сам милиционер. Пришел, ничего не принес… знаете, в больницу принято что-то приносить — фрукты, соки. Так вот, он пришел с пустыми руками, посмотрел, расспросил о состоянии и удалился.

— Просто проведал?

— Вроде того, — она задумалась. — Я всегда считала милиционеров какими-то чуть-чуть сверхлюдьми, а этот Баженов пошел на выход и заблудился. Забрел куда-то, еле нашли его. Чудак!

— Пойду посмотрю на пострадавшего, с вашего позволения. Вам Солнцев визитку оставлял?

— Да, она в кабинете. А что?

— Ничего. Надеюсь, вы позвоните, когда будет повод. Где Свекольников лежит?

— Вторая палата, по коридору налево. Накиньте халат. Там есть свой туалет и душ, если что. Прошу вас приборы и капельницы не трогать.

В ординаторскую зашел помятый, заспанный старик, в спортивном костюме, тапочках, и с вопросительным видом замер посредине.

— Что вам? — неожиданно резким тоном обратилась к нему заведующая. — Потеряли чего?

— Я это… укол…

— Кто «укол»? Уколы теперь перед ужином. Идите в палату, видите, я занята!

— Я когда задремал, чего-то… — попытался объяснить мужчина. — Вижу, никого нет, думал, это…

Токарев быстрым шагом направлялся в палату номер два, сзади доносился истеричный крик заведующей: «Я уже не могу с вами со всеми! Ну почему вы такие тупые? Один задремал, другой покурить пошел! Господи, за что мне это? Ведете себя как идиоты безмозглые! Что? Что ты топчешься тут?!»

* * *

Дверь тихо скрипнула, пропустив следователя внутрь. Пахло цитрусовыми и хлоркой. Помещение освещала тусклая электрическая лампа, от чего вся сцена выглядела несколько театрально. Тяжелые, задвинутые шторы, неподвижная, трагическая фигура отца, держащего за руку своего неподвижного сына. У сына плотно забинтована верхняя часть головы с заходом под подбородок. Казалось, он одет в белый летчицкий шлем. Черные синяки вокруг глаз, напоминающие очки, усиливали сходство. Проводки от головы и тела лежащего уходили в темноту к аппарату, рисующему осциллограмму, трубочка капельницы утыкалась в локтевой сгиб руки, которую за ладонь держал отец. Он поднял скорбное лицо и безразлично уставился на Токарева.

— Здравствуйте Роман Сергеевич, — предельно тихо сказал Николай Иванович, присаживаясь на стул по другую сторону от больного. — Я из милиции, веду расследование о покушении на вашего сына. Вот, пришел познакомиться, если можно так сказать.

— Хотите? — Свекольников-старший протянул через постель мандарин. — Привез ему, а он не может кушать. Выкидывать жалко. Они сладкие, без косточек, не побрезгуйте, у меня много.

Токарев принял угощение. Шкурка плода оказалась горячей и влажной.

— Как он?

— Поправляется, — отец кивнул на открыточную иконку и свечку на тумбочке у стены. — Я молюсь за него, значит он встанет. Нужно только время и правильный уход.

— Не знаете, кто это мог сделать? — через минуту еле слышно спросил Токарев. — Я слышал, он ездил к вам в гости. Может быть, говорил что-то, рассказывал, что его тревожит? Не помните?

— Вы думаете, это не случайное ограбление? — Роман Сергеевич выпрямился и отпустил руку сына. — Я видел вчера Павла, друга Эдика, он тоже из милиции. Он сказал, что это хулиганы и вряд ли можно их найти.

— Есть и такое мнение, но кое-что указывает, что вашего сына ударили намеренно, но отнюдь не с целью грабежа. То есть именно его хотели убить, извините за прямоту. Вопрос в том, зачем или за что. Мне нужны какие-то зацепки, идеи или хотя бы предположения.

Отец соединил кисти рук в один кулак и прижал его к губам.

— Вы правы! Конечно, как я мог не понять? Простите, вас зовут…

— Николай Иванович.

— Накануне его отъезда, ночью, мы много говорили с Эдиком, — заговорщицкий шепот и воспаленный взгляд отца выдавали крайнее утомление. — Говорил больше я, но все-таки он тоже. И вот, знаете, он что-то такое сказал, что ужасно напугало меня.

— Что именно?

— Я не помню дословно, — он сморщился от отчаяния и ударил себя несколько раз по коленям. — Не могу вспомнить! Все было после моего дня рождения, я тогда немного выпил. Будь проклята эта водка! Но я почувствовал, что ему угрожает какая-то смертельная опасность и он об этом знает или догадывается. Тогда я не понял, шутит он, подкалывает или говорит всерьез, но у меня появилось какое-то страшное предчувствие. А утром я обо всем забыл. И вот — беда!

— Не густо. О чем вы говорили, общую тему помните?

— О религии, о Боге. Я верующий человек, а Эдик думает, что он атеист. Мы немного спорили, но по-доброму. Меня тогда поразило, насколько он зациклен на деньгах. Знаете, а ведь деньги придумал Сатана, чтобы покупать себе души слабых людей.

— Вот оно что! Уверены?

— Конечно! Подождите минуту, — Роман Сергеевич заметил, что следователь сделал движение подняться. — Дослушайте, это важно! Душа каждого человека — это сосуд. От того, чем сосуд наполнен, зависит судьба человека, его поступки и последствия. Понимаете? Ваши мечты, идеалы, планы, ваша вера, весь смысл всего, что вы делаете, заключаются в нем. Я знаю, о чем говорю! — Он снова взял ладонь сына в руку. — Как бы вам объяснить? Человек по мере сил наполняет свой сосуд сам, но сосуд никогда не бывает пуст. Человек верит в Бога, помогает людям — детям, родителям, мечтает сделать что-то ему интересное, например вывести новый сорт яблок, самых больших и сладких, получить образование или построить дом. Он весь устремлен в свою мечту, он постоянно занят созиданием, учебой и не имеет времени даже подумать о пьянстве, наркотиках или о чем-то подобном. Зачем? Он хочет успеть, ему нужен результат, ему некогда, — лицо Романа Сергеевича осветилось вдохновением. — Само движение к мечте — счастье. Сосуд его души заполнен доверху, вся энергия направлена к достижению цели. Понимаете? Другое дело, когда человек не имеет своей великой, всепоглощающей цели, — теперь его лицо стало грустным. — Вообще не может понять, чего хочет. Это слабый, ленивый и безвольный человек. Он просыпается утром, не отдавая себе отчета, зачем вообще живет. У него уйма свободного времени, ему некуда спешить. Появляется праздность, глупые сиюминутные увлечения, а с ними чувство собственной обделенности, неустроенности и безысходности. Он уязвим для искушений. В полупустом сосуде его души нет Бога, и туда заползает дьявол и заменяет великие цели низменными, фальшивыми, — голос Романа Сергеевича стал утробным и зловещим. — Он припадает мокрыми губами к уху человека и нашептывает ему: «Напейся, сними стресс, ты никому не нужен. Мир вокруг несовершенен и агрессивен, тебя никто не понимает и никогда не поймет. Зачем тебе жить? Ты мучаешься каждый день. Все от тебя чего-то ждут, требуют, к чему-то принуждают. Убей себя, пусть они все поймут, как были неправы. Они будут рыдать над твоим гробом, рвать на себе волосы. Они будут страдать всю свою жизнь! Так ты отомстишь за себя. Не можешь самоубиться? Тогда уколись. Наркотический сон принесет тебе временное блаженство как компенсацию за мучения. Там, во сне, ты будешь счастлив». И всё, пропал человек. Занырнул — не вынырнет. Простите, как вас зовут?

— Николай Иванович, я уже говорил.

— Теперь вы понимаете, как важно, что в душе человека? Полон сосуд его души или пуст? Сатана подменяет цели, ставит деньги на первое место. Вот в чем дело! Я говорил с Эдиком и понял, что его цель — это деньги. В его душе, как и душах многих из нас, живет алчная бездонная пустота, которая собирает свои жертвы. Это я сейчас только понял, тогда я еще не понимал. Я выпил в тот день, по случаю дня рождения, и был несколько не в себе.

— А чем деньги не цель?

— Что вы, дорогой мой! Что вы? Деньги — это всегда только средство. Средство для достижения цели, даже одно из многих средств, но не более. Заплатить за институт, купить материалы на постройку дома или саженцы для выведения нового сорта картофеля.

— Яблок?

— Груш, яблок, картошки, какая разница, молодой человек? — вдруг разозлился Свекольников. — Деньги — изобретение нечистого, именно потому их очень легко принять за цель. Как в «Скупом рыцаре». Помните? Поставив их целью, человек продает душу дьяволу, готов воровать, обманывать, убивать. Все средства хороши! Я вам больше скажу: деньги, полученные нечестным способом, неправедные деньги, принесут обладателю только горе. Вы, как милиционер, должны же понимать! Вот что меня напугало той злополучной ночью в моем сыне. Когда он очнется, я очень серьезно с ним поговорю, объясню ему его ошибку. Как вы думаете, получится?

— Получится. Я думаю, уже сейчас он вас слышит. Лежит и впитывает каждое слово, — Токарев чуть заметно ухмыльнулся.

— И я так думаю, только не стал вам говорить. Не хотел, чтобы вы приняли меня за сумасшедшего.

7

Двухметровый забор красного кирпича вселял уважение к хозяину владения и общую робость. Ни вверх, ни вниз по улице таких шикарных заборов не было. Вид сквозь изящные кованые ворота и калитку перекрывал стальной черный лист. Токарев нажал кнопку звонка и приложил ухо к домофону.

— Слушаю? — проскрипел мужской голос.

— Из милиции.

— Сейчас открою, подождите.

«Сейчас» продлилось минут десять. Николай Иванович начал терять терпение, отсыревшие ноги замерзали. Он приплясывал, удивляясь своей выдержке.

— Уже выхожу, — раздалось в ответ на повторный звонок.

— Уже выходите! — рявкнул Токарев в микрофон.

Действительно, через пару минут калитка открылась, и следователь увидел пожилого, но не старого мужчину, одетого в огромный кожух и валенки. Лицо мужчины перерезала настороженная нехорошая улыбка.

— Чем могу? — приветливо поинтересовался он.

— Я следователь Токарев Николай Иванович, — удостоверение в развернутом виде бабочкой подлетело к острым глазам хозяина дома. — Имею задать пару вопросов, касающихся Марии Горловой.

— А Машенька на работе, уважаемый капитан. Будет часов в семь тридцать.

Пожилой не впускал Токарева во двор и не закрывал перед ним калитку.

— Минут через сорок? — уточнил Николай Иванович.

— Выходит, что так.

— Могу я ее подождать? У меня ноги совсем замерзли.

— Подождите. Кто же вам запретит?

— В доме подождать.

— Вот оно что! Сделайте одолжение, — улыбка хозяина сделалась еще шире и захватила все пространство остроносого лица. — Чаем вас угощу. Вы пробовали когда-нибудь настоящий чай с бергамотом?

— Много раз.

— Так я и знал! Это чудесный, просто волшебный, незабываемый вкус. Такого вы не пробовали, сам завариваю по особому рецепту. Только его и пью. Успокаивает душу, укрепляет тело, усиливает потенцию.

— В самом деле? А память улучшает?

— И память.

Они пошли по хорошо расчищенной дорожке к крыльцу. Слева, возле гаража, Токарев заметил грязный «УАЗ-Патриот» с дугами и порогами.

— Наверное, вы по поводу пропавшего Машиного коллеги? — хозяин остановился перед крыльцом, повернулся и заглянул Токареву в глаза. — Я прав?

— Да, надо кое-что прояснить. Некоторые моменты, детали, нюансы, подробности, так сказать.

— За моменты и детали не скажу, а кое-какие нюансы мне известны. Так что можете спросить у меня.

— Спрошу-спрошу, давайте в дом зайдем, я ног не чувствую.

— Уже заходим. Осторожненько, тут порожек, не оступитесь. Вот так. Вот вешалочка, вот тапочки, там дальше по коридорчику…

— Кухонька?

— Вы невероятно проницательный следователь!

Чай оказался действительно вкусным. Токарев размачивал в нем сушки и затем с удовольствием рассасывал одну за другой.

— Я Машенькин отец, мы очень близки, она всегда мне все рассказывает, — хозяин говорил радушно, но Токарев уловил внутреннее напряжение в его словах. — Не знаю, поможет ли вам в расследовании то, что я скажу. Надеюсь, поможет. Несколько дней назад этот ее коллега провожал Машу, и где-то по пути к дому они встретили давнего Машиного приятеля. Этот парень, его зовут Ярослав, познакомился с Машей где-то в городе, на дискотеке или в клубе. Он вроде бы городской. Ухаживал за ней, конечно. То, что я вам сообщу, должно остаться строго между нами. Ладно? Извините, я очень волнуюсь. Так вот, был период, они с Машей жили вместе. Что вы делаете такие глаза? Молодежь! Совсем недолго. Не скажу, как они планировали дальше, не знаю, только потом Славу осудили.

— За что?

— По-моему, за хранение наркотиков. Недавно он вышел и стал приставать к Машеньке, чтобы вернула ему какие-то деньги. Представляете?

— Какие деньги, за что?

— Не знаю. Думаю, что это бред наркомана.

— Она сама принимала что-нибудь?

— Наркотики? Нет-нет-нет! Слушайте дальше. Он ее начал везде подкарауливать, просто проходу не давал. То там, то тут. Она почти ничего не говорит, не жалуется. Сама, мол, разберусь. Да и что мы, старики, можем сделать? Заявить в милицию? Позор получится на все село. В общем, ее коллега, который сейчас пропал, когда провожал Машу, столкнулся с этим типом, что-то у них там пошло не так. Короче, он избил Славика, сильно и жестоко. Просто «Триллер в Маниле»! Крови, говорят, натекло — жуть! Чуть не убил. Машенька пришла — ее трясло всю, слезы, истерика, еле откачали. И вот побитый, но не сломленный Слава решил отомстить вашему парню. Говорят, так и орал на все Покровское: мол, убью, отомщу и разное другое в том же плане. Я вот и думаю, может быть, отомстил? А?

— Как его зовут?

— Кого?

— Мстителя вашего.

— Он не мой, он общий. Зовут Ярослав Грицай. Отчества не знаю.

— Грицай?

— Ну да. Только помните, вы обещали мне не говорить никому о связи дочери с ним.

— Разве обещал?

— А разве нет? Она меня проклянет, если узнает, но если бы я вам не рассказал, вы заподозрили бы ее во лжи. Наверное, уже начали подозревать. Ведь начали же? Только честно. Еще чаю?

— Нет, спасибо. Может быть, вы знаете, где найти этого Грицая? Где живет?

— Чего не знаю, того не знаю. Маша говорила, что в городе квартиру снимает. Дела там какие-то крутит-вертит, я не в курсе. Он иногда в село наезжает, тут у него дружки. Наверное, на танцы по субботам приезжает. Но я туда, сами понимаете, не хожу.

— Маша больше не говорила, видела она его или нет с момента той драки?

— Не говорила. Думаю, не видела.

— Спасибо за информацию…

— Владимир Иванович.

— Спасибо за информацию, Владимир Иванович, я, пожалуй, пойду. Если что-то узнаете про Грицая, позвоните мне, — Токарев выложил на стол визитку. — Благодарю за чай и сушки.

— Не стоит. Жаль парня, Машиного коллегу. Может быть, найдется?

— Так уже нашелся.

— Как? Где? — мужичок от неожиданности упустил сушку в свой стакан. — Чего же вы тогда у него не спросите, где он был? Ходите, людей пугаете.

— Он пока не говорит, без сознания. Его кто-то избил, не исключено, что ваш Грицай.

— А где лежит?

— Зачем вам?

— Ну, скажу Маше, наверное, она его навестить захочет, — помедлив, сказал хитрый хозяин.

— Говорю же, без сознания он, в коме. Незачем его навещать.

«Деревня есть деревня, все им надо знать. Чтобы потом судачить об этом с соседями до следующего события. Кто первый принес новость, тот звезда. Ладно, вроде все встало на свои места, — размышлял Токарев, покидая Покровское. — Свекольников избил Грицая шестого в понедельник, девятого Грицай отомстил обидчику ударом по голове, а вчера, пятнадцатого, Грицая снова кто-то оттаскал. Нормальная криминальная жизнь с приключениями. Осталось его найти и расспросить. Как все хорошо и быстро получилось; молодец, Николай Иванович, так держать! И дело Бельмесова можно закрывать в связи с отсутствием состава преступления. Хорошая неделя!»

Он достал телефон и набрал номер Солнцева.

— Алексей Николаевич, вам задача на завтра, запишите. Грицай Ярослав Федорович, судимый за хранение, недавно освободился. Уроженец нашего города, сейчас вроде бы снимает квартиру в городе. Адрес можно узнать у Натальи Киреевой, — Токарев продиктовал телефон девушки. — Скажите ей, что от меня звоните. Его надо отыскать и доставить в отдел для беседы. Повод? Скажите, что в связи с якобы изнасилованной Киреевой. Будьте осторожны, он опасен. Да, привлеките сотрудников местного отделения. Есть сведения, что его кто-то вчера избил, так что, думаю, вы застанете его дома. Все записали? Хорошо, займитесь этим завтра с утра. Если не застанете дома, то хоть раздобудьте его фото. В паспортном столе, неважно, только не затягивайте. Кто звонил? Вадим Сысоев? Чего хочет? Отчитаться о результатах поиска колес? Хорошо, заеду к нему завтра. Я за рулем сейчас, не очень удобно говорить. Давайте, до завтра.

«Насилуют, убивают, воруют, куда ни посмотришь — одни преступники, — Токарев искал в себе признаки хорошего настроения от хорошо сделанной работы, но получалось неважно. — Как в больнице, когда приходишь в травматологию, кажется, все люди что-то себе сломали и нет в мире здоровых, так и в нашей работе — кажется, нет в мире невиновных людей, за каждым какая-то гадость. Как заглянуть в душу преступника? Понять его мотивы? У любого человека есть совесть, каждый же внутренне хочет быть хорошим человеком, старается оправдать свои действия. Как иначе? То есть подсознательно каждый стремится к правде. И вместе с тем любой преступник, будь то взяточник, вор или убийца, обязательно имеет свою философию, оправдывающую его действия. Он всегда знает, что нарушает закон, и, чтобы жить в ладу с собой, хоть как-то унять муки совести, ему нужно иметь какое-то внутреннее оправдание. Он его ищет и, как правило, находит. Где? Именно в окружающей действительности. Если им можно, почему мне нельзя? Только разрушив предпосылки возникновения такой философии, можно победить преступность. А предпосылки эти находятся в несправедливости самой власти, где возможности раздаются друзьям и родственникам, где есть люди выше закона. В совершенном, построенном на принципах равенства перед законом, на принципах справедливого распределения благ государстве исчезают предпосылки преступной философии. Еще необходимо победить нужду и дать всем равные возможности. Останутся, конечно, патологии, с ними и будем сражаться. Сама по себе борьба с преступниками, наша работа, никогда не искоренит преступность. Мы всегда идем за бедой. Профилактика преступности — миф, который не станет реальностью, пока существует узаконенное неравенство. Это знали романтические большевики-революционеры и строили свой новый мир, справедливо рассчитывая на постепенное исчезновение преступности. В теории все выглядело верно, но они отказались от Бога, отказавшись, таким образом, от морали и от предмета, необходимого для поклонения и объяснения необъяснимого. Это, наверное, было их ошибкой».

У Токарева разболелась голова от бессмысленных размышлений и осознания тщетности усилий в планетарных масштабах. Остается просто работать, как вол в упряжке, чтобы заработать свой клочок сена. Но если он своей работой сможет помочь хотя бы нескольким людям, значит, всё не зря. Да, наверное, всё не зря.

8

В пятницу синяя «шестерка» подкатила к магазину «Шины-колеса». Утомленный Сысоев мрачно смотрел на вошедшего к нему следователя. Токарев выглядел выспавшимся и отдохнувшим.

— Грустим? — сказал Николай Иванович вместо приветствия. — А мне передали, у тебя для нас какие-то новости. Так хотелось порадоваться. Неужели ошибка?

— Нет ошибки. Радостные новости для милиции всегда грустные для остального народа. И наоборот. Это мое личное наблюдение.

— Противопоставляешь?

— Констатирую. Ладно, Иваныч, давай без прелюдий. Ты просил помочь, я откликнулся, — он вынул из стола бумажный конверт. — Самих колес, как ты понимаешь, я не нашел.

— А где в вашем заведении туалет? — Токарев вынул из кармана ключи от машины и положил на стул. — Мне срочно надо по неотложному, интимному делу. Не сочти за труд, посмотри, я вроде машину не запер. Если бардачок открыт, то пусть захлопнут. Я бы сам, но приспичило. Должно быть что-то съел вчера. Разберешься?

— Туалет в торговом зале, справа от входа. Конспирация?

— Не смеши!

Когда минут через пять он вернулся в кабинет директора, конверта на столе не было. Сысоев пил кофе и просматривал таблицы с номенклатурами и ценами. Что-то подчеркивал в них и вносил правки.

— Вот спасибо, выручил, — продолжил беседу следователь. — Так ты говоришь, не нашлись колесики? Жаль. В любом случае спасибо за понимание, тебе зачтется. Будь здоров!

* * *

Неделя в группе заканчивалась традиционной летучкой с подведением итогов. Токарев предпочитал обсуждать все внутри группы, вне зависимости от того, кто какое дело ведет. Так достигалась взаимозаменяемость по направлениям и могли родиться свежие идеи. Кроме того, он набирал материал к совещанию у Шарова в понедельник.

Токарев, Солнцев и Кривицкий сидели за своими столами, перед каждым стояла кружка чая и блюдце с куском торта. Торт принесла мать Бельмесова, которого утром освободили из СИЗО под подписку о невыезде.

— Начнем с вас, Алексей Николаевич. Что дали поиски месье Грицая?

— Ничего не дали, товарищ начальник, — Солнцев надел очки и углубился в блокнот. — По месту регистрации он давно не проживает, там живет его мать с отчимом. То есть после посадки они его не видели. У матери я разжился фотографией. Вот он какой — Грицай Ярослав, двадцати семи лет, судимый. Киреева дала адрес его съемной квартиры, но в съемной квартире его нет. Соседи снизу говорят, что со среды он по головам не ходил, музыку не включал. Они наконец-то вздохнули спокойно. Разумеется, как только он себя обнаружит, они сразу мне позвонят. Оказались самыми заинтересованными лицами в его скорейшем задержании. У них ребенок маленький, а впрочем — не важно. Пропал Грицай; наверное, подался в бега. Предлагаю еще недельку его подождать и объявлять в розыск.

— Пропал, значит, — Токарев задумчиво посмотрел в потолок. — И неизвестно куда. То ли после покушения на Свекольникова, то ли после того, как его избил неизвестный громила и еще более неизвестный другой гражданин. Свидетели избиения есть?

— Пока нет. Надо обойти три дома, примерно четыреста квартир, около половины выходят окнами на то место — двести квартир, на каждую по десять минут, получается, — он нажал в телефоне несколько кнопок. — Получается четыре рабочих дня, товарищ капитан. Если ничем больше не заниматься.

— Прилично, тогда пока отложим обход. С Бельмесовым как?

— Как видите, — Солнцев кивнул на торт. — Парня по постановлению отпустили домой. Закончим макулатурные дела и снимем обвинения. Кстати, я переговорил с Киреевой, она раскаялась и просит ее не привлекать. У меня пока всё.

— Неплохо. Гена, чем похвастаешься?

— Думаете, нечем? Ошибочка! Известный вам Камилджон Мадрасулович колеса нашел!

У Токарева отвисла челюсть.

— Случайно — в подсобке, где лопаты хранятся. Как они там оказались, кто их принес и так далее, он не говорит, поскольку неизвестно. Завтра имущество будет возвращено владелице, я с ней созванивался. Она готовит благодарственное письмо.

— Кого будет благодарить? — прищурился Николай Иванович.

— Подполковника Шарова Ивана Ивановича, конечно. Не меня же.

— А и правильно, по заслугам! — засмеялся Токарев. — Может быть, и по угонам чего раздобыл?

— Не без того, Николай Иванович. Нашел видеозапись с камеры, о которой никто не знал. Оказалась городская камера. Вот, пожалуйста, — Кривицкий извлек свои бумажки. — Внимание! Ночь, белые пятна фонарей. Ноль часов три минуты, мужчина подходит к «Мерседесу» и ударяет его ногой в колесо, включается сигнализация. Сразу уходит. Сигнализация отрабатывает положенное время и выключается. Мужчина возвращается через сорок минут с ноутбуком, в ноль сорок три. Просто подходит к машине, открывает ее, как свою, садится и выезжает со двора. Камеры ГАИ засекают ее через двенадцать минут, в ноль пятьдесят пять, на выезде из города уже с другими номерами. Конец истории. Куда «Мерседес» уехал — неизвестно. Транспортное средство от угона застраховано, КАСКО, так что угон это или самоугон, будут разбираться страховые. Лицо мужчины неопознаваемо, но, думаю, в момент выезда оно улыбалось.

— А по остальным двум «Мерседесам»? — Токарев не среагировал на юмор.

— Ничего. Вечером оставили во дворе, утром — пустое место. Свидетелей почти нету.

— Почти?

— В третьем случае мужичок прогуливал собаку, видел, как машина выезжает со двора, но водителя не разглядел. Время зафиксировано. Все три автомобиля — «Мерседесы» класса «Е», черного цвета, двигатели два и два. Все угнаны в течение трех дней, явно под заказ. Скорее всего, эти «мерсы» уже в Дагестане или Кабардино-Балкарии на учете стоят, включены в чей-то картеж и дальнейшие поиски ничего не дадут.

— Не дадут, — повторил Токарев. — Ну и аллах с ними. Всё! Все свободны, в понедельник жду на работе без остаточных явлений, с ясными головами!

9

Давным-давно, еще в период службы в танковом батальоне в ГСВГ, через год переименованном в ЗГВ, то есть с восемьдесят восьмого по девяностый год, Токарев приучился бегать на лыжах. Старшина был КМС по биатлону и считал, что бег на лыжах — самый верный путь к физическому и нравственному здоровью. Молодого сержанта затянули лыжи, и потом, отслужив и вернувшись в родной город, он старался каждые зимние выходные обязательно выбираться в лес. Места находил по возможности новые, совмещая прогулку с изучением пригорода. Однако, как всегда бывает в подобных случаях, частота и продолжительность зимнего наслаждения от года к году снижались и свелись к одной-двум вылазкам за сезон.

Именно сегодняшнее воскресенье стало вторым походом за здоровьем этой зимой. Накануне Токарев достал с антресолей амуницию, приготовился, намазал, согласно прогнозу погоды, лыжи мазью, утром тщательно растер ее — и вот теперь летел навстречу колючему ветру, вдыхая открытыми легкими морозное счастье вперемежку с мелкой изморозью. К субботе похолодало, и трасса превратилась в тонкую хрупкую корку, под которой еще сохранялся рыхлый снег.

Николай Иванович в модном серебристом лыжном костюме и яркой зеленой вязаной шапочке равномерно отмахивал по старой, заброшенной дороге. Его мысли непроизвольно перескакивали с одной темы на другую, мозг отдыхал, ни на чем особо не задерживаясь. Токарев взял курс на покинутый военный городок. Говорили, что там то ли хранили и вывезли, то ли похоронили навеки какие-то ядовитые отходы. Местными территория была признана прόклятой, что, однако, не помешало разграбить все, что оставили военные. Рамы, двери, ворота, заборы, сантехническое оборудование граждане спасли и приспособили в своих домашних хозяйствах, не побрезговав и кирпичами, которые удалось оторвать от стен. Теперь военный городок напоминал развалины Берлина из старой кинохроники. Почему Токарев туда бежал по снежной целине, он вряд ли смог бы объяснить чем-либо, кроме любопытства краеведа. Вдобавок он обратил внимание на продавленную автомобилем колею, ведущую к бывшему КПП. След указывал, что машина проезжала туда и обратно несколько дней назад, колея была прилично засыпана снегом. Кому могло понадобиться ездить к могильнику, да еще зимой, рискуя завязнуть в заметенных ямах? А ему, собственно, что за дело? Но кто-то же туда ехал! Зачем, спрашивается? Вот сам Токарев ни за что бы не полез на своей синей «шестерке» в это бездорожье, наверняка тут был внедорожник. Он бы и сам не отказался от «Нивы», но она стоит других денег.

Деньги, деньги. Он так и не заглянул в бардачок убедиться, положил ли туда Сысоев конверт. Он знал — конечно, всё там, именно столько, сколько было озвучено. Вопрос — что теперь этим делать? Вернуть? Нельзя. Так не делается: то дай, то возьми, несерьезно, засмеют, удар по репутации. Двести шестьдесят тысяч! Поделить с Солнцевым и Кривицким? Ни в коем случае; формально в группе подобные темы никогда не обсуждались, побочные заработки не поощрялись, каждый действовал на свой страх и риск. В данном случае Токарев специально заказывал у Сысоева именно деньги, предполагая, конечно с минимальной вероятностью, что гастарбайтеры все-таки смогут найти колеса. Однако они взяли и нашли! Вале, само собой, такая добавка в семейный бюджет не помешает, но как взять то, что ты не заработал? Если помог человеку, другое дело, а так?

Дорога уперлась в развалины КПП. Тут он решил передохнуть и покушать. Токарев снял лыжи, воткнул их вместе с палками вертикально в сугроб, расчистил пенек и достал из рюкзака термос и бутерброды. Нет ничего вкуснее домашних бутербродов с вареной колбасой на пикнике, в лесу, после часовой пробежки. Он жевал, разглядывая пар, поднимающийся от крышки термоса, наполненной кофе. Хорошо! Напиток отдавал чем-то жестяным, и это усиливало очарование перекуса. Удивительно, следы автомобиля проходили, минуя КПП в глубину городка. Что же им там было нужно? Николай Иванович выплеснул гущу с кусочками пробки в сторону. Остатки кофе попали на какую-то картонку, припорошенную снегом. Пора возвращаться. Или пробежаться быстренько за следами протекторов?

— Ну зачем мне это нужно? — возроптал он в голос на собственную беспокойную натуру, надевая лыжи. — Собирался же не загуливать!

Он ботинком провел по месту, куда упали остатки коричневой жижи. Какие-то бледно-розовые корочки. Поднял. Надпись красным шрифтом под гербом с серпом и молотом: «Союз Советских Социалистических Республик, Удостоверение к юбилейной медали «60 лет Вооруженных Сил СССР»». Раскрыл. «Удостоверение. Бабин Владилен Феликсович. В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 28 января 1978 года награжден юбилейной медалью «60 лет Вооруженных Сил СССР…», дата: 3 августа 1978 года. Токарев, как был в одной лыже, сел обратно на пенек. «Знакомая фамилия, — подумал он. — Где-то я встречал ее недавно. Запоминающаяся фамилия». Следователь обтер удостоверение, убрал его в карман, надел другую лыжу и осмотрелся. Больше ничего интересного. Он медленно пошел по следу автомобиля, вглядываясь по обе стороны дороги. След свернул вправо, через аллейку.

Бетонные столбы, остатки колючей проволоки, поваленные деревянные ворота. Впереди он увидел два стальных резервуара, наподобие железнодорожных цистерн, с лестницами, ведущими вверх к наливным люкам. Видимо, бывший склад ГСМ. Тут следы шин указали на остановку и разворот автомобиля. Николай Иванович снял лыжи и принялся внимательно осматривать площадку. Его ботинки, проломив замерзший наст, набрались снега. Токарева передернуло от противного мокрого холода в ногах. Ладно, не страшно. Что у нас здесь? Снежные бортики на ступенях железной лестницы высились нетронутыми. Никто последние несколько дней на резервуары не поднимался. Возможно, люди подходили к углу огороженной территории, туда, под навес. Он прошел к навесу и наткнулся на люк какой-то врытой в землю емкости. Определенно, кто-то топтался тут и смахнул снег с запорного механизма. Неужели есть оптимисты, допускающие наличие под крышкой чего-то, что местные умельцы забыли приватизировать? Токарев крепко ухватился за рычаг и отжал крюк замка. Крышка хранилища приоткрылась. Он откинул ее на петлях, наклонился, уперся руками в края и, окунув голову в темноту, посмотрел внутрь.

На глубине менее двух метров, в гулкой, отдающей соляркой емкости, друг на друге и рядом лежали трупы трех или четырех человек. Токарев не мог со света разглядеть количество сваленных как попало людей. Сильная густая вонь, смесь нефтепродуктов и кислый дух разложения, кружили голову. Ближе всех оказалось исполосованное лицо молодого парня. Убийцы даже не потрудились закрыть ему веки, и мальчишка смотрел мутными, когда-то голубыми глазами прямо в глаза Токарева. Казалось, покойный ожидал именно Токарева, чтобы задать ему какой-то мучающий его вопрос и, дождавшись, улыбнуться. Ужас, как разряд тока, пробил тело, спина похолодела, и заныл затылок. Следователь, словно парализованный, не мог оторваться от жуткого зрелища, рассеянно озирая утробу хранилища и вдыхая адскую смесь. Коричневая, сморщенная, как пергамент, кожа на лице покойного контрастировала с жалким оскалом желтых кривых зубов. Бывший молодой человек глядел на следователя осмысленным остановившимся взглядом словно с того света, откуда-то очень издалека, из неизмеримых глубин преисподней.

Токарев усилием отбросил себя от люка и сел на снег, прислонившись спиной к стене навеса. Голова кружилась, он тяжело дышал открытым ртом, руки дрожали, на лбу выступил пот. Только что он заглянул в ад, вернее, в его предбанник, где несколько трупов ожидали своей очереди. Все смерти, которые он видел прежде, не шли ни в какое сравнение с тем, что только что предстало перед его взглядом. Он издал воющий, тихий стон ужаса и отчаяния, накрыл голову руками и замер, без единой мысли. Зажатый в кулаках снег таял и каплями стекал по его лицу следователя.

Глава третья

Роман Свекольников

1

С легким сердцем, окрыленный восстановленной дружбой с сыном, Роман Сергеевич Свекольников ожидал истечения условленной недели с момента их встречи. Эдик обещал позвонить сам. Так попросил Роман Сергеевич, предполагая, что матери, Анне Вениаминовне, будет неприятно наткнуться на звонок бывшего, непутевого мужа. Но прошла неделя, началась другая, а долгожданного звонка от сына не было.

Может быть, если поглядеть со стороны, их короткая встреча и не покажется такой уж обнадеживающей и безоблачной. Но в душе одинокого Романа Сергеевича она отпечаталась ярким пятном, добавив дополнительный смысл его жизни. Даже как бы логически соединяя два смысла — изобретенную веру в Бога и возможность истолковать эту веру родному сыну. Тем воскресеньем, еще поезд не скрылся из виду, а он уже начал скучать, напридумывал кучу назидательных тем для разговоров, потом вечерами вслух говорил с воображаемым Эдуардом. Он навел в своей комнате порядок, купил другую кровать, обновил кое-что из одежды.

Наступил понедельник, и отец вспомнил, что не так уж все и гладко в их отношениях. Были там и детская ненависть сына, и длительное безразличие отца, более того, сам их последний разговор содержал нечто пугающее, да и не понял Эдик ничего из сказанного. Отец позвонил сам, но телефон сына оказался недоступен. «Если договорились созвониться — позвони, — злился Роман Сергеевич, — а не отключай телефон. Скажи, мол, папа, не нужен ты мне, пошел ты туда, куда следует. Я пойму и буду жить дальше. Но так неуважительно, наплевательски игнорировать того, кто тебя любит? Не было у меня сына и не надо, — решил он, — проживу и так».

Однако во вторник он снова позвонил — с тем же результатом. Тогда отец решился обеспокоить бывшую жену, от которой и узнал, что сын сначала пропал, а теперь нашелся, но в плохом состоянии, что говорит она с ним из больницы. Эдик со страшной травмой находится без сознания, а она не может с ним все время сидеть, у нее работа, отчетность и так далее.

Не мешкая ни минуты, Роман Сергеевич надел самое лучшее, достал из загашника все накопления и полетел на вокзал. Он проклинал себя за скороспелые выводы, за очередное, пусть и мимолетное, предательство сына. Теперь всё! Он не отойдет от его постели до самого выздоровления, если надо — умрет там или отдаст любой подходящий сыну орган.

По приезде в город свой мелкий багаж Роман Сергеевич оставил в квартире, которую покинул в далеком девяносто пятом году. Анна Вениаминовна с радостью приняла бывшего супруга, разрешила ему занять пока кушетку сына в его комнате, но он сразу уехал в больницу.

Отец остановился, только когда сел возле Эдуарда. Активность его сразу иссякла, и он погрузился в прострацию, наполненную безысходной жалостью к сыну и к себе. Теперь он мог разговаривать с ним столько, сколько пожелает, и он говорил, говорил, говорил… Именно в таком состоянии его и застал капитан Токарев.

* * *

Когда дверь за милиционером закрылась, Роман Сергеевич отпустил руку Эдика и несколько минут неподвижно смотрел на то место, где только что сидел Токарев. Он прислушивался к нарастающей волне внутри себя. Волна сметала нагромождения умозаключений, позволяющих существовать в мире с самим собой, оставаясь при этом отстраненным от внешней жизни. Плотина стройных оправданий своего невмешательства ни во что трещала под напором нахлынувшей животной ярости, жажды крови и отмщения. Невостребованная долгое время сила не старого еще мужчины рвалась наружу. Он осознал, что если и теперь ничего не сделает, то грош ему цена и грош цена всем словам о любви и о Боге. Ему больше нечего терять, кроме себя самого.

Где-то в городе мерзавец, пытавшийся отобрать жизнь у его любимого сына, гуляет и пьет водку, а родной отец омывает слезами свою никудышную жизнь! Эта отчетливая мысль встряхнула Романа Сергеевича, он поднялся, подошел к окну и посмотрел вниз. Он где-то там, среди людей, живой и здоровый! Свекольников запустил руки в карманы и заходил по палате из угла в угол. «Если тот, кто покушался на Эдика, знает, что Эдик выжил и однажды сможет его назвать, — думал отец, — то логично ожидать его появления в больнице. Он должен прийти и завершить злодейство. А может быть, он уже приходил?»

В памяти Романа Сергеевича возник Павел Баженов. Его настороженный взгляд и недовольное удивление наличием Свекольникова-старшего рядом с больным. Неужели он приходил добить? Кулаки задохнувшегося от бешенства отца непроизвольно сжались. Школьный друг, младший сержант милиции с добрым круглым лицом. Но зачем-то же он приходил!

В секунду Роман Сергеевич понял, что надо делать. Он позвонил Анне Вениаминовне и попросил ее сегодня подежурить у сына с шести до двадцати одного часа.

* * *

На автобусе он добрался до города, но, куда идти дальше, придумать не мог. Кое-кто из бывших спортсменов, конечно, еще помнил бесстрашного чемпиона области по боксу в первом тяжелом весе. За прошедшие с тех пор четверть века знакомые ребята наверняка превратились в бизнесменов, в инженеров и рабочих, алкоголиков, кто-то, он слышал, уехал из страны. Собственно, ему ничего не нужно, кроме машины на несколько дней. Но где ее взять? Все контакты давно потеряны.

Голова разрывалась от бессилия, он брел по заснеженному городу, ругая себя за то, что оборвал все связи со старыми друзьями. Ноги вели его на стадион, в зал бокса. Двадцать пять лет — целая вечность!

— Здравствуйте, — Свекольников уперся в пожилого грузного охранника, вставшего на его пути. — Могу я пройти?

— А вы за кем? — охранник потеснил гостя с прохода, пропуская группу мальчишек с большими сумками, спешащих на тренировку

— Ни за кем, я когда-то занимался здесь, хотел посмотреть, как тут всё. Наверное, нельзя? — Роман Сергеевич прятал глаза, понимая глупость своего положения.

— А ваша фамилия как?

— Свекольников.

— Не знаю такого. Может быть, вы хотите на работу к нам устроиться? У нас вакансия открылась — рабочий банного комплекса. Нет?

— Да вот, думаю.

— Подождите, я сейчас Сереге позвоню. Он тут давно работает. Может быть, он знает, — охраннику было скучно на посту, и история странного посетителя обещала скрасить несколько минут дежурства. Он набрал какой-то номер на рабочем телефоне. — Сережа! Как сам? Ха-ха. Слушай, тут гражданин пришел, называется Свекольниковым, просит пропустить его в зал, хочет осмотреться, молодость вспомнить, примеривается к должности в твоем полку, — он подмигнул гостю. — Знаешь такого? Да ты что? Понял, — толстяк положил трубку и вытянулся. — Значит так, чемпион, по коридору до лестницы, потом вниз, направо до конца. Увидишь дверь «сауна». Заходи, тебя там ждут.

Знакомый, бодрящий запах пота и кожи заставил Свекольникова разогнуться, он шел пружинящей походкой, словно скинув лет двадцать. Ему страшно захотелось надеть перчатки и постучать по мешку, почувствовать силу своих рук, мощь спины, скорость ног. Он растрогался, слеза выкатилась из его глаза. Веселая, благодарная, здоровая молодость словно вернулась на минуту, напомнив о том чемпионе, который все время, оказывается, продолжал жить в нем. Он шел знакомым путем, не узнавая обстановку. Тут все поменялось. Там, где раньше была раздевалка, справа по коридору, значилось: «раздевалка, душевая», слева по коридору, где была душевая, дверь замуровали, в торце сделали сауну. Он толкнул указанную дверь, но она оказалась запертой, постучал.

— Ромка, привет, брат! — кто-то смутно знакомый железными руками обнял Свекольникова. — Не узнал? Ну, конечно, куда нам до вас. Нет? Это же я, Сергей Пронин, мы и в спаррингах с тобой стояли, хоть ты на две ступени тяжелее. Гламурную бороду отпустил! Вспомнил меня?

Он вспомнил. На улице бы не узнал, но тут память работала как-то иначе. Они не были друзьями, но спортивное братство выше дружбы и долговечнее. Оказалось, что руководство стадиона выгородило отдельную, благоустроенную сауну для себя и для нужных людей. Тут были и ковры, и огромная кушетка с креслами в комнате отдыха, и парилка, и солярий, и хамам. Кругом мягкая мебель, приглушенный разноцветный свет, здесь же телевизор и легкая музыка с потолка.

— А я про тебя вспоминал недавно, — после обычных в таких случаях расспросов и отчетов сообщил Сергей. — Был один разговор, но, слава богу, видимо, показалось.

— Что за разговор?

— В прошлую пятницу отдыхали тут две личности, я им пиво подавал и прочую закуску, так вот они что-то такое говорили, я сейчас не помню точно, — он задумался. — Один спросил: «Уверен со свеклой?» Другой ответил: «Не переживай, мертвее мертвого». Тот первый: «Смотри, если что, сам и ответишь». Они думали, я не слышу. Прости, но я сначала про винегрет подумал, а потом твою фамилию вспомнил.

— Кто это был-то?

— Зачем тебе?

Свекольников рассказал все, что знал. По ходу рассказа Пронин пришел в невероятное возбуждение, несколько раз вскакивал и садился, перебивая говорившего нецензурными репликами. Наконец он сел рядом с Романом Сергеевичем и просто спросил:

— Чем я могу тебе помочь? Можешь на меня полностью рассчитывать, я работаю обычно после четырех до полуночи. Остальное время в твоем распоряжении. Эти двое не простые люди. Молодой — мент, тот самый Пашка Баженов. Другой, постарше, — Комедия, блатной; как зовут его — не знаю. Его вообще у нас мало кто знает, не местный, но живет где-то тут уже несколько месяцев. Что делать думаешь?

— Когда был разговор?

— В прошлую пятницу. Они обычно по пятницам приходят, раза два в месяц. Собираются поздно, часов в одиннадцать-двенадцать, проходят не через парадное, где охрана, а через пожарный выход прямо с улицы. Вот там, за сауной налево, мимо спальни. У них договоренность с нашим директором, он меня заранее всегда предупреждает, чтобы я пива купил и закуски. Иногда они девочек вызывают, тогда раньше трех-четырех утра не уходят. Думаешь, они про Эдика говорили? Может быть, совпадение?

— Вот и надо проверить. Здесь Баженов был и в больницу приходил зачем-то. Послушать бы, о чем они говорят, вот тогда и станет ясно. Опять же разговор про убийство свеклы. Выродки! — Роман Сергеевич скрипнул зубами. — Надо разобраться. Сереж, охранник сказал, вы работника сюда ищете?

— Да, мне сменщик нужен и помощник. Хочешь устроиться? Давай, я слово директору замолвлю, думаю, он согласится. Чемпиону помочь — святое дело. Ты действительно хочешь работать или так, свои дела порешаешь — и привет?

— Дела для меня главное.

— А как я потом директору буду объяснять? Извини, Роман, если ты настаиваешь, я поговорю, нет вопросов. Понятно, что, когда ты уйдешь, он со мной говорить больше не будет. Скорее всего, со мной только следователи будут говорить. Подумай, возможно, есть другие варианты? К тому же ты сказал, сержант тебя видел. Вдруг узнает?

— Вряд ли, он меня в полутьме видел, пару минут от силы. Сбрею бороду — другое лицо. Я понимаю тебя, брат. Мне обязательно надо послушать, о чем они говорят. Вопрос — как?

— Действительно, вопрос, — Пронин помолчал. — Как вариант — директор хамам ремонтирует уже с месяц, денег нет, то делают, то бросают. В принципе, все знают, и никто из гостей туда не лезет, там стопки плитки, трубы открытые, мешки цемента. Можно теоретически тебя туда посадить, но там высидеть нереально, и будет ли что-то слышно — вопрос.

— Почему?

— Пошли, покажу.

Они прошли вглубь помещения. Хамам располагался между сауной и уличной стеной. Напротив его двери стояла боком душевая кабина. Действительно, далековато от места возможных переговоров, но зато в стороне от маршрута к спальне, холодильнику и заднему выходу.

— Пыль, Рома, смотри, и любой шорох слышно будет. Тем более дверь хамама — вот — стеклянная. Как возможно высидеть два-три часа неподвижно? Не представляю! Если хлопцы тебя тут засекут — всё, мне могила.

— Я выдержу. Куплю респиратор, отключу телефон, принесу бесшумный коврик и стульчик.

— Коврик и стульчик? Звучит убедительно. А если не сможешь высидеть, чихать начнешь?

— Смогу, Сереж! Ну, в самом крайнем случае притворюсь вором, сдамся.

— Сдашься? — Сергей с сомнением покачал головой. — Бред, Рома. Ты понимаешь, учитывая твою ситуацию, я не могу тебя послать, но имей в виду, я рискую жизнью. Буквально! Я уважаю тебя, но, — он выглядел как человек, приговоренный к смертной казни, — смотри сам, я тебе все объяснил.

— Я тебя не подведу.

— Как знаешь. Дашь мне свой номер телефона, я наберу тебе, если они соберутся. Что-то еще?

— У тебя машина есть? Мне на несколько дней нужна, по городу поездить. Права и паспорт у меня есть, не просрочены. Кстати, могу заплатить.

— Откуда ты взялся на мою голову? Ладно. Машина у меня есть, но я зимой-то не езжу, вот в чем штука.

— Так и замечательно!

— Она у нас исключительно для дачи. В гараже хранится на консервации, — Пронин нахмурил лоб и замолчал, Свекольников выжидающе смотрел на товарища. — Ладно, если сам готов отскребать ворота от снега и льда, бери, только умоляю — поаккуратнее, и помой потом. Чтоб снаружи и внутри чистенькая была. Она у меня еще и на летней резине, — он тяжело вздохнул и закрыл на секунду глаза, убеждая себя в правильности решения. — Не дай бог чего с машиной — меня Лерка со свету сживет, у нее же саженцы. Огурцы, помидоры, будь они неладны! А насчет денег — ты мне ничего не говорил.

— Спасибо тебе, Сережа, не переживай, все нормально будет. Без погонь и перестрелок. Я вечный твой должник! — Роман Сергеевич посмотрел на часы. — Ой, прости, брат, мне к сыну пора. Завтра во сколько к тебе подъехать и куда?

* * *

Он успел в больницу вовремя, но Анна Вениаминовна не спешила уходить. Более того, она сохранила для него положенный сыну больничный ужин.

— Покушай, Ром, я как раз погрела тебе. Будешь ночевать?

— Конечно, Анечка, не волнуйся. Как он?

Они говорили шепотом, словно боясь разбудить Эдика. Оба считали, что он просто сильно устал и теперь спит.

— Врач говорит, состояние тяжелое, но стабильное, мозговая активность восстанавливается. Она уверена, что он очнется — через неделю или две. Хорошо бы не ошиблась. Вот только непонятно, будет что-то помнить или нет, — женщина тихо заплакала. — За что нам это? Ведь все же хорошо было. Тебе бы помыться, воняет сильно. Видел, там душ есть? Помойся сегодня обязательно. Я тебе свежее белье принесла, там, в предбаннике, в пакете лежит.

— Помоюсь, Анечка. Откуда белье? Купила?

— Твое. Еще с тех пор. Ты убежал тогда, половину вещей оставил. Вот, пригодились, кто бы мог подумать.

— Не выбросила?

— Нет.

Он жевал пресную, цвета хаки, капусту и такого же цвета пустую котлету. Они сидели почти вплотную друг к другу вокруг тумбочки под окном.

— Невкусно, — признался Роман. — Ты вкуснее готовила.

— Я и сейчас вкусно готовлю, только ты все никак не застанешь.

— Ты совсем не изменилась, словно и не было этих десяти лет.

— Одиннадцати, Ром.

— Точно. Сидим тут, ты, я и Эдик, как раньше. Одиннадцать лет выброшены из жизни. Неделю назад мне исполнилось пятьдесят. Самое время было оглянуться на итоги своей жизни.

— Оглянулся?

— Пока — нет. Не хочу. Боюсь ничего там не увидеть, кроме руин и пустоты. Знаешь, Анюта, чем больше мне лет, тем страшнее становится смотреть вперед и оглядываться назад. Раз такое дело — ты меня слушаешь, скажу тебе, как на исповеди. Не знаю, сколько мне Богом отмерено на жизненном пути, но я бы отдал все это время, чтобы вернуть тот день, когда мы расстались. Вернуть его и сделать иначе. Неужели обязательно надо прожить вечность в разлуке, чтобы однажды понять, как ошибся, и признать, что ничего уже не исправишь, — он поставил тарелку, вздохнул и мучительно продолжил. — Наверное, мы не сидели бы сейчас тут при таких обстоятельствах, если бы я остался с вами. Все могло быть иначе.

— Могло. Но если бы не произошли такие обстоятельства, мы не сидели бы тут вместе теперь.

Они замолчали, прислушиваясь, как в капельнице булькают пузырьки воздуха, как по коридору шаркают неугомонные больные и персонал.

— Аня?

— Что?

— Тебе, наверное, пора. Как ты доедешь домой?

— На такси. Не переживай за меня.

— Я уже забыл, какая ты умная женщина. Всегда была умной, а с годами стала еще умнее. Помнишь, ты говорила: «Я умная, а ты сильный — идеальная семья».

— Помню, Рома, я много чего помню, хотя многое предпочла бы забыть.

— Прости меня.

— Давно уже простила.

— Знаю, это прозвучит глупо, но я все эти годы любил только тебя, каждый день думал о тебе. И сейчас понимаю, что ты — это лучшее, что было со мной. Хочешь — верь, хочешь — нет, но я счастлив снова быть рядом. Мне так много надо тебе сказать.

В его признании примерно половина была неправдой. Не вспоминал он ее каждый день, забывал о ней и сыне на многие месяцы, погружаясь в свои проблемы. Но сейчас, сидя в темной палате возле Ани и сына, он ощущал прилив тепла и нежности. Он понял, что рядом с этой женщиной ему не придется искать оправдания, компромиссы с собой. Он бы смог просто жить, радуясь тихому семейному счастью, когда знаешь, что кто-то ждет, волнуется и заботится о тебе. Когда разговор с сыном не кажется экзотикой.

Еще он подумал, что она скажет: «Ты же был женат после развода со мной, о какой любви можно говорить? А я замуж не вышла». Но она знала, что он боится этих слов, и ничего не сказала. Тогда он еще раз удивился ее уму и такту, поскольку иначе ему невозможно стало бы говорить, оглядываясь на каждое слово. А ей, видимо, все-таки, хотелось, чтобы он говорил.

Она поднялась.

— Обязательно помойся и, ради бога, убери эту ужасную бороду. Я поехала. Не провожай. Побреешься, тогда разрешу провожать. Если что, в пакете есть одноразовый станок.

2

Судя по автомобилю, совсем не старой «Тойоте-Королле», Сергей неплохо зарабатывал в своей сауне. Понятно, почему он держится за работу.

Не имея конкретного плана действий, Свекольников припарковался в зоне видимости выезда из отдела милиции. Вход в подъезд не виден из-за КПП со шлагбаумом, куда пропускали только своих. Объезжая противотаранные бетонные блоки, сине-белые «Жигули» и «Форды» с проблесковыми маячками целый день сновали вперед-назад.

Он вглядывался в проезжающие служебные машины, стараясь разглядеть Баженова, но так и не увидел его. Рабочий день заканчивался, Роман Сергеевич пал духом. Нет, так он ничего не сможет узнать, одна надежда на Серегину сауну.

В пять часов вечера сотрудники стали покидать отдел. Кто в форме, а кто в штатском, они поодиночке и компаниями выезжали на личных авто и выходили пешком. На синей «шестерке» проехал Токарев. Свекольников максимально сконцентрировался. Около шести белая БМВ с Баженовым за рулем выехала на улицу Гагарина. Неприметная «Тойота» пристроилась через две машины сзади.

По фильмам, да и с точки зрения здравого смысла, Роман Сергеевич отдавал себе отчет, что если водитель не присматривается к тем, кто едет сзади, то следить за ним можно достаточно долго. Благо в городе пробки, оказывается, стали обыденным явлением. Но если объект опасается «хвоста», его вычислят через пять минут. Главная задача сейчас — максимально отдалиться и не потерять подозреваемого.

Баженов ехал спокойно в общем потоке, не ускорялся, не лихачил. Минут через пятнадцать пути он остановился возле районной поликлиники и вышел. Павел был в штатском, беспечно закурил и, не оглядываясь, уверенно двинулся к подъезду. Свекольников проехал мимо него и припарковался чуть дальше. Сержант не обратил никакого внимания на машину, видимо, слежки не опасался.

Почти вместе они вошли в двери учреждения, без бороды Свекольникова действительно было трудно узнать. Он надел бахилы, Баженов прошел так. Они разошлись в разные стороны, лестницы наверх имелись как слева, так и справа от входа. Роман Сергеевич перешел на легкий бег, он заглянул в коридор второго этажа — большие очереди, но Баженова не видно. Потом поднялся на третий, и там его нет. Быстро спустился, прошел, лавируя в толпе закоулками второго этажа, — безрезультатно. Потерял? Вернулся на третий и вдруг увидел объект, говорящий с кем-то из медиков. Они беседовали в уединенном углу минут пять, Баженов что-то записывал на листок бумаги, звонил по телефону.

В этой части поликлиники почти не было людей, и Свекольникова могли заметить. Он прижался спиной к стене и слушал негромкий разговор. Если бы не колотившая в голову кровь, он, возможно, и смог бы что-то разобрать, но дрожь в теле и огромное волнение не давали сосредоточиться.

Вдруг разговор смолк, послышались шаги, Роман Сергеевич выглянул из-за угла и столкнулся лоб в лоб с врачом, Баженова в зоне видимости уже не было.

— Вы куда? — спросил врач. — Потерялись?

— Мне бы анализы сдать, — успел среагировать Свекольников.

— Что с вами? Вы белый как полотно. Анализы принимают на первом этаже в лаборатории с восьми утра. Теперь уже поздно, приходите завтра. Что-то еще?

— А мне жена сказала, что в любое время.

Доктор ничего не ответил, обошел непутевого больного и зашагал вниз по лестнице. Свекольников за ним.

— Виктор Вадимович, вы сегодня всех примете? — очередь, состоявшая сплошь из пожилых людей, нервно встретила врача. — Сколько можно гулять?

— Моя смена заканчивается в восемь, — объявил Виктор Вадимович. — Постараюсь принять всех, но скажите, чтобы больше не занимали. Заходите, кто по очереди!

Он вошел в кабинет, на котором висела табличка: «Терапевт. В. В. Андриановский».

— Сначала целый час отсутствует, а потом — «не занимайте», — продолжалось обсуждение в очереди.

— Зря вы так, он хороший врач, рецепты всегда выписывает, всех помнит. Цены-то сейчас какие!

— Всего пятнадцать минут отсутствовал, я засекала.

— Вы к Андриановскому? Он просил не занимать.

Когда Свекольников вышел на улицу, белой БМВ не было. Упустил. Он позвонил Анне Вениаминовне и предупредил, что не знает, когда приедет в больницу, но приедет обязательно. Попросил ее побыть часов до восьми, не ждать его.

Вчерашний и сегодняшний дни изменили Романа Сергеевича. От его отрешенности и умиротворенности не осталось и следа. Теперь он воплощал энергию и жажду действия. Хотя в душе начинал скучать по своей уединенной московской комнате, покою, чтению Библии. А вдруг Баженов поехал убивать Эдика? Он вмиг представил, как крупный сержант придавливает подушкой голову его сына, жена без сознания с кляпом во рту лежит в углу. Ему захотелось убежать, уехать и все бросить. Пусть оно как-то без него утрясется. Вон, следователь работает, умный мужик. Ведь жил же он без них многие годы? Он презирал себя за трусость и знал, что не поступит так, но в то же время понимал, что именно этого он и хочет по-настоящему. Роман Сергеевич достал из кармана открытку с изображением распятого Христа в терновом венце, приложил ее к губам, закрыл глаза и стал читать молитву. Он просил у Бога вразумить его, подсказать, как поступить — простить или наказать? Просил дать знак, и Бог дал ему знак. Зазвонил телефон. Сергей Пронин сообщил, что сегодня к десяти директор приказал подготовить сауну. Вероятнее всего, там будут Комедия и Баженов. Он поблагодарил Бога за четкие инструкции, потер свербивший без бороды подбородок и убрал иконку на место.

3

Пожарный выход стадиона — неровно обитая оцинкованной жестью дверь — скрывался за горами полусгнивших палет и строительного мусора. Роман Сергеевич потопал, тщательно стряхнул снег с обуви, воровато огляделся и нажал кнопку звонка.

— Это ты? — Сергей, прищурив глаза, всматривался в чистое лицо помолодевшего Романа Сергеевича. — Ты зачем бороду сбрил, дурик? Давай, — окутанный клубами пара, он энергично махнул рукой. — Разувайся тут, ботинки в руки — и за мной. Всё взял? В туалет надо? Как хочешь. Никто не видел, как ты вошел?

— Никого не было.

— Не роняй ничего, — среагировал Сергей на выпавший из рук Свекольникова туристический коврик. — И респиратор, небось, купил?

— Всё купил.

— Заходи, — Пронин покачал головой, тихо шепнул: «Цирк!» — кивнул в темноту ремонтируемого помещения. — Устраивайся. Я тут протер все, насколько возможно пыль убрал. У тебя минут пятнадцать еще есть. Телефон выключил? Не забудь. Рома, продумай все до мелочей. Не высовывайся и не шевелись. Когда они придут — ты умер. Я решил твою дверь заблокировать коробками с плиткой. Да, Баженов всегда приходит первый и этого запускает сам. Всё, я пошел, мне надо кое-что еще приготовить.

— Иди, Сережа, не переживай, закрывай меня, блокируй. Я буду сидеть и не шевелиться. С Богом!

Он не спеша снял куртку, постоял, пытаясь понять, жарко ему или нет. Стена соседней сауны работала как доменная печь. Стянул еще и свитер и остался в одной футболке. Снятые вещи он положил в большой пакет, из которого перед тем достал компактную складную табуретку с тканевым сиденьем, респиратор, медицинскую маску, бутылку воды и пустую бутылку на всякий случай. Огляделся, выбрал место за стопкой больших бумажных мешков с цементом, надел респиратор, передвинул верхние мешки так, чтобы получилось узенькое смотровое окошко, позволяющее видеть часть коридорчика от пожарной двери до душевой и при этом оставаться незамеченным. Вряд ли удастся что-то разглядеть, но расположение хамама не оставляет надежд на большее. Придется, что называется, «обращаться в слух». Он поерзал на своей табуретке — хорошо, почти бесшумно. Жарко, капли пота со лба медленно стекали к глазам. Свекольников утерся заготовленным полотенцем, еще раз огляделся — всё на своих местах. Теперь он готов.

Без десяти десять в глубине комплекса прозвучал глухой звонок. Через минуту Пронин прошел к заднему выходу. Звук его шагов полностью поглотила ворсистая ковровая дорожка. Остановившись на полпути, он повернулся к стеклянной двери хамама и пристально посмотрел в глаза Романа Сергеевича. Приставил левую руку козырьком ко лбу и даже слегка присел. Наверное, его все устроило, он махнул рукой, мол, «гори оно все синим пламенем, пропадай моя жизнь», и пошел дальше.

Защелкали замки, кто-то громко постучал ногами.

— Добрый вечер, Пал Палыч, — донесся приглушенный голос Сергея. — Проходите, все готово.

Свекольников горящим взглядом сквозь импровизированную амбразуру, как через оптический прицел, уставился в проход. Большой, полноватый Баженов в одной рубашке бесшумно проплыл мимо. Следом, опустив глаза, проплыл Пронин.

— Я вам еще нужен? Пиво в холодильнике.

— Спасибо, Капитоныч, я сам. Креветки-то будут?

— Всё как всегда. Позвоните мне минут за десять, чтоб прям с огня. Приятного отдыха.

— Хорошо, спасибо тебе, — голос Баженова звучал уважительно и спокойно.

Хлопнула дверь, звякнула щеколда. Все стихло.

В висках еле слышно тикали часы. Одна минута, другая, третья. Ни шороха не доносилось извне. Свекольникову представилось, как молодой сильный сержант крадется с оружием к двери, за которой прячется нечастный Роман Сергеевич, прислушивается и ждет какого-нибудь скрипа. В животе что-то заурчало, он не ел и не пил весь день, готовясь к засаде. Казалось, урчание разнеслось по всему комплексу. Свекольников, проклиная организм, перестал дышать, закрыл глаза. «Господи, спаси и сохрани, — беззвучно произнес он. — Господь — свет мой и спасение мое. Кого мне бояться? Защита жизни моей — Господь. Кого мне страшиться? Если злодеи пойдут на меня, чтоб растерзать плоть мою, — споткнутся они и падут, — двадцать шестой псалом сам собою вытекал из пересохших губ, он полностью растворился в том, что проносилось в его голове. Каждое слово, как живительный ветерок, освежало душу. — Пришел бы в отчаяние, если бы не был уверен, что увижу еще благость Господню при жизни моей. Надеюсь на Господа, буду тверд и мужественен. На Господа уповаю!» Ему нестерпимо захотелось перекреститься, он медленно разогнулся и занес руку ко лбу. В этот момент три сильных, раздельных удара сотрясли дверь банного комплекса. Он почувствовал, как зашевелись волосы на голове. Не завершив крестного знамения, Роман Сергеевич снова согнулся и припал к своему наблюдательному окошку.

Широкая спина Баженова на секунду заслонила изображение. Прохлада зимней ночи чуть коснулась ног Свекольникова, стукнула уличная дверь.

— Давно ждешь? — прозвучал скрипучий голос.

— Минут десять, — ответ сопровождался звоном стекла и хлопками открывшегося и закрывшегося холодильника.

«Неужели я молился десять минут? — подумал потерявший счет времени Роман Сергеевич. — И не заметил».

В амбразуре снова показался Баженов с бутылками в руках, следом за ним прошел пожилой, лет шестидесяти, невысокий лысый мужчина, с широким лбом, крючковатым носом и темными глазами. Видимо это был Комедия. Странная, хитрая улыбка придавала его облику некую демоническую глумливую веселость.

— Хорошо! — через несколько минут услышал Свекольников голос Комедии. — А ты чего, Паша, не пьешь? Не в духе? Ну вот. Другое дело. Что лепила?

— Нормально все, адрес дал, я в адрес прокатился. Нормальная хата, две комнаты в приличном состоянии.

— Адрес какой?

— Сейчас. Земляной переулок…

Дальше Роман Сергеевич не разобрал. Они говорили негромко, и периодически куски разговора выпадали.

— Пообщался с бабушкой?

— Конечно. Как обычно, профилактика мошенничества и все такое. Думаю, на следующей неделе можно будет выселять. Что-то мне не по себе, тревожно, надо бы эту хату сделать и на дно залечь на время. Вы с Виктором говорили? Давайте на следующей неделе и сделаем.

— А чего с ним говорить? Как скажу, так и будет. Тем более с бабкой маскарада не потребуется. На красный день хочешь? — он противно засмеялся. — Про родственников спрашивал?

— Я не спрашивал, она слишком насторожено себя вела. Доктор узнавал, нет у нее как будто никого. Сами понимаете, точно не выяснишь. Он же не отдел кадров.

— А надо точно! Если кто-то объявится, конец нашему делу. Имей в виду, ты лично отвечаешь за информацию.

— Доктор спрашивал — мол, чего вам родные не помогут с лекарствами или деньгами. Она говорит: «Нет у меня родственников, некому помогать».

— Говорит — одно, надо пробить наверняка. Не верю я твоему доктору, не нравится он мне. Какой-то мутный. Тем более он ничем не рискует, если что. Придумай, как удостовериться по ментовским каналам. Должны же быть выходы? Она, может, обиделась на всех, а они на самом деле есть. Понимаешь? Возьмут и приедут, как снег на голову. Кипеж поднимется, и что тогда? Отрываться? Нет, так нельзя. Серьезный вопрос, вся работа под угрозой может оказаться. Догоняешь? Тут ты должен подписаться. Включи-ка музыку, что ли, сидим как на поминках.

Послышался щелчок, заиграла мелодия, потом другая, заговорил диктор. Кто-то перебирал радиостанции. Частично разговор стал неразборчивым.

— Хорошо, я дополнительно проверю. Но за своего человека…

— А за себя?

— Не понял.

— Чего ты не понял? Взялся этого устранить, а он живой, того гляди очухается и запоет. Сам теперь не суйся, Боцману поручи, он все может.

— Но не запел же пока. Я решу с ним вопрос в ближайшее время. Там возникла…

Громкая радиореклама начисто заглушила все слова. Роман Сергеевич до предела напряг слух, но тщетно. Минуты через три слова снова стали различимы.

— Решай скорее, — голос Комедии стал особенно резким и раздраженным. — Ты и так меня в непонятку вписал, еле перед коллективом объяснился. Мне эти косяки не нужны. Такое пришлось выслушать, упаси бог. Народ-то думает, что это я хотел мимо всех квартиру обделать. Ну, скажи мне, зачем ты этих дураков-музыкантов приплел?

— Я с ними из своих рассчитаюсь, говорили уже.

— Богатый? А доверие? В нашем деле главное — доверие. Нет доверия, нет и человека. А если бы Эдик меня не окликнул на улице? Так бы я ничего и не знал, что вы с дружками замыслили. Нельзя так делать! Ко мне следователь приходил, очень расспрашивал про него. Кто мог, зачем, почему? Хитрый мужик, непростой.

— Токарев?

— Он самый. Смекаешь, как дело-то поворачивается? Он круги сжимает, а в середине мы с тобой. Решай, Паша, но так надо решить, чтобы все естественно было, натурально. Чтоб не придраться. Хорошо мы сообразили с Оськой, Токарев на него думает. Я ему такого наплел… Надо так решить с ним, чтобы они на Осю думали. Подкинуть что-нибудь. Лишь бы никто не видел, как мы его увозили. Ничего граждане не заявляли? Нет? Хорошо бы. Пусть ищет Токарев, занимается. Паша, ты давай там, придумай, как быть в курсе следствия, запишись в ихнюю бригаду, что ли, добровольцем. До сегодняшнего дня мы внимания правоохранителей не привлекали, и все шло как положено. Теперь ситуация поменялась. Еще раз говорю: если где-то проколемся, этот Токарев раскрутит. Тогда бежать нам с тобой, не останавливаться. И от твоих, и от моих. А у тебя жена и дочь. Думай, думай.

— Да как запишешься-то? У них там своя группа, — Баженов повысил голос.

— Могу тебе рекомендацию дать, — засмеялся Комедия. — Токарев меня уважает, визитку подарил. Ладно, звони уже.

— Кому?

— Шнырю своему, пусть креветки несет. Ты париться-то будешь?

— Нет. И так жарко.

— Пойду на дальняк.

Разговор прервался. Свекольников-старший утирал пот, градом стекавший по лицу. Футболка промокла, хоть отжимай, воздуха не хватало. Где-то сработал сливной бачок, щелкнул замок двери, послышался звон стекла. Разговор продолжился.

— И я не буду париться. Ты сказал, к Эдику папа приехал? Кто такой?

— Так, хмырь, никто. Он их бросил давным-давно, подался в Москву за красивой жизнью. Теперь приперся грехи замаливать, иконку установил, свечечку зажигает. Он — не проблема.

— Пусть так. На следующей неделе надо вопрос закрывать.

— Закрою.

Послышался стук в дверь.

— Иди возьми, — коротко приказал Комедия. — Не надо чтоб он меня видел.

Дальше беседа прерывалась большими паузами.

— Нас с матерью тоже отец бросил, — говорил Комедия. — Развелся, переехал в соседнее село. Он и раньше, говорили, погуливал в открытую, а то вдруг взял и съехал. Тогда такие шутки в деревнях были редкостью. Уклад-то патриархальный! Мать убивалась, передать не могу. Денег не хватало, хозяйство стало загибаться. Я пошел пастухом в колхоз, два месяца на каникулах отработал нормально, потом у меня трех овец волки задрали. Все, что заработал, пришлось отдать. Надо мной вся школа издевалась. А в нашей школе учились дети с шести деревень. Представляешь? Это в Молдавии было, еще при СССР. Ну, что делать? Как с ним быть? Общество заедает, проходу не дает. Думал я, думал. На мать сил нет смотреть, она постарела сразу, почернела, болеть начала, а он гуляет. Такой веселый, все у него хорошо.

— Придумал?

— А как же! Взял ножик и зарезал его, — Комедия хихикнул.

— Отца родного? Так просто взял и зарезал?

— Вовсе не так и просто. Мы сначала поговорили, я ему свое видение ситуации изложил, предложил варианты. А он говорит, что у него новая жена на сносях, то есть он не может с ней плохо поступить. Потом объяснил, что и я, когда вырасту, тоже буду бабами пользоваться и бросать их налево-направо. Что они для того и созданы, чтобы ими пользовались. Хотел понимания добиться от меня и сочувствия. Вот тогда-то я ножичек и достал. Он оказался плохим отцом, не оправдал доверия.

— И его новую жену ножичком?

— Зачем? Что я, зверь, что ли? Баб убивать нельзя, тем более она моим братом беременная была.

— Ну, и как вы теперь с другими бабами? После такого случая.

— Нормально, пользуюсь и бросаю. Отец оказался прав.

— А мать что же?

— Мать умерла, не дожила до окончания того самого, первого моего срока. Оказывается, она все еще очень сильно любила отца, ждала его и даже жалела. Больше я туда не возвращался.

— Так стоило оно того?

— Убийство и срок? Стоило. Я-то остался. Живу и знаю, что всегда поступаю так, как надо.

Опять наступила пауза.

— Я пошел, поздно уже, — сказал Комедия. — Делай, как договорились.

В амбразуре одуревшего от жары и духоты Романа Сергеевича снова проплыли спины гостей. Комедия ушел, а Баженов, затворив за ним дверь, остановился ровно напротив Свекольникова и сквозь стекло уткнулся в него прямым взглядом, словно видел в темноте светящиеся глаза наблюдателя. Он стоял неподвижно несколько минут, потом правой рукой резко выхватил что-то из-за пояса и направил прямо в лицо Роману Сергеевичу. У того все сжалось внутри. «Все, конец, — успел подумать Свекольников. — Он меня нашел, сейчас выстрелит». Но оружия в руках Баженова не было, он баловался со своим отражением, повторив движение еще несколько раз, не забывая дунуть в воображаемое дуло. «Тренируется, — с облегчением догадался Свекольников. — Идиот!»

* * *

— Вроде обошлось, — выдохнул Пронин, освобождая из заточения Романа Сергеевича. — Что-то плохо выглядишь и мокрый весь. Полежи на диванчике, Рома, отдышись, обсохни. Хочешь, душ прими.

Свекольников, находящийся в полуобморочном состоянии, не проронил ни звука, только кивнул и присел на пол возле холодильника.

— Выяснил что-нибудь? Они говорили, тебе было слышно?

В ответ только кивок.

Вдруг Роман Сергеевич начал раскачиваться и сильно сжал виски руками. В его широко открытых глазах читались ужас и смятение. Он ощущал себя словно разрубленным надвое казацкой шашкой. Все, из чего складывалась его жизнь последние несколько лет, к чему он мучительно шел через глубокие размышления, перестало существовать, осталось во вчерашнем дне, обратилось в прах. Как будто он отстал от своего комфортного сонного поезда, видит его удаляющийся хвост и осознает, что больше никогда не поедет и уже не уснет. Он вроде как умер, но сердце по недогляду высших сил продолжало колотиться, гоняя ненужную кровь по мертвому телу.

— Ну и правильно, не говори мне ничего, — растерянно произнес Сергей. — Меньше знаешь — дольше живешь. Тебе машина нужна еще? Ты чего?

— За все приходится рано или поздно платить, — задумчиво, но отчетливо говорил вслух Свекольников. — За все подлости, за все злые и несправедливые слова и дела. Особенно за слова. Мы всегда думаем, что слова — это ерунда, так, сотрясение воздуха, не больше. Заблуждение! Слова навсегда оседают в чьем-то сознании, накапливаются там и приводят к неожиданным последствиям. Ты их уже забыл, ну, мало ли, погорячился, наговорил лишнего, бывает. А человек пропустил через себя и неосознанно сделал выводы. Поступки часто можно исправить, объяснить ситуацией, а слова всегда однозначны. Более того, иногда мы и не знаем, как нас могут понять. А человек услышал, что-то понял и запомнил. Мне за все придется заплатить. Я многих заставил страдать и плакать, опрокидывал судьбы людей, мимоходом разбивал надежды, разбрасывал вокруг себя горе, и вот оно возвращается. Не знаю, что меня ждет, но что-то страшное. Как бы ни сложилась дальше моя жизнь, я все это заслужил и должен вынести, преодолеть. Думаешь, я жалуюсь? Нет. Так и должно было случиться, — он замолчал, отрешенно глядя перед собой, и вдруг странно улыбнулся, подняв глаза на Пронина. — Слава богу! Пришло время отчитаться по долгам. Сережа, уверяю, мой бог любит меня, дает мне возможность тут, на этом свете, ответить за грехи, закрыть долги, чтобы не встречаться с Сатаной на том свете, в аду. Понимаешь, как все ловко выходит? Это шанс. Он хочет забрать меня однажды к себе в рай. Не в ад отправить, а именно в рай. Вот в чем его великий замысел! Я выполню все, что предначертано, и тогда, в свой срок, он призовет меня, — Свекольников медленно поднялся. — Буду одеваться и пойду, некогда рассиживаться. Дела.

— А Эдик твой за что пострадал? — вдруг неприязненно и жестко спросил Пронин. — За твои грешки? Чтобы тебе удобнее было с Богом договариваться и в рай записываться? Похоже, перегрелся ты, старичок, несешь что-то несусветное. Машину когда отдашь?

— Машина мне пока нужна, извини, ненадолго, — Свекольников словно не услышал товарища. — Когда закончу, оставлю чистую на парковке стадиона, бак будет заправлен, ключи положу на правое переднее колесо. Спасибо тебе, друг, прости и прощай. Храни тебя Господь!

4

С пятницы возле кровати раненого сына Роман Сергеевич ждал Баженова. Он был спокоен и собран, ни секунды не сомневаясь, что справится с убийцей при помощи одного только ножа, который он не выпускал из рук, и сжигающей изнутри ненависти. Справедливость на его стороне. Наверное, правильнее было бы рассказать все Токареву, но поверит ли он? Нет, задержать Баженова обязательно надо самому и именно на месте преступления, что называется, «взять с поличным». Тогда сомнений не останется. Кроме того, это личное дело, если угодно — дело чести, путь к искуплению.

Состояние Эдика день ото дня менялось. Пальцы его рук стали подергиваться, одновременно зрачки под закрытыми веками ожили и сделались подвижными. Активность обычно продолжалась несколько минут, затем проходила, он замирал на час-два, после чего все начиналось по новой. Анна Вениаминовна и Роман Сергеевич, находясь с сыном неотступно, практически круглые сутки, то вместе, то порознь, с радостью отмечали, как интервалы между активностью сокращались, а продолжительность самой активности увеличивалась. Врач, Зинаида Иосифовна, обнадеживала родителей, называя происходящее «положительной тенденцией» и «выходом на траекторию выздоровления», стараясь не упоминать об огромной гематоме, давящей больному на мозг.

Совместные дежурства, к разочарованию Романа Сергеевича, нисколько не сблизили бывших супругов. Он временами не столько думал о сыне, сколько о перспективах воссоединения семьи. Он все ждал, что недавний задушевный разговор как-то продолжится и Аня пригласит его жить вместе. Он даже всерьез начал прикидывать, как распорядится вещами и надо ли продавать московскую комнату, но женщина про их будущую жизнь не говорила. Все разговоры касались только сына, а в «мы» она упорно не включала Свекольникова-старшего. Ощущение одиночества, оторванности от тех, кто только и мог им интересоваться, ранее не доставлявшее неудобств, теперь сделалось постоянной болью, превратилось в ежедневное унижение.

Она понимала, как он ждет приглашения, как страдает, и все-таки не спешила с этим. В какой-то степени ей хотелось наказать его, заставить сокрушаться, измотать. Он не должен думать, что можно просто так, сразу все простить, что она только и жила все эти годы ожиданием. Она, собственно, в нем и не нуждается, хотя… Именно такой — несостоявшийся, несчастный, побитый жизнью, но научившийся ценить ее как друга, как умную женщину, научившийся боготворить ее и бояться — он очень нужен ей. Часто сильной женщине необходим рядом слабый, но любящий мужчина. Для чего? Может быть, для контраста или как постоянное подтверждение собственной силы и власти. В противовес природной слабости даже самой сильной женщины. Трудно объяснить.

— Я все думаю, думаю, думаю, — тихим голосом робко пробубнил Роман Сергеевич.

Анна Вениаминовна вздрогнула, но не повернула к нему головы. Она догадалась, о чем он хочет сказать, ощутила в душе сладкое предчувствие безысходных, неразрешимых, заслуженных мучений бывшего супруга. Ей стало даже немножко стыдно за себя.

— В том, что случилось с Эдиком, виноват только я один, — он видел в тусклом свете холодный, презрительный профиль Анны, его душа сжалась. Это была непробиваемая стена, монолит, пронизанный отвращением. Он помедлил, где-то в горле зародились слезы, готовые подняться к глазам. Не дождавшись реакции, он глубоко вздохнул и продолжил: — Я знаю, что если бы я был с ним рядом все это время, то он сейчас был бы здоров. Я все про себя знаю и понимаю твои чувства. Никто не сможет меня простить, кроме Господа, ибо нет для него ничего невозможного, как сказано в Священном Писании, в том числе и простить раскаявшегося грешника. Утешусь и этим. Но я могу сделать больше, я хотел бы остаться с Эдиком и после его выписки, ухаживать за ним, чтобы хоть как-то компенсировать потерянное время.

Анна не поворачивала к нему головы, но он заметил, как увлажнились ее огромные глаза. В них отразилась обида.

— Неужели ты никогда не сможешь меня простить? Неужели в тебе совсем нет великодушия? Не может быть! Умные, сильные люди всегда великодушны. Почему ты не отвечаешь? Я же прошу не для себя!

Ни слова в ответ! Она же знает, каких слов он ждет, чего хочет больше всего на свете, но почему-то молчит. Словно мстит, словно изводит его, доводит до исступления. Зачем? Испытывает? Она имеет право не верить!

Он замолчал, закрыл глаза. Сосущая пустота внутри изматывала неудовлетворенностью, и он стал замечать, что бывшая жена начинает его раздражать своим непробиваемым упрямством, как тогда, когда он ушел из семьи много лет назад.

Больше не было сказано ни слова. Сегодня, в понедельник, около восьми вечера они простились, едва обменявшись кивками головы. А после того как Анна Вениаминовна покинула палату, Роман Сергеевич почувствовал облегчение. Ему словно вернули возможность дышать полной грудью, вернули воздух.

* * *

Что-то подтолкнуло его зажечь свечу и выключить свет. Он, как обычно, взял сына за руку, прочел над ним молитву и погрузился в размышления. Бесконечные минуты замедлили свой ход, вселенная вокруг сжалась до полоски света под дверью. Вошедшая медсестра изумленно оглядела мистическую обстановку, но без расспросов поставила больному градусник и проверила капельницу. Шум из коридора постепенно стихал, хождения прекращались, вечерняя тишина поглотила больницу. Несчастный отец поменял свечу и незаметно задремал, как засыпает за рулем утомленный водитель, которому кажется, что он все еще видит монотонное, несущееся навстречу шоссе впереди.

Тихо скрипнула дверь, Роман Сергеевич вздрогнул и открыл глаза, словно не отключался. Вот оно, началось! Он весь обратился в сжатую пружину. В тусклом дежурном свете дверного проема вырисовывался силуэт невысокого мужчины с пакетом в левой руке. Мужчина нерешительно шагнул в палату и медленно затворил за собой дверь. «Это не Баженов», — промелькнула в голове отца.

Предупреждая вопрос, вошедший шепотом представился:

— Добрый вечер, меня зовут Юра Чаусов. Юрик. Я школьный друг Эдика, музыкант, может, помните? Что это вы при свечах? — ночной гость придвинул стул, на котором недавно сидела Анна Вениаминовна, сел на него, снял большие очки, потер глаза. — Извините, что так поздно, я только сегодня узнал, что с Эдиком приключилось. Сразу и пришел. Как он?

— Здравствуй, Юра, — пряча руки под кроватью, Свекольников незаметно открыл нож. — Конечно, я тебя помню. Раньше ты был совсем худым и длинным, и носил огромные роговые очки, — в голосе отца послышалось разочарование, он ожидал увидеть Баженова.

— Время неумолимо, — гость положил очки на тумбочку, поставил на колени свой пакет и запустил в него руку. — Я гостинцев принес. Не знаете, что ему можно? Боже мой, какое несчастье! Кто бы мог подумать. Как вы полагаете, их найдут, грабителей этих? Тут фрукты, сок, минеральная вода. Пусть будут. Холодильник есть? Проснется, захочет кушать — все должно быть свежее и в наличии. Так? Когда он поправится-то, что врачи говорят? Главное верить, что обойдется, и все тогда будет хорошо, даже отлично будет все. Мы хотели всем классом прийти, но мама Эдика отговорила. Сказала: «Юра, дорогой мой, ну куда такой толпой?» Верно ведь?

— Ничего не надо, — попытался остановить Юру Роман Сергеевич, попутно удивляясь: «Каким „всем классом“? Почему Аня ничего об этом не сказала?» — Всё, что нужно…

Он не успел договорить. Молодой гость выхватил пистолет с толстым глушителем и коротким движением навел Свекольникову в лоб. Роману Сергеевичу показалось, что он видит, как палец прогибает курок. Доля секунды — и прогремит выстрел! Повинуясь когда-то отработанным рефлексам, он мгновенно убрал голову вправо, левой рукой отбил руку с пистолетом, а ножом, зажатым в правом кулаке, ударил убийцу выше локтя. Прозвучал выстрел, за ним другой. Произведя громкий шум, посыпались оконные стекла, гильзы ударились о стену и поскакали по полу. Морозный воздух, вперемежку со снегом ввалился в маленькую комнату, ударил в спину, погасил свечу. Одна мысль долбила мозг — сейчас его убьют, вот сейчас, ослепительная вспышка — и смерть, и все закончится. Нападавший согнулся от боли, взвыл и схватил себя за раненную руку. Он вскочил со стула и отпрянул к двери, набирая дистанцию, переложил оружие в левую руку, выставил ее вперед и выстрелил снова. Рука плохо слушалась, в палате стало совсем темно — пуля, царапнув кожу головы, ранила ухо и оглушила Свекольникова. Нокдаун. Он стал плохо видеть и почти ничего не соображал, картинка смазывалась и двоилась. Он неловко швырнул свой нож в убийцу, резко схватился за стул и поднял его над головой. «Она как будто знала, что я погибну, и не хотела сближения, — успел подумать Роман Сергеевич и даже удивился несуразности и несвоевременности такого заключения. — Она снова права». Железный угловатый стул мощно полетел по прямой через кровать Эдика в голову Чаусова. Ошарашенный гость неловко закрывался от ударяющих в него предметов и выронил свое оружие. Кроме трех мандаринов на тумбочке бросать больше было нечего. Отец, как пантера, приготовился к своему последнему броску. Он хотел смять бандита, только бы дотянуться до него кулаком, ладонью, пальцем. Юра, или, вернее, тот, кто им представился, что было сил отпихнул Романа Сергеевича и бросился в освободившееся от стекла окно.

Когда в темную палату вбежали медсестра с охранником, Роман Сергеевич стоял с вытянутыми через разбитую раму руками, словно удерживая невидимый шлейф преступника. Уличные фонари бросали слабый свет на его лицо. Глаза несчастного вылезли из орбит, рот перекосился, вызванный открытием двери сквозняк рвал волосы. Кровь, обильно вытекавшая из головы, черным пятном напитывала правую сторону рубашки. Казалось, сейчас он разверзнет руки и в полный голос запоет куплеты Мефистофеля или продекламирует что-нибудь про бурю, например из «Буревестника».

Он не оказывал сопротивления, позволил себя схватить за руки, только смотрел вслед ковыляющему вдалеке, побеленному февральским снегом человеку, не понимая уже, то ли все произошло в действительности, то ли ему приснилось. Сознание покидало его.

Он не заметил, что с подушки на него не моргая смотрят недоумевающие глаза сына, который вдруг пришел в себя.

Когда неудачливый убийца скрылся из виду, Роман Сергеевич закрыл глаза, обмяк, подогнул ноги и рухнул на пол, попутно зацепив левым виском угол батареи. В тишине учреждения гулко раскатился звук удара, напоминающий колокольный звон.

Глава четвертая

Николай Токарев

1

Страшная находка капитана Токарева взбудоражила правоохранительные органы города. Такого здесь не было никогда. Пять трупов, два женских и три мужских, сваленных в одном месте, четко указывали на организованный характер преступления. О происшествии немедленно доложили в Москву по соответствующей такому случаю форме.

Из министерства пришел приказ о формировании сводной группы для расследования резонансного преступления. После согласований в состав группы из местного отдела включили капитана милиции Н. И. Токарева (следственные действия), капитана милиции А. Н. Солнцева (оперативная работа), старшего лейтенанта Г. М. Кривицкого (оперативная работа), представителя городской прокуратуры В. Г. Томилину (координация взаимодействия ведомств, надзор за законностью). Руководить группой назначили подполковника милиции из Москвы, старшего следователя по особо важным делам И. П. Мещанова, который уже прибыл в город рано утром. Первое совещание под председательством начальника розыска Ивана Ивановича Шарова проводилось в понедельник в актовом зале при закрытых дверях.

Сегодня Шаров не ходил по залу, он вместе с Мещановым сидел за длинным столом на возвышении кафедры, внимательно разглядывая развешанные по стенам выцветшие плакаты с изображением разобранного табельного оружия, примеров ношения форменной одежды, таблиц со спецсредствами, красивого «Кодекса чести работника милиции» и много другого, что обязан знать каждый сотрудник. Время от времени он бросал взгляды то на московского подполковника, то на остальных офицеров, сидящих в первом ряду. Ждали Томилину.

— Опаздываем, Валентина Геннадиевна, — с плохо скрываемой неприязнью поприветствовал Шаров вошедшую в зал женщину бальзаковского возраста и рубенсовского телосложения в штатском. — Мы вас заждались!

— Извините, товарищи, срочный разговор с Москвой. Звонил зам генерального прокурора, — парировала она с каменным лицом. — Дело на контроле у генерального, — она отдельно улыбнулась Шарову. — Здравствуйте, Игорь Петрович. Здравствуйте, товарищи!

Мещанов еле заметно ухмыльнулся и кивнул Ивану Ивановичу: мол, «начинай».

— Приказом начальника управления номер ноль четыре дробь шестьдесят два от двадцатого февраля шестого года для проведения оперативно-следственных мероприятий создана межведомственная группа по расследованию убийства пяти граждан, трупы которых были обнаружены капитаном Токаревым вчера, девятнадцатого февраля, примерно в девять тридцать утра, — Шаров говорил как по написанному, ровным спокойным голосом, не повторяясь и не сбиваясь. Взгляд его переходил с одного работника на другого, несколько задерживаясь на огромном вздымавшемся бюсте Томилиной. — Захоронение находилось близ села Гавриловка, на территории бывшей воинской части в районе брошенного склада горюче-смазочных материалов, владение номер два, принадлежащее министерству обороны. Трупы обнаружены в старой цистерне врытого типа.

Он опустил глаза в бумаги и дружелюбно сказал:

— Товарищи, если возникают вопросы, я прошу, задавайте сразу. Не стесняйтесь, перебивайте. Хорошо? Дальше. Доклад от Токарева в оперативную службу поступил в десять ноль три. На месте не брала сотовая связь?

— Так точно, товарищ подполковник, пришлось бегать искать сеть, — ответил Николай Иванович.

— Ясно. В одиннадцать двадцать прибыл наряд с медицинской службой. Место зафиксировали, сняли слепки с протекторов неизвестного транспортного средства, трупы погрузили и вывезли в морг при судмедэкспертизе. Алексей Николаевич, вам было поручено связаться с экспертами, доложите, что известно по трупам.

— По трупам, — Солнцев взял в каждую руку по листу, на коленях поместил еще один и стал читать сразу с трех документов. Он читал медленно, с большими паузами. — Двое мужчин и две женщины пожилого возраста, примерно за семьдесят. Один труп молодого мужчины с обезображенным лицом. Судя по странгуляционным бороздам, все приняли смерть от асфиксии, но окончательные выводы делать рано.

— Задушены? — переспросила Валентина Геннадьевна. Она от нетерпения уже ерзала и злилась. — Чем, например?

— Тонким, по-видимому, металлическим шнуром, примерно как басовая гитарная струна, самая толстая, — Алексей Николаевич осторожно положил бумаги и сделал движение руками, словно растягивая перед лицом невидимую басовую струну, при этом он, как висельник, выпучил глаза и, кажется, даже побагровел. В полной тишине он подтолкнул сползающие очки вверх, взял бумаги снова и продолжил: — Угадывается повторяющийся почерк удушения, есть основания предполагать, что все убийства совершены одним и тем же лицом. Дальше. На телах жертв присутствуют синяки и ссадины. Истинную причину смерти уточнят эксперты. По предварительным данным, трупы в хранилище помещались примерно в течение месяца, то есть где-то с середины января. Благодаря морозам, все в хорошем состоянии, несмотря на то, что их пытались сжечь. Но, как говорится, «трупы не горят».

— Это рукописи не горят, — не выдержал москвич Мещанов.

— Рукописи? — сощурился Солнцев и еще более замедлился. — Рукописей обнаружено не было, вообще никаких документов! Только трупы. Последний труп, пока неизвестного молодого человека, пролежал там около недели. Документы отсутствуют. Особые приметы. У бывшего молодого человека не хватает двух пальцев, мизинца и безымянного, на левой руке, — он, как на голосовании, поднял свою левую руку с растопыренными тремя пальцами. — Под корень!

— На себе не показывай, — содрогаясь от сдавленного смеха, попросил Токарев. Он видел, как изнывает вся группа от стиля изложения Солнцева.

— Ой, точно, — спохватился тот. — Отставить. Примечательно, что пальцы товарищ потерял заблаговременно, не сейчас, а несколько месяцев или лет назад. На теле его присутствуют татуировки, явно тюремного происхождения в современном исполнении. Необходимо упомянуть: кожа с подушечек оставшихся восьми пальцев рук срезана. Ш-ы-ых! Разумеется, у трупа. Видимо, с целью затруднить опознание. У остальных трупов все пальцы и все подушечки на своих местах. Так, ну, что еще? Всё. Да, тела и их одежда на экспертизе.

— Понятно, — взял в свои руки инициативу Мещанов. — Что предпринято? Кто доложит?

— Токарев, — назначил Шаров. — Пожалуйста, Николай Иванович.

— Предпринято следующее, — поднимаясь, Токарев тряхнул седым чубом. — Облазили все что можно, обмерили, описали, отсняли и запротоколировали. Взяли рапорта со всех, включая меня, и приобщили к делу. Осмотр зоны бывшего ГСМ, равно как и территории городка, дополнительных результатов не дал. Отпечатков пальцев нет. Снятый след протектора не слишком четкий, ребята сказали, что детали утрачены. Свидетелей, видевших кого-то, кого можно связать с находкой, пока не выявлено. Выставлен пикет по пути к месту, посменно дежурят наши сотрудники. На сегодня это всё.

— Тупик? — сварливо спросила Томилина. — Имейте в виду, просто так закрыть это дело у вас не получится. Вообще, мне странно…

— Что собираетесь делать? — перебил ее Мещанов. — Есть идеи?

— Идеи всегда есть, товарищ подполковник, — подчеркнуто бодро ответил Токарев и широко улыбнулся Томилиной. — И идеи, и предложения. Предлагаю рассмотреть для включения в план следующие мероприятия. Первое. Поручить Кривицкому изучение материалов дел по признаку удушения тонкой струной, веревкой или леской. Очевидно, убийца или убийцы желают убивать именно так. То ли привычка, то ли необходимость. Пусть посмотрит в нашем районе за последние пару лет. Если ничего, придется подключать центральный московский архив. Полагаю, аналогичные преступления могут помочь.

— Надо смотреть лет за десять, — строго поправила Томилина.

Все внимательно посмотрели на нее. Шаров заметил:

— Это на неделю работы всем сотрудникам, включая ГИБДД.

— Хорошо, — кивнул Мещанов. — Подумаем. Что еще?

— Второе. Солнцев проверит заявления о пропаже стариков в городе и районе за последние, скажем, три месяца. Тем временем попросим криминалистов составить портреты погибших. Будем сравнивать. Найдем кого-то, найдем и мотив.

— Слепки с протекторов, — подсказал Шаров.

— Конечно! Нужно определить, хотя бы примерно, тип машины, может быть, удастся выяснить марку или модель. Когда будет заключение, придется задействовать гаишников. Пусть работают.

— Кто займется молодым? — спросил Мещанов.

— Пока возьму на себя, товарищ подполковник, — вызвался Николай Иванович. — Если он был судим и отбывал, по отсутствию пальцев можно найти. Возраст примерно понятен. Если наш, местный, и задерживали здесь — найдем быстро. Если нет, будет трудно, придется опять же через Москву. Поможете?

— Обязательно, я для этого и приехал, — Мещанов оторвал голову от записей, он все время что-то писал в тетради. — Еще мысли у кого-то есть?

Сосредоточенные лица участников совещания, взгляды, направленные в пол, свидетельствовали о поиске мысли именно там.

— Валентина Геннадиевна? Что думает прокуратура?

— Я согласна с планом, работайте. Главное, без нарушений и произвола.

— Получается, мыслей нет, — подытожил Мещанов.

— Думаю, надо поработать с местным блатактивом, — размышляя, произнес Шаров. — Может быть, кто-то знает молодого бывшего зека без пальцев. Участковых подключить, опросить дворников всяких и так далее. Шансы есть.

— Кому поручим?

— Сам организую.

— В целом — неплохо! — резюмировал Мещанов. — Все-таки кое-что. Да, и не забывайте искать возможных свидетелей из близлежащих населенных пунктов. Опрашивать строго под запись. Николай Иванович, поручаю вам до пяти часов составить оперативный план расследования и представить мне на утверждение. Успеете?

— Постараюсь.

— Кто-то еще хочет высказаться?

— Да, чуть не забыл, — Токарев обратился к Мещанову. — Игорь Петрович, вчера на КПП по пути к могильнику я нашел в снегу удостоверение к юбилейной медали «60 лет СССР» какого-то Бабина. Датируется третьим августа семьдесят восьмого года.

— Ого!

— То есть хозяину, — он посмотрел в потолок, — может быть лет от пятидесяти до бесконечности. Вероятнее всего, оно принадлежало одному из убитых, и это, надеюсь, поможет нам установить его личность. Но если к трупам удостоверение не относится, возникают интересные версии.

— Думаете, организатор или участник банды?

— Допускаю. Других ниточек пока нет, хотя, конечно, возраст оставляет мало надежд. Надо бы проверить по номеру в архиве, но это долгое дело, годами можно искать.

— Проверяйте, но не в ущерб основным мероприятиям. Так! Солнцева и Кривицкого прошу не откладывая начать работу в направлениях, которые обозначил капитан Токарев. Иван Иванович, если будет время, прошу вас посмотреть, что можно сделать в направлении того, что вы предложили. Спасибо за помощь. И главное, — тон москвича стал до предела официальным. — Преступление беспрецедентное для города — как по масштабам, так и по дерзости. Действует группа безжалостных душителей, маньяков и убийц. Ход следствия на контроле у всех, кто что-то желает контролировать. Мы с вами должны сработать оперативно, не привлекая внимания прессы. Прошу всех соблюдать секретность; если информация протечет, в городе может начаться паника, возникнуть необязательный резонанс. Тогда мы спугнем преступников и нам просто не дадут работать представители СМИ, депутаты и так далее, понимаете. Вопрос очень серьезный! Совещание закончено. Токарев и Валентина Геннадиевна! Жду вас сегодня здесь к шести вечера. Остальные — до завтра. Всё, работаем!

С озабоченными лицами офицеры покидали бывшую ленинскую комнату. Токарев и Шаров шли рядом.

— Спасибо, Николай Иванович, — трагически произнес подполковник.

— Пожалуйста, Иван Иванович. За что?

— За колеса. Вчера под звуки марша весь комплект вернули владелице. Сегодня в связи с этим в отдел придет благодарственное письмо от правительства города за отличную работу по обеспечению безопасности празднования Нового года, Рождества и вообще. Скорее всего, выделят премиальный фонд для работников. Про душителей они, когда составляли письмо, еще не знали.

— Класс!

— В любом случае я тебя обязательно отмечу. Будет премия в размере трех-пяти тысяч.

— Премного вами благодарны, но отметьте лучше Кривицкого и Солнцева. Это их работа от начала до конца.

«Меня уже отметили, — подумал Токарев, вспомнив про конверт, который подарил ему Вадим Сысоев, и грустно улыбнулся — надо будет подбросить его Шарову с запиской левой рукой: „Возвращаю проклятые деньги!“ Впрочем, часть суммы можно и оставить себе. За хлопоты».

— У вас хорошее настроение, — заметил улыбку Шаров. — Это приятно.

— Да какое там! Солнцев на пенсию просится. Говорит, в марте рапорт подаст, у него выслуги как у баобаба. Трудно будет без него. Уговаривал повременить — не вышло. Жаль.

— Согласен, Алексей Николаевич — опытный работник, без амбиций, спокойный. Ну, ничего не поделаешь, найдем вам молодого. Кстати, неплохой парень недавно пришел, Вася Зайцев. Посмотришь?

— Посмотрю, конечно. Потом.

2

В кабинете Токарев запустил компьютер, нашел в нем файл, содержащий прошлый План мероприятий, и стал вбивать в него намеченные действия, ответственных и сроки выполнения. Он печатал, но мысли об удостоверении Бабина не выходили из головы. Кривицкий, получив инструкции, уехал. Солнцев медленно складывал бумаги в потертый коричневый портфель.

— Вас, Алексей Николаевич, Шаров очень хвалит, — предпринял очередную попытку Токарев. — Говорит, опытный, прозорливый, даже талантливый. Много пользы еще…

— Не уговаривай, Коль, не могу я больше служить, хватит, — Солнцев перестал собираться и сел за свой стол, его пальцы подрагивали. — Если бы не ты, я год назад бы уволился. Сердце у меня, уже два микроинфаркта было. Понимаешь? — печальный оперативник выдвинул ящик стола, наклонился вбок и опустил в ящик руку. — Нина моя хорошо зарабатывает в магазине, приглашает помощником начальника службы безопасности их торговой сети. Зарплата втрое против нашей, — он выложил на стол темно-синий ежедневник. — Работа спокойная. Ты ведь знаешь Нину, она женщина деликатная, уважает мои чувства и все такое, но даже она поджимает. «Увольняйся, увольняйся!» Каждый день! А тут как раз вакансия открылась. Ждут они меня.

Токарев уловил грусть в длинном, каком-то прощальном взгляде Солнцева. Таким взглядом провожают поезда, надолго увозящие любимого человека, или целую свою жизнь, уехавшую навсегда.

— Да и устал. Нормально все будет. Знаешь, я много раз замечал — кажется, незаменимый работник, замечательный человек. Как мы без него? А уходит или умирает, и уже через неделю про него забывают. Пять рабочих дней! Будто никогда такого не было. Как ряска болотная сомкнулась, и никаких следов пребывания. Вот я уйду или помру — все забудут, как только некролог уберут с доски объявлений.

— Тьфу на вас, Алексей Николаевич!

— Не плюйся в небо, в себя попадешь. Ладно, это всё из раздела «поэзия». Помнишь, у Свекольникова ежедневник был?

— Ну.

— Смотрел в него?

— Когда?

— Ну, да. А я его пролистал, — Солнцев начал медленно переворачивать страницы.

— И?

— Имеется кое-что интересненькое. Напрасно, напрасно ты не удосужился. Ежедневники всегда содержат уйму интересной и полезной информации, главное — ее найти, так сказать, вычленить. Иные следователи пренебрегают чтением, берегут глаза, полагаясь на допросы и пытки, ленятся, в результате опера бегают с оружием по всему городу и его окрестностям, тратя уйму времени и средств, а подчас рискуя жизнью. Но и в кабинетной работе может быть толк! Возьмем хотя бы Шерлока Холмса, он…

— Николаич!

— Вот! Бабин Владилен Феликсович, чье удостоверение к награде ты нашел, оказывается, подопечный нашего Эдуарда, — Солнцев хитро улыбался и медленно шелестел листами. — Тут распорядок посещений, перечень лекарств и продуктов, даты какие-то. А где же у нас адрес? Вот у нас и адрес. Улица Кирова, дом 14, квартира 25. И телефончик записан. Вуаля!

— Алексей Николаевич, вы гений!

— Просто ответственно отношусь к своей работе. Однако мне пора ехать — информацию по пропавшим старикам собирать, согласно вашему распоряжению. Начну здесь, потом по отделениям прокачусь. Иваныч, я, наверное, сегодня не вернусь уже, не против?

— Конечно. Спасибо вам, Алексей Николаевич. Доложите часов в полпятого.

— Есть!

* * *

В квартире Бабина телефон не отвечал.

Токарев позвонил в собес и выяснил, что В. Ф. Бабин, 1927 года рождения, действительно обслуживался Свекольниковым, но восьмого февраля, во вторник, от старика поступило заявление, датированное седьмым числом, с отказом от услуг собеса в связи с приездом какого-то родственника и убытием самого Бабина под Тверь до осени к родственнику в гости. Строгая Вероника Витальевна также рассказала, что на другой день к вечеру, около шестнадцати тридцати, Эдуард был направлен по месту жительства Бабина с заданием передать ключи от его квартиры и взять расписку, но с этого задания он не вернулся. Также она упомянула, что Эдик весьма удивился отказному письму Бабина, поскольку перед этим, с его слов, они расстались как лучшие друзья. В итоге оставалось неизвестным, передал ли он ключи и получил ли документ.

Токарев положил трубку и нашел в деле Свекольникова опись предметов, изъятых из портфеля. Ни ключей, ни расписки Бабина в описи не значилось. Или Свекольников не пошел к своему бывшему подопечному, или был там, да не застал его, или застал, но ключи и расписку кто-то похитил, что маловероятно — сумку нашел Кривицкий отброшенной далеко в сторону и с деньгами. То есть никто в сумку, судя по всему, не лазил.

«В общем-то, ничего удивительного, — думал следователь. — К старику приехала родня, они отбыли в деревню до осени, поэтому дома никого нет. Что такого? Ничего. Бабину семьдесят девять лет, и говорить о его причастности к убийствам по меньшей мере нелепо. Самого старика могли убить, скажем, из-за квартиры. Надо бы достать фото, передать криминалистам для опознания среди тех, из могильника. Лучше всего, конечно, попасть внутрь квартиры. Но при чем тут прибитый Свекольников и удостоверение его подопечного Бабина, не так давно выброшенное или потерянное в диком поле по пути к трупам?»

Ощущалась тонкая, почти неосязаемая связь между этими разрозненными событиями, пока неизвестная ему логика, проникнув в которую он сможет разобраться в произошедшем. Интуиция подсказывала, что разгадка совсем близко.

Закончив с планом, Токарев открыл Интернет, который в 2006 году уже дотянул свои щупальца и до милиции. Он искал информацию, позволяющую прояснить маршрут Эдуарда от собеса до места, где на него напали.

Если бы наш герой был философом или хотя бы социологом, он обязательно обратил бы внимание, насколько доступнее стала информация, насколько ускорилась вся окружающая жизнь по сравнению с жизнью человека лет сто назад. Да что там сто, хотя бы пятнадцать. Как раз примерно в это время он сидел в библиотеке, университетской или городской, выклянчивал книги у преподавателей и своих товарищей-студентов, чтобы составить курсовую работу. Писал ее сначала начерно, потом набело, замазывая помарки и обводя карандашом положенные рамки на каждом листе. Переписывался с близкими и родственниками. Письма тогда шли неделями, а для общения с друзьями из других городов он вынужден был просиживать в переговорных пунктах часами, ожидая соединения. Следует добавить, что добраться из его села до города, где располагался телеграф-телефон, редко удавалось быстрее, чем за два часа. Личными автомобилями обладали тогда единицы, как их добывали, никто не понимал. Теперь же все изменилось, документы набираются на компьютере, печатаются на принтере. Стали привычными электронная почта, всякие мессенджеры. Интернет полон любой информации, статьями, книгами, дипломными и курсовыми работами. Мобильные телефоны связывают в секунды с любой точкой мира. Автомобили — в каждой семье. Производительность жизни выросла многократно. То, что раньше делали двадцать человек в течение месяца, теперь делает один в течение пары часов. Если бы Токарев думал обо всем этом, у него наверняка бы возник вопрос: на что же тратит современный стремительный человек огромное количество освободившегося времени? Во что полезное конвертируется его невостребованная умственная и физическая энергия?

Но Николай Иванович не был склонен к размышлениям, не имеющим к нему прямого отношения. Он обзванивал следователей города и района, пытаясь выяснить, не проходил ли за последние пять лет через них парень лет двадцати пяти, без двух пальцев левой руки. Следователи брали время на выяснение, обещали в течение часа-двух перезвонить. Параллельно Токарев скачивал расписание пригородных автобусов, замерял продолжительность пути по карте города. Он пытался понять, где мог быть Эдуард Свекольников 8 февраля в период с 16:30, когда его отпустила начальница из собеса, до 19;30, когда его ударили по голове в Покровском.

Стрелка часов подбиралась к шести вечера. Пора было отправляться на совещание.

* * *

— Николай Иванович, вы один в кабинете? — прозвучало из телефонной трубки за несколько минут до шести. — Это Мещанов.

— Так точно, Игорь Петрович, оперативники мои уже доложились и сегодня не приедут.

— Понятно. Томилиной не будет, давайте посовещаемся у вас. Не хочу в ленинской комнате.

Когда Мещанов с Шаровым вошли в кабинет, Токарев сразу уловил сильный запах водки. Он поморщился, почувствовал злость. Понятное дело, человек в командировке в глубинке — глупо ходить трезвым!

— Докладывай, капитан, — приказал Мещанов, развалившись на кресле Солнцева и рассматривая листок с планом. — Что успели накопать?

— Докладываю, — раздраженно отчеканил Николай Иванович и потер уставшие глаза. — Накопали следующее. Кривицкий доложил относительно похожих удушений струной или шнуром. В нашем районе ничего подобного пока не найдено, работает в архиве. Это по первому пункту. По второму: Солнцев собрал материалы по заявлениям о пропавших и до сих пор не найденных стариках. Всего набралось за три месяца восемь человек, но сведения не окончательные. Часто бывает, что человек нашелся, вернулся домой, а заявители милицию не проинформировали, он и числится пропавшим. Как у нас после сокращения ведутся поиски вы, наверное, знаете. Так что придется проверять дополнительно.

— Что по бывшему зеку? — зевнул Шаров.

— Следователи, с которыми я успел пообщаться, такого не помнят. Ну, поручил Кривицкому, раз он в архиве, пусть ищет. Хотя есть предположение, что пальцы парень потерял уже в местах лишения. В этом случае мы ничего не найдем. В зонах самострелы не редкость, не все случаю актируются, жизни не хватит материалы собрать и проработать.

— Что-то грустно, — подытожил Мещанов. — У вас в провинции всегда так медленно работают?

— Работаем, — безразлично промямлил Шаров. — Стараемся.

— В Москве-то, наверное, преступники сами приходят, да еще и доказательную базу приносят, — разозлился Токарев, голос его вдруг зазвенел. — Наши бандиты предпочитают прятаться. Они прячутся, мы их ищем, сообразно убогим способностям. Опять же, народ у нас туповат, умные все в столицах. Теперь-то дело пойдет, научите нас работать! И вообще, если моя работа не устраивает, я могу хоть сейчас рапорт подать!

— Капитан! — оборвал Токарева Шаров. — Давайте по делу.

— Есть давать по делу! Даю! По первым трем пунктам плана — работа продолжается, результатов особых нет. Ждем заключения экспертов по причинам смертей, портретов покойников для идентификации, результатов описания слепка протектора. Иван Иванович, вам удалось закинуть удочку в блатную среду? Пункт четыре нашего плана.

— Участковых озадачил, — отчитался Шаров.

— Не сердитесь, Николай Иванович, — Мещанов поднялся и прошел к окну. — Я не сомневаюсь в вашем профессионализме. Сроки жесткие начальство обозначило, слишком уж преступление неординарное. Того гляди нас с вами будут по первому каналу показывать. А уж там только держись — проверки, комиссии, общественность, журналисты, — он вздохнул. — Да. Но дня два-три у нас есть. Удалось вам что-то про удостоверение к медали раскопать?

— Есть нечто интересное, товарищ подполковник, — Токарев начал успокаиваться.

— Николай Иванович, давайте по имени-отчеству, так удобнее, мы же не на плацу.

— Хорошо. По удостоверению ситуация такая. Принадлежит оно полковнику в отставке Бабину Владилену Феликсовичу, семидесяти девяти лет, проживающему по улице Кирова в доме 14, квартира 25. Лауреат, орденоносец, профессор. Оказалось, что ему помогал по хозяйству работник собеса Свекольников Эдуард Романович, восемьдесят первого года, на которого 9 февраля, в четверг, было совершено покушение в селе Покровском нашего района. Накануне Бабин от помощи Свекольникова письменно отказался, там же в заявлении он информирует, что собирается на несколько месяцев уехать из города. В день покушения Свекольников был направлен руководством на квартиру к Бабину, чтобы отдать ключи. Где находится Бабин сейчас — неизвестно, к телефону он не подходит. И вот еще. В Покровское Свекольников прибыл на некое сомнительное романтическое свидание со своей коллегой Марией Горловой, причем в понедельник той же недели он, провожая ее, подрался с неким Грицаем Ярославом Федоровичем, двадцати семи лет, судимым, который после драки махал кулаками, то есть обещал отомстить.

— Получается, отомстил, — пояснил Шаров.

— Отомстил и сам пропал. Мы его разыскивали в связи с причастностью… Это неважно.

— Только какое отношение это все имеет к нашему делу? — Мещанов сделал недоуменное лицо.

— Удостоверение-то к медали найдено в необитаемом месте возле могильника, — напомнил Токарев. — Ветром его туда занести не могло, точно! Это неспроста!

— И всё?

— Не совсем. Я провел некоторый анализ и выяснил, что, скорее всего, Свекольников был на квартире Бабина и, похоже, провел там некоторое время.

— И?

— Он должен был отдать Бабину ключи в обмен на расписку, но ни ключей, ни расписки в его портфеле не найдено. Что-то одно обязательно должно было быть. Понимаете?

— С чего вы решили, что он был у Бабина?

— Расчет. Я же занимаюсь делом о покушении, — следователь поставил страницу ежедневника вертикально и стал читать то с одной, то с другой ее стороны. — Свекольников покинул рабочее место в 16:30, а получил по башке около 19:30. Автобусы, на которых он мог ехать с автовокзала на Покровское, уходят в 17:00, 17:40, 18:10, 18:45, 19:15. Едет автобус около 40 минут. От собеса до вокзала идти двадцать минут, от собеса до квартиры Бабина — полчаса, от Бабина до автовокзала — полчаса. Проанализировав возможные пути его движения, учитывая исполнительность Свекольникова, я пришел к выводу, что он у Бабина был, провел там около тридцати минут и потом на автобусе в 18:45 поехал в Покровское. Прибыл на место назначения в 19:25. До места покушения ходу пять минут. То есть в 19:30 он был на том месте, откуда его в 20:10 забрала неотложка. Интересно бы, конечно, узнать, что он на квартире делал, что видел, но пока Свекольников без сознания и показаний дать не может. И вот еще — судя по количеству снега на удостоверении, оно пролежало там дня три или от силы пять, то есть попало туда уже после посещения Свекольниковым квартиры, и столько же, сколько там находится отпечаток протектора.

— Вы понимаете, что найденное удостоверение, скорее всего, простое совпадение? — включился, словно проснулся, Шаров.

Мещанов нетерпеливо перебил его:

— Погоди, Иван Иванович. Возможно, квартиру Бабина обокрали, бумажку выкинули или потеряли именно те, кто возил трупы. Так, Николай Иванович? Хоть какой-то след.

— Не исключено! И учитывая, что версий у нас немного, я предлагаю проверить квартиру Бабина; опять же — разживемся его фотографией для опознания. Нам нужна санкция на обыск.

— Томилина не даст, — сказал Шаров. — Если окажется, что старик уехал отдыхать на свежий воздух, а мы его квартиру вскрыли, будет скандал. Зачем ей брать на себя ответственность? А для опознания можно достать его историю болезни в поликлинике, наверняка там есть стоматологическая карта.

— Попробуем завтра на совещании убедить ее. Будет трудно, — решил Мещанов. — Что хотите еще сказать, Николай Иванович?

— Разрешите, я поручу Кривицкому завтра с утра проверить квартиру. Отложим пока архив, никуда он не денется. Пусть лично поднимется, позвонит, подергает дверь, походит, посмотрит, закрыты ли окна. Может быть, он от инфаркта умер и лежит, а мы голову ломаем? С соседями пусть поговорит, в домоуправлении поинтересуется. Надо бы собрать информацию.

— Не возражаю.

— На совещании в десять его не будет. И еще: надо бы найти и опросить водителя автобуса, вдруг там драка по пути была или еще что-то, что привлекло внимание. Поручу ему же. Думаю, смысл есть.

— Я понял. Ладно, товарищи офицеры. Давайте, отдыхайте. Совещание в актовом зале завтра в десять утра. Прошу не опаздывать!

3

Во сне Николай Иванович ощутил сильные толчки в спину. Валентина локотком, не сильно, но чувствительно, попадая под лопатку, будила мужа.

— Коля, твой телефон звонит! Коля, тебе звонят, просыпайся!

Он сел на постели, включил над собой бра и взял сотовый. Первый час ночи. Звонил Солнцев.

— Да? — голос следователя звучал хрипло и недовольно.

— Николай Иванович, только что мне позвонила Иваненко…

— Кто это?

— Иваненко Зинаида Иосифовна, врач из больницы, где Свекольников лежит, ты ее должен помнить.

— А-а, помню. Что там?

— На Свекольникова было покушение со стрельбой. Кто-то проник в палату, произвел три выстрела, выбил окно. У больного дежурил его отец, он отбился, но сам ранен в голову. Жив. Нападавший обронил пистолет и скрылся через окно. Самое главное — Свекольников пришел в себя! Я собираюсь выезжать.

— Давайте, выезжайте. Где отец?

— Должен быть еще в больнице, там уже ППС работает.

— Кривицкому звонил?

— Нет, а он нужен?

— Не знаю. Ладно, сами справимся. Алексей Николаевич, — Токарев совсем проснулся. — Позвони оперативному, скажи, пусть передаст наряду, чтоб отца не увозили, на месте оказали ему помощь и ждали меня, я сейчас приеду. И пусть криминалиста пришлют. Будь на связи.

Он стал торопливо одеваться.

— Поехал? — не поворачиваясь, спросила жена. — Свет не забудь погасить.

* * *

Легко сказать — «поехал». Синюю «шестерку» Токарева засыпало снегом. Пронизывающий, горизонтальный ветер сразу заметал очищенные места. Холодно, неуютно в мире. Выдернутый из теплой постели, он дрожал так, что клацали зубы. Завел автомобиль и медленно выехал со двора.

Патрульного «уазика» возле подъезда больницы не оказалось. Токарев вихрем взлетел на третий этаж, свернул в коридор, где уткнулся в Солнцева, разговаривавшего с заведующей отделением Иваненко возле столика дежурной медсестры. Алексей Николаевич повернулся навстречу следователю.

— Привет, Николай Иванович, быстро вы.

— Где наряд?

— Они уехали.

— Как уехали, я же просил дождаться!

— Когда я прибыл, их уже не было.

— Докладывайте!

Женщина смотрела на них испуганными заплаканными глазами, ее колотило, она не могла молчать.

— Вы же знали, что он в опасности, раз на него совершили покушение! — вдруг закричала она Токареву прямо в лицо. — Почему не выставили охрану? Чуть не погибли люди, всю палату разнесли, окна нет, оборудование испорчено! Могли погибнуть наши работники. Вы вообще соображаете, что делаете? Я этого так не оставлю! Я напишу в прокуратуру!

Токарев полоснул по заведующей острым, как бритва, холодным взглядом и приблизил лицо.

— Напѝшете, — в его спокойном голосе слышались угроза и задавленная ярость. — Потом. После. Сейчас мне нужно знать, где больной, что с ним.

Заведующая отступила назад и вздрогнула. Мороз пробежал по ее спине.

— Он переведен в другую палату, — неожиданно тихо сказала она. — На этом же этаже, дальше по коридору, через дверь.

— Где отец? — Токарев посмотрел на Солнцева.

— Увезли в отделение. Около палаты Свекольникова выставили пост.

— Как это «увезли»? Я же приказал ждать меня! Вы звонили оперативному, передавали мой приказ?

— Так точно, Николай Иванович.

— Так почему же ничего не выполнено?

— Не готов ответить. Наверное, произошел какой-то сбой взаимодействия или кто-то отменил ваш приказ. Нужно в отделе разбираться.

— Разберитесь, — он секунду помедлил и тихо, но с раздражением добавил: — Пожалуйста. Что с отцом?

— Ему оказана медицинская помощь, — пояснила Зинаида Иосифовна. — Я просила оставить его здесь, но меня не послушали.

— Что-то серьезное?

— Как посмотреть. Простреленное ухо, легкая контузия — пуля скользнула по черепу, и ссадина на виске, полученная при падении от потери сознания. Он нуждается в постельном режиме минимум на неделю, вы сами должны понимать. Сделали укол, дали успокоительное. Его психическое состояние вызывает опасения. Истерика.

— Понятно. А вы как тут оказались?

— Я живу недалеко, мне сразу позвонили, и я прибежала.

— Я слышал, Эдуард очнулся?

— Пришел в сознание, но сейчас спит. Я вас к нему не пущу, пока он не пройдет полное обследование. Что хотите делайте. Имейте в виду: минимальное напряжение, волнение, страх, могут его мгновенно убить. Сейчас ему труднее, чем когда он находился в коме.

— Я понял. Сколько времени займет обследование?

— Дня два минимум; возможно, больше. Мы с Алексеем Николаевичем в контакте, так что я позвоню, когда будет информация.

— Зинаида Иосифовна, прошу вас, никому ни слова, что парень в себя пришел. Понимаете? Ни родителям, ни друзьям, никому. Кто-то очень боится, что Эдуард заговорит, и, если гады узнают, что он очнулся, ну…

— Не продолжайте, я поняла. С меня хватило.

— Ну хорошо. Если у вас всё, мы с капитаном пройдем, осмотрим место происшествия, — Токарев сделал несколько быстрых шагов по коридору, вдруг резко развернулся и подошел к заведующей. — Извините, если что не так. Все на нервах. Спасибо вам.

Молодой сержант в теплой куртке с коротким автоматом на груди охранял сразу два помещения. Старую, разрушенную, и новую, освобожденную от двух жильцов, палаты Эдуарда Свекольникова.

Разбитую часть окна кто-то кое-как завесил старым байковым одеялом, которое нисколько не препятствовало доступу холодного воздуха с улицы, но защищало от снега. За прошедшие с момента происшествия полтора часа палата полностью выстудилась. Токарев зажег свет и ужаснулся.

Усыпанный острыми и кривыми, как турецкие ятаганы, осколками пол, лужи, грязь, везде натоптано, рассыпанные по углам мандарины, какие-то пакеты и бутылки. Кровати, капельниц и аппаратуры не было. Токарев наклонился и поднял открыточную иконку.

— Холодно-то как, — он присел возле пулевого отверстия в стене. — ПМ? Оружие и гильзы где?

— У меня. Три гильзы 9 мм, стандартные, пистолет Иж-71-100 с самодельным глушителем, в магазине шесть патронов, один в патроннике. Всего семь. Две пули, по-видимому, улетели в окно, одна сидит здесь. То есть оружие было полностью заряжено. Еще очки нашел чьи-то. Возможно, стрелок потерял или от предыдущего больного остались.

— Какого еще больного? — автоматически переспросил Токарев.

— Пока неясно. Первое, что приходит в голову, — тут в свое время скончался кто-то, дал дуба, а очки его упали за тумбочку и сохранились там до лучших времен.

— Всё?

— Не совсем. Еще нож есть раскладной, окровавленный. Как я понял, этим ножом Роман Сергеевич отбивался и ранил нашего стрелка.

— Понятно, — следователь усмехнулся, отодвинул одеяло, закрывающее окно, на секунду выглянул наружу и сразу задвинул одеяло на место. — «Темная ночь, только пули свистят по степи». Сиганул в окошко с третьего этажа — и привет. Надо в сугробе поискать, может быть, он там и остался, или валенки его, или шапка.

— Или парашют.

— Что, никаких следов? Где наши эксперты-то?

— На подоконнике след есть, — вставил Солнцев. — Достаточно отчетливый. Снег в разбитое стекло налетел и растаял, а злодей в него наступил.

— Пойдем отсюда, Алексей Николаевич. Надо бы понять, как киллер смог, никем не замеченный, проникнуть сюда. Возможен сговор с охранником. Возьмите на заметку. Вот что. Я поеду в отдел, попробую поговорить со Свекольниковым-старшим, а вы оставайтесь тут за старшего. Доработайте всё. Опросите всех под запись: кто где был, кто что видел, кто звонил и во сколько. Особенно плотно поработайте с охранником. Проследите за экспертами, чтобы отсняли каждый уголок палаты. Отпечатки пальцев, следы крови на полу и след ботинка на подоконнике. Передайте на экспертизу по акту гильзы, оружие, очки и нож. Чтоб срочно всё сделали. У нашего дела высший приоритет. Даже еще выше высшего!

— А толку? Из двух наших мастеров один на больничном с прошлой недели, а второй… ну, ты его знаешь — ни рыба ни мясо. К слову сказать, на третью вакансию в экспертную группу пятый месяц никого найти не могут. Вот и все приоритеты.

— Значит, без них соберем все лавры, ордена, медали, медные и всякие другие трубы.

— Трубы мне на дачу нужны.

— Вот и хорошо! Смотрите по обстоятельствам. Главное — бумага. Чем больше будет бумаги, тем нам же легче, да и дело солиднее выглядит. И не забудьте, утром начальство нас ждет на совещание. Если что, звоните.

* * *

Около двух часов ночи Токарев приехал в отдел. Роман Сергеевич не спал. Он неподвижно сидел на лавке и что-то беззвучно шептал. Сквозь решетчатую дверь следователь с минуту смотрел на белые бинты, накрученные на его голову, которые, казалось, светились в полутемной камере. Услышав скрежет ключа, задержанный открыл глаза и повернул голову, а увидев следователя, глупо улыбнулся. В камере включили свет.

— Это вы? — приветливо спросил он, сощурив глаза. — Простите, не помню вашего имени-отчества.

— Николай Иванович.

— Точно, вы уже говорили. Добрый вечер!

— Куда уж добрее. Здравствуйте. Как себя чувствуете? Я вижу, вам оказали помощь?

— Вы об этом? — он осторожно потрогал бинты. — Теперь мы с Эдиком одинаковые, забинтованные. Ввели противостолбнячную сыворотку, — заведя левую руку за спину, он попробовал почесать лопатку. — Болит. Таблеток каких-то дали. Сказали, что надо лежать. Но я не собираюсь лежать! Эдику угрожает опасность, я должен быть рядом. Когда меня отпустят?

Токарев присел напротив, вынул из папки бланки протоколов и авторучку.

— Расскажете, что там произошло, и, я думаю, мы вас не будем задерживать. Но спешить в больницу вам незачем, у палаты вашего сына выставлен круглосуточный вооруженный пост, так что он в полной безопасности. Вам, действительно, надо бы ехать домой и полежать с недельку. Если вы намерены бегать по городу, мы оставим вас здесь, ради вашей же пользы.

— Понимаю. Неделю, вы говорите? Что ж, неделю я выдержу.

— Тогда не будем терять времени, Роман Сергеевич. Что произошло этим добрым вечером, переходящим уже в утро? Опишите подробно и последовательно, желательно без эмоций. Считайте это беседой, но зафиксировать ваши слова я обязан. Не нужно ничего лишнего, пожалуйста, строго по событиям, правдиво и искренне, — он с сомнением вгляделся в беспокойные глаза Свекольникова. — Прошу вас.

Задержанный несколько секунд искал слова, устремив горящий взгляд на Токарева, потом набрал в легкие воздуха, выпрямился и торжественно выдал:

— Сегодня ночью в больницу приходил дьявол! — он сделал паузу, чтобы до собеседника полнее дошел смысл сделанного заявления.

«Так я и знал! — затосковал Николай Иванович. — Понесло».

— Дьявол или его посланец в обличии человека явился, чтобы забрать нас с Эдиком в свою армию поганых черных ангелов зла. Помните, я говорил вам об этом? — он опять улыбнулся, теперь как человек, способный предугадывать будущее. — Дьявол давно наблюдал за нами, вел счет грехам и просчетам. Теперь он решил воспользоваться нашим тяжелым положением. Пробил час расплаты и искупления! Сакральные пути сошлись в одной точке, наслоения энергий достигли апогея, и он возник из ниоткуда, из черноты ночи, чтобы увести нас в никуда.

Далее, в течение двадцати минут, Свекольников изложил свою версию произошедшего. От появления убийцы в палате до его волшебного бегства через разбитое окно. Он размахивал руками, хватался за голову и метался по узкой камере, наступая иногда следователю на ботинки. Нашли объяснение все приобщенные к делу предметы: мандарины, раздавленные пакетики с соком, оружие, гильзы, очки и окровавленный нож. Единственное, о чем не упомянул докладчик, что убийца представился другом Эдика Юрием Чаусовым.

— Он вылетел в окно и, не коснувшись земли, растворился во тьме, исчез, слился с ночью, из которой и вышел! — завершал рассказ Роман Сергеевич.

— Вы запомнили его лицо? Сможете узнать?

— О да! Такое нельзя забыть!

— Он? — Токарев резко поднес фото Грицая к носу экзальтированного свидетеля.

Тот закрыл глаза и весь сжался, как человек, который знает, что на его голову сверху летит двухпудовая гиря.

— Смотрите же! Ну!

Несчастный трусливо разлепил веки, вгляделся. Его лицо просияло.

— Это не он. Тот был другой.

— Какой еще другой? Не может быть никого другого! Внимательно смотрите.

— Говорю же вам, не он это.

Повисла пауза.

«Совсем с катушек слетел, — сокрушался Николай Иванович. — Грицая не узнает. Один свидетель, и тот невменяемый». В его кармане завибрировал телефон, звонил подполковник Шаров.

— Слушаю, Иван Иванович. Да. Так точно. Сейчас опрашиваю. Нет, ничего срочного, доложу завтра на совещании. Есть!

Токарев выключил телефон и подпер им подбородок.

— Начальство не спит, беспокоится, — зачем-то сказал он Свекольникову. — Ладно. Описать нападавшего сможете? Только не надо про копыта, клыки или треснувшее пенсне.

Свекольников криво усмехнулся.

— Среднего телосложения, лет, может быть, тридцати. Рост примерно с меня, то есть около метра семидесяти или чуть выше. Не худой и не толстый. Лицо европейского типа, такое прямоугольное, что ли. Короткая стрижка. Каких-то особых примет не заметил. Темновато было. Обычный, ничем не примечательный человек.

«Наконец-то нормально заговорил», — успел подумать Токарев.

— Только глаза!..

— Что «глаза»?

— Глаза такие черные, словно дырки в кромешную пустоту. Я почувствовал, как они высасывают волю и силу, лишают мыслей. В них тьма и холод преисподней, тоскливая безнадежность вечности…

* * *

Около пяти часов утра Николай Иванович вернулся домой. Под впечатлением всего произошедшего он долго не мог уснуть, ворочался, резко переворачивался с бока на бок. В голову лезла всякая бессвязная чепуха. Кушетка скрипела, Валентину подбрасывало, как на батуте.

— Коля, угомонись, а? — не вытерпела она. — Мне через три часа на работу. Лампу забыл погасить, когда уходил, теперь бьешься.

— Прости, тяжелая ночь.

— У всех тяжелая ночь. Спи давай!

4

Как и предполагалось, Томилина наотрез отказалась санкционировать обыск квартиры Бабина. Более того, она критически высказалась по поводу направления работы группы и потребовала сосредоточиться непосредственно на убийствах, отвергая связь Бабина и Эдуарда Свекольникова с найденными в цистерне трупами. Покушение в больнице и показания Романа Сергеевича также не произвели на нее никого впечатления.

Николай Иванович, не имея сил противостоять напору прокурорши, определился молчать, соглашаться и делать то, что считает нужным. В конце концов, пункты плана, касающиеся поиска аналогов душителей и пропавших стариков, в разработке. В направлении идентификации тела молодого человека, участковые пытаются связаться с известными им блатными, но это дело не быстрое, да и калибр блатных не обещает скорых результатов. Экспертиза трупов тоже несколько запаздывает, но на то есть объективные причины. Про разработку следа от протектора все уже почти забыли. Как сказал однажды подполковник Шаров, «чудес не бывает». В этом выражении сконцентрировалась вся милицейская мудрость, опирающаяся на скромное денежное довольствие сотрудников и катастрофическую нехватку кадров.

Из всего сказанного на совещании Токареву запомнились два эпизода. Первый — когда великодушный Шаров обратил внимание Томилиной на то, что Николай Иванович не спал всю ночь, а прокурорша строго ответила: «Это не подвиг!» И второй — когда она же сообщила: мол, наверху очень рассчитывают, что расследование не займет больше недели и раскрытие проведут по горячим следам.

Завершив совещание словами — мол, ей не хотелось бы докладывать наверх о пассивности группы, ее низком профессионализме и слабом руководстве, она подняла свое наделенное с избытком всякими женскими достоинствами тело и, гордо покачивая ими, покинула комнату.

Оставшиеся мужчины, кроме Шарова, сначала подумали одно и то же короткое слово, глядя ей вслед. Шаров же отдельно подумал: «Как я мог изменять с ней жене? Идиот! Теперь будет мне мстить. Слава богу, никто не знает». Следующей, после короткого слова, мыслью Токарева и Солнцева была: «Как он мог с ней крутить? Это же тихий ужас в юбке». Мещанов о краткосрочном адюльтере Ивана Ивановича и Валентины Геннадиевны пока ничего не знал. Следует добавить, что осталось неизвестным, о чем в эту секунду думал старший лейтенант Кривицкий, поскольку он единственный занимался делом — с утра успел опросить водителя автобуса, а теперь был направлен к квартире пропавшего Владилена Феликсовича на разведку и уже имел результаты.

* * *

— Вы всё поняли, Алексей Николаевич? — широко зевнув, осведомился Токарев, когда они с Солнцевым вошли в свой кабинет. — Директивы ясны?

— Ясны, конечно, что ж тут может быть неясного? На то они и директивы. Дальше, выше и гораздо быстрее. Я, между прочим, вообще не ложился сегодня, — Солнцев включил чайник и всыпал в свою коричневую изнутри кружку приличную порцию растворимого кофе. — Спать хочу, умираю.

— У вас кружка по количеству питательных наслоений не уступает унитазу на нашем автовокзале.

— Надо будет почистить. Принесу соду и почищу. Смотри зато, сколько материалов по ночной стрельбе собрал. Ужас!

— Это хорошо, приобщите еще показания гражданина Свекольникова, для полноты картины, — следователь протянул коллеге несколько листков. — Если можно — коротко, что нового удалось выяснить. Чего я на совещании не услышал?

— Судя по всему, охранник непричастен. Там вообще проходной двор — кроме парадного три служебных выхода, а охранник один. Злоумышленник, надо полагать, вошел вместе с посетителями, переждал, потом поднялся по черной лестнице. Выход с нее недалеко от двери палаты. Никто его не видел, видеонаблюдение пока в планах, но не этого года.

— Жаль.

— Согласен. Знаешь, я в свое время попросил фиксировать посетителей нашего Эдуарда, так вот они там, оказывается, фиксировали до последнего момента. Что любопытно, Роман Сергеевич с первого дня своего появления, с пятнадцатого числа, всегда приезжал на автобусе, я запомнил расписание: автобус приезжает один раз в час, через пять минут наш герой на месте, все просто. Но начиная с семнадцатого стал приезжать как попало.

— Такси?

— Не-а. На личной автомашине приезжают. Охранник рассказал. Приезжает, паркует. Когда сыр-бор развернулся, эта машина спокойненько себе стояла за углом. Если не забрал, стоит и сейчас.

— Скорее всего, уже забрал. Номер есть?

— И номер есть, и марка, и модель. Я уже пробил. «Тойота» принадлежит гражданину нашего города Пронину Сергею Капитоновичу. Вот его установочные данные. Возникает несколько вопросов: Зачем машина? Кто ему Пронин? Почему дал? Или Пронин уже убит? Наверняка у следствия могут возникнуть и другие вопросы, такие, которые операм и в голову прийти не могут.

— Да-а… — протянул уставший Токарев, но закончить мысль помешал зазвонивший телефон. — Это Кривицкий, неужели что-то нарыл? Слушаю, Геннадий Михайлович! Так, так, ага. Что ты говоришь? Вот так поворот! Слушаю-слушаю, говори. Так. Нормально! И это узнал? Ну, ты просто лучший в своем сегменте! Как фамилия? Вайчулис Алексей Викторович? — он показал Солнцеву знаком: «запиши». — Диктуй. Космонавтов, 17. Пятиэтажное здание, вход с торца в подвальное помещение. Вывеска. Хорошо. Гена, давай оставайся там, мы с Николаичем сейчас будем. Всё, отбой, — Токарев посмотрел, как Солнцев наливает кипяток. — Ну, товарищ капитан, поехали. По дороге все расскажу.

— А кофе?

— Кофе — в постель! Едем.

День выдался на удивление солнечным. Ночной снегопад внезапно закончился, и во все стороны распространилось летнее голубое небо. К концу февраля местные коммунальщики совсем перестали чистить снег, дворы превратились в узкие лабиринты, дороги — в накатанные ледяные горки и глубокие колеи. Токарев осторожно выруливал со стоянки отдела милиции, объезжая припаркованные машины и белоснежные сахарные айсберги.

— Чую весну! — с подъемом произнес он, выдыхая густые клубы морозного пара. — А вы чуете, Алексей Николаевич?

— И я чую, куда ж деваться, — поддержал Солнцев, понимая, что Токарев тянет время. — И дворники, верно, чуют, поэтому и не работают.

— Точно подмечено! Я пару раз так глушителем зацепился, думал, оторву.

— Не оторвал?

— Вроде нет, — следователь замолчал, обдумывая, полученную от Кривицкого информацию. — Крепкий оказался… Так вот, Гена сегодня с утра подъехал по адресу Бабина. Дверь заперта, следов отмычек на замках не видно, окна закрыты. Опросил соседку-пенсионерку. Там на площадке по две квартиры. Бабушка отметила некую активность в последнее время вокруг квартиры ветерана. Обрати внимание, он живет один в четырехкомнатных апартаментах. Приходили какие-то женщины, мужчины. Короче, давно такого не было. Кривицкий направился в ЕИРЦ и выяснил, что 6 февраля там был зарегистрирован договор ренты, заключенный между гражданином Бабиным и гражданином, фамилию которого Кривицкий знает, но говорить отказывается. Но это еще не всё. Вчера новый хозяин передал в ЕИРЦ свидетельство на собственность квартиры Бабина на свое имя, с обременением. То есть шикарная квартира в центре города Бабину уже не принадлежит, причем бывший владелец пропал бесследно, видимо, чтобы побыстрее снять это самое ненавистное кому-то обременение. Согласитесь, возникают вопросы и версии.

— Например, кто Вайчулис?

— Вайчулис — нотариус, к которому мы сейчас и едем. Версия такая. Новый владелец, возможно, один из членов банды, которая заключает договора ренты, потом избавляется от рентополучателей. Нотариус — их подельник, он штампует договора, скорее всего, без ведома стариков. Схема не новая. Это второй член. Третий — Эдуард Свекольников, который, пользуясь служебным положением и должностными обязанностями, находит стариков. Четвертый — ночной убийца, которого видел Роман Свекольников. Надеюсь, если он судимый, по отпечаткам пальцев на оружии в ближайшее время установим его личность. В любом случае кое-какие приметы его есть, также нам известно, что у него пробита правая рука в районе бицепса. То есть четверых мы знаем. Наверное, есть и другие, но нам хватит и этих. Далее. После заключения договоров бывших хозяев квартир душат струной, трупы увозят и прячут, а квартиры быстро перепродают. Все просто. Вопросы?

— Вопрос первый. Кто и зачем отоварил Свекольникова-младшего? Насколько я понимаю, он ключевая фигура.

— Объясняю. Скорее всего, в банде вышел внутренний конфликт. В бандах всегда рано или поздно возникают внутренние конфликты. Деньги не так поделили или еще что. Может быть, он претендовал на лидерство. Неважно. Эдика сначала пытались убить, а потом добить. Важно то, что, когда он заговорит, у него будет мотив раскаяться и выдать всех. В каком-то смысле это для нас хорошо.

— Ну, допустим. А как объяснить труп молодого человека в схроне?

— Мало ли! Может быть, он свидетель, родственник одного из убитых стариков, представитель конкурирующей банды.

— Логично. Получается, что Бабина уже нет на свете?

— К сожалению, получается именно так. Если его убили — нам нужен его труп. Иначе расколоть нотариуса и покупателя будет крайне трудно. Надо подумать, может быть, пока и колоть не надо, просто последить, послушать телефоны, выявить связи.

— Взять их на очередном деле?

— Что-то типа того, хотя это рискованно. Никто нам людей не даст. Задушат еще кого-то, пока мы подписи будем собирать и на совещаниях сидеть.

— Еще версии есть? — Солнцев тонко улыбнулся горячности более молодого коллеги.

— Нет. А зачем еще?

— Для равновесия. Рассмотри такую. Договор ренты составлен по согласию Бабина с соблюдением всех формальностей, нотариус Вайчулис — честнейший и милейший человек, Эдуарда ударили вследствие мести за драку из-за девушки, пытались добить, чтобы не выдал напавшего, Бабин уехал в Тверскую область к родственникам на отдых, где сейчас ест гречневую кашу с молоком. К трупам, найденным тобой, вся эта история не имеет отношения. Заранее согласен, есть некоторые нестыковки, но любая версия — это стыковка нестыковок.

— Скучный вы человек, Алексей Николаевич, — с деланным разочарованием произнес Токарев, сворачивая с улицы во двор. — Иногда с вами неинтересно. К тому же вы упустили из виду удостоверение к медали, найденное мною возле покинутого военного городка, набитого покойниками. Или вы думаете, я сам его туда подкинул? Раз. Второе — отец Свекольникова не опознал Грицая, то есть месть отпадает.

— Я бы поспорил, но вот семнадцатый дом. Приехали, Николай Иванович. Тормози.

— Вижу Кривицкого.

Замерзший, но возбужденный Кривицкий нырнул в теплый салон «шестерки». Улыбаясь, он дул на замерзшие руки.

— Герой, герой! — похвалил следователь своего оперативника. — Докладывай.

— Значит так. Покупатель квартиры — Градусов Вольдемар Иванович, гражданин РФ, уроженец деревни Великие Пузырьки.

— Это в нашем районе, — уточнил Солнцев.

— Алексей Николаевич как всегда поразил эрудицией, — нахмурился Токарев. — Невтерпеж!

— Прописан по месту рождения, — невозмутимо продолжал Кривицкий. — Место проживания — наш замечательный город, — он достал из внутреннего кармана свернутый вчетверо лист. — Вот его паспортные данные, адрес прописки, адрес места проживания, есть и телефон. По нему пока всё. По нотариусу. В настоящий момент он работает, офис открыт, граждане входят и выходят.

— Всё?

— Вроде всё.

— Хорошо. Алексей Николаевич, введите Гену в курс наших предположений, а я пойду осмотрюсь.

Токарев вышел из машины и отправился в сторону нотариальной конторы. Через десять минут он вернулся.

— Клиент принимает население в порядке живой очереди. Я заходил внутрь. Офис чистый, богатый. Три комнаты и ресепшен. За уличной дверью лестница, которая ведет вниз. В конце лестницы за столом сидит чоповец. На углу здания перед входом — камера, смотрит туда, — он махнул вправо. — Внутри помещения, в общем коридоре — две купольные. Одна показывает вход, другая холл. Камеры выведены охраннику на монитор. Народу, посетителей, человек пятнадцать. Что делать будем, господа хорошие?

— Нотариуса без санкции не допросишь, — заговорил Солнцев. — Руки ему не завернешь.

— Чего это? — удивился Кривицкий. — Это ж не судья.

— Просто так он с нами говорить не будет, а на допрос его можно вызвать только в рамках уголовного дела, — пояснил Токарев. — То есть повесткой. Вопрос — какого именно уголовного дела? Нотариус — это юрист, причем высокого класса и свои права знает от и до. Чуть отступим где, он нас закопает, а начальство наше еще и плитой сверху привалит. Можно, конечно, попытаться поговорить без протокола, но задержать его сейчас не получится. А это значит, через минуту после нашего разговора бандиты будут всё знать, зачистят следы и скроются.

— Если же начать с Градусова, то он уведомит нотариуса? — схватил мысль Кривицкий

— Точно! Если же начнем с Градусова — он остальных оповестит. Как у классика: «Приятно быть женой лесоруба, но это будет замкнутый круг». В идеале надо их брать одновременно и рассаживать по разным камерам. Тогда что-то может и получиться. Но это пока не в наших силах. Приставить к ним ноги и слушать телефоны нам не разрешат. Давайте предложения.

Все замолчали. Внезапно упавшая тишина выявила, что Кривицкий свистит носом, у Токарева хрустят шейные позвонки, а Солнцев беззвучен в молчании. Только противное жужжание вентилятора печки создавало общий рабочий фон.

— Предложений нет! — через минуту сообщил Николай Иванович, зевнул и медленно начал. — Значит, поступим так. Гена, ты, как отоспавшийся, едешь со мной в отдел писать отчеты, приводить дела в порядок. Попутно надо выяснить, есть ли у Градусова автомобиль. Если есть, надо вечером подскочить в адрес, посмотреть, стоит ли его машина возле дома. Думаю, в эту пору никаких бабушек у подъездов не водится, так что опрос не получится. Ну и ладно. Посмотри, походи, если машина там, едешь сюда.

— Зачем сюда-то? После закрытия следить за железной дверью?

— Не совсем. Контора работает с десяти до девятнадцати тридцати. После закрытия проедешь аккуратно за Вайчулисом, может быть, он с кем-то будет встречаться. Хорошо бы с Градусовым.

— И чтоб Градусов в руках держал ту самую струну.

— Не смешно, Гена. Доведи нотариуса домой и побудь там. Сидишь в своей машине, наблюдаешь, если какое-то движение — звонишь. И вот еще. Свяжись с участковым. Кто у нас тут работает?

— Страхов. Толковый мужик.

— Отлично. Разузнай у него про контору, какой ЧОП охраняет, давно ли он их проверял, не замечал ли чего странного… Сообразишь?

— Сделаю.

— Хорошо. Алексей Николаевич, — обратился Токарев к заскучавшему Солнцеву. — Не задерживаю, отправляйтесь домой отдыхать. И прошу думать. В любом случае завтра совещание у руководства назначено на шесть вечера, будем обо всем докладывать. А там как Бог даст. Всем быть на связи!

5

Хорошо, должно быть, полицейским где-нибудь в Майами. Всегда лето, служебных автомобилей хватает. Сиди себе в тепле, попивай кофе из бумажного стаканчика и кушай гамбургеры. Наблюдение за объектом — приятная, необременительная процедура. Так думал замерзающий Токарев, который давно уже не принимал участие в засадах. Собственно, ему, как следователю, это и не нужно делать, на то существуют оперативники. В мороз салон быстро остывает и постоянно приходится гонять мотор, чтобы согреться. Но бензин не казенный, и время от времени двигатель приходится глушить.

Из доклада Кривицкого следовало, что автомобиль Градусова, старый «Рено-Символ», привез владельца к дому в восемнадцать сорок пять. Владелец спокойно запер машину и вошел в подъезд. Гена подождал полчаса и уехал к нотариальной конторе. Здесь он встретился с участковым, который ничего плохого про нотариуса сказать не смог. Вайчулис спокойно работает тут более десяти лет. Вопросов к нему нет. Страхов и сам не раз пользовался его услугами. Нормальный мужик. Последние три года его охраняет ЧОП «Броня-М», охранники работают посменно, договор и другие документы в порядке, он проверяет их согласно графику. Что называется, «нарушений не выявлено». Правда, охранники время от времени ночью выпивают или принимают в конторе личных посетителей, о чем нотариус, разумеется, не знает. Но это милиции не касается. Сам нотариус в девятнадцать тридцать с копейками покинул офис, сел в свой «Вольво» и уехал по месту прописки на улицу Летчика Гастелло. Где и находится по сию пору. Если бы не уверенность, что все эти люди — циничные убийцы и мошенники, можно подумать, что имеешь дело с добропорядочными гражданами. Настолько естественно и спокойно они себя ведут.

Ледяная темно-синяя ночь подсвечивалась остроконечным убывающим месяцем, яркий Млечный Путь тяжелым мостом навис над улицей Гастелло возле дома, в котором живет Вайчулис. Под плафонами уличных фонарей искрился неподвижный холодный воздух. Дом уснул. Практически все окна погасли, горели только лампочки лестничных маршей. Тихо. Никого. «Пожалуй, то, что охранников тайно посещают подружки, неплохо, — подумал Токарев и запустил мотор. У него возникла мысль, которую хотелось проверить. — Надо уезжать. Вдруг повезет. Должно же когда-то».

Через десять минут он занял позицию недалеко от входа в нотариальную контору, выключил двигатель и плотнее завернулся в пуховик. Усталость минувшего дня и прошедшей ночи тяжестью давили на веки. Он боролся со сном, растирая глаза и лоб. Хорошо, что завтра выходной, 23 февраля, и можно будет отоспаться. Плохо, что выходного ждать почти сутки.

Пальцы ног начали замерзать, пора снова заводить машину. Николай Иванович потянулся к ключу зажигания, когда увидел женскую фигуру в чем-то пухлом и длинном, направлявшуюся в его сторону. «Для собачников поздно, для прогулок тем более, на работу рановато, — подумал он и посмотрел на часы. — Половина второго. Куда же она спешит?»

Женщина завернула за угол и нажала кнопку домофона нотариальной конторы. Дверь приоткрылась. На секунду длинная тень ночной гостьи легла на дорожку и сугроб. Почти сразу женщину впустили внутрь. Когда дверь отсекла желтый свет, идущий изнутри помещения, двор снова погрузился в сонную неподвижную тишину.

Заиндевевший Млечный Путь и желтый месяц заняли свои места над бледными фонарями, заснеженными крышами и улицами провинциального городка районного значения.

* * *

Около восьми утра участковый Страхов и следователь Токарев звонили в дверь нотариальной конторы.

— Уже светает, — поделился наблюдением бодрый участковый. — День становится длиннее, значит, скоро весна.

— Охрана, — послышалось из панели домофона.

— Участковый, открывайте, — скомандовал Страхов. — Плановая проверка по программе «незаконный оборот наркотических веществ».

— Удостоверение покажите, — прохрипел динамик.

Страхов развернул документ и поднес его к глазку камеры.

— Мы открываемся в десять, — продолжил препираться динамик. — Приходите позже.

— Придем или через полчаса с ОМОНом, или сейчас вдвоем, — вмешался Токарев. — Закон о милиции читал? Давай открывай. Или у вас там склад амфетаминов? У тебя три минуты.

В помещении пахло немытым телом и перегаром. Небритый молодой охранник в мятой униформе виновато смотрел на милиционеров.

— Через час придет сменщик, — объяснил он свое состояние.

— Представьтесь, — скомандовал участковый. — Дышите в сторону. Как обстановка на объекте, запрещенные к обороту вещества имеются?

— Старший охранник ЧОП «Броня-М» Васильев. На объекте без нарушений, предметов никаких нету.

Внизу что-то стукнуло.

— Один? Посторонние в расположении?

— Я?

— Пост одиночный?

— Так точно, одиночный суточный. Кто там? Это ко мне знакомая пришла позавтракать, частным порядком. Мне сразу на другую работу надо. Буквально на пять минут.

— Ладно. Михаил Аркадьевич, — прочитал Токарев на бейдже. — Нам надо срочно посмотреть видео с камер за 6 февраля. Есть кое-какие предположения, в которые мы вас посвятить не имеем права. Надо оказать содействие правоохранительным органам. Доступно объясняю?

— А бумага у вас есть?

— Нету.

— Тогда…

— Тогда мы не скажем Вайчулису и твоему начальству, что у тебя женщина была с часу тридцати ночи до восьми утра, что вы выпивали, а записи камер ты подчищаешь. Идет? — следователь начал сердиться. — Вот тебе флешка, скачай нам записи со всех камер за шестое число с начала работы до закрытия, и мы уйдем. Без купюр.

— Если окажется, что запись не сохранилась, значит, сегодня не твой день и не день твоей фирмы, — дополнил картину участковый. — Будет ей внеплановая проверка со всеми вытекающими, вплоть до приостановки лицензии. Или опять непонятно?

Охранник несколько секунд подумал, застегнул рубашку и протянул руку.

— Давайте. Это займет минут пятнадцать.

— Мы погуляем. Сразу предупреждаю, Вайчулису ни слова.

— Само собой.

— И вот еще что, чуть не забыл, — добавил Страхов. — В рамках мероприятий по незаконному обороту наркотиков обращаем ваше внимание на подозрительных лиц с признаками наркотического опьянения. Признаки знаете? Хорошо. Наблюдайте за прилегающей территорией и, если что-то подозрительное, сразу звоните в милицию. Телефоны для связи у вас выписаны? Ладно. И вообще, хватит уже нажираться на работе и баб водить, девяностые давно кончились. Вы же не скоты! Давайте рабочий журнал, запишу проведение инструктажа.

* * *

Не дожидаясь вечернего совещания, Токарев связался с Мещановым и пригласил его в свой кабинет. Он изложил московскому гостю свою первоначальную версию о банде душителей, в которую входят нотариус Вайчулис, покупатель Градусов, госслужащий Свекольников и неизвестный пока убийца, получивший ранение в руку. Подполковник выслушал, хмуро покивал и сел перед монитором. Токарев, Кривицкий и Солнцев расположились у него за спиной.

— Партизанщиной занимаетесь, капитан Токарев? На этой записи подтверждение ваших умозаключений? — строго спросил он.

— К сожалению, опровержение, — ответил Николай Иванович и посмотрел на довольного Солнцева. — Скорее всего, подтверждение версии Алексея Николаевича. Он с самого начала сомневался.

— Неужели? Ну, включайте.

— Вот смотрите, Игорь Петрович, — комментировал следователь достаточно качественную цветную запись. — Одиннадцать ноль три, шестого ноль второго. «Рено» Градусова попало на запись с уличной камеры, номер видно, но людей не видно. Не беда. Запись с камеры номер один, той, что смотрит на лестницу. Одиннадцать десять. По лестнице спускаются Градусов, видимо с супругой, две женщины, видимо риелторы. Вот и Владилен Феликсович Бабин. Последним зашел сотрудник нашего отдела, младший сержант ППС Павел Баженов, в гражданке.

— Это шутка?

— Не шутка, он в компании с Бабиным и Градусовым. Смотрим дальше. Они прошли. Теперь камера номер два, помещение приемной, все расселись, Бабин спокойно разговаривает с женой Градусова, смеется. По виду — он спокоен, никакого давления на него не просматривается. У всех какие-то бумаги в руках. В одиннадцать тридцать они заходят к нотариусу, там камер нет. Через сорок минут снова выходят в приемную. Ждут. В двенадцать тридцать пять снова заходят к нотариусу. Через десять минут выходят. С бумагами в руках поднимаются по лестнице, выходят на улицу. Скорее всего, садятся в машину Градусова и уезжают, — он остановил запись и на мониторе замерли смазанные фигуры, похожие на кучи серого тряпья. — Конец фильма!

— И что?

— Получается, судя по видео, Бабин на сделке присутствовал лично и добровольно. Договор подписан с соблюдением формальностей, причем в присутствии свидетелей. То есть Градусов совершенно законно приобрел квартиру.

— Николай Иванович, запись получена законно?

— Охранник по дружбе дал посмотреть. Я думаю, мы ее не будем запрашивать в качестве улики и приобщать не будем, по крайней мере, пока. В дальнейшем, если потребуется, запросим официально. Записи хранятся там по тридцать суток.

— Зачем ты меня-то позвал?

— Вот зачем. Предлагаю переговорить с новым владельцем, с этим Градусовым, и убедить его проверить квартиру. Вся история с заявлением пенсионера об отъезде к какому-то родственнику не вяжется с рентой. Понимаете? Бабин пропал — то ли уехал, то ли исчез. Попало же как-то удостоверение к могильнику? Как? Очень похоже на ограбление квартиры. Возможно, старик умер или убит внутри, и сейчас его тело там. Очень странно выглядит совпадение с покушением на Эдуарда Свекольникова, имеющего отношение к Бабину…

— Когда он сможет дать показания? — перебил Мещанов.

— Пока не понятно. Врачи к нему не допускают.

— Извини, давай дальше.

— Есть шанс выйти на след душителей. Прошу посодействовать с экспертами. Нужно, чтобы они были с нами при вскрытии двери. Мало ли что.

— Хорошо, с Шаровым я договорюсь. Это всё?

— Не всё. Надо встретиться с нотариусом, убедиться, что сделка оформлена верно, и заодно узнать, о чем говорили на подписании. Тонкий вопрос, он может отказать. Встречаться с Вайчулисом и Градусовым, на всякий случай, желательно одновременно. Не исключаю, что у них возникнет желание созвониться.

— Пожалуй. Что у нотариуса делал ваш сотрудник? Вот в чем вопрос.

— Большой вопрос, — озабоченно подтвердил Токарев, поднялся и включил чайник. — Огромный! Второй раз он засвечивается не в том месте, не в то время. Ничего криминального или подозрительного, но что-то меня настораживает. Предлагаю капитана Солнцева направить к Градусову, Кривицкого к нотариусу, а я бы хотел встретиться с Баженовым. Он на маршруте, выдерну его под каким-нибудь предлогом.

— В кадры срочно может потребоваться, — предложил Кривицкий. — Какого-то документа не хватает.

— Да, хоть бы и в кадры, — согласился Мещанов. — Давай, я сам с ним поговорю, Николай Иванович? Мне что? Я приехал-уехал, а тебе с ним, может быть, служить еще.

— Окей, так даже лучше, но в моем присутствии.

После короткого инструктажа, Солнцев и Кривицкий отправились за задания, Мещанов пошел в кадры.

Чайник закипел. Николай Иванович засыпал в кружку кофе, добавил сахара и кипятка, сел в свое кресло. После активного обсуждения комната вдруг разом опустела. Вместе с коллегами ушли и мысли. Он посмотрел на закрытую дверь и задумался. Группа все время бежит за призрачными событиями, упуская нечто очень важное, неочевидное, но крайне важное. Словно младший помощник реставратора, он восстанавливает отдельные фрагменты какой-то огромной картины, не понимая, что же на ней изображено. Хотелось оторваться от мелкой работы, отойти на несколько шагов, чтобы увидеть полотно целиком и попробовать догадаться. Чего-то не хватало, то ли ума, то ли опыта. Охватить события общим взглядом не получалось. Большое количество мелких странностей выдавало искусственное происхождение отдельных событий, некую подстроенность. Но в чем она заключалась? Ход событий раздражал, нервировал, мешал сосредоточиться.

Он отхлебнул кофе, закрыл глаза и откинул голову на высокий подголовник своего большого кресла. От усталости тело сразу деревенело. Хотелось спать.

Почему Мария Горлова, подружка и коллега Эдуарда, позвала его в Покровское, где его потом пытались убить? Что за странную историю про Ярослава Грицая рассказал ее странный отец? Для чего? Почему наркоман и бывший уголовник Грицай всплыл в деле о фальсификации изнасилования Натальи Киреевой? Кто его потом избил и за что? Какое отношение к задушенным старикам имеет Бабин со своим удостоверением? След от протектора, скорее всего, джипа. Большой УАЗ во дворе Марии Горловой — тоже джип. Когда Грицая избивали — снова джип. И что? Сейчас каждый второй автомобиль — джип! Опять же сержант Баженов, школьный друг Свекольникова, возникает неспроста. Где-то неподалеку угадывается сумасшедший, но решительный Свекольников-старший на машине Пронина Сергея Капитоновича. Неизвестный киллер гуляет с пронзенной рукой. Недавно к компании странных и подозрительных людей примкнули Градусов и Вайчулис. Тенью пробежал мифический тверской родственник Бабина. И это только известные «неизвестные» в данной системе уравнений, а сколько еще неизвестных «неизвестных»? Уравнения, решение которых под силу разве что математику Григорию Перельману, о котором без остановки рассказывает телевизор. Добавить сюда кучу мертвецов во главе с восьмипалым молодцом без лица, имени и подушечек пальцев — и можно смело обращаться в сумасшедший дом за направлением на другую работу.

Токарев задремал, ощущая мелкую нервную дрожь беспомощности, поселившуюся в организме.

* * *

— Прибыл, — услышал он голос Мещанова и открыл глаза. — Готов?

— Всегда готов!

Большой круглоголовый Баженов сделал шаг в кабинет и остановился.

— Садись, не стесняйся, — подтолкнул его сзади Мещанов. — Ответишь на вопросы — и свободен.

Баженов кивнул, но смотреть на подполковника избегал, переводя взгляд со стен на Токарева.

— Пал Палыч, вам знакома фамилия Бабин? — спросил Мещанов, сверля глазами сержанта.

— Знакома, — ровно ответил Баженов, только зардевшие, как пузо снегиря, щеки выдавали его волнение. — Это пенсионер один. Меня Эдик Свекольников, школьный приятель, попросил найти для его квартиры покупателя в ренту.

— Нашел?

— Нашел. Володю Градусова, с рынка. Они уже всё оформили. А что? Какие-то нарушения?

— Кто это, Градусов?

— Инженер по технике безопасности в администрации рынка стройматериалов.

— Возле «Авроры»? — уточнил Токарев.

Баженов кивнул.

— Нам его директор давал как провожатого. Там и познакомились. Нормальный мужик, как-то жильем интересовался, вот я и предложил ему. Что случилось-то? Проблемы? Я с этого ничего не поимел, чисто по дружбе помог. Можете у Градусова спросить или у Бабина. И Эдик подтвердит, когда поправится.

— Знаешь о его несчастье? — вклинился Токарев.

— Конечно. Я же с Анной Вениаминовной, его матерью, перезваниваюсь. Отца в больнице видел.

— Про повторное покушение слышал?

— Слышал, Николай Иванович.

— Что думаешь?

— Думаю, тот, который его по голове огрел, тот и приходил. Там у них, что-то вроде вендетты. Я по этому делу не работал, подробностей не знаю. Хотел бы помочь, конечно, друг мой все-таки. Могу и в свободное время, если что. Не знаете, когда он очнется, что врачи говорят?

— Ждите, говорят. Надейтесь и верьте.

— Жалко Эдика, хороший парень, хоть и странный.

Телефон Токарева зазвонил.

— Что у вас, Алексей Николаевич? Так, понял. Хорошо. Когда? — Токарев посмотрел на часы, потом на Мещанова, подмигнул Баженову. — Эксперту позвонили? Хорошо. Обязательно возьмите понятых. Обязательно! Вызовите участкового. Не спешите, делайте все правильно. Начинайте без меня, я минут через тридцать-сорок подъеду.

— Что? — спросил Мещанов.

— Потом, — следователь, усмехнувшись, посмотрел на Баженова. — Вот так вот, Паша. А ты говоришь — купаться, когда вода холодная.

— Не понимаю, — сержант тревожно вглядывался в хитрые глаза Токарева. — Что случилось-то?

— Потом поймешь. Иди, служи. Пока к тебе вопросов нет.

Большой Баженов медленно поднялся. Румянец слетел с его лица, он переступал с ноги на ногу, словно никак не мог выбрать удобную позу. Судорога прошло сквозь его тело.

— Ты чего? — Токарев весело посмотрел снизу вверх.

— Ничего.

— Тогда иди, Паша, работай.

6

— Мне-то скажешь, Николай Иванович? — усмехнулся Мещанов.

— А чего говорить-то? Солнцев с Градусовым и его женой выдвинулись на известную квартиру. Эксперта пригласили. Пока ничего неизвестно. Поеду туда.

— Чего ты на Баженова напал?

— Не нравится мне, как он себя держит. Чувствую, врет, изворачивается. Знает больше, чем говорит, и чего-то боится. Вопрос — чего?

— Я тоже заметил. Ну, ничего, разберемся. Поезжай, Николай Иванович, держи меня в курсе.

* * *

Когда Токарев поднялся на этаж, вся компания, включая двух понятых, была уже внутри. Следователя встретил Солнцев.

— Ничего нет, Николай, — с волнением проговорил он, горячо дыша в самое ухо. — Квартира пустая, чистая, трупа нет, мебель расставлена аккуратно.

— Может быть, действительно уехал? — вполголоса переспросил Токарев.

Солнцев развел руками.

Участковый вышел к Токареву, отдал честь, представился, назвал присутствующих и коротко обрисовал ситуацию.

— Здравствуйте, Вольдемар Иванович, здравствуйте товарищи, — громко поздоровался Токарев, шагнув в прихожую.

— Называйте меня лучше Владимиром, — виновато попросил высокий Градусов и поправил очки. — Мне так привычнее.

Эксперт на кухне опустил кудрявую голову в мусорное ведро. Один из понятых, пожилой грузный мужчина, сложив руки на геометрическом центре, с печальным видом стоял у входных дверей. Его седая жена, та самая, проживающая в квартире напротив, разговаривала с женой Градусова, полной брюнеткой с восточным типом лица.

— Совсем Владик запустил квартиру. Раньше, когда жена была жива, тут такой порядок был, ремонт. А сейчас? Паркет менять придется, обои совсем никуда. Не дай бог в старости вот так вот остаться одному. Ничего уже не надо. Вы наши новые соседи?

— Будущие соседи, — поправила брюнетка, хозяйским глазом оценивая масштабы предстоящего ремонта. — Квартира в пожизненной ренте.

— Это как?

— Право собственности к нам перейдет полностью только после смерти хозяина. Если родственники какие-нибудь не начнут судиться, — она недовольно посмотрела через плечо на мужа.

— Так у него никаких родственников нет, — уверила соседка. — Мы знакомы с Владиленом Феликсовичем…

Токарев подошел к эксперту.

— Привет.

— Здравия желаю.

— Нашел что-нибудь?

— А что ищем-то?

— Оружие, наркотики, отпечатки пальцев, вещественные доказательства какие-нибудь. Трупы в любых количествах.

— А ничего нет. Даже отпечатков пальцев, — кудрявый эксперт подтянул повыше прозрачные резиновые перчатки и пожал плечами. — На открытых поверхностях — ничего. Кто-то тщательно, используя моющие средства, удалил все отпечатки пальцев. Первый раз такое вижу. Не нашел ни единого отпечатка! Квартира убрана, пол чистый, следов обыска, кражи, вообще каких бы то ни было поисков — нет. Холодильник пуст. В мусорном ведре, — он ткнул ведро ногой, — только использованная чайная заварка. Чай самодельный с добавлением кардамона. Лежит давно, полностью высох. В принципе, товарищ капитан, мне тут делать вообще нечего.

— То есть пенсионер очень убрался, напился чаю и поехал в гости? Чудеса! Подожди чуть-чуть. Раз так, я тебя долго задерживать не буду. — Токарев перешел в комнату. — Владимир Иванович, а вы не знаете, куда мог уехать ваш рентополучатель?

— Откуда?

— Может быть, он в очереди у нотариуса делился планами? Ничего не говорил?

Вольдемар задумался, посмотрел на супругу. Она ответила:

— Ничего такого он не говорил. Просил не беспокоить его, ренту перечислять на карточку, коммуналку на счет. Требовал оплачивать ему сотовый телефон с безлимитным тарифом. Щас! Угрожал, что проживет еще тридцать лет.

— Ксения Марковна, — представил жену Градусов.

— Вы в квартире раньше были, Ксения Марковна?

— Один раз, перед покупкой. А что?

— Может быть, что-нибудь пропало? Не вспомните?

— Вряд ли, — ответил за жену Градусов. — Мы не присматривались, все равно потом весь этот хлам выкидывать.

— У меня несколько фоток есть на телефоне. Я поснимала — показать на работе, — вспомнила женщина. — Качество не очень, но посмотрите, может быть, что-то разберете.

— Алексей Николаевич, — Токарев кивнул Солнцеву. — Посмотрите с Ксенией Марковной, — потом Градусову. — Пройдемте в спальню, чтобы не мешать.

Они прошли через длинный узкий коридор в просторную спальню. Вольдемар сел в низкое, ветхое, накрытое куском вытертой ковровой дорожки кресло. Токарев принялся заглядывать в шкафчики, вынимать книги с книжных полок.

— Вы так смотрите, будто уверены, что Бабина нет в живых, — неприязненно заметил Градусов. — Вот он сейчас возьмет и вернется.

— Я и уверен.

— Откуда же такая уверенность?

— По совокупности косвенных улик. Плюс опыт, интуиция. Владимир Иванович, как вы познакомились с хозяином квартиры?

— Знакомый один порекомендовал.

— Кто, если не секрет?

— Паша Баженов, милиционер. Мы с ним на рынке сталкивались. Он несколько мелких задержаний у нас провел. Хороший парень, надежный.

— И вы ему доверились?

— Почему нет? Он поручился, что все будет нормально. Я хорошо людей чувствую. Знаете, он безумно любит свою жену и дочь. Просто трясется над ними. Звонит постоянно, интересуется. Дочку свою маленькую обожает. Такой не может обмануть. Тем более Бабина знает Пашин школьный друг, не помню, как его зовут. В любом случае, в таком деле риски полностью исключать нельзя. Но так ведь и цена соответствующая.

— Логично.

Хлопки по байковому одеялу подняли облачко пыли. Токарев несколько раз чихнул.

— Аллергия на пыль, — сказал он и приподнял матрас. — С детства не переношу. Оба-на! Что это у нас? — Николай Иванович вгляделся сквозь пружинную сетку в глубину подкроватного пространства, опустил матрас, сел на край кровати и протяжно, как в лесу грибники скликают друг друга, крикнул. — Солнцев! Товарищ капитан!

— Что-о? — послышалось из другой комнаты.

— Подойдите-е! — громко позвал Токарев.

— Срочно? Я занят!

— Срочно!

— Иду-у!

Градусов, не двигая головой, переводил, увеличенные стеклами очков зрачки с Токарева на дверной проем, откуда ожидался другой милиционер.

— Ну, ты идешь?

— Сейчас!

— Скорее!

— Минуту!

— Придет? — спросил Градусов.

— Конечно.

— Что, Николай Иванович? — Солнцев свесился в спальню, упершись руками в боковые стойки дверного косяка. — Мы там занимаемся.

— Есть результаты?

— Есть. Пропала большая шкатулка, в каких старики держат документы и деньги, отсутствует несколько книг, пустоты хорошо видны на полках. У него огромный архив, все ящики забиты бумагами. Предполагаю, где-то есть опись его библиотеки. Если бы найти опись, возможно понять, какие книги пропали, но это огромная работа.

— Нельзя, Николаич. Мы вообще здесь, только чтобы проверить, дома старик или нет. Какой обыск? Сворачивайтесь там.

— Еще не всё проверили. Зачем звал?

— Смотрите, сыщик, — следователь поставил матрас на торец, как крышку сундука. — Что видно?

— Нож! — растерянно сказал Солнцев.

— Нож! — эхом повторил поднявшийся Градусов.

— Точно, — подтвердил Токарев. — Позовите, Алесей Николаевич, нашего эксперта, понятых и участкового. Оформите изъятие — и ножик сразу на экспертизу. Пусть сравнит отпечатки с нашей базой. Сейчас… — он посмотрел на часы. — Почти двенадцать тридцать. Чтоб до четырех результаты были у меня. Все бросить и сделать; считай, приказ Шарова. В первую очередь сравнить с нашими фигурантами.

— Есть, Николай Иванович.

— Судя по всему, здесь произошла кража, возможно, ограбление или даже убийство. Пропавшие вещи, тщательно скрытые следы, нож не оставляют сомнений в криминальной составляющей. Я поехал. Алексей Николаевич, прошу вас, всё под запись. Бумаги не жалеть! Как закончите, не забудьте всех отпустить.

* * *

По пути в отдел позвонил Кривицкий и рассказал о встрече с нотариусом. Алексей Викторович Вайчулис оказался доброжелательным, готовым к сотрудничеству человеком. Он хорошо помнил сделку по продаже квартиры Бабина, назвал фамилии риелторш. Указал на адекватное состояние продавца, который был трезв, предоставил справки из диспансеров, подтверждающие его дееспособность. Стороны заключили сделку добровольно, отдавали отчет в своих действиях, осознавали ответственность. Интересный момент, не относящийся, впрочем, к работе самого Вайчулиса. При подписании договора Градусов передал Бабину деньги — шестьсот тысяч, которые не отражены в договоре, но на которые продавец выдал расписку с формулировкой «на ремонт квартиры и замену входной двери». Регистрационные документы, журналы, запись видеорегистратора нотариус готов предоставить только на основании письменного предписания в соответствии с законом.

— Этого, скорее всего, не потребуется, — сказал Токарев. — Я убежден: ни Градусов, ни Вайчулис не являются душителями. Давай, Гена, поезжай в отдел. Надо к вечеру подготовить отчет о преступлениях с удушениями, проанализировать заявления о пропавших пожилых людях. Эксперт приготовил фотороботы погибших, найденных в схроне. Этим мы с тобой и займемся.

7

К шести вечера в ленинской комнате собрались все, кроме Шарова, который уехал к вице-мэру на совещание, посвященное проведению Дня защитника Отечества. Администрация города запланировала ряд праздничных мероприятий, включая массовые гуляния на центральной площади с раздачей традиционной гречневой каши с тушенкой и салют. Как всегда, вопросам безопасности уделялось особое внимание.

Решили начинать без него.

Места в президиуме заняли Мещанов и Томилина. Напротив них, в первом ряду зрительного зала, сидели Токарев, Солнцев и Кривицкий. Картина выглядела забавно — сверху двое, один возле другого, снизу трое через стул, в большом холодном актовом зале. Искренний интерес Мещанова контрастировал с загадочным лицом прокурорши. Она имела вид человека, который знает гораздо больше, чем говорит, пока держит свое знание при себе, но обязательно им поделится.

— Начнем с приятной новости, — сказал Мещанов и широко улыбнулся. — Иван Иванович в связи со своим скоропостижным отсутствием попросил меня довести до вас следующую информацию. Мэрией вашего города офицерам отдела Токареву, Солнцеву и Кривицкому объявлена благодарность за успешное проведение новогодних и рождественских мероприятий, — он взял со стола грамоту и выставил ее перед собой. — Спасибо, товарищи! К благодарности приложена платежка на пятнадцать тысяч для премирования указанных сотрудников. По пятерке на героя! Благодарю вас за службу, деньги получите в зарплату. Вопросы? Вопросов нет. Николай Иванович, прошу вас после совещания забрать трофей, поместить его в рамку и вывесить в вашем кабинете на самое видное место. Народ должен знать своих героев, равняться на них и брать пример! Теперь к делу. Прошу вас, капитан Токарев.

— Пусть Кривицкий доложит по выполнению пунктов плана.

Подполковник перевел взгляд на довольного Гену.

— Геннадий Михайлович?

— Анализ материалов, касающихся случаев удушения способом, аналогичным выявленному, в нашем районе ничего не дал. Подобным способом в течение последнего года никто не работал. Совпадений нет. Чаще всего у нас убивают ножом, тяжелыми предметами, гладкоствольным гражданским оружием, руками. Случаи удушения — самоубийства путем повешения не входили в задачу поиска.

— В плане анализ за два года, — холодно проговорила Томилина.

— Я в курсе. Пока есть результаты за год. Работаем! Теперь по старикам. По фотороботам, составленным экспертной группой, идентифицировать погибших и пропавших не удалось. Совпадений не найдено. Более того, известный Бабин Владилен Феликсович, чье удостоверение нашел на месте преступления Николай Иванович, среди трупов не числится. Нет его среди них!

— Плохо, — недовольным голосом отреагировала прокурорша.

— Для тех, кто заявил о пропаже людей, — наоборот, хорошо. Есть шанс, что их родные еще живы, — заметил Кривицкий. — Но прокуратуре виднее. Далее. Опросы местных милиционеров, работа в архиве в направлении поиска уголовника с дефектами руки дали некоторый результат. Пришло много документов, я постарался отсортировать. Прошу простить, если возникнут некоторые накладки.

— Нашли? — обрадовался Мещанов.

— Целых четыре человека! Разрешите доложить?

— Давай-давай, интересно!

— Номер первый. Нет мизинца на правой руке.

— Чего у трупа-то не хватало? — спросила Валентина Геннадиевна.

— Мизинца и безымянного пальца на левой руке, — напомнил Солнцев и вскинул, как на совещании в понедельник, левую руку с загнутыми пальцами. — Этих!

— А безымянный? — уточнил Мещанов.

— Когда его увозили в морг, был на своем месте.

— Так зачем же ты нам об этом говоришь?

— Всего четверо, товарищ подполковник, перечислить две минуты. Мало ли какие идеи возникнут? Материал получен, лучше его озвучить.

— Убедил, озвучивай.

— Так вот. Этому рецидивисту сейчас пятьдесят два года. Не то. Другой — молодой, тридцать лет, отсутствуют именно те пальцы, какие надо, но на другой руке.

— На правой?

— Так точно. Снова — не то. Дальше, что тут у нас? — Кривицкий листал слепые ксерокопии. — Это совсем не годится.

— Что там? Решили всех — зачитывай всех.

— Слушаюсь! Левой руки нету. То есть всех пальцев вместе взятых, какие там были. По локоть. Представляете, карманник! Сейчас сидит под Москвой. Я звонил, до освобождения полгода.

— Да, — протянул Мещанов. — Не густо. Вся надежда на последнего, как в «Двенадцати стульях». Жги, Гена!

— Смотрю, смотрю. — Кривицкий поднес лист к самому носу. — Плохо читается. Нет, товарищи, этот совсем не тот. У него сросшиеся пальцы, — он тихо рассмеялся. — Зачем они нам это прислали? Сросшиеся пальцы, причем на левой ноге. Мало того, он умер полгода назад. Совсем под наше описание не подходит. Верно же?

— Верно! У тебя всё?

— Так точно.

— Ясно. Токарев, что у тебя?

— Кое-что есть. Мы сегодня утром, по инициативе хозяина жилья, провели осмотр квартиры Бабина, если кто не в курсе, — он с усмешкой бросил взгляд на напряженную после реплики Кривицкого Томилину. — Квартира оказалась проданной по договору ренты. Установлено: покупатель и нотариус вне подозрений. Сделка чистая и честная. Но! Продавца к сделке подготовил Эдуард Свекольников, посредником выступил наш сотрудник Баженов. Вдобавок ко всему в квартире, в спальне под кроватью, обнаружен нож с отпечатками пальцев Ярослава Федоровича Грицая, двадцати семи лет, ранее судимого за наркотики, который подозревается в нападении на Свекольникова 9 февраля. Данные экспертизы ножа поступили буквально перед совещанием. В настоящий момент местонахождение Грицая не установлено. Предположительно, из квартиры похищена шкатулка, в которой находились документы, награды ветерана и деньги — в сумме, вероятно, около шестисот тысяч рублей или больше. Эти деньги ему передал покупатель Градусов, есть расписка. Также исчезли некоторые книги — судя по всему, старинные. Что за книги, установить пока не удалось. Само по себе исчезновение предметов еще не указывает на кражу, но вкупе с вытертыми со всех поверхностей отпечатками пальцев, что называется, «до зеркального блеска», как минимум заставляет задуматься.

— Что собираетесь делать? — спросил Мещанов, который быстро записывал за Токаревым.

— А это уже не важно! — вдруг громко заявила Томилина, устремив на Токарева горящий взгляд справедливого гнева.

Присутствующие вздрогнули и с открытыми ртами повернули к ней головы. Возникшая пауза придавила всех к стульям. Насладившись тишиной и вниманием, она продолжала:

— В прокуратуру поступило заявление от гражданки Натальи Олеговны Киреевой. Знаете такую?

Токарев промолчал.

— Забыли! Она пишет, что стала жертвой изнасилования, которое зафиксировано в отделении милиции. Насильник по горячим следам был задержан и помещен в ИВС. Но следователь Токарев, очевидно вступив в сговор с преступником в корыстных целях — речь идет ни много ни мало о полутора миллионах рублей… — Томилина замолчала, давая коллегам переварить цифру. — Оказал на несовершеннолетнюю девушку давление. Дважды приходил к ней в дом, третировал ее тяжелобольную бабушку, объясняя, как посадит саму потерпевшую. Применил запугивания и угрозы и заставил заявление забрать. В результате насильник, Владимир Бельмесов, был отпущен, а девушка пребывает в шоке. От медицинской и психологической помощи отказывается. Боится мести со стороны насильника, — голос прокурорши стал напоминать тяжелый баритон Ю. Левитана, произносящего: «От советского информбюро…» — Решением прокурора города капитан милиции Токарев от работы отстранен, в отношении него будет проведена служебная проверка. Постановление сегодня будет подписано. Игорь Петрович, — подобно башне танка, повернула она к Мещанову свой выдающийся во всех смыслах бюст. — От вас нужны предложения по изменению состава сводной следственной группы в связи с данной информацией. Николай Иванович, прошу вас пока быть дома, никуда не уезжать, телефоны не выключать. С Киреевой и Бельмесовым в контакт не вступать. Обращаю внимание, коллеги, вам также запрещено общаться с Токаревым, пока проверка не закончится. Иначе вас могут привлечь за соучастие в сокрытии улик, попытку давления на заявительницу или свидетелей, — внезапно голос фальшиво потеплел. — Надеюсь, проверка докажет вашу невиновность, Николай Иванович. Мы приложим все усилия, чтобы выводы были честными, объективными и беспристрастными. Если нет вопросов — не задерживаю! Вас вызовут.

Ошеломленный Токарев поднялся. Его лицо почернело, глаза налились бешенством.

— Я свободен? Могу идти? — выдавил он.

— Пока свободны. Пока! Идите.

В гробовой тишине стукнуло откидное сиденье. Как во сне Токарев проплыл через зал, медленно отворил дверь и вышел. За ним потянулись остальные.

— А грамоту? — вслед уходящим тихо напомнил растерявшийся Мещанов.

Кривицкий вернулся и молча смахнул листок.

* * *

Шатаясь от гулких ударов сердца во всем теле, Николай Иванович надел в кабинете пуховик и шапку. Ему казалось, он может потерять сознание в любую секунду. Не отдавая отчета в происходящем, сел в машину, завел двигатель и достал телефон. Он звонил Киреевой. Трубку взяла ее бабушка.

— Здравствуйте, Наталья Михайлова, это следователь Токарев вас беспокоит. Помните меня? Могу я поговорить с Наташей?

— Конечно же, я вас помню. Николай?

— Иванович.

— Николай Иванович. Что случилось? У вас такой голос. Я думала, что внучка все рассказала вашему сотруднику. Что-то нужно уточнить?

— Что рассказала, какому сотруднику?

— Вчера вечером приходил ваш коллега старший лейтенант Кривицкий. Поговорил с ней, попросил что-то уточнить, что-то еще написать, чтобы закрыть дело. Сегодня с утра она ходила в прокуратуру, отнесла какие-то документы. Николай Иванович, не волнуйтесь, она сделала все, как просил ваш товарищ. Только не ругайте ее!

— Что она написала?

— Я не спрашивала. Знаете, она что-то совсем нервная стала последнее время. Особенно после разговора с этим Кривицким. Я так переживаю! Эти дети наделают вечно глупостей, а потом всю жизнь за это расплачиваются. Скажите, ей ничего не угрожает? Со стороны правоохранительных органов. За то, что она подала заявление, потом забрала, теперь снова какое-то заявление. Лучше бы вы сами пришли, от вас веет каким-то спокойствием, уверенностью в справедливости. Не слишком-то приятный человек ваш Кривицкий, признаться. Грубый такой. Только не обижайтесь. Другое дело капитан Солнцев — взрослый, вежливый, с юмором. Он нам больше понравился. Мы его чаем угощали, он не отказывался. Рассказывал, что на пенсию собирается. Он говорил, двадцать пять лет за столом проспал, пора и поработать. Представляете? Хорошая у вас работа, если посмотреть, сорок с небольшим — уже на пенсию можно выходить.

— Могу я с ней поговорить? Она дома?

— Минуту.

Стукнула о стол телефонная трубка.

«Кривицкий? — успел подумать Токарев. — Гена?»

— Простите меня, — раздался завывающий голос девушки. — Я не хотела, он угрожал убить меня, и бабушку, и всех. Эти варежки, — Наташа рыдала, слова прерывались и мешались со слезами. — Он страшный человек, я боюсь его. У него варежки Славы, это значит… Никто нас не защитит! Простите меня! Вы сами во всем виноваты! Ваш работник — убийца и садист, а вы его покрываете. Он сказал, что хочет наказать вас, вывести на чистую воду, уничтожить и посадить в тюрьму. Что вы оборотень в погонах. Что вы коррупционер, а он за правду. Я не поверила. Он ждал меня сегодня, спрашивал. Сказал, хуже будет. Меня ладно, но маму с папой! Я думаю, он убил Славу.

— Подожди, не кричи, я ничего не понимаю! Какие варежки, при чем тут Слава? Ты имеешь в виду своего Ярослава? Который Грицай? Я же просил с ним порвать!

— Я не видела Славу с тех пор, как его избили. Варежки — те, которые я заказала Славе в Интернете. Дорогие, кожаные, на меху. Он никогда с ними не расставался.

— Перчатки?

— Нет же! Варежки. Он не носит перчатки. Я надеюсь, он их проиграл или продал, но чувствую, что его нет больше.

— Почему не носит перчатки?

— У него левая рука травмирована, вот он и носит варежки, чтобы не заметно.

— Нет мизинца и безымянного пальца на левой руке? — как молния промелькнула догадка.

— Да, конечно. Вы же все сами знаете. Вам положено знать.

— Точно Кривицкий приходил?

— Точно, он показывал удостоверение.

«Вчера вечером Кривицкий должен был дежурить возле квартиры нотариуса, ночью я его сменил, — пролетело в его голове. — Чисто технически он мог и отъехать на час-другой. Проверить нельзя. Сегодня утром он встречался с нотариусом. Или не встречался? Время можно проверить. Нет, не может быть, чтобы Гена предал».

— Во сколько он приходил?

— Около десяти вечера.

— Ты мне не могла позвонить? Теперь у меня проблемы!

— Я не могла, я испугалась! Он запретил, вы бы ему сказали, он бы меня зарезал. Николай Иванович, товарищ капитан, сделайте что-нибудь!

— Ладно, Наташа, не бойся, больше ты ему не нужна. Успокой бабушку. Не тронет он твоих родных, я позабочусь. Всё, прощай!

Глава пятая

Роман Свекольников

1

Не чувствуя холода, злого колючего снега, обжигающего лицо, Роман Свекольников двигался в направлении дома. С силой натянутая на бинты, опоясавшие голову, шапка давила на мозги. Его постоянно тошнило. Голова кружилась. Страшная драка в больнице, стрельба, кровь, уколы, сидение в камере и допрос смешались, спутались. Вместо мыслей в голову неизвестно откуда лезла старая советская песня. Роман Сергеевич шел, глядя под ноги, и тихо напевал:

Если бы парни всей земли

Вместе собраться однажды могли,

Вот было б весело в компании такой,

И до грядущего подать рукой.

Он хотел отделаться от странных слов, сосредоточиться на произошедшем, подумать, разобраться, но навязчивый мотив не отпускал. Как назло, он вспомнил песню от начала до конца и, допев последние слова, сразу начинал по новой.

Когда в ответ на его длинный звонок дверь квартиры все-таки открылась, он задержался на пороге и вошел, только когда произнес последние слова припева:

Мы за мир, за дружбу,

за улыбки милых,

За сердечность встреч.

Не перебивая, завернутая в халат и лохматая спросонья, Анна Вениаминовна внимательно смотрела на бывшего мужа.

— Допел? Теперь заходи.

Он ковырялся в прихожей, неловко стягивал ботинки. Она же развернулась и ушла в спальню. «Подумала, что пьяный, — промелькнуло в его голове. — Вместо того чтобы помогать сыну, напился и пою». С последними словами песня начисто стерлась из памяти. Он попытался вспомнить, что же он пел, и не смог.

— Все правильно. Все так и должно быть, — тихо проговорил он, глядя на дверь, за которой скрылась жена. — И все-таки я помог. Если бы не я, Эдика бы убили. Хорошо, что она ни о чем не спросила. Только разволнуется и не сможет спать. А сейчас мне нужно отдохнуть. Его охраняют. Завтра я придумаю, что делать. Завтра. Ничего не соображаю.

Не снимая одежды, в пропитанной кровью рубашке, он завалился поверх покрывала на постель Эдика, которая в отсутствие сына стала его спальным местом, и мгновенно уснул. Как стотонный пресс, сон раздавил Свекольникова-старшего, лишив мыслей и сновидений.

* * *

Его разбудило яркое солнце. Сквозь закрытые веки он видел горячий желтый свет. На какое-то мгновение почувствовал себя мальчиком, школьником, который спит в своей постели на даче. На дворе лето, каникулы, тепло. Наступивший день обещает блаженное безделье, игры и проказы. Обещает ежедневное нескончаемое счастье. Он уже знал, что сейчас откроет глаза и все оборвется, но усилием старался продлить ощущение. Происшествия вчерашнего дня медленно восстанавливались в памяти, вернулись головная боль, тревога и страх. На плечи надавила старость. Он всё вспомнил.

Роман Сергеевич медленно сел на кровати и осторожно потрогал голову. Скорее всего, Анна Вениаминовна ушла на работу, не зайдя в его комнату. Обиделась. Справедливо. Он прошел в ванную и оглядел себя. Его пытались убить, стреляли в голову, почти попали. Миллиметр левее — и он труп, так сказала врач. Он глядел в свои глаза и не мог поверить в смерть. В такую смерть. Все постулаты о душе, Боге, спокойном переходе из одного мира в другой предполагали возлежание на смертном одре, с молитвой и размышлениями. Но так, выстрел и всё — что-то новое, к такому он не готов. Он посмотрел на часы — почти два. Надо что-то делать, но что можно делать, имея забинтованную голову, перемазанную кровью и йодом физиономию? Роман Сергеевич взял ножницы и стал аккуратно снимать бинты. Ткань успела присохнуть, плохо отдиралась, некоторые места стали кровоточить. Он, преодолевая боль и отвращение, освобождал себя от щедро накрученных тряпок и приросших тампонов. На разорванном ухе он заметил несколько швов, не так и много, правый висок имел незначительную ссадину и синяк, не страшно. Ухо и висок пришлось заклеить обычным пластырем. Его снова затошнило, голова закружилась. Походкой старика он вернулся в спальню, медленно лег и закрыл глаза. Не хотелось ни есть, ни пить.

«Сейчас, — говорил он себе. — Сейчас я отдохну, пройдет голова, и нужно ехать. Двоих я знаю, выследил. Баженов — убийца; Андриановский, скорее всего, его сообщник; Комедия — главарь. Судя по разговору в сауне, они что-то замышляют. Нужно понять что — и сдать их милиции. Чем быстрее, тем лучше. Или просто грохнуть Баженова? Не знаю. Серегина машина осталась около больницы. Главное, чтобы прошла голова».

— Что с тобой? — услышал Свекольников голос бывшей жены. — Ты всю постель вымазал кровью.

Он открыл глаза и понял, что проспал до вечера. С потолка светила лампа. Солнце давно ушло, в окна глядел месяц. Анна Вениаминовна наклонилась над ним, внимательно разглядывая ухо.

— Рома, что произошло?

Ее глаза говорили о непонимании, смятении и тревоге. Он рассказал все, что произошло минувшей ночью. Попробовал успокоить, но она не могла успокоиться. Ее беды не заканчивались, одно покушение следовало за другим. Женщина присела на край кровати и заплакала, закрыв ладонями глаза. Все, что могла, она дала сыну, он никогда ни в чем не нуждался. Получил образование, работу, перспективы. Почему так несправедлива судьба? Почему у всех дети учатся и работают, обзаводятся семьей, рожают потомство? Чем она провинилась перед Богом? Ее единственный сын, смысл ее жизни, беспомощный лежит в больнице, а кто-то продолжает попытки убить его… Во что он влез? Чего ему не хватало? Слезы бессилия сочились сквозь ее пальцы и падали на пол. Она больше не может переносить эти нескончаемые несчастья, она ничего не хочет, не верит в счастье, в избавление. Голова разрывается от страшных бед, от предчувствия чего-то еще более ужасного. Роман Сергеевич обнял бывшую супругу, прижал ее голову к своему плечу и гладил по голове.

— Не плачь, родная, не плачь, любимая, — шептал он, с нежностью целуя ее волосы, ощущая их запах. — Все будет хорошо, я все исправлю, вот увидишь, обещаю тебе. Я знаю, что надо делать, я все сделаю, положись на меня.

— Что? Что ты можешь сделать? — давясь слезами, кричала она. — Понимаешь, он инвалид, что можно исправить?

Как ни странно, ее отчаяние и слезы переплавлялись в нем в уверенность и решимость покончить с этим делом самым жестким образом. Утренняя слабость сменилась желанием действия. Главное — все обмозговать и подготовить.

— Не кричи, — твердо оборвал он. — Сначала я накажу этих подонков, потом будем думать, как поставить его на ноги. Не вини себя, он во многом сам виноват. Деньги сбили его с пути, он очень хотел денег и связался не с теми. Скажи мне лучше, тот, который стрелял, я описал тебе его, — похож на Юру Чаусова?

— Это был не он. Юрик высокий, выше тебя на голову, очень худой, и очки у него — минус шесть самое меньшее. Без очков он слепой. Он недавно приходил, спрашивал, чем можно помочь. Стрелял кто-то другой.

— Так я и думал.

— Ты знаешь кто?

— Догадываюсь, надо проверить.

— Надо сообщить в милицию.

— Не надо. Там у них свои люди, все может стать еще хуже. Доверься мне, прошу тебя. Завтра с утра я уеду, есть кое-какие мысли. Я все проверю и, когда будет ясность, сам свяжусь с Токаревым, у меня есть его телефон. Главное, не сообщай пока в милицию. Они не поверят, будут согласовывать неделями, и преступники уйдут, — он тронул себя за сочившееся ухо. — Помоги мне, пожалуйста, заклеить, чтобы не кровило. Я покушаю и лягу, надо все обдумать и поспать. А завтра… Завтра, уверен, все и решится. Медлить я не намерен. Если со мной что-то случится, тогда сообщи в милицию, что, скорее всего, причастны Павел Баженов и врач Андриановский Виктор Вадимович из двадцатой поликлиники. Запиши.

— Я запишу. Паша Баженов? Этого не может быть!

— Ты не помнишь, где живет Баженов? Он же одноклассник, значит, его квартира где-то рядом.

— Наверное, он живет в доме, где аптека, в первом подъезде. Я была там, когда они еще в школе учились. Эдик рассказывал, что они с женой и ребенком и сейчас там живут. Родители переехали в другое место. Ничего не поменялось. Какая квартира, я не знаю. По-моему, третий или четвертый этаж.

— Это по нашей улице в сторону центра?

— Да, третий дом, аптека на первом этаже с противоположной стороны.

Он замолчал, с трагическим видом опустил глаза в пол. Ему хотелось услышать в ответ нечто вроде: «Хорошо, что ты появился, Рома. Как замечательно, что рядом со мной есть сильный мужчина, способный на что-то (на что он способен, он пока точно не знал). Прошлой ночью ты спасал нашего сына ценой своей жизни (он хоть и не погиб, но пуля-то прошла совсем близко и разорвала ухо, так что можно считать — почти погиб). То, что я тебя тогда выгнала, было моей роковой ошибкой (он, собственно, мог и не уходить, ушел, когда сам захотел). Когда все закончится, мы обязательно должны жить вместе». И другое нежное в том же духе. За шаг до героической гибели — именно так ему представлялось завтрашнее расследование — ему хотелось, чтобы его пожалели, отдали должное. Погибать хотелось обязательно любимым человеком. Кто его любит? Честно говоря — никто. Кто упадет на гроб и зальет его слезами? Кто с комом в горле перечислит многочисленные достижения покойного? Где ученики и последователи, открытия и достижения? В чьей памяти он отпечатается навсегда? Длинная, нелепая, пустая жизнь не оставляет никаких надежд! Так неужели ей трудно сейчас, за несколько часов до возможного конца, сказать пару необязательных слов, которые поддержат его в трудную минуту? Какая же она все-таки жестокая! На его глазах выступили слезы жалости к самому себе. Роман Сергеевич внимательно посмотрел на Анну Вениаминовну. Она посмотрела на него и тихо спросила:

— Тебе слезки утереть или сам обсохнешь? Что ты как баба? Пошли на кухню, обработаю раны.

2

Ранним утром Роман Сергеевич, уложив в пакет термос и сверток с бутербродами, поехал к больнице. Холодный автобус медленно тащился по темным, пустым улицам. В салоне ехали человек пять невыспавшихся рабочих. Праздничное утро отметилось заметным похолоданием и блеклыми флажками на фонарных столбах. Свекольников бездумно глядел на проплывающие мимо огни, освещенные вывески, вдыхал морозный, свежий воздух и замечал, что постепенно приходит в себя. Тошнота закончилась, но головная боль продолжала мучить.

Автомобиль стоял на своем месте возле больницы. Роман Сергеевич очистил его, прогрел и аккуратно поехал обратно в город. Он хорошо помнил, что преступники не исключали возможность активных действий именно на этой неделе, упоминался и праздничный день. Его задача — проследить за Баженовым, постараться выявить его контакты и передать информацию следователю. Ничего сложного.

«Тойота» припарковалась во дворе, в виду первого подъезда. Свекольников прошелся вокруг, нашел белую БМВ. «Объект дома, — зафиксировал он. — Будем караулить».

Потянулись унылые минуты ожидания, сопровождаемые непрерывным поглядыванием на часы, стрелки которых отказывались двигаться. Прошло десять минут, потом еще полчаса. Восемь тридцать. Он тут всего сорок минут, а кажется, что целую вечность. Начинало светать. Роман Сергеевич вышел из машины в поисках места, где можно было бы справить малую нужду. Как назло, территория хорошо просматривалась во все стороны. Убедившись, что БМВ на месте, он принялся кружить по двору, заглядывая за мусорные контейнеры и одинокие гаражи. С каждым шагом биологическое напряжение возрастало. Наконец подходящий уголок нашелся. Когда через некоторое время, с чувством объяснимой эйфории, он подошел к «Тойоте», оказалось, что БМВ уехала. Легкий пар и запах выхлопа еще сохранились на месте ее стоянки. Свекольников резко кинулся за руль, запустил двигатель и понесся вон со двора.

Его охватила паника. Куда повернуть на проспекте: налево, направо? Ругая себя последними словами, поехал направо. Быстрее, быстрее, быстрее. Ничего еще не потеряно, машину он знает, номера помнит, будет искать по городу, пока не отыщет. На максимальной скорости «Тойота» летела, не разбирая дороги, по ямам и бесчисленным канализационным люкам, огибая редкие еще попутные машины. Впереди какая-то белая, она? Он замедлился. Повезло! Впереди действительно катилась машина Баженова. Свекольников заметил, что голова его прошла, дыхание и пульс выровнялись. Так с ним было всегда перед боем: мандраж накануне вечером, почти бессонная ночь, скованность утром и за час до выхода на ринг — полное спокойствие и ясность. Явился тот Роман Свекольников, чьих тяжелых граненых кулаков боялся весь тяжелый дивизион области.

БМВ заняла место «под стрелочку» на Земляной переулок, «Тойота» притормозила метрах в двухстах сзади. Светофор переключился, злоумышленник медленно повернул и скрылся из виду. Роман Сергеевич пристроился следом. Часы на столбе показывали начало десятого, совсем рассвело, пошел редкий снег. Свернув в переулок, Свекольников опять увидел впереди белую БМВ. Баженов миновал несколько кварталов и въехал во двор. Все происходило размеренно, без суеты. Встречные и попутные машины, которых заметно прибавилось, позволяли надеяться, что Баженов не заметил «хвост».

Свекольников, не доезжая одного дома, припарковал автомобиль возле крошечного супермаркета «Дикси», вокруг которого уже наблюдалась повышенная активность. Мужское население округи покупало спиртное и тут же распивало его во славу Российской армии. Почти без закуски, не присаживаясь, пренебрегая морозом. Как бы демонстрируя единение гражданских и военных мужчин в деле стойкости перенесения всевозможных тягот и лишений, прописанных и не прописанных в дисциплинарном уставе. Люди заходили в магазин хмурыми компаниями, выходили с лицами, освещенными надеждой и каким-то тайным знанием, присущим именно мужскому празднику. Не возникало сомнений, что, приняв в себя грамм по триста и выкурив несколько сигарет, они каждую секунду готовы были встать на защиту родины от любого агрессора. Роман Сергеевич взял из «Тойоты» свой пошарпанный пакет с питанием и двинулся в направлении двора, куда свернула машина Баженова. Благодаря не вполне чистой и совсем не модной одежде, наш мститель был совершенно неотличим от местного контингента, так же нагруженного звенящей поклажей.

Поплутав по дворам, он, наконец, нашел белую БМВ возле дома семь. Баженов сидел внутри, двигатель работал. Роман Сергеевич устроился на детской площадке, используя возможность перекусить и взбодрить себя крепким кофе. Несколько раз объект выходил покурить. При этом он тревожно оглядывался по сторонам, особенно в направлении въезда во двор. Он явно кого-то ждал.

Тем временем дом просыпался. Из подъездов выходили люди, выносили лыжи, подъезжали и отъезжали автомобили. Выяснилось, что кроме пьющих мужчин район населен женщинами, детьми и стариками, ведущими здоровый образ жизни.

Когда недалеко от БМВ припарковался серебристый «УАЗ-Патриот», Баженов покинул свою машину и быстро прошел в подъезд.

Через несколько минут из УАЗа вышли двое и, галантно пропустив разноцветных девчонок с коньками, вошли туда же. Учитывая движение, Роман Сергеевич не обратил бы внимание на этих двоих, если бы они не показались ему знакомыми и их проникновение в дом не совпало с активностью Баженова.

Мороз пробирал через пуховик, пролезал под шапку и лишал чувствительности пальцы рук и ног. Слежка превращалась в пытку, тем более неизвестно, сколько времени компания пробудет в этом доме. Пять минут? Час? Два? «Через полчаса я превращусь в ледяную скульптуру, — прикидывал Свекольников. — Когда Баженов выйдет, следить за ним я смогу в лучшем случае одними глазами. Надо сбегать за машиной, быстренько подогнать и дежурить в тепле. Тем более что, когда он поедет, без машины я его вряд ли догоню».

Чуть развязной походкой, чтобы не быть похожим на шпиона, Свекольников отправился со двора. Выйдя из предполагаемого поля зрения Баженова, он припустился к супермаркету.

Разгоряченный и задыхающийся, от усталости еле переставляя ноги, Роман Сергеевич достиг своей «Тойоты» и с ужасом обнаружил, что ее закрыл огромный черный «Рейндж-Ровер». Не сдвинув эту громаду, выехать не представлялось возможным. Он посмотрел на часы. Стрелки, прежде неподвижные и безвольные, как дохлые рыбы, теперь крутились, подобно лопастям вертолета. Что делать? Скорее всего, хозяин «Ровера» отоваривается в магазине. Там его и нужно искать! Свекольников побежал в магазин.

— Товарищи! — вскинув правую свободную руку, прокричал он. — Попрошу внимания! — публика устремила на него свои взоры, шум и движение прекратились. — Кто хозяин черного «Рейндж-Ровера»? Вы перекрыли мне выезд, мне срочно надо ехать, а я не могу.

Через пять секунд, которые потребовались народу на усвоение информации, в зале восстановилась привычная муравьиная возня. Про него сразу забыли.

— Ну, что вам, трудно, что ли, отвлечься и перепарковать машину? — громко настаивал он. — Имейте же совесть! Это займет пару минут, я готов за вас постоять в очереди. Мне действительно очень надо. Поймите — вопрос жизни или смерти.

Посетители вовсе перестали обращать внимание на перекошенного мужика с поднятой рукой, только зона отчуждения вокруг него, куда не заходили покупатели, выросла до нескольких метров.

— Люди вы или звери? Нельзя же быть совершенно безразличными к страданиям ближнего! — входил в раж Роман Сергеевич. — Не забывайте, Бог видит каждого из вас, ведет счет добрым и злым делам. Когда предстанете на суд его, что скажет за вас ваш ангел? Не знаете! Нечего ему будет сказать в вашу защиту, и будете гореть в аду. Вечно гореть и корчиться. Когда ваши глаза лопнут от жары, тогда и вспомните, как не хотели уделить минуту ближнему, который, может быть, будет молиться за вас, и именно его молитва станет решающей при вынесении верховного приговора Всевышнего — туда или сюда. Я ведь все равно не уйду, обещаю. Буду ждать хозяина машины и набью ему морду так, что он сам себя потом не узнает. Не говоря уже о его родных и близких.

При упоминании «морды» пара еще молодых, но уже нетрезвых мужчин с интересом подняли головы. Оратор перевел дух и продолжал:

— Ненавижу вас всех, равнодушные и жестокие люди! Вас, которые с легкостью переступят через погибающего человека, голодного ребенка, ищущую сострадания женщину. Сегодня вы отворачиваетесь от ближнего, завтра Бог отвернется от вас. Никто не протянет вам луковицу, и сонмы других грешников увлекут вас в бездны адских тенет. Вспомните, как у Экклезиаста: «Сказал я в сердце своем о сынах человеческих, чтобы испытал их Бог, и чтобы они видели, что они сами по себе животные». И еще… Что вам?

— Мужчина…

Оказывается, его несколько раз окликнул подросток, который успел выйти на улицу и вернуться.

— Мужчина! «Ровер» уехал уже. Тетка в химчистку ходила.

— Как уехал?

Выскакивая, он отметил, что поддатые молодцы, обладатели таких же, как у него, больших и голодных кулаков, надвигались на него со своими пакетами. В их глазах он успел прочитать решимость и веселый азарт.

Действительно, злополучного «Рейндж-Ровера» не было на месте, более того — его место собирались занять «Жигули».

— Стой! Назад! — на бегу заорал Свекольников, раскинув руки, с одной из которых свисал пакет с термосом. — Я отъезжаю!

— Отъезжай, дорогой, — ответил добродушный бородатый кавказец из «Жигулей». — Зачем так шумишь?

3

Ни белой БМВ, ни серебристого УАЗа уже не было во дворе.

— Не успел, — сказал себе Свекольников. — Уехали.

Он уперся подбородком в руль. Что теперь делать? Куда ехать? Словно ожидая, что все волшебным образом вернутся на свои места и получится, что не опоздал, он продолжал сидеть, уставившись пустым взглядом в дверь подъезда. Жители продолжали входить и выходить.

Одна малорослая бабушка, одетая в желтоватую дубленку, с большими, как блюдца, пуговицами, и в коричневую меховую шапку, похожая на гигантский гриб боровик, обратила внимание на напряженного мужчину. Особенно выделялись ее выпуклые глаза, увеличенные линзами сантиметровой толщины. Как в деревне, она внимательно вглядывалась в него, не скрывая любопытства. Изучила машину, водителя, подошла поближе, даже заглянула в салон. Роман Сергеевич, поворачивая голову, не отрываясь следил за ее передвижением. Наконец она встала возле водительской двери, в упор посмотрела на него. Их головы оказались практически на одном уровне. Законы вежливости требовали опустить стекло.

— Здравствуйте, — натянуто улыбнулся он.

— Холодрища! — громко сообщила бабушка. — В пятьдесят вторую?

— Почему?

— Говорят, шестьдесят тысяч чистогалом отдал, — без разминки начала она. — Сперва думали, он биосексулист, оказался рубака-парень. Сама-то курасаны ему покупала, сенгвичи всякие. Храмовитая такая, носилася с ним как со списанной торбой.

Бабушка замолчала, ожидая реакции. Роман Сергеевич покивал.

— Дегенератор какой-то. Сейчас уехали на олклюзив, где дути-фри. Полупенсион, говорила, пять хамонов. Вот такой чухардаш. Как думаешь, может быть, там хоть обчешется? — она вопросительно смотрела на Романа Сергеевича. Тот пожал плечами. — И я не знаю, палка-то о двух концов. Согласен?

— Полностью, — уверенно подтвердил Свекольников, несколько удивляясь способности разговорчивой бабушки искажать слова.

— Дело-то выведенного яйца не стоит, — серьезно продолжала она. — А теперь доказывай, что ты не баран. Как говорится, добро пожалуйста! Слишком он, конечно, автолитарный, респентабельный и пиндотичный для нее, — бабушка в свою очередь пожала плечами. — Она думает, он изыбленный ультрамиллиардер, а все ясно как белый перец — вернется, как всегда, не соли нашлебавшись. Гаджики покупала ему, разные риоритеты, а этот — ультиматы клал. Одно слово — лоходром!

— Так ее не будет? — поддержал беседу Свекольников.

— Неделю. А к Зине племянница со своей бадьей нагрянула. Маразум какой-то!

— Из какой квартиры?

— Из сорок девятой. Теперь мемеранды поет, а та ей потыкает. Всё как в бездомную бочку.

Из подъезда вышел парень, смутно похожий на ночного киллера, приходившего в больницу. Парень нес в левой руке папку с бумагами, правая его рука, как пришитая, прижималась к туловищу и уходила в карман.

— Кто это? — спросил Свекольников бабушку и кивнул в сторону удаляющегося парня. — Местный?

Огромными водянистыми глазами она посмотрела в сторону дома.

— Кого?

Парень успел скрыться за поворотом.

— Я поеду. До свидания, бабушка, — сказал Роман Сергеевич и поднял стекло.

Последнее что он услышал, было:

— Вся бадья у нее развалится, поверь мне. Я там днюла-ночула, а теперь не нужна. Мы поругались, я ей все сказала, что думаю. Она не идет на компромат. Ничего, не такие дела заваливали.

«В самом деле — холодрища, — подумал он, поворачивая за дом, прочь от привязчивой бабушки. — Даже еще хуже».

* * *

Парень стоял на остановке и курил, Свекольников остановился метрах в пятидесяти. Парень махнул папкой, проезжающей маршрутке с номером «4Б», на стекле которой изнутри была закреплена табличка «4-й микрорайон — Никольское кладбище». Оглянувшись, он забрался внутрь. «Газель» поехала, Роман Сергеевич тронулся следом. «Туда тебе и дорога», — подумал он. Минут через пятнадцать парень вышел и зашагал вглубь дворов.

Ряды пятиэтажек, заваленные снегом дворики, детские площадки, узкие скользкие тропинки… Парень шел медленно, тяжело дышал, как больной. Роман Сергеевич покинул машину и преследовал его, стараясь не потерять из виду. Он напоминал сам себе собаку, взявшую след. Возле одного из домов парень остановился, закурил и кому-то позвонил. Свекольников скрылся за углом дома, притворяясь, что читает объявления о сдаче/найме жилья. Объект закончил говорить и медленно пошел вдоль дома, остановился возле одной из технических дверей, дверь открылась, он скрылся за ней. Роман Сергеевич осторожно приблизился к двери и прочел на стене рядом вывеску: «Нотариус Пикуло Б. А., часы работы в будние дни: пн. — пт. — 9:00–18:00, сб., вс. — выходной». Внезапно дверь открылась, показалась голова охранника в форменной одежде.

— Вам чего?

— Не работает?

— Написано же. Приходите завтра с девяти до шести. Всё?

— Спасибо. С праздником вас! — сказал Роман Сергеевич захлопнувшейся двери.

Он поспешил прочь, попутно отметив, что к двери вели только две цепочки следов, его самого и парня. Отошел на почтительное расстояние и обернулся. Прямо в лицо, сквозь редкий снежок, смотрело хмурое вытянутое рыло телекамеры. Снова придав походке признаки развязности, он продолжил путь вглубь двора, чтобы подкрасться с другой стороны и продолжить слежку. Обходя дом, он придумал вариант получше. Вскочил в подъезд соседнего дома, поднялся на последний этаж и выглянул в окно. Место давало отличный обзор, дверь нотариуса идеально просматривалась. На площадке работали горячие батареи, захотелось присесть, он занял подоконник. Через некоторое время захотелось прилечь.

Где-то вверху он услышал тихое мяуканье. Покрутил головой. На верхней ступеньке железной лестницы, ведущей на чердак, сидел маленький серый котенок и смотрел на Романа Сергеевича. Зверек снова мяукнул, показав бледно-розовое нёбо и крошечные белые зубы.

— Не можешь слезть? — догадался Свекольников. — А как ты туда забрался?

Котенок ничего не объяснял, видимо полагая, что большой человек сам догадается.

— Сейчас я тебя спасу, малыш.

Роман Сергеевич взял теплое меховое существо и перенес на подоконник. Попробовал погладить, но почувствовал, что может нечаянно сломать тонкие внутренние косточки. Ничтожный организм мелко дрожал.

— Ты не бойся меня, я тебе плохого не сделаю, — максимально нежно говорил человек. — Ты давно родился? Где живешь, где твои мама и папа? Может быть, ты кушать хочешь? Понимаешь, у меня с собой ничего нет. В машине бутерброды остались и кофе. Как ты относишься к вареной колбасе? Хлеб не предлагаю, наверное, маленьким котятам хлеб нельзя, кофе тем более, он крепкий, для сердца вредно. Если ты сейчас свободен, можем пойти вместе. Я тут одного нехорошего дядю караулю, — вдруг вспомнил он. — Закончу с ним и вернусь в машину. Если хочешь, возьму тебя с собой. Как тебя зовут? Забыл? Если не возражаешь, будем звать тебя Иннокентий.

Молчаливый собеседник закрыл глаза и зевнул.

— Понимаю, для такого короткого котенка имя длинновато, — он задумался. — Ладно, пока ты полностью не вырос, будем звать тебя Кеша.

Круглыми желтыми глазами новообъявленный Кеша смотрел на огромную говорящую голову и молчал, только его уши сами по себе поворачивались в разные стороны. Должно быть, в силу возраста и того, что ему еще не приходилось так долго слушать человека, он не спросил, наделят ли его отчеством и фамилией. Вместо ответа он сделал шаг к Свекольникову, вжался в подоконник, зажмурился и попытался подсунуть голову под его ладонь.

— Вижу, мы друг друга поняли, и ты согласен. Погоди, малыш, что-то наш клиент долго не выходит. Интересно, что он делает в неработающей конторе? Как думаешь? Наверняка передает документы, которые нес с собой. Стоп! Он вынес их из квартиры, что на Земляном переулке. Вошел пустой, вышел с документами. Документы принес нотариусу. Получается, кто-то ему передал пакет документов? Скорее всего, этот парень со своим напарником и Баженов были в одной и той же квартире. Понимаешь? Знать бы в какой, но как узнаешь? Что он там так долго возится? Надо сходить посмотреть.

Он засунул приятеля в карман пуховика и, придерживая его рукой, спустился вниз.

Теперь от конторы вели еще одни следы. Парень ушел, скрылся, растворился, пропал. Когда? Какая теперь разница! Последний участник группы ушел от слежки. В который уже раз сегодня ругая себя последними словами, Свекольников плелся к машине, всем телом осознавая собственную бездарность и никчемность. Только теперь он ругался про себя, помня, что в кармане сидит и слушает малолетнее существо.

* * *

До самого вечера он просидел возле дома Баженова, наблюдая за его неподвижной машиной. Он читал, кушал, снова читал карманную Библию, которую всегда носил с собой. Время от времени переставлял «Тойоту». Кеша, съев крошечный кусочек кошачьего корма и выпив молока (все это Роман Сергеевич нарочно для него купил по пути), спал в его шапке. Ближе к ночи Свекольников начал забывать, зачем вообще тут стоит. Читать нельзя, кушать не хочется… Роман Сергеевич впал в дремотное забытье.

Движение по двору утихало, окна домов давно зажглись. Только недалеко от машины сгруппировалась кучка подростков, мальчиков и девочек. Часы показывали без пяти десять. Он закрыл глаза и увидел короткий сон, в котором фигурировал Иннокентий, маленький еще Эдик и молодая Анна Вениаминовна. Почувствовал себя счастливым, готовым мгновенно умереть, лишь бы никогда не выходить из этого состояния. «Святая троица! — пронеслось богохульство в его голове. — Котенок, Сынок и Любимая жена».

Словно кто-то с оглушающей силой ударил в литавры и тарелки прямо над его головой. Послышались вопли. Мгновенно вспотев, он подскочил, забился в салоне автомобиля. В глаза ударил разноцветный переливчатый свет. Другой удар! Опять крики. Теперь он различил «ура». Небо окрасилось малиновыми, желтыми, красными сверкающими огнями. Распускающиеся яркие шары сменяли один другой. Группа подростков запускала отдельные фейерверки. Дети подпрыгивали и кричали так, словно им заплатили.

— Это салют, — объяснил Роман Свекольников явление своему воспитаннику, который уперся всеми четырьмя ногами в ткань сиденья, поджал хвост и смотрел в небо безумными глазами, размером с пятирублевую монету. — Не пугайся. Сегодня же день Советской армии! А мы с тобой забыли.

4

Бросив адрес Баженова, Роман Сергеевич с Кешей вернулись на Земляной переулок и заняли позицию около дома семь. Недалеко от того места, где утром Свекольникову встретилась удивительная бабушка-гриб.

Стрелка часов перешагнула одиннадцать, народ постепенно успокаивался. То там, то тут гасли окна. Граждане погружались в вязкое беспамятство, чтобы в нем напитаться энергией и завтра без остатка отдать ее производству. Где сейчас пребывают их души, пока белые тела в смешных позах разложены по постелям? За кем-то гонятся злодеи, кто-то встретил давно умерших родственников, у кого-то обнаружилась в дневнике нестираемая двойка, кого-то любят, даря счастье и нежность. Все ли души, погуляв, вернутся в свои тела? Не факт. Зато чье-то новорожденное тело обретет этой ночью свою персональную, бессмертную душу. Сумасшедший день выдохся, не принеся ясности. Что-то он делает не так. Что-то или все? Слежка не удалась, информации нет. В голову заползают сомнения, «всё — суета и томление духа», ничего у него не выйдет. Никогда не выходило и сейчас не выйдет. «Только не сдаваться, — убеждал себя Роман Сергеевич. — Русские не сдаются! Не поддаваться унынию. Уныние — грех».

Около полуночи, царапая шипами накатанный лед дорожки, к злополучному подъезду медленно подкатил знакомый «УАЗ-Патриот». Он продвинулся чуть дальше, скрипя снегом, свернул колеса и задом, через тротуар, въехал к двери, как ставят машины, когда перевозят мебель. Свекольников заглушил двигатель и припал к стеклу окна. «Сейчас начнется, — пропел внутренний голос. — Держись и не теряй бдительности». Легко сказать! Стекло запотевало и сразу замерзало, он ногтями обдирал иней. Под козырьком, куда въехал УАЗ, практически ничего не видно. Фонарь освещения не работает. Вроде вышли двое или трое. Открылась дверь подъезда, выпустив свет. Видно — их трое. Один остался возле машины, два других вошли в дом. Все мужчины. На третьем этаже загорелась люстра. Кто-то задернул шторы. Через пятнадцать минут дверь подъезда открылась, и мужчина, с длинным, тяжелым свертком на плече, слился с раскрытым багажником. Багажник закрылся, мужчина без поклажи исчез в подъезде, все погрузилось в темноту.

— Первый, — прошептал Роман Сергеевич. — Началось.

Он заерзал, стараясь найти визитку следователя. Где она? Где? Трясущимися руками обрывал карманы, выкидывал их содержимое. Сложенный пополам кусочек картона нашелся в кошельке. Абонент долго не отвечал.

— Алло! — наконец прозвучало в трубке. — Это кто?

— Это Роман Свекольников, — тяжелым шепотом говорил он. — Товарищ Токарев. Они загружают трупы.

— Тихо! — приказал Токарев кому-то. — Роман Сергеевич, вы нормально себя чувствуете? Время — первый час ночи. Поздновато для шуток.

— Это не шутки. Они здесь. Баженов и еще двое. Вынесли что-то длинное и тяжелое и погрузили в машину. Стойте! Вот выносят еще кого-то. Они их в пленку, что ли, заворачивают? Плохо видно, тут совсем темно. Немедленно приезжайте, задержите всех с поличным.

— Выпивали сегодня?

— Бросьте вы, бросьте молоть чепуху! Время уходит. Они могут скрыться, а там, возможно, кто-то жив.

— Вы это все серьезно? Где вы находитесь?

— Как хотите! Я все равно буду их преследовать, но моя смерть, и не только моя, останется на вашей совести. Если она у вас есть! — в голове Романа Свекольникова что-то опять перемкнуло. — Я уничтожу их всех! Им не уйти от возмездия. Сбывается пророчество, я — меч карающий, омою кровью убийц следы собственных грехов. Я сделал все, что мог…

— Адрес! — уже несколько раз прокричал Токарев. — Где вы находитесь? Дайте адрес!

— Адрес, — Роман Сергеевич на секунду задумался. — Смотрите, они выносят третье тело!

— Продиктуйте адрес и не выключайте телефон! Скорее!

— Записывайте, Земляной переулок, дом семь. Вы записали?

— Скоро будем, говорите всё, что видите, и будьте всё время на связи. Не отключайтесь. Поняли меня?

— Пока больше ничего не происходит, товарищ капитан. Погодите, на третьем этаже выключился свет. Сейчас они выйдут.

— Какая у них машина?

— Серебристый «УАЗ-Патриот», — он назвал номер. — Я за ним с утра наблюдаю. Они приезжали сюда утром, но ничего не выносили. Бумаги какие-то только нотариусу. Скорее всего, убили, а трупы оставили до ночи. А что? Логично. Ночью незаметнее вывозить. Товарищ капитан, думаю, вы сюда не успеете. Еще один! Еще один труп!

Тела четырех человек покоились теперь в багажнике УАЗа. Мужчины сели в автомобиль. Включились фары, джип не торопясь стал покидать двор. Ближний свет чиркнул по «Тойоте», Роман Сергеевич упал на пассажирское место, чуть не раздавив мелкого друга.

— Прости, Кеша, видишь, какие дела.

— Что у вас там? С кем вы разговариваете? — задыхаясь, спросил Токарев.

— Это котенок Иннокентий, я его подобрал. Так, мелкая чепуха. Товарищ Токарев, они выезжают, я буду следить.

— Так! Слушайте меня! Не включайте свет, пока не выберетесь из двора. Держитесь подальше от них. Главное — сообщите направление.

— Я понял, я еду.

УАЗ с заметной нагруженной задней осью свернул с придомовой территории налево.

— Они едут в сторону центра, — доложил Свекольников. — Я за ними.

Некоторые светофоры, переведенные в ночной режим, моргали желтыми огнями, заставляя бандитов и их преследователя притормаживать на перекрестках. Заснеженные улицы опустели, попадались только редкие такси с подсвеченными оранжевыми плафонами и пустые маршрутные автобусы.

— Где вы? Почему замолчали? Роман Сергеевич, что происходит?

— Подъезжаем к Кирова. Кажется, они заметили меня, начинают петлять, притормаживать. Снег усиливается. Я гашу фары, пусть думают, что я отстал. Так, они включили левый поворотник. То есть собираются ехать в сторону Московского шоссе. Вы сами-то когда будете?

— Едем, минут через пять выходим на Московское шоссе. Ведите их, постарайтесь не потерять.

— Не потеряю. Двигаемся по Кирова в сторону Московского.

Его руки тряслись, одежда под курткой намокла, со лба стекали капли. Что было сил он всматривался в красные точки габаритных огней, которые время от времени пропадали. Хлопья снега ударяли в стекло, сразу таяли и сдвигались обмерзшими льдом дворниками. Перед глазами рисовались мутные дуги, делающиеся непрозрачными в свете уличных фонарей. В какой-то момент он подумал, что сопровождает какую-то другую машину. Что преступники запутали его и скрылись. Хотелось сблизиться и убедиться. УАЗ свернул на Московское шоссе. Он добавил газу, но и впереди идущий автомобиль ускорился. Светофоров становилось меньше, шоссе приближалось к выезду из города. Все потеряло цвет, очертания. Погоня вне пространства и времени. Только беспокойный Кеша, не замолкая, мяукал и прихватывал водителя своими крючочками за правый рукав.

— Погоди, Иннокентий, погоди. Потом. Я их почти не вижу, товарищ Токарев! — в истерике прокричал Свекольников. — Они уходят. Уходят!

Он вдавил педаль газа в пол, двигатель взвыл. Машина завиляла на скользкой дороге, буксующие колеса искали асфальт. «Тойота» нестойко разгонялась, превращаясь в стенобитный снаряд со смертником внутри. «Летняя резина, — успел подумать он. — Плохо едет».

— Что видите? — звучал из телефона спокойный голос. — Ничего не предпринимайте, мы почти на месте, с минуты на минуту вас встретим. Никуда они теперь, гады, не денутся.

Из темноты выскочил серый багажник с круглым кофром для запасного колеса. Зажглись тормозные огни. Роман Сергеевич хорошо рассмотрел надпись латинскими буквами черного цвета: «UAZ Patriot». Он выключил передачу и что было сил ударил по тормозам. Буквы рассыпались и, как метеоритный дождь, устремились на него. Он вжал голову в плечи, закрыл глаза и закрутил руль. Затрещала ABS, тормоза заблокировались, машина, как детские санки, несущиеся с горки, повернулась боком и левой стороной врезалась в заднюю часть джипа, который притормозил на светофоре. Преследователь ударился головой о дверное стекло. Металлический грохот взорвал мяукающую тишину салона, заполнив собой все тело и всю вселенную. Казалось, на заднем сиденье сработала бомба. УАЗ по инерции отполз от «Тойоты».

Внезапно обрушилась тишина. Машины замерли на месте. Свекольников распахнул дверь и, покачиваясь, вышел из салона. Он, как дракон, извергал густые струи пара. Следом на мороз выпрыгнул верный Иннокентий. Из вновь разбитого уха текла кровь. Роман Сергеевич неосознанно приложил к ране ладонь и посмотрел на нее, близко поднеся к глазам. Пальца стали черными и липкими. В голове шумело.

Словно в немом кино, он увидел, что к УАЗу, пересекая сплошную, со встречной полосы подъехала темная «шестерка» и заблокировала дорогу. Из УАЗа, с пассажирского места, выскочил человек и несколько раз выстрелил в сторону «Жигулей». Со стороны «Жигулей» также были вспышки. Их звук дальним эхом достигал его слуха. Фигуры людей, как на дискотеке его молодости, двигались рывками, в ослепительном прерывистом мерцании. Стрелявший бандит, отлетев назад, неподвижно упал на спину. УАЗ включил огни заднего хода, «Тойота» поползла в сторону Романа Сергеевича. При свете еще одного выстрела он заметил, что котенок замер, сидя на пути надвигающейся «Тойоты». Секунда — и его раздавит! Свекольников кинулся к своему другу, поскользнулся и упал, успев подгрести Иннокентия под себя. В том месте, где только что была его голова, пуля просверлила воздух. Тени каких-то людей мелькнули рядом, «Тойота» рванула с места, зацепив его бампером по голове. Он потерял сознание.

5

Едкие пары нашатыря обожгли носоглотку и уткнулись в мозг. Роман Сергеевич открыл глаза, стараясь рукой отвести вонючую ватку. Осмотрелся. В окружающую тесноту напирали углами белые эмалированные полки и ящики, торчали ручки каких-то приборов, свисали провода и трубочки. Яркий матовый свет придавал всей обстановке непривычную контрастность. Он увидел над собой человека — полную женщину в белом халате, с пятнами крови на груди и подоле.

— Где Иннокентий? — спросил он.

— Кто? — вздрогнула женщина и отсела.

— Котенок Кеша.

— Не знаю. Это скорая помощь, вас занесли одного, — она приоткрыла дверь и крикнула на улицу. — Этот, с черепно-мозговой, очнулся. Передайте следователю, да и поедем уже. Сколько можно стоять! — потом Свекольникову: — Не волнуйтесь, лягте, пожалуйста.

Свекольников сидел буквой «Г». Он собирался встать и замешкался, соображая, в какую сторону свесить ноги.

Усыпанный снегом, в салон ввалился морозный Токарев. Его лицо было страшно. Роман Сергеевич предпочел лечь, как просила фельдшер.

— Очнулись? — хмуро спросил следователь и боком присел в ногах пострадавшего. Роман Сергеевич уловил запах спиртного. — Говорить можете?

— Да, могу. Что с вами? На вас лица нет.

Токарев молча отвернул голову направо и вверх. Было видно, как он решает, сказать или нет. Решил сказать.

— Алексей Николаевич, — начал следователь и вдруг поперхнулся. Капельки заискрились в уголках его глаз. Он натужно сглотнул, снова отвернулся, чтобы скрыть слезы. — Солнцев погиб.

— Простите, я не знал его. Мне очень жаль. Извините… — виновато зачастил Свекольников.

— Вы-то тут при чем? — повысил голос следователь. — Что вы все — «простите» да «извините»…

Он замолчал, подбирая слова. Потом тихо заговорил, ни к кому не обращаясь:

— Нина не знает еще. Она думает, что он выпивает, что сидит у меня с Кривицким и отмечает праздник, заодно день моего отстранения от службы. Подбирает, наверное, слова, чтобы отругать его как следует, когда вернется, — он провел ладонью по глазам и грустно усмехнулся, каждая фраза отделялась тяжелой паузой. — А он больше не вернется. И слова уже не нужны. Такие слова… Никакие слова… Три пули, каждая несовместимая с жизнью, а ему на пенсию через три недели было. Я не смог ему глаза закрыть, будто, пока глаза открыты, он не совсем умер, может подняться. Одумается и продолжит жить. Никто же не знал, бронежилетов не брали с собой. Его уже увезли в труповозке. Вместе с этим бандитом. Машин не хватает, впору трупы грузовиками вывозить. Все-таки он его догнал. Как теперь Нина? У него две девочки. Знаете, как они любили друг друга? Как в жизни не бывает, — он снова вытер глаза. — Она проснется через несколько часов, а ей скажут: «Алексея Николаевича, вашего мужа, больше нету, гражданочка, не ждите. Продолжайте теперь без него». Но пока он для нее живой. Только пока. Несправедливо!

«Несправедливо, — эхом отразилось в голове Романа Сергеевича. — Я живу, сам не знаю зачем, к загробной жизни готовлюсь, а он погиб. Очень хотел жить и погиб в бою».

— Всех взяли? — спросил Свекольников.

Токарев зло сверкнул глазами.

— Один убит, двое ушли. Один из двоих ранен в ногу. На вашей машине уехали, вернее, на машине Сергея Пронина. Найдем! В УАЗе четыре тела запакованы. Рассказывайте всё, что знаете. Дорога каждая минута.

— Товарищ следователь, — вмешалась женщина. — Он…

— Он будет рассказывать, — жестко оборвал Токарев и с ненавистью посмотрел на фельдшера. — Он хочет и будет рассказывать.

— Конечно, не волнуйтесь, доктор, я в порядке. С чего начать?

— С начала. И давайте без религиозных отступлений и прочей чепухи. Отложите всю теологию и софистику на потом. Наша задача — задержать преступников. Ваш долг — нам помочь.

— Только прежде один вопрос, — робко сказал Роман Сергеевич.

— Да?

— Там со мной был котенок, его надо найти, иначе он погибнет.

— Котенок?

— Маленький.

— Маленький, — повторил Токарев, скрипнул зубами, но сдержался. — Поищем вашего котенка.

Он набрал номер в телефоне.

— Гена, посмотри, тут где-то котенок должен быть.

— Кеша! — вставила женщина.

Токарев посмотрел на нее, как на идиотку.

— Найди — и сюда его. В скорую. Все равно гильзы ползаете собираете. Выполняй! Спроси Кешу, если что, — потом повернулся к Свекольникову. — Рассказывайте пока. Найдем мы его, не переживайте. Пусть живет, в самом деле. Сегодня больше погибших не будет.

К месту происшествия всё прибывали и прибывали автомобили со спецсигналами. Участок Московского шоссе празднично светился синими и красными переливающимися огнями.

* * *

Скорая помощь уже ехала, а Роман Сергеевич все говорил. Он путался и сбивался, пытаясь все время съехать в рассуждения, оправдывающие его действия и бездействие, но следователь обрывал его, возвращая к фактам. Время от времени он перебивал рассказчика фразами: «Почему же вы мне-то ничего не сказали? Надо было сразу прийти ко мне или позвонить». Он сокрушенно качал головой, слушая, как Свекольников выследил доктора Андриановского в районной поликлинике, как подслушивал разговор в сауне, где Баженов и Комедия обсуждали следующее преступление. Про нападение неизвестного киллера в больнице он знал все, кроме того, что тот представился Юрием Чаусовым. Завершили рассказ воспоминания о событиях минувших суток, которые добавили к списку подозреваемых парня с прижатой правой рукой, похожего на того убийцу, который приходил в больницу, нотариуса Пикуло, а также адрес, с которого вывозили трупы.

— Сможете помочь составить фоторобот?

— Кого?

— Иннокентия вашего, мы же теперь его разыскиваем всем отделом! — Токарев резко мотнул головой. — Комедии! Кого же еще? Судя по описанию, вашего больничного знакомого мы сегодня застрелили.

— Смогу, я хорошо его запомнил. Если что, вам поможет Серега Пронин, он его видел чаще и еще лучше. Если надо, я попрошу. Он работает банщиком на…

— Знаю, кто он. Не пойдет. Никого привлекать не будем, чтобы не спугнуть.

— Да-да. Как я сам не догадался?

— Что же получается? — задумчиво заговорил Токарев. — Врач районной поликлиники, принимающий пенсионеров, и тот нотариус Пикуло связаны с убийцами? Есть еще милиционер Баженов и неизвестный уголовник Комедия. Плюс убитый мокрушник. Добавим к этому Марию Горлову, Ярослава Грицая и Эдуарда.

— Какого Эдуарда? — вздрогнул Роман Сергеевич.

— Вашего. Хотя, скорее всего, он к убийствам непричастен.

Телефон Токарева зазвонил.

— Что, Гена? Нашел? Хорошо, вези его в адрес Свекольникова. Да, он от госпитализации отказывается.

Роман Сергеевич часто закивал, с улыбкой засматриваясь в окно. Кеша нашелся и едет к нему.

— Я отлично себя чувствую.

Автомобиль затормозил.

— Приехали! — крикнул водитель.

— Вы уверены, что вам не надо в больницу? — вяло переспросила фельдшер.

— Все верно, я же подписал отказ. До свидания, спасибо, что подвезли.

— Не за что, — губы Токарева исказила улыбка отвращения. — Жду вас завтра в отделе для дачи показаний.

— И составления фоторобота, я помню. Буду обязательно.

Когда скорая уехала, Роман Сергеевич зачерпнул большую порцию снега и намазал им лицо. Колючая, холодная белая крупа неприятно царапала кожу и почти не таяла. Произошедшее казалось невероятным. Страшные, дикие события затянули его в какую-то небывалую, невозможную историю. Мир перевернулся, опрокинулась жизнь. Он оттирал кровь с одежды, нанося снег и сбивая его. Под тусклым фонарем пятна обнаруживались плохо, Свекольников снял пуховик. Вот пятно, еще одно, и на джинсах. Грязные ошметки летели во все стороны. Ему хотелось откинуть от себя приставших демонов, вернуться в мирную, спокойную жизнь. Зачем Эдик приехал к нему? Зачем он сам приехал сюда? Они не виделись много лет, и ничего. Никто же его не искал, не спрашивал. Он сам засунул голову в кипящий котел. Однако вместе с малодушными переживаниями душу освежало понимание совершенного подвига.

В переулок заехала машина ППС. Опустилось стекло.

— Свекольников? — спросил милиционер и направил в его сторону кулак.

— Я.

— Ваш котяра?

— Мой. Спасибо.

— Держите.

* * *

В третьем часу ночи осторожный Роман Сергеевич пробрался в квартиру, разделся и прошмыгнул в комнату. Он включил ночник и опустил Кешу на кровать. Бессмысленное существо вращало ушами, ожидая решения своей судьбы.

— Сейчас я тебя покормлю, — прошептала огромная голова, изо рта которой шел неприятный запах.

Котенок вытянул шею в сторону человека, потянул воздух и сжался, прикрыв глаза. Голова этого не заметила.

— Посиди тут, я принесу молоко и блюдце. Маленькие котята всегда предпочитают пить молоко из блюдца, известный факт. Только не шуми, а то Анна Вениаминовна проснется и будет ругаться. Хочу, чтобы ты меня полюбил, — неожиданно добавил он. — Мы будем жить счастливо. Ты, я, Эдик и Анечка. Она очень хорошая, добрая и великодушная. Вот увидишь. Она тебе обязательно понравится. Будем ухаживать друг за другом, веселиться и верить в счастье.

Через несколько минут он вернулся с блюдцем и переставил приятеля на пол.

— Налетай. Знаешь, а ведь ты спас мне жизнь. Я тебе, а ты мне. Ферштейн? Я наклонился к тебе, и пуля пролетела мимо. Так следователь сказал. Если бы не ты, меня бы уже не было.

Он смотрел на крошечное существо, которое обнюхивало поверхность молока, и думал: «Наверное, мой ангел-хранитель временно воплотился в нем, чтобы спасти меня. Вместо того чтобы быть синим трупом, на лице которого не тает снег, я вот он, сижу здесь и надеюсь на лучшее. Как это странно все! Непостижимый Божий промысел вытаскивает меня из страшных передряг. Зачем я ему? Для чего? Неужели для того, чтобы нести в мир слово Божие, объяснить людям, где свет, а где тьма? Только тот, кто прошел многие страдания и не утратил веры в Господа своего, не потерял надежды на его милость, является истинно верующим, достойным счастья и блаженства. Бог постоянно испытывает нас при жизни, выбирая, кому воздать после смерти. Я обязательно расскажу об этом людям, всем, до кого смогу дотянуться. В этом будет новый дополнительный смысл моей жизни, моя миссия».

Дверь комнаты резко распахнулась. Свекольников вздрогнул, котенок метнулся под кровать.

— Что это? — злая Анна Вениаминовна доминировала в проеме. — Зачем кота принес? Что снова с твоей головой? Ты ею гвозди забиваешь, что ли?

— Это Кеша, он…

— Чтоб завтра его тут не было! Не хватало еще кошек сюда тащить. Не нравится — съезжай вместе с ним. Понятно? — она раздраженно оглядела его с ног до головы. — Всё? Кончились твои приключения? Господи, на тебя страшно смотреть!

— Думаю, да.

— Это хорошо. Звонили из больницы, Эдик в себя пришел, и с ним можно говорить, правда, пока недолго и желательно в присутствии врача. Знаешь, я думаю, тебе не надо с ним видеться. Зачем? Разволнуется, будет переживать, навредит себе. Выпишут его, и встретитесь, если он захочет, когда-нибудь потом. Договорились? Да?

Роман Сергеевич сидел, свесив голову, и молчал.

— Поезжай обратно в свою Москву, а мы тут сами как-нибудь. Я не гоню тебя, можешь жить, пока Эдика не выпишут, но только без кошек. Либо она, либо ты. Выбирай, но завтра тут должен остаться или ты, или никого!

Дверь закрылась. Через минуту из-под кровати показались круглые светящиеся глаза маленького доверчивого Иннокентия.

Глава шестая

Эдуард Свекольников

1

Смотреть на требующие ремонта пятнистые, желто-серые стены, подплесневевший в углах потолок и обшарпанные окна не хотелось, закрывать глаза — страшно. Начинались четвертые сутки, как Эдик пришел в сознание, и третья неделя, как на него было совершено покушение. Он раз за разом прокручивал в голове события февраля, пытаясь объяснить себе, что же привело его на эту койку. Получалось, все, что он ни делал, становилось шагом сюда, в больницу, и некого винить, кроме себя. Если бы, если бы, если бы! Так страшно думать об этом, когда ты уже практически инвалид. Теперь он точно знал, что надо было делать и чего точно не следовало. Чего стоило просто работать, получать чаевые, строить карьеру госслужащего? Найти хорошую девушку, жениться, может быть, получить второе высшее образование. Зачем было ввязываться в авантюру с рентой, планировать убийство Бабина? Если мечтаешь о преступлении, однажды станешь его жертвой. Судьба. Если бы он знал об этом раньше! Из разговоров врачей он уяснил всю тяжесть своего положения. Пришел в сознание — хорошо. Травмы костей черепа и головного мозга оставляют много вопросов относительного полного восстановления. Гематома в голове давит на мозг и может со временем переродиться в злокачественную опухоль. В городе за бесплатную операцию никто не возьмется. Сколько может стоить платная, ему неинтересно, тем более гарантий никаких. Зато память полностью восстановилась! А нужна она ему теперь, эта память?

Лучше не думать, лучше было вообще не приходить в сознание.

Время от времени, как вспышка, возникал образ Баженова, наносящего из темноты разящий удар. Короткий миг, спокойное лицо и сжатые в щелки глаза. «Миг, между прошлым и будущим». Зачем он напал? Непонятно. Неужели из-за денег? Эдуард ждал таблеток, размывающих сознание и позволяющих уснуть без снов. Утонуть в кисельной жиже, проживая в момент перехода ко сну несколько минут счастливого отрешенного блаженства. А на последней секунде — надежду никогда не вернуться.

Где бы найти силы жить, бороться? Вчера вечером врач, Зинаида Иосифовна, после осмотра объявила, что, если он чувствует себя в состоянии, она готова разрешить посещения. Пока не более получаса в день. Нужно понаблюдать. С кем бы он желал увидеться? Он ответил, что с матерью, но на самом деле хотел увидеть отца. Ему как воздух, как спасительный кислород требовались его бессвязные разговоры, убаюкивающие рассуждения, из которых он надеялся набраться воли для дальнейшей жизни. Он точно знал, что отец поможет ему, найдет слова, способные отвести от навязчивых мыслей о самоубийстве. Ему одному не справиться, но он не мог обидеть мать.

Дверь тихонько отворилась, плавно вошла врач Иваненко. За ее улыбкой Эдик разглядел искреннее беспокойство.

— Доброе утро! Как мы себя сегодня чувствуем, Эдуард Романович?

Он каждый раз не знал, что ответить, и отвечал про себя: «Мы чувствуем себя по-разному!» Она не понимала, о чем он думает. Плохо он себя чувствует, отвратительно! Ему страшно, обидно до слез. Впереди безнадежность, позади стыд, а сейчас отчаяние. Это если коротко. Вам интересно?

— Здравствуйте, Зинаида Иосифовна. Лучше, чем вчера.

— Хорошо. Рада, что вы держитесь молодцом. Самое главное — не падать духом и верить в выздоровление. Мы делаем все, что возможно, но многое зависит от вас. От вашего настроя.

— Я понимаю. Можно мне мобильный телефон?

— Пока нежелательно. Потерпите. Зато сегодня снимем с вас часть повязок, во второй половине дня получите свидание, — она заговорщицки покивала. — Мама? Мы ей уже позвонили. В целом процесс выздоровления идет нормально. Молодой, здоровый организм справляется.

— Я останусь инвалидом?

— Почему?

— Гематома, эпилепсия.

— Необязательно, — Зинаида Иосифовна нахмурилась. — Почему больные считают себя умнее врачей? Не знаете? Нахватаются где-то слухов. Мы делали МРТ, мозговые процессы почти в норме, кость срастается правильно, идет процесс восстановления, а гематома вообще может рассосаться сама. Такие случаи не редкость. С понедельника будете ходить еще и на физиотерапию. Вы получаете необходимые лекарства, уход и наблюдение. Послушайте, перестаньте себя истязать, в конце концов! Зла не хватает на этих нытиков! Если вы сами не будете верить, что все будет хорошо, точно останетесь инвалидом. Вы мужчина, а ведете себя как баба!

— Во сколько ко мне придут?

— После трех. Ладно, давайте я вас осмотрю. И вообще, встречайте мать сидя или стоя, походите, покажите, что живой, вестибулярный аппарат в норме. И побольше позитива!

* * *

Тревожное ожидание вечера прошло в мутной дремоте.

Когда мать вошла, он с надеждой смотрел ей за спину. Бодро поднялся и вышел навстречу.

— Ты одна? Привет, мамочка, — они поцеловались.

Она с ужасом разглядывала перебинтованную голову сына, черные круги вокруг его глаз. Господи, что они с ним сделали! Он двигался как-то угловато, порывисто, прятал взгляд.

— Одна, конечно, — Анна Вениаминовна не ожидала вопроса. — А кто должен быть?

— Я думал вы вместе придете. С папой.

— Он уехал сегодня утром, сынок. Вернулся в Москву.

— Жаль, — от расслабленности Эдик чуть не пустил слезу. — Хотел его увидеть. Почему он все время уезжает именно тогда, когда нужен? Почему, мам? Он же знал, что врачи разрешили посещения! Не понимаю.

— Он себе какого-то кота завел и с ним уехал. Выходит, кот ему дороже сына, — преодолев стыд, выдавила она.

— Какого кота?

— Котенка. Подобрал его на улице. Ты извини меня, конечно, но что-то с головой у него не в порядке. Трудно объяснить его поступки, а когда начнет говорить, то вообще хоть из дома беги. Такую околесицу несет!

— А какой он, котенок этот? Как его зовут?

— Обыкновенный. Маленький совсем, серый. Зовут Иннокентий, Кеша. Нагадил в прихожей и тюль в комнате подрал. В папином сарае, в Москве, ему будет лучше.

— Иннокентий, — неожиданно улыбка осветила лицо Эдуарда. — Иннокентий Романович Свекольников, сводный брат.

Отпущенное для разговора с мамой время истекало. Она не расспрашивала ни о чем, что потенциально могло вывести его из себя, заставить нервничать. Тем не менее ей пришлось рассказать, со слов отца, о покушении. Эдик сам кое-что помнил: грохот выстрелов, вспышки, мелькание теней, холод и снег. Сначала он наблюдал за происходящим, как в кино, не понимая, где он и что происходит, потом потерял сознание. Позднее кое-что ему объяснила Иваненко, но она просила пока не вникать: мол, всему свое время.

Дважды заходила медсестра, напоминала о необходимости заканчивать, но Анна Вениаминовна не решалась покинуть сына. «Сейчас, сейчас, — говорила она. — Буквально еще минутку». Эдик видел, как она страдает, и старался демонстрировать оптимизм.

— Иди уже, мамочка, а то запретят посещения. Иди, не переживай, я поправлюсь. И ничего не нужно приносить, только минералку, тут хорошо кормят. Я вижу, ты пироги принесла, спасибо. Отдай половину, пожалуйста, милиционеру, который меня охраняет. Ладно? Они хорошие ребята, мы часто болтаем. Наверное, правильно, что я не пошел в милицию тогда, когда мечтал, — он набрался решимости и все-таки сказал то, о чем думал в продолжение всего разговора. — Мам! Мне пока сотовый телефон не разрешают, излучения опасаются, но ты принеси мне какой-нибудь, пожалуйста, на всякий случай. Обещаю просто так ни с кем не говорить. Позвони папе, скажи, что мне очень бы хотелось с ним увидеться. Если, конечно, он сможет. Ладно?

Анна Вениаминовна слушала, вглядываясь в сына. Что-то с ним было не так. Он изменился. Повзрослел, что ли, или сразу постарел?

— Не против? Мне бы хотелось, чтобы он приехал с котенком, — Эдик грустно усмехнулся. — Сам не знаю зачем. Позвони, пожалуйста.

— Я позвоню.

— Замечательно! И еще. Мне надо встретиться с кем-то из следствия. Есть некоторые соображения. Возможно, они помогут найти того, кто покушался. Иваненко я предупрежу. Чем скорее его возьмут, тем скорее меня отпустят домой. У тебя есть какие-то контакты с ними?

— Есть, сынок. Я сегодня же передам.

— Спасибо. И последняя просьба.

— Последняя?

— На сегодня, — снова улыбнулся он. — Я работаю с девушкой, ее зовут Маша Горлова. Позвони ко мне на работу и передай ей, что, если она хочет, я буду рад ее увидеть. Надо расспросить, как там, и вообще.

— Самое главное — «вообще», — понимающе кивнула мать. — Хорошая хоть девушка-то?

— Очень. И очень красивая.

— Ну, с лица воду не пить. Хотя у вас, у мужчин, свои критерии.

Когда Анна Вениаминовна ушла, Эдик зашел в туалет умыться. Ему все время хотелось что-то смыть с лица — какая-то мания. Настроение без причины улучшилось. Нечаянно мама причислила его к мужчинам. Раньше она всегда называла его «сынок», «зайчик» и так далее. Повзрослев, он воспринимал себя по отношению к ней незаслуженно униженным и недооцененным, но вырываться из комфортной зависимости не спешил. Теперь — «у вас, у мужчин»! «Странно, — подумал он. — Она словно стала чужой, другой, словно перевела себя и меня в некое иное состояние, на новый уровень отношений. Да, мы близкие родственники, но теперь я несу за нее ответственность, а не наоборот, и это все меняет. „У вас, у мужчин!“ — слова женщины, нуждающейся в защите».

Перенесенный страшный удар по голове словно поставил мозги на место, очертив границу, за которой осталось затянувшееся детство. Так часто бывает в жизни — страшное потрясение заставляет смотреть на всё по-иному. Заставляет меняться внезапно, в одну секунду переворачивая мир в глазах человека.

Осмысливая свое новое состояние, Эдик ощутил головную боль, признаки тошноты и заметил дрожание пальцев. Он лег, закрыл глаза и постарался вспомнить что-нибудь приятное. Ничего отчетливого не приходило на ум, наоборот, вихрь образов, закручиваясь в черную спираль, увеличивал скорость, от которой грудь, казалось, вот-вот разорвется. Он снова впал в депрессию.

2

В тяжелой перине плотных облаков все чаще стали появляться разрывы, сквозь которые выглядывало солнце. Его лучи напоминали о приближении весны, когда солнца станет очень много, когда откроется синее небо, развернется зелень и город накроет веселый гомон птиц. Эдуард пододвинул стул к подоконнику и неподвижно смотрел в окно. Засыпанное снегом белое пространство искрилось, ветра не было, редкие снежинки ударялись в стекло. Там, за окном, еще мороз, но через месяц-другой все изменится. Он разглядывал небо, стараясь увидеть лоскутки заоблачной голубизны, как надежду на жизнь. Выйти бы сейчас на улицу, на холод и отправиться домой по хрустящей дороге, а в понедельник на работу, словно ничего не было, увидеть Машу.

Субботние процедуры закончились раньше, чем в будни. Народу в больнице значительно убавилось, врачей почти нет. Тишина коридоров давила скукой. Эдик считал, сколько раз выглянет солнце за час. Загадал — если десять, он полностью поправится. Вот только что был третий, время еще есть.

В дверь осторожно постучали, он повернулся.

— Доброе утро, Эдуард Романович, — строго сказал седой мужчина лет сорока, в наброшенном на плечи белом халате. — Я войду?

Сначала Свекольников подумал, что пришел очень вежливый убийца с намерением повторить покушение. Странно, он ощутил трусливое безразличие к своей судьбе, отсутствие желания сопротивляться и даже легкую радость от того, что сейчас все может закончиться.

— Я из милиции, — улыбнулся седой и пристально посмотрел на Эдика. — Мне ваша мама звонила, передала, что вы хотите что-то рассказать. Вы себя нормально чувствуете или зайти позже?

— Можно увидеть ваше удостоверение?

Мужчина подошел, достал из кармана красные корочки и в развернутом виде отдал Свекольникову в руки.

— Капитан Токарев, следователь, — отрекомендовался он, вынул визитку и положил на край тумбочки. — Николай Иванович. Тут мои координаты, если что. Я расследую покушение на вас. Не волнуйтесь, расскажите, что знаете.

— Здравствуйте, — ответил Эдик, но руки не подал, постеснялся своих трясущихся пальцев. — Присаживайтесь, пожалуйста. Мне действительно есть что вам сообщить. Я знаю, кто меня ударил по голове, — он закрыл глаза, почувствовав скрип костей черепа и резкую боль, на его глазах показались слезы. — Не знаю, сколько мне осталось жить. Врач говорит, опухоль давит на мозг. Постоянные головные боли, возможны эпилепсия, деградация личности и выпадение памяти, — он как будто хвастался своим диагнозом, наслаждаясь накатившей жалостью к самому себе и ожидаемыми жестами сострадания собеседника. — Тяжело вспоминать и думать! Сплю только под транквилизаторами. Вот и сейчас всё как в тумане. Врач говорит, у меня есть какие-то шансы, но…

— Мы догадываемся, кто напал на вас, — Токарев соорудил печальное лицо.

— Да?

— Виктор Дудник. Ранее судимый бандит по кличке Боцман. Была другая версия — Ярослав Грицай, но следствие склоняется к Дуднику. Каковы могут быть причины? Вы знакомы с кем-то из них?

— Нет. Это был Баженов. Паша. Мой школьный приятель, милиционер. Он ударил меня железкой. А этих я не знаю.

— Вот тебе раз! — Токарев от неожиданности выпрямился на стуле и расширил глаза. — Странно. Вы ничего не путаете? Тогда расскажите всё, что знаете. Вам плохо?

— Нормально-нормально. Я расскажу.

Эдик говорил то с продолжительными перерывами между фразами, то быстро тараторил. Временами он замолкал, нахмуривал брови и смотрел в пол. Отрывчатые картинки теснились в голове, путались время и события. Следователь не перебивал, не шевелился. Свекольников рассказал, как случайно встретил человека, похожего, как двойник, на пенсионера Владилена Бабина и оказавшегося его потерянным братом. Как этот брат узнал адрес квартиры Бабина, как потом сам Бабин исчез, возможно, уехал, а в его квартире он встретил двойника. Как заподозрил неладное, но не успел предупредить свое начальство, потому что получил удар по голове от Баженова. При чем Баженов? Было дело, он, Баженов и Юра Чаусов со своей девушкой Катей решили помочь Бабину принять решение заключить договор ренты. Нет, никакого криминала не планировалось, но за содействие Баженов обещал каждому участнику небольшое вознаграждение. Его долю, сто тысяч, Баженов передал Свекольникову в день нападения. Эти деньги после того вечера, когда Паша ударил его по голове, пропали вместе с документами. Что еще? В Покровском действительно на Эдика напал парень с ножом, какой-то бывший знакомый Маши Горловой. Эдик отбился, парень потом громко ругался и грозился отомстить.

— Как думаешь, почему Баженов пытался тебя убить?

Казалось, следователь сквозь глаза глядит в середину головы. Эдик ощутил дискомфорт и передернул плечами.

— Думал об этом?

— Ума не приложу! Чтоб отобрать деньги? То есть, получается, утром деньги спокойно дал, а вечером из-за них хотел убить. Не то. Наверное, он собирался инсценировать ограбление и не должен был засветиться.

— Опять же, зачем?

— Меня устранить. Не понимаю. Чувствую, дело касается этого двойника, больше нечего думать. Но зачем, почему — не могу объяснить.

— Ну, допустим. А знаешь, кому была продана квартира?

— Нет. Зачем мне? Погодите! Договор ренты Паша собирался оформить на какого-то покупателя. Фамилии не знаю, это его знакомый.

— Договор оформлен, а Бабин исчез.

— Он убил его? — спросил Эдик, всеми силами желая, чтобы Бабин оказался жив. Воспоминание о недавнем намерении зарезать старика вызывало отвращение к самому себе. — Владилен Феликсович вроде собирался куда-то уехать на лето. Нет? Может быть, переселил?

Он поднял глаза, и острый взгляд следователя заставил его вздрогнуть.

— На меня думаете? Я все рассказал, как было.

— А нож в квартире откуда?

«Точно! Там же нож оставался, который я уронил, — руки Свекольникова вспотели, дыхание участилось, лицо покраснело. — Милиция его нашла? Не может быть, я не брал его в руки, там должны быть отпечатки только этого парня».

— Нож? — протянул он. — Какой нож? Я ничего не знаю.

— Или забыл? — наседал Токарев, в его голосе зазвучала ирония.

— Вы уверены, что Бабина убили? А если он жив?

— Дай-то Бог. Тело пока не обнаружено, утверждать ничего нельзя. Сможете узнать напавшего на вас мужчину, которого вы прогнали? — Токарев достал из папки фото. — Этот?

— Похож.

— Понятно. Вот его-то точно убили!

— Как?

— Задушен тонким металлическим тросом, возможно струной. Не расстраивайтесь, никто вас не подозревает. Он был еще жив, когда вы уже лежали тут без сознания. Точно установлено. Другой вопрос: я слышал, Чаусов музыкант? У него есть гитары?

— Юрик? Вы с ума сошли, он не мог! — неожиданно Эдик рассмеялся. — Ну вы даете! Такое придумать. Гитара у него есть, и не одна, он же талантливый музыкант. Нет, Юра не мог этого сделать. Я его знаю сто лет.

В палату заглянула дежурная медсестра.

— У вас всё нормально? Что-то долго!

— Всё хорошо, — максимально бодро ответил Эдик. — Товарищ анекдоты мне рассказывает. Смешные, сил нет.

— Давайте-ка заканчивайте, — безразлично потребовала она и закрыла дверь.

Токарев перевел взгляд с двери на подозреваемого.

— А Баженов мог?

— Баженов, как выяснилось, на многое способен, — смех прервался. — Задержите его как можно скорее, товарищ следователь. Это он пытался меня убить!

— Я понял уже. Успокойтесь. Мы его ищем по другому делу. Со вчерашнего дня. Не знаете, где он может скрываться?

— А что случилось? Почему вы его ищете?

— Почему? — после глубокого вздоха и короткого размышления продолжил Николай Иванович. — Твой отец выследил банду. Баженов и еще двое. Была перестрелка, погиб наш сотрудник…

— А папа?

— Невредим, только головой слегка ударился. Застрелили человека, который пытался тебя убить в больнице. Другой вроде бы ранен в левую ногу. Оба, Баженов и раненый, скрылись на машине. Вот теперь ищем твоего одноклассника. Так что — есть идеи?

— Надо подумать. Как-то Паша говорил, что снимает квартиру, но где — не сказал. Он вообще странный человек. С одной стороны, умирает от любви к ребенку и жене, с другой стороны — принимает проституток. Никогда понять не мог, как это совмещается. Не спрашивали у его товарищей по работе? Наверняка кто-нибудь из них знает.

— Спросим. Ладно, пойду я. Тебе обедать скоро.

— Да, скоро уже.

Они поднялись. Токарев совсем близко наклонился к Эдику, оглядел его забинтованную голову, подмигнул и спросил:

— Про нож-то что скажешь? Твоя работа? Я ведь все равно узнаю.

Он неожиданности Свекольников задохнулся.

— Я ничего не знаю про нож.

— Ну, не знаешь так не знаешь! — с наигранным облегчением ответил следователь. — Что ж теперь делать? Выздоравливайте, больной, старайтесь не волноваться — и до новых встреч!

Дверь закрылась, Эдик тихо опустился на кровать. Он сидел не двигаясь несколько минут, ожидая, что въедливый капитан вернется и продолжит пытку. Он даже ждал возвращения, страстно желал, чтобы крикнуть: «Да, это я подбросил нож. Я хотел убить Бабина, потому что он — подонок! Хотел, но не смог, нож выпал и закатился под диван!» Затем, он знал, из его глаз брызнут слезы. В этих слезах будет вся обида на жизнь, на себя, на проклятые обстоятельства, на отца, который бросил его, на мать, которая никогда не понимала. На всё, на всё, на всё! Вся дурацкая, глупая жизнь требовала истерики — как возможности достичь временного облегчения, возможности освободиться от перебродивших воспоминаний, угрызений и жалости к себе.

Но следователь не возвращался. Через полчаса принесли обед и лекарства. Измученный Свекольников покушал и уснул, решив, что разберется с впечатлениями вечером.

* * *

Вечером пришла Анна Вениаминовна и принесла старенький сотовый телефон с громоздким зарядным устройством.

— Спрячь это подальше. Он завтра обещал быть, — с ревностью сообщила она, рассматривая слегка оглушенного сына. — Обрадовался, что ты его ждешь. А Маше твоей в понедельник позвоню. Хорошо?

— Спасибо.

— Милиционера у дверей нет.

— Следователь снял охрану.

— Почему?

— Больше мне никто не угрожает. Кого-то там они задержали, кого-то ловят. Я не вникал. Расскажи лучше, как у тебя дела?

Разговор не клеился. Просидев час, мать ушла.

3

Воскресный день входил в свою сумеречную фазу. И без того темный пейзаж за окном превращался в ночь. Никого не хотелось видеть. Хотелось спать. Он как раз собирался прилечь вздремнуть после обеда. Отягощенный пищей желудок и умиротворение от лекарств располагали ко сну. Решив, что до вечера посетителей не будет, Эдик разделся и с удовольствием залез под прохладное одеяло. Сейчас он согреется и уснет. Из глубин космоса, как сеть, уже летело сладкое блаженство, способное накрыть его и унести прочь от горьких мыслей.

Где-то далеко, решительно, без стука открылась дверь.

— Здравствуй, сынок, — долетел глухой охрипший голос отца. — Я узнал, что ты хочешь меня видеть, все бросил — и срочно сюда.

«Что ты там бросил? — раздраженно подумал Эдик, возвращаясь в реальность. — Зачем срочно? Как же мне все это надоело!»

Он продолжал лежать с закрытыми глазами, надеясь, что наваждение пройдет, когда почувствовал на себе тяжелые руки отца и ощутил глухой удар его головы по своей груди. Повернув голову, опоясанную плотной бинтовой повязкой, он увидел, что отец на коленях стоит перед кроватью, охватив ее за боковые железные ребра. Его лицо напомнило Эдику картину Ильи Репина, известную в народе как «Иван Грозный убивает своего сына».

С момента последней встречи прошло ровно три недели. Так мало и так много! Длинная люминесцентная лампа в мутном, засиженном изнутри мухами желтом плафоне, закрепленная в изголовье больничной кровати, контрастно освещала пространство внизу. Эдик вблизи рассматривал лицо отца и отмечал в нем черты, которые то ли скрылись от него тогда в Москве, то ли появились за период их разлуки.

Глубокие морщины избороздили площади на лбу, вокруг глаз, возле рта. Трехдневная кустистая щетина густо отливала сединой. Пластыри на левом ухе, на правом виске и над бровью загрязнились. Жесткая кожа лица потемнела, приобрела коричневатый оттенок. Эдик обратил внимание на большое количество угрей и прыщей, разбросанных по лицу и шее.

Весь вид отца вызывал жалость. Без бороды он выглядел каким-то голым, беззащитным. Эдик первым движением хотел было погладить его по волосам, но сдержался, мельком отметив стыд за свою брезгливость.

— Сынок мой, сынок, — тихо причитал Роман Сергеевич. — Как же это, бедный мой? Что же теперь будет? За что тебе все это?

— Папочка, сядь, мне тяжело дышать, — трагическим голосом прошептал Эдик. — Сядь, пожалуйста, на стул. Хочешь воды? На подоконнике — минеральная, и мне тоже дай бутылку.

Отец переложил со стула на подоконник принесенный им прямоугольный плоский пакет, взял себе и сыну по бутылке воды. Они попили, Эдик сел в кровати.

— Спасибо, что приехал. Мне тебя не хватало, — он прокатил холодную бутылку по лбу и щекам, стараясь скорее проснуться и разогнать действие лекарств, потом протянул ее отцу. — Я хочу, чтобы ты мне все рассказал. Возьми. Все в подробностях. Как спасал мне жизнь и рисковал собой, как помог задержать преступников. Мне представляется это похожим на сказку, даже на мультфильм.

— Мне тоже, — отец усмехнулся и грустно посмотрел на сына. — Конечно, я расскажу, хотя особенно рассказывать нечего. Ты-то как себя чувствуешь, родной?

Выцветшие, бывшие когда-то голубыми, глаза Романа Сергеевича ярко горели на темном, постаревшем лице. Эдик вдруг почувствовал в них какую-то невероятную, дикую внутреннюю силу, непоколебимую уверенность в собственной правоте. Что это? Откуда? Ему же сейчас очень плохо, хочется жалости, сочувствия, но сможет ли отец пожалеть? Собственно, он никогда этого не умел.

— Мне сейчас лучше, папа. Не хочу тебя огорчать. Все нормально! Голова болит гораздо меньше, чем первые дни. Зинаида Иосифовна, врач, говорит, что все срастается и заживает правильно. Есть, конечно, осложнения. Возможны негативные последствия, но это неважно.

— Какие осложнения и последствия?

— Разные, — как бы нехотя начал он. — Зачем тебе? Ну, хорошо, если хочешь знать — гематома в голове может со временем стать злокачественной опухолью, — в голосе зазвучала необъяснимая гордость. — Рак. Она же давит на мозг, что часто приводит к эпилепсии, приобретенному слабоумию, болезни Альцгеймера. Припадкам разным. Тут один из милиционеров, который меня охранял, — у него жена медик, он разбирается. Мы долго с ним говорили, он мне объяснял. Твой сын может стать умственно отсталым, — криво, с вызовом, усмехнулся он. — Мечтал о карьере и богатстве, а закончу в дурдоме или на кладбище. Судьба посмеялась надо мной, а твой бог отвернулся! Дали понюхать краешек больших денег и сразу врезали по носу, чтоб не привыкал. Неужели я такой плохой человек, что со мной нужно так? А, пап? Скажи мне! Кто-то же сидит на кокаине, насилует, грабит и убивает, но живет до старости в роскоши. Счастлив и сыт. А я должен остаток дней работать на лекарства, если еще возьмут на работу, — он закрыл лицо ладонями. — А то сяду под церковью, буду подаяние просить, наравне с бомжами и старухами. Да?

Отец терпеливо смотрел на распаляющегося сына, соображая, что говорить. Формулируя, он даже начал шевелить губами, не в силах больше молчать.

— Где справедливость? Где? — выкрикнул напоследок Эдик и замолчал, ожидая в ответ утешения. Хотел еще спросить, почему Иннокентий не приехал, но решил — потом, сейчас не к месту.

— Мне очень больно смотреть на тебя в таком состоянии, — медленно и нежно сказал Роман Сергеевич, словно подкрадывался к основной мысли. — Была бы возможность, я бы с радостью поменялся с тобой местами. Поверь мне. Знаю, тебе гораздо тяжелее сейчас, чем я могу представить. Ты скажешь — это только слова! Понимаю, но душу лечат именно слова. Мне очень много нужно тебе сказать. Я рвался к тебе, но мы с мамой решили, что сразу не следует приходить. Мы волновались, — Роман Сергеевич поднял влажные глаза к потолку, набираясь вдохновения. — Я много думал. О своей жизни, о твоей, о Боге, о пути, по которому мы все идем. То, что мы делали, к чему стремились в течение жизни, вдруг воплотилось в страшных событиях этого февраля. На тебя напали, потом снова, потом погони и перестрелки, погибли люди, и в центре всего ты и я. Только представь себе! Слава богу — мы живы и мы вместе! Но надо же понять, что произошло и почему. Попытаться достичь хоть какой-то ясности. Поговорить, разобраться. Слова, идущие от сердца через голову к другому сердцу, имеют благодатную, живительную силу. Слова, несущие покой, помогающие обрести веру — и с ней надежду.

— Слова? — Эдик саркастически скривился. — Так легко? Были слова, будут слова и результат — слова. Вместо хлеба — акустика. Мне казалось, ты сможешь объяснить мне все, помочь, как в детстве. Как-то поддержишь. Я ждал тебя. Не знаю…

— Я тебя разочаровал? — голос отца стал тверже, выражение лица жестче. Увертюра закончилась, он приступал к основной части — «аллегро». — Жаль. Надеялся, ты все-таки повзрослел. Страдания и испытания всегда способствуют ускоренному взрослению.

— Ты прав, я действительно повзрослел, много думал.

— Тогда не надо надеяться, что я буду говорить с тобой, как с ребенком. Мне небезразлична твоя жизнь, я отец, но я не могу принимать решения за тебя. Ты же не спрашиваешь разрешения. Могу принимать на себя часть последствий твоих решений, но принимать решения тебе придется всегда самому. Это отличает взрослого человека от ребенка, умного человека от глупого. Ты хочешь, чтобы я погладил тебя по голове, прижал к себе, утешил и сказал: «Все будет хорошо»? Как в детстве? Я готов, сынок, но это не изменит ситуацию. Вообще-то так обычно поступают женщины, слабые существа, им простительно. Мужчина должен уметь прямо смотреть правде в глаза. Извини, ради бога, не хотел тебя обидеть.

— Я — мужчина!

— Ты все-таки обиделся. Сынок, пойми меня правильно и не сердись. Просто выслушай меня, может быть, я скажу тебе то, о чем ты не думал. Послушаешь?

— Конечно, папа.

Роман Сергеевич с силой потер лицо и, набирая темп, заговорил:

— Вся наша жизнь, сынок, каждого из нас, построена на причинно-следственных связях. Умный человек их видит, глупый — нет. Исходя из своего воспитания, мировоззрения, ценностей, целей, человек принимает какое-то решение. За этим решением следует действие или бездействие, которое, в свою очередь, всегда приводит к какому-то результату. Результат обязательно будет иметь последствия, причем иногда негативные, не такие, как человек ожидал. Кто же виноват в негативных последствиях? Ответ всегда один: тот, кто принял решение в начале цепочки! Если мы говорим обо мне, то я сам. Потому что где-то ошибся, что-то не учел, исходил из неверных предпосылок или преследовал неправедные цели. Получилось так, как получилось, вернее, так, как и должно было получиться. Если когда-то ты принял неверное решение и через много лет ощутил его последствия, то виноват все равно ты сам. Человек развитый никогда не перекладывает ответственность на других. Он видит связи во времени, помнит их, делает выводы. Человек слаборазвитый, тупой причинно-следственных связей не видит в силу слабости своего мозга. В его голове не умещаются эти связи, распадаются, стираются из памяти. Он, как ребенок, не в состоянии понять, что палец, поднесенный к горячей сковородке, — боль, что увлечение сладостями — ожирение, что, если не будешь учиться, не найдешь хорошую работу, а если начал пить водку с юности, то цирроз печени в зрелом возрасте станет заслуженной наградой. Именно поэтому, кстати, ограниченным людям особенно присущи зависть и ненависть. Запомни: зависть и ненависть — первые признаки тупого человека. От непонимания взаимозависимостей. Когда человек взрослеет, его способности развиваются и он в состоянии видеть более сложные процессы и их причинно-следственную цепочку. Он уже не спрашивает: «Почему это происходит именно со мной? За что мне это? Чем я, который не смог закончить ПТУ, зато выпил цистерну пива, хуже того, который окончил МГУ и изучил английский, и почему у него „Мерседес“, а я бутылки собираю?» Ему некого винить, кроме себя. Обрати внимание, чем менее развит человек, тем более он склонен винить во всем других. Если ты от кого-то слышишь: «Начальство — уроды! Правительство тупое! Коллеги — сволочи, я за них за всех работаю!» — знай: перед тобой клинический, бескомпромиссный идиот. У таких всегда виноваты все вокруг: русские, американцы, евреи, соседи, родители, власть. А он — жертва. Почему? Да потому что честный! — отец заметил, что возвысил голос почти до крика. — Ой! Что-то меня не туда потянуло. Извини.

— Да, я сам себя привел сюда, — растерянно согласился Эдик. — Ты, пап, как всегда, прав. Хотя ничего такого не предвиделось.

— Ты ничего такого не предвидел, а твой Баженов предвидел и обвел тебя вокруг пальца.

— Значит он умнее?

— Вряд ли. Подлее, хитрее, жаднее. Ты слишком доверчив, он этим воспользовался. Может быть, имели место еще и алчность, стремление получить деньги. Я не знаю, только догадываюсь. Возможно, он не планировал изначально покушения, но что-то у них пошло не так. Надеюсь, когда-то мы узнаем, как было на самом деле. В любом случае Баженов сейчас в розыске, и, когда его найдут, он получит приличный срок и миллион раз, сидя за решеткой, пожалеет о своем преступлении.

— Мне-то от этого не легче! — с горечью воскликнул Эдик. — Что ж, никому нельзя верить?

— Можно верить. И нужно! Мне же ты веришь.

— Ты — мой папа. Другое дело.

Эдик лег и подтянул одеяло к подбородку, незаметно наблюдая, как отец настраивается на длинный разговор.

— К сожалению, ничего нельзя отмотать назад, — сказал Эдуард и прикрыл глаза. — Я много думаю о том, что произошло и почему, хотя понятно, что думать уже поздно. Раньше надо было.

Настал момент переходить к «анданте». Роман Сергеевич понизил тон и ровно заговорил:

— Думать надо всегда, сынок. И раньше, и потом, в особенности — потом, чтобы сделать какие-то выводы, извлечь уроки. Ты решишь, что я нудный, что повторяю одно и то же. Может быть. Как знать? Людям две тысячи лет повторяют одно и то же, да всё не впрок. Только представь — более двух тысяч лет слово Божье среди людей, а люди остались язычниками. За века у них поменялись только идолы. Сейчас это деньги. Мужчины и женщины днем и ночью мечтают о них, создают амулеты, специальные ритуалы. Как древние варвары, которые, дорвавшись до сокровищ Рима, упивались, грабили, убивали, насиловали и разрушали всё подряд, так советские люди в начале девяностых, хлебнув капитализма, опьянели и, потеряв все человеческое, устроили дикие пляски вокруг доллара. Превратив его в новый тотем взамен коммунистической идеи, — он вскочил со стула, приложил бутылку минеральной воды к губам, сделал длинный глоток и с удовольствием выдохнул: — А ведь стремление русского человека к деньгам не свойственно его душе. Понимаешь? Его коробит от этого! Русский человек — это сплав религии, доброты и бескорыстия, на грани самопожертвования. Нам всегда была свойственна тяга к добрым делам, а деньги были всего лишь средством делать добро. Так всегда было и так будет снова. СССР, как это ни парадоксально звучит сейчас, способствовал этому — люди развивались духовно, дружили по душе, а не по выгоде. Тот период, что я застал, был более православным, чем то, что происходит сейчас. Народ не может стряхнуть с себя влияние Запада. Дикий капитализм старается навязать нам европейско-американскую модель жизни, где богатство стоит в центре всего и выше всего! Созидая, создавая что-то — наживайте, а не наживайтесь, разрушая жизнь других.

Роман Сергеевич встал у ног сына, крепко взялся за хромированную спинку кровати. Его глаза вылезли из орбит, он весь дрожал, как в лихорадке. Произведение подходило к части «аллегро».

— Тебе еще интересно? — вдохновенно продолжал он. — Я помню, сынок, мне попалась книга по бизнесу. Тогда у меня было туго с деньгами, и я в отчаянии решил узнать рецепт американского успеха. Смысл такой: если у тебя сто рублей, наметь себе цель через год заработать миллион. Наметил? Молодец! Теперь составь график и план достижения поставленной цели. Целеполагание, прости господи! Составил? Теперь действуй, иди, добивайся! Сметай все на своем пути, переступай через людей, откинь гуманность и сострадание — и будешь богатым. Дальше десятки примеров, как у кого-то за океаном получилось. Лица этих счастливчиков улыбаются белыми фарфоровыми зубами и вызывают отвращение. Впрочем, возможно, кого-то они вдохновляют, должны вдохновлять, по замыслу авторов. Ладно, неважно. Так вот, получается, человек затачивает свою жизнь под получение баснословных денег, причем не важно, каким способом, лишь бы не явно уголовным. Двигаясь к цели, допускается много чего купить и продать дороже, получить какие-то преференции, обвалить чьи-то акции, поймать на чем-то и отсудить, даже можно разбомбить государство под надуманным предлогом. Главное — деньги сами по себе. И я подумал, что, когда кто-то рисует такой план-график и ставит под ним свою подпись, он продает душу дьяволу. Продает и подписывает купчую. Раньше в России богатые люди ставили себе целью произвести нечто высочайшего качества — ткани, чугун, станки, пшеницу. При этом буржуи строили госпитали, училища, жилье рабочим, жертвовали на бездомных. Морозовская больница стоит до сих пор в Москве, а сколько всего по России! Эдик, дорогой мой! Эти люди верили в Бога, видели свою миссию в служении народу своей страны. Вот для чего им были нужны деньги. Увы, революция, а потом крушение идеологии сделали нас беззащитными перед западными ценностями, но годы идут, и многие понимают — «нам стали слишком малы их тертые джинсы». Ха-ха-ха! Русская душа не умещается в их одежки.

Он еще отпил и заходил по палате из угла в угол, то вскидывая руки, то подходя вплотную к сыну и дыша ему прямо в лицо. Эдик, оцепенев, слушал отца. Он то проваливался в чуткий сон, вызванный действием таблеток, то просыпался, когда отец усиливал громкость или приближался. Он терял нить рассуждений, попытки понять, о чем говорит отец, отзывались головной болью. Тем временем солист переходил к завершающей фазе своей симфонии, назовем ее «рондо».

— Эдик, сынок мой дорогой! Сами по себе деньги — отражение Сатаны. Запад рвется к Сатане, — он кулаком левой руки с выдвинутым большим пальцем показал за спину. — Прямым ходом в ад! Балом правит алчность и зависть к красивой, праздной жизни. Все хотят откуда-то получить много денег, неважно откуда, чтобы развлекаться до конца своих дней. Того, кто это осуждает, принимают за сумасшедшего. Потому что люди временно отвернулись от Бога, променяли его на механические ритуалы в церквях, золото цепей и куполов. Превратились в язычников, поклоняющихся блеску и общему движению, как танцующие африканские племена вокруг костра, не вникая в суть, в смысл, в интимную подоплеку произносимых текстов. Помнишь, об этом я тебе говорил в Москве? Православие — это не просто ветвь христианства, это сплав религии с особенным менталитетом русского человека. Его философия слишком сложна для посторонних людей. Примитивные люди понимают только короткие формулы: «деньги — удовольствия», «деньги — счастье». Понимаешь, куда я веду? Тебя обманули. Ты пошел на поводу у дьявола, устремился за незаработанными деньгами и попал в беду. Вот где твоя ошибка! Деньги! Нельзя! Нельзя так. Мечтай о деле, о счастье, о любви. Стремись сделать что-то хорошее, доброе и надейся, что тебе воздастся сполна, пропорционально, симметрично, конгруэнтно сделанному. Пусть дьявол отступит от тебя, впусти в душу Бога. Ты слышишь меня? Сынок!

Действительно, последние пару минут Эдик придремал. Его дыхание выровнялось, он увидел короткий, но яркий и хороший сон. От окрика он пробудился, сохранив полученный во сне положительный заряд.

— Да, папочка, конечно, — Эдик улыбнулся, он почувствовал, что это очень хорошо, что папа тут, рядом и много говорит. — Просто голова болит, вот я и закрыл глаза. Я тебя слушаю. Мне интересно.

— В самом деле? Я счастлив. Вот увидишь, у нас все будет хорошо. Если ты уверуешь, будешь жить по совести, стараться не грешить, все изменится. Господь поможет тебе оправиться от болезни! Господь всемилостив, особенно к искренне раскаявшимся. Знаю, знаю, он не оставит тебя, потому что нет на тебе крови, и грех твой более в помыслах, чем в делах. И пострадал ты уже. Молись, сынок, и Иисус услышит твои молитвы! Он скажет тебе: «Встань и иди!» Ты веришь мне?

«Здорово! — подумал Эдик. — По правде сказать, я и так могу встать и пойти, но в целом идея ясна».

— Конечно, папа. А что же делать?

— Необходимо отбросить пресловутые западные ценности, — вдруг ни к селу ни к городу заявил Роман Сергеевич. — Вернуться к истокам нашей веры, обрести в себе русскую душу и наполнить ее благодатью Божией. Отказаться от тотема денег, направить свои мысли на помощь ближнему, на возрождение России как самодостаточного государства. Надо читать священные книги, жития святых, просвещаться и умнеть. Надо научиться любить людей и наполнить свою душу великими замыслами. Чем более глупым будет народ, тем легче его отвратить от православия, отравить шелестом купюр, картинками с яхтами и виллами, ограбить и бросить умирать в канаве, в нищете. Нам всем нужно сильно измениться, чтобы, наконец, снова стать собой! Ты все сможешь преодолеть, если переосмыслишь свою жизнь, найдешь ее истинный смысл и поймешь ее ценность. Бог поможет тебе, а мы с мамой будем рядом.

— А Иннокентий?

— Что Иннокентий-то?

— Тоже будет рядом? Кстати, почему он не приехал?

— Не все просто, сынок, в этом мире. По пути в Москву у меня требовали какие-то документы на него, прививки, еле отбился. В общем, я решил его не брать. Он дома, за ним присматривает Сашка, сосед. Помнишь его?

— Помню. А зачем тебе котенок?

Отец угомонился и присел на стул.

— Он спас меня от смерти. Я наклонился к нему в момент, когда пуля летела в голову. Если бы не он, меня бы убили. Маленький нелепый меховой шарик подарил мне жизнь. Зачем? Чтобы я спас твою. Вижу в этом промысел Божий.

— Расскажи мне все-таки, как там было дело? Кто в кого стрелял, как ты бандитов нашел? Расскажи.

Рассказчик уложился в несколько минут, упомянув, как сидел в сауне, как в другой день выслеживал Баженова, встретил Кешу, потом погрузка трупов, погоня, стрельба… Отдельные моменты он опустил, но в целом передал сюжет точно. Эдуард слушал и не верил своим ушам. Пока он лежал без сознания, потом в сознании, отец много раз мог погибнуть. Не опустил руки, не испугался, настойчиво преследовал преступников и в итоге оказал следствию неоценимую помощь. Особенно его поразил рассказ о покушении в больнице, где летали пули, стулья, произошла кровавая схватка, и все это над телом Эдика. «Вот он какой, — устыдился сын. — Совершил кучу подвигов, но не хвастается, словно все не важно. А я надсмехался над ним, над его мыслями, над его верой». Ему вдруг захотелось перенестись в комнату отца, в компанию задиристого Александра и разговорчивого Володи, еще раз послушать про букву «ё». Туда, где его душа могла себя почувствовать в тепле и покое. Может быть, это и есть счастье? Один из видов счастья.

— Вот и вся история, — тихо сказал отец. — Мечтаю, чтобы твое сердце отогрелось, вернулось домой и навсегда из него ушла сатанинская зависимость от презренного металла, ломающая жизнь. Вижу, как ты устал. Если позволишь, напоследок еще одно свидетельство, которое мне кажется символичным. Дашь мне три минуты?

— Я слушаю, — так же тихо ответил сын.

— В тот день, когда убийца пробрался в палату, чтобы застрелить тебя, и когда ты вышел из комы, был церковный праздник. День святителя Парфения, епископа Лампсакийского. Вот что примечательно. Этот человек не подвергался гонениям за веру, его не мучили и не убили, он скончался в своей постели. Всю свою жизнь он проповедовал христианство среди язычников, дело было в IV веке в Малой Азии. В городе Лампсак, где он и служил епископом. Он, с разрешения римского императора Константина Великого, разрушал идольские капища и ставил на их месте христианские храмы. Вот к чему я и тебя призываю — разрушить идолов в своей душе и повернуться к Христу. В твоей душе станет просторно и спокойно. Вместе с тем Парфений излечивал словом Божием людей, изгонял дьявола и даже воскрешал мертвых, что, впрочем, можно, пожалуй, отнести к легендам, — отец поднялся и подошел к подоконнику. — Как бы там ни было, я вижу глубокий смысл в этом совпадении и великий символ твоего скорого воскрешения и выздоровления. Вот, — он взял с подоконника принесенный пакет, развернул его и вынул маленькую книгу. — Я специально привез из Москвы. Почитай, когда тебе будет можно. «Святой великомученик и целитель Пантелеймон». Он помогает больным. Тут еще иконка, ты ее видел у меня дома. Молись и думай о Боге, он спасет тебя, излечит и поможет обрести счастье.

Действие лекарства полностью прошло. Как завороженный, Эдик смотрел на ставшего вдруг гигантом отца. Он стоял, почти выйдя из светового пятна, только глаза сверкали отраженным голубым огнем. Нелепый костюм, сбитые набок волосы и порывистые, полные сдерживаемого неистовства движения только усиливали впечатление. Его сила, убежденность и искренняя доброта подавляли волю молодого мужчины и вместе с тем наполняли волнующей надеждой, затрепетавшей в груди сладким предчувствием.

Роман Сергеевич поставил стул возле тумбочки, размашисто троекратно перекрестился, обозначая финальный аккорд:

— Да будет так! Во имя Отца, Сына и Святого духа!

И в пояс поклонился в сторону окна, глядящего на бесконечную черную пустыню.

4

Утренний осмотр в понедельник выявил ухудшение состояния Эдика. У него поднялось давление, ослабли рефлексы. Зинаида Иосифовна знала о вчерашнем посещении больного отцом и успела отчитать дежурную медсестру за халатность. Ее вердикт категоричен: никаких свиданий до особого решения.

Действительно, начиная с прошедшего вечера Эдик слышал только движение крови внутри головы. Не мог ни о чем думать, почти не спал. Картины ударов вытеснили все другие мысли. Он представлял, как глянцевые красные шары набегают на затылочную кость, разбиваются об нее, разлетаясь многочисленными продолговатыми каплями цвета спелой черешни. Шары непрерывно следуют один за другим, словно стремятся пробить череп.

На обходе он с трудом сосредоточился, отвечал вяло.

К нему подсоединили капельницу, накололи лекарствами, и он уснул.

* * *

Во сне ему пригрезилось, что котенок Кеша, лежавший все время с ним рядом, вдруг начал вертеться, забился, то ли играя, то ли по другой какой необходимости. Потом успокоился, зевнул и зажмурился. Через некоторое время он снова забеспокоился, досаждая дрожащими колебаниями о бедро. Забавлявшее движение в какой-то момент стало раздражать Эдика, но он не спешил прогонять шалуна. Так повторялось несколько раз до тех пор, пока Кеша не вывел его из себя. Эдуард в полусне протянул руку и наткнулся на сотовый телефон. Дешевый кнопочный аппарат, установленный на беззвучную вибрацию, настойчиво сообщал о ком-то, кто очень хочет поговорить.

«Телефон звонит, — подумал Эдик. — Надо просыпаться».

С трудом разлепил глаза и увидел вокруг себя ночь. Сколько же он проспал? Часов десять? Когда он отключился, не было еще и девяти утра. Самочувствие его улучшилось, голова почти прошла. Место боли заняла какая-то нездоровая свежесть и легкость. Казалось, он способен бегать, кататься с горки, дышать морозным воздухом. Ему невыносимо захотелось жить!

Телефон затих. Ну и ладно, кому надо — перезвонит.

Он старался сохранить давно забытое состояние необъяснимого, естественного счастья. Когда-то такое уже было. Эдик вспомнил случай, произошедший с ним в ранней юности. Тем летом он с Юриком часто ездил на реку купаться. Подростки резвились в воде, плавали и ныряли, потом загорали на берегу возле крохотного костерка, на котором жарили сосиски. Стояла необыкновенная жара. Накаленное, как калорифер, небо словно старалось уничтожить все живое, а зеленое превратить в черное. Вода в реке перегрелась и зацвела, но мальчишки не обращали внимания на климатические аномалии. Они сурово спорили о чем-то. Самого предмета спора, тогда жизненно важного, сейчас Эдик вспомнить не мог. Но в какой-то момент они поссорились. Юрик съел свою сосиску, далеко отбросил прутик, на котором она готовилась, и гордо пошел на остановку автобуса. Эдик из принципа остался и решил купаться. Дно в этом месте круто уходило вниз. Он нырял глубоко в мутную воду недалеко от берега, старясь доказать самому себе свою правоту через мужество. Около дна было холодно и страшно. В момент одного из погружений его нога попала в старую сеть. Тонкие цепкие нити накрутились на пальцы и не позволяли всплыть. Эдик рвал ногу из западни, дыхания не хватало. Он понял, что сейчас погибнет, утонет, навеки останется тут. Трясущимися руками он выпутывался из сети, ему нужен был глоток воздуха, но от атмосферы его отделяла зеленоватая толща отвратительной жижи, кишащая пузырьками. Единственная мысль билась в мозгу: воздуха! На грани потери сознания он все орудовал пальцами, расплетая узлы, снимая петли. Горло сдавило, хотелось выть, звать на помощь. Это конец! Через секунду он наберет полные легкие воды. Когда казалось уже, что не спастись, — чудесным образом нити отстали, и он, как дельфин, вылетел над поверхностью и принялся судорожно хватать воздух.

Отдышавшись и выбравшись на берег, он без сил повалился на траву рядом с костром. С наслаждением втягивал спасительный газ, смакуя каждый его атом. Жив, дышу!

«Как мало иногда надо для счастья, — подумал Эдик, снова переживая ту давнюю историю. — Ни деньги, ни слава, ни женщины. Воздух и возможность его свободно вдыхать».

Телефон снова завибрировал. Свекольников достал его и нажал кнопку с зеленой трубкой.

— Слушаю.

— Эдик, привет, — тихо прозвучал женский голос. — Это Маша. Как твои дела?

— Дышу, Машенька, — улыбнулся он. — Что еще нужно человеку?

— Рада тебя слышать, — быстро заговорила она. — Знаешь, мне сегодня утром твоя мама позвонила, сказала, что разрешили посещения и ты хочешь меня видеть. Я собиралась вечером после работы приехать, а она потом еще раз позвонила и сказала, что посещения пока отменили по предписанию лечащего врача, и дала этот номер. Она просила, чтобы я недолго говорила. Расскажи, как твое здоровье? Что у тебя?

— Поправляюсь, не беспокойся. Раны заживают. Ничего серьезного. Машенька, как там на работе? Надоело лежать, ты себе не представляешь.

— Всё хорошо. Все тебя ждут. Получили твой больничный, он вошел в зарплату. Не переживай, твое место свободно и ждет тебя. Все передают тебе привет и самые добрые пожелания. Приходил следователь, когда тебя потеряли, расспрашивал. Ой, подожди.

Она замолчала на несколько секунд.

— Это снова я, — она говорила еще тише, Эдику пришлось напрягать слух. — В общем, на работе все нормально. Твоих старичков поручили пока мне, так что кручусь как белка. Выздоравливай скорее, пока я не надорвалась. Шучу!

— Белка. Белочка! Машенька, я очень соскучился по тебе, — осмелел он. — Так все хорошо было — и вот… Знаешь, я шел тогда, чтобы сказать нечто очень важное. Вспоминаю сейчас твое лицо, и так мне делается хорошо. Жду не дождусь, когда смогу увидеть тебя. Ты слышишь меня?

— Слышу, — шепотом ответила она.

— Я, конечно, все понимаю, ты такая красивая. Что там говорить! — Эдик почувствовал, как краснеет. — Ну и пусть, я все равно тебе должен сказать. Только не сейчас. Пока я тут, я могу думать, что тебе понравятся мои слова. Буду мечтать. Глупо, правда?

— Не глупо.

Ему хотелось, чтобы она сказала, что ей обязательно понравятся его будущие слова. Ведь она понимает же, на что он намекает. Они же ехали на машине, прижавшись друг к другу? Ехали! Неоднократно целовались? Ну, было! Но девушка не спешила с ответом. То, что ему проломили голову, судя по всему, не сделало его завидным женихом.

— Почему ты говоришь шепотом? Ты дома?

— Дома, конечно. Шепотом, потому что отец проходил мимо. Он злой сейчас, раздраженный. Неохота с ним связываться.

— Почему? Что-то случилось?

— В аварию попал. Представляешь, какие-то гопники в машине на летней резине ударили его сзади, потом напали на него. Требовали не вызывать ГАИ, говорили, что это он виноват, потому что резко затормозил. Кошмар! Там такое было, какая-то драка с поножовщиной.

— Ужас какой! Машуль, а когда это было?

— Зачем тебе?

— Ну, так, надо знать, что в городе творится, мало ли.

— Это было… Это было… — задумчиво шептала девушка. — В прошлую пятницу было. В ночь с четверга на пятницу. Он по каким-то делам ездил.

— У меня друг в милиции работает. Если твой папа помнит номер машины, я могу через друга узнать владельца, и он их накажет или привлечет, — хитро соврал Эдик.

— Что ты! Никому не говори, тем более милиции. Отец не хочет. Говорит, начнется следствие, могут начать давить. Тогда и до нас с мамой доберутся. Там же настоящие бандиты были! Ни в коем случае, он вообще запретил кому-либо рассказывать. Почему я и не хочу, чтоб он видел меня с телефоном. Эдик, пообещай, что никому не скажешь.

— Обещаю. Да и кому? Некому.

— Ни-ко-му! — раздельно приказала Маша. — Он говорит, нога скоро заживет — ерунда, царапина. Машина в ремонте, скоро починят, там только задний бампер, задняя дверь и фонари.

— Дорогой ремонт?

— Не знаю, я повреждений не видела, он сразу же машину в ремонт отогнал.

— А какая у него машина?

— «УАЗ-Патриот». Не новая. А ты думал — иномарка? «Ламборгини»? Нет, мы на отечественном!

— Ну и хорошо. Нога-то сильно пострадала?

— Я не видела. Они с мамой заклеили что-то. Ходит, хромает, стонет иногда.

— Правая нога?

— Нет, левая. А что?

— Ничего. Просто правая нога — она ведущая, главная. Лучше ее не трогать.

— А-а! Слава богу, левая. Когда тебя выпишут-то?

— Трудно сказать. Мать просит их через неделю отпустить меня домой. Я уже нормально себя чувствую. Капельницы и приборы от меня отключили. Чего тут место занимать?

— Дома оно всегда лучше. Ладно, Эдик, пойду я. А то отец застукает, начнет терзать: «Кому звонила, что говорила?»

— Еще один вопрос!

— Только быстро.

— Ты все такая же красивая?

— Ну, — она подумала. — Не знаю. У меня к себе есть кое-какие вопросы.

— Действительно? А у меня ни одного.

— Так и должно быть.

В ее голосе послышались радость и гордость, он понял — красавица улыбнулась.

— Давай выздоравливай!

— Спасибо. Пока! — он уже отнял трубку от уха и почти нажал кнопку «отбой», когда услышал тихое: «Целую».

Действительно Маша это сказала или ему показалось? Конечно, сказала!

«Целую», — мысленно повторил он и представил этот поцелуй. В щеку? Ни в коем случае! Возле солнечного сплетения что-то сладко сжалось. Он закрыл глаза и представил, как привлекает девушку к себе за талию, наклоняется и нежно целует в губы, ощущая прикосновение к своему животу ее груди. Его дыхание сбилось, пульс участился, сотрясая все тело.

— Ужин! — разнеслось по коридору. — Выходим, товарищи легко и тяжело раненные!

Оказалось, что, когда он спал, капельницу сняли и убрали. Эдик поднялся, надел тапочки и пошаркал в столовую. Белый прямоугольник картона — визитная карточка Токарева — гипнотизировал его, как наведенная линза оптического прицела. Странно, головная боль ушла, его не качало. Единственное, что напоминало о его состоянии, — общая слабость и отсутствие аппетита. Его перегоняли другие больные, кого-то перегонял он. Иногда его толкали, бывало, и он оттеснял того, кто замешкался. Обычная наша жизнь, смешная и нелепая гонка за тарелкой супа, дающей силы для добрых и злых дел. Теперь он твердо знал, что в его душе нет места мыслям о суициде, нет жалости к себе, нет обиды. Он будет бороться за себя, за отца с матерью, за Машу. Он будет бороться за жизнь, потому что мужчине лучше погибнуть в бою, чем дрожать, как заячий хвост, и трусливо мечтать о смерти!

5

Разговор с Машей в целом получился обнадеживающим. Не все так уж просто, но где-то в глубине ее голоса он расслышал нежность, сострадание и некоторое кокетство. Кокетство — проявление желания понравиться. Конечно, желание нравиться присуще самой природе женщины и, в общем-то, ничего не значит, но хотелось верить, что понравиться она желала именно ему.

Сегодня на ужин предлагались следующие блюда: гречка с коричневой подливкой, в которой угадывались крошки мяса; квадратик творожной запеканки, залитый розовым киселем, в качестве десерта; венчал же трапезу легкий сладкий чай. Эдик возил вилкой по тарелке, обдумывая телефонный разговор. Он не обращал внимания на активное движение вокруг. Это коллеги по несчастью, преимущественно пожилые мужчины и женщины, с немытыми волосами и заспанными лицами, одетые в просторные халаты и спортивные костюмы. Одни хлопотливо перемещались в тесном помещении столовой во всех направлениях, кто с пустыми, кто с полными мисками в руках, другие плотно сидели на стульчиках вокруг столов, загроможденных посудой, выбивая ложками неумолкающее стаккато. Непосвященному, которому бы случилось проходить возле столовой, могло показаться, что за дверью бойко работает бригада чеканщиков по металлу, золотых дел мастеров. Прием пищи составлял одно из немногих развлечений, поэтому народ выжимал максимум, успевая громко поговорить, посмеяться, поругаться. Вялый Свекольников несколько контрастировал с общим движением активной жизни, поэтому его постоянно задевали, то локтем в спину, то рукавом по голове. Неравнодушные больные намекали, что пора освобождать место — не все еще кушали.

Подобно тому, как в резной хрустальный стакан, полный прохладной чистейшей воды, попадает одна капелька чернил, которая сначала зависает на поверхности, потом, подчиняясь броуновскому движению, дает кудрявые метастазы вниз и в стороны и постепенно замутняет все содержимое стакана, менялось настроение Эдуарда. Странное ранение Машиного отца, авария, совпадавшая по времени с перестрелкой, о которой говорили отец и Токарев, овладевали его мыслями, вытесняя светлое впечатление от ее трогательного шепота. Он вспоминал и сопоставлял разговор со следователем, рассказ папы, и приходил к убеждению, что в доме его девушки происходит нечто весьма подозрительное, о чем следует знать милиции. По сути, ему предстояло донести на Машу, которая ему очень нравилась, причем нравилась все больше и больше. Он успел даже начать убеждать себя, что любит ее. Так иногда случается у впечатлительных молодых людей. Ничего не обещающая короткая встреча, потом разлука, в продолжение которой самая нежная и восторженная любовь разрастается, как переливчатый мыльный пузырь. Обычно все заканчивается в момент следующей встречи с предметом.

Эдик отнес посуду к окну приема и направился в свою палату. Жестокая судьба поставила его перед труднейшим выбором, который следовало сделать именно ему. Он ощущал себя предателем, понимал, что правильное решение означает крест на романтической истории. Время шло, Эдуард размышлял.

Сначала он прилег, потом прошелся по коридору, потом долго смотрел в окно. Из общего холла доносился громкий звук телевизора. Он снова прилег и снова смотрел на беспросветные снега за окном. Как же быть? Неужели отец Маши убийца? Пожилой человек, который дарит любимой дочери украшения, снятые с трупов? Такое бывает? А вдруг совпадение? Он оговорит честного человека, оборвет связь с замечательной девушкой. Об этом узнают на работе. Самое лучшее, конечно, — залезть под одеяло, закрыть глаза и выкинуть всё из головы. Пусть следственные органы занимаются. Он надвинул одеяло на лоб.

Огромный ужасный мир, полный опасностей, непонятного зла, непредсказуемых страхов обступил маленького Эдика, отгородившегося от всего тонким байковым одеялом. Этот мир нельзя победить или перехитрить, он умен, коварен и жесток, он давит, как каток, и едет дальше, не сожалея и не оглядываясь. Стоит совершить одну маленькую ошибку — и будущее меняется. Как жить с перебитым хребтом и перетертыми ногами? Эдик тяжело поднялся и прошел в туалет, совмещенный с умывальником и душем. «Неужели такая моя судьба? — подумал он. — Папа, папочка, что же мне делать?» Он повернул кран, набрал полные ладони ледяной воды и погрузил в нее лицо. Замер. Снова вспомнил, как тонул и спасся. Значит, можно и спастись? Тугая струя била в дно надтреснувшей желтоватой раковины. Эдик смотрел на свое отражение в зеркале, замутненном разводами, следами давней уборки. Капли стекали по осунувшимся щекам, но не казались слезами. Он постарел. На лбу появились морщины, под глазами темные, не проходящие круги.

* * *

Ему вдруг вспомнился давнишний разговор с отцом. Поводом стала какая-то очередная ложь Эдика. То ли он переправил двойку в дневнике, то ли прогулял несколько дней. Скорее всего, прогулял.

— Путь неудачника, сынок, — назидательно внушал Роман Сергеевич, глядя в виноватое темя сына, — это цепочка компромиссов с самим собой. Понимаешь? В каждом из нас живут двое — плохой и хороший. Хороший стремится к совершенству, добру и справедливости, плохой желает лежать, вкусно кушать и развлекаться. Когда ты, вместо того чтобы идти в школу, гоняешь вокруг дома и возвращаешься, чтобы поиграть, как только родители уходят на работу, ты идешь на компромисс и становишься неудачником. Или пропускаешь самбо, уговариваешь себя остаться дома и посмотреть телевизор, живот у тебя болит или дождь на улице, — опять компромисс. Всякий раз ты знаешь, как надо поступить, понимаешь, что тебе нужно на самом деле, но плохой в тебе побеждает. Каждая ступенька движения человека вниз к деградации — допущенный компромисс. Хочешь знать, чем выстланы ступени наверх? Только преодолением себя! Когда ты не только знаешь, как правильно, но именно так и поступаешь. Про таких говорят — правильный мужик.

* * *

Все последние дни Эдик старался не смотреть на себя, отворачивался от зеркала, от случайного отражения в ночном окне. Он словно боялся встретиться взглядом со своим врагом, с тем, который был внутри и показывался только в отражении, который испортил его жизнь. Но вот они встретились, дальше прятаться невозможно. Тот, который смотрел с той стороны, выглядел растерянным, слабым.

— Нет, парень, — сказал Эдик. — Ничего у тебя не получится. Хватит! Русские не сдаются!

Решительным шагом он вернулся в палату, взял в руки телефон и визитку следователя.

Глава седьмая

Николай Токарев

1

Обильные снегопады последних дней, хоть и перемежались ясными днями, поставили трудную задачу перед администрацией Никольского кладбища. По просьбе руководства городского отдела МВД, от которой никто и не собирался отказываться, на уборку снега был мобилизован весь кладбищенский персонал и околокладбищенские добровольцы. Еще затемно они расчищали дорожки и площадку для прощания, посыпали путь следования процессии желтым песочком, смахивали снег с попутных оград и рыли могилу. В свете желтых фонарей по территории сновали трудолюбивые граждане, старающиеся изо всех сил доскоблиться плоскими лопатами до асфальта.

На всю эту суету сосредоточенно смотрели белые скорбящие ангелы и черные мрачные граждане, запечатленные в мраморе в полный рост или по грудь. Они имели на головах высокие снежные шапки, которые, очевидно, им не нравились. Их лица выглядели раздраженными от напряженной невозможности сбросить эти головные уборы и от недовольства равнодушием обслуживающего персонала, занятого исключительно подготовкой к приему нового члена в их молчаливый клуб.

Как и большинство людей, Токарев не любил ходить на похороны, не любил подготовительные хлопоты, связанные с этим мероприятием, не любил видеть скорбящих родственников и собственную грусть над разверстой могилой. Но сегодня все предпочтения не имели смысла, он здесь, чтобы отдать долг памяти погибшему другу, коллеге, замечательному человеку.

Согласно установленному порядку, приказом начальника отдела создали комиссию по организации похорон капитана Солнцева Алексея Николаевича, погибшего от бандитской пули при выполнении своих служебных обязанностей. Разумеется, факт нахождения погибшего в нетрезвом состоянии не нашел отражения в материалах работы комиссии, поскольку ставил под удар всю сводную следственную группу. Средства на организацию похорон выделило министерство, штаб дивизии внутренних войск выделил оркестр и почетный караул вооруженных бойцов для производства торжественного салюта.

В траурном зале Никольского крематория на постаменте стоял гроб, украшенный венками. В изголовье и в ногах покойного, одетого в парадный мундир и осыпанного гвоздиками, стояли по паре бойцов, тоже в парадных мундирах, с автоматами на груди и в черных повязках. На столике, заставленном цветами, возвышался портрет, с которого на гостей смотрели добрые, с лукавой искоркой, глаза капитана Солнцева. Рядом были выложены его медали на подушечках. Руководители один за другим брали слово и говорили о достоинствах погибшего, обращаясь к его семье, но стараясь не смотреть на вдову и двух ее дочерей. Каждый из присутствующих офицеров искренне переживал личную вину за произошедшую трагедию.

Токарев бессмысленно переводил взгляд с портрета на мертвое лицо Алексея Николаевича, пытаясь осознать, как такое возможно — еще в прошлую среду он был живой, шутил, строил планы на скорую пенсию, и вот теперь его больше нет. В какой-то момент вдова безмолвно покачнулась, ее поддержали дочери, потом ей подали стул.

Выступления закончились, оркестр заиграл «Коль славен наш Господь в Сионе». Гроб накрыли крышкой с прикрепленной сверху фуражкой, подняли на плечи и стали выносить. Токарев подошел к вдове, низко наклонился, взял ее за руку и тихо сказал: «Прости меня, Нина». Она подняла на Николая Ивановича глаза, полные слез, попыталась что-то ответить, но из пересохших губ не донеслось ни слова. Только новые слезы покатились по ее щекам, и лицо исказила гримаса черного горя, поглотившего бедную женщину. Он ощутил, как ее всю колотит. Хотел добавить, как дорог ему был Солнцев, как его будет не хватать, но понял, что любые слова неуместны, не нужны. Говорить надо живым, за умерших можно только молиться. Он опоздал со своими откровениями, человек ушел навсегда.

Троекратный грохот определенного приказом министра салюта перемешался в его голове с гимном и траурными маршами. Над горкой земли установили временный деревянный крест, портрет и венки. Вдову с детьми увезли родственники. Поминки, за счет экономии по смете расходов отдела, назначили на два. Грустные офицеры и штатские потянулись к выходу с кладбища.

Ускорив шаг, Токарев догнал Кривицкого.

— Гена, подожди.

Кривицкий притормозил, смерил недружелюбным взглядом следователя.

— Слушаю вас, Николай Иванович.

— Ладно тебе, — Токарев крепко прихватил оперативника за рукав. — Хватит уже! Я не подозревал тебя.

— Я заметил.

— Подумай головой-то. Если бы я допустил, что это ты на Кирееву нажал и заставил написать на меня поклеп, стал бы я тебе об этом говорить? Стал бы?

— Не знаю.

— Она описала мне того, кто представился твоим именем, я понял, что это не ты, хотя и без того не сомневался. Ген, что я с тобой должен как с девочкой, ты же опытный мент, сам все должен понимать.

— Помню, как вы на меня смотрели тогда, — Кривицкий обиженно отвернулся.

— Ты себя поставь на мое место. Чтоб ты подумал сразу?

Коллеги молча шли рядом, засунув руки в карманы, каждый глядя в свою сторону. Возле выхода, под самой аркой кирпичных ворот, Токарева окликнул Шаров, с которым стоял молодой парень среднего роста.

— Николай Иванович, можно вас?

— Ген, подожди меня, — сказал Токарев. — Не уходи. — И подошел к начальнику. — Да, Иван Иванович.

— Ну, ты как? — Шаров серьезно смотрел в глаза капитана. — Держишься?

— Нормально.

— Хорошо говорил. С душой. Вот, — подтолкнул вперед парня. — Познакомься. Василий Зайцев. Лейтенант. Прикреплю пока его в твою группу.

— Очень приятно, — сказал Зайцев.

Токарев почувствовал железное рукопожатие и поморщился от неожиданной боли.

— Включай его, хорошо? — продолжал Шаров. — Он хоть и молодой, но толковый. На поминки обязательно приходи. Помнишь где?

— В «Марселе», я знаю.

— Хорошо. Видал? — начальник кивнул в сторону своей машины, возле которой толпились молодые люди и девушки с аппаратурой в окружении работников милиции. — Интервью хотят. Всё, кончилась наша конспирация. Теперь понесут. Давай, Николай Иванович, работай, у нас совсем времени нет. Четвертая власть настолько же безжалостная, насколько и безнаказанная. Я, конечно, ничего не скажу, но раз они вцепились, что-то раскопают. Затопчут и загадят всё. В общем, фактор внезапности мы потеряем. Думаю, у нас сутки, максимум двое. Максимум! Потом наши фигуранты растворятся в массах и вместо них, как судьба, возникнет прокурор Томилина со своими вопросами.

— Понял.

«Как на нем форма сидит. Щеголь! — отметил Токарев, глядя вслед руководителю. — Готовый генерал».

Иван Иванович развернулся и твердой походкой направился к журналистам, которые сразу расчехлили камеры и ощетинились микрофонами. Токареву показалось, что из их ртов по клыкам потекла слюна.

— Пошли, мы тут лишние. Нам чужая слава не нужна. Гена, познакомься, наш новый оперативник — Василий Зайцев. Предлагаю зайти в одно место, помянуть Алексея Николаевича. Светлая память!

С каждой рюмкой Токарев ощущал, как грусть и растерянность уступают место нетерпеливой ярости. Он давил ее в себе, но она закостенела в глазах. В такие мгновения он словно отделялся от себя, делался жестким, спокойным и собранным, но, казалось, наблюдал за происходящим несколько со стороны.

— Вот так вот, Вася. Так и живем, — подытоживал он введение в курс дела молодого оперативника. — Они не церемонятся. В пятницу Киреева опознала Грицая. Своего восьмипалого друга по прозвищу Ося — осьминог, как выяснилось. Его тоже убийцы задушили и морду исполосовали. Зачем? Пока не ясно. Попутно она опознала в трупе застреленного Солнцевым гражданина бандита по фамилии Дудник, того, кто приходил к ней с удостоверением Гены. Из-за чего меня тогда временно отстранили от дела и не извинились, — тут он пробормотал что-то злое, неразборчивое. — Правая рука его оказалась пробитой. Роман Сергеевич постарался. Что еще? Имеем фоторобот другого фигуранта. Кличка — Комедия. Кто такой, откуда, зачем — неизвестно. Морда знакомая, но не могу вспомнить, откуда его знаю. Обязательно вспомню.

Он говорил громко и отрывисто. Воспаленные глаза сверлили пространство. Кривицкий и Зайцев старались поменьше пить. Первый вообще был малопьющим, а второй не хотел ничего пропустить.

— Короче, диспозиция наша такова. В городе работает банда, состоящая из человека по кличке Комедия (он, видимо, главный), нотариуса Пикуло, терапевта Андриановского, милиционера Баженова. Был еще Дудник, но теперь его нет и больше не будет. Банда, судя по всему, работала просто — через терапевта выясняли, где живут одинокие старики, Баженов пробивал квартиру, навещал старика или старушку, расспрашивал, вынюхивал. Потом человека убивали, душили тросом, оформляли продажу квартиры на своего человека, старика выписывали, и сразу продавали обычным гражданам. Всё.

— Можно вопрос? — робко подал голос Зайцев.

— Задавай.

— Вы говорите, они находили одиноких, а в машине обнаружены аж целых четыре трупа.

— Это тебе Гена объяснит.

— В этой квартире на Земляном переулке, дом семь, у них, как мы предполагаем, произошел сбой, — было заметно, что Кривицкий перестал обижаться. Ему самому надоело двусмысленное положение и хотелось вернуться к нормальному общению. — Я опросил соседей. У погибшей нашлась подруга, которая полностью владела информацией. Странная такая бабушка в толстенных очках. Всё про всех знает, говорит умными словами, но произносит их на свой лад. Так вот, Зинаида Александровна Аникина, погибшая, лет двадцать назад наглухо поссорилась со своей снохой, женой своего родного брата, который умер достаточно давно от сердечного приступа. Она обиделась на сноху, когда та повторно вышла замуж, то есть, по ее мнению, предала память. Отказалась общаться не только с ней, но и с племянником и племянницей, которые теперь сами уже достаточно пожилые люди. В общем, оборвала все связи. Говорила везде о том, что одинокая, никого у нее нет и не надо — и так далее. Получается, преступники не знали о родственниках или хотели успеть провернуть всё по-быстрому.

— Задержим — узнаем, — вставил Токарев, внимательно вглядываясь в Кривицкого.

— Конечно. По роковому, как говорится, стечению обстоятельств Зинаида Александровна решила восстановить общение. Последнее время она стала плохо видеть, плохо ходить, страдала от диабета и так далее. За два дня до убийства нагрянули упомянутая сноха с новым мужем и племянница. Приехали мириться и вроде бы племянница должна была остаться жить в квартире тетки, она сама пенсионерка. Ухаживать за ней и помогать. Планы нарушили наши убийцы. Саму хозяйку задушили своим обычным способом — струной, а сноху, ее мужа и племянницу зарезали. В квартире везде кровь, следы борьбы. Страшно смотреть.

— Ты мне не говорил, что зарезали, — мрачно заметил Николай Иванович.

— Не успел, — смутился Кривицкий.

Токарев кивнул головой, мол, «понятно», и зло ухмыльнулся. Все замолчали. Зайцев переводил непонимающие глаза с одного своего нового коллеги на другого. Еда давно остыла, в графине закончилась водка, а Токарев все не уходил и не отпускал оперов. Он словно окаменел, только взгляд, исполненный жестокости, искал повод этой жестокости проявиться. Ему нестерпимо хотелось кому-нибудь набить физиономию, какому-нибудь обуревшему хаму или приблатненному быку, но в кафе почти никого не было. Молчание решил нарушить Зайцев.

— Если трое из четверых известны, почему их не арестовать?

— Не так все просто, Вася, — разомкнул уста Токарев. — Баженов с пятницы на работу не выходит. Жена позвонила в отделение, попросила отпуск для него без содержания на пять дней. Говорит, уехал срочно к умирающему армейскому другу. Мы сейчас пробиваем его друзей, но я так понимаю, пустое это. Доктор и нотариус нормально работают, как ни в чем не бывало. Доказать их причастность будет затруднительно. Сейчас решается вопрос о прослушке сотовых телефонов. Номер Баженова вне зоны действия. Комедия этот — вообще фантом. Вот такая петрушка.

— Баженов в курсе, что его разыскивают? — прицепился Зайцев.

— Неизвестно, — пояснил Кривицкий. — Скорее всего — нет. То, что оба Свекольниковых установили его причастность, он знать не может. В перестрелке ночью его трудновато было бы узнать. Сейчас он залег, ждет, как будут разворачиваться события. Я не исключаю, что он планирует вернуться на службу, если убедится, что в безопасности.

— За нотариусом и доктором следят? — не отставал Зайцев.

— Киножурнал «Хочу все знать»? — заревновал Гена.

— Все правильно, — заступился Николай Иванович. — Он должен понимать. Конечно, следят. Говорю же, ничего подозрительного. Не скрываются, не петляют. Примерные, законопослушные граждане. Ладно, дуйте в отдел, а я заскочу в одно место. Гена, приходи на поминки в ресторан. Василий, тебе не обязательно. Поработай, посмотри — там дело одно висит у нас, за Солнцевым числилось, про ножевые ранения, бытовуха. Гена покажет тебе, где лежит. Займись. Подумай, почитай и готовь предложения. Хорошо?

2

Как оно в жизни странно бывает. Пока человек жив, крутится где-то возле, говорит, работает — не понимаешь, что это и есть настоящий и, пожалуй, единственный друг. Им не приходилось изливать друг другу душу, да и не такие они люди, Токарев с Солнцевым, чтобы рассказывать о проблемах с женой или детьми. Вообще, они мало слов использовали в разговоре, понимая друг друга иногда с полуслова, но чаще без слов. Их связывала какая-то внутренняя похожесть, ставшая после смерти одного очевидной для другого. Во всем мире не осталось больше человека, которого Николай Иванович без колебаний мог назвать другом. Не склонный к сентиментальности, Токарев с каждым днем все сильнее ощущал возникшую вокруг пустоту и зарождавшееся в ней горе.

Помимо воли и вопреки здравому смыслу ноги несли Токарева к дому, где проживал Баженов с семьей. Зачем он туда шел? Полезно это или вредно для следствия? Он не знал.

Он помнил только, что после того, как Солнцев сразил Дудника, повыскакивавшие из заблокированного УАЗа бандиты открыли стрельбу, и именно от руки Баженова погиб Алексей Николаевич.

В той суете трудно было разглядеть, кто именно попал в друга, но Токарев твердо знал: это был именно Баженов. Выстрелы прогремели один за другим, их было три, как в тире, легли они достаточно кучно — стрелял тренированный человек. Обычно бандиты стреляют плохо. Они не сдают каждый месяц нормативы, не тренируются, применяют оружие, как правило, почти в упор. Пока он не мог дотянуться до своего врага, но семья Баженова представлялась некой тенью убийцы, и Токарев хотел посмотреть на эту тень.

На двери квартиры Николай Иванович увидел коробочку домофона с маленьким глазком видеокамеры. В ответ на нажатие кнопки внутри квартиры глухо прозвучала мелодия. Через минуту следователь услышал из динамика шершавый женский голос.

— Вы кто? Я вас не знаю.

— Капитан Токарев, коллега вашего мужа. Мне нужно сказать вам кое-что и задать пару вопросов.

— Паша уехал, будет дней через пять, я еще в пятницу сообщила в отдел. Приходите через неделю, когда он вернется.

— Простите, не знаю вашего имени-отчества.

— Валентина.

«Надо же, как моя жена», — подумал он.

— Я хотел бы поговорить именно с вами, Валентина. У меня есть информация, которая исключительно важна для вас. Исключительно!

— Говорите.

— Может быть, я все-таки войду? — он поднес к камере раскрытое удостоверение. — Вам нечего опасаться.

— Паша велел никого не впускать.

— Вот как! Ладно. Я не буду орать на весь подъезд то, что, возможно изменит вашу жизнь. Думаю тут полно интересующихся мохнатых ушей. Я ухожу.

Он развернулся и сделал шаг к лестнице.

— Стойте, — не выдержала женщина распирающего ее любопытства. Щелкнул замок крепкой железной двери. — Входите.

Одну комнату из трех хозяева соединили с кухней, две другие перегородили на свой лад, перенесли санузел, сделали дорогой ремонт, превратив стандартную квартиру в хрущевке в шикарные просторные апартаменты. Жена Баженова оказалась высокой молодой полнеющей шатенкой с несколько монгольскими чертами лица и курносым носом. Маленькие настороженные глаза внимательно вглядывались в непрошеного гостя. Помешкав несколько секунд, она пригласила следователя в просторную светлую кухню, имеющую ступеньку, под которой, видимо, прятался подогрев пола.

— Садитесь, — выдохнула с сожалением она. — Я вас слушаю.

Токарев присел на круглую одноногую табуретку, приставленную к столешнице в виде барной стойки.

— Не знаете, куда уехал Павел?

— Он не сказал. А что? Милиция без него не может? Он в счет отпуска попросил пять дней по личным обстоятельствам. Один раз в жизни попросил, даже больничный никогда не брал.

— Так знаете или нет? К кому он мог поехать?

— Послушайте, следователь! Думаете, я своих прав не знаю? Заявляетесь ко мне пьяный, вопросы задаете. Думаете, на вас управы не найду? — ее голос набирался женской беззащитной сварливости.

— Валя, произошло горе, — примирительно отвечал следователь, готовый к такому повороту. — Погиб наш сотрудник, его убили бандиты, сейчас об этом по всем местным каналам говорят. Сегодня мы его хоронили, поминали, — Токарев замолчал, отвернув голову к окну, потом, собравшись с силами, продолжил: — Во-первых, мы волнуемся, все ли с Павлом в порядке; во-вторых, все силы подняты и нужно его по возможности предупредить, и чтоб приехал, как только сможет.

— Кого убили? — женщина опустилась на стул, ее лицо стало белым.

— Капитана Солнцева.

— Не слышала про него.

— Оперативный уполномоченный. У него две девочки-школьницы, жена. Вдова теперь.

— Горе какое, — на глазах Валентины показались слезы.

— Горе, — согласился следователь. — Когда Паша-то уехал?

— В пятницу утром. Ему сообщил другой армейский друг. Быстро собрал кое-какие вещи, сказал, что сам позвонит, чтоб не волновалась, — его ждет машина — этот другой друг заехал. И всё.

— Звонил?

— Пока нет.

В кухню бесшумно вошла маленькая девочка, одетая в белое платье, белые, сморщенные на коленях, колготы и белые туфли. Ее волосы украшал огромный белый бант со стразами. На светлой головке ярко выделялись любопытные темные глаза. Девочка осторожно переставляла неуверенные ноги, в руках перед собой она несла толстенную старинную книгу в твердом кожаном переплете. Она перевела взгляд с матери на Токарева, нахмурилась и громко произнесла:

— Дядя! А папа? — Книга выпала из ее рук и громко хлопнула об пол, но ребенок не обратил внимания, переступил и подошел к маме.

— Лиза! Зачем ты взяла папину книгу? — строго спросила мама. — Кто тебе разрешил, а? Что ты за ребенок такой непослушный? Я же не беру твоих кукол!

— Ой, какая хорошенькая девочка! — сыграл Николай Иванович.

— Девочка! — звонко подтвердил ребенок.

Токарев соскочил с табуретки, наклонился и поднял ветхий фолиант. На обложке, среди тесненного орнамента, выступал приклепанный металлический желтый крестик. Следователь отвернул обложку. На пожелтевшем от времени форзаце стоял четкий чернильный экслибрис в виде стилизованного под фамильный герб орнамента, содержащий украшенные виньетками буквы «БВФ» и цифры «1927».

— Красота какая! — восхитился он, осторожно переворачивая пожелтевшие толстые страницы. — Ваша?

— Муж принес на днях три штуки, а убрать всё ему некогда, вот Лиза их и хватает, — она взяла дочь за маленькие ладошки. — У тебя ручки холодные, дочь.

— Мама говорит, — серьезно, низким голосом констатировала девочка и засмеялась. Она освободила свои руки и на заплетающихся ногах побежала из кухни, выкрикивая: — Мама-папа-мама-папа!

На повороте ее занесло, она зацепилась за угол и шлепнулась на каменный пол прихожей. Взрослые замерли. Через полминуты до слуха долетел протяжный вой пострадавшей. Мама рванула на звук.

«Маленькие детки и пьяные взрослые очень похожи, — сделал неожиданное наблюдение Токарев. — Неуверенная походка, разрегулированный вестибулярный аппарат, бессвязная речь, неадекватное поведение, замедленные реакции, безудержная смелость и глубокая жалость к себе. Будьте как дети, говорил Иисус, и ваше будет царствие небесное. Алкоголь делает взрослых детьми и является, таким образом, проводником в рай. Любопытно!»

— Я пойду, Валя. Попрошу вас: если Павел позвонит, пусть немедленно свяжется со мной. Вот визитка. А книги вы лучше уберите, они, судя по всему, ценные, — Николай Иванович прошел к двери.

— Может быть, чаю? — спохватилась молодая хозяйка, прижимая к груди свое веселое сокровище.

— Спасибо, не надо. Тороплюсь. Обязательно выполните мою просьбу. Пусть Павел позвонит. Лиза, пока!

— Пока! — звонким голосом, как маленький попугайчик, копируя интонацию, ответила Лиза. Она улыбалась сквозь слезы и пряталась за маму.

Токарев тепло улыбнулся, не в силах сопротивляться обаянию маленькой кокетки. Так, с улыбкой умиления, он и вышел из подъезда.

Холодный воздух ударил следователя в лицо, сорвал улыбку, заставил поднять воротник и опустить уши шапки. Погода портилась, усиливался ветер. Токарев пошел к автобусной остановке. Ничего у него не получилось. Он хотел разорвать жену Баженова, хотел орать и сыпать обвинениями, чтобы увидеть ее унижение и горе, чтобы насладиться хоть такой местью. Не вышло.

3

Где-то за там остались поминки, отзвучали траурные тосты. Служебная «Волга» Шарова отвезла Николая Ивановича домой. За столом он практически ничего не ел и не пил, ему все казалось, что Нина смотрит на него. «Почему ты жив, а Леша погиб? Ведь ты его руководитель! Ты отвечаешь за все! Это ты виноват в его смерти. Будь ты проклят!» — читал он в ее взгляде и прятал глаза, потому что нечего ответить несчастной женщине. Нельзя ничего объяснить, если человек погиб, а в твоих соболезнованиях никто не нуждается. Когда он окончательно понял, что тут ему не рады, что Нина ненавидит его, не хочет его слов и сам вид Токарева доставляет ей страдания, он отпросился у начальника и незаметно ушел. Потеряв друга, он обрел врага. Наверное, со временем все уляжется, забудется, но где-то в душе навсегда останется чувство неисправимой вины, осознание собственной ошибки, пьяной халатности, ценой которых стала оборвавшаяся жизнь хорошего, безотказного человека.

Так получилось, что он приехал домой около пяти вечера, до возвращения Валентины с работы. Услышав звук отпираемой двери, навстречу ему высыпали дети — Лена и Кирилл. Серьезная Лена поцеловала отца в щеку и, сказав: «Я делаю уроки, завтра контрольная», плавно ушла в детскую. Кирюша, как обычно, повис на руках отца.

— А ты делаешь уроки? — спросил Николай Иванович.

— Мы всё в школе сделали, — радостно ответил сын.

— Чем занимаешься?

— Играю в приставку.

— Прервись-ка, посмотрим, что ты там сделал.

Чтобы как-то искупить перед собой вину, он решил отныне уделять еще больше внимания детям. Чаще разговаривать, внимательнее проверять домашние задания и помогать их делать.

За окном быстро стемнело, пришла Валентина и сразу погрузилась в домашние хлопоты. Токарев всегда удивлялся ее способности без передышки отдаваться домашнему хозяйству, словно так и должно быть. Она готовила ужин, развешивала постиранное белье, а он сидел рядом в кухне, нехотя отвечая на вопросы о прошедших похоронах и поминках. Где-то около девяти вечера зазвонил сотовый телефон. На экране высветился незнакомый номер.

— Николай Иванович, это Эдуард Свекольников вас беспокоит.

— Слушаю вас, Эдуард, — ответил несколько удивленный следователь. — Что-то случилось?

— Нет, ничего, — замялся Эдик. — Просто я тут кое-что вспомнил. Хотел вам кое-что рассказать. Ну, поделиться кое-какими соображениями.

— Загадками изволите говорить.

— Просто я… не знаю, как сказать…

— Одну минуту, — Токарев перешел из кухни, где гремел телевизор, в тихую спальню. — Говорите, Эдуард. Что вас растревожило?

Он отметил дрожащий от волнения голос молодого человека, его нерешительность и слабость.

— Помните, вы тогда спрашивали меня про нож в квартире Владилена Феликсовича?

— Бабина? Конечно.

— Так вот я не решился сразу признаться, а теперь подумал и понял: надо все рассказать.

— Угу.

— Это я его принес. Не знаю, что со мной было, вернее, знаю, но не могу объяснить, впрочем, теперь не важно. Нож я отобрал у того, который напал на нас с Машей, когда я ее провожал.

— Грицай?

— Наверное. Он достал его, чтобы попугать, но я ударил, и нож выпал. Я тогда подумал — пригодится, спрятал в портфель и принес к Бабину.

— Зачем?

— Бабин когда-то давно стал причиной смерти моего деда, присвоил открытие, я решил отомстить.

— Зарезать?

— Не уверен. Не знаю. Но ничего не произошло. Я выронил нож, он залетел глубоко под диван и там остался. И хорошо, что так получилось. Вот и всё.

— Понятно. Сможете письменно изложить.

— Это обязательно?

— Да.

— Смогу, — твердо подтвердил молодой человек.

— Ладно, я понял. Хорошо, что решили сами признаться, состава преступления я тут не вижу, а следствию меньше работы. Вас уже выписали?

— Нет, я в больнице. Вроде обещают на этой неделе.

— Понятно. Что-то еще?

— Да, еще кое-что.

Эдик совсем замедлился, подбирая слова.

— Николай Иванович, тут такое дело… даже не знаю, как сказать. Я сам до конца не уверен.

— Говорите, Эдик, не переживайте, я не собираюсь вас ни в чем обвинять.

— Дело как раз не во мне. Деликатный вопрос, — наконец он решился. — Помните мою коллегу, Машу Горлову?

— Помню, я говорил с ней. Симпатичная такая.

— Это верно. Так вот, у нее есть отец, который долгое время где-то пропадал, а теперь вернулся и живет с ними в Покровском. Это за городом, недалеко.

— Я знаю, где Покровское, — Токарев вспомнил разговор с отцом Маши, вспомнил сам дом и странное впечатление, оставленное этим человеком.

— Ну да. Так вот. У него какой-то непонятный бизнес откуда-то сразу взялся в городе. Он хорошо на этом имеет, но дело не в этом. Той ночью, когда мой папа преследовал машину с преступниками, там еще перестрелка была и погиб сотрудник, ее отец вернулся домой под утро и рассказал, что на него напали какие-то пьяные мужики, ранили чем-то в ногу и повредили машину.

— Вот оно что! Продолжайте. На машине приехал?

— В том-то и дело, что машину он якобы успел сразу сдать в ремонт, то есть Маша ее больше не видела. Машина, кстати, как раз «УАЗ-Патриот». Он вроде ездил по каким-то делам, и хулиганы его ударили в зад. Я так понимаю, преступники бросили УАЗ на шоссе, и он теперь в милиции.

— Само собой. Какая нога, не сказала?

— Левая.

— Понятно. Как его зовут, как он выглядит?

— Не знаю, я его никогда не видел, а Маша не рассказывала.

— Что еще?

— Вроде всё. Он, отец ее, требует, чтобы они никому не говорили, потому что боится тех, кто напал на него.

— Ясно. Когда был разговор?

— Сегодня вечером, пару часов назад.

— Как у них в доме обстановка, отец этот никуда не собирается?

— Она не сказала.

Свекольников замолчал. Токарев услышал в трубке глубокий, трагический вздох. Тем не менее картина прояснялась. В памяти возник невразумительный фоторобот, составленный при участии Свекольникова-старшего, и следователь вспомнил, где видел это лицо. Действительно, на картинке был изображен отец Марии Горловой, который угощал его чаем с кардамоном. В квартире Бабина в мусорном ведре эксперт нашел испитую заварку чая, не пакетик, а именно листья, с тем же кардамоном. Вот он — Комедия, любитель хитрого чая, тихо проживает в селе Покровском у своей женщины со своей же дочерью, душит людей и продает их квартиры. Пульс Токарева подскочил, по телу пробежала дрожь.

— Николай Иванович, я, наверное, не должен вам этого говорить, в любом случае нет никакого смысла, все равно вы сделаете всё по-своему. Но если все-таки будет возможность… Мне не просто далось решение позвонить вам и заявить на отца своей девушки. Не хочу говорить про гражданский долг и прочее. Не знаю даже, доносчик я или поступаю правильно. Эти люди стреляли в моего отца, убили милиционера. Я думал, думал, сомневался, но все-таки решил звонить вам. Мне Маша нравится, я рассчитываю на продолжение общения, на отношения, и я не хотел бы, чтоб она знала о моем участии в этом деле. Что я сам вам все рассказал, и, получается, она нечаянно предала отца. Пусть и невольно, доверилась человеку, который быстренько слил информацию. Понимаете?

— Мы не скажем, — рассеянно ответил Николай Иванович. — Но ты как сможешь с ней жить? Ведь ты-то знаешь! Впрочем, дело твое.

Закончив с Эдуардом, он сразу доложил о разговоре и своих догадках Шарову. Учитывая, что этим вечером по случаю поминок работники не совсем трезвые, решили следующим утром составить план операции, подключить ОМОН, получить постановление на обыск и задержать предполагаемого Комедию, а сейчас выслать наблюдателей к его дому.

4

— Он ушел, — грустно докладывал Токарев на другой день.

В просторном кабинете Шарова на председательском месте восседал Мещанов, по правую руку от него, за длинным приставным столом — сам Шаров, за ним Томилина, напротив них Токарев, Кривицкий и молодой Василий Зайцев. За спиной Мещанова висел портрет президента, стояли российский триколор и красный флаг Московской области с Георгием Победоносцем, поражающим копьем Змея Горыныча. После гибели Солнцева сводная бригада больше в ленинской комнате не собиралась.

— Через сорок минут после того, как поступила информация, что один из подозреваемых, возможно, проживает в селе Покровском, к его дому выставили наблюдение. С вечера вчерашнего дня до приезда группы захвата в семь утра сегодня никакого движения на объекте не наблюдалось. Никто не входил и не покидал территорию домовладения. Мы дождались, когда его дочь, Мария Горлова, вышла на работу, и опросили ее. Она сообщила, что еще в субботу вечером ее отец уехал, сказав, что у него образовались какие-то срочные дела в Молдавской Республике.

— Заболел очередной любимый племянник? — ухмыльнулся Шаров.

— Сейчас поймете, — серьезно продолжал Николай Иванович. — Мы проверили дом. Действительно, там его не оказалось, равно как личных вещей и документов. Гражданская жена также подтвердила слова дочери. Выяснили: подозреваемый — Абрамов Владимир Иванович, уроженец Москвы, 1948 года рождения. Пробили по базе отпечатки из автомобиля. Это рецидивист по кличке Комедия. Вор в законе. Пять ходок, общий стаж за решеткой — девятнадцать лет. Профессиональный карманник. Судим также за мошенничество, вымогательство. Был недоказанный эпизод с убийством бизнесмена в девяносто четвертом, — Токарев обвел взглядом присутствующих. — Со слов его гражданской жены, он родом из сельской местности Молдавии, горное село Чобанка. Туда он срочно и уехал в связи с тяжелым состоянием матери. Мутная личность, одним словом. В настоящий момент информация по Абрамову передана для внесения его в федеральный розыск, включен план «Перехват» по городу и району.

— Который результатов пока не дал, — зло резюмировала прокурор Томилина. — Упустили. Баженов скрывается, Комедия, скорее всего, уже в Москве или в Молдавии. Черт его разберет! Дудник в морге. Остались врач Андриановский и нотариус Пикуло, которым фактически нечего предъявить. А сверху этой кучи — девять трупов, пропавший пенсионер Бабин, погибший капитан Солнцев, травмированный Свекольников. В довершение картины — местная и федеральная пресса, которая рвет на части руководство города.

— Валентина Геннадиевна, — поморщился Мещанов. — Давайте все-таки дослушаем товарища капитана.

— Я, в принципе, все уже доложил. Товарищ Томилина полностью права, — разозлился Токарев. — Мы не успеваем за преступниками, плетемся по следам их кровавых преступлений, констатируем. До сих пор — а документы переданы почти неделю назад — нет решения суда на прослушивание телефонных разговоров подозреваемых. Преступники организуются, наверняка перезваниваются в связи с последними неудачами, а у нас судья заболела. Вернее, взяла больничный лист по уходу за ребенком. Разрешение на прослушивание теперь зависит от того, пройдут сопли у ее отпрыска или нет. Да, Валентина Геннадиевна? Опять же, нам нельзя прослушивать сестру Баженова, граждан Градусова и Вайчулиса.

— Они не проходят по делу в качестве подозреваемых, и прослушивание их есть нарушение их конституционных прав. Мы ничего не можем сделать. Таковы требования 144-го закона. Подозреваемых же без решения суда слушать нельзя. Меня для чего включили в группу? Для соблюдения законности. Уголовного и процессуального кодексов.

— Это понятно, — продолжал Токарев. — Решение, конечно, рано или поздно будет, причем с соблюдением всех требований, но потом операторы возьмут время на отработку. Всё как обычно.

— Николай Иванович, — потерял терпение Шаров. — Что ты предлагаешь-то?

— Предлагаю отложить взаимные упреки, проанализировать ситуацию и работать. При возможности включить административный ресурс, — он твердо посмотрел на Томилину. — В том числе и в отношении решения суда.

— Я постараюсь сегодня помочь, — кивнула Томилина. — Есть вариант.

— Спасибо вам! — попытался снизить напряжение Шаров и покосился на дородную работницу прокуратуры. — Нам сейчас очень нужна помощь, — он перевел глаза на Токарева. — А вы, Николай Иванович, со своей группой еще раз отработайте все связи Баженова. Коллеги по службе, его контакты с контингентом на территории, друзья, одноклассники, родственники… Главные вопросы — где он может прятаться, как с ним связаться? Кто-то обязательно должен знать. Может быть, он пиццу туда заказывал? Кстати, наблюдение за квартирой установили?

— Да, — ответил Токарев. — Кроме того, нами составлен предварительный список лиц, которыми надо заняться в плане опроса. Получилось чуть больше двадцати человек. Гражданских мы уже разделили между собой. Иван Иванович, можно попросить вас провести беседы с сотрудниками отдела? В целях ускорения.

— Я уже об этом подумал. Сделаю. Николай Иванович, у вас что-то еще?

— Да, вот, — Токарев достал несколько листков, соединенных скрепкой. — Пришла экспертиза слепков протектора, полученных 19 февраля с места захоронения первых трупов, близ села Гавриловка. Это шипованная резина 235 на 70 «эр 16» производства финской компании «Нокиан».

— И что? — Мещанов посмотрел на Токарева.

— Ничего. Такая же резина как раз установлена на УАЗе бандитов, то есть в том военном городке с большой долей вероятности была именно эта машина. Сделаем сравнительный анализ — поймем. Кстати, госномера поддельные. Брошенный бандитами автомобиль — двойник московского «Патриота», принадлежащего честному и законопослушному лицу, — он вздохнул. — У нас слабая, как мне видится, доказательная база. Вот в чем дело. Работаем, гоняемся, а в суд-то особо нести нечего.

— Николай Иванович прав, — снова вступила Томилина. — Если откинуть нашу суету с погонями и перестрелками, картина вырисовывается достаточно сложная. Предлагаю обсудить этот момент.

Сотрудники согласно закивали.

— Что мы имеем против Баженова? На него четко указывает Эдуард Свекольников, как на того, кто покушался на его жизнь. Это — раз. Свекольников же старший видел его с Комедией, то есть с Абрамовым, в бане и слышал разговор. Это — два. Он же видел Баженова с врачом Андриановским. И третье. В оставленном на месте перестрелки УАЗе следов Баженова нет, но на пленке, в которую завернуты трупы, полно его пальцев. Кстати, Николай Иванович, что дал осмотр квартиры Аникиной Зинаиды Александровны по отпечаткам?

— Имеются отпечатки Баженова и Дудника. Естественно, самой хозяйки и ее родственников. Полно и других, идентифицировать которые пока не удается.

— В принципе, на Баженова богатый материал, осталось его задержать. Есть основания предполагать, что он участвовал в перестрелке и именно от его выстрелов погиб Солнцев, но конкретных, неоспоримых фактов, указывающих на это, мы в суд пока предоставить не можем. Дальше. Абрамов, он же Комедия. В брошенном УАЗе с четырьмя трупами полно его отпечатков, но на трупах и в квартире он не отметился вообще. В суде, если мы его все-таки задержим, он объяснит, что машину угнали. И всё! Третий участник банды — Дудник. Отпечатки пальцев Дудника имеются на трупах из УАЗа, на пленке, в квартире и в салоне автомобиля. Кроме того характер ранения в правую руку совпадает с описанием из показаний Романа Свекольникова. Отпечаток ботинка с подоконника в больнице соответствует протектору на обуви Дудника. Его опознал Свекольников-старший — как человека, устроившего стрельбу в больнице. Он же, со слов Романа Свекольникова, заходил с какими-то документами в нотариальную контору Пикуло, что само по себе ничего не доказывает. Но, к сожалению для следствия, он убит Солнцевым и показаний дать не сможет. Не факт, кстати, что нотариус был в это время внутри. А если и был, то что в этом противозаконного? Пикуло мы могли бы связать с делом. Если трупы из схрона будут опознаны, если установим их прежние адреса, выясним, что квартиры убитых проданы при содействии этого нотариуса, тогда только что-то можно развернуть. К Андриановскому вообще не подберешься. Старики сами к нему приходили, сами записывались. В общем — вы понимаете. Никаких связей между перечисленными лицами по их предыдущей деятельности не выявлено, стало быть, и общих знакомых, которых можно было бы опросить, мы не имеем. Такова наша диспозиция, господа офицеры.

— То есть нам позарез нужны Абрамов или Баженов, лучше оба, — подхватил Шаров. — Нужен тот, кого мы сможем расколоть на чистосердечное, кто даст показания и доказательства. В противном случае, учитывая странное исчезновение Бабина и его неизвестного брата, обвинение выглядит достаточно противоречивым и невнятным. Даже результаты по протектору нам не слишком помогут. Невнятным — в том числе и потому, что не удастся привлечь Андриановского и Пикуло, а без них схема преступления рассыпается, — далее подполковник принялся рисовать на бумаге кружочки, в десятый раз проговаривать схему преступления.

— Вы все верно сказали, Иван Иванович. Именно такая версия, в качестве основной доведена руководству главка и прокуратуры. Слабые моменты: история с квартирой Бабина не вписывается в схему — и свидетель Роман Свекольников.

— А что с ним? — оживилась Томилина.

— Он странный, — пояснил Мещанов. — Несколько экзальтированный на религиозной почве. Если начнет выступать в суде, произведет неадекватное впечатление, чем может поставить свои показания под сомнение. Тем не менее нам с вами ничего не остается делать, как продолжать напряженно работать. Сейчас самое главное — задержать Баженова и Абрамова. Учитывая ситуацию, Баженов нам интереснее. Напомню, что обстановка вокруг расследования поменялась. Представители прессы активизировались, руководство города наседает, контроль главка МВД и Прокуратуры становится все жестче и нетерпеливее. Сами понимаете, испытывать терпение начальства долго нельзя, оно не железное. Так что — работаем. Николай Иванович, прошу сегодня предоставить мне план мероприятий, утвержденный подполковником Шаровым, — москвич поднялся, демонстрируя окончание совещания и решимость возглавить все будущие успехи. — Товарищи, никуда они не денутся. Найдем. Настоятельно прошу при любом изменении обстановки, появлении каких-то идей немедленно сообщать мне. В конце каждого дня отчет о проделанной работе Иван Иванович предоставляет мне письменно. Спасибо, все свободны.

5

Последний вечер календарной зимы. Завтра будет март. Ничего в природе не поменяется, но восприятие мира станет иным. Токарев ехал домой, ощущая в душе необъяснимый подъем, то ли в преддверии смены сезонов, то ли предчувствуя окончание тяжелого дела. Он не сомневался, что они возьмут Баженова. Преступник должен быть где-то рядом. Он не оставит семью, пока не убедится, что его ищут. А может быть, и убедившись — не оставит. Новость о перестрелке уже попала в телевизионные новости, газеты и Интернет, но ни имен, ни примет преступников СМИ не сообщали. Следователь прокручивал события, разговоры последних дней, пытаясь вычленить информацию о Баженове. Вроде бы Эдуард Свекольников что-то говорил о конспиративной квартире. Что говорил? Надо позвонить.

Обменявшись приветствиями, мужчины перешли к делу.

— Надеюсь, Эдуард, вы понимаете, что я звоню не только справиться о вашем самочувствии, хотя это важно.

— Понимаю. И догадываюсь, что на самом деле вас интересует — где может скрываться Паша Баженов? Вы ведь его ищите, верно?

— Верно. Все-то вы понимаете. Есть мысли? Важны самые, может быть, мелкие сведения.

— Ясно. Я думал об этом, и мысли кое-какие появились. Знаете, Николай Иванович, а ведь у Пашки где-то есть квартирка для развлечений.

— Знаю, слышал.

— От кого?

— От вас же. Вы говорили, когда я навещал вас в больнице в субботу.

— Действительно? Я не помню. Это, наверное, лекарства. Говорю, а потом не всегда могу вспомнить, что и кому говорил. Замечал уже такое.

— А где эта квартира находится, вы мне не говорили?

— Нет, такого я не мог сказать. Я не знаю. Паша — очень скрытный человек, всегда старается контролировать, что, кому и зачем он говорит. Меня в эти свои стороны жизни он никогда не посвящал. Но! — Эдуард театрально замолчал.

— Что «но»? — подыграл Токарев. — Помилосердствуйте!

— Но Юра Чаусов может что-то знать. Они вообще ближе. Одно время даже вместе посещали сауны и так далее.

— Морально разлагались.

— Именно. Приглашали специальных девушек, все такое. Может быть, Юрик и знает, где квартира. Ну, вы понимаете. Меня они почему-то не звали. Ну, не звали и не звали, навязываться не собираюсь, — в голосе Эдика зазвучали обида и сразу звонкое благородство. — Однако я не верю, что Юра причастен к криминалу. Поговорите с ним.

— С удовольствием. Телефон и адрес скинете эсэмэской? Я за рулем.

— Конечно. Только имейте в виду, у него своеобразная манера говорить и он живет с девушкой.

— Учту. Спасибо, вы нам очень помогли, — обрадовался Токарев. — Чаусов знает, что Баженова ищут?

— Конечно, я рассказал.

— Вот это напрасно! Хотя я вас не предупреждал. Ладно, чего уж теперь. Позвоните ему, если не трудно, предупредите, что я завтра приду часов в десять, чтоб дома был.

— Позвоню, но он и так всегда дома.

* * *

— Месье Чаусов? — следующим утром бодрый, со снежинками на плечах и в волосах, Николай Иванович стоял в дверях квартиры напротив заросшего щетиной, длинного, худого молодого человека в толстых очках.

— Штабс-ротмистр Токарев? — мрачно прозвучал встречный вопрос.

— Капитан, — уточнил Токарев. — Позволите войти?

— Входите, — до обоняния следователя дошел густой запах перегара. Чаусов говорил заторможено, тщательно проговаривая слова. — У меня не убрано, не обращайте внимания, слуги сегодня в отгуле, а мажордома я уволил за пьянство в одиночку, — он указал пальцем в войлочный клубок пыли, изгнанный сквозняком из-под кровати. — Видали? Энтропия растет с каждой минутой.

— Я так и понял.

Квартира выглядела запущенной. Растерзанная постель, хрустящие крошки и песок на полу, везде немытая посуда. Когда-то сделанный качественный ремонт теперь еле пробивался сквозь захламление.

— Прошу на кухню. К сожалению, не могу предложить вам кофе ввиду отсутствия оного. Внешние эманации неотвратимо превращают меня из гедониста в аскета, — он подумал и добавил. — Но пиво еще есть. Желаете?

Они устроились друг напротив друга за квадратным столом.

— Воздержусь, — отказался Токарев. Он автоматически отметил расширенные зрачки собеседника. — Служба.

— Уважаю. Что вас интересует, господин капитан? — Юрик отхлебнул из банки и откинулся на спинку стула, иронично разглядывая гостя.

— Меня интересует место нахождения Павла Павловича Баженова, вашего школьного друга и подельника. Он в розыске за преступления, скрывается, дома его нет. Нам известно о какой-то квартире, в которой он может находиться, — вальяжная манера парня подняла в его душе волну неприязни. — Я доступно излагаю?

— Вполне.

— Юра, где он? — Токарев наклонился ближе к Чаусову, и тот слегка отпрянул. — Вы же не встанете на пути следствия? Не подвергнете себя риску попасть в список подозреваемых? Хотя некоторые основания так думать у следствия есть.

— Я не встану, — побледнел молодой человек. — А какие основания-то?

— Хотите меня проверить?

— Нет. Просто я непричастен, а вы про основания. Какой-то когнитивный диссонанс. Амбивалентность, грубо говоря.

— А вот грубить не надо! Вы производите впечатление умного человека, хотелось бы, чтобы и честного, а самое лучшее — искреннего.

— Так я готов же! — окончательно струсил Чаусов.

— Где ваша девушка?

— Катя?

— Да.

— Она ушла, — Юра загрустил еще больше.

— В магазин?

— Нет, совсем ушла. Понимаете, я творческий человек — композитор. Я занимаюсь чистым искусством, пишу музыку. Хотите послушать?

— Ни в коем случае!

— От нашего с ней союза я ожидал аннигиляции. Как бы вам объяснить, чтобы было понятно? — он трагически вздохнул и закатил глаза к потолку, специально подбирая заграничные термины. — Мы, в принципе, разные люди, но на определенном отрезке времени нас объединило творчество, взаимная эмпатия. Я хотел создать музыкальное произведение, референтное современности, которое никого не оставит равнодушным и впоследствии прогремит на весь мир. Не смейтесь! Я чувствую в себе потенциал. К тому же посмотрите: Интернет создал беспрецедентные возможности для релиза. Просто размести на нескольких сайтах — и следи за фидбеком. Представляете? Не нужно таскаться по филармониям и музыкальным театрам, искать корифеев, критиков и так далее. Нажал кнопку — и твое произведение может услышать все человечество! Катька тоже хотела произведение, но потом обнаружилось, что она хочет еще и семью, а как-то раз она проговорилась, что не против иметь ребенка. Инверсия смыслов, в виде имманентности женских инстинктов. Понимаете меня? Извините, я неважно себя чувствую, — трясущимися руками он приложил банку пива к губам и сделал несколько глотков. — Потом произошла катастрофа! Мы записали на английском и русском четыре трека, два очень хороших, а два — гениальных. Вы просто обязаны их потом прослушать. Разместили в Сети, как в российском сегменте, так и в зарубежном. Стали ждать, наблюдать за реакцией. И ничего! Почти никто не прослушал, и практически никаких отзывов. Так, спорадические восклицания. Вы представляете? Никому вообще нет никого дела до нашей музыки. Я много чего слушал в Интернете; практически всё — мусор, мура, сопли, треш. Товарищ капитан, талантливые люди никому не нужны в этом мире. Наш мир деградирует, рушится.

— Откуда вам известно, что именно вы — талант? Есть доказательства? — Токареву стало интересно.

— А моя музыка? Вы же не слышали, как вы можете говорить? «Доказательства»! — глаза тщедушного Юрика налились праведным гневом.

— Это предположение, не заводитесь. Что в отзывах-то пишут?

— Почти ничего.

— И все-таки?

— Бред пишут. Кто-то плагиат услышал, скучно кому-то… не хочу говорить.

— А вы не допускали мысли, что ваши творения бездарны и безграмотны? Музыке тоже надо учиться. Тут ведь только два варианта. Или все вокруг вас идиоты, не способные разглядеть вашей гениальности, то есть мир не соответствует вашему высокому духовному уровню, или вы — идиот и бездарь, а с миром-то как раз всё в порядке. Дилемма! Может, вы просто работать не хотите?

— Музыка — это тоже работа! — защищался композитор, понимая справедливость слов милиционера. — Тяжелый труд, требующий, требующий…

— Пива? Или уже наркотиков? — забавлялся Токарев. — Странный вы человек, Чаусов.

— Почему?

— Вы живете, едите, пьете, отправляете свои естественные и неестественные надобности, развлекаетесь. И не задумываетесь, что ваш дом кто-то должен был построить, отопить, подать воду, для вас сварили пиво, отштамповали банку и так далее. Люди работали, думали, старались. А что вы дали людям в обмен на их труд, на те блага, которыми пользуетесь? Звуки? Не-а. Никому они не нужны. Вы ведете паразитический образ жизни, как мне кажется. Шли бы лучше кондуктором работать в автобус, на большее вы вряд ли способны.

— Вы не можете судить!

— Это верно, я ничего в музыке не понимаю. Поэтому жду нормальных аргументов. Ты гений? Твоя фамилия Моцарт, Чайковский, Рахманинов? Эндрю Ллойд Уэббер? Тебя крутят на каждом углу, приглашают везде, записывают с тобой дуэты? Может быть, ты хотя бы ходишь в перьях и спишь с мужчинами? Покажи мне результат, и я признаю твой талант.

— Просто мне не везет в последнее время. Мне нужны деньги, чтобы раскрутить свои произведения.

— А Баженов денег не отдал за квартиру Бабина. Верно? Бросьте вы вздрагивать, не надо, — голос Токарева сделался обличительным. — Вот ваша девушка и ушла. Вы, уважаемый, заигрались в свою гениальность, запутались в заумных терминах. Пожертвовали содержанием ради формы. Наркотики принимаете? Границы реальности раздвигаете с помощью стимуляторов? Раздвигаете или нет? Быстро отвечайте!

— Не раздвигаю!

— Точно? Где Баженов?

— Я не знаю. Я искал его, звонил Валентине, она говорит — уехал, скоро вернется. Как же, вернется! Не думайте, я не сказал, что его ищут. Понимаете, если вы Пашку арестуете, он уже не сможет отдать мне мою долю. У меня проблемы сейчас, — он говорил очень быстро и весь трясся. — Семья, которая вторую квартиру снимала, съехала месяц назад. Квартира в ужасном состоянии, нужно ремонтировать. Новых жильцов пока нет, и денег нет. У родителей просить пока стыдно. Испытываю постоянные фрустрации, приступы амбулии. Катька в общагу вернулась, наговорила всякого, собралась и ушла. На что мне жить? Просто какая-то черная полоса без надежды на катарсис!

— Ты голубой, что ли? — не выдержал Токарев, начинающий ощущать головную боль от обилия непонятных терминов.

— Никаких перверсий! — протестующе взвизгнул очкарик.

— Тогда хватит причитать как баба! — Токарев так резко встал, что чуть не перевернул стол. — Слушать противно! Могу успокоить — сейчас еще не самое страшное для тебя время, самое страшное ждет тебя впереди. Наслаждайся пока!

— Зачем вы так, — Юрик задрожал еще сильнее, его лицо сморщилось, стало жалким. — Я никому ничего плохого не сделал, зачем вы мучаете меня? Уходите.

— Где Баженов? — следователь навис над Чаусовым, как девятый вал, готовый поглотить несчастного.

— Я не знаю!

— Думай! — орал Токарев парню в ухо. — Вспоминай, может быть, он суши в одном и том же месте заказывает, или продукты, что-то должно быть.

— Да! Я вспомнил, — Чаусов вскрикнул, как за секунду за гибели. — Будуар, будуар, будуар!

— Все, готов! — Токарев с хохотом сел обратно на стул. — Психиатрическую помощь пора вызывать!

— Вы не поняли, капитан! «Будуар» — это фирма. Интим-услуги. Я сейчас!

Чаусов сорвался и исчез в комнате. До слуха Николая Ивановича долетали звуки открываемых шкафов и каких-то ящиков. Потом суета смолкла, через мгновенье квартиру наполнил низкий густой электронный бас, пронизанный острыми врезами соло-гитары.

Телефон Токарева завибрировал — звонил Кривицкий, следователь сбросил вызов.

— Вот, — Юра положил на стол желтую визитную карточку и глупо ухмыльнулся. — Тут телефон и адрес. Пашкина фирма. Удивительная гривуазность, учитывая его привязанность к дочери и жене. Он оттуда девок заказывает всегда, — в комнате что-то музыкально громыхнуло. — Слышите? Здорово? Вот сейчас будет еще момент. Мне нравится делать психоделическую музыку, не какие-нибудь «тыц-тыц-тыц».

Он с надеждой вглядывался в пустые глаза капитана. Токарев оставался безразличен и холоден.

— О том, что я приходил, — никому. Объявится Баженов — вот моя визитка, сразу звони мне.

На улице следователь перезвонил Гене.

— Николай Иванович, слава богу, дозвонился до вас, — срывающимся, ликующим голосом говорил Кривицкий. — Час назад жене Баженова позвонила его сестра. Сказала, чтобы ждала мужа сегодня ночью. Зашифровалась, конечно, но мы поняли. Товарищ капитан, сегодня ночью он придет домой. Шаров и Мещанов ждут вас в отделе для разработки плана захвата.

6

Чтобы не спугнуть преступника, засаду решили устроить прямо в его квартире. Подъезд взяли под наблюдение, но без привлечения большого количества сотрудников. Если он заметит, что его ждут, — уйдет, затаится, и найти его станет в разы труднее. Огромному риску подвергалась семья Баженова, но этот риск руководство посчитало допустимым и оправданным. В засаду отправили Токарева и Зайцева. Двоих с оружием должно было хватить. Жена и дочь Баженова, Валя и Лиза, Токарева знали, а Вася Зайцев выглядел достаточно молодо, чтобы не напугать женский пол.

Зайцев в подъезд вошел свободно, Баженов его не знал. Токареву же пришлось нарядиться в костюм «Горгаза» и вместе с бригадой рабочих открывать один подвал за другим, пока они не дошли до нужного подъезда, где следователь и отстал от группы.

* * *

Шел одиннадцатый час ночи. Дородная Валентина сидела на кухне в окружении милиционеров, устремив невидящие глаза в стену напротив. Время от времени она шмыгала покрасневшим носом и вытирала слезы, вытекающие бесконечной струйкой. Она молчала, хотя сотни вопросов рвались наружу. Клубок отрывчатых мыслей путался в голове, не давая сосредоточиться. Единственно, что она понимала четко, — произошла катастрофа, навсегда сломавшая ее жизнь. Все вокруг вроде оставалось таким же, как и неделю назад, но теперь все другое. Она осталась одна с малолетней дочерью на всем свете, и нет больше достатка, нет планов на будущее, нет и самого будущего. Ничего нет, кроме отчаяния, боли и страха. Огромная, непонятная, наружная жизнь, с которой раньше управлялся Паша, теперь наваливалась на нее всей своей неподъемной, неохватной массой. Валя чувствовала, что хитрый Токарев не рассказал ей всей правды. Он поведал только, что мужа хотят опросить по поводу каких-то должностных проступков, чтобы разобраться, но, поскольку он на связь не выходит, они решили подождать его здесь, поскольку узнали о его намерении сегодня посетить семью. Что ей не о чем волноваться, они поговорят и уйдут. Она не верила ему. Эти двое хотят арестовать Павла и посадить в тюрьму, перечеркнуть всю их счастливую жизнь. За что? За что ей такое горе? Или это только беспричинные страхи?

В прихожей молодой Василий Зайцев на банкетке читал книгу. Шелестели переворачиваемые страницы. Токарев, установив звук на минимум, спокойно смотрел по телевизору детективный сериал. Маленькая Лиза спала в своей комнате. На столе в виде барной стойки, с чашками и конфетницей, остывал чай. В центре стола лежал Валин телефон, на который время от времени бросал взгляд следователь.

— Николай Иванович, — тихо проговорила Валентина и повернула к нему щелки блестящих мокрых глаз. — Что случилось на самом деле? Я чувствую, вы не говорите мне всей правды. Происходит что-то ужасное. Понимаете, вы ведь совсем не знаете Пашу. Он такой, — она запнулась, припомнив сплетни о его изменах. — Он очень добрый и заботливый. Он очень любит Лизочку, балует ее, покупает ей все самое лучшее. Ничего не жалеет. Знаете, когда он меня из роддома забирал, он такой счастливый был, заказал белый лимузин, запускал салют. Никого так не встречали! — женщина сквозь слезы заулыбалась, вспоминая свой восторг. — Сделал ремонт в детской, переселил родителей в другую квартиру. Купил коляску, кроватку, одежду для дочери. И все за четыре дня!

Она замолчала, вглядываясь в реакцию милиционера. Должно же быть что-то человеческое в этом истукане?

— Я слышала мнение, что мужчины не любят маленьких детей. Начинают любить, когда детки подрастают и с ними можно говорить. А Паша сразу с рук ее не спускал, сам просыпался ночью, менял памперсы, убаюкивал. Говорил, что и грудью бы кормил, если бы мог, — она снова улыбнулась. — Странно, правда? — внезапно она задохнулась, поднялась к шкафу, достала ингалятор, встряхнула его, глубоко затянулась и замерла. Одышка прошла, Валя с облегчением заняла свой стул. — У меня астма на нервной почве, совсем тяжело. Лечусь, лечусь, а толку никакого. Врачи рекомендовали сменить климат на морской, так Пашка обещал заработать деньги и перевезти нас на юг. Мы так мечтали об этом, так хотели…

Она, не спуская глаз с Токарева, снова беззвучно заплакала, промокая глаза и нос.

— Я не могу ничего добавить к сказанному, Валя, поймите меня. Следствие идет, будем разбираться.

— А вы сами как считаете, Павел виноват в чем-то? Его могут посадить? Только честно.

«Этого следовало ожидать, — думал тем временем Николай Иванович. — Теперь она вцепится мертвой хваткой, будет крутить вокруг одного и того же. Похоже, девочка действительно не в курсе дел Баженова. Примерный муж, любящий отец, убивающий стариков, чтобы перевезти семью к морю. Разве такое бывает? Что же творится в его голове, как оно все соединяется, в какой гармонии существует?» Ему не хотелось ее обманывать, но и правды он сказать не мог.

— Валентина… — начал он и прервался.

— Николай Иванович, — перебил из прихожей Зайцев. — Смотрите, кто идет!

В кухню задним ходом продвигалась босая Лиза, мелко переставляя почти игрушечные ступни. Над розовой, усыпанной божьими коровками пижамой возвышались взбитые белые волосики. Крошечная девочка не отрываясь смотрела на Зайцева угольно-черными смышлеными глазками.

— Дядя! — громко произнесла она и зацепилась пяткой за порог.

Быстрый Вася подхватил падающего спиной ребенка и передал подскочившей матери.

— Лиза, почему ты не спишь? — быстро заговорила Валентина, прижимая дочь в груди. — Пойдем скорее в постельку. Вот же непослушная какая девочка! Придет папа, все ему расскажу.

— Папа, — обрадовалась Лиза и, вдруг понизив голос, повторила: — Папа!

Телефон на столе завибрировал, его экран осветился. От неожиданности Токарев схватился за кобуру под левой рукой, отстегнул петлю и потянул оружие. Валентина заметила его движение, они встретились глазами, и следователь выдернул пустую руку, неловко притворившись, что просто полез в карман. В глазах женщины промелькнул страх. Сделав два звонка, телефон замер и погас.

— Кто звонил? — быстро спросил Николай Иванович.

Валентина свободной рукой взяла аппарат, понажимала кнопки.

— Номер не распознается. Не знаю, кто звонил, — она с дочерью на руках села на стул, словно в одну секунду обессилев.

Ее горящие глаза продолжали жечь Токарева, который уже не знал, куда деваться от этого умоляющего, призывного взгляда. Женщина словно хотела сказать: «Я все время старалась быть хорошей женой и матерью, я честно выполняю свою работу — родила здорового ребенка, ухаживаю за ним, ухаживаю за мужем, содержу в порядке дом. Почему моя жизнь должна превратиться в ад? Чем я заслужила, что не так сделала? Пока вы не пришли, моя жизнь была счастливой, понятной и предсказуемой. Уходите, прошу вас, уходите, пусть все остается как есть. Спрячьте ваш пистолет, не убивайте нас!»

Сначала он увидел увеличивающиеся, наполняющиеся животным ужасом глаза Валентны, потом до его слуха донесся тихий металлический шорох из прихожей. Кто-то очень осторожно поворачивал в замке ключ. Токарев приложил палец к губам, но было поздно.

— Паша, уходи! — истошно, с подвыванием закричала женщина, как кричат люди за секунду до неминуемой страшной смерти. — Тебя убьют! Беги, Паша! — она крепко, до хруста, вжала в себя дочь, встала, чтобы бежать, но упала на колени. Ноги не слушались ее. — Пашенька, родной, беги, беги!

Ее голос сорвался в страшный хрип, от которого у Токарева по телу побежали мурашки. Напуганная Лиза громко заплакала. Зайцев кинулся к двери, стал крутить ручки замков, но дверь не открывалась. Он рвал прочную железную дверь, ударял кулаком по замкам, выкрикивая ругательства.

— Ключ на столике, — резко кинул Токарев. — Что ты бьешься?

Он вынул рацию и сообщил о провале операции Шарову, дежурившему во дворе в закрытом микроавтобусе.

— Не могу, не вставляется, он ключ в замке сломал! — почти плакал Зайцев. — Не открывается.

Токарев пытался координировать задержание. Через пять минут он отложил рацию, понимая, что Баженов ушел, что он его упустил. Операция провалилась.

Маленькая Лиза протяжно плакала, Валентина билась в истерике, выкрикивая: «Паша, беги! Паша, беги! Господи, за что?» Зайцев молча сидел на полу в прихожей, подперев спиной дверь.

Первым движением Токарева было успокоить женщину, неистово бьющуюся в истерике, но он остановил себя, понимая, что является для нее сейчас самым главным врагом, виноватым во всех ее несчастьях, сломавшим жизнь.

«К Нине Солнцевой добавилась Валентина Баженова. Зачем мне это? — думал он. — Уволюсь, к чертовой матери, уволюсь! Невозможно изо дня в день видеть страдания несчастных людей. Быть косвенной причиной их страданий. Пусть другие, у кого нервы покрепче или кожа потолще, наблюдают горе других. А я не хочу больше слышать крики. Что я могу ей объяснить? За что она расплачивается? Объяснить? Хорошо! Сама выбирала мужа, видела, что за человек, не спрашивала, откуда у него деньги. На что купил БМВ, как он мог копить на домик у моря или квартиру? Закрывала глаза на достаток, не соответствующий довольствию сержанта милиции, мол, „в дела мужа я не вникаю“. Разве можно что-то объяснить убитой горем женщине, разве она услышит? Надеялась, что все само собой устроится. Не устроилось, таких примеров — сотни, а винить, кроме себя, некого. Или не знала про измены мужа, не догадывалась? Измены!»

Токарев сгреб свой портфель, обогнул рыдающих Валю и Лизу и прошел в другую комнату. Из портфеля он вынул свой мобильный и желтую визитку с крупной надписью «Будуар. Салон услуг для состоятельных господ», с телефоном и адресами сайта и электронной почты.

— Гена? Чем занимаешься? — в трубке слышалось тяжелое дыхание Кривицкого. — Носишься по району как сумасшедший?

— Шаров приказал все облазить, вот и облазиваю.

— Ясно. Гена, у тебя есть где записать? Записывай, — Токарев продиктовал сведения по салону услуг. — Слушай внимательно указание. Это контора, с которой работал Баженов. Приглашал оттуда персонал; возможно, и на ту самую квартиру. Уяснил? Возьми пару омоновцев. Ноги в руки, созвонись с салоном, притворись состоятельным господином без комплексов, вызови девочек. Скажи, чтоб был выбор. Прибудут девочки, скорее всего, с охраной. Крутите всем ласты до полного понимания. Задача такая — выяснить, кто знает Баженова, кто выезжал к нему, где его конспиративная квартира. Каким образом с ним взаимодействовали, были ли пароли, условные сигналы и так далее. Кто-то точно должен знать. Раздобудешь адрес — сразу докладываешь мне. Этих не выпускаешь, звонить не даешь, пока я не разрешу. Сделаешь?

— Так точно! Понял! Как, где, чего — сразу вам, — Кривицкий отключил телефон.

— Вот таким вот образом, — сказал сам себе Токарев. — Врешь, не уйдешь!

7

Около двенадцати ночи вызванные специалисты МЧС взломали заклинивший замок и выпустили засаду на волю. Бригада скорой принялась оказывать помощь женщине с ребенком. К моменту освобождения опытный Токарев подготовил практически все бумаги, зафиксировавшие произошедший инцидент с побегом Баженова. Не хватало показаний Валентины, которые она физически не могла дать, однако необходимые подписи Николай Иванович от нее все-таки получил.

Его не покидала тревога за Кривицкого; по расчетам, он должен был уже хоть что-то сообщить. Токарев сел в свою «шестерку» и набрал номер оперативника.

— Гена, что у тебя?

— Все нормально, Николай Иванович, — Кривицкий определенно был доволен своей работой. — Проведены оперативные мероприятия. Сделали, как вы предлагали. Опросили народ. Народ не сразу врубился в серьезность наших намерений, но следствие нашло аргументы. Хе-хе! В общем, процесс пошел в правильном русле.

— Покороче можешь? — жестко оборвал следователь.

— Да. Нашли девочку, зовут Эльвира. Псевдоним, конечно. На самом деле ее зовут. Э-э-э. Гришко Елена Викторовна. Восемьдесят седьмого года рождения. Профессионалка. Она выезжала к крупному такому мужику по прозвищу Паша-мент. Догадываетесь, о ком речь?

— Догадываюсь! — взорвался Токарев. — Адрес какой?

— Да не знает она, — возмутился Кривицкий. — Не может назвать, но дорогу помнит. Где-то возле Московского шоссе на выезде из города. Чего кричать-то? Едем сейчас, чтоб показала.

— Едете. Молодцы. Как приедете, сразу мне отзвонись. Сразу! Я направляюсь в вашу сторону.

— Я понял, понял.

Токарев перезвонил Шарову. Подполковник, учитывая допущенную ошибку, мобилизовал два автобуса ОМОНа. Автобусы должны были срочно выдвинуться по Московскому шоссе в сторону области, нагнать машину с Кривицким и Гришко. Приказ: как только будет установлен адрес Баженова, дом оцепить, ждать прибытия руководства.

Эльвира нашла дом, указала квартиру на первом этаже. Окна квартиры завешены, света внутри нет.

Руководство прибыло к двум часам ночи и дало команду на штурм.

Мощный парень в бронежилете и каске влетел в квартиру на тонкой филенчатой двери, как на ковре-самолете. Бойцы, выставив перед собой короткие автоматы, быстро заполнили кухню и единственную комнату. Поддатый Баженов, разбуженный громким треском, спросонья вращал обезумевшими глазами. Сраженный ударом дубинки по голове, он, разметав пустые бутылки, рухнул без сознания около дивана, где его руки заковали в наручники. Операция завершилась успешно.

Дверь квартиры кое-как прикрепили на место, опечатали и отдали под охрану участковому. Преступника, одетого в тонкий спортивный костюм, бросили на пол холодного автобуса. Баженов пришел в себя, молчал и только тихо стонал от боли в вывернутых за спину руках. Он видел около своего носа черные омоновские берцы, втягивал запах табачного дыма. Опьянение отступало, вместо него душа наполнялась страхом и отчаянием. При выходе несколько омоновцев ногами «случайно» зацепили задержанного по лицу.

* * *

В специальной допросной камере горел ослепительный, раздражающий свет. Посредине, прикованный наручниками к петле, вделанной в столешницу, на вмонтированной в пол железной табуретке сидел мрачный Павел Баженов. На его лбу, на носу и на губах собралась запекшаяся кровь, на скуле и под левым глазом наливались крупные гематомы. Перед ним разместился подполковник Шаров, справа, лицом к решетке окна, стоял капитан Токарев, слева сидел подполковник Мещанов. Всем хотелось лично получить показания задержанного, чем ярко зафиксировать свой вклад в раскрытие резонансного дела. Неопрятный, сонный сержант в перекошенном бушлате, с автоматом на груди, стоял в дверях камеры и зевал, широко раскрывая пасть.

Взгляд Баженова застыл на запястьях, охваченных стальными петлями. Он молчал уже минут тридцать. Могло показаться, что он не слышит вопросов, если бы они не отражались в мимике, ритме дыхания или позе.

— Статья сто пять, часть два, пункт «а», — монотонно объяснял Иван Иванович. — Убийство двух и более лиц. Пожизненное лишение свободы либо смертная казнь. Зинаида Аникина и ее семья — четыре человека. Везде твои отпечатки. Ты уже труп, Паша. Ты уже разлагаешься и смердишь. Но я назвал по верхней планке. Будешь сотрудничать со следствием — я могу походатайствовать о наказании от восьми до двадцати лет. По нижней. Говори, ну! Где прячется Комедия?

Баженов поежился, пошевелил отекающими пальцами.

— Фантастика! — искренне изумился Шаров. — Решается вопрос, выйдешь ты когда-нибудь на свободу или нет. Понимаешь? Даже если двадцать лет, тебе будет всего сорок пять. А если меньше? Тут же математика для подготовительной группы детского сада. Смотри. Твои условные пятьдесят лет жизни, которые тебе остались, нужно поделить на всех. Абрамову — двадцать, Пикуле — десять, Андриановскому этому — десять. Тебе остается сколько? — подполковник посчитал в уме итог своей импровизации. — Во! Десять выходит. Всего десять лет! Или пожизненное. Есть разница, а? Почему ты их покрываешь? В твоем случае не важно, совершено преступление группой лиц, пункт «ж», или самостоятельно. Наказание не меняется, если убиты двое и более. Ты же должен знать Уголовный кодекс. Нам известно, что убивали в вашей группе Виктор Дудник и Владимир Абрамов, он же Комедия, но Дудник мертв, Комедия скрывается, и все убийства мы повесим на тебя. Сам понимаешь, нам же надо отчитаться! По крайней мере, так будет, если ты не начнешь давать показания. Твоя жизнь, в прямом смысле, сейчас исключительно в твоих руках.

— Он не будет говорить, — не выдержал Токарев. Все время, что продолжался этот односторонний допрос, следователь пытался понять задержанного, мысленно влезть в его шкуру.

Внимательный взгляд Баженова впился в лицо Токарева.

— Почему? — отозвался Мещанов.

— Он знает, на нем смерть капитана Солнцева. А это значит, что мы его живым не оставим. Почему он стрелял на поражение, что заставило? Может быть, паника, или что-то еще. Не знаю, да и неважно уже.

Баженов кивнул, услышав подтверждение собственным мыслям, и ухмыльнулся, поморщившись от боли. Побои на лице в ярком свете отливали всеми цветами радуги.

— Он уже простился с жизнью, ждет смерти. Наверное, хочет ее скорее. Да, Паша? — продолжал Николай Иванович.

— Доказательств, что именно он стрелял в Солнцева, у нас, в сущности, нет, — рассудительно подыграл Токареву Шаров. — Было темно. Кто именно стрелял, неизвестно.

— Главное, что он сам знает. И знает, что мы докажем, если захотим. Кстати, — врал Токарев, — только что пришла информация из Молдавии. Там уже вышли на след Абрамова. Нет сомнений, что коллеги его возьмут и передадут нам. Они в курсе, что погиб милиционер, и постараются. Тем более за ним там тоже подвиги числятся.

На все гипотезы Баженов откликался то короткой ухмылкой, то ерзанием на стуле. Стало понятно, что так просто его из этой обороны не выбьешь, а придумки Токарева на него не действуют.

Мещанов посмотрел на Токарева, тот покачал головой из стороны в сторону, пожал плечами и указал глазами на выход.

— Ладно, — Мещанов кивнул и резко поднялся. — Не вижу смысла разговаривать с глухонемым. Я поеду, мне надо к утру приготовить доклады наверх. Иван Иванович, — обратился он к Шарову. — И вы собирайтесь, желательно поспать хоть пару часов, кто-то завтра должен быть в состоянии работать. Николай Иванович, ты тоже особо не задерживайся. Не хочет говорить — не надо. Мы не обязаны его спасать. Уверен, Абрамов будет более разговорчивым. Я, кстати, его дело изучал — поет, заслушаешься! И на зоне не замолкает. С ним мы сработаемся, человек ценит свою жизнь гораздо выше жизней других. Принципиальная личность.

Они пожали Токареву руку и покинули камеру.

— Сержант, оставь нас, — приказал следователь часовому. — Замок не запирай, далеко не уходи, я позову. И свет приглуши, глаза болят уже.

Когда дверь за сержантом закрылась, Токарев устало, как бы разминая ноги и разгоняя сон, прошелся от стены до стены. Баженов исподлобья не отрываясь смотрел на него. Две лампы из трех погасли. Камера стала голубоватой, предметы и лица резче, в контрастной светотени.

— Нормально? — заглянул сержант.

— Спасибо, Миша. Иди покури.

Баженов слегка выпрямился, разогнул до хруста спину, длинно выдохнул и снова потер запястья.

— Вот и весна, — вдруг выдал Николай Иванович после паузы. Он отвернулся от подозреваемого и смотрел в черное ночное окно. — Потом лето. Совсем другое дело. Летом в это время уже светло. Я лично люблю весну. Если честно, надоел уже этот снег. Холодно, темно, скользко.

Хорошо, что Мещанов догадался увести Шарова. Умный мужик, думающий. В какой-то момент стало очевидно: Баженов ничего не скажет при всех. Токарев догадался, что непробиваемое молчание не такое уж и монолитное, в нем есть уязвимости, которые можно расковырять. Главное, настроиться на волну Баженова, понять его, почувствовать. В позиции преступника всегда присутствует большая доля бравады, своеобразного геройства, и оно тем сильнее, чем больше аудитория. Часто герою нужны зрители, свидетели подвига. Гораздо приятнее бросаться на амбразуру, если сзади следят восторженные глаза товарищей или врагов, которые потом сложат песни, напишут статьи. В одиночку совершать подвиги труднее, теряется смысл. Подвиг — это обязательно последующие легенды, эпос. Без благодарных свидетелей подвиг превращается в обычный поступок, а с точки зрения здравого смысла иногда и идиотский. Вместе с тем следователь верил в свою способность развязать язык любому, в умение, как говорится, «подобрать ключик».

Токарев пока не знал, как построить допрос, но надеялся нащупать ту самую брешь. Он нарочно говорил, словно сам с собой, показывая, что не рассчитывает на ответы и не нуждается в них.

— Поеду на дачу, — мечтательно продолжал он. — Придется все-таки достраивать. Знаешь, Паша, дача — это бездонная прорва. Вкладываешь в нее деньги, суетишься, напрягаешься, спину срываешь каждый сезон, а конца работам нет. Иной раз махнешь рукой: «Продам этот геморрой, к такой-то матери, пусть другие сумасшедшие гибнут», а потом жалко. Чем заниматься-то тогда? Однажды пенсия наступит, будет куда скрыться из города, поближе к экологии. Опять же — детям останется. Это они сейчас молодое интернет-поколение, а к старости станут такими же, как и мы. Обязательно надо после себя что-то детям оставлять. Иначе никак. Мы же не звери, не волки и не зайцы, чтобы отбегать по лесу и сгинуть в безвестности на радость червякам.

Он заметил, как в глазах Баженова проснулся интерес и желание что-то добавить или оспорить.

— Зачем тогда жить и работать, если после тебя ничего не останется? Ничего, за что тебя будут помнить хотя бы собственные дети. Если повезет, то и внуки или друзья. Без надежды на память и жить-то не захочешь. Согласен?

Токарев плавно сел напротив Баженова и наклонился к нему. Лицо убийцы поменяло выражение. Может быть, вследствие не полностью выветрившегося алкоголя или общего безнадежного состояния рассуждения Николая Ивановича пробудили что-то в его душе. Токарев заметил, как непробиваемая броня дрогнула и пошла трещинами.

— Извини, мне надо позвонить. Ничего? Обещал позвонить и чуть не забыл. Неудобно же. Человек ждет, а мы тут с тобой заболтались.

Баженов безразлично пожал плечами.

— Хорошо. Сейчас, — Николай Иванович поднялся, отступил на два шага и нажал несколько кнопок на телефоне. — Валя? Не разбудил? Я так и думал, — краем глаза Токарев заметил, как вытянулась шея убийцы и загорелись его глаза. — Это капитан Токарев. Ага, давно не виделись. Есть новости по вашему супругу. Да, задержали. За что? — он посмотрел на Баженова, тот умоляюще покачал головой: «Не говори!» — Пока не могу сказать. Все зависит от него. Нет-нет, не расспрашивайте, сказал же — не могу. Да, он чувствует себя нормально, не пострадал. Почти. Ничего серьезного.

Внезапно изуродованное лицо убийцы оскалилось жалкой благодарной улыбкой. В уголках его глаз сверкнули слезы. «Вот оно! — подумал следователь. — Готов, посыпался!»

— Поговорить? — раздумывая, переспросил Николай Иванович. — Это я не знаю, вообще-то не положено. Меня накажут. Да вот он, напротив меня сидит, улыбается. Погодите, уточню.

Таких умоляющих, униженных глаз Токарев не видел за всю свою немалую практику.

— Что?

— Пожалуйста! — тихо сказал Баженов. — Пожалуйста.

— Хорошо, только недолго.

Забыв, что прикован, убийца резко дернул вверх правую руку. Полукольца наручников зажали запястье еще сильнее, громко лязгнуло железо. Токарев сам поднес трубку к уху Баженова, но тот не мог говорить. По его круглым, полным щекам катились слезы, горло перехватило.

— Да, Валюша. Да, — прошипел он. — Нет, все нормально, просто соскучился.

Токарев не слышал вопросов Вали, только отдельные громкие слова удавалось разобрать.

— Не знаю, — сквозь силу шептал преступник, проталкивая в горле ком. — Пока ничего не могу сказать. Проснулась? Требует? Ну, дай.

Искаженный динамиком телефона, из трубки донесся писк:

— Папа! Папа пришел! — потом какая-то тарабарщина, имитирующая разговор. Потом снова: — Папа пришел! Где папа? А, мама?

Токарев отнял руку с телефоном, сказал:

— Всё, Валя, больше не могу позволить. Позвоню. Как только что-то станет ясно, позвоню или зайду. До свидания.

Он молча смотрел на содрогающегося в рыданиях убийцу, который спрятал лицо в ладонях, низко наклонившись к столу. Когда звуки ослабли, сказал:

— А ты говоришь, без разницы, что десять лет, что пожизненное.

— Я этого не говорил, — Баженов поднял голову. Подсохшая было кровь размочилась слезами и размазалась по лицу. Теперь он напоминал персонажа из фильмов ужасов.

— Не говорил, но я так понял.

Баженов выпрямился, утер лицо, отдышался. С недоумением посмотрел на вымазанные кровью руки и машинально вытер их одну о другую.

— Я все расскажу, — задумчиво, но твердо произнес он. — При одном условии.

— Что?

— Свидание с семьей. С женой и Лизой. Час.

— Исключено!

— Почему?

Токарев равнодушно, презрительно глядел на убийцу.

— Мне это не нужно. Зачем брать ответственность? Расскажешь ты все, не расскажешь… В звании меня не повысят, орден не дадут, а премию я себе сам заработаю. Это начальству нужны раскрытия, их замминистра контролирует и награждает, а я свою работу сделал. Зачем ты мне, Паша? Все равно ведь обманешь.

— Не обману, могу поклясться, чем хотите, хоть здоровьем дочери.

— Ага, знаем мы вас, душегубов. Будь моя воля, я тебя пристрелил бы прямо тут из табельного оружия. В сердце, как ты Солнцева. Стало бы легче. Знаешь, если ты дашь показания по всем вопросам, тогда могу замолвить словечко о свидании, а так — извини.

Сбитый с толку, Баженов бессмысленно вытаращился на следователя, пытаясь разглядеть усмешку, розыгрыш, но Николай Иванович спокойно взял свой портфель и начал копаться внутри.

— Я знаю, что я уже мертвец. После той перестрелки на Московском все стало ясно, — он замолчал, как бы вспоминая что-то, потом снова заговорил: — Скорее всего, мне и до конца следствия не дожить, а если и доживу, то из тюрьмы мне по-любому не выйти. Сидеть в красной зоне за убийство милиционера — без вариантов, — Баженов сглотнул, пережидая накативший страх от воображаемой расправы. — Нет. Для меня все кончено. И чем быстрее, тем лучше, — его голос твердел, принятие неизбежного придавало силы. — Вы видели мою Лизу?

— Видел. Смешная такая, все время норовит упасть.

— Точно, — тепло улыбнулся Баженов, обнажив белые, вымазанные кровью зубы. — Только успевай ее ловить.

Он снова замолчал, осознав, что это «успевай» к нему больше не относится.

— Она, знаете, кусочек меня, лучшая моя маленькая частичка. Забавный, нелепый ангелочек. Мне бы ее вот только увидеть последний раз, чтобы запомнить, обнять и поцеловать. Ничего так сильно не хочу. Вы же видели ее — это солнышко, удивительный светлячок. Меня не будет, а она останется, будет продолжаться. Увидит счастье, радость. Вы не понимаете, что такое последний раз. Это когда то, что сейчас случится, то без чего ты жить не сможешь, больше никогда не повторится, и ты это заранее знаешь. Я не увижу, как она будет подрастать, как пойдет в первый класс с огромными бантами, — он, сощурившись, словно заглянул в будущее. — Школа, осеннее прохладное солнце, линейка с директором. Спустя десять лет, такая серьезная, закончит школу и поступит в институт, — он снова заулыбался. — Потом она выйдет замуж, родит ребеночка. Ничего этого я не узнаю. Мне придется пропасть из своей и из ее жизни, раствориться в ее бессвязных детских воспоминаниях. Я уже решил: никаких свиданий в колонии. Незачем ей мараться. Пусть Валя выйдет замуж, пусть забудет обо мне. И Лиза пусть забудет, незачем помнить такого отца. Папа умер от болезни в молодом возрасте. Но чтобы уйти, я должен увидеть их. Без этого никак нельзя! Поймите вы, невозможно без этого! Прикоснуться, поцеловать, запомнить, чтобы унести с собой что-то прекрасное. Подыхать хочется с воспоминанием о прекрасном. Есть же в вас хоть капля сострадания? Пусть даже к пропащему, никчемному человеку! К ничтожному, испоганившему свою жизнь! Господь не забудет вашей доброты! — он задрожал в рыданиях, Токарев почувствовал одновременно жалость и брезгливость к унижающемуся большому человеку. — Николай Иванович, организуйте мне свидание. Вы же знаете, с ними тут ничего не может случиться.

— Допускаю.

— Сделаете? — преодолевая всхлипывания, просил преступник.

— Нет.

— Почему?! — закричал Баженов.

— Нельзя, не положено. Порядок такой.

— Тогда больше я не скажу ни слова. Будет свидание — будут показания. Нет — значит нет. Это последнее слово. Отправляйте меня в камеру.

Несчастный откинулся на спинку стула, демонстративно крепко сжал челюсти и устремил на Токарева спокойный, твердый взгляд.

— Я доложу руководству, — Токарев щелкнул замками портфеля и крикнул: — Миша, отведи его в камеру!

8

— Вы меня удивляете, Николай Иванович, — увещевал Токарева Мещанов. — Как в первый раз. Не мне вам объяснять, на что готовы бандиты, чтобы уйти от ответственности.

Оперативное совещание в составе Токарева, Шарова и Мещанова собралось в кабинете Шарова.

— Он их просто возьмет в заложники, и мы ничего не сможем сделать, — добавил Шаров. — Под два метра ростом, весит килограммов сто тридцать. Молодой, дерзкий. Судя по тому, что я знаю, — он далеко не дурак, осторожный и коварный. Машина. В его руках маленькая девочка — как елочная игрушка. Я не знаю. Учитывая ситуацию, нам невозможно будет предотвратить попытку захвата заложников. Ну а если придется стрелять, то и думать не хочется.

— Николай Иванович, — напирал Мещанов. — В случае инцидента нам придется докладывать наверх. То есть, считай, снять погоны и в лучшем случае — на вольные хлеба, а в худшем — под суд за халатность. Последствия ясны?

— Вполне. Погоны — это лучше, чем когда их нет, — кивнул Токарев.

— И тем не менее ты настаиваешь, — констатировал Шаров.

— Настойчиво предлагаю. Потому что знаю: он их в заложники брать не будет. Я с ним говорил, я видел. Поймите вы, было нелегко вывести его на откровенность, но он раскрылся. Он страшно любит свою дочь.

— Как страшно? — усмехнулся Мещанов.

— Чудовищно! — огрызнулся Николай Иванович. — Ему надо только увидеть их, потом он будет давать показания. Я уверен.

— Мне попадались очень убедительные бандюги, они умели плакать, падать в эпилептическом припадке, сходить с ума, что угодно. При этом могли мать родную загрызть ради воли.

— Под мою ответственность! — напирал Токарев.

— Вся ответственность сейчас на мне, — весомо напомнил Мещанов. — Согласно приказу, как на руководителе сводной следственной бригады. Это понятно?

— То есть — нет?

— Именно. Категорически!

— Как тогда прикажете его колоть? Или не будем? — Токарев вышел из себя.

— Думайте. Работайте. За это вам государство деньги платит. За эффективность, за безопасность граждан. Ваша задача раскрыть преступление, проявить смекалку и так далее. Вот такая позиция руководства. Ладно, Иван Иванович, — он красноречиво посмотрел на Шарова. — Меня ждут дела. Уверен, вы все решите и дадите результат.

— Понял? — кивнул на дверь Шаров, когда Мещанов вышел.

— Третий лишний?

— Вот именно. Если что, он запрещал при двух свидетелях. «Категорически». Учись. Если провалимся — он ни при чем, если выгорит — он руководил, добился результата.

— Да уж.

— Ладно, по-другому никогда не будет. Система. Не о чем говорить. Ты уверен, что можно дать Баженову такое свидание?

— Уверен.

— Хорошо. Тогда поступим так. Никому ничего не говоришь, готовишь мне свои предложения. Детально — кто где стоит, как сидит, куда заходит, откуда выходит, во сколько и так далее. Со схемой. Прорабатываешь критические ситуации, пути их предотвращения, недопущения и меры, если что-то все-таки пойдет не так. Николай Иванович, проработай, продумай лично все, разбери по молекулам каждую возможную ситуацию. Никого не привлекай. Когда будешь готов?

— Завтра к утру.

— Годится. Надо ускориться, пока он не передумал. Завтра утром обсудим и решим. В принципе, я не против. Обязательно проинструктируй бойцов, чтоб четко понимали свои действия и ответственность.

— Я думаю, вам, Иван Иванович, тоже не мешало бы в мэрию потом поехать или в прокуратуру. От греха.

— Разберемся. Не забудь дать команду привести нашего убивца в божеский вид, на него смотреть страшно. Как бы любящая супруга жалобы не стала строчить.

— Сделаем. Только он сопротивление оказывал при задержании. Активное. Все задокументировано, если что. Есть объяснения сотрудников, акт.

— Все равно обрати внимание.

* * *

Жизнь несправедлива настолько же, насколько несовершенен человек. Сознанию среднего обывателя недоступно понимание сложного хитросплетения вселенских процессов, недоступна объективность, когда дело касается конкретно его самого. Нежданные радости человек воспринимает с пониманием закономерности произошедшего, внезапные беды возмущают его своей несправедливостью. Общее представление о хорошем и плохом привело к возникновению религий, межгалактических теорий, философских концепций, социальных моделей, и работа продолжается до сих пор. Однако все потуги слабого ума людей ничего, по сути, не могут объяснить исчерпывающе и тем более изменить. Продолжаются войны, убийства, насилия, творимые людьми, которые дополняются эпидемиями, стихийными бедствиями и прочими катастрофами природного и техногенного происхождения. Несчастным людям, попавшим в эпицентр беды, трудно объяснить, что, если есть свет, должна быть и тень, добро теряет аутентичность без зла, а беда — расплата за грехи, которые им самим необходимо у себя отыскать. Единственное, что можно сделать для попавшего в беду человека, — помочь сохранить жизнь, восстановить имущество или здоровье, а не объяснять превратности его судьбы.

Мудрый человек воспринимает все, что происходит, как закономерное, присущее жизни, старается поступать правильно, исходя из собственных представлений и объективных установок общества, избегать неоправданных рисков и не роптать, когда происходит несчастье. Все сложно и просто, как в жизни. Мудрому человеку присущи сострадание и способность прощать других, и при этом он остается требовательным к себе.

«Наверное, русским сострадание и способность прощать свойственны в большей степени, чем другим народам, — размышлял Токарев. — На Западе вызывало недоумение, когда сердобольные женщины передавали хлеб в колонну пленных фашистов, которую вели через Москву в сорок четвертом. Издавна в России, среди простого народа, было принято подкармливать заключенных и каторжных, без разбора — убийца, вор, насильник… Вообще, мы не умеем долго ненавидеть, зато умеем прощать. В этом и есть самый центр философии справедливости: будь великодушен, милосерден и терпелив, — он внимательно смотрел на слегка загримированного Баженова. — Этот зверь застрелил моего друга, оставил вдову с детьми, убивал беспомощных стариков ради их квартир, а мне его все равно жаль. Почему-то еще и стыдно, словно я чем-то виноват в его преступлениях. Ненавижу себя за это!»

Веселая Лиза сидела на коленях отца, жена — напротив. В последний момент Баженов упросил Токарева снять наручники и бережно большой ладонью гладил девочку по светлым, непослушным волосам. Ребенок вертелся, норовил слезть и убежать.

— Что ты, милая? — ласково спрашивал убийца. — Надоело? Ну, сейчас уже пойдете с мамой на улицу. Потерпи.

— Папа говорит! — звонко подтвердила непоседа.

— Ты все узнаешь в свое время, — тяжело говорил он жене. — Будет суд, будет приговор. Я не жду снисхождения, но, думаю, все в конце концов разъяснится. Прости меня, Валюша.

Валентина сквозь слезы косилась на двух могучих омоновцев, сидевших по обе стороны от задержанного. Их лица выражали крайнее напряжение, кисти правых рук скрывались под гражданскими куртками. Она понимала, что там оружие, которое ребята, если придется, применят незамедлительно. Токарев стоял чуть в стороне, наблюдая за обстановкой в целом.

Баженов тоже поглядывал на следователя, его руки беспорядочно сновали по одежде дочери, он непрерывно подтягивал какие-то ленточки, расправлял бантики, разглаживал складочки. Словно готовил платьице на продажу.

— Ради бога, не спрашивай меня сейчас ни о чем, подожди. Знай главное: все, что делал, что совершил, я делал ради тебя и Лизоньки. Я мечтал сделать вашу жизнь счастливой, я хотел лучшего. Многое от меня скрывали, и я не знал деталей, не вникал. Оказалось, что-то делалось противозаконно, пострадали люди. Но будь уверена, я ни при чем.

Валентина сдавленно плакала, заплакала и Лиза, слезы катились по щекам Баженова.

— Тебя били? — догадалась жена.

— Не обращай внимания. Это сейчас неважно. Самое главное, не теряй надежды, держись. Обязательно, слышишь? Обязательно обратись к моему отцу, он вам поможет. И передай родителям, что я никого не хочу видеть, не надо приезжать на суд. Валечка, любимая моя, прости меня за все. Я попал в ужасную переделку, мне здорово не повезло, но ты и Лизонька не должны пострадать. Поверь мне, все у нас будет хорошо.

Ребенок сорвался с колен отца и прилип к подолу матери. Девочка устала. Омоновцы выдохнули с облегчением. Токарев следил за Баженовым, за его длинным, полным горя, взглядом. Взглядом, какой, наверное, бывает у человека, летящего спиной в пропасть и наблюдающего удаляющееся небо, с облаками и солнцем, и ожидающего каждую секунду смертельного столкновения с камнями. И в то же время то, что он говорил жене, совсем не было похоже на его вчерашние откровения. Хочет успокоить жену, наверное.

— Иди, — сказал Павел, не в силах больше терпеть эту пытку. — Николай Иванович, спасибо вам. Валюша, помни, я люблю тебя и Лизоньку больше жизни.

Содрогающуюся в рыданиях, сгорбленную Валю конвой вывел из камеры. На Баженова надели наручники. Он согнулся на стуле, уткнув лицо в ладони, и замер. Токарев что-то шепнул одному из омоновцев, и тот быстро покинул камеру.

«Слава богу, все прошло идеально! — с облегчение подумал следователь. — Опасения были напрасны, я не ошибся. Все равно жаль его, дурака, непонятно почему, но жаль. Надо раздавить в себе эту глупую жалость, вырвать ее, чтобы не мешала, не отвлекала».

Некоторое время подозреваемый сидел неподвижно, словно чего-то ждал. Его никто не торопил. Дверь камеры приоткрылась, заглянул отправленный омоновец и многозначительно кивнул Токареву. Тот вышел на минуту, потом вернулся.

— Ладно, Паша, — сказал он. — Я свою часть уговора выполнил, теперь дело за тобой.

— Не сейчас, вечером, после ужина, — Баженов медленно промокнул пальцами глаза, выпрямился. — Мне нужно собраться с мыслями. Я буду говорить, я же обещал, не волнуйтесь. Хочу отдохнуть, уведите меня в камеру.

9

Руководство решило: раз у Токарева выстроились отношения с Баженовым, который, надо полагать, теперь считает себя обязанным Николаю Ивановичу лично, пусть он дальше и ведет допрос.

В той же ослепительной камере, на том же месте, с руками, прикованными к столу, сидел задержанный. Напротив него — Токарев. Между ними лежал включенный диктофон. В углу, за отдельным столом, Гена Кривицкий обложился бумагами и быстро записывал то, что говорили главные герои.

— Я тогда только устроился в отдел, — грустно докладывал Баженов. — Мало чего понимал. Хотелось, конечно, побольше зарабатывать. Все же знают, что милиция имеет кое-что дополнительное на земле. Сама по себе работа в ментуре не очень-то мне по душе. У меня тяга-то всегда была к механике, мне нравится работать и с электричеством. Удивил? Люблю что-то создавать или ремонтировать. Есть в этом кайф — взять и починить механизм или дать свет людям. То оно не работало, а ты занялся, и стало работать. Смотришь потом, приятно. Я же после армии попытался работать электриком. Копейки!

Он говорил как человек, смирившийся со своей долей, монотонно и отрешенно, но Токарев расслышал в интонации подозреваемого что-то настораживающее.

— Но на такой работе на квартиру не соберешь и машину не купишь, вот в чем проблема. Понимаете? А деньги нужны. Посмотрел я, подумал, пошел в ментовку. Тоже не сахар, конечно. Какое удовольствие ходить по морозу целыми днями и обирать приезжих? Никакого! Только вечером подсчитаешь бакшиш — человек.

— Интересно, много вас таких в отделе?

— Хватает. А вы сами только на зарплату живете? Ладно, это не мое дело, — он виновато улыбнулся и продолжал, добавляя в голосе искренности. — И вот что интересно. Сначала было очень стыдно. Невмоготу. Они, армяне на рынке, смотрят так, будто говорят: «Мы работаем, покупаем, продаем, храним, рискуем, платим зарплату, налоги какие-то. А ты за что деньги берешь? За то, что при погонах и с оружием, а я на твоей земле и беззащитный?» Очень неприятно было и стыдно. Потом легче. Привыкаешь. Человек ко всему привыкает, и к стыду тоже. Особенно когда что-то себе купить можешь. Потом совсем перестаешь реагировать. Как будто панцирь черепаший нарастает. Будто тебе все должны. У человека начинает меняться психология. А что? Все вокруг так делают, даже никто не скрывает. Кто сколько берет, сколько начальству идет, как передают, кому, когда. Если интересно, я могу отдельно все это рассказать и даже доказательства представить. Целая мафия в нашем отделении. Готов письменно показания дать. Хотите?

Токарев посмотрел на Кривицкого, тот переводил изумленные глаза с Баженова на Токарева. Баженов еле заметно усмехнулся, но вернул лицу прежнее покаянное выражение.

— Не интересно?

— Потом. Сейчас это не так важно, — нашелся Николай Иванович. — Давай о своих подвигах.

— Ну, как хотите. Так вот. Появляются планы на квартиру, машину и так далее. Уже только и думаешь, как бы побольше настричь. Затягивает. Гена, можно водички?

Кривицкий поставил около задержанного пластиковый стакан.

— Пришла пора семью создавать. Встретил я Валю, полюбил, решил жениться. Она согласилась — перспективный милиционер, молодой, при деньгах. Я ее, правда, очень полюбил; даже то, что она не совсем здорова, меня не остановило. Наоборот, хотелось помочь. Потом она забеременела. Ничего, что я так подробно рассказываю?

— Я не спешу, главное про преступления свои не забудь поведать.

— Преступления? А я о чем говорю? Мне важно, чтобы вы меня поняли. Я с себя ответственности не снимаю, не оправдываюсь, но сама система в нашем государстве подталкивает к правонарушениям, злоупотреблениям. Я много говорил с бизнесменами. Законы так написаны, что предприниматель не может их не нарушать, иначе прогорит, а зарплата у контролирующих органов, включая правоохранительные, такая, что контролеры вынуждены брать с людей, иначе не прожить. Может быть, так нарочно все придумано? Государство снимает с себя обязанность содержать милицию, перекладывает это бремя на бизнес? Не думали?

— Куда-то тебя не туда клонит, Паша.

— Да? Просто я допустил, что корень зла не во мне одном, — он на секунду замолчал, ожидая сочувствия. Токарев кивнул. — Я — это частный случай. Короче, во время беременности астма у Вали обострилась до невозможности, еще кое-что по женской части. Лечение платное, лекарства импортные, дорогие. Она наблюдалась у врача Андриановского, я его знал. Он и предложил мне познакомиться с мужичком, которому нужны кое-какие услуги от сотрудника милиции. Мол, можно прилично заработать. Познакомились с Комедией в сауне на нашем стадионе. Он такой странный, встречи всегда в сауне назначал. Попросил пройтись по адресам, посмотреть квартиры, поговорить с пенсионерами, узнать, как живут, есть ли родственники. Потом пробить по нашей базе. Я подумал — ничего криминального, так, небольшое злоупотребление, но ведь без злого умысла же.

— Для чего ему сведения, не догадался спросить?

— Спрашивал, конечно. А как же? Он объяснил, что готовит информацию для конторы, которая предлагает услуги по ренте. Что это целый бизнес такой — брать квартиры в ренту, потом, когда старики умирают, продавать по рыночной стоимости. Все очень серьезно, задействована куча людей. Рентабельность — до тысячи процентов! И ничего противозаконного. Главное, чтоб потом родственники какие-нибудь не появились, то есть требуется все проверять. Получается, мы с ним оказываем консалтинговые услуги. Работа простая, а оплата приличная. Я подумал-подумал и…

— Согласился?

— Согласился. Надо же Валю лечить, и вообще… — он напился воды. — Я не понимал тогда ничего, подумал — что такого-то? Приходишь в форме, объясняешь пожилому человеку: мол, так и так, криминогенная обстановка, какая-то банда, звоните, если что, если есть родственники — дайте их телефон и так далее. Будьте бдительны, враг не дремлет. Собственно, всё в их же интересах. Записываешь всё — и отчет Комедии.

— Толково, — серьезно подтвердил следователь. Он почувствовал, что допрос складывается не так, как он рассчитывал. Неужели Баженов его перехитрил?

— Потом я решил, что и сам могу организовывать покупку квартир через договор ренты. Решил попробовать. Привлек Эдика Свекольникова, он подогнал старичка одного, Бабина. Тот согласился. Я нашел покупателя, Володю Градусова. Совершили сделку у нотариуса. Мне комиссионные, Эдику и Юре Чаусову немного за помощь. Градусов Бабину по расписке передал шестьсот тысяч рублей. Нотариус в курсе, у Градусова все подлинники документов. Единственное, что мне не понравилось, — Эдик намекнул, что хотел бы Бабина этого убить. Представляете? Ужас!

— Когда это случилось?

— 6 февраля. Ну, я ему ответил тогда, как положено. Короче, мы здорово поругались. Правда, потом помирились, я даже ему денег дал, сто тысяч рублей, сумму, которую обещал за информацию о его подопечном.

— А потом стукнул его по башке, ограбил и бросил замерзать.

— Я? — искренне возмутился Баженов. — Эдика? Вы с ума сошли! Зачем?

— Он так говорит, — Токарев начал понимать, что Баженов ничего не скажет, будет отпираться до последнего. — Дал письменные показания.

— Он перепутал, Николай Иванович, ошибся. Зачем мне это делать? Вы не проверяли, может быть у него с головой что-то не того? Ну, там, сотрясение, амнезия или другая беда? В любом случае должны быть доказательства. Отпечатки пальцев, свидетели, следы какие-нибудь. Мы же с вами юристы! Опять же, стал бы я его навещать в больнице, если бы желал ему зла? Чепуха, согласны?

Он издевается. Он все продумал, успокоился и теперь глумится, старается выведать все, что известно следствию. Подонок, надо было его сразу колоть!

— Ну, допустим. Дальше что?

— Ничего. Я решил порвать с Комедией. Вы со мной тогда говорили дважды, чувствую, что-то не так, что-то происходит неправильно. Кто, спрашивается, напал на Эдика? За что? Короче, я заявил Комедии, что больше на него не работаю. Он, конечно, начал психовать, даже запугивать. Потом сказал, что заедет за мной. Там, оказывается, большие люди вовлечены, надо с ними перетереть, чтобы без последствий. На день Советской армии заехал Комедия за мной на своем УАЗе. В машине еще один мужик был, уголовник, судя по всему, он сзади сидел. Пушку достал и в затылок мне упер. А я-то без оружия. Я свой табельный сдаю после дежурства. Тут-то я понял, что попал по-серьезному. Настоящие бандиты; неизвестно, что у них на уме. Завалят и выкинут в снег. Я тогда очень испугался, сидел как парализованный. Приехали на Земляной переулок, поднялись на третий этаж. Бандит открыл сорок девятую квартиру. А там трупы и кровь везде. Вот так рента! Они под дулом пистолета заставили меня носить свертки с телами в машину. Погрузили четыре тела. Повезли. Потом кто-то УАЗ сзади ударил, на встречку перед нами выскочила другая машина, «Жигули». Тот, который меня сзади держал, с пистолетом выскочил, начал палить, потом упал. Комедия выскочил, меня вытащил, много стрелял во все стороны. Мы прыгнули в ту «Тойоту», которая нас стукнула. Рванули. По дороге я выскочил — и деру. Комедия стрелял в меня, но мимо. Ну все, думаю, теперь меня бандиты будут искать. Я залег в квартире, которую снял для всяких невинных развлечений, и вообще, чтоб отдохнуть от семьи. Потом решил Валюшу и Лизочку навестить, а дома засада. Хорошо, жена смогла предупредить. Я думал, Комедия со своей бандой меня стерегут. Убежал. Если б знал, что это коллеги, остался бы, конечно. Потом напился от переживаний за семью. Все, думаю, надо в отдел идти — признаваться во всем и просить защиты. Пусть даже меня уволят. Жизнь близких людей дороже карьеры! Знаете, Николай Иванович, я даже рад, что вы меня арестовали. По голове, конечно, не нужно было дубиной бить и по лицу необязательно, но, как говорится, издержки производства. Зато вы спасли меня от преступников. Я вас прошу, просто умоляю, защитите мою семью. Пусть моих девочек кто-нибудь охраняет.

— А тебя в бронированную камеру?

— Зачем?

Баженов изобразил на лице собачью преданность, но в его глазах искрились азарт и вызов. Токарев нахмурился, он снова терял инициативу. Чтобы опровергнуть историю Баженова и доказать его причастность, нужен Абрамов или улики. Ни того, ни другого у него не было. В любом случае доказательство потребует уйму времени и ресурсов. Холодок пробежал по его спине, предчувствие поражения, когда казалось: до победы один маленький шаг. Вот тебе и тонкий знаток психологии преступника!

— Вчера ты признался мне в убийстве Солнцева, — беспомощно произнес он.

— Что вы, товарищ капитан, хотите от человека в состоянии аффекта. Нормально? Сначала дубинами по голове стучат, как по барабану, сапогами по лицу, а потом к совести призывают. Вас бы по кумполу, посмотрел бы, что вы скажете. Гена, отметь там, что я сопротивления при задержании не оказывал, спал, проверьте омоновцев, на них ни одного повреждения. Меня избили, чтобы показания получить, Николай Иванович. Считай, применяли пытки. Отметил?

— Перерыв! — выкрикнул Токарев. — В камеру его!

10

Как тигр в клетке метался Токарев из угла в угол своего кабинета. Ошеломленный Кривицкий тихо сидел в углу и глазами сопровождал неистовые перемещения старшего товарища. Оба молчали. Атмосфера помещения искрилась бешенством. Токарев резко остановился напротив Кривицкого и устремил на оперативника взгляд, полный ненависти.

— Что делать будем? — яростно, не разжимая зубов, прошипел он.

— Не знаю, — растерянно ответил Гена.

— Не знаешь? А кто знает? — прорвало Токарева. — Может быть, Алексея Николаевича спросить? Единственный, кто умел думать в нашем коллективе! — следователь гремел так, что его голос вырывался в коридоры притихшего отдела. — Так его больше нет, не с кем теперь посоветоваться. Бездельники! Ты сидел в углу, ты видел, что он просто издевается над нами. И тебе нечего предложить? Наша работа, Гена, — это не спички вокруг трупов собирать, а думать, применять нестандартные приемы, психологически переигрывать преступника. Инициатива всегда должна быть у нас, иначе всё, ничего не выйдет. Думай, Гена, думай, ориентируйся на ходу. Детство кончилось! Ты в милиции работаешь пятый год, ни одного нормального предложения! Я никого не желаю больше водить за ручку. Невозможно все время отсиживаться за моей спиной!

Зазвонил телефон. Кривицкий, как за избавление от страданий, схватился за трубку.

— Да! Сейчас, — он отвел трубку в сторону. — Николай Иванович, дежурный докладывает. Пришел Роман Свекольников, очень просит его принять. Хочет поговорить.

— Господи, нет, не сейчас! Что ему надо?

— Что ему надо? — грубо переспросил Гена в трубку. Выслушав ответ, транслировал его заискивающим голосом Токареву. — Говорит, всего пару слов.

— Ладно, пусть направляют его сюда. Гена, пойди погуляй пару минут, подумай. Жду твоих предложений.

— Есть, — с виноватым видом Кривицкий вышел.

Через минуту в дверь робко постучали.

— Войдите! — недружелюбно отозвался Токарев.

В кабинет торжественно вошел Роман Сергеевич. Следователь не сразу узнал его. Вошедший предстал не старым еще мужчиной, в хорошем пальто, выбритым и чистым. Только те же странные глаза внимательно и ровно смотрели на Николая Ивановича.

— Добрый вечер, товарищ капитан, — задушевно произнес обновленный Свекольников. — Очень рад вас видеть. Спасибо, что сочли возможным.

— Здравствуйте, Роман Сергеевич. Чем могу служить? Знаете, сейчас мне не до религиозных диспутов.

— Я понимаю. Выслушайте только. Простите меня за назойливость, но я не смог совладать с собой. Очень надо вам кое-что сказать. Кажется, если не скажу — сойду с ума.

«Мне казалось, давно уже сошел, — внутренне усмехнулся Токарев. — Оказывается, есть еще резерв».

— Я вас слушаю, но учтите, у меня совсем мало времени. Веду в настоящее время допрос одного очень нехорошего человека, продавшего недавно душу дьяволу. Надеюсь, вы-то меня понимаете? Сейчас имею маленький технический перерыв.

— Я коротко, не извольте беспокоиться, — Свекольников сделал глубокий вдох, на секунду закрыл глаза, набираясь смелости. Токарев внутренне сжался в ожидании очередной проповеди. — Дорогой Николай Иванович, я хочу, чтобы вы знали. Наша семья благодарна вам за все, что вы сделали! Эдик теперь в безопасности, и ему ничего не угрожает. Я планирую устроиться на работу в фитнес-центр, тренером по боксу, есть некоторые предварительные договоренности. Выплачу Пронину за ремонт машины и начну новую жизнь. Анечка, моя жена, она, знаете, говорит, что, может быть, когда-нибудь мы сможем воссоединиться. Раньше она категорически отвергала эту мысль, а теперь допускает. Я счастлив. Она сейчас думает и смотрит на мое поведение.

— Поэтому вы себя пальто купили?

— Это? — он оглядел себя. — Нет, это мне сосед Саша подарил на юбилей.

— Здорово, молодец!

— Да, он мечтает, чтобы я переехал к Ане, а комнату свою ему продал по дешевке или подарил, как религиозный человек, в качестве христианского подвига, — Свекольников улыбнулся шутке, и Токарев поймал себя на мысли, что прежде не видел его улыбающимся. Наверное, действительно счастлив.

— Разумно. Как ваш сын, поправляется?

— Потихоньку. Причем и физически, и духовно. Собственно за это я вас и пришел благодарить. То, что с нами случилось и как вы ко всему отнеслись, очень подействовало на него. Ожидаю, что он выйдет из больницы другим человеком. Тем более у него появилась девушка, Маша, которую, как я вижу, он очень любит и никогда не предаст. Да, — трагически продолжал он, и Токарев понял, что Роман Сергеевич вот-вот сорвется в свои откровения. — Предательство — самое страшное испытание чувств. Только истинно любящий человек в состоянии простить даже предательство. Даже предательство! Она вчера приходила к нему в больницу, они проговорили больше часа. Особая благодарность за Иннокентия, он вам передает привет. Благодаря вам он не погиб в ту ужасную ночь и теперь набирает вес.

— Котенок?

— Угу. Он изменился, вы бы его сейчас не узнали, совсем другое лицо.

— Да, быстро дети растут. Передавайте и ему от меня привет. У вас всё?

— Почти. Еще пару слов. Николай Иванович, я слышал вы задержали Баженова.

— И что?

— Разрешите мне с ним поговорить, — голос Романа Сергеевича дрогнул. — Не подумайте, что я собираюсь мстить. Совсем напротив. Он убийца, но он любит свою семью, а значит и для него есть надежда. Ему известно чувство любви, понимаете? Нельзя его вот так вот бросать одного в это горе. Я много думал о нем, мне кажется и за такого человека стоит побороться. В Евангелие Апостол Пётр спросил Христа: «Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? До семи ли раз?», Иисус ответил: «До седмижды семидесяти раз». Значит бесконечно. Дайте мне с ним поговорить!

— Вряд ли он вас услышит. Сначала ему не мешало бы раскаяться. Может быть позже.

— Не было б поздно.

Он замолчал, опустив глаза.

— У вас все?

— Я много вам говорил из того, что меня беспокоит. Подозреваю, вы не всегда меня слушали. Это жаль, но вашей вины тут нет. Ладно, заканчиваю. Если я потребуюсь на суд, в качестве свидетеля, можете смело мною располагать. Связь держите через Анну Вениаминовну. Засим прощайте, — он снова улыбнулся. — Пусть вас хранит Господь и помогает ваш чистый ангел во всех ваших делах! Я буду молиться за вас.

Не протягивая руки, Роман Сергеевич совершил глубокий поклон, развернулся и решительно распахнул дверь. Рассеянно подходивший с другой стороны Кривицкий был сметен ее створкой, повинующейся руке сильного, уверенного в себе человека.

— Sorry, — извинился Свекольников и твердо, не оглянувшись, пошел прочь.

В коридоре звучало его бормотание, из которого Токарев разобрал: «Если бы парни всей земли…»

Гена открыл рот, чтобы объяснить наглецу, кто в доме хозяин, но, увидев глаза Токарева, осекся.

— Баженова в допросную, — отчеканил Николай Иванович. — И видеокамеру принеси.

— Так она не работает же?

— Выполняй! Я пошел к Шарову.

* * *

Прикованный наручниками к столу Баженов тревожно смотрел, как Кривицкий разворачивает трипод и прикрепляет сверху серебристую, потертую видеокамеру. Он хлопотливо, повторяя: «Так-так-так», перебрасывал провода, отворачивал ЖК-экран, заглядывал в объектив, нажимал кнопочки и передвигал ползунки на корпусе прибора, что-то сверял в руководстве по эксплуатации.

— Гена, долго еще?

— Почти готово, — по слогам ответил оперативник и высунул от старательности кончик языка. — Так, ага. Изображение. Света хватает. Попробуем теперь воспроизведение. Все, Николай Иванович, работает.

— В самом деле?

— А то.

— Нас видно? — Токарев сел напротив Баженова.

— Так точно. Улыбнитесь, вас снимает камера! Звоню Ивану Ивановичу?

— Да, зови. Пока начальник идет, я тебе вот что скажу, — Николай Иванович наступил под столом Баженову на ногу. — Знаешь, я в процессе работы по твоему делу, встретил одного интересного, странного человека. Он сегодня снова приходил. Так вот он утверждает: тот, кто главной целью в жизни ставит получение денег, причем любой ценой, а не дело, не добро, продает душу дьяволу. Отрекается от Бога и становится на сторону зла. Тебе смешно? А я ему верю. Он говорит, такие люди всегда плохо заканчивают. Их ждут страдания, геенна огненная и прочие ужасы нематериального мира. На земле они не знают счастья, не могут обрести покой, не могут любить. Их гонит по свету зависть, ненависть, жажда наживы. Как сухой, бесплодный ветер, сеющий только запустение. Казалось бы, глупая теория. Все знают, что миром правят деньги. Но я видел Эдика Свекольникова, которого ты хотел уничтожить, теперь вижу тебя, подлого убийцу. Вы оба, получается, продали душу дьяволу. Вы, жалкие неудачники, являетесь доказательствами его теории. Я, конечно, в дьяволов и чертей не верю, но то, что вы несчастные — вижу. И близкие ваши несчастливы, вы сеете вокруг себя горе. Эдик вроде исправляется, пусть живет, а тебя придется уничтожить. Я, нечисть, вобью тебе в грудь осиновый кол — и проверну! Что скалишься? Не веришь! Тогда подумай, как твои жена и дочь будут жить, когда тебя посадят на пожизненное?

— Сначала посадите, — мрачно ответил злодей. — Проживут как-нибудь. Это не ваша забота.

— Ты очень хитрый, как я погляжу. А я внимательный!

В глазах убийцы полыхнул вопрос, который он не отважился задать. Через минуту в камеру вошел суровый Шаров. Он молча занял стул в углу, закинул ногу на ногу и кивнул.

— Включай, Гена, — скомандовал следователь. — Начинаем. Сегодня, второго марта две тысячи шестого года, в двадцать часов…

— Семнадцать минут! — радостно подсказал Кривицкий.

— В двадцать часов семнадцать минут, — замогильным голосом вещал Токарев. — Ведется запись допроса Баженова Павла Павловича, восемьдесят первого года рождения. Допрос ведет следователь, капитан милиции Токарев Николай Иванович, в присутствии начальника отдела милиции подполковника Шарова Ивана Ивановича. Техническую поддержку записи и ведение протокола обеспечивает оперуполномоченный старший лейтенант милиции Кривицкий Геннадий Михайлович. Запись является продолжением допроса, проведенного сегодня в период с восемнадцати до восемнадцати сорока пяти. Допрос продолжен в связи с новыми данными судебно-медицинской экспертизы, которые будут представлены позже. Итак, первый вопрос. Подозреваемый, вы ранее сообщили, что Абрамов привел вас и Дудника в квартиру Зинаиды Александровны Аникиной, проживавшей по адресу Земляной переулок, дом семь, квартира сорок девять, насильно угрожая пистолетом. Оружие находилось в руках рецидивиста Дудника. Верно?

— Нет, Абрамов в квартиру не поднимался. Он остался на улице возле машины, — упавшим голосом сказал Баженов.

Под прицелом объектива, в присутствии подполковника, его бравада скукожилась. Он ерзал, беспокойно двигал руками, с тревогой воображая, на что же намекал Токарев.

— Хорошо. Вот схема квартиры, — Токарев медленно развернул на столе лист бумаги. — Покажите где стояли вы, где Дудник, когда вы увидели трупы. И где располагались сами трупы?

К столу подошел Шаров и с высоты, как искусственный спутник Земли, наблюдал за происходящим.

Баженов пальцем начал водить по бумаге, объясняя, кто где находился, следователь делал карандашом отметки. Он выспрашивал все по минутам, глубже и глубже вникая в происходившее. Кто за кем шел, кто что говорил. Баженов стал путаться, психовать, рвал руки. Его лицо побагровело, глаза налились кровью. Капитан и подполковник, каждый со своей стороны, задавали одновременно Баженову вопросы, не давая тому прийти в себя.

— Как же так, Паша, — кричал в правое ухо Токарев. — Ты говоришь, что ввели тебя под пистолетом, а трупы вы выносили по очереди? Почему не сбежал, не позвонил соседям? Почему?

— Я думал, они…

— Если трупы уже были завернуты, когда ты вошел, как на них оказались твои отпечатки пальцев? Под пленкой? Экспертиза подтвердила! — кричал в левое ухо Шаров.

Ошарашенный Кривицкий пытался быстро что-то записывать.

— Дудник не мог орудовать правой рукой! Ты их душил и резал, гад, своими этими руками, утром, — добавлял угля в адскую топку Токарев. — Они плакали? Кричали? Просили о пощаде? Кровь хлестала и чавкала под ногами. Люди умирали, а ты смотрел на них и цепенел от ужаса!

— А ночью вы приехали их забрать и вывезти, — гудел справа Шаров.

— Я ничего не делал. Это не я! — Баженов словно входил в измененное состояние психики, отделялся от себя, раздваивался. — Это всё Боцман с Комедией!

— Зачем ты врешь? — напирал Токарев. — Свекольников дал показания, что ты ударил его прутком арматуры по голове. Его отец видел тебя в бане с Абрамовым и слышал, как вы обсуждали очередное преступление. Тебя видели с доктором Андриановским.

— Он лечит мою жену!

— Уже не лечит.

— Почему?

— А вот! — Токарев отстранился и развернул клочок бумаги. — Платить-то нечем теперь.

Баженов узнал записку, зарычал и забился так, что вмонтированный железный стол стал раскачиваться. Перетянутые кисти его рук посинели, он скрипел зубами и выл от бессильного бешенства.

— Что у нас тут? Читаем, — следователь с выражением прочел: — «В гараже отца, в коробке под блоком цилиндров».

— Нет! — орал бандит. — Нет!

— Не истерите, задержанный, вас же снимают на видео. Клад? — догадался Шаров. — Откуда?

— В платье Лизоньке засунул на свидании, — пояснил следователь. — Там такой маленький кармашек есть с пуговкой и бантиком. Я заметил. А что, она разве может умереть, Валентина твоя? Очень жаль! Даже не представляешь, как мне жаль.

— Представляю, сколько там миллионов бод блоком цилиндров собралось, — с фальшивым сочувствием произнес Шаров.

Токарев незаметно махнул Кривицкому, тот подскочил. «В куртке ключи от машины, спустись, принеси из бардачка сверток и фотографии с моего стола, — прошептал он Гене на ухо. — Быстро».

— Я не виноват! — продолжал бесноваться Баженов. — Это всё Комедия, я все расскажу, только передайте Вале записку.

— Кто душил, кто резал? Как? Откуда трупы в схроне, на территории бывшей ВЧ около Гавриловки? Куда делся пенсионер Бабин? Напишешь всё — дадим тебе шанс. Дадим, Иван Иванович?

— Подумаем как минимум. Почему не дать?

Вошел Кривицкий, сунул Токареву в руку бумаги.

— Вот, Паша, чтобы освежить тебе память, — следователь стал аккуратно, одну к одной, выкладывать на столе фотографии. — Смотри сюда: вот эти — из квартиры пенсионерки Аникиной. Ее вы задушили, а сестру с мужем и племянницу — ножом.

— Это не я!

— Ну что ты заладил: «не я» да «не я». Зачем, Паша, зачем погибли люди? Тебе деньги понадобились? Понимаю. Резал Комедия, а ты стоял рядом, наслаждался. Или сам? За каждого убитого тобой Всевышний отберет у тебя близкого человека. Потому что ты животное! Смотри, смотри. А эти — из схрона в лесу. Их вы жгли. Два старика и две старушки. Смотрят, как живые. Страшно, правда? Все из-за цветных бумажек! Невинные, наивные души, такие же, как у твоих родителей. А это молодой парень, Грицай. На нем нету подушечек пальцев. Задушен струной и заточен, как вот этот карандаш. Его тоже из-за бумажек? Дудника работа или сам потренировался? Вот тебе фото Бабина, Владилена Феликсовича. Тоже где-то под снегом нашел успокоение. Убили, квартиру ограбили, а книжки его ты себе оставил, дурачок. Читать любишь? Труба твое дело. Так что от Бабина тебе не отвертеться.

— Отдай записку, гад! — клокотало в горле преступника.

Токарев внимательно смотрел в мутнеющие глаза Баженова. Казалось, еще минута — и тот потеряет сознание. По его полному лицу стекал пот, зрачки бешено вращались. Он рвался, словно кто-то жег его током, прикладывал к спине раскаленный, красный утюг. Каждый его выдох сопровождался каким-то лаем, в котором угадывалось: «Нет, не знаю, не могу».

— Солнцева я тебе не покажу, — наращивал давление Николай Иванович. — За Алексея Николаевича я лично с тебя кожу снимать буду! Буду снимать и кормить тебя ею! Досыта!

Шаров подозрительно поглядел на коллегу и машинально отступил на безопасную дистанцию. Баженов, как загипнотизированный, перестал дышать и ловил каждое жуткое слово Токарева.

— Думаешь, это всё? Нет, парень! Следующая фотка будет твоей жены! Не сейчас, чуть позже, ты доживешь. Потом все узнают, кто убивал, и найдется мститель, так что жди фото твоей Лизочки. Я лично позабочусь об этом, будь уверен. Представь. Синюшные, перекошенные, с открытыми ртами и стеклянными глазами, они будто спрашивают: «Папа, за что?» Ты на пожизненном, по колено в собственном дерьме, будешь мечтать о скорой смерти, чтобы не успеть увидеть трупы маленькой, нежной, светлой девочки и ее верной, ни в чем не виноватой мамы. Будешь вечно жить и вечно мечтать, отмывая слезами свои грехи. Ты все, что было святого, променял на это, — из рук Токарева вылетели красные пятитысячные купюры и ровным слоем расстелились на столе, покрыв изображения убитых людей. — Жри! Ты этого хотел!

— Стойте, не надо, хватит! Нет! — завопил Баженов, закатив побелевшие глаза. — Я все напишу, все! Давайте бумагу и ручку.

Как психически больной, убийца с большой амплитудой, насколько позволяла цепочка наручников, раскачивался на своем стуле. Лицо сделалось ужасным, казалось, кровь вот-вот хлынет из глаз.

— Гена, — неожиданно ровным голосом попросил следователь. — Дай ему, что он просит, — потом Баженову: — Пиши и говори вслух, что пишешь.

— Хорошо, — тяжело дыша, безумный пытался совладать с собой. — Только вы должны, только вам нужно…

Ледяной взгляд Токарева пригнул толстяка к столу. Он испугался, затих, покорился.

— Я пишу, я уже пишу, — зачастил он. — Начну с Бабина. Бабина наколол Эдик. Мы решили развести его на ренту, подключили Чаусова. Но случайно Эдик встретил Комедию, который оказался похож на Бабина. В итоге Бабина пришлось убить.

— Так не пойдет. Пиши, как протокол пишут. Ты чего? Давай в правом верхнем углу: «Подполковнику милиции И. И. Шарову». Ниже, посередине: «Чистосердечное признание». Ниже с красной строки: «Я, Баженов П. П., хочу сделать чистосердечное признание о преступлениях, которые мне известны». Дальше ставь цифру 1 и, начиная с даты, не спеша излагай.

— Я все напишу, Николай Иванович. Все, что знаю. Покажу, где прятали трупы, какие квартиры продали, кто участвовал в оформлении. Всё! Только скажите мне, просто скажите, что подумаете передать записочку Вале. Не точно передадите, а просто подумаете об этом.

— Подумаю, Паша. В отличие от тебя, я не обманываю, когда обещаю. Чем сильнее ты постараешься ничего не пропустить, тем сильнее я подумаю. Я же понимаю, там деньги на лечение, там жизнь, я все понимаю, я не зверь. А если надумаю, то и с товарищем подполковником попытаюсь договориться.

— Сейчас, сейчас. Начну все-таки с Бабина. Хорошо?

— Начинай. Излагай так, как будто каждое происшествие, точнее, убийство, — отдельное. А когда все преступления перечислишь, свяжешь их вместе, при необходимости.

— Ясно. Примерно в середине января «эс гэ», в разговоре с Э. Р. Свекольниковым, я получил информацию об одиноком пенсионере, проживающем в четырехкомнатной квартире по адресу: улица Кирова, дом четырнадцать, квартира двадцать пять…

11

Он начал писать около девяти вечера. Исписанные листки сразу отбирали то Шаров, то Токарев, нумеровали и передавали Кривицкому, который тут же снимал копию и убирал бумаги в сейф. Процесс написания постоянно корректировался дополнительными вопросами, требовавшими уточнения. Вспоминали даты, адреса, возможных свидетелей, рисовали схемы местности. Вносились описания квартир, внешности людей, воспроизводились сцены убийств, маршруты вывоза трупов, подробности захоронения — кто что конкретно делал. Баженов старательно вспоминал требуемые подробности, проявлял инициативу. Со стороны работа походила на вдохновенное написание романа сразу тремя авторами. Все завершилось к четырем утра. Последний лист попал в опись, был откопирован. Токарев заставил подписать Баженова еще и каждую копию. Листы чистосердечного признания занесли в протокол, который подписали кроме Баженова Токарев, Кривицкий и оперативный дежурный.

Шаров ушел. Кривицкий копался с камерой, о которой все забыли. Аккуратно разбирал конструкцию и выкладывал детали и провода на столе.

Конвой, составленный из патрульных свободной смены, отстегнул преступника от стола, сковал его руки за спиной. Баженов тяжело, медленно поднялся. Он совсем вымотался, выглядел так, словно не спал несколько дней подряд. Щеки, когда-то розовые, стали теперь землистого цвета; красные, как у кролика, глаза из черных кругов смотрели тускло. Все лицо обвисло, стало напоминать сухую грязную тряпку, какой уборщицы выполняют свои обязанности. Молодой, цветущий парень выглядел лет на сорок или старше, даже как будто уменьшился в росте.

— Всё, Николай Иванович, — тихо сказал он. — Конец фильма.

Уставший Токарев сильно потер ладонями лицо, кивнул, погруженный в свои мысли.

Вроде бы ничего не упустили. Общая схема преступления в целом соответствовала версии следствия. Андриановский вычислял стариков, приходивших к нему на прием. Баженов проверял наиболее «перспективных». Абрамов с Дудником убивали. Потом втроем вывозили и прятали трупы. Освободившиеся квартиры через нотариуса Пикуло оформляли на людей, которых приводил Абрамов. Умерших выписывали, и квартиры продавали на рынке обычным покупателям.

Всего таким образом было продано семь квартир в городе и пригороде. По крайней мере, о других квартирах Баженов не знал. Началась активная деятельность банды с декабря прошлого года с появлением в городе Комедии. Бывших хозяев четырех квартир нашел Токарев, когда катался на лыжах. Пятым в этой компании оказался Ярослав Грицай, которого задушили, чтобы пустить следствие по ложному следу и чтобы не приставал к Маше в связи с какими-то делами по наркотикам, о которых Баженов только догадывался. Двое других бывших владельцев квартир, а также несчастный Бабин Владилен Феликсович нашли успокоение в канализационном колодце городской промзоны. Подробная схема места расположения колодца приложена.

Квартиру Бабина действительно продали честно, а убили его, чтобы банально ограбить. Баженову понравились старинные религиозные книги, Комедия с Дудником польстились на деньги, которые передал Вольдемар Градусов, и на содержимое шкатулки с накоплениями, наградами и ценными вещами.

Что еще? Баженов признался в покушении на Эдика Свекольникова. Его приказал убить Комедия, после того как Эдик пообещал доложить руководству собеса об исчезновении Владилена Феликсовича и о возможном заявлении в милицию. Да и вообще историю с фальшивым братом необходимо было закрыть, к тому же Эдик мог опознать Абрамова. Деньги Баженов, естественно, забрал себе. Добивать парня в больнице Комедия отправил своего подручного Дудника.

Что дальше? С нотариусом, скорее всего, проблем не будет. Подписи владельцев в договорах и доверенностях поддельные. На момент заключения сделок продавцы были мертвы, что, вероятно, докажет экспертиза. С доктором Андриановским труднее. Есть показания Баженова, но это и всё. Деньги ему передавал лично Комедия. Возможно, обыск даст какие-то дополнительные материалы, но разрешение на обыски не так просто и не так быстро получаются. Придется с ним прилично повозиться. Отдельная работа с покупателями, которых приводил Абрамов, — пойди найди их еще. Есть в чистосердечном Баженова несколько вероятных свидетелей, так что, возможно, сбор доказательств упростится.

Большая работа, результатом которой стало признание Баженова, на самом деле только подготовка к еще большей следственно-процессуальной работе по сбору доказательств, опознанию тел, вещей, по проведению многочисленных экспертиз и очных ставок, по составлению томов документов. До суда дело дойдет в лучшем случае через год, а то и много позже.

Оценив мысленно предстоящую огромную и трудную работу, Токарев тяжело вздохнул и посмотрел на Баженова, который подходил к выходу в сопровождении двух сотрудников.

— Что? — рассеянно переспросил следователь.

— Я говорю, написал все, что знал. Все до конца, — в гримасе преступника проступила детская, виноватая надежда. — Вы обещали подумать о записке для Валеньки.

— О чем? — в голосе Токарева сквозила неприязнь.

Он помнил свое обещание с намеком на положительное решение. Напоминание о нем пробудило стыд и злость на того, кто его вроде бы как устыдил. С какой стати он должен держать слово перед убийцей? Ничего он не обещал! Так нужно было сказать в интересах дела, да и вообще перед ним уже не человек, а так, биоматериал.

— Ну, о записке. Забыли?

— А чего тут думать-то? — следователь с усмешкой посмотрел в глаза Баженова. — Записка приобщена к делу, в адрес уже едет наряд. Изымут с понятыми, возьмут объяснения с родителей. Всё как положено, Паша. Уведите!

Токарев отвернулся и не заметил, как выражение лица Баженова изменилось. Что-то волчье мелькнуло в его взгляде, рот хищно раздвинулся. Он весь напрягся, чуть присел, превратившись в смертоносный зубастый кусок кровавой плоти. Резко тряхнув плечами, бандит разметал расслабленных конвоиров, сделал шаг вперед и стремительно, как подпружиненный нож, налетел на следователя, стремясь укусить его за лицо.

Сбитый с ног Токарев, приваленный тяжеленным Баженовым, рухнул на пол, перевернув стол и стулья. Разложенные детали видеокамеры брызнули во все стороны, загрохотала опрокинутая мебель, Кривицкий отскочил, как ошпаренный. Токарев слышал горячее мокрое дыхание зверя, тянувшегося к его горлу, ко всему, до чего удастся добраться. В сутолоке возни мелькали искаженное бешенством лицо, ощеренные зубы, красные, хищные глаза, исполненные ненавистью и ликованием. Животный ужас парализовал Токарева, он понял, что его сейчас начнут грызть. Сплетенные тела сотряслись от каких-то ударов. Баженов сразу перестал двигаться, обмяк, уронив голову на грудь следователя.

Николай Иванович закрыл глаза. Он понял, что опомнившиеся охранники несколькими сильными ударами резиновых палок вырубили Баженова. Опасность миновала. Токарев попытался скинуть с себя огромное растекшееся тело, но не смог сместить его даже на миллиметр.

— Помогите, — задыхаясь, выдавил он.

Втроем милиционеры отвалили преступника к стене. Токарев медленно поднялся, машинально отряхнул одежду, потер ушибленный локоть и посмотрел на поверженного врага. Скрученное тело, тряпичные ноги и руки застыли в неестественном положении. В приоткрытых глазах вместо зрачков отливали зеркальной мутью алые белки. Избитое окровавленное лицо свесилось к полу. Предательское, раздражающее чувство жалости и стыда за вынужденный обман опять накатило на следователя.

— Живой?

Один из милиционеров наклонился, приложил пальцы к шейной артерии Баженова, помедлил.

— Живой.

— Составьте акт о нападении, как положено. Я к себе, — сразу всем сказал он. — Приберитесь тут. Задержанного в камеру, приведите его там в чувство. Гена, — он поднял на Кривицкого напряженный взгляд. — Организуй наблюдение за ним до передачи в СИЗО. Обход и проверка камеры каждые полчаса. Нет! Каждые пятнадцать минут, с записью в журнале. Если с ним что-то случится, лично ответишь! Выполняй!

Он широким шагом переступил через тело и покинул камеру.

* * *

«Нельзя отворачиваться от преступника, — думал на ходу Токарев, стараясь поднять себе настроение. — Отвернулся — и чуть без ушей не остался. Объел бы он мне уши, как Тайсон Холифилду, то-то смеху было бы».

Но все-таки ему было мерзко. Правильно ли он сделал, что обманул Баженова? Безусловно — да. Иначе и быть не могло. Показания нужны позарез, а деньги, или что там в шкатулке, отдать жене преступника невозможно. Отдашь — потом скажут, что вступил в сговор, взял себе часть. Нет, так не делается.

В кабинете он, не включая свет, согрел чайник, сделал себе крепкий сладкий кофе. Луч уличного фонаря тускло освещал часть помещения. На сейфе блестела кружка Солнцева, которую никто не решался тронуть. «Надо будет завтра почистить содой и передать Зайцеву, — решил он. — Хороший парень, пусть пользуется. Вроде как Алексей Николаевич с нами». Ему стало грустно.

Кипяток обжигал горло, боль приносила некоторое душевное облегчение. Токарев запрокинул голову на высокую спинку кресла и закрыл глаза. Попытался мысленно окинуть проделанную работу, вспомнить людей, проходивших по делу, наметить ближайшие мероприятия, но не смог, не было сил. Его колотило от крайнего напряжения этого бесконечного допроса, от пережитого нападения. Он невероятно устал и вместе с тем ощущал нездоровую, лихорадочную бодрость, от которой, кажется, никогда не избавишься. Что-то внутри само решало, о чем думать, о чем нет. Мысли упорно возвращались к Баженову.

«Должно быть, он уже в камере, — представилось Токареву. — Очухался, сидит на шконке, зажав голову руками. Страшно представить, о чем он думает! Раздавленный человек, будто на самой вершине тонкой, как игла, высокой скалы. В полном, вечном одиночестве. Зияющая бездонная пропасть вокруг. Черная глубина отчаяния и горя. Никто не придет на помощь. Он проклят родными, которых любил, родными тех, кто пострадал от него. Вся дальнейшая жизнь — сплошной вой отчаяния и скрежет зубов. И ничего нельзя изменить! Самое страшное, что ничего нельзя изменить. Поздно сожалеть о выбранном когда-то легком пути наживы. Впереди ад, который будет кипеть снаружи и внутри. А ведь все могло быть иначе! Что бы он ни сделал, его все равно мучительно жаль. Единственное, что может спасти несчастного, — смерть, ледяное забвение. Или все-таки и у него есть надежда? Должна быть, не смотря на все горе, что он принес людям. Все равно обязательно должна быть надежда! Иначе нельзя жить — тупик. Дурацкий Свекольников со своими проповедями!»

Дверь кабинета тихо отворилась, вошел Шаров.

— Ты здесь? — удивился он. — Мне Кривицкий сказал, а я не поверил. Чего домой-то не едешь?

— Сейчас поеду. Решил кофе попить, совсем в горле пересохло.

— Да, ночка выдалась! Мне рассказали, как тебя чуть не покусал наш задержанный.

— Сам виноват, бдительность потерял, — Токарев решительно поднялся. — Пойду.

— Николай Иванович, а откуда ты вдруг столько денег достал? — в темноте вопрос Шарова прозвучал двусмысленно.

«Выкрутил из Вадима Сысоева по ходу расследования кражи колес, — подумал Николай Иванович. — Сами просили ускорить, усилить, проявить выдумку». Пакет, содержащий двести шестьдесят тысяч рублей красными купюрами, с момента появления в бардачке «шестерки» следователя стал причиной тягостных размышлений. Как будто он совершил пакость, но до конца не уверен — может быть, это не он совершил или это не пакость вовсе. До самого момента использования денег в допросе Баженова он и не прикасался к пакету.

— Вы же мне премию выписали! — с иронией ответил Токарев.

— Пять тысяч?

— Так я разменял.

Повисла пауза. Видимо, Иван Иванович не нашел подходящей встречной шутки или не посчитал нужным дальше выспрашивать.

— Ну и ладно. Домой? Правильно. Спасибо тебе, Николай Иванович, за работу. Буду ходатайствовать о представлении тебя к награде, когда дело закончим.

— Хорошо бы.

— Однако не забудь, за вашей группой числится нераскрытое ножевое. Кто занимается?

— Теперь Зайцев.

— Хорошо. Поезжай. А пока награда ищет своего героя, объявляю тебе завтра выходной. Выспись, отдохни. Так что теперь до понедельника.

Эпилог

Чтобы не мешать Вале спать и не тревожить детей, Николай Иванович просидел до будильника жены на кухне. По телевизору показывали бесконечный биатлон, и он смотрел, как норвежцы скользят по лыжне и стреляют из положения лежа. Запивал это зрелище чаем и вспоминал свою последнюю прогулку на лыжах, с которой, по сути, все и началось.

«Странная штука жизнь, — думал он. — Лыжи в начале и лыжи в конце. Стрельба, погоня. Лыжня замкнулась. Бред!»

* * *

Он проводил детей в школу, вернулся, чтобы все-таки лечь, но передумал. Круг не совсем замкнулся, кое-что необходимо было закончить.

* * *

В глубине квартиры мелодично прозвучал звонок. Пока хозяйка подходила к домофону, Николай Иванович разглядывал новую накладку замка. Отремонтировали! Дверь открылась без лишних вопросов. Проем перегородила высокая заспанная женщина, с опухшими глазами и растертым докрасна носом.

— Я все знаю, — тихо произнесла она.

— Откуда?

— Ребята из отделения рассказали.

— Тем лучше.

— Лучше? Как только у некоторых совести хватает приходить, в глаза смотреть? Может быть, удовольствие получаете от горя людей? Как преступник, который возвращается на место преступления.

— Я по другому делу, — тихо, в тон Валентины, отвечал Токарев.

— Меня посадить?

— Перестаньте, Валя! — повысил голос Николай Иванович. — Что вы? Вы умная и должны всё понимать. Вот, возьмите, — Токарев протянул незапечатанный конверт. — Берите же, это деньги. Для вас.

— Мне? — она искренне изумилась и приняла конверт. — От кого? За что?

— От Павла. Я обещал ему. Тут двести тысяч, он просил вам передать. Предупреждаю, я вам ничего не передавал.

— Я поняла.

— За этим я, собственно, и приходил. Прощайте, Валя, и простите за все.

Он кивнул, пожал плечами и пошел пешком вниз по лестнице, ощущая спиной растерянный взгляд молодой женщины. Облегчение, как светлый ангел, сошло в его душу, словно он избавился от тяжелого, ненужно груза.

Настроение потихоньку исправлялось, неизвестно откуда прилетел мотив где-то услышанного недавно советского марша. В лестничном пролете нескладно, но оптимистично прозвучало:

Если бы парни всей земли

Хором бы песню одну завели,

Вот было б здорово, вот это был бы гром,

Давайте, парни, хором запоем!

* * *

«Жаль, конечно, что ушел Комедия, — думал Токарев, разглядывая ступени. — Возникнув ниоткуда, он отправился в никуда. Растворился, унеся с собой ответы на множество важных вопросов. Так часто бывает: дело раскрыто, но не все преступники задержаны. Это поначалу беспокоит, однако в ходе сбора доказательств беспокойство как-то рассасывается, уступая место рутинной работе. Сдохнет где-нибудь от передоза, или свои зарежут, как это у них принято».

В том далеком 2006-м Николай Иванович не знал, что спустя много лет ему предстоит снова встретиться с Комедией и эта встреча станет для него роковой.

Февраль — октябрь 2017 года

Content

Обязательно должна быть надежда
Следователь Токарев. История вторая
Сергей Протасов

Глава первая Эдуард Свекольников

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава вторая Николай Токарев

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава третья Роман Свекольников

1

2

3

4

Глава четвертая Николай Токарев

1

2

3

4

5

6

7

Глава пятая Роман Свекольников

1

2

3

4

5

Глава шестая Эдуард Свекольников

1

2

3

4

5

Глава седьмая Николай Токарев

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Эпилог