Леонард Млодинов

Эластичность. Гибкое мышление в эпоху перемен

Донне Скотт

© 2018 by Leonard Mlodinow

© Шаши Мартынова, перевод на русский язык, 2018

© ООО Издательство «Лайвбук», оформление, 2019

Введение

Перемены требуют

Шестого июля 2016 года компания-стартап под названием «Ниантик», основанная бывшими сотрудниками «Гугла» из подразделения «Гео» и состоявшая из сорока человек, запустила «Покемон Гоу» – игру с дополненной реальностью, где игроки, применяя телефонную видеокамеру, ловят виртуальных существ, которые появляются на экране так, словно существуют в действительности[1]. За два дня это приложение установили пользователи более 10 % всех телефонов-«андроидов» в Штатах, а через две недели у игры уже было тридцать миллионов пользователей. Вскоре владельцы «айфонов» стали ежедневно тратить больше времени на «Покемон Гоу», чем на «Фейсбук», «Снэпчат», «Инстаграм» или «Твиттер». Еще сильнее впечатляет то, что за несколько дней после выпуска игры слова «Покемон Гоу» стали более частым поисковым запросом в Гугле, чем «порно».

Если вы не геймер, то, вероятно, закатите глаза или пожмете плечами, но в деловой среде от тогдашних событий отмахнуться было непросто: только американские пользователи «Эппл» ежедневно приносили доход, поражающий воображение, – 1,6 миллиона долларов. Что не менее важно, чуть ли не за сутки рыночная стоимость компании «Ниантик» подскочила на 7,5 миллиарда долларов, а через месяц удвоилась стоимость компании «Нинтендо», владеющей торговой маркой «Покемон».

За первые же полгода приложение «Покемон Гоу» скачало более шестисот миллионов человек. Сравните это с величайшими достижениями начала 2000-х. «Фейсбук» запустили в 2004 году, но до тридцати миллионов пользователей он дожил лишь к 2007-му. Невероятно популярная игра «Мир военного ремесла» [«World of Warcraft»], тоже выпущенная в 2004 году, целых шесть лет добиралась до своего пика в двенадцать миллионов подписчиков. То, что в те годы казалось скоростью «тапок в пол», через десять лет стало движением в правом ряду. И хотя никто не в силах предречь следующую «бомбу», большинство экономистов и социологов считает, что в обозримом будущем общество продолжит меняться все быстрее.

Но сосредоточиваться исключительно на скорости взлета «Покемон Гоу» означает упускать едва ли не самое главное. Громадный успех этой игры предсказать, может, и не получилось бы, но и случайным он не был. Создавая это приложение, «Ниантик» принял несколько инновационных и авангардных технологических решений – например, применить в игре возможности GPS и видеокамеры в телефонах, а также «облачной» вычислительной среды, что обеспечило приложению встроенную инфраструктуру и потенциал к масштабированию. К тому же создатели, как никто прежде, воспользовались преимуществами экономики магазинов приложений – бизнес-модели, не существовавшей во времена запуска «Мира военного ремесла». При таком новаторском подходе игру раздают бесплатно, а деньги зарабатывают на дополнительных компонентах и апгрейдах. Поддерживать этот поток дохода – тоже особая задачка. В индустрии интерактивных развлечений игра может поначалу произвести фурор, но срок годности у нее, не исключено, окажется как у сырых устриц. Чтобы избежать такой судьбы, «Ниантик» многих удивил протяженной кампанией, продвигавшей постоянное обновление приложения полезными мелочами и контентом. В результате через год после запуска «Покемон Гоу» в нее по-прежнему ежемесячно играли 65 миллионов человек, а доход достиг 1,2 миллиарда долларов.

До «Покемон Гоу» бытовала расхожая истина, что людям не нужна игра, требующая физической подвижности и взаимодействия с настоящим внешним миром. Поэтому, несмотря ни на какое новаторство Кремниевой долины, разработчиков «Покемон Гоу» постоянно поучали, что геймеры хотят одного: «сидеть и играть»[2]. Но разработчики пренебрегли этими распространенными предвзятыми взглядами и, применив существующие технологии по-новому, изменили образ мышления разработчиков игр. Обратная сторона истории с «Покемон Гоу» вот в чем: если мышление у вас недостаточно проворно, компания ваша может быстро пойти ко дну. Вспомним «Блэкберри», «Блокбастер», «Бордерз», «Делл», «Истмен Кодак», «Энциклопедию Британнику», «Сан Микросистемз», «Сиэрз» и «Яху». И это – лишь верхушка айсберга: в 1958 году средняя продолжительность жизни компаний из фондового индекса «Эс-энд-Пи 500» составляла шестьдесят один год[3]. Ныне же – лет двадцать.

Аналогичные интеллектуальные задачи нам приходится решать и в обыденной жизни. Ныне мы в среднем потребляем в день умопомрачительные 100 000 слов новых сведений из всевозможных источников – эквивалент трехсотстраничной книги[4]. Вообразите: несколько десятилетий назад мы ежедневно усваивали всего 28 000 слов. Из-за новаторских продуктов, технологий и такого вот изобилия данных решение даже относительно бесхитростных задач теперь сбивает с толку – приходится пробираться сквозь джунгли возможных вариантов.

Не так давно, если хотелось куда-нибудь прокатиться, мы листали путеводитель-другой, раздобывали карты Американской автомобильной ассоциации, звонили в авиакомпанию и в гостиницы или же общались с одним из восемнадцати тысяч американских туристических агентств. Ныне при планировании отпуска люди пользуются в среднем двадцатью шестью веб-сайтами, и им приходится барахтаться в целой лавине предложений и вариантов, и цены – переменная, зависящая не только от того, в какой день вы хотите ехать, но и от того, когда вы взялись подбирать вариант. Просто покупка, совершаемая после того, как решение принято, теперь превратилась в дуэль между продающей организацией и клиентом: оба дерутся за лучшую цену, каждый со своей кочки. Может, вы не то чтобы рвались в отпуск, когда брались его планировать, а вот к концу всех приготовлений отпуск вам, возможно, нужен будет позарез.

Ныне мы, отдельно взятые люди, располагаем громадными возможностями, не сходя с места, однако нам приходится ежедневно решать задачи, какие десять-двадцать лет назад перед нами не стояли вообще. Например, как-то раз, пока нас с женой не было в стране, наша дочка Оливия, которой тогда было пятнадцать лет, дала домработнице отгул. Затем она отправила нам СМС с вопросом, можно ли ей пригласить домой «несколько» друзей. Как выяснилось, «несколько» – это 363, что стало возможным благодаря мгновенной рассылке приглашений через телефон в «Инстаграм». Оказалось, что винить в этом одну Оливию несправедливо – приглашение опубликовала какая-то ее чрезмерно рьяная подружка, – но подобное ЧП не могло произойти, когда по пятнадцать было ее братьям, всего на несколько лет раньше.

В обществе, где преображаются даже самые основные действия, трудности могут возникать ошеломляющие. Ныне многие из нас вынуждены переобустраивать личную жизнь, поскольку цифровые технологии сделали нас постоянно доступными для нашего начальства. Нам приходится отыскивать способы пресекать все более изощренные попытки кибермошенничеств и хищения личных данных. Мы стараемся оберегать все более скудное «свободное» время, когда можно пообщаться с друзьями и родней, почитать, позаниматься физкультурой или же просто расслабиться. Нам необходимо понимать, как устранять неполадки с домашним программным обеспечением, с телефонами и компьютерами. Куда ни кинь, во всякий день, мы оказываемся в обстоятельствах и разбираемся с задачками, каких десяток-другой лет назад не возникало.

О нарастающей скорости перемен, о глобализации и стремительных технологических инновациях, подхлестывающих эти перемены, уже много чего написано. Эта книга посвящена тому, что обсуждается не так часто: новым требованиям к тому, как нам необходимо мыслить, чтобы процветать в эту ураганную эпоху, поскольку стремительные перемены преображают наши предприятия, профессиональную, политическую и личную среду, а значит, наши успехи и счастье зависят от того, насколько нам удается уживаться с этой эпохой.

На руку нам играют определенные дарования, свойства мышления, которые и раньше пригождались, а сейчас становятся необходимыми. Примеры: способность избавляться от удобных представлений и привыкать к двусмысленности и противоречиям; навык выходить за рамки обыденных воззрений и переформулировать поставленный вопрос; готовность отставлять традиционные убеждения и открываться новым парадигмам; умение полагаться в равной мере и на логику, и на воображение, производить и воспринимать самые разные идеи; желание экспериментировать и терпимо относиться к неудаче. Это пестрый букет талантов, однако по мере того, как психологи и нейробиологи разбирались в том, как устроены соответствующие процессы в мозге, выяснилось, что все эти умения суть различные стороны единого когнитивного стиля. Я называю его эластичным мышлением.

Эластичное мышление – вот что позволяет нам решать прежде не виданные задачи и преодолевать преграды, и нейронные, и психологические, какие способны сужать нам поле зрения за пределами существующего порядка вещей. Далее мы рассмотрим, сколько всего ученым удалось добиться в понимании того, как нашим мозгам дается эластичное мышление и как можно его развивать.

В этом громадном поле исследовательских данных отыскалось одно свойство, выделяющееся на фоне остальных, – в отличие от аналитического рассуждения, эластичное мышление возникает из процессов, которые ученые именуют восходящими. Мозг способен выполнять расчеты подобно компьютеру, сверху вниз, когда высшие исполнительные структуры мозга диктуют выбор подхода к задаче. Но благодаря своей уникальной архитектуре биологический мозг умеет производить расчеты и снизу вверх. При таком восходящем способе обработки данных отдельные нейроны срабатывают комплексно без указаний от начальства и с ценными дополнительными вводными от эмоциональных центров мозга (об этом мы еще потолкуем). Такая обработка данных – нелинейная, и благодаря ей могут возникать идеи, лежащие, казалось бы, в стороне от поставленной задачи, и в пошаговом аналитическом рассуждении они бы не появились.

Ни один компьютер и почти никакие животные не преуспевают в эластичном мышлении, а вот в человеческий мозг такая способность встроена. Вот почему создатели «Покемон Гоу» смогли заглушить исполнительные функции своих мозгов, посмотреть за пределы «очевидного» и попробовать нечто совершенно новое. Чем отчетливее мы понимаем эластичное мышление и его восходящие механизмы, тем лучше учимся пользоваться этой способностью и применять ее в бытовой и профессиональной жизни. Задача этой книги – разобраться в этих умственных процессах, в психологических факторах, влияющих на них, а также, что самое главное, – в практических стратегиях, которые могут помочь нам управлять этими процессами.

Превосходим нематоду

У всякого животного имеется инструментарий, при помощи которого оно справляется с повседневными обстоятельствами; есть среди этих инструментов и некоторая способность иметь дело с переменами. Возьмем непритязательную нематоду, или круглого червя (C. elegans) – одну из самых примитивных известных нам биологических систем переработки информации. Нематода либо решает задачи своего существования, применяя нейронную сеть, состоящую из 302 нейронов и оснащенную всего пятью тысячами синапсов, либо гибнет[5].

Возможно, самые серьезные испытания нематода переживает, когда в окружающей среде исчерпываются микробы, которыми существо питается. Что предпринимает этот биологический компьютер при бескормице? Он пробирается внутрь слизня и ждет, когда на следующий день слизень выкакает его где-нибудь в другом месте[6]. Не самая достославная судьба. С нашей точки зрения, подход этот кажется одновременно и гениальным, и отвратительным, в мире же круглого червя такая стратегия – ни то, ни другое: несчастные три сотни нейронов его нервной системы неспособны ни на комплексное решение задач, ни на сложные эмоции. Кататься автостопом в испражнениях слизня – не плод отчаяния нематодиного ума. Это эволюционный отклик на недостаток необходимого, жестко запрограммированный у каждой отдельной особи, поскольку истощение пищевого ресурса есть условие окружающей среды, с которой подобные организмы имеют дело постоянно.

Даже у более сложных животных поведение организма в основном «прописано», то есть автоматично или запрограммировано исходно и запускается теми или иными условиями в окружающей среде. Возьмем гнездующуюся гусыню с ее сложным мозгом[7]. Когда гусыня замечает, что яйцо выпало из гнезда, она сосредоточивается на выкатившемся яйце, приподнимается, вытягивает шею и клюв и осторожно катит яйцо обратно в гнездо. Эти действия кажутся результатом мышления вдумчивой и заботливой матери, но, как и у нематоды, они всего лишь произведены программой.

Запрограммированное поведение – один из природных кратчайших маршрутов к решению той или иной задачи, надежный механизм, посредством которого обычно достигаются удовлетворительные плоды. Этот механизм может быть либо врожденным, либо выработаться в результате привычки и зачастую касается спаривания, гнездования и умерщвления добычи. Однако – и это самое главное – хотя запрограммированное поведение и может быть полезным в обычных обстоятельствах, это один и тот же набор действий, а потому в обстоятельствах новизны и перемен нередко подводит.

Предположим, например, что гусыня вытягивает шею и тут яйцо забирают. Приспособится ли птица к этим обстоятельствам, то есть откажется ли от своего плана действий? Нет, она продолжит вести себя так, будто яйцо по-прежнему перед ней. Словно мим, она будет подталкивать теперь уже воображаемое яйцо к гнезду. Более того, можно сделать так, что гусыня проделает этот свой номер с любым округлым предметом – с пивной банкой или бейсбольным мячом. Эволюция в мудрости своей, судя по всему, решила, что действеннее научить мать-гусыню автоматическому поведению, которое почти всегда соответствует ситуации, чем доверять операцию спасения яйца каким-нибудь более сложным и тонким умственным процессам.

Человек тоже следует программам. Мне думается, что своим действиям я посвящаю больше мыслей, чем средняя гусыня (хотя многие мои знакомые тут бы поспорили). И все же замечаю, проходя мимо кухонного шкафчика, что набираю горсть миндаля, не задумываясь, действительно ли мне хочется перекусить. Когда моя дочь спрашивает, можно ли ей остаться дома и не ходить в школу, потому что у нее «такое ощущение», будто грядет простуда, я, вероятно, отвечу автоматическим «нет» вместо того, чтобы отнестись к этой просьбе серьезно и уточнить подробности. А еще я замечаю, что, ведя машину в знакомом месте, я следую привычным маршрутом, не решая ничего сознательно.

Программы – полезный кратчайший путь, но большинству животных выжить было бы трудно, полагайся они на одни лишь заранее прописанные сценарии. Например, распознав добычу с некоторого расстояния, охотящаяся львица вынуждена старательно преследовать дичь. Окружающая среда и ее условия, а также действия добычи могут быть очень разными. В результате никакой фиксированный сценарий, прописанный в нервной системе животного, не поможет качественно справиться с добычей. Львице необходимо уметь оценивать ситуацию в контексте той или иной цели и составлять план действий, направленный на достижение этой цели.

Именно для таких обстоятельств, где прописанные способы обработки данных не приносят тому или иному живому существу должной пользы, эволюция обеспечила два других метода, применяя которые мы и прочие животные можем рассчитать отклик. Первый – рациональное / логическое / аналитическое мышление, которое я буду для простоты называть просто аналитическим: оно предполагает пошаговое движение от одной связанной по смыслу идеи к другой, с опорой на факты или рассудок. Второй – эластичное мышление. Разные биологические виды наделены им в разной мере, но считается, что лучше всего оно развито у млекопитающих, особенно у приматов, а среди приматов оно наиболее развито у людей.

Аналитическое мышление – разновидность рефлексии, особенно высоко ценимая в современном обществе. Лучше всего оно годится для анализа однозначных жизненных вопросов – в основном на этом способе мышления мы сосредоточиваемся в учебе. Количественно оцениваем свои способности в этом мышлении с помощью тестов интеллектуального коэффициента и на вступительных экзаменах в колледж, требуем его от наших сотрудников. Но хотя аналитическое мышление и мощно, оно, как и программная обработка данных, устроено линейно. Аналитическим мышлением занимается сознательный ум, образы и идеи возникают там последовательно, от А к Б, от Б к В, каждая следующая точка связана с предыдущей по определенным правилам – правилам логики, какие можно было бы воспроизвести на компьютере. В результате аналитическое мышление, подобно программной обработке данных, в обстоятельствах новизны и перемен часто не справляется.

Как раз в таких обстоятельствах и преуспевает эластичное мышление. Процесс эластичного мышления – не движение от А к Б, от Б к В. Происходит оно в основном в бессознательном, это нелинейный способ переработки данных, при котором множество мыслительных потоков могут развиваться параллельно. Выводы возникают снизу вверх, в результате взаимодействий миллиардов нейронов, подключающихся в сетевом режиме, а процесс получается до того сложный, что пошагово его и не опишешь. В отсутствие строгого руководства сверху, как у аналитического мышления, и с бо́льшим эмоциональным выбросом, эластичное мышление особенно хорошо интегрирует разнородные данные, решает загадки и отыскивает свежие подходы к трудным задачам. А еще оно позволяет осмыслять идеи необычные или даже парадоксальные, питая наше творчество (которое требует и аналитического мышления: оно позволяет нам понимать и исследовать эти новые идеи).

Наши навыки эластичного мышления развились сотни тысяч лет назад, чтобы нам удалось выжить в дикой природе вопреки всему. Эти навыки понадобились нам, потому что мы, приматы, – не самые физически крепкие существа. Наш ближайший родственник бонобо умеет прыгать вдвое выше нас. У шимпанзе, равного нам по весу, вдвое больше силы в руках. Горилла способна отыскать крутобокий валун, устроиться под ним и обозреть окрестности, человек же садится в дорогущее кресло и надевает очки. А если кресло неподходящее, мы начнем жаловаться на боль в спине. Наши предки, несомненно, были выносливее нас сегодняшних, но от вымирания человечество спаслось эластичным мышлением, которое наделило нас способностью преодолевать препятствия, действуя сообща и новаторски.

В последние 10 000 лет мы, люди, образовали общества, более-менее защищенные от опасностей дикой природы. За многие тысячелетия мы научились направлять мощь своего эластичного мышления на то, чтобы улучшить и дополнить свое повседневное бытие. В гнезде у дрозда нет уборной, а белки не хранят свои желуди в сейфах. А вот человек обитает в среде, созданной почти целиком силой своего воображения. Мы не живем в одинаковых хатках – у нас дома, квартиры всех мыслимых видов и размеров, мы украшаем их произведениями искусства. Мы не просто ходим пешком или бегаем – мы ездим на велосипедах, водим автомобили, путешествуем на лодках, летаем на самолетах (я уж молчу про катание на самокатах, сегвеях и гироскутерах). Было время, когда ни одного из этих способов перемещения не существовало. Каждый из них, когда его придумали, стал неслыханным решением некоторой сформулированной задачи. Как и ластик, и канцелярские скрепки у вас на столе, ботинки у вас на ногах и зубная щетка у вас в ванной.

Куда б ни отправились, мы постоянно окружены плодами эластичного мышления. Пусть эластичное мышление – не новый талант рода человеческого, нужды текущего момента в истории вытащили этот талант с задворок на первый план и придали ему жизненную важность даже в обыденных вопросах нашей повседневной профессиональной и личной жизни. Это более не особый инструмент для особых людей – ученых, изобретателей и художников: дар эластичного мышления – важный фактор процветания для любого человека.

Полный вперед

В премудростях эластичного мышления психологи и нейробиологи только начали разбираться. Они обнаружили, что функция мозга, которая обеспечивает восходящее эластичное мышление, сильно отличается от той, что производит мышление аналитическое – нисходящее. Нынешняя наука опирается на недавние исследования мозга, преобразившие наше понимание многих его уникальных и очень особенных нейронных сетей. Например, в проекте «Коннектом человека», который ведут Национальные институты здоровья[8], благодаря новым революционным методам компьютерной виуализации высокого разрешения и самым передовым вычислительным технологиям, удалось установить, что в мозге гораздо больше субструктур, чем все думали раньше. Как выяснилось, одна важная составляющая – дорсолатеральная префронтальная кора – объединяет в себе десяток отдельных более мелких элементов. В общей сложности в рамках проекта выявили девяносто семь ранее неизвестных участков мозга, имеющих и специфическое устройство, и свои особые задачи. Знания, полученные в проекте «Коннектом», явили нам новые горизонты, подобные тем, какие открылись человечеству, когда физики обнаружили, что атом состоит из более мелких частиц – протонов, нейтронов и электронов. В последующих главах я воспользуюсь этими достижениями нейробиологии и психологии, чтобы показать, как в мозге рождается эластичное мышление. Вникнув в эти восходящие мыслительные процессы, мы научимся их применять, контролировать и развивать, а также управлять ими.

Первая часть этой книги посвящена тому, как мы вынуждены приспосабливать свое мышление к переменам и почему наши мозги хорошо с этим справляются. Во второй части разберемся, как человек (и другие животные) воспринимает информацию и перерабатывает ее так, чтобы получалось придумывать новое и тем самым превозмогать трудности новизны и перемен. Третья часть – о том, как мозг берется за поставленные задачи и производит новые идеи и решения, а четвертая – о преградах, возникающих на пути эластичного мышления, и о том, как можно их преодолевать.

Попутно я рассмотрю психологические факторы, важные для эластичного мышления, и то, как они проявляются в нашей жизни. Среди этих факторов – некоторые особенности личности, например, неофилия (бо́льшая или меньшая склонность к новизне) и шизотипия (набор особенностей, включающий в себя склонность к необычным идеям и вере в волшебство). Есть среди этих факторов и способность распознавать закономерности и производить идеи, дивергентное мышление (способность обдумывать множество различных идей), беглость (способность быстро производить идеи), воображение (способность осмыслять то, чего не существует) и интегративное мышление (способность удерживать в уме, уравновешивать и примирять очень разные или даже противоположные идеи). Исследования роли мозга в формировании этих черт – одно из самых горячих новых направлений и в психологии, и в нейробиологии.

Как наш ум действует в требовательных условиях новизны и перемен? Как мы создаем новые представления и парадигмы – и как развиваем эту способность? Что привязывает нас к старым идеям? Как гибче подходить к формулировкам вопросов и задач? Нам повезло: накоплены целые горы нового научного знания об устройстве восходящего мышления, и это знание позволяет ответить на эти вопросы. По мере того как я буду объяснять вам механизмы восходящего мышления, надеюсь, мне удастся переменить ваши взгляды на мыслительные процессы и прояснить, как именно мы думаем – и как можно думать лучше, чтобы добиваться успеха в этом мире, где умение приспосабливаться теперь нужно как никогда прежде.

Часть I

Переживаем перемены

1

Радость перемен

Кнут и пряник

На заре эпохи телевидения существовала программа «Сумеречная зона»[9], а в ней была серия, в которой на Землю высаживается инопланетная раса девятифутовых канамитов. Они говорят на неведомом языке, но способны телепатически обратиться к ООН и поклясться, что прибыли исключительно с целью помочь человечеству. Канамиты предоставляют землянам книгу на своем языке, и криптографам вскоре удается перевести заглавие – «Польза человека», – но в самом тексте книги они разобраться не могут.

Постепенно канамитские технологии позволяют людям преобразовать пустыни в плодородные зеленые пажити, нищета и голод искоренены. Некоторым счастливцам удается попасть в добровольцы для полета на планету канамитов – там вроде бы настоящий рай. Наконец, одна специалистка по криптографии все же взламывает код. У нее получается прочесть «Пользу человека», и она спешит к космическому кораблю, где ее начальник, некто по имени Майкл Чэмберз, уже поднимается по трапу внутрь, собираясь отправиться на райскую планету. «Не летите! – кричит она Чэмберзу. – Это поваренная книга!» Поваренная книга, в которой главный ингредиент блюд – сами люди.

Девушка-криптограф обнаружила, что инопланетяне прибыли, чтобы помочь нам – как помогает фермер индюшке перед Днем благодарения. И похоже, имелось у них чувство юмора, уж раз они оставили нам книгу рецептов, которые собирались использовать. Чэмберз пытается сойти с космического судна, однако рядом оказывается один из тех девятифутовых инопланетян. Не желая упускать лакомый кусочек своего жаркого из человечины, инопланетянин преграждает Чэмберзу путь к отступлению.

Очевидная мораль истории с канамитами состоит в том, что бесплатных обедов не бывает, если только вы сами – не этот обед. Но история эта – еще и о кнутах и пряниках новизны и перемен. Отваживаясь выйти на неведомую территорию, животное может обнаружить новые источники питания – или само стать таким источником. Живой организм, исследуя незнакомую местность, может пораниться или наткнуться на хищника, однако живые организмы, избегающие всего неведомого любой ценой, рискуют не найти еды в необходимых количествах и сгинуть от голода.

Неизменная среда обитания не обеспечивает тем, кто нашел для себя уютную нишу, ощутимых стимулов исследовать или изобретать что-нибудь новенькое. Однако условия меняются, и у того или иного животного вероятность выжить больше, если у него накоплены сведения о новых местах кормежки, путях побега, укромных местах и так далее. Биологам видно, как это отражается на многообразии видов. Например, собакам нравится исследовать новые территории[10], потому что они происходят от самых дерзких волков, осмеливавшихся искать пищу вблизи стоянок древних людей-кочевников; птицы, живущие в сложных переменчивых условиях – на лесных опушках, допустим, – обычно ведут себя пытливее, чем те, что обитают в более стабильной среде.

В наше время приспосабливаться приходится нам, людям, поскольку наша физическая, общественная и интеллектуальная среды меняются с беспрецедентной скоростью. Научное знание, к примеру, накапливается экспоненциально: количество публикуемых статьей удваивается за определенный промежуток времени – как деньги, вложенные под фиксированный процент. Продуктивность мировой научной мысли удваивается примерно каждые девять лет. Так все обстоит уже довольно давно, однако в прошлом за этими темпами можно было угнаться: если на старте почти ничего нет, удвоение – рост не очень-то мощный. Однако ныне объем наших знаний уже перевалил за одну важную отметку. В наше время удвоение общего объема знаний каждые девять лет означает вот что: новое прибывает так стремительно, что ни один человек не в силах за этим приростом угнаться. В 2017 году, например, было опубликовано более трех миллионов новых научных статей. Такой объем производства знания не просто грандиознее, чем способен охватить какой бы то ни было специалист какой угодно области исследований, – сами журналы не способны его вместить. В результате за десятилетие с 2004 по 2014 год, чтобы как-то справиться с таким валом, издателям пришлось основать более пяти тысяч новых научных журналов[11].

Из-за аналогичного накопления знаний в профессиональном мире многие ключевые промышленные отрасли зависят теперь от объема экспертизы, недоступного никакому отдельно взятому человеку. Мудреные области производственного знания – от электрических трансформаторов и инжекторов топлива до химии косметики и продуктов для ухода за волосами – теперь стали предметом сотен книг, и это не считая сведений, находящихся в собственности корпораций на соответствующих рынках. Тонкости «нечетко-логической оптимизации инжекционного формования кремнийорганического каучука» вас, вероятно, не интересуют, но в современном мире у этой темы достаточно веса, чтобы Фёрмин З. Силло написал об этом 190-страничную монографию.

Развитие социальных сетей и Интернета еще стремительнее: количество веб-сайтов, например, удваивается каждые два-три года. Общественные настроения тоже меняются быстро: сравните общую скорость расширения кампании за права человека и кампании за права ЛГБТ в развивающихся странах, тоже раскачанной силами молодежи.

Кнут и пряник есть в любом выборе, связанном с освоением всего нового. Но в последние годы скорость перемен возросла, и математика преимуществ освоения нового резко поменялась. Нынешнее общество как никогда прежде воздает тем, кого перемены не смущают, а прочих иногда и наказывает: то, что раньше было безопасными территориями стабильности, стало теперь опасным минным полем застоя.

Вдумаемся в историю телефона. Мы употребляем оборот «набрать номер», поскольку телефонные номера когда-то вводились последовательно, поворотом диска с цифрами. Новые приборы, оборудованные кнопками, вошли в оборот в 1963 году – их вбросила на рынок компания «Белл Телефоун». Они оказались удобнее, чем аппараты предыдущего поколения, и позволяли выбирать из меню с несколькими вариантами ответа при разговоре с автоматическими телефонными системами. Однако эта новая технология оказалась не самым выгодным вложением – во всяком случае поначалу: люди не спешили менять привычки и осваивать что-то новое, предпочитая пользоваться удобными телефонами прошлого. Даже через двадцать лет после того, как кнопочные приборы появились в продаже, большинство потребителей оставалось при старых дисковых. И лишь в 1990-е, через тридцать лет после появления кнопочных телефонов, старый тип аппарата стал редкостью[12].

Вспомним для сравнения, что произошло, когда «Эппл» в 2007 году ввел первый мобильный телефон с сенсорным экраном, намереваясь вытеснить существующие аппараты с кнопками или стилусами. «Эппловские» «айфоны» произвели мгновенный фурор, и за несколько лет технологии-соперницы практически исчезли с рынка. В отличие от предыдущей эпохи, когда привыкание к новому происходило с черепашьей скоростью, в 2007 году люди не просто были готовы изменить свои привычки – они рвались это сделать, жадно ждали каждую следующую версию телефона со все новыми функциями, возникавшими год за годом.

В середине ХХ века потребовались десятилетия, прежде чем потребители согласились сменить простую привычку и отказаться от дискового телефона, а в XXI веке понадобилось совсем немного времени, чтобы люди стали таскать с собой, по сути, целые компьютерные системы. Компании, подобные «Блэкберри», не приспособившиеся молниеносно к новым технологиям, быстро оказались на обочине, но и для отдельных людей приспособляемость вскоре стала не менее важной для воплощения личного потенциала и процветания в обществе.

Серия про канамитов в «Сумеречной зоне» вышла в эфир всего за год до появления на рынке кнопочных телефонов. В конце этой серии Чэмберз, уже летя на космическом корабле, поворачивается к камере и спрашивает зрителей: «А вы? Пока на Земле – или на этом корабле со мной?» Подразумевалось, что устремление вслед новому и незнакомому может грозить смертью. Ныне, когда инопланетные идеи появляются в вашем профессиональном или общественном поле зрения, выгоднее рискнуть – взойти на борт космического корабля и разведать, что к чему.

Миф о неприятии перемен

Взошли бы вы на борт канамитского космического судна? Распространенный миф в нашей культуре гласит, что людям претят новизна и перемены. Рабочее пространство – вот где привычно происходят перемены, и академической деловой литературе есть много чего сказать на этот счет[13]. «Наемные сотрудники инстинктивно склонны противиться изменениям», – говорилось в одной статье из «Гарвардского делового обозрения». «Почему перемены даются так тяжко?» – задавался вопрос в другой. Но действительно ли перемены столь трудны? Если люди в целом не желают перемен, психологи, надо полагать, это проворонили: если покопаться в психологических исследованиях, и одного-то упоминания о непереносимости перемен не отыщется.

Причина такой разницы в восприятии состоит вот в чем: деловое управление именует перемены словами «реструктуризация», «оздоровление предприятия» и «стратегический сдвиг», а наемные сотрудники зачастую видят в них кое-что другое – увольнения. Когда перемены воспринимаются как угроза потерять работу, а новизна – как увеличение рабочей нагрузки, отрицательный отклик людей понять легко. Но это не есть неприятие перемен – это неприятие потери работы или неприятие неблагоприятных последствий.

Сотрудник, вполне возможно, ощетинится, если его вызывают в кабинет к начальству и там, по сути, сообщают: «Корпорация пытается добиться большей эффективности, а потому вам будет велено выполнять на десять процентов больше работы за ту же зарплату». Но тот же сотрудник неимоверно обрадуется, если ему скажут так: «Корпорация пытается добиться меньшей эффективности, а потому вам будет велено выполнять на десять процентов меньше работы за ту же зарплату». Это два противоположных отклика на один и тот же объем перемен. Второй вариант развития событий никогда не происходит, но если б он случился, в статьях «Гарвардского делового обозрения» заявлялось бы: «Наемные сотрудники инстинктивно обожают перемены», – и задавался вопрос: «Почему перемены даются так легко?»

Избегать перемен, потому что они неблагоприятны или требуют больше работы – или увеличивают риск таких исходов, – поведение рациональное и логичное. Природа же человеческая такова, что в отсутствие отрицательных последствий инстинкт у нас совсем иной: новизна и перемены нас, людей, привлекают. Как раз об этой черте, именуемой неофилией, написано в научной психологической литературе. И действительно: неофилия считается одной из четырех основных составляющих человеческой натуры, вместе с зависимостью от вознаграждения, стремлением избегать вреда и стремлением выжить.

Общее отношение к новизне и переменам у того или иного человека зависит и от природных данных, и от воспитания – от наших генов и от среды, в которой человек живет. Влияние среды наиболее очевидно в эволюции наших умонастроений со временем. Несколько веков назад человеческой жизни были свойственны повторяющиеся задачи, долгие часы уединения и недостаток стимулов. Новизна и перемены возникали редко, и люди относились к ним с подозрением и вполне довольствовались условиями, которые мы ныне сочли бы необычайно однообразными. И под «необычайно однообразным» я подразумеваю не ваш поход по настоянию подруги на документалку о жизни Эла Гора[14]. Я имею в виду шестидесятичасовую рабочую неделю, в ходе которой приходится долбить горную породу, чтобы потом построить что-то из получившегося материала, или рубить ручным топором и потом очищать от веток пятидесятифутовый клен, или провести не одну неделю в тесном фургоне на пути из Нью-Йорка в Огайо.

Поскольку однообразие было нормой, представление о скучном – или во всяком случае соответствующее понятие в английском языке – не возникало вплоть до конца XVIII века, пока не случилась промышленная революция[15]. С тех пор и раздражителей постепенно прибавлялось, и нашей потребности в них – особенно в ХХ веке, с появлением в быту электричества, радио, телевидения, кино и новых способов перемещения. Все это не только принесло перемены в наш образ жизни – оно открыло нам, как можно жить вообще по-другому, невероятно увеличив нашу мобильность и количество новых людей и мест, с которыми мы теперь можем познакомиться. Благодаря путешествиям и СМИ нам доступны теперь не только наши родные городки или мегаполисы, а весь мир.

Хотя в ХХ веке новизна и перемены стали гораздо привычнее, та эволюция нашего восприятия – ничто по сравнению с трансформацией, произошедшей из-за всевозможных прорывов последних двадцати лет, развития Интернета, электронного почтового сообщения, СМС и социальных сетей, а также из-за ускорения технологических перемен.

Эволюция нашего отношения к переменам – адаптация, но не только: это еще и расцвет наших возможностей, поскольку в нас всегда имелся потенциал к мощной приспособляемости. Как нам предстоит убедиться, это у нас в генах. Это наши определяющие черты. До индивидуальных особенностей мы еще доберемся – доберемся и до склонностей, зависящих от генетики конкретного человека, его опыта и возраста, но в целом тем представителям мира предпринимательства, кто бурчит о нежелании людей приспосабливаться к переменам на рабочем месте, очень повезло, что им не приходится приучать котов к новым рабочим часам или енотов – к новым способам добычи еды. По сравнению с представителями других биологических видов, человек обожает новизну и перемены. «Мы [люди] перешагиваем границы. Мы рвемся на новые территории, даже когда нам хватает ресурсов там, где мы есть. Другие животные так не поступают»[16], – говорит Сванте Паабо, директор отделения генетики Института эволюционной антропологии общества Макса Планка.

Словом, хоть наш век и выдвигает к нам беспрецедентные требования, он в действительности всего лишь предлагает нам задействовать нашу особенность, какой мы всегда были наделены, – особенность, которая делает нас людьми. Способность и желание приспосабливаться, исследовать и производить новые идеи – на самом деле, моя книга как раз об этом.

Наш исследовательский импульс

На заре существования нашего биологического вида мы не были неофилами. Двести тысяч лет назад в Африке наши предки никакого явного позыва к освоению новых пространств не ощущали. Команда «Звездного пути» выполняла миссию «исследовать неведомые новые миры, искать новую жизнь и новые цивилизации, дерзко отправляться туда, где человек прежде не бывал», а вот команда с мировоззрениями, как у раннего человечества, скорее выбрала бы своей миссией «сидеть на пне, не рыпаться и боязливо избегать мест, куда прежде никто не совался».

Наш дух переменило, судя по всему, некое катастрофическое событие – возможно, связанное с переменой климата, – 135 000 лет назад радикально сократившее нашу численность[17]. В то время численность подвида, который мы сегодня зовем человеком, рухнуло до всего шести сотен. Ныне этого было бы достаточно, чтобы мы оказались в списке биологических видов, которым угрожает исчезновение, и тем самым обеспечили в нем наличие по крайней мере одного вида, с ценностью спасения которого согласились бы абсолютно все. И хотя вымирание обернулось трагедией для подавляющего большинства наших предков, оно оказалось благословением для тех из нас, кто выжил.

Многие современные ученые считают, что тот природный катаклизм подействовал как генетический фильтр – он отсеял из наших рядов всех, кому не доставало предприимчивости, и, в основном, позволил выжить тем, у кого нашлось достаточно желания и дерзости исследовать новое. Иначе говоря, живи в ту эпоху такие наши друзья, кто предпочитает ходить в один и тот же ресторан и заказывать там отбивную с картошкой, они, скорее всего, сгинули бы, тогда как у искателей острых ощущений, кому в охотку отыскивать новых поваров и пробовать блюда вроде тухлой акулятины или жареных свиных ушей, возможностей выжить оказалось бы больше.

Ученые сделали этот вывод, потому что сотни тысяч лет человечество оставалось вблизи мест своего происхождения в Африке. Но затем, как показывают окаменелости, найденные в Китае и Израиле, в течение нескольких тысячелетий после вымирания потомки тех едва выживших «внезапно» двинулись в далекие новые миры[18]. В 2015 году эти открытия подкрепил и анализ генетического материала и современного населения, и древнего. Подтвердилось, что пятьдесят тысяч лет назад человечество уже распространилось по всей Европе, а двенадцать тысяч лет назад – по всему земному шару. Такая стремительная колонизация предполагает глубинную эволюцию нашего биологического вида. Для сравнения: неандертальцы обитали на Земле сотни тысяч лет, но никогда не покидали пределов Европы и Центральной и Западной Азии.

Если наш биологический вид изменился вследствие того катастрофического события – если та суровая эпоха нашего существования благоволила к тем, кто был более склонен осваивать новые территории и рисковать, – тогда наше отношение к переменам должен запечатлевать и наш генетический профиль. Сегодня нашему биологическому виду полагается иметь ген – или набор генов, – подталкивающий нас не довольствоваться заданными обстоятельствами, а искать новое и неведомое. Ученые обнаружили такой ген в 1996 году. Он называется DRD4, или дофаминовый рецептор D4, поскольку влияет на то, как мозг откликается на дофамин[19].

Дофамин – нейромедиатор, один из белков, посредством которых нейроны общаются друг с другом. Он играет особую роль в системе вознаграждения в мозге – об этом я расскажу подробнее в Главе 3. А пока лишь отмечу, что система вознаграждения зарождает в нас ощущение удовольствия, и дофамин эти сигналы переносит. Без системы вознаграждения вам было бы все равно, говорит ли вам полицейский: «На сей раз отделаетесь предупреждением», – или репортер Си-эн-эн произносит: «Ученые только что обнаружили экзопланету номер четыре тысячи».

Ген DRD4 существует в нескольких вариантах – DRD4-2R, DRD4-3R и так далее. У любого человека этот ген есть в том или ином виде, но в точности так же, как у людей различаются рост и цвет глаз, от той или иной конфигурации этого гена зависит склонность каждого конкретного человека к новизне. Некоторые варианты – DRD4-7R, например, – наделяют его носителя особенно острым стремлением к неведомому. Объясняется это относительно слабым откликом на дофамин в системе вознаграждения у людей с таким геном. Поэтому в повседневной жизни им для бодрости требуется больше дофамина, чем людям с другими вариантами того же гена, и, чтобы получить нужную дофаминовую дозу, приходится искать раздражители помощнее.

Прояснение роли DRD4 ответило на одни вопросы, но породило другие. Например, если этот ген действительно связан с нашей склонностью исследовать неведомое, означает ли это, что у людей, откочевавших дальше от нашей исходной родины в Африке, разновидность DRD4-7R встречается чаще, чем у тех, кто ушел не так далеко? Если наши представления об источнике человеческого стремления к новизне верны, такого следовало бы ожидать.

Это предположение оказалось верным. Географическую связь впервые установили в 1999 году, а затем закрепили в важной научной статье 2011 года, с громоздким названием «Установление связи между полиморфизмом гена поиска новизны DRD4 и расстояний миграции людей за пределы Африки, произведенное после контрольного исследования нейтральной генной структуры популяции»[20]. В этих статьях сообщалось, что чем дальше наши предки мигрировали от своих африканских корней, тем чаще у них встречался вариант гена DRD4-7R[21]. Например, у евреев, переселившихся в Рим и Германию, далеко от места своего происхождения, этот вариант гена встречается чаще, чем у тех, кто переместился поближе – на юг, в Эфиопию и Йемен.

Сводить что-либо столь сложное, как черта характера, к единственному гену было бы упрощением. Разумеется, нашу склонность к новизне и неведомому обусловливает множество разных генов. И генетический компонент – всего один из многих факторов в уравнении, куда необходимо включать и историю жизни конкретного человека, и ее текущие обстоятельства. Но все-таки вклад генетики можно отследить, и для полноты картины ученые сейчас ищут другие гены, способные влиять на эту черту, и пытаются определить механизм их действия.

Радует то, что в нашем генетическом наследии, в общем, хватает неофилии – пусть и приходится нам осваивать все больше всякого нового и справляться с ускорением перемен в обществе, а перемены эти нарушают привычный ход жизни. Те же черты, что спасли нас 135 000 лет назад, способны выручить нас и ныне.

Еще бо́льшая радость для нас и нашего биологического вида состоит в том, что не только гены помогают нам выживать в новых общественных условиях, но и общество также воздействует на наш генетический профиль. Передовые исследования в геномике показывают, что, в отличие от прежних представлений, наши черты – не просто следствие ДНК в составе наших генов. На самом деле наши черты зависят и от эпигенетики – от того, как в клетках человека меняется геномная ДНК и белки, с этой ДНК тесно связанные, чтобы включать или выключать те или иные гены в зависимости от внешних обстоятельств. Мы лишь начинаем понимать, как это все устроено, однако эпигенетические изменения способны влиять и на поведение человека, и на его привычки – и даже, вероятно, наследуются. Если окажется, что так оно и есть, перемены в обществе, поддерживающие бо́льшую открытость к новизне, способны рано или поздно привести к адаптивным изменениям у нашего биологического вида.

Персональные НИОКР[22] и шкала неофильности

Вы, быть может, помните, как пару десятков лет назад некий Тимоти Тредуэлл, любимец Голливуда, понаделал шуму в прессе[23]. Леонардо ди Каприо, говорят, помогал благотворительным сборам средств, устроенным Тредуэллом, участвовали в них и Пирс Броснан, и даже целые корпорации – «Патагония»[24], например. Тредуэлл был защитником медведей гризли и знаменитым естествоиспытателем, пожившим среди этих зверей.

Для людей на том конце спектра поисков новизны у психологов есть особое название. Психологи называют таких людей искателями острых ощущений. Тредуэлл был таким искателем. Живя в калифорнийском Лонг-Биче, до своего первого посещения Аляски он экспериментировал с наркотиками – со спидболом из героина и кокаина, и эта смесь чуть не угробила его. Однажды Тредуэлл, приняв ЛСД, спрыгнул с балкона третьего этажа и упал ничком – к счастью, на мягкую землю. Но, открыв Аляску и тамошних гризли, он отказался от своих наркотических приключений в пользу медвежьего края – Национального заповедника Катмай, где провел не одно лето, живя и общаясь с медведями.

Гризли весит под тысячу фунтов, способен «бегать со скоростью тридцать пять миль в час» и «прыгать на одиннадцать футов в высоту», восхищался Тредуэлл. А еще эти медведи преследуют добычу практически беззвучно и «убивают одним ударом». Тредуэлл отважно и терпеливо изучал поведение медведей, пока не уверовал, что постиг, как их обезоруживать: медведям надо петь и говорить, что ты их любишь. «Животные рулят, Тимоти победил, – говорил он. – Приезжайте сюда и попытайтесь повторить то, что удалось мне, – и вы тут погибнете, [но] я нашел способ с ними уживаться». В 2003 году, довольно скоро после этого заявления, Тредуэлла и его девушку медведь съел живьем.

Кому-то нравится гнать за 100 на харлее по проселку, а кому-то – тихий вечер за книгой «История металлического садового стула». Хотя экстремальная пытливость и склонность к приключениям может приводить к сокращению продолжительности жизни для тех, кто, как Тредуэлл, этими чертами наделен, средняя вероятность выживания среди населения благодаря таким «первопроходцам» способна увеличиться, поскольку открытие новых ресурсов приносит пользу всей группе в пределах заданного вида. Наш вид состоит из целого спектра особей – от тех, кто боится риска, до бесшабашных сорвиголов вроде Тредуэлла, словно бы совсем неуязвимых для страха.

В дикой природе первооткрыватели в поисках новизны исследовали новые территории – или, как Тредуэлл, жизнь животных, обитающих на этих территориях. В контексте того, как мы живем ныне, теми, кто порождает свежие идеи в науке, искусствах или предпринимательстве, движет тот же порыв, проявленный на новых территориях всякого другого толка, и плоды усилий таких людей влияют на нашу жизнь в цивилизованном обществе так же, как в эпоху нашей жизни в дикой природе.

Новое мы изучаем и в своей частной жизни, ставя время и деньги на то или иное занятие, которое может окупиться – а может, и нет. Это наша личная версия отдела НИОКР какой-нибудь корпорации. Общаясь с незнакомыми людьми, мы исследуем возможности новых отношений. Обучаясь по вечерам какому-нибудь неведомому навыку, мы исследуем новое увлечение. Отправляясь на собеседование на работу и при этом не сидя без работы, мы исследуем возможность нового карьерного шага. Начиная новое дело, мы исследуем мир предпринимательства. Заходя на сайт знакомств, мы исследуем романтические территории.

Как и у других животных, объем ресурсов, вкладываемых человеком в его личные НИОКР зависит от нескольких факторов: от степени удовлетворенности своей нынешней средой, обстоятельствами жизни, а также врожденной склонностью искать новизну. Для измерения склонности человека к новизне психологи разработали несколько методов «учета». Ниже привожу один из них – тест из восьми утверждений: можете пройти его сами и измерить эту склонность у себя[25]. Оцените каждое утверждение применительно к себе в баллах от 1 до 5 и посчитайте сумму. Вот вам ключ к системе баллов:

1 = категорически не согласен

2 = не согласен

3 = ни согласен, ни не согласен

4 = согласен

5 = безоговорочно согласен

А вот и утверждения:

1. ______ Мне бы хотелось исследовать незнакомые места.

2. ______ Мне бы хотелось отправиться в поездку без заранее запланированного маршрута или расписаний.

3. ______ Мне неймется, когда я подолгу сижу дома.

4. ______ Предпочитаю друзей вдохновляюще непредсказуемых.

5. ______ Мне нравится делать то, что меня пугает.

6. ______ Мне бы хотелось прыгнуть на «тарзанке».

7. ______ Мне нравятся буйные вечеринки.

8. ______ Я обожаю новые будоражащие переживания, даже если они незаконны.

Итого:______

Как показывает схема, приведенная далее, набрав 24 балла, вы попадаете в срединную категорию населения на шкале неофилии. Примерно две трети людей набирают плюс-минус пять баллов от этой суммы – от 19 до 29. У меня этих баллов получилось 37 – по мнению моей матери, предсказуемо, если учесть, что в свои двенадцать я спрыгнул с крыши моей школы – просто попробовать, как оно. (Через несколько недель оно показалось приятнее: я снова смог ходить.)

Распределение баллов по шкале неофилии

Пройди я тест на неофилию в двенадцать лет, возможно, очков у меня было бы даже больше: как показывает график на этой странице, мера нашей увлеченности новыми и острыми ощущениями зависит от возраста[26]. В исследовании, проведенном среди молодежи в возрасте от восемнадцати до двадцати шести, средний балл оказался на несколько пунктов выше, чем у среднего взрослого: 27,5. А в исследовании тринадцати-семнадцатилетних подростков средний балл оказался 30 – на целый балл выше нижней границы высокой неофилии у взрослых.

Разумеется, у молодежи показатели неофилии выше отчасти потому, что молодежь растет в мире, который меняется быстрее прежнего. Но поскольку поиск новизны связан с риском, такая корреляция с возрастом отчасти обусловлена, несомненно, тем, что, как мы чуть погодя убедимся, рациональная, избегающая рисков часть мозга полностью развивается у человека лишь примерно к двадцати пяти годам.

Среднее количество баллов по шкале неофилии у разных возрастных групп

Степень неофилии – важный фактор того, насколько нам легко иметь дело с новизной и переменами, однако подход к тому, как мы справляемся с трудностями в новых обстоятельствах, зависит от нашего стиля мышления – от личных способностей делать выводы, находить и принимать решения. По стилю ваше мышление, вероятно, ни в чистом виде аналитическое, ни целиком эластичное – оно сочетает элементы и того, и другого. И в пределах, варьирующих от человека к человеку, сочетание, которое вы применяете на практике, зависит от ситуации, вашего настроения и других факторов. Самое главное состоит в том, что подход, к которому склонен ваш мозг, при должном усердии можно изменить. Первый шаг к тому, чтобы встать у руля собственного мышления, – понять, что́ именно означает «думать», насколько эластичное мышление отличается от аналитического – и от запрограммированной обработки данных, что́ руководит нашими мыслительными процессами и как наш мозг перерабатывает информацию. Рассмотрим эти темы во второй части книги.

Часть II

Как мы думаем

2

Что есть мысль?

Заглянем в черепную коробку

Однажды холодным дождливым днем 1650 года «толстомясую бабу» Энн Грин возвели на эшафот в Оксфорде, но она все равно настаивала на своей невиновности[27]. Врачи поддерживали ее заявление: они считали, что ее ребенок родился слишком крошечным, чтобы выжить, а потому сомневались в том, что Грин намеренно вызвала его смерть, как гласило обвинение. Но отец ребенка, обвинитель, был внуком могущественного местного аристократа, а потому судьи постановили Грин повесить. Она поднялась по ступенькам. Пропели псалом. Накинули ей на шею петлю и столкнули с лесенки.

Энн Грин провисела перед толпой во дворе суда полчаса, после чего ее объявили мертвой и сняли. Поместили тело в гроб, предоставленный Томасом Уиллисом и Уильямом Петти – лекарями, располагавшими позволением короля Карла I вскрывать тела преступников в целях медицинских исследований. Гроб отнесли в кабинет для вскрытий в доме у Петти, где должна была произойти аутопсия. Но когда гроб открыли и надрезали тело, из горла Грин послышался хрип.

За многие годы вскрытий это был первый покойник, протестующий под ножом у Петти. Он пощупал шею повешенной и обнаружил едва заметный пульс. Четверть часа врачи растирали женщине ладони и стопы. Промокали скипидаром потертость у нее на шее, щекотали в горле перышком. Все это смахивало на скетч из «Субботнего вечера в прямом эфире»[28], но все же сработало. Женщина закашлялась. Наутро Энн Грин вновь почувствовала себя живой. Попросила пива. Через несколько дней уже была на ногах и «ела куриные крылышки».

Власти решили повесить ее вторично, показав себя по шкале милосердия где-то между Лордом Волдемортом и Йозефом Менгеле. Но Уиллис и Петти заявили, что выживание Грин есть знак Божественного провидения, указывающего на ее невиновность, и в итоге Грин освободили. Она вышла замуж и родила еще нескольких детей.

Прежде чем съехать из дома Петти, Грин даже удалось заработать немного денег, возвратившись в гроб: люди платили, чтобы постоять рядом и посмотреть на женщину, которую чуть было не вскрыли. Этот случай принес Томасу Уиллису славу и престиж: он «вернул женщину из мертвых» и всем об этом сообщил. Поэты сочиняли оды в его честь, Уиллис стал одним из самых известных врачей своего времени.

В своих вскрытиях Уиллис в основном сосредоточивался на мозге. Производя аутопсии на пациентах, которых он пользовал всю их жизнь, Уиллис мог изучать связи между повреждениями в мозге и аномальным поведением его хозяина. Уиллис ввел в оборот понятие «неврология», определил и назвал многие участки мозга, которые мы изучаем по сей день. Совместно с архитектором Кристофером Реном он вычертил схемы человеческого мозга – в ближайшие два столетия самые точные.

Через триста лет после кончины Уиллиса нам уже не нужно дожидаться смерти, чтобы заглянуть человеку в голову. Технологии позволяют нам изучать мозги, покуда они живы, и помогли открыть целое новое поле когнитивной нейробиологии – изучение того, ка́к мы думаем и как мышление производится мозгом.

Одна из ключевых установок когнитивной нейробиологии – в том, что структура и форма мысли не зависят от ее предметного содержания. Иначе говоря, умственная деятельность, приводящая к рождению новых предприятий, шампуней и блюд, фундаментально не отличается от той, что производит новые научные теории, живописные полотна или симфонии. А потому, приступая к разговору об эластичном мышлении, мы имеем возможность сперва рассмотреть природу самой мысли вообще.

Что считать мыслью

Зачем у животных развился мозг? Философ Карл Поппер подошел к этому вопросу косвенно, написав, что «вся жизнь – решение проблем»[29]. Слова Поппера отражают взгляд эволюционной биологии: она рассматривает животных как биологические машины, стремящиеся выживать и воспроизводиться. В этом смысле животные воспринимаются как устройства, прокладывающие себе путь от одной задачки к другой. Эволюция животного мозга, таким образом, есть развитие, за много-много эпох, все более совершенных машин для решения задач. Перемещение ноги на один шаг вперед есть решение задачи перемещения отсюда туда, но и сочинить стихотворение или написать картину означает тоже решить задачу – задачу самовыражения на ту или иную тему или предъявления определенного чувства. Таков взгляд на мышление, распространенный среди нейробиологов и психологов.

Действительно ли вся жизнь – «решение проблем», рассуждать непросто, особенно применительно к царству животных, однако в значительной мере это все же так и есть, никуда не денешься. Камень, лежащий на горке, никаких усилий для того, чтобы переменить свою судьбу, не прикладывает. Растения – живые, однако мало что способны изменить в своей судьбе. По сравнению с животными они не могут перемещаться, поэтому справляться с переменами им приходится куда реже, но и способности к этому у них меньше. Они пускают корни, что более-менее целиком определяет среду обитания того или иного растения, и выживают, как умеют, – либо погибают. Животные же устроены так, что условия их жизни им менять под силу, под силу и выбираться из обстоятельств и положений угрожающих к более благоприятным. Это полезная способность, однако из-за подвижного образа жизни любой особи приходится постоянно действовать, чтобы решать разнообразные задачи и загадки, с которыми она сталкивается. Решения животные находят, применяя данные, полученные с помощью органов чувств или другими способами, какими можно выяснить, что происходит во внешней среде, и задействовав мозг – или подобные мозгу структуры, – обрабатывающие сенсорные данные; в результате животное способно истолковывать динамические ситуации и выбирать подходящий порядок действий.

Но эволюция экономна и не сотворит мазерати там, где хватило бы и мопеда. А потому для решения своих задач у животных есть три все более усложняющихся метода обработки информации, о которых я уже говорил ранее: программный, аналитический и эластичный. Первый разбирается с простыми рутинными задачами, а все остальные решаются вторым и третьим методами.

Тут возникает интересный вопрос: если организм перерабатывает данные, означает ли это, что он думает? Слизевик, простенький амебоид, помещенный в лабиринт, сообразит, как добраться до еды. А если эту еду разместить в двух разных точках посреди лабиринта, слизевик перегруппируется так, чтобы проникнуть в оба эти места наиболее эффективно, – обретет форму, которая позволит ему дотянуться до обоих мест[30]. Слизевик решает задачу. Мышление ли это? И если мышлением мы это не считаем, то почему? Где провести черту?

Согласно словарю, мыслить – «рассуждать, анализируя явления действительности и делая выводы; представлять в мыслях, воображать; рассчитывать, предполагать, считать»[31]. Учебник по нейробиологии формулирует несколько более технически: «Мышление есть акт внимания, определения и выработки осмысленного отклика на внешние стимулы… характеризуется способностью производить цепочки идей, многие из которых возникли впервые»[32].

В сути своей эти определения говорят нам, что мышление есть оценка обстоятельств и создание осмысленного отклика посредством производства идей. Это означает, что программная обработка данных, какую производит слизевик, до мышления не дотягивает. Слизевик не оценивает обстоятельства, а откликается на стимул во внешней среде. Слизевик не производит идею, а следует заранее запрограммированному порядку поведения. То же верно и для гусыни, стерегущей яйца у себя в гнезде.

Таким образом, исключая из определения мышления полностью автоматическое подчинение программе у организма (или компьютера), мы просто создаем договоренность, проводим условную черту. Важно понять вот что: согласно такому определению мы именуем мышлением то, чего в животном бытии немного – или даже совсем чуть-чуть. Мысль в животном царстве – штука исключительно редкая, это не правило, поскольку животные в основном ведут типовую жизнь. И все у них – в основном, поступающих, как роботы, – вполне ладится. А наши отклики суть результат ли мышления, или же мы тоже почти всю жизнь проводим по программной привычке, бездумно?

Обретение осмысленности

В конце 1970-х психолог Эллен Лэнгер с двоими коллегами написала революционную статью, где задалась вопросом: «В какой мере мы способны действовать без полного осмысления?»[33] В значительнейшей, заключили авторы статьи, что отражено в ее названии: «Неосмысленность якобы осмысленных действий».

Всем известно, что мы время от времени включаем «автопилот». Однако по-настоящему потрясающе в статье Лэнгер то, что подобное запрограммированное поведение типично и для наших «сложных общественных взаимодействий». Под «сложными» Лэнгер не подразумевала театральную постановку или макиавеллиевские интриги. Речь шла попросту о всяких взаимодействиях, где на кону было хотя бы что-то, пусть и незначительное. Лэнгер с коллегами пришли к выводу, что мы, оказываясь в знакомых обстоятельствах такого рода, склонны вести себя несознательно, подчиняясь запрограммированным последовательностям и относительно немного приспосабливая свои поступки к свойствам текущей ситуации.

В одном эксперименте, представленном в статье, исследователь располагался рядом с копиром и обращался к людям, подходившим распечатать копии. Исследователь говорил: «Простите, у меня пять страничек. Можно мне к ксероксу?» Шестьдесят процентов пользователей ксерокса пускали просителя к машине. Но некоторым адресовали тот же вопрос в такой формулировке: «Простите, у меня пять страничек. Можно мне к ксероксу? Потому что я спешу». При такой постановке вопроса просьбу удовлетворяли 94 % пользователей.

Как и с гусыней, вроде бы – осмысленное поведение. Кажется, будто те, кто бы оказался среди 40 % отказывающих по первой формулировке, отозвались по-другому благодаря тому, что им предложили объяснение, что позволило им оценить остроту своей необходимости в сравнении с той, которая у человека «спешащего».

Но исследователи употребили и третий вариант: «Простите, у меня пять страничек. Можно мне к ксероксу? Потому что мне нужно копии сделать». Эта версия просьбы по устройству похожа на благоприятную: утверждение, запрос, подкрепление. Но содержимое у этих двух вариантов разное. На этот раз «подкрепление» бессодержательно. Фраза «нужно копии сделать» никаких дополнительных сведений к предыдущим «у меня пять страничек» не добавляет.

Если бы пользователи ксерокса действительно принимали решение, как отозваться на просьбу, основываясь на ее содержании, третья формулировка пользовалась бы таким же успехом, как и та, в которой никаких подкреплений предложено не было, – согласилось бы 60 % пользователей. Однако если пользователи ксерокса следовали программе, в которой прописано: «Если просящий предлагает причину – утверждение “потому что” (сколь угодно бессмысленное), – удовлетвори просьбу», – можно ожидать, что результативность третьей формулировки окажется близка ко второй, то есть к 94 %. Именно так и вышло: дурацкая причина сработала в 93 % случаев. Те, кого удовлетворило бессмысленное подкрепление просьбы, судя по всему, следовали несознательной программе.

Это и другие исследования показывают, что, пусть и кажется, будто в общественных взаимодействиях мы программам следуем редко, у большинства это происходит довольно часто. Более того, клинические психологи, работающие шире контролируемых лабораторных исследований, с запрограммированным поведением сталкиваются постоянно, особенно в динамике отношений. Например, исследователи парных союзов выявили последовательность под названием «запроси/замкнись», применяемую некоторыми парами постоянно, хотя программа эта разрушительна[34]. Такая динамика возникает, когда один из партнеров – обычно женщина – пытается что-то изменить в другом партнере или обсудить что-то межличностное. Это «запрос». Он провоцирует автоматический уход в себя у многих мужчин, желающих избегать подобных разговоров. Если такая замкнутость подталкивает женщину напирать с запросом, может возникнуть нарастающий конфликт.

Аналогично один из партнеров в паре может совершить то или иное действие, раздражающее эмоциональное «больное место» в другом, и навлекать на себя гневный, пусть и предсказуемый, отклик. Увы, гневный отклик провоцирует реакцию в первом партнере, он – или она – принимает этот гнев на свой счет, а не рассматривает его как несознательное действие, основанное на автоматической поведенческой программе. В результате опять-таки получается разгорающаяся ссора и привычный круг конфликта и препирательств.

Психотерапевты объясняют своим клиентам, что единственный способ разорвать такой круг – научиться распознавать его, когда он возникает, а затем совместным усилием останавливать программу, как могли бы поступить пользователи копира, если б осознавали автоматическую природу своего поведения. Такая осознанность аналогична простому самоконтролю, какой вы применяете за рулем своего автомобиля по дороге на работу, заслышав сирену «скорой помощи» или столкнувшись с какими-нибудь еще необычными обстоятельствами, – вы выходите из режима автопилота, в котором обычно перемещаетесь по этому маршруту.

В более общем случае, чтобы взрастить в себе аналитическое или эластичное мышление, первым делом надо пестовать мышление как таковое – чаще осознавать, когда вы применяете автоматические программы, и отбрасывать их, если они вам оказывают медвежью услугу. Лишь осознавая себя, можно приостанавливать автоматические программы, если они не сообразны ситуации. Лэнгер назвала такое самосознание бодрствованием. Ныне психологи называют это осознанностью – с опорой на соответствующее понятие, происходящее из буддийской медитации.

Уильям Джеймз писал: «По сравнению с тем, какими мы могли бы быть, мы бодрствуем лишь наполовину»[35]. Осознанность выразительно противоположна такому состоянию. Когда мы осознанны, мы целиком отдаем себе отчет во всем, что в данный момент воспринимаем, ощущаем, чувствуем и думаем, – и принимаем все это спокойно, словно бы отстраненно. Необходимое ментальное созерцание нетрудно, но, как и при работе над собственной осанкой, требует постоянного усилия. К счастью, многочисленные современные исследования показывают, что осознанность можно развивать посредством простых умственных упражнений[36]. Далее приведу несколько наиболее известных – если кому-то интересно было бы попробовать.

1. Сканирование тела. Сядьте и лягте удобно. Упражнение займет от десяти до двадцати минут. Пусть одежда нигде вас не стесняет. Закройте глаза. Сделайте несколько глубоких вдохов и выдохов, сосредоточьтесь на своем теле как едином целом. Почувствуйте его вес на полу или на стуле, ощутите места контакта с внешними поверхностями. Затем, начиная со стоп, осознайте, как ощущается каждая часть вашего тела. Теплые или холодные у вас ступни, напряжены они или расслаблены? Ощущаете ли вы что бы то ни было – может, какое-нибудь неудобство или боль? Постепенно позвольте вниманию скользнуть выше, к щиколоткам, голеням, коленям, бедрам, ягодицам и тазу, а затем вверх по туловищу. Далее сосредоточьтесь на пальцах рук, перейдите вниманием к предплечьям, плечам и наконец к шее, лицу, голове, коже на черепе. Затем в обратном порядке пройдитесь вниманием вниз по телу.

2. Осознанность мыслей. Как и сканирование тела, это упражнение можно проделать за двадцать минут или быстрее; для начала закройте глаза и подышите глубоко. Сосредоточьтесь на дыхании, пока ум не успокоится. Затем расслабьте сосредоточенность и позвольте мыслям плыть своим чередом. Обращайте внимание на каждую мысль отстраненно, не оценивая ее и не втягиваясь в ее обдумывание. Чувство ли это? Умственный образ? Обрывок внутреннего диалога? Тает ли она просто – или же ведет к другой мысли? Если наталкиваетесь на мысль, с которой вам в этом упражнении трудно, примите и понаблюдайте и ее.

3. Осознанная еда. Это упражнение короче и развлекательнее – займет пять минут. Упражняться можете с любой едой, какая вам нравится. Часто упражнение проделывают с изюмом, но я использую его как повод слопать кусочек шоколада. Сейчас объясню, как это выполнить. Как и в предыдущих упражнениях, начинаем с нескольких глубоких вдохов, выдохов и успокоения ума. Затем берем шоколадку в руку. Сосредоточиваемся на ней. Если она в обертке, ощущаем обертку. Покрутите в руках, ощупайте ее. Затем разверните и потрогайте шоколад. Отметьте, как он выглядит. Поднесите к носу, вдохните аромат. Отметьте, как на него откликается ваше тело. А теперь медленно поднесите кусочек к губам и осторожно положите в рот, но не жуйте и не глотайте. Закройте глаза и проведите языком по шоколадке. Внимательно прочувствуйте, каково это. Сосредоточьтесь на вкусе и ощущениях языка. Подвигайте шоколад по рту. Осознайте желание проглотить этот кусочек, если такое желание возникает. По мере того, как шоколад тает, глотайте его, постоянно осознавая ощущения.

Есть много разных других упражнений на осознанность – их легко найти в Интернете. Какие вы решите делать, значения не имеет, но, судя по исследованиям, если выполнять выбранное упражнение от трех до шести раз в неделю, через месяц вы достигнете измеримого улучшения в своей способности избегать автоматических реакций, а также в других так называемых исполнительных функциях мозга (см. Главу 4) – например, способности сосредоточиваться и переключать внимание с одной задачи на другую. Подобные навыки помогут вам лучше владеть тем, как действует ваш мозг, и позволят отчетливее осознавать масштабы возникающих житейских вопросов и задач.

Законы мышления

Над неизменными поведенческими программами находится мышление следующей категории – аналитическое. Мы привыкли восхищаться им как объективным, не оттененным искажениями чувств человеческих, а следовательно – близким к точному. Но пусть многие и воспевают аналитическое мышление за его свободу от чувств, его можно и покритиковать за то, что оно не вдохновлено чувством – в отличие от эластичного.

Относительная недостаточность эмоциональной составляющей – одна из причин, почему аналитическое мышление проще эластичного, и в его устройстве легче разобраться. Первый современный подход к пониманию природы аналитического мышления произошел больше полутора веков назад, в 1851 году, когда декан факультета в Королевском колледже Корка на юго-западе Ирландии произнес ежегодную речь в начале учебного года. В своей речи он задался вопросом:

…существуют ли применительно к нашим умственным способностям подобные общие законы, какие необходимы в науке… Отвечу – да, это возможно, и они [законы разума] составляют истинную основу математики. Я веду речь не о математике одних лишь чисел и количеств, а о математике в более широком и, как мне кажется, истинном смысле: как о едином мышлении, выраженном в символических формах[37].

Через три года тот декан, математик Джордж Буль, опубликовал более подробное рассуждение в книге под названием «Исследование законов мышления».

По мысли Буля, логическое мышление сводится к набору правил, сопоставимых с алгебраическими. Полного успеха в выполнении обещанного на обложке книги он не достиг, но все равно создал способ выражения простых мыслей или утверждений, позволяющий записывать их как уравнения, а этими уравнениями можно оперировать и комбинировать их, так же, как сложение и умножение позволяют нам составлять численные уравнения и оперировать ими.

Значимость работ Буля возросла через сотню лет после его кончины – с изобретением цифровых компьютеров, которые на заре их существования именовались «думающими машинами». Нынешние компьютеры – по сути, воплощенная в микросхемах Булева алгебра, где так называемые логические элементы способны проделывать миллиарды логических операций в секунду, одну за другой.

Булево прови́дение не ограничилось математикой: в 1830-е он стал руководителем организации, ратовавшей за разумные законодательно закрепленные пределы рабочих часов, а также поучаствовал в основании центра реабилитации заблудших женщин. Буль умер поздней осенью 1864 года. Смерть забрала его после того, как он предпринял долгую прогулку под проливным дождем, вымок до нитки, затем прочел лекцию, а потом отправился домой – тоже под дождем. Добравшись к себе, Буль слег с жаром. Его жена, подчиняясь предписаниям гомеопатии, взялась выливать на него ведрами холодную воду[38]. Через две недели Буль умер от воспаления легких.

Примерно в то же время, когда Буль изобретал математику мышления, его соотечественник англичанин Чарлз Бэббидж пытался построить машину, чтобы это самое мышление воплотить. Машину Бэббиджа предстояло собрать из тысяч цилиндров, причудливо спаренных посредством затейливых систем шестеренок. С этой своей «аналитической машиной» он провозился не одно десятилетие, приступив в 1830-е, но из-за ее сложности и дороговизны Бэббидж работу так и не завершил. Умер в 1871 году, ужасно разочарованный.

Бэббидж представлял себе эту машину состоящей из четырех компонентов. Ввод осуществлялся посредством перфорированных карт, с помощью которых машине предоставлялись данные, а также объяснение, как с этими данными обращаться, – ныне мы именуем это компьютерной программой. Складом Бэббидж называл память машины, аналогичную современному жесткому диску в компьютере. Мельницей была та часть, которая обрабатывала данные согласно инструкциям ввода, – иными словами, центральный процессор. У мельницы также была своя небольшая память – достаточного объема строго для тех данных, с которыми она непосредственно работала в тот или иной момент, теперь мы эту память называем оперативной. И наконец был у машины Бэббиджа вывод – приспособление для печати ответов.

В общем и целом, машина Бэббиджа воплощала почти все ключевые принципы современного цифрового компьютера и – на поверхностном уровне – предлагала новую систему понимания того, как работает наш ум. У человеческого ума тоже есть модуль ввода (наши органы чувств), рабочая ячейка для манипуляций данными – или «обдумывания» (кора головного мозга), а также краткосрочная память, где мы держим мысли и слова, которые в текущий момент обдумываем, и долгосрочная память – для знаний и типовых операций.

Подруга Бэббиджа, математик леди Ада Лавлейс, дочка лорда Байрона и его жены Энн Изабеллы Ноэл, писала, что аналитическая машина «ткет алгебраические узоры, наподобие того, как станок Жаккара ткет узоры из цветов и листьев»[39]. Сравнение наглядное, пусть и несколько поспешное: машину свою Бэббидж еще не построил. Но леди Лавлейс по крайней мере ценила попытку – возможно, даже больше, чем сам Бэббидж[40]. Он-то мечтал, что его машина будет уметь играть в шахматы, а Лавлейс видела в ней механизированный разум, прибор, который однажды сможет «создавать искусно сделанные научные музыкальные композиции любой сложности и длины».

В ту пору никто не усматривал заметной разницы между партией в шахматы, сыгранной от начала и до конца, и сочинением новой симфонии с чистого листа. С сегодняшней же точки зрения разница колоссальна. Первое производится линейным приложением правил и логики, Булевых законов мышления. Второе же требует большего, а именно – способности производить новые оригинальные мысли. Первое можно свести к алгоритмам, а вот второе (как нам предстоит убедиться), если попробовать свести его к алгоритмам, успехом не увенчивается. Привычные компьютеры с первым справляются лучше любого человека, а на второе толком не способны вообще. В этом и есть ключ к различию между аналитической мыслью и большей мощью мышления эластичного. Все верно: аналитический подход, перед которым мы на Западе преклоняемся начиная с Эпохи просвещения, – мелкий божок, тогда как Зевс человеческой мысли – эластичное мышление. В конце концов, логическая мысль способна определять, как нам эффективнее всего добраться от дома до бакалеи, а вот автомобиль нам подарило эластичное мышление.

Неалгоритмический эластичный мозг

В 1950-е многие первопроходцы информатики считали, что, если собрать вместе выдающихся экспертов своего дела, они придумают компьютер, чей «искусственный» интеллект сможет посоперничать с человеческой мыслью. Не различая аналитическое и эластичное мышление, они, подобно леди Лавлейс, рассматривали мозг человека как биологическую версию изобретаемых ими приборов. На такое вот экспертное собрание были получены деньги, и в 1956 году состоялся Дартмутский летний семинар по искусственному интеллекту, однако возложенных на него надежд он не оправдал.

Самая знаменитая и влиятельная компьютерная программа того времени называлась «Общий решатель задач» – больше похоже на предмет рекламы в поздних вечерних телепрограммах, нечто среднее между блендером девять-в-одном / вскрывателем для банок, умеющим еще и макароны варить, и ножами, совмещенными с пилочкой для ногтей. Название «Общий решатель задач»[41] кажется помпезным, однако происходит скорее из наивных представлений о потенциале программы, нежели из высокомерия.

Почему бы и впрямь не «общий решатель»? Компьютеры манипулируют символами. Этими символами можно обозначать факты из внешнего мира. Можно обозначать ими и правила, описывающие взаимоотношения между этими фактами. А можно – даже правила, как этими символами допустимо манипулировать. В этом смысле, рассуждали первопроходцы информатики, компьютеры можно запрограммировать на мышление. Со времен Буля и Бэббиджа изменились компьютерные технологии, но не само представление о них.

С такой наивной точки зрения, если Джейн любит персиковые пироги, а Боб печет персиковый пирог, компьютер способен вычислить любовь Джейн к тому, что Боб испек, – возможно, даже любовь Джейн к Бобу, – так же запросто, как определить квадратный корень из двух. Но ограничения такого подхода очень скоро стали очевидны. Универсальный решатель задач никаким универсальным гением наделен не был. Управляться с конкретными и отчетливо сформулированными задачками вроде знаменитой головоломки «Ханойская башня», где нужно нанизывать стопки дисков на несколько вертикальных стержней, Решатель умел, а вот неоднозначными задачами реального мира давился.

Чтобы переработать всю новизну и перемены повседневной действительности, машине потребовалось бы и глубинное понимание сложного мира, и эластичное мышление. Но те первые компьютеры тогда еще оставались на уровне где-то между примитивными программами слизевиков и очень простеньким аналитическим мышлением.

Попытки создать компьютер, способный к эластичному мышлению, и по сей день не очень-то успешны. Ныне мы живем во времена, какие потрясли бы не только Буля с Бэббиджем, но и первопроходцев информатики. Мы встраиваем миллиарды микроскопических машин, подобных Бэббиджевой, в крошечные кремниевые чипы и ежесекундно производим бесчисленные Булевы расчеты. Но, как и лекарства от рака и чистая дешевая энергия ядерного синтеза, какие того и гляди должны возникнуть за следующим поворотом, компьютеры, которым под силу то, что ждали от Общего решателя задач, так и не воплотились.

По словам Эндрю Мура, ушедшего с поста вице-президента компании «Гугл», чтобы вести знаменитую компьютерную школу в Университете Карнеги – Меллона, даже самые сложные современные компьютеры – всего лишь «эквивалент очень умных калькуляторов, справляющихся с конкретными задачами»[42]. Компьютер, например, способен решать мудреные уравнения физики и вычислять, что произойдет, когда сталкиваются черные дыры, но сперва человек должен «поставить» задачу – вывести уравнения для этого конкретного процесса из более общей теории, а ни один компьютер самостоятельно создавать теории не умеет.

Другой пример – мечта леди Лавлейс: сочинение музыки. У нас имеются компьютеры, сочиняющие сложные музыкальные произведения, и для слуха они совсем не оскорбительны. Существуют классические сочинения в стиле Моцарта и Стравинского, джаз, похожий на то, что мог бы придумать Чарли Паркер[43]. Есть даже приложение под названием «Блум», его можно добыть на «Айтюнз» – оно способно генерировать по запросу новую ни на что не похожую инструментальную закольцованную композицию в стиле Брайана Ино[44]. Сам Ино говаривал, что с изобретением технологии такого вот «производства музыки» однажды наши внуки, вероятно, переспросят изумленно: «Вы что, правда слушали совершенно ту же самую вещь по многу раз?»[45]

Заманчива она, такая компьютерная музыка, и у нее есть своя ниша, однако следует отличать ее от новых музыкальных творений. Компьютеры-композиторы используют созданные человеком подборки «сигнатур» – мелодических, гармонических и декоративных мотивов, сочиненных композиторами-людьми – и применяют единые правила чередования и соединения этих мотивов. Это всего лишь перекомпоновка старых тропов, без всяких новых замыслов. Если кто-нибудь берется сочинять музыку в подражание Моцарту или Брайану Ино или же писать картины «под Рембрандта», мы такими творениями не восхищаемся – они считаются у нас вторичными и неоригинальными.

Загвоздка с выработкой у компьютеров эластичного мышления состоит в том, что, хотя компьютеры считают все быстрее и быстрее, к более эластичной обработке данных это пока не приводит. А потому за десятилетия с тех головокружительных первых дней задачки, подчиняющиеся внятно расписанным и легко кодируемым правилам или распорядкам, замечательно поддаются автоматизации, а вот те, что требуют эластичного мышления, – в общем, нет.

Взгляните вот на этот абзац:

По рзелульаттам илссеовадний Кембриджского унвиертисета, не иеемт занчнеия, в кокам пряокде рсапожолены бкувы в солве. Галвоне, чотбы преавя и пслоендяя бквуы блыи на мсете. Осатьлыне бкувы мгоут селдовтаь в плоонм бсепордяке, все-рвано ткест чтаитсея без побрелм[46].

Существует множество компьютерных программ, умеющих читать напечатанный текст вслух, но на таких сильных отклонениях от стандартного написания они захлебываются. Мы же, люди, можем прочесть такое почти без запинки.

Неожиданная легкость, с какой мы прочитываем приведенный абзац, – признак эластичности нашего мышления. Ум замечает без всякой подсказки: что-то не так. А затем соображает, что́ тут происходит, сосредоточивается на правильно расставленных первых и последних буквах каждого слова, а затем тасует буквы в середине слов. С учетом общего контекста ум расшифровывает значение написанного, лишь немного теряя в скорости. Компьютер, читающий тексты, попытается сопоставить каждый набор букв со словом в словаре и, вероятно, учтет кое-какие распространенные опечатки и грамматические ошибки, но в конце концов это все ни к чему не приведет – если заранее не снабдить его программой, написанной для решения этой конкретной задачи.

Требующие эластичного мышления задачи могут быть для современного компьютера непосильными, даже если для человека они обыденны[47]. Возьмем распознание закономерностей. Экономист из Массачусетского технологического института Дэвид Отор рассуждает о трудности визуального распознания стула. Эту задачку решит любой школьник, но как запрограммировать компьютер, чтобы и у него получилось? Можно попробовать определить ключевые характеристики – горизонтальная поверхность, спинка, ножки. К сожалению, этот набор черт присущ многим предметам, которые не стулья, – например, кухонная плита с ножками или встроенная мойка с фартуком. Вместе с тем существуют стулья без ножек, и они под это определение не подпадут.

Определить стул, основываясь на рациональном описании с опорой на те или иные правила, трудно, поскольку определение должно включать не только типовые стулья, но и громадное разнообразие оригинальных моделей. Как же это удается любому третьекласснику? Эластичное мышление – не алгоритмическое, и под этим я подразумеваю, что мы овладеваем идеями и делаем выводы без четкого определения необходимых для этого шагов. (Это я говорю независимо от того, получится ли симулировать деятельность мозга при помощи машины Тьюринга, как некоторые считают.) Напротив, нейронная сеть нашего бессознательного ума не полагается на продуманные и легко формулируемые определения стула, а научается взвешивать сложную комбинацию особенностей предмета, а мы эту работу ума даже не осознаем.

Некоторые смекалистые передовые программисты в «Гугле» пытаются усовершенствовать обычные компьютеры, ища способы имитировать работу нейронных систем человеческого мозга. Тамошние ученые построили машину, способную без помощи человека распознавать очертания, которые мы именуем котом[48]. Этот подвиг потребовал тысячи компьютеров, объединенных в сеть. Ребенок же справляется с этой задачей к своим трем годам, попутно жуя банан и размазывая арахисовую пасту по стенке.

Это подводит нас к некоторым ключевым различиям в архитектуре мозга и цифровых компьютеров, что, в свою очередь, говорит кое-что важное о нас самих. В отличие от человеческого мозга, компьютер состоит из взаимосвязанных переключателей, в которых можно разобраться по коммутационным и логическим схемам, и работают они, следуя отчетливо определенному набору шагов (программе или алгоритму) линейно, в соответствии с задачей, имеющейся у программиста. Ученые из «Гугла», соединившие в нейронную сеть тысячу таких вот компьютеров, совершили впечатляющий подвиг, и это многообещающий подход. Но наши мозги способны на неизмеримо более грандиозные подвиги – на формирование нейронных сетей из миллиардов клеток, и каждая при этом связана с тысячей других. Из таких сетей складываются еще более масштабные структуры, а те в свою очередь – в еще более громадные, и далее, и далее, в сложнейшую иерархическую схему, которую ученые только-только начинают постигать.

Как я уже говорил, биологический мозг способен обрабатывать данные и сверху вниз, как это делает традиционный компьютер, и снизу вверх, что важно для эластичного мышления, – а также в некотором сочетании этих двух режимов. Как мы еще убедимся в Главе 4, процессы, происходящие снизу вверх, зарождаются из сложных и сравнительно «безнадзорных» взаимодействий миллионов нейронов и способны приводить к самым неожиданным свежим замыслам. Процессами же, происходящими снизу вверх, напротив, управляют исполнительные области мозга, и в этих процессах пошагово производится аналитическая мысль.

Наш исполнительный ум успешно подавляет мысли, возникающие невпопад. Но если мы решаем некую задачу и идем в неверном направлении, мысли невпопад – шаги не гуськом – как раз нам и нужны. Сэнфорд Пёрлисс, известный адвокат, рассказывает об одном случае, о котором он узнал еще в юридической школе[49]. Ответчик попал под суд за убийство своей жены. Косвенные улики были сильны, однако труп полиция так и не нашла. Составляя заключительное слово, адвокат сперва применил обычный подход, суммируя все показания, чтобы подогреть в присяжных разумное сомнение. Но логика оказалась бессильна: адвокат опасался, что никого убедить не сможет. И тут у него «откуда ни возьмись» возникла мысль.

Представ перед присяжными со своим заключительным словом, адвокат сделал громкое заявление: предположительная жертва найдена. Она здесь, в здании суда. Он попросил присяжных обратить взоры на вход в зал заседаний. С минуты на минуту она войдет и тем самым докажет невиновность ответчика. Предвкушая, присяжные повернулись к дверям в зал. Прошло несколько секунд, но никто не вошел. Тут адвокат с большой помпой произнес, что, к сожалению, женщина не нашлась – но раз присяжные все-таки согласились посмотреть, в глубине души у них имеются разумные сомнения, а потому им следует голосовать за оправдательный приговор. Блестящий пример того, как ум адвоката отступил от привычного последовательного подхода и двинулся по новому пути. К сожалению для подзащитного, адвокат не предупредил его об этой уловке. В результате ответчик, не имевший никаких сомнений, что его жена мертва, не повернулся вместе со всеми ко входу в зал. Прокурор в своей речи указал на это, и приговор прозвучал обвинительный.

Загадки пошаговым методом не решаются – и мир Гарри Поттера Дж. К. Роулинг изобрела не так, и Честер Карлсон придумал копировальную машину иначе. Именно безнадзорное мышление снизу вверх обеспечивает нам внезапные озарения и новые способы видеть ту или иную ситуацию и тем самым приводит к таким вот победам.

В Главе 4 мы еще вернемся к разнице между мышлением снизу вверх и сверху вниз, а также между компьютером и мозгом и рассмотрим детальнее роль этой разницы в процессах эластичного мышления, на которое человеческий мозг способен, а компьютер – нет. Но сперва, в следующей главе, мы зададимся вопросом, почему мозг вообще берется думать. Компьютер производит расчеты, потому что его кто-то включает и щелкает мышкой там и сям. А как включаются наши мозги?

3

Зачем мы думаем?

Желание и одержимость

В 1994 году Пэт Дарси[50] был сорок один год, когда она заметила странную боль у себя в правой руке[51]. Затем у нее развился небольшой тремор, после чего стало понятно, что это не просто хроническая мышечная боль. У нее диагностировали болезнь Паркинсона. Она возникает при отмирании нейронов в той части мозга, которая управляет движениями тела. Нам неизвестно, отчего нейроны отмирают, хотя в мертвых нейронах выявлено накопление определенного белка. Попадание в организм пестицидов увеличивает риск болезни Паркинсона, а вот курение, как ни парадоксально, уменьшает его.

У пациентов, страдающих этой болезнью, даже если они способны пожелать двинуть рукой или ногой, тело на эти желания не откликается. Бывает, у таких пациентов делается невнятной речь, нарушается равновесие, конечности теряют гибкость, в них может возникать боль или онемение – и они начинают трястись. Возвращать к жизни мертвые нейроны мы не умеем, как не умеем и заставить тело отращивать новые.

Отмирающие клетки – так называемые дофаминовые нейроны, клеточные фабрики по производству дофамина, далее используемого как нейромедиатор для передачи сигналов другим нервным клеткам. Дофаминовые нейроны располагаются в стволе мозга на верху позвоночника, в той части примитивного среднего мозга, какая именуется substantia nigra: она занята подбором физического действия – начала движения, например, – необходимого в ответ на те или иные внешние обстоятельства. Substantia nigra – это на латыни, и смотрится страсть как серьезно. На латыни и фраза «Сотрудники обязаны мыть руки» тоже показалась бы очень серьезной. Но пусть substantia nigra и кажется чем-то из папской речи на пасхальной мессе, значение у этих слов обыденное. Они означают «черное вещество», или «черная субстанция», и довольно точно описывают примерно все, что нам было о нем известно, когда его впервые обнаружили в 1791 году – и сотни полторы лет после этого. Ее темный цвет связан с избытком меланина в тех самых дофаминовых нейронах, которые портятся при болезни Паркинсона. Когда Пэт Дарси ощутила симптомы своей болезни, большинство тех нейронов уже, вероятно, поумирало.

Дофаминовые нейроны есть в относительно немногих областях мозга, а вот в черной субстанции их – изобилие. Для облегчения симптомов у Пэт ее невролог прописал ей агонист дофаминовых рецепторов – лекарство, имитирующее повышение уровня дофамина в мозге. С учетом наших скудных знаний болезни Паркинсона это едва ли не все, на что способна современная медицина, – попытаться скомпенсировать бездействие мертвых нейронов, помогая выжившим эффективнее передавать сигналы. Симптомы у Дарси облегчились.

Несколько лет жить ей было попроще. А затем Дарси начала менять свой образ жизни. Ей всегда нравилось рисовать, но тут она взялась за живопись, как ненормальная. «Я превратила свой дом в студию, повсюду у меня столы и холсты», – говорила она. Сделалась одержима, писала с утра до вечера, а нередко и ночью, использовала кучу кистей, губок и даже ножей с вилками. Она теперь писала не просто в свое удовольствие, а от неотвратимой нужды рисовать – так наркоман алчет своего вещества. «Я начала рисовать на стенах, на мебели, даже на стиральной машине, – рассказывала Дарси. – Я писала на любой подвернувшейся поверхности. А еще у меня имелась “стена самовыражения”, и я на ней рисовала и рисовала поверх того, что нарисовала, каждый вечер, будто в трансе, остановиться не могла».

Было время, знавал я одну наркоманку. Выглядела она истощенно и не по годам потасканно: запавшие глаза и такое выражение лица, какое сообщало, что за дозу она готова на все. Пэт Дарси, рисовавшая лилии на своей «Мэйтэг»[52], вроде бы блекнет в сравнении, однако трагедия любой одержимости в том, что она подминает под себя жизнь одержимого человека и способна ее сломать. «Моя безудержная деятельность превратилась в нечто разрушительное», – признавалась Дарси.

Курт Воннегут писал, что мы, люди, «вынуждены постоянно сигать со скал и отращивать крылья по пути вниз»[53]. Нам нравится ставить перед собой непростые задачи и придумывать, как их одолеть. Художественное восприятие Пэт Дарси привело ее к занятиям искусством, но дофаминовая терапия усилила эту природную тягу до непреодолимой потребности.

Как? Мы уже поняли, что дофамин в черном веществе инициирует движение (и поэтому недостаток его ухудшает подвижность людей с болезнью Паркинсона). Но помимо этого дофамин еще и играет ключевую роль в сообщении внутри группы разнообразных структур, действующих совместно в сложном порядке и составляющих в мозге так называемую систему вознаграждения.

К сожалению для пациентов с болезнью Паркинсона, у нас пока нет методов прицельной доставки дофамина – так, чтобы он влиял только на те или иные структуры по нашему выбору. В результате лекарство Дарси не просто поддержало деятельность вялой черной субстанции – оно зарядило дофамином все области, зависящие от этого вещества, в том числе и систему вознаграждения. Что и вызвало одержимость.

Наша система вознаграждения – способ, которым эволюция поощряет нас делать все, чтобы оставаться сытыми и не испытывать жажды, а также чтобы плодиться. Она порождает в нас желание и удовольствие – и, рано или поздно, насыщения. Без системы вознаграждения мы бы не ощущали радости от роскошного шоколада, глотка воды или оргазма. Но эта же система подталкивает нас думать и действовать по итогам возникших мыслей, преследуя свои цели.

Когда мой сын Алексей учился в девятом классе, я сказал ему, что, занимайся он ежедневно на полчаса больше, получал бы пятерки, а не четверки. Он возразил: «Зачем мне это?» – и вид у него был такой, будто он наконец понял, зачем я хожу к психотерапевту. В тот раз ум Алексея напомнил мне о газонокосилке, которая имелась у нас в доме, когда я был маленький. Если хорошенько дернуть за пусковой шнур, она просыпалась и даже срезала сколько-то травинок, но затем чихала и глохла. Дергать Алексея за пусковой шнур я был волен сколько влезет, но без убедительной мотивации, какая возникает исключительно изнутри, думать мозг Алексея отказывался.

Сделать так, чтобы компьютер обрабатывал информацию, легко. Для этого его достаточно лишь включить. Но у человеческого мозга кнопка «вкл.» – внутренняя. Как раз система вознаграждения обеспечивает мотивацию, чтобы начать или продолжить мыслительную цепочку. Эта система подключает вашу систему переработки данных к школьным домашним заданиям, совершению покупок, чтению газеты или сбору головоломки. Она направляет ваш мозг к выбору, какие задачи осмыслять, и помогает определить конечную точку, к которой осмысление движется. Как сказала одна ученая-нейробиолог, «нет большей радости у меня в жизни, чем додуматься до идеи, которая хороша. В тот миг, когда она возникает у меня в голове, это приносит громадное удовлетворение, уж такое оно благодатное… Моя [система вознаграждения], надо полагать, слетает с катушек от восторга, когда это происходит»[54].

Система вознаграждения у Пэт Дарси вдохновляла ее заняться эластичным мышлением, связанным с ее художественными и творческими склонностями. Но подпитка дофамином перевело ее творчество в форсированный режим, отняв возможность остановить эту деятельность.

Из-за того, как это средство подействовало на ее поведение, врачи Дарси в конце концов уменьшили ей дозу. К сожалению, симптомы болезни Паркинсона вернулись, и Дарси перенесла операцию, в ходе которой ей в черепе просверлили маленькое отверстие и ввели туда зонд. Через зонд доставили жидкий азот и таким способом уничтожили точно определенные участки мозга. То, что так можно помочь делу, кажется контринтуитивным, поскольку болезнь происходит из-за смерти клеток, производящих дофамин. Но целью операции не было разбираться впрямую с болезнью: она устраняла симптомы, уничтожая ткань, деятельность которой в нормальном состоянии дофамин подавляет, и которая стала чрезмерно активной. В случае Дарси операция помогла обуздать симптомы болезни, а со снижением дозы лекарства художественные порывы пациентки сделались спокойнее и управляемее. «Мое увлечение вновь стало удовольствием, которое никому не мешает», – сказала она.

Когда мысль остается не поощренной

Если ваша система вознаграждения мотивирует вас думать, то каким был бы человек, если бы не мог переживать удовольствие, обеспечиваемое системой вознаграждения? У нас есть некоторые представления об этом благодаря несчастному малому, которого в нейробиологической литературе называют пациентом ЭВР[55].

Выросший на ферме, ЭВР превосходно учился и женился сразу после старших классов, а к двадцати девяти годам уже сделался финансовым контролером в одной почтенной строительной фирме. Но затем, в тридцать пять, у него нашли доброкачественную опухоль мозга и хирургически удалили ее. Несмотря на операцию врачи не ожидали «никаких серьезных нарушений». На восстановление ЭВР потребовалось всего три месяца, но когда он оправился, стало ясно, что в мышлении у него имеется значительная неполадка.

ЭВР утратил способность принимать повседневные решения. На работе, например, получив задание рассортировать документы, он мог целый день потратить на рассуждения с самим собой о достоинствах и недостатках принципа сортировки документов по дате, по объему или по составу. Отправляясь по магазинам, он тратил непомерно много времени, выбирая между различными торговыми марками, придирчиво вникая во все подробности. «Решение, где поужинать, могло занять несколько часов, – писал один его врач. – Он брался оценивать планировку каждого ресторана, особенности меню, атмосферы и манеры управления. Подъезжал к каждому заведению, чтобы выяснить, насколько там людно, однако и тогда не в силах был решить, какой же выбрать».

Врачи пациента ЭВР проделали кучу проверок и анализов и ничего подозрительного не обнаружили. Коэффициент интеллекта у ЭВР был около 120. По стандартному тесту личности, именуемому Миннесотским многоаспектным личностным опросником, получалось, что у ЭВР все в норме. Еще один тест – Стандартизованное собеседование по оценке нравственного развития – показал, что у ЭВР здоровое понимание этики и он вроде бы без труда улавливает нюансы общественных ситуаций. На вопросы о международной политике, экономике и финансов он отвечал со знанием дела. Так что же с ним было не так? Отчего ему не удавалось принимать решения?

Врачи ЭВР считали, что никаких физических изъянов у него нет. Его «трудности не суть результат органических или неврологических расстройств», говорили они. Такого рода презрительный и раздраженный отклик можно было бы ожидать, если бы они удалили ему бородавку на носу, а он следом счел их виноватыми в своей синусной головной боли. Что правда, то правда – дело было в 1980-е, и по сравнению с нашим теперешним пониманием мозга и с технологиями его исследования тогдашние смотрелись как из мультика про Флинтстоунов. Но все-таки если у пациента что-то вырезали из мозга, и после этого у него возникают неполадки в поведении, поневоле заподозришь хирурга.

Врачи ЭВР настаивали, что неувязка – в его «компульсивном типе личности», а неполадки после операции – следствие исключительно его «трудностей с адаптацией, а значит, поправимы психотерапией». Не получив никакой помощи, ЭВР в конце концов махнул на врачей рукой.

Задним числом понятно, что вся беда с диагностикой ЭВР заключалась в том, что проверки сводились к его способности мыслить аналитически. Эти проверки ничего не выявили, поскольку его знания и навыки логического мышления никак не пострадали. Неполадка оказалась бы более очевидной, если бы врачи взялись проверять эластичное мышление ЭВР – или понаблюдали, как он ест шоколадное печенье, или пнули бы его в голень, или как-нибудь еще присмотрелись к его эмоциям. Штука в том, что, когда некоторое время спустя исследователи добрались до ЭВР и провели над ним контролируемые эксперименты, они обнаружили, что у ЭВР решительно не все в норме.

У ЭВР, как оказалось, почти на нуле способность чувствовать. Вероятно, найдется уйма людей, которые возразят, что то же можно сказать об их супругах. Но не соприкасаться со своими чувствами и не иметь их совсем – не одно и то же. Если в ответ на ваш вопрос «Как ты себя чувствуешь?» человек пожимает плечами, это, вероятно, не очень красноречиво, а вот вопли, адресованные телевизору во время футбольного матча, говорят много чего: вопящий явно способен на чувства.

Сегодня нам известно о мозге достаточно, чтобы сопоставить физический ущерб, нанесенный ЭВР в ходе хирургического вмешательства, и недоработки его мозга. Для нас в данном случае значимо то, что врачи удалили ЭВР значительную часть лобной доли, именуемую орбитофронтальной корой, а это часть системы вознаграждения в мозге. Без нее ЭВР не мог переживать сознательное удовольствие[56]. В результате никакой мотивации для совершения выбора или формулировки и достижения целей у него не возникало. Это объясняет, почему решения, где, например, поесть, создавали ему трудности: мы совершаем такой выбор, основываясь на своих целях – получить удовольствие от пищи или атмосферы в заведении, – а у ЭВР никаких целей не было.

Обратите внимание на контраст между способностью ЭВР проходить предложенные врачами проверки на интеллект и знания и беспомощностью этого пациента в обстоятельствах житейских выборов. Врачи проверяли его знания и понимание общественных норм, экономики и финансов. В тех проверках критерии принятия решения были определены извне: ЭВР предлагали выбрать правильный ответ. Это требует аналитического мышления, а не эластичного. В быту ЭВР оказывался в ситуациях, где нет правильных ответов, а есть лишь предпочтительные. Разница такая же, как между вопросами «Где Париж?» и «Где бы вы хотели провести отпуск?». Чтобы ответить на второй вопрос, необходимо придумать и сформулировать критерии, определяющие ваш выбор. И вот это – эластичное мышление.

Эволюция наделила нас способностью переживать различные эмоции – удовольствие или страх, например, – чтобы у нас получалось оценивать положительные и отрицательные последствия тех или иных обстоятельств или событий. У ЭВР отсутствие эмоционального воздаяния, какое направляло бы его выбор, парализовало процесс принятия повседневных решений. Более того, без награды даже за само завершение процесса выработки решения у ЭВР не находилось никакой мотивации прекращать анализировать «за» и «против» всевозможных вариантов. Как ни печально, ЭВР не смог продолжать плодотворно трудиться, и его уволили. Далее он совершил несколько неудачных предпринимательских шагов и обанкротился. И наконец его бросила жена; ЭВР вернулся жить к родителям.

Мы мастерски справляемся с новизной и переменами, потому что, когда сталкиваемся с неведомой преградой при достижении своих целей, наша эмоциональная система вознаграждения направляет нас на путь эластичного мышления, подталкивает формулировать альтернативные идеи и изобретать способы, как выбрать из них самую подходящую. Когда эта система не работает, мы не способны выбирать. Мораль истории ЭВР в том, что эмоции, особенно удовольствие, не просто обогащают нашу жизнь – они суть неотъемлемая составляющая нашей способности справляться с внешними трудностями. Возможно, неуловимый секрет успеха искусственного интеллекта – как раз в том, чтобы построить компьютер, решающий задачки потому, что ему это нравится.

Сверхвыбор

История ЭВР – назидание нам всем. Даже если у нас нет органических трудностей с принятием решений, какие были у ЭВР, наше неуемное эластичное мышление выматывает нас постоянной необходимостью принимать решения, и каждое укоренено в нынешней богатой на выбор среде. Исследования показывают, что, сталкиваясь с чрезмерным выбором или с необходимостью принимать чересчур много решений, мы переживаем сверхвыбор, подобный информационной перегрузке, столь распространенной в наш век[57]. И та, и другая перегрузка стимулирует примитивные части мозга, отвечающие за страх в угрожающих жизни обстоятельствах, и тем самым истощает наши умственные ресурсы, приводит к стрессу и подрывает наше самообладание.

Уильям Джеймз описал опасность избыточного выбора больше ста лет назад: «Нет существа более жалкого, чем человек… для которого необходимо особое усилие воли в каждом отдельном случае, когда ему надо закурить сигарету, выпить стакан чаю, лечь спать, подняться с постели или приняться за новую часть работы»[58]. Увы, в современном обществе мы вынуждены справляться с беспрецедентным шквалом выбора. Как говорил психолог Бэрри Шуорц из Суортмор-колледжа, даже поход в гастроном может оказаться непосильным[59]. К примеру, в его местном небольшом продуктовом магазине он насчитал 85 разновидностей галет, 285 вариантов печенья, 61 вид лосьона для загара, 150 губных помад, 175 заправок для салата и 20 разных типов крекеров-«рыбок». Да всего за несколько тысяч лет мы эволюционировали из людей, которых совершенно устраивало питаться недожаренным бобром, в личности, ломающие голову над тем, съесть им крекер «Оригинальный чеддер» или «Куэсо Фиеста».

К счастью, на сверхвыбор есть управа. Можно применять такую стратегию принятия решений: соглашаться с первым же удовлетворительным вариантом и не искать дальше ничего лучшего. Психологи называют первых сатисфайсерами – в противовес максимайзерам, кто вечно пытается выбрать лучшее. Термин «сатисфайсер» происходит от соединения слов satisfy и suffice[60]. Его предложил нобелевский лауреат, экономист Херберт Саймон в 1956 году, чтобы объяснить поведение принимающих решения людей, когда им не хватает данных или мощностей для расчетов, чтобы совершить оптимальный выбор и при этом не пытаться устранить трудности, а, сберегая время и силы, выбрать что-либо невзирая на эти трудности. Предложенное им понятие применимо не только в экономике, но и в психологии.

Выбирая видеоклип, телепрограмму или фильм, вы копаетесь в предложениях, изучаете варианты или же быстренько решаете, что бы посмотреть? Когда идете покупать одежду, перебираете ли ее целую вечность и маетесь в поисках вещи, которая вам полюбится? Выбирая бытовой прибор, шерстите ли «Потребительские отчеты»[61], отклики на «Амазон» и многочисленных других веб-сайтах, собираете ли гору данных, прежде чем совершить покупку? Если да, психологи бы сказали, что вы склонны максимизировать.

Мы все хотим выбирать удачно, однако исследования показывают, что исчерпывающий анализ вариантов, как ни парадоксально, к большей удовлетворенности не приводит. Напротив, он ведет к сожалениям и пересмотру решений. А вот если оставить саму мысль, что выбор обязан быть оптимальным, возникает экономия умственной энергии, что, в свою очередь, дает нам чувствовать себя лучше, узнай мы позднее, что лучший выбор все же существует. То, что годится при выборе обуви, новой машины или плана отпуска, может оказаться недостаточным при выборе врача или партнера, с которым надеешься создать пожизненные отношения. Но в большинстве ситуаций те, кто выбирает просто годный вариант и не чувствует потребности искать оптимальный, обычно более довольны своим выбором и в целом ощущают больше радости и меньше стресса.

Как возникает довольство

Центр удовольствия в человеческом мозге открыл Питер Милнер, именитый ученый из Университета Макгилла, исследовавший регуляцию сна. Система вознаграждения и регуляция сна могут показаться не связанными друг с другом – так оно и есть. Но исследования нередко ведут нас в неожиданных направлениях, особенно – на заре наших научных занятий. Поначалу вроде бы выходишь кассиром в «Уолмарт», а настоящая работа твоя, оказывается, – мыть собак. Как раз это и случилось с Милнером.

Теперь-то едва ли вообразишь такое, но когда-то главенствующая теория гласила, что наши действия можно объяснить исключительно стремлением избегать наказания. Так обстояли дела в 1954 году, когда Милнер вводил электроды в мозг крысе – в ту его часть, что постепенно переходит в стволовую. Электроды подсоединялись длинными гибкими проводами к электрическому стимулятору, что позволяло активировать участок мозга, в котором электроды находились.

Как-то раз наставник Милнера, знаменитый психолог по имени Доналд Хебб, познакомил Милнера с новым научным сотрудником по имени Джеймз Олдз[62]. Олдз в ту пору был еще зелен, и Хебб попросил Милнера показать новичку, что к чему. Вскоре Олдз уже вводил электроды самостоятельно. В рамках эксперимента грызуна помещали в просторную коробку, углы которой обозначили буквами А, B, C и D. Когда бы зверек ни забегал в угол А, по протоколу эксперимента Олдзу полагалось жать на кнопку и тем самым выпускать в мозг крысе слабый электрический разряд.

Олдз с удивлением обнаружил, что после нескольких таких разрядов крыса привычно вернулась в угол А. Заметил он и другое: если начать стимулировать мозг крысы, когда она в углу B, животное будет ходить туда.

Задача того исследования сводилась к тому, чтобы стимулировать участок мозга, управляющий состояниями сна и бодрствования, но в итоге ученые создали крысу-робота. За подобное достижение ваше лицо на почтовых марках не напечатают, но Олдзу и Милнеру стало любопытно. Милнер попытался воспроизвести эксперимент с другими крысами, но у него ничего не вышло.

В чем дело? Исследователи отнесли свою крысу в соседнюю лабораторию, где имелся рентгеновский аппарат, и уговорили оператора сделать снимок крысиной головы. Тут-то и стало ясно, что Олдз промахнулся. Он ввел электрод в область мозга, в те времена малоизученную: она расположена глубоко в мозге и называется nucleus accumbens septi, или, если чуть проще, nucleus accumbens[63]. Как и substantia nigra, это помпезное наименование простой сути: оно означает «ядро, прилегающее к перемычке» или «прилежащее ядро».

Олдз и Милнер добыли еще крыс и принялись вводить электроды именно в эту область. А еще они встроили в свою экспериментальную коробку рычаг, чтобы крысы могли сами пускать по электродам ток. И вот тут-то все сделалось совсем уж странным. Стоило животным пережить электрическую стимуляцию прилежащего ядра у них в мозге, как они бросались нажимать на рычаг вновь и вновь, некоторые – до ста раз в минуту.

Как и Пэт Дарси много лет спустя, крысы сделались одержимы. Самцы перестали обращать внимание на самок в течке, а самки бросали новорожденных крысят, лишь бы жать на рычаг. Зачарованные грызуны оставили любые другие занятия – даже еду и питье. Чтобы они не погибли от голода или жажды, их приходилось отсоединять от электричества.

Сегодня нам известно почему. В обычных обстоятельствах достижение цели происходит благодаря усилиям, вкладываемым некоторое время. В результате наша система вознаграждения эволюционировала не только для того, чтобы обеспечивать нам удовольствие, когда цель достигнута, но и чтобы постоянно предвосхищать последствия того, что вы делаете, и вознаграждать вас на каждом шагу.

Когда вы голодны, удовлетворение посещает вас, не когда лазанья доедена: вам в радость каждый кусок от начала и до конца. В бокале вина вам приятен каждый глоток. А когда вы размышляете о чем-нибудь и вам кажется, что вы двигаетесь в верном направлении, мозг и тут обеспечивает вам постоянную поддержку, чтобы вы продолжали думать, – он сообщает вам тонкое приятное чувство продвижения вперед, уверенности или грядущего достижения.

Когда цель достигнута, ваше тело производит отклик, гасящий ценность вознаграждения за продолжение исходной деятельности. Удовольствие, ощущаемое в начале, гаснет, и вскоре вы бы уже предпочли смотреть повторы «Я люблю Люси»[64]. Из-за этого вы отказываетесь от предыдущего занятия, а не продолжаете заниматься им бесконечно. Как раз это происходит, когда вы едите: если тело ощущает, что пищи вы потребили достаточно, дальнейшая трапеза побуждает все меньше мозговой деятельности. Подобный же отклик на удовольствие и обратная связь по насыщению возникают и на другие удовольствия – на секс, например.

Прилежащее ядро, которое Олдз нечаянно простимулировал, входит в систему структур вознаграждения, связанную в особенности с базовыми нуждами – с пропитанием, удовлетворением жажды и сексуальных потребностей.

Сигнал прилежащему ядру подключиться к работе поступает от другой структуры в системе вознаграждения – называется она вентральной областью покрышки. Взаимодействие этих двух структур бывает сложным и связанным с другими структурами – например, с префронтальной корой, – но если попросту, то насыщение возникает, когда тело, ощущая, что с нас уже хватит, сообщает это вентральной области покрышки, и та ослабляет или приостанавливает подачу сигнала прилежащему ядру. Если хочется пить и мы пьем воду, например, вентральная область покрышки подает сигналы прилежащему ядру, и мы переживаем удовольствие, но с каждым следующим глотком сигнал слабеет, и мы рано или поздно утрачиваем мотивацию пить дальше.

Нажимая на рычаг, крысы стимулировали себе прилежащее ядро напрямую, поверх действия вентральной области покрышки. Каждое нажатие на рычаг крысы, видимо, ощущали, как глоток воды в миг жажды, полную пасть еды, что утоляет голод, или, может, даже как оргазм – и притом все это не тускнело от повторения. Желание и награда без насыщения – все равно что выжать газ до пола в автомобиле без тормозов. По сути, как раз это произошло с Пэт Дарси, когда мозг ей затопило агонистом дофаминовых рецепторов.

Черная субстанция, прилежащее ядро и вентральная область покрышки в своем окружении

Пациент ЭВР оказался нечувствителен к вознаграждению мозгом своих мыслей и действий; Пэт Дарси стала рабом такого вознаграждения. Здоровые люди – что-то промежуточное. В какой мере зависите от награды лично вы? Чтобы оценить, насколько перспектива вознаграждения мотивирует того или иного человека, психологи разработали опросник из тринадцати пунктов. Для самопроверки просто поставьте цифру от 1 до 4 напротив каждого утверждения, вот по такому принципу:

1 = совершенно не согласен

2 = не согласен

3 = согласен

4 = полностью согласен

А вот и сами утверждения:

1. ______ Когда получаю то, чего хочу, меня это воодушевляет и придает сил.

2. ______ Когда хочу чего-нибудь, я обычно готов на все, чтобы это заполучить.

3. ______ Я нередко делаю что-то лишь потому, что меня это может развлечь.

4. ______ Когда у меня что-то получается, я с удовольствием продолжаю этим заниматься.

5. ______ Я из кожи вон лезу, лишь бы добыть то, чего хочу.

6. ______ Я жажду воодушевления и новых ощущений.

7. ______ Когда со мной происходит что-то хорошее, на меня это действует сильно.

8. ______ Если усматриваю возможность добыть что-нибудь желанное мне, я немедленно за эту возможность хватаюсь.

9. ______ Я всегда готов попробовать что-нибудь новое, если мне кажется, что меня это развлечет.

10. ______ Победа в каком-нибудь соревновании меня бы воодушевила.

11. ______ Когда устремляюсь к чему-нибудь, мой подход – «все средства хороши».

12. ______ Я часто действую в порыве.

13. ______ Когда возникает возможность чего-то, что мне нравится, я тут же воодушевляюсь.

Итого: ______

Средний результат по этому опроснику – 41, а большинство людей набирает от 37 до 45 (максимум – 52). Если у вас высокий результат, перспектива награды манит вас сильнее, чем среднего человека. Вы, вероятно, показываете сильное намерение достигать собственных целей. Возможно, вы даже выстроили всю свою жизнь с ориентиром на награды, получаемые от достижений. Это хорошо – в том смысле, что ведет вас к ним, но сильная зависимость от воздаяния, бывает, имеет и оборотную сторону. Из-за нее, случается, труднее поддерживать равновесие в жизни. Это может означать, что вы переживаете особенно острую пустоту, когда сидите без работы, ушли на пенсию или (как в моем случае) находитесь между проектами. Возможно, иногда вы склонны к импульсивности и рискованным поступкам. А еще на ваше мышление и решения могут, вероятно, чрезмерно влиять потенциальное общественное одобрение или поддержка, барыши или радости секса.

Распределение баллов чувствительности вознаграждения

Неукротимое стремление к цели – один из ключей к личному и профессиональному успеху, психологи называют его твердостью. Это качество толкает вас трудиться до тех пор, пока ваше произведение искусства не будет доведено до нужного качества, или не отступать, когда зашли в тупик, пока эластичное мышление генерирует мысль, которая устранит возникшую трудность. Но импульсивность, бывает, доводит нас до неприятностей, склонность к риску – штука обоюдоострая, а чрезмерная сосредоточенность на общественном одобрении, сексе или финансовой выгоде способна сделать нас несчастными. Регулировать эти черты можно, покуда их осознаешь, и опросник помогает эту осознанность обрести.

Радости искусства

Мало кому нравится возиться с задачками, не решаемыми без зубрежки, – такие задают во многих школах на уроках начальной математики. Подобную работу мы считаем «тупой», потому что никакого настоящего мышления она не требует – одного лишь выбора, какой отработанный алгоритм следует применить. Зато большинству из нас нравится отвечать на тот или иной вызов, брошенный нашим мыслительным навыкам, – мы любим карточные игры, шахматы, кроссворды, головоломки, загадки, судоку и починку автомобилей. В некотором смысле все это – решение задач, но, в отличие от шаблонных математических, для решения этих требуется производить идеи и являть иные стороны эластичного мышления.

Как я уже говорил, эластичное мышление полезно для нашего биологического вида, а потому мозг человека прилагает усилия, чтобы такое мышление поддерживать. Когда вы двигаетесь к решению той или иной задачи и, судя по всему, добиваетесь успехов, ваш мозг незаметно, однако бесперебойно выдает вам вознаграждение и тем самым эмоционально удерживает ваше внимание в одной и той же колее. Мы все переживали осознанное нутряное ощущение, что думаем в правильном направлении, но бывало и так, что подталкивало нас нечто и бессознательно, и мы не отдавали себе в этом отчета, а оно все равно направляло наше мышление.

Понять, почему мы эволюционировали так, чтобы получать удовлетворение, решая те или иные задачи, легко, но, как показывает случай Пэт Дарси, наши мозги эволюционировали еще и так, чтобы мы делались счастливыми, занимаясь искусством. Применение художественных навыков древнее даже самого́ нашего биологического вида. Миллион четыреста тысяч лет назад наш предшественник Homo erectus [человек прямоходящий] создал первые известные нам предметы искусства: симметричные топоры[65]. Они смотрятся красиво, и в этом был смысл их симметрии, поскольку для того, чтобы сделать их симметричными, применяя тогдашние инструменты из кости, оленьего рога и камня, требовалось громадное вложение времени и сил, а полезности итоговому изделию почти не прибавляло. Нынешние выпендрежники-хипстеры украшают себя ретро-кольцами и сережками, но если хочется настоящего ретро, попробуйте таскать при себе симметричный топор.

В том, что применение навыков эластичного ума – производство идей, распознание закономерностей, оригинальное мышление и воображение, например, – органически поощряемо, и состоит причина, почему люди всегда вкладывались в искусства, несмотря на (как правило) отсутствие материального воздаяния. Более того, материальная компенсация может даже помешать удовольствию, какое мы в таких занятиях получаем. Вот, например, как великий русский писатель Федор Достоевский откликнулся, когда один русский издатель заплатил ему довольно приличный аванс за роман. Отметим, что никаких жестких пожеланий, о чем писать, издатель Достоевскому не высказал – он просто попросил литератора сочинить что-нибудь увлекательное в обмен на деньги. Невзирая на это, в письме другу Достоевский писал: «О, друг мой! Вы не поверите, какая мука писать на заказ»[66]. Мука, о которой он говорил, – это вам не просто признак великого писателя-цацы: перспектива оплаты его писательского труда мешала Достоевскому творить.

Достоевский – случай не исключительный. Многие недавние исследования в социальной психологии подсказывают, что монетизация творческого продукта способна мешать процессам, ведущим к новаторству[67]. Это противоречит представлениям традиционной психологии, где полно научных статей, исследующих важность воздаяния в поддержке или даже управлении поступками человека. Однако предлагать внешнее воздаяние за действия, доставляющие органическое, внутреннее удовольствие, может оказаться контрпродуктивным. Трудность с оригинальным мышлением возникает, по словам психолога Терезы Амабиле, когда «стараешься по ошибочным причинам»[68].

Наши мозги воздают за оригинальное художественное мышление, потому что эти навыки важны для способности любого животного откликаться на перемены и непредсказуемость. Значит, есть смысл в том, что многие животные ярко демонстрируют свою творческую природу, преподнося себя партнеру. Павлины красуются, певчие птицы гомонят. Молодые самцы зебровых амадин учатся петь, подражая взрослым самцам, а затем, достигнув половой зрелости, разражаются разнообразными оригинальными мелодиями собственного сочинения[69]. Может ли художественный дар играть похожую роль в человеческом брачном поведении?[70] Может ли он – на внутреннем и бессознательном уровне – подсказывать потенциальному половому партнеру, что перед ним – носитель генов, какие могут сыграть свою роль в выживании?

Эволюционные психологи Марти Хейзелтон и Джеффри Миллер проверили эту гипотезу, изучив, как меняется у женщин вкус на мужчин на разных стадиях их овуляционного цикла[71]. Хейзелтон и Миллер знали, что, когда женщины оценивают мужскую привлекательность на пике собственной фертильности, непосредственно перед овуляцией, они бессознательно придают больше значения, чем обычно, показателям эволюционных преимуществ – мускулатуре торса, густоте щетины на лице, размерам челюстей. Эти здоровенные ребята, что тягают железо в спортзале, – магниты для девчонок, но много ль эти ребята понимают: мощь их привлекательности зависит от фазы персонального месяца женщины. Хейзелтон и Миллер рассудили, что, если воображение – тоже показатель пригодности к спариванию, художественный талант обязан оказывать на женщин такое же переменное воздействие, как и зрелищные грудные мышцы.

Чтобы это выяснить, Хейзелтон и Миллер собрали сорок одну женщину на третьем десятке и записали данные об их менструальном цикле. Затем каждой женщине предоставили подробное описание двух молодых мужчин. Описания составили так, чтобы мужчины в них были наделены сопоставимыми качествами – кроме того, что один творчески одарен, но беден, а второй – средненький творчески, зато богатый. Хотя все женщины взвешивали качества этих мужчин согласно личному вкусу, вопрос состоял в том, склонна ли будет та или иная женщина в той точке своего цикла, когда тело наиболее готово к воспроизводству, скорее выбрать мужчину, у которого вероятность произвести более творческое потомство выше. Если так, это поддержит представление о том, что творческие способности – метод, каким мы заявляем о своей репродуктивной стати.

Прочитав описания, женщины оценивали желанность представленных мужчин по шкале от 1 до 9 и письменно отвечали на вопрос: «Кого, как вам кажется, вы бы предпочли для краткосрочного полового приключения?»

Результат оказался поучительным, особенно если вы – нищий художник мужского пола. Оценки мужской желанности, вынесенные женщинами творчески одаренным, но бедным мужчинам, оказались сильно связанными с женской фертильностью, а вот на оценки лишенных воображения богатых мужчин от стадии цикла никак не зависели. Что же до вопроса, кого выбрать для краткосрочного приключения, влияние фазы цикла поразительно. На пике фертильности 92 % женщин предпочитали творческие способности богатству, а когда фертильность низка – всего 55 %. Это расхожая банальность – что творческим типам легко завязывать отношения с противоположным полом, но приятно знать, что коренится эта закономерность в эволюционной важности воображения.

Дефицит внимания, избыток эластичности

В начале 1990-х молодая ученая-новатор в образовательной психологии из Университета Джорджии по имени Бонни Крэмонд заметила странность в постепенно накапливавшейся литературе, посвященной синдрому дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ). Дети, описываемые в тех исследованиях, казалось, имеют много общих черт с теми, о ком шла речь в статьях об одаренных детях[72]. Например, считалось, что детей и из первой, и из второй категории легко отвлечь и у них неуемный аппетит на подвижность.

Вроде бы отрицательные качества. Вообще-то, когда в начале ХХ века это нарушение описали впервые, врачи считали, что оно как-то связано с некоторым легким дефектом развития мозга[73]. Такой взгляд на СДВГ отставили к 1990-м, но с этим диагнозом по-прежнему ассоциировалась заметная стигма. Крэмонд это не давало покоя. Более того, она подозревала, что СДВГ может на самом деле оказаться полезным для мышления людей с этим синдромом. А ну как эти особенности СДВГ соотносимы с положительными свойствами личности – с целеустремленностью, продуктивностью и способностью быстро производить идеи?

Крэмонд решила провести эксперимент, по сути сводившийся к проверке эластичного мышления у детей с диагнозом СДВГ, а также провести проверку на СДВГ среди детей, участвующих в учебной программе для эрудитов. Исследовательница обнаружила поразительное пересечение результатов. Треть детей с СДВГ явили такие высокие результаты, что этих детей можно было брать в элитные и сверхизбирательные обучающие спецпрограммы, а четверть детей из программы для эрудитов оказались с СДВГ – в четыре-пять раз выше, чем в среднем у населения. Для Крэмонд та работа стала началом долгой карьеры, посвященной изучению одаренных детей.

В наши дни СДВГ никакой особой стигмы своему носителю не сообщает, детей иногда диагностируют ошибочно – просто потому, что родители ищут средство «излечения» того, что в их детях есть просто естественная и здоровая повышенная активность. Постановка ошибочного диагноза – парадокс: в последние годы мы сильно продвинулись в понимании СДВГ. Результаты, полученные Крэмонд, мы теперь способны объяснить на нейронном уровне, что возвращает нас к системе вознаграждения и ее роли в мотивации людей к исследованию и новых идей, и новых мест.

Нет такой отдельно взятой структуры или системы мозга, которая отвечает за все черты СДВГ. Но ключевые из них можно отнести на счет того же самого контура «вентральная область покрышки – прилежащее ядро» в системе вознаграждения, на которую наткнулся Олдз[74]. При СДВГ дофаминовые рецепторы тех структур повреждены, что приводит к ослаблению деятельности структур вознаграждения в мозге. В результате устойчивый поток подкрепления довольства, какой подталкивает людей без СДВГ к их целям, у диагностированных пожиже.

В итоге людям с СДВГ трудно производить кое-какие повседневные действия. Но это расстройство приводит и к противоположному результату. Поскольку повседневная жизнь в таком случае может казаться однообразной и скучной, мозг пытается скомпенсировать это, ища себе дополнительную стимуляцию. И вот так, когда мозг с СДВГ натыкается на задачу, которая кажется ему по-настоящему интересной, – то есть на задачу, которая сразу стимулирует контуры вознаграждения в мозге, – он становится этой задачей одержим и сверхсосредоточен на ней.

Самая известная особенность СДВГ – как раз та, что более всего увлекла Крэмонд. Эта особенность проявляется, когда ослабленный поток вознаграждения оказывается недостаточным, чтобы внимание не соскользнуло с того, чем ум в данный момент занят, на стимулы из окружающей среды или на мысли, производимые каким-нибудь другим участком мозга. В результате, подобно детям в классе под присмотром снисходительного учителя, нейронные цепи человека с СДВГ пуляют идеями, почти никак на них не сосредоточиваясь и без всякой цензуры.

Вмешивающиеся мысли способны сбить человека с выбранного маршрута и привести к смещению от одной цели к другой прежде, чем первая цель достигнута. Но приблудные мысли иногда оказываются дельными. И в таких случаях они порождают необычные, но конструктивные связи и ассоциации, какие не пришли бы в голову «нормальным» людям, а потому людям с СДВГ легче дается производство идей и оригинальное мышление. И к добру, и к худу, мышление людей с СДВГ – менее скованное, более эластичное. А потому, хотя многие считают СДВГ расстройством мышления, людей с этим синдромом также можно рассматривать как идеально скроенных для нынешней бурной и переменчивой среды. На этой стадии эволюции СДВГ, как рассуждала Крэмонд, может оказаться преимуществом.

Такой взгляд на предмет поддерживает и интересная новая теория, согласно которой СДВГ развился у нашего вида как ответ на требования переменной среды, когда мы вели кочевой образ жизни охотников и собирателей. Те кочевники жили в среде, какая в некотором смысле напоминает нашу нынешнюю, цивилизованную, – вечно переменчивую и полную непредсказуемой угрозы. В таком контексте эластичное мышление, гибкое внимание и жажда приключений, особенно разведка неведомых территорий, могли оказаться полезными.

Эту теорию проверили в одном исследовании, проведенном на кенийском кочевом племени ариаалов[75]. Они всегда были бродячими скотоводами почти без всякого жира в теле и с хроническим недоеданием. А тут, лет пятьдесят назад, сколько-то кочевников откололось от основной группы и перешло к оседлости; эти люди стали заниматься сельским хозяйством. Недавно антрополог из Университета Вашингтона изучил в обеих группах, насколько часто встречается вариант гена, связанный с СДВГ. Обнаружилось, что среди скитальцев, постоянно имеющих дело с переменами, те, у кого ген СДВГ есть, в общем и целом питались лучше. Зато среди тех, кто осел, люди с этим геном, как выяснилось, заметно недокормленны.

Кочевые ариаалы с СДВГ, судя по всему, лучше приспособлены процветать в бурных условиях своей жизни, тогда как оседлым ариаалам СДВГ – помеха во многих сельскохозяйственных делах, где требуется сосредоточенность. Во всем этом есть для нас мораль. Всего пару десятилетий назад наше общество походило на оседлых ариаалов, и СДВГ только мешал. Зато в сегодняшние бурные времена мы больше похожи на кочевых ариаалов, а потому СДВГ может оказаться полезным.

СДВГ в общем и целом – особенность недозрелого ума, и когда дети взрослеют, они обычно вырастают и из СДВГ. Но есть у нас этот синдром или нет его, мы все наделены большей или меньшей склонностью исследовать или использовать, скитаться или сосредоточиваться. Исследователь-теоретик трудовой занятости Майкл Кёртон опередил свое время, когда в 1970-е годы запечатлел как раз это различие в своей теории стилей мышления – теории адаптеров и новаторов[76].

Кёртон описывал адаптеров как личностей сосредоточенных, но негибких: они «предпочитают все делать лучше, применяя испытанные старые методы». Такие люди обычно благоразумны и осторожны, словно бы неуязвимы для скуки. Они могут казаться «душными и не предприимчивыми, влюбленными в системы и правила, – писал Кёртон. – Новаторы же – мыслители эластичные, им нравится искать новые подходы к задачам. Зачастую их легко отвлечь, они плохо управляют своим временем и предлагают менее знакомые и иногда менее приемлемые решения, которые в корпоративном мире нередко наталкиваются на сопротивление. Такие люди могут казаться и грубиянами, даже друг другу».

У любого из нас может быть свое предпочтение того или иного типа мышления, но коммерческим компаниям нужны и те, и другие мыслители, и в компаниях, где подходящее равновесие не найдено, считал Кёртон, жди неприятностей. Не исключено, что это верно и для наших личных отношений: личность на одном конце Кёртонова спектра нередко лучше всего сочетается с человеком с другого конца. Принимая особенности друг друга, любитель правил и их нарушитель способны уравновешивать друг друга со взаимной пользой, но вовсе не обязательно с изъянами обеих личностей.

Удовольствие постижения

Вообразите вот какой сценарий многомиллионолетней давности: примитивный человек вида Homo habilis [человек умелый], предшественник Homo erectus, борется с каким-нибудь некрупным животным, но тут налетает на острый камень и рассекает себе кожу. Поборов свою добычу, он уже вознамеривается впиться зубами в тугую плоть, и тут в уме у него возникает ассоциация: острый камень порвал мне кожу – я хочу порвать шкуру этого животного – тут можно применить острый камень. За миллионы лет существования Homo habilis тот грубый каменный резак – единственное его оригинальное творение.

Промотаем миллион с половиной лет вперед. Начало 1990-х, Джерри Хёршберг, президент калифорнийской дизайнерской студии компании «Ниссан», возится с дизайном новой модели – «Ниссана-Квест». Как-то раз, ведя автомобиль по дороге, он замечает на обочине парочку, пытающуюся разложить заднее сиденье в микроавтобусе компании-конкурента, чтобы можно было засунуть в машину диван. В голову Хёршбергу тут же приходит мысль: оборудовать автомобиль полозьями, чтобы водитель мог сложить заднее сиденье и катнуть его вперед, тем самым освободив место. Так возникла одна из самых знаменитых особенностей дизайна в «Ниссане-Квест»[77].

Оба изобретения – результат ассоциации, вылепленной мозгом между двумя вроде бы не связанными друг с другом идеями. Разные эпохи, разные биологические виды, а механизм открытия – один и тот же. В природе различные атомы сталкиваются и сочетаются, при этом возникают молекулы со свойствами, не похожими на свойства атомов, из которых эти молекулы состоят. У нас в уме одна нейронная сеть мозга перекрывается с другой и активирует ее, и мы соединяем очень разные понятия и наблюдения и так получаем новые. И хотя оригинальное мышление в искусстве, науке, предпринимательстве и личной жизни имеет непохожие цели и контекст, на уровне работы нейронных сетей все эти мыслительные режимы возникают из стыковки у нас в мозге разных понятий.

Умственный инструментарий, каким мы пользуемся для решения деловых задач – или когда приспосабливаемся к меняющимся условиям в собственной личной жизни, – тот же, какой мы применяем для исследования или создания новых произведений искусства, музыки или теорий в науке. Не менее важно и то, что мыслительные процессы, посредством которых мы создаем то, что считается великими произведениями искусства и науки, фундаментально не отличаются от тех, какими мы творим работы неудачные.

Общая черта всех этих мыслительных процессов – в том, до чего они благодарны по природе своей, спасибо сигналам удовольствия, которые наш мозг улавливает, пока мы производим ту или иную идею. Вот в чем соль мудрости «важно само странствие, а не конечная станция». Более того, мы зачастую не знаем, как оценит конечную станцию общество, пока с момента творения не минует довольно много времени. Вспомним Винсента Ван Гога, при жизни продавшего очень немного чего из своих картин. Или Коперникову гелиоцентрическую картину Солнечной системы, не впечатлившую никого, пока лет семьдесят спустя с ней не повозился Галилей. Или взять Честера Карлсона, изобретшего копир, как я уже рассказывал. Это произошло в 1938 году, но продать он свою машинку не мог, потому что крупные компании, включая «Ай-би-эм» и «Дженерал Электрик» сочли его придумку дурацкой. Зачем кому-то может понадобиться мудреный агрегат, когда все гораздо проще – есть же копирка?

Много лет назад мне повезло научиться ценить мыслительные процессы, приведшие к «мелким» идеям – или даже к неудачным. Научился я этому у великого физика и нобелевского лауреата Ричарда Фейнмана. Фейнман «порезался об острый камень» идеи, когда, еще студентом в 1940-е, наткнулся на наблюдение Поля Дирака, одного из отцов квантовой теории. Фейнман увязал в уме замечание Дирака и кое-какие собственные соображения, возникшие к тому времени. Через многие годы упорной работы это привело его к совершено новому – и экзотическому – взгляду на квантовую теорию, а с ним породило и новый математический аппарат, именуемый диаграммами Фейнмана.

Как и каменный инструмент Homo habilis, диаграммы Фейнмана в физике на каждом шагу – они сейчас основа большей части фундаментальных работ в этой отрасли научного знания. Но если бы план Фейнмана провалился – если бы в его математике, как оказалось бы в конце концов, нашлась некая небольшая ошибка, – его идеи не утратили бы масштабности воображения. Более того, Фейнман иногда с громадным удовольствием брался описывать мне исходные идеи, которые он придумал и которыми занимался, но они привели в тупик. Хотя ученые по праву дорожат лишь действенными теориями, мы в силах распознать интеллектуальную красоту в теории выдвинутой, независимо от того, подтвердилась она или нет.

Сам Фейнман не проводил различий между своим знаменитейшим прорывом и другими задачами, которые ему удалось решить за долгую карьеру, хоть большими, хоть скромными, – или мелкими каверзами повседневной жизни, с какими ему приходилось сталкиваться, как любому из нас. То, что человек, произведший эпохальный и революционный вклад в своей области науки, находил такое же удовольствие, решая задачи куда менее значимые, есть свидетельство тому, что упражнять эластическое мышление глубоко удовлетворительно по природе своей. Особенно выразительно Фейнман подчеркнул это в письме 1966 года, адресованном одному его бывшему аспиранту, который через много лет по окончании аспирантуры прислал Фейнману письмо, где сокрушался из-за своей недостаточно значимой работы. Вот что Фейнман ему ответил:

Дорогой Коити!

С большой радостью получил от вас весточку и узнал, что у вас такая хорошая должность в Исследовательских лабораториях.

К сожалению, ваше письмо расстроило меня тем, что вы, похоже, действительно опечалены. Кажется, ваш учитель повлиял на вас, создав ложные представления о том, что такое «достойная задача»… Велика та научная задача, какая стоит перед нами нерешенной, а мы видим, как нам подобраться к ней. Я бы советовал браться за задачки даже еще проще, или, по вашему выражению, задачки поскромнее…

Мы с познакомились, когда я был на пике моей карьеры, и вам показалось, что я занят чем-то таким, что близко небожителям. Но в то же самое время работал у меня другой аспирант (Алберт Хиббз), чья диссертация была посвящена [обыденной теме – ] ветрам и тому, как они нагоняют волны, дуя над морской поверхностью. Я взял его к себе в аспирантуру, потому что он пришел ко мне с задачей, которую желал решить…[78]

Нет задач чересчур мелких или чересчур банальных, если мы действительно способны что-то с ними поделать.

Вы говорите, что вы безымянный человек. Для вашей жены и ребенка – нет. Для ближайших коллег вы тоже останетесь таким недолго, если сможете ответить на их простые вопросы, с какими они заглядывают к вам в кабинет. Вы для меня не безымянный. Не оставайтесь безымянным для себя самого – слишком это печально. Знайте свое место в мире и оценивайте себя справедливо – не в понятиях наивных идеалов собственной юности и не в понятиях, которые вы ошибочно приписываете идеалам своего наставника.

Большой удачи вам – и счастья.

Искренне ваш,

Ричард П. Фейнман

4

Мир в нашем мозге

Как мозг представляет себе окружающий мир

Чтобы какое-нибудь слово или понятие стало предметом наших мыслей, это слово или понятие должно быть представлено в нейронной сети у нас в мозге. Аристотель выдвинул это же соображение более двух тысяч лет назад. Пусть и не зная ничего о нейронных сетях, он говорил, что человеческая мысль опирается на внутренние представления о мире, и усматривал разницу между образом, какой воспринимают наши глаза, и косвенным восприятием его у нас в мыслях[79]. Он также считал, что женщины – ущербные мужчины и зубов у них меньше. Много в чем заблуждался Аристотель. Однако в том, что касается мысли человеческой, его наблюдение оказалось и верным, и важным. Раз у нас в мозге нету видеоэкрана, где напрямую воспроизводятся оптические данные, добытые сетчаткой, значит, мозг неизбежно переводит и кодирует эти данные, а любой подобный процесс способен искажать наше мышление и ограничивать его.

Кодировать приходится не только данные, поступающие от органов чувств, а вообще любые, начиная с факта, что лед есть замерзшая вода, и заканчивая выводом, что Сатана – не самая удачная собачья кличка. И так же, как это верно для кодирования данных, полученных от органов чувств, способ представления знаний, идей и прочих сведений значительно влияет на то, что мы об этих сведениях думаем.

Представьте, например, что вы заучиваете какой-нибудь номер телефона. Хранить эти данные можно очевидным способом – в виде последовательности цифр или же картинкой, в том виде, в каком вы их записали. Но мозг поступает иначе. Чтобы в этом убедиться, попробуйте назвать любой номер телефона задом наперед. Это легко, если номер записан на бумажке, а вот из памяти прочесть его так непросто. Это ограничение возникает из-за того, как телефонные номера представлены у нас в мозге.

Вопрос о том, как представлять то, чему быть «мыслью о», – вопрос, который приходится решать любой системе обработки информации. Например, в 1997 году «Ай-би-эм» прогремела в прессе со своим компьютером под названием «Темно-синий» [ «Deep Blue»] – этот компьютер победил тогдашнего чемпиона мира по шахматам Гарри Каспарова в турнире из шести игр[80]. Первая задача, с которой имела дело команда «Ай-би-эм» при разработке «Темно-синего», состояла в том, чтобы определить, как программе представлять игру внутри, в потрохах компьютера. Программисты решили создать дерево всех возможных ходов и ответов и набор правил, согласно которым оценивать желательность (или «ценность») любой расстановки фигур на доске. Это представление определило, чем «Темно-синий» занимался, «размышляя» над очередным ходом: он анализировал свое дерево положений в игре.

Мозг Каспарова представлял задачу шахматной игры не как дерево ходов, а гораздо более мощным способом – как собрание осмысленных закономерностей. Гроссмейстер рассматривал как единое целое небольшие группы фигур, взаимно защищающих друг дружку, вместе нападающих на фигуру противника или контролирующих те или иные клетки поля. По оценкам нейробиологов, Каспаров был способен распознавать примерно 100 000 разных положений на доске, состоящих из таких вот скоплений фигур.

Для нейронных сетей, работающих в режиме «снизу вверх», представлять игру в понятиях композиций фигур вполне естественно, тогда как метод дерева возможностей, примененный программистами «Ай-би-эм», – естественный способ представлять данные в традиционном компьютере с режимом деятельности «сверху вниз». Подход мозга приспособлен для эластичного мышления. Такой подход содействует анализу в понятиях общей стратегии и принципов и способности совершенствоваться, обучаясь. Подход поиском по дереву вариантов приспособлен для пошагового логического анализа, применяемого компьютерами. Он сводит любое решение, какой ход сделать, к сложнейшему математическому расчету, предоставляющему ответ, но не понятийное понимание – и куда меньше потенциала для обучения.

При неограниченном времени поиск по дереву в принципе способен выдать оптимальный ход. Но поскольку на практике выделенное время не безгранично, качество компьютерных решений зависит от быстродействия его технического оснащения. «Темно-синий» был намного быстрее в оценке шахматных положений, чем Каспаров: компьютер успевал оценить миллиард вариантов за время, которое Каспарову требовалось, чтобы оценить один[81]. То, что Каспаров все равно задал «Темно-синему» жару, как бы ни отставал сам от компьютера, говорит о мощи эластичного мышления, какое человеческий мозг умеет применять, чтобы ставить и анализировать задачи.

В прошлом десятилетии программисты разработали машины, способные играть во всякие другие игры, – с не менее впечатляющими результатами. В 2011 году, например, компьютер «Ай-би-эм» по кличке «Уотсон», наделенный емкостью хранения в четыре терабайта и доступом к двум сотням миллионов страниц содержательного текста, победил тогдашних чемпионов телевикторины «Рискуй!». Тем временем процессоры становятся такими быстродействующими, что шахматный компьютер стоимостью в сто долларов способен запросто разделаться с мировыми чемпионами по шахматам среди людей[82].

В последнее время компьютерное сообщество осознало совершенство метода, какой биологические системы применяют для обработки данных. Как я уже говорил, компьютерщики теперь пытаются этот метод воспроизводить, разрабатывают программы, подражающие режиму «снизу вверх» наших нейронных сетей. Запущена так называемая «гонка вооружений» среди дарований в области искусственного интеллекта. «Гугл», попробовав свои силы при создании программы, распознающей котов, возглавил попытки нетрадиционного подхода (см. Главу 2). «Фейсбук», «Эппл», «Майкрософт» и «Амазон» ринулись следом.

Эти усилия принесли плоды – например, в виде компьютера, способного одолеть человека в игре в го; возникла и гораздо более совершенная версия Гугл-переводчика. По сравнению с традиционным подходом это все шаг вперед, но настройки внутреннего представления данных у нынешних нейронных сетевых систем приспособлены для той или иной конкретной задачи, под которую система придумана, и не умеют приспосабливаться, если задачу изменить, – не говоря уже о том, чтобы применять мышление к широкому диапазону различных областей знания. Они превосходно обучаемы в «сильно структурированной ситуации», как сказал один специалист по искусственному интеллекту, но это все еще «не уровень понимания, как у человека»[83].

В результате даже самые передовые компьютеры нашего времени и близко не похожи на то, чем представлялся Общий решатель задач на заре существования искусственного интеллекта.

Компьютерщикам пришлось собрать отдельную машину для игры в го и отдельную – для обслуживания процесса перевода между языками. Один-единственный человеческий мозг справляется с обеими этими задачами, попутно контролируя равновесие тела, стоящего на одной ноге. Подобная гибкость, очевидно, необходима животному мозгу: мы имеем дело со множеством жизненных ситуаций, и отдельных мозгов на каждую не напасешься. Чтобы решать непредвиденные задачи, какие возникают у сложных форм жизни, мы, животные, развили себе эластичный ум, способный спонтанно создавать представления без всякого внешнего вмешательства – в нашем переменчивом мире такой навык необходим. В этом и состоит чудо биологической обработки данных. А потому, если хочется соорудить Общий решатель задач, по-прежнему лучше найти себе партнера и создать нового человека.

Как мозг создает смыслы

Задумаемся, что происходит, когда случается что-нибудь простое – наподобие звонка в дверь. Легко ошибиться и счесть, что наше восприятие этого события как звонка есть физическая действительность, но на самом деле это не так. Физическая действительность звонка в дверь – волнообразное распространение возбуждения среди молекул воздуха.

Микрофон, улавливающий звук дверного звонка, представит его в виде модуляции электрического тока, которую можно передать, скажем, к динамику, тот распозна́ет ее и воспроизведет. Радиоприемник воспримет это же физическое явление как модуляцию электромагнитной волны. Компьютер представит его в виде последовательности нулей и единиц, зашифрованных в квантовых состояниях материалов, из которых выполнены компьютерные комплектующие. Змея, дремлющая у вас дома, учует активацию дверного звонка по тому, как вибрации воздуха сотрясают пол, на котором покоится ее подбородок, и создаст из этого ощущения свое представление событий – какое уж оно там у змей.

У нас в мозге физический звук дверного звонка передается от уха и представлен состоянием сети нейронов в слуховой коре височных долей. Мы переживаем это событие как звонок. Но это представление не истиннее тех четырех, которые я перечислил выше. Это всего лишь конструкт, позволяющий нам усваивать информацию и рассчитывать сообразный отклик.

Некоторые люди с особенностью восприятия, именуемой синестезия, воспримут сигнал дверного звонка не только как звук, но и как цвет. То, что некоторым человеческим мозгам вибрация молекул воздуха представляется как оттенок, может показаться странным. С точки зрения физики же представление звонка как переживания, которое мы именуем звуком, не естественнее восприятия, называемого нами «цвет». Более того, никто не знает, что переживает змея – или летучая мышь, или пчела, – когда воспринимает звонок в дверь, или как переживал бы его разумный инопланетянин, поскольку нет причин считать, что все они получают этот опыт из того же звонка, что дан в восприятии нам.

Как бы тот или иной организм ни представлял у себя в мозге физический звук, это все равно лишь начало. Все виды, если желают выжить, вынуждены обрабатывать входящие важные сигналы из окружающей среды и откликаться на них, а для этого данным, поступающим от органов чувств, необходимо приписать смысл.

Одна из ключевых черт, что обособляют млекопитающих, состоит в том, что их мозг приписывает внешним сигналам смысл на многих уровнях – смысл более сложный, чем любая другая разновидность животного. Мы переживаем звонок в дверь как соответствующий звук, но он же наделен ассоциациями, которые могут означать докуку (опять этот торгаш), или общественную связь (друг явился), или удовольствие (служащий из «ФедЭкса» привез кашемировый свитер, который я заказывал). Это однократное возмущение молекул воздуха порождает целый каскад связных значений – физических, социальных и эмоциональных. А потому, хоть мы и узнаём в школе, что отличающие черты млекопитающих состоят в том, что у них есть шерсть, они рожают свое потомство и выкармливают его молоком, не менее важен и уникальный способ, каким млекопитающие думают.

Одна из уловок мозга млекопитающих при создании смыслов – группировать разнородные элементы в единый блок, а эти блоки стягивать в группы более высокого порядка и так далее. Ученые уместно называют идеи и их группы, входящие в такие иерархии, понятиями. Например, понятие «бабушка» может объединять такие черты, как морщинки от улыбки, седые волосы и то, что она «хранит зубы в стакане». Что бы это понятие ни объединяло в себе для вас лично, оно входит в более широкое понятие – «бабушки вообще», а то, в свою очередь, есть подкатегория понятия «пожилые люди»[84].

Представьте себе, что вы неожиданно увидели свою бабушку. Как вы усваиваете сведения, которые собирает ваше зрение? Зрительные данные о ее цвете кожи, глаз, волос и так далее стремительно поступают в область мозга, именуемую зрительной корой, но чтобы обработать эти данные, необходимо несколько миллисекунд. Если на ней солнечные очки в золотой оправе и шляпа, украшенная пластиковыми бананами и грушами, и вы столкнулись с бабушкой вне привычного окружения, отдыхая на Гавайях, где не ожидали такой встречи, осознание, кто это, может возникнуть лишь через несколько секунд и ощущаться как скромное, но все же озарение. Такая отсрочка – свидетельство обработки данных, происходящей в мозге. Но что же это за вычислительный процесс такой?

Этого мы пока до конца не поняли, зато знаем, что наш мозг не регистрирует буквально каждый фрагмент образа наблюдаемой вами женщины как оптические данные – как это сделал бы компьютер, пиксель за пикселем, а затем перебрал бы свою базу изображений и наконец сопоставил бы полученные свежие данные с сохраненным образом бабушки. Такой процесс был бы чрезмерно громоздким, поскольку иногда вы видитесь с бабушкой при ярком свете, а иногда в сильном затенении, она то анфас, то в профиль, то сзади, в громадной шляпе с фруктами или вообще без шляпы, то смеется, то хмурится и так далее – вариативность почти бесконечна. Если бы наш мозг перебирал базу фотоснимков бабушки, нам пришлось бы хранить все такие бабушкины изображения или же разжиться алгоритмом создания их из каких-нибудь стандартных вариантов. Невероятно шустрый компьютер, подобный «Темно-синему», с таким подходом к обработке данных управился бы, а наш человеческй мозг не в силах.

Вместо этого информация обрабатывается более изощренно: оцениваются данные, относящиеся к скоплениям пикселей – бабушкиным чертам. Так же, как и у Каспарова с группами шахматных фигур, составляющих осмысленные общности, для вас группы черт (в том числе и незримых особенностей личности) образуют ваше представление о бабушке – ваше понятие «бабушка». Мы знаем, что так оно и есть, потому что у вас в мозге есть нейроны, срабатывающие всякий раз, когда вы видите бабушку, но те же нейроны сработают, даже если вы встречаете ее имя в тексте, слышите его или же что-то напомнило вам о какой-нибудь грани этого понятия.

Нейробиологи называют нейроны в сетях, представляющие те или иные понятия, понятийными клетками или когнитивно специализированными нейронами[85]. У нас есть целые сети понятийных клеток – для людей, мест, предметов и даже для событий вроде победы или поражения. Я использовал образ вашей бабушки, чтобы проиллюстрировать идею понятийных клеток, потому что когда-то их звали бабкиными клетками. Это понятие ввели, когда нейробиологи сомневались, что подобные клетки существуют, и потому предполагалось, что такое название будет насмешливым и саркастичным: «Ну нельзя же в самом деле считать, что в мозге для мыслей о собственной бабушке выделена целая сеть клеток!» Но ученые запели по-другому, когда в 2005 году такие клетки все же обнаружили, – поменялась и терминология.

В тех первых экспериментах ученые применили электроды, введенные глубоко в мозг пациентам в курсе лечения от тяжелой эпилепсии. Электроды позволили ученым наблюдать, как откликаются отдельные нейроны в мозге у испытуемых на фотоснимки разных объектов – Эйфелевой башни или здания Сиднейского оперного театра, например, а также на лица знаменитостей – актрис Дженнифер Энистон и Холли Берри. Потрясенные исследователи обнаружили, что одна и та же сеть нейронов способна выбрать, например, Берри, снятую под разными углами и даже в маске Женщины-Кошки. Ныне исследователи считают, что люди в этом отношении наделены гораздо более сильными способностями, чем любое другое животное. Мы умеем кодировать в нейронах десятки тысяч различных понятий, и каждое представлено сетью из примерно миллиона понятийных нейронов – это практически целиком мозг одной осы[86].

Понятийные сети – кирпичики наших мыслительных процессов. Любую такую сеть можно рассматривать независимо от остальных. То, что одни и те же нейроны входят в состав разных сетей, вроде бы и есть источник ассоциаций, которые мы способны проводить между разными понятиями, – это позволяет распространять активацию одной нейронной сети на другие[87]. Сталкиваясь с каким-нибудь вопросом или обнаруживая новые сведения, мы оперируем понятиями – возможно, сливаем их воедино, разводим или порождаем новые, опираясь на ассоциации. Вот так выстраивая мысли в цепочку, мы приходим к тем или иным выводам. Любое понятие, какое бы ни возникло у нас в голове, обретает физическую форму композиции нейронов понятийной сети. Это и есть приборное воплощение наших идей.

У нас в мозге этот процесс несопоставимо сложнее, чем у компьютера, в мозге насекомого или даже в мозгах у других млекопитающих. Мы вооружены способностью к понятийному анализу потрясающей широты, и это позволяет нам выкручиваться в окружающем мире. Вот почему теперь, когда борьба за выживание в дикой природе для нас почти целиком завершена, нам, людям, можно направить усилия на задачи, для природного мира неслыханные. Нам удается выдумывать застежки-«липучки», квантовую теорию, абстрактное искусство и пончики с беконом и кленовым сиропом, потому что эластичность нашего мышления позволяет нам выходить за рамки существующего мира наших чувств и изобретать новые понятия. И пока другие животные вынуждены гоняться за добычей по бескрайним полям, мы рысим на тренажере, а затем запихиваем коробку «Постной трапезы» в микроволновку и пируем смесью автолизированных дрожжей, мальтодекстрина, фосфата натрия-алюминия и еще семидесяти ингредиентов, которые производитель собирательно именует «курицей в кунжуте».

Гений мышления «снизу вверх» у муравьев

Итак, полученные извне данные представлены в мозге; что дальше? Как мозг обрабатывает эти сведения? Нейроны у нас в мозге – в некотором смысле предметы незатейливые. Каждый получает тысячи электрохимических сигналов в секунду от других нейронов, с которыми связан. Как нули и единицы в языке компьютеров, эти сигналы бывают двух видов: возбудительные и тормозящие. Никакого ума нейрон, оценивая эти входящие сигналы, не применяет, он просто добавляет возбудительные сигналы и вычитает тормозящие. Если суммарный сигнал за короткий период времени достаточно силен, нейрон срабатывает, отправляя свой собственный сигнал (возбудительный или ингибиторный) другим нейронам, с которыми связан[88]. Как же из такой примитивной системы принятия решений отдельного нейрона – попросту сработать или нет – возникают мысли и вообще интеллект всех животных?

Если поведение гусыни – хороший пример автоматического, бездумного поведения, мир насекомых дарит нам мощный пример, как разумная обработка данных может возникать из простых правил, которым подчиняется большое количество отдельных компонентов. Так получается потому, что в трудной и часто меняющейся среде, для которой простых запрограммированных способностей недостаточно, некоторые насекомые развили метод изобретательной групповой переработки данных, и этот метод, подобно нашим нейронам, производит разумный отклик от группы неразумных составляющих – отдельных насекомых.

На такое поведение способны муравьи, пчелы, осы и термиты – они называются общественными насекомыми. С эволюционной точки зрения, эти насекомые преуспели больше всех. Хоть и составляют всего два процента от всех насекомых в мире, они процветают в таких громадных количествах, что составляют половину биомассы насекомых всей планеты. Более того, несмотря на то, что любая отельная особь по размерам меньше одной миллионной части человека, если всех муравьев на свете можно было бы положить на весы, их общая масса равнялась бы массе всех людей на Земле.

Понятие «общественное насекомое» в некотором смысле ошибочно: эти живые существа о своих соплеменниках не тревожатся нисколечко. У них нет друзей, а в кафе они ошиваются ради крошек, которые вы роняете, а не для встреч с приятелями. На самом деле вот к чему я клоню: представители видов общественных насекомых – неосмысленные роботы, каждый откликается на сигналы из внешней среды в соответствии с набором простых прописанных программ. Но отличает общественных насекомых то, что за миллионы лет эволюции эти не сознающие себя программы развились так, что, взятые вместе, позволяют обращаться с информацией по-новому. Режим обработки информации у них как у отдельных особей – прописанный и жесткий, зато как у группы он эластичен. Вот поэтому, пусть не индивидуально, а как группа, они умеют оценивать сложные новые обстоятельства и действовать в них осмысленно. У них имеется коллективный разум, именуемый в понятиях математической теории сложности эмергентностью.

Чтобы понять, как это устроено, рассмотрим, как муравьи приспосабливают метод поиска пищи, когда физические границы доступных им территорий сжимаются или расширяются. Поскольку начальства у муравьев нет, нет и центрального плана. И все же, если поместить муравьев на площадку размером десять на десять футов, а затем внезапно расширить ее вдвое во все стороны, муравьи усвоят эти сведения и изменят последовательность охвата территории, чтобы действеннее исследовать бо́льшую площадь. Хотя ни один отдельный муравей не понимает, что поменялось, как группа они распознают перемену и откликаются на нее. То, что выглядит как осознанное поведение на групповом уровне, есть не более чем простой алгоритм на уровне отдельного насекомого: каждый муравей улавливает антеннами соприкосновение с другими муравьями и, применяя неизменную формулу, корректирует маршрут своего исследования в соответствии с частотой таких столкновений.

Пример этот простой, но вместе с тем такое же безнадзорное мышление позволяет муравьям как коллективу достигать многих успехов настоящего разума. Муравьи-легионеры совершают охотничьи вылазки силами аж до 200 000 рабочих особей[89]. Рабочие муравьи-ткачи, формируя себе гнезда, создают цепочки из собственных тел, что позволяет им преодолевать широкие бреши между листьями и стягивать их края вместе. Муравьи-листорезы срезают листву с растений, чтобы растить себе грибы. Аризонские муравьи-жнецы отправляют фуражиров искать еду, но если идет дождь и повреждено гнездо, фуражиры меняют ремесло, чтобы помогать наводить порядок. Все это достигается без всякого «начальствующего» муравья, управляющего вниманием группы, ее соображениями, планированием или действием.

В целом колонии общественных насекомых выказывают такой сплоченный коллективный ум, что некоторым ученым нравится считать, будто организм – это вся колония целиком, а не отдельная особь. Это применимо даже к их воспроизводству, говорит стэнфордская исследовательница Дебора Гордон. «Муравьи никогда не плодят муравьев – колонии плодят колонии», – замечает она[90].

Процесс выглядит так: каждый год в один и тот же день – никто не знает, как колонии дается этот финт со временем, – каждая колония отправляет своих крылатых самцов и королев-девственниц на место спаривания, где они совокупляются. Затем все самцы умирают, а королевы разлетаются по новым местам. Там каждая сбрасывает крылья, выкапывает ямку, откладывает яйца и основывает новую колонию. Так воспроизводится исходная колония. Та просуществует со своей королевой от пятнадцати до двадцати лет. Каждый год королева будет откладывать яйца и тем пополнять колонию, используя все ту же сперму – от первого соития (большинство потомства – бескрылые рабочие, неспособные к воспроизводству, однако некоторые – новые королевы и самцы, существующие исключительно для того, чтобы оплодотворять королев).

Если вдуматься, способ существования сообществ насекомых нам совершенно чужд. У наших корпораций иерархическая структура, во главе которой стоит отдельный человек или небольшая группа людей – они и руководят деятельностью тех, кто им подчинен, а те, в свою очередь, возможно, управляют теми, кто еще ниже по служебной лестнице. Страна или компания, где никто не стоит у руля, для нас едва ли мыслимы. Такое положение дел мы называем анархией. Но муравьиная королева, в отличие от людских монархов, не имеет власти и не принуждает других муравьев выполнять какие бы ни то ни было действия. Никакой управляющий муравей не распоряжается поведением никаких других муравьев. Так устроены муравьиные колонии: до полумиллиона особей прекрасно обходится без всякого управления.

Эволюционная цель всех организмов – понимать окружающую среду и откликаться на ее воздействия достаточно эффективно, чтобы выжить и оставить потомство. Но отдельные особи в муравьиной колонии не собирают данные и не формируют единого представления о мире или о задачах, которые им необходимо решать. Они принимают лишь простые решения, основанные на том, что осязают в своем непосредственном окружении. Муравьи понятия не имеют ни о возможностях и угрозах вокруг себя, ни о целях и бедах колонии, никаких указаний, что делать, не получают. Представления о среде и ее трудностях зашифрованы в колонии как целом. Бесчисленные взаимодействия между особями, подчиняющимися простым заранее запрограммированным правилам, приводят к решениям и поведению колонии как целого, что и позволяет ей процветать.

Это классический пример переработки информации в режиме «снизу вверх» – в противовес тому, как это происходит в организациях и запрограммированных компьютерах, «сверху вниз». Как я уже говорил, наш мозг задействует оба режима. При переработке данных сверху вниз нашим рассуждением управляют исполнительные структуры мозга, а переработку «снизу вверх» производит безнадзорное эластичное мышление.

Иерархия нашего мозга

Нейроны – «муравьи» человеческого мозга, порождающие эмергентное явление, которое мы именуем человеческим разумом. Но нейронов у нас 86 миллиардов, что почти в двести тысяч раз больше, чем муравьев в обычной колонии. К тому же, в отличие от муравьев, общающихся с одним-двумя муравьями за раз, любой наш нейрон связан с тысячами других через структуры под названием аксоны и дендриты.

Из-за такой невероятной сложности организации нейроны у нас в мозге входят в состав нескольких разноуровневых систем. С поверхности мозг представляется единой массой бугров и складок, но на самом деле в нем множество специализированных отделов и подотделов. Соседствующие нейроны объединены в структуры, наделенные теми или иными конкретными функциями, а сами эти структуры образуют структуры покрупнее, и так далее – наподобие матрешки.

На самом верхнем уровне внешний слой нервной ткани мозга называется корой. Она делится на правое и левое полушарие расселиной, а сами полушария разделены на четыре доли. В том и другом полушариях передняя доля – лобная – собирает данные для производства мыслей и действий. Как и у остальных долей, у лобной есть подотделы. В частности, там находится префронтальная кора – один из ключевых персонажей этой книги.

Префронтальная кора есть только у млекопитающих – это ключевая структура, благодаря которой мы в своих откликах на внешнюю среду способны выходить за пределы автоматизмов, какие производит запрограммированное поведение[91]. Играя роль руководителя в мозге, префронтальная кора управляет нашими мыслями и принятием решений, распознавая предметы, ориентируя наше внимание и распределяя задачи, выполняемые другими областями мозга: в этой роли обычно выступает директор любой компании.

Иерархия распространяется на несколько других уровней. Префронтальная кора, к примеру, состоит из нескольких структур помельче, в том числе из латеральной префронтальной коры – эволюционного завоевания, достигнутого исключительно приматами, и о ней я расскажу в Главе 9. Латеральная префронтальная кора, в свою очередь, состоит из еще более мелких структур, в том числе из дорсолатеральной префронтальной коры. Она, как я уже говорил во Вступлении, сама по себе состоит из десятка подотделов.

Структуры на каждом уровне сложно взаимосвязаны, они получают друг от друга данные и предоставляют друг другу результаты их обработки. Связаны они и с другими структурами, размещающимися глубже коры, – в том числе и с черной субстанцией, вентральной областью покрышки и прилежащим ядром системы вознаграждения. Каждый подотдел занимается своими задачами, тем самым участвуя в обработке данных на более высоком уровне, производимой более крупными структурами, в состав которых входят эти подотделы. У муравьиных колоний нет такой сложной иерархической организации, и они не дополняют восходящие процессы обработки данных никаким нисходящим руководством.

У людей исполнительный мозг помогает им действовать за рамками чистой привычки или автоматического поведения, подавляя одни мысли и подпитывая другие. Если ваш начальник не по делу на вас орет, именно ваш исполнительный мозг позволяет вам приберечь гнев на потом, когда вы будете втыкать булавки в куклу вуду вашего начальника. Вместе с тем, в попытке подавить вроде бы неблагоразумные или же неуместные идеи, исполнительный мозг способен мешать оригинальному мышлению. Когда мы в ударе, наш исполнитель расслабляется как раз в той мере, чтобы мозг действовал в равновесии обоих режимов – восходящего и нисходящего. Именно равновесие обоих режимов и определяет сосредоточенность и охват нашего мышления.

В этом и состоит красота человеческого ума. Мы способны на взаимосвязанную переработку данных и снизу вверх, и сверху вниз – и на аналитическое мышление, и на эластичное. В этом соединении возникают идеи, организованные ради той или иной цели и направленные на нее, и многие из них не сводятся исключительно к логическим шагам. Мы способны программировать сами себя, умеем создавать новые понятия и, что самое прекрасное, мы в силах менять подход, пока не одолеем задачу из тех, какие возникают перед нами из-за переменчивых условий нашей среды.

Интеллектуальное приключение

Наши мозги способны действовать и в режиме «сверху вниз», и в режиме «снизу вверх», но то же касается и отдельных людей в организациях. Из всех интеллектуальных предприятий академическая наука, как мало что еще, живет в восходящем режиме. Молодых ученых приглашают в исследовательские группы, но любому из них оставляют обширное пространство свободы, чтобы они развивали свои личные идеи, руководитель группы не диктует им сверху. Все обстоит так особенно в теоретической физике, где расходы на «стартап» новой идеи почти не превосходят цену блокнота с желтыми страницами. В корпоративном мире режим «снизу вверх» – штука редкая, а жесткая, целенаправленная мысль зачастую ценится выше эластичной. Стали бы корпорации «смышленее», допусти они бо́льшую степень восходящего мышления?

Одного управляющего компанией, считающего, что ответ на этот вопрос – утвердительный, зовут Нейтэн Мирволд, он создал компанию «Интеллектуальные затеи». Мирволд, в ту пору свежий доктор физических наук, проработавший около года под началом у Стивена Хокинга, взял отпуск за свой счет, и они вместе с одним его старым школьным другом основали свое дело. Тот отпуск растянулся на два года, а затем компанию Мирволда купил «Майкрософт».

Мирволд преуспевал в Сиэтле – основал исследовательское подразделение «Майкрософта» и трудился в нем до 1999 года. До чего мощно Мирволд там преуспевал, ясно по тому разговору, какой состоялся у нас в его теперешней лаборатории под Сиэтлом. Он гордо показал мне дорогую высокоточную миниатюрную отвертку, на которую только что раскошелился. «Все раздумывал, брать – не брать, двести пятьдесят долларов за такой инструмент много, – сказал он. – Но решил все же побаловать себя. В конце концов, личный реактивный самолет-то у меня уже есть»[92].

На этих словах Мирволд разразился вдохновенным громовым хохотом. Веселый херувим хорошо за пятьдесят, краснощекий, с песочной бородой и лохматый, он напоминает мне Санта-Клауса, разгулявшегося после стаканчика-другого. Но эльфы этого Санты не детские игрушки производят. Ученые в компании «Интеллектуальные затеи», которую Мирволд финансировал, применив свои майкрософтовские связи, работают над проектами из области ядерной физики, оптики и пищевых производств.

Цель «Интеллектуальных затей» – выдвигать идеи, до каких никто больше не додумался или которые кажутся несуразными, и лицензировать их. Мирволд обустроил и развил свою компанию на манер человеческого мозга: множество взаимосвязанных людей трудится вместе, сверху ими руководят минимально. Вот почему у Мирволда все так интересно – возможно, это уникальная корпорация с управлением снизу вверх.

Как же действует в «Интеллектуальных затеях» подход «снизу вверх»? Взгляните на новаторские продукты компании. Среди излюбленных тем у этих ребят – искать свежие применения отходам. В одном проекте они пытаются придумать, как перерабатывать шелуху от кофейных зерен в съедобную безглютеновую муку, которую можно смешивать с обычной мукой и тем самым кормить мировую бедноту – эту попытку частично финансирует друг Мирволда Билл Гейтс. Кофейная мука могла бы стать настоящим сокровищем в бедных странах – по двум причинам. Во-первых, стоила бы она вдвое дешевле пшеничной, которую в основном приходится ввозить. А во-вторых, кофейные плантаторы в развивающихся странах получат здоровенный бугор на графике доходов.

Вот покупаете вы кофе по цене пятнадцать долларов за фунт. Для тех, кто кофе выращивает, это означает пять долларов выручки с каждого фунта. Но вырастить этот кофе стоит 4,9 доллара, то есть прибыток у кофейного плантатора – десять центов за фунт. Компания Мирволда заберет шелуху от кофейных зерен, сэкономив производителю пять центов, да еще и заплатит пять центов сверху, таким образом удвоив прибыль плантатора и приобретя сырье для кофейной муки по цене достаточно низкой, чтобы конечный продукт получался заметно дешевле, чем мука из пшеницы. Переработка кофейных отходов – занятие неброское, зато дальнейшая польза может оказаться грандиозной: плантаторы кофе ежегодно производят миллиарды фунтов отходов в виде кофейной шелухи.

Еще одна придумка, от которой наблюдатели брови вскидывают, называется фотонным забором – это изобретение на основе лазера, способного стрелять по летающим насекомым и сбивать их насмерть, на манер ракетной оборонной системы «Звездные войны» Роналда Рейгана. Задача изобретения – помогать бороться с малярией в Африке, а также с ущербом, какой наносят посевам крылатые насекомые. Фотонный забор – показательный пример мощи эластичного мышления, интеграции совершенно разнородных идей. Перво-наперво инженеры «Интеллектуальных затей» узнали от специалистов по комарам, что во второй половине дня насекомые летят на закат, но над тенью или темным пятном на земле останавливаются и зависают. Такие пятна – своеобразные места свиданий у комаров, здесь самцы встречаются с самками для спаривания. Далее подключились эксперты-оптики и объяснили технологию производства светоотражательных покрытий: они возвращают свет прямиком к источнику, независимо от того, под каким углом свет на них падает. Если установить светоотражающий экран позади места спаривания комаров и направить на него слаботочный прицельный лазер, можно определить форму, размер, частоту биения крыльев и даже пол насекомого, а это важно для борьбы с малярией, поскольку переносчики – исключительно самки. Наконец, от лазерщиков сотрудники «Интеллектуальных затей» узнали, как нацеливать на то или иное насекомое более мощный лазер. Таким образом прибор способен убивать до десяти комаров в секунду, расходуя при этом энергию всего лишь шестидесятиваттной лампочки.

Никакие свои изобретения «Интеллектуальные затеи» не производят. Они зарабатывают на покупке, продаже и лицензировании патентов на всякие изобретения, подобные фотонному забору. Относиться к этому можно по-разному – некоторые считают, что ограничение доступа к идеям на такой ранней стадии разработки способно удушить инновации. Но стратегия «Интеллектуальных затей» действенна. Фотонный забор сейчас – на стадии коммерциализации, кофейная мука уже приносит прибыль, а «Интеллектуальные затеи» порождают в среднем по одной новой компании в год. Это важно, поскольку показывает потенциал применения всего того, что мы узнали о переработке данных у нас в мозге, к тому, как люди самоорганизуются для совместного решения задач повседневного мира.

Часть III

Откуда берутся новые идеи

5

Сила точки зрения

Сдвиг попкорновой парадигмы

Дэвид Уоллерстин – не из тех, кто может показаться мастером новаторства[93]. Он был молодым управляющим из почтенной сети кинотеатров «Балабан и Кац» в 1960-е и целыми днями изводился насчет прибыли в том, что уже тогда было предприятием малодоходным. В ту пору, как и теперь, не на продаже билетов делались основные деньги в кинотеатре, а на продаже соленого попкорна и сладкой колы, чтобы попкорн запить. Уоллерстин, как и все прочие, сосредоточился на продаже этих высокодоходных товаров и, как и все прочие, испробовал все традиционные уловки ради увеличения прибыли: предложения «два по цене одного», специальные цены к утренним сеансам и так далее. Прибыль не росла.

Наш герой места себе не находил. Он не понимал, что нужно предпринять, чтобы соблазнить потребителя покупать больше. И вот как-то раз вечером его осенило. Может, людям и хотелось бы еще попкорна, но они не желают, чтобы их видели с двумя пакетами этой закуски. Кто знает, вероятно, боятся, что из-за второго пакета окружающие сочтут их обжорами. Уоллерстин решил, что можно отыскать способ обойти этот страх, чтобы публика покупала второй пакет, – и тогда прибыльность возрастет. Все оказалось просто: предложи людям пакет побольше. Вот так Уоллерстин ввел новый размер порции попкорна в мир кино – джамбо. Результат поразил нашего придумщика. Тут же подскочили продажи не только попкорна, но и другой прибыльной продукции – кока-колы.

Уоллерстин додумался до основополагающего закона современной пищевой промышленности: люди будут обжираться едой в неимоверных количествах, если «неимоверный» – один из предложенных в меню размеров порции. По Библии, чревоугодие – грех, но, судя по всему, ресторанное меню люди чтят выше: раз там предлагается «банановый сплит» с восемью шариками мороженого, значит, так можно.

Экономисты сочиняют многочисленные ученые статьи, где обычно исходят из убеждения, будто люди ведут себя рационально, что в действительности исключает всех, кроме случаев определенных редких расстройств мозга. Уоллерстин же выявил истину о всамделишном человеческом поведении. Выдала ли пищевая промышленность ему почетный кубок за эту свежую мысль? Взяла ли его стратегию на вооружение? Нет.

В классическом труде «Структура научных революций» Томас Кун писал о явлении, которое он назвал сдвигом парадигмы в науке. Это изменения в научной мысли, превосходящие постепенное приращение. Это перемены в самих рамках мышления, в составе привычных всем понятий и убеждений, в которых ученые развивают свои теории (до следующего сдвига парадигмы). Чтобы решать задачи и приходить к выводам в пределах существующих взглядов на мир, требуется сочетание аналитического и эластичного мышления. Однако измыслить свежее ви́дение можно лишь с сильной опорой на эластичную компоненту – на такие навыки, как воображение и интегративное мышление.

Сдвиги парадигмы примечательны тем, что многие когда-то преуспевавшие люди остаются позади – те, чья негибкость мышления вынуждает их цепляться за старые взгляды, за все привычное вопреки зачастую более чем достаточным признакам, что сдвиг парадигмы уже произошел. А иногда те, кто неспособен принять такой сдвиг, образуют большинство, и сдвигу это мешает, отсрочивает его. Таковой оказалась и судьба Уоллерстиновых озарений.

Подход Уоллерстина к продаже закусок стал для пищевой промышленности сдвигом парадигмы – сейчас это представляется очевидным, а в ту пору было ересью. В 1960-е люди считали употребление больших объемов пищи непривлекательным, и управленцы не могли смириться с мыслью, что с их подачи ситуация может поменяться – что неостановимое потребление ограничено попросту необходимостью покупать добавку. Более того, многие пищевики усматривали в больших порциях разновидность уценки, а значит, как подсказывала им традиционная сметка, это повредит их имиджу качественной торговой марки. В результате новаторская мысль Уоллерстина больше нигде не прижилась.

Даже когда сам Уоллерстин перебрался в 1970-е на работу в «Макдоналдс», ничего не поменялось: уговорить Рея Крока, основателя «Макдоналдс», ввести бо́льшие порции картофеля фри ему не удалось. «Если человек хочет еще картошки, – возразил Крок, – он купит две порции». «Макдоналдс» стоял на своем, но в 1990-е все же ввел эту стратегию. Тогда уже то, что стало именоваться «увеличенным размером», превратилось в расхожую истину. Но, чтобы признать закон человеческого чревоугодия, пищевой промышленности понадобилось больше времени, чем сообществу физиков – теорию относительности. Задним числом нам кажется, что приспособиться мышлением к тому, что большие порции – штука обыденная, вроде бы просто. Печенье с шоколадной крошкой – тоже вроде просто, особенно теперь, когда его уже придумали.

Структура личных революций

В «Структуре научных революций» Кун писал, что ученые придерживаются регламентированных повседневных верований, которые под воздействием того или иного революционного открытия способны время от времени изменяться. Но верно это и применительно к нашей личной жизни. Мы все развиваем у себя набор взглядов по общим вопросам в первые же десятилетия своей жизни – или в первые несколько лет на новой работе. Формируем систему воззрений и применяем свои взгляды в пределах этой системы, когда обстоятельства подталкивают нас принимать решения. У кого-то такие парадигмы не эволюционируют совсем, однако у тех, кому везет, парадигмы сменяют друг друга, зачастую – рывками Куна. У тех, кто открыт таким сдвигам личных парадигм – таким переменам в своих взглядах и убеждениях, – всегда есть преимущество в жизни, потому что они лучше умеют приспосабливаться к изменяющимся обстоятельствам. В современном обществе это особенно важно.

Чтобы укрепить у себя эту способность, я время от времени делаю небольшое мысленное упражнение. Выписываю несколько своих наиболее сильных убеждений на листках бумаги. Складываю их, выбираю один и воображаю, как кто-то говорит мне, будто написанное на этом листке убеждение ложно. Конечно, я ни на миг не допускаю, что мое убеждение действительно ошибочно. В том-то и дело: когда срабатывает мой инстинкт отвергнуть допущение, что я заблуждаюсь, я оказываюсь на месте всех тех, кто в прошлом не смог сжиться с проверкой на прочность своих представлений, за какие эти люди тоже держались крепко.

Вот тут-то я подталкиваю себя и прилежнее стараюсь открыто относиться к тому, что, возможно, заблуждаюсь. Отчего мне дорого это убеждение? Есть ли люди, которые его не придерживаются? Уважаю ли я их – или хотя бы кого-то из них? Как им удалось прийти к каким-то иным выводам? Пытаюсь вспомнить прошлое, когда я сам заблуждался в чем-нибудь, хотя уверенно считал себя правым. Чем масштабнее заблуждение, тем лучше. Это упражнение помогает мне усвоить, что приспособить ум к новой парадигме мышления не так просто, как вечно кажется задним числом.

Это упражнение подвело меня к пересмотру темы иммиграции, например. Мои родители эмигрировали из Польши после «той войны», как ее называли у нас дома. Все их друзья тоже были иммигранты – и все они уцелели в Холокосте. Когда пошел в школу, венгров от чехов я отличал, но никогда не видел ни одного взрослого уроженца Америки. Считал, что на День благодарения нормально есть грудинку, а еще меня отправили к логопеду, потому что я говорил с польским акцентом, который мои учителя сочли дефектом речи.

Из-за такого происхождения я всегда поддерживал готовность нашей страны принимать к себе усталых и бедных и только следом, если место останется, – могущественных и богатых. Я желаю дать другим возможности, какие открылись когда-то моей семье. Я сердился на тех, кто считает иначе, особенно во время президентской кампании 2016 года, когда речь зашла о строительстве стены вдоль мексиканской границы.

Вот как дело было, когда, выполняя упражнение на умственную гибкость, я вытащил бумажку с надписью: «Те, кто поддерживает строительство стены между нами и Мексикой, – гады». Помню, закатил глаза: ну никак не может быть, что я тут неправ. Но я прилежно натянул «мыслительную» шапочку ученого и попытался проанализировать доводы в пользу стены, словно это научный вопрос, не имеющий никакого отношения к людям. Сперва я поразмыслил над многочисленными дискуссиями о данных участия иммигрантов в общественной жизни и о действенности стены и расходами по ее содержанию. Но затем я решил, что это всё побочные эффекты. Мое убеждение коренилось не в этих данных, а в чувстве, что такая стена – оскорбление всему, что, как мне хотелось бы, эта страна собой представляла.

Что все эти «гады по ту сторону» возразили бы мне? Чтобы разобраться, я начал смотреть новости «Фокс». Почти полностью тонуло в шуме то, что я расчислил как их опорный довод: у нас есть иммиграционное законодательство. Если оно нам не нравится, его надо менять, но покуда оно у нас есть и не эффективно, имеет смысл рассмотреть новые способы его применения. Я осознал, что, если такая логика представляется вам последовательной, это не обязано означать, что вы из тех, кто пинает собак или ощипывает крылышки мухам.

Мы склонны делать быстрые первые оценки любого предмета, основываясь на допущениях парадигмы, которой привержены. Когда окружающие ставят под сомнение наши оценки, мы обычно сопротивляемся. Каких бы взглядов ни придерживались, чем больше мы спорим с другими, тем сильнее артачимся, а иногда и шельмуем тех, кто с нами не согласен. Далее мы закрепляем свои представления, проповедуя их тем, кто с нами заодно, – нашим друзьям. Но умственная гибкость, необходимая для того, чтобы рассматривать теории, которые противоречат нашим убеждениям и не вмещаются в бытующие у нас парадигмы, не только делает вас научным гением – она полезна и в повседневной жизни.

В деловом мире готовность сомневаться в старых подходах важна не меньше, поскольку все отрасли предпринимательства быстро эволюционируют. «Эппл», например, – корпорация, создающая и продающая различные продукты. В результате правительство США относит ее к производственным компаниям. Но эта классификация основывается на подходах, которые уже устарели. Хотя компания получает значительную часть своих доходов от продажи физической продукции, практически все продукты «Эппл» производятся для нее другими компаниями[94]. Действуя в рамках модели предпринимательства XXI века, «Эппл» избегает инвестиций в фабрики и лучше приспособлена гибко менять направление развития, тем самым получая преимущество по сравнению с менее новаторскими конкурентами.

Или возьмем «Найк». Компания развивает направление, которое до недавнего времени казалось производственным методом из научной фантастики – трехмерную печать. Внутри компании это называют «производственной революцией». В партнерстве с «Эйч-Пи» компания «Найки» уже в 2016 году применила эту технологию для производства прототипов новых моделей. И на всех парусах устремляется в будущее, когда трехмерную печать и шитье можно будет объединить и таким способом создавать обувь прямо на месте, в точке продаж, для конкретного покупателя по персональным меркам его стопы[95]. Как и «Эппл», «Найки» бросает вызов выживанию любого конкурента, приверженного старому принципу, что нельзя ставить под сомнение допущения и подходы, в былом приводившие к успеху.

Переизобретение наших рамок мышления

Меня всегда удивляло, до чего тихо ведут себя прихожане на любой христианской церковной службе. Мы, евреи, любим трепаться. Поэтому в синагоге раввину часто приходится колотить кулаком по кафедре, чтобы прекратить гвалт. Как-то раз во время службы раввин заговорил именно об этом. «Если вы спросите меня, допустимо ли общаться с соседом во время молитвы, я бы сказал, что лучше нет. Вы сюда пришли молиться, ваша болтовня отвлекает, это, считай, неуважение, – заявил он. – Но спроси вы меня, допустимо ли отправляться в синагогу и молиться там во время общения с друзьями, я бы ответил: “Разумеется! Мы вам тут всегда рады”». Далее он взялся развернуто излагать талмудические принципы – из категории микроскопического разведения понятий, к какому привыкаешь, посещая синагогу. Но я веду речь о том, что от того, как сформулирован вопрос, фундаментально зависит и ход мыслей, и выводы.

Рассмотрим головоломки из исследования, опубликованного в «Журнале решения задач» в 2015 году[96]. Чтобы справиться с этими головоломками, вам, как в свое время Уоллерстину, придется усомниться в собственных допущениях и сдвинуть рамки своего мышления. Если головоломки вам по вкусу, попробуйте:

1. Человек читает книгу, и тут гаснет свет, но, хотя в комнате полная темнота, человек продолжает читать. Как? (Книга при этом не в электронном формате.)

2. Фокусник заявил, будто может бросить пинг-понговый шарик так, что тот преодолеет короткое расстояние, остановится как вкопанный, а затем двинется обратно. Фокусник добавил, что добьется этого, не стукая шариком ни о какой предмет, ничего не станет к нему привязывать и не будет его подкручивать. Как же ему удастся заявленное?

3. Две матери и две дочери рыбачат. Им удалось поймать одну большую рыбу, одну маленькую и одну жирную. Поскольку поймано было всего три рыбы, как получилось, что каждая женщина поймала по рыбе?

4. Марша и Марджори родились в один и тот же день одного и того же месяца одного и того же года у одной и той же матери и одного и того же отца и при этом они не двойняшки. Как так?

В исследовании, которое я процитировал, любую из этих загадок решило меньше половины участников эксперимента. А у вас получилось?

Причина, почему эти загадки трудны, в том, что у большинства людей в сознании возникает вполне определенная картинка:

1. Человек таращится в книгу.

2. Человек кидает пинг-понговый шарик на стол или на землю.

3. Группа из четырех женщин.

4. Двойняшки Марша и Марджори.

Эти картинки определяют нам рамки мышления, в пределах которых мы ищем ответы. Пока мы в этих рамках остаемся, идеи, передаваемые нашим ассоциативным умом сознанию, буду им соответствовать. Но эти картинки – неверные толкования обстоятельств, описанных в загадках. Чтобы подобрать к ним ключи, от исходных допущений придется отказаться.

Трудность любых загадок состоит в том, что из-за их устройства на ум автоматически приходит неправильное толкование обстоятельств, сознание в этом участвует мало или не участвует вовсе. Эту трактовку наши мозги считают наиболее вероятной, основываясь на предыдущем опыте, такое скрытое допущение мы делаем, не отдавая себе в этом отчета, но подобная картинка не сообразна совершенно новой для нас ситуации в загадке. Как и многие каверзные задачи, загадки трудны не потому, что мы чего-то не знаем, а потому что как раз знаем – или нам кажется, что знаем, а на самом-то деле нет.

Возьмем первую загадку. В абсолютном большинстве обстоятельств, в каких почти всем нам доводилось оказываться, человек, читающий книгу, действительно вперяет взгляд в страницы. И пусть это один из возможных сценариев, описываемых загадкой, мы вскоре убедимся, что есть и другая возможность, и осознать это, отставив исходный образ, и есть ключ к успеху. Так же устроены сдвиги парадигмы в предпринимательстве и науке. В этих областях из-за перемены обстоятельств теряют действенность допущения, настолько глубоко усвоенные людьми, что не вызывают никаких сомнений, и принять, что они более недействительны, оказывается трудно. Успех приходит к тем, кто это сознает и способен пересмотреть свое понимание ситуации.

Вот вам ответы к загадкам. В первой человеку для чтения свет не нужен, потому что человек этот слепой и читает книгу, напечатанную брайлем. Во второй фокусник кидает шарик вверх, а не горизонтально, а потому движение обращено вспять силой тяготения, а не столкновением с землей, столом или стенкой. В третьей поймано всего три рыбы, потому что две матери и две дочери – это три женщины: девочка, ее мать и мать ее матери. В четвертой Марша и Марджори – это не весь выводок: родилась не двойня, а тройня.

В жизни мы имеем дело с многочисленными испытаниями. Знаем, как справляться с некоторыми, потому что уже натыкались на них. Попадаются нам и совершенно новые препятствия, но мы способны одолеть их, применяя пошаговое аналитическое мышление. И все же случаются задачи, не поддающиеся нашим попыткам решить их. Зачастую, как в этих загадках, это потому, что в рамках того, как эти загадки воспринимаются, решения не существует, – зато оно может быть найдено, если принять свежую точку зрения.

Рассуждая о победах интеллекта, мы склонны сосредоточиваться на блистательном аналитическом мышлении – мысли, производимой могучей логикой. Но при этом едва отдаем должное способности переизобретать рамки, в которых мыслим, и понятия, в каких наш ум определяет рассматриваемый нами вопрос. Переизобретать все это удается, мысля эластично: это задача, требующая рыхлого навыка под названием «проницательность». Автоматизировать создание новых представлений трудно, и большинство животных едва справляется с этим, но зачастую как раз такое создание и есть ключ к успешному решению задач человеческого мира.

Задача собаки и кости

В этот век вопросы, требующие от нас изменения рамок нашего мышления, возникают куда чаще, чем когда-либо прежде. В этом и состоят революционные перемены: это перемены, требующие новых парадигм и свежих способов мышления. Психологи называют процесс смещения рамок, в пределах которых вы анализируете тот или иной вопрос, реструктуризацией. От этого глубинного действия, совершаемого нашими мозгами, зачастую зависит, найдем мы ответ или упремся в тупик. Или же, оказавшись в тупике, выбраться из него мы можем, лишь произведя реструктуризацию. Ныне, когда допущения прошлого устаревают со скоростью, поражающей воображение, способность реструктурировать собственное мышление необходима уже не для выдающихся достижений, а ради выживания.

Важность реструктуризации ученый-компьютерщик Даглас Хофстедтер иллюстрирует посредством так называемой задачи собаки и кости[97]. Вообразите, что вы – собака, а некий добрый человек бросил вам кость, но она упала к соседу во двор, по ту сторону сетчатого забора в десять футов высотой. Позади вас открытые ворота, перед вами – вкусная снедь. При виде кости у вас текут слюнки, но как вам до нее добраться?

Столкнувшись с такой задачей впервые, большинство собак решает ее строго топографически. Пес составляет в уме карту своего положения и положения кости, прикидывает по этой карте расстояния, а затем ставят себе цель со временем сократить это расстояние. Начинает пес в тридцати футах от кости, скажем. Двигаясь к кости, пес сокращает расстояние, из чего, согласно своей внутренней программе, делает вывод, что, когда расстояние сократится до нуля, цель будет достигнута.

Собака – или робот – с такой программой будет бежать к кости, пока не наткнется на забор, и тут решение поставленной задачи зайдет в тупик. Расстояние до кости, может, и сократилось буквально до нескольких дюймов, но дальше хода нет. Некоторые собаки просто станут таращиться на кость и лаять от неудовлетворенности – или же плюхнутся на спину, чтобы вы почесали им пузо. Другие псы, знакомые с подкопом как методом перемещения под предметами, возможно, попробуют подкоп. Но некоторым особенно толковым псам достанет эластичности мышления, чтобы сменить рамки, в которых мыслится вся эта ситуация: они осознают, что физическое расстояние до кости не равно расстоянию до цели.

Стоя у забора, такие псы поймут, что, пусть до кости всего несколько дюймов, от того, чтобы добраться до нее, они очень далеки. А потому изменят представление о расстоянии, применяемом к этой задаче. Они поймут, что, даже если они стоят физически рядом с костью, в смысле достижения цели открытые ворота к кости ближе. А потому вместо того, чтобы применять буквальное геометрическое расстояние как мерило успеха, они применят определение, которое ученые-когнитивисты называют «пространством задачи».

В нашем случае пространство задачи есть длина пути, который надо преодолеть, чтобы добраться до кости. В пространстве задачи, если собака отправляется в путь, двигаясь к кости, она увеличивает расстояние до своей цели, но если она при этом перемещается к открытым воротам, она это расстояние сокращает. А потому псы, задающие своему мышлению такие вот новые рамки, устремляются к открытым воротам.

Решить задачу собаки и кости, стоит только задать ей действенные рамки, нетрудно. Но осознать, что эти новые рамки нужны, а затем задать их – вот что требует эластичного мышления. Эффективное мышление нередко сводится именно к этому – к способности реструктурировать рамки своего мышления о фактах и вопросах. А потому задача собаки и кости, пусть и простая, отделяет мыслителей от не-мыслителей, людей и смышленых собак – от компьютеров-шахматистов.

Как мыслят математики

Если уж выбирать среди всех областей знания такую, какой не бывать без реструктуризации, – и ей, следовательно, есть чему нас научить в новаторстве и творческом мышлении, – это математика. Большинство из нас понятия не имеет, как математики мыслят, но ловкость, с которой они создают альтернативные рамки восприятия для всяких сложных вопросов, для нас очень поучительна.

Возьмем задачку, которая на самом деле математическая, хоть и прикидывается бытовой загадкой. Есть шахматная доска восемь на восемь и тридцать две костяшки домино. Каждая костяшка домино покрывает собой две горизонтально или вертикально соседствующие клетки, и легко сообразить, как расставить кости, чтобы закрыть ими все шестьдесят четыре клетки. А теперь представьте, что мы выкидываем из игры одну костяшку домино и выключаем две клетки доски – из двух диагонально противостоящих углов. Можно ли накрыть оставшиеся шестьдесят две клетки тридцатью одной костью? Независимо от того, положительный вы даете ответ или отрицательный, объясните его. Класть кость так, чтобы она торчала за пределы доски, нельзя.

Берясь решать эту загадку, большинство людей пробует по-всякому размещать костяшки на доске, а затем, когда ничего не выходит, начинает подозревать, что замостить вот так всю доску невозможно[98]. Но как это доказать? Пробовать один неудачный вариант за другим – не метод, поскольку вариантов слишком много.

Загадка «вырезанной доски» – усложненная разновидность простой задачи с собакой и костью. У загадки есть простой ответ, но чтобы его добыть, необходимо взглянуть на поставленный вопрос в новых рамках, реструктурировав его так, чтобы отставить буквальные попытки накрыть всю доску и переформулировать задачу по-новому. Как?

Ключ вот в чем: вместо того, чтобы формулировать задачу как поиск в пространстве способов расставить домино по всей доске, сформулируйте ее в понятиях поиска в пространстве законов, управляющих расстановкой домино на доске. Разумеется, сперва придется сформулировать сами законы. Вот, например: каждая кость домино покрывает две клетки. Еще что-нибудь приходит на ум? Когда выявите все мыслимые правила – а их немного, – рассмотрите вопрос, можно ли покрыть всю обрезанную доску костяшками домино в контексте этих правил. Выяснится, что есть правило, которое придется нарушить, иначе не удастся покрыть всю доску костяшками, а потому ответ «нет, нельзя».

Эту загадку вы, скорее всего, разгадали, если додумались вот до этого закона: поскольку каждая костяшка закрывает два соседних квадрата, следовательно, любая костяшка на доске покрывает одну белую и одну черную клетку. Этот закон означает, что разместить костяшки на доске, где белых и черных клеток не поровну, никак не получится. У полной шахматной доски белых и черных клеток одинаковое число, а потому этот закон не возбраняет расстановку костяшек так, чтобы покрыть всю доску. А вот у обрезанной доски при вынутых двух диагонально противоположных уголках тридцать две белые клетки и тридцать черных (или наоборот), и, соответственно, согласно закону, обрезанную доску костяшками домино не обставить никак.

Анналы математики и решение большинства задач вообще в любых областях знания можно рассматривать как постоянную борьбу с бесплодными рамками мышления оружием реструктурирования. Вот вам пример из настоящей математики: каково решение уравнения x^2 = – 1? Поскольку квадрат любого числа – число положительное, предложение кому бы то ни было решить эту задачу равносильно вопросу: «У тебя есть два фунта камбалы и морковка. Как будешь варить говяжье рагу?» Долгие века математики считали, что ответа здесь не существует. Но они мыслили в рамках обычной математики – ныне мы называем это «действительные числа».

В XVI веке итальянский математик Рафаэль Бомбелли осознал, что, пусть квадратный корень из – 1 не есть число, которое мы, допустим, можем показать на пальцах, это не означает, что это число бесполезно для нас умозрительно. В конце концов, мы же используем отрицательные числа, а они тоже никак не соответствуют ни пальцам на руках, ни каким бы то ни было другим физическим величинам. Пятьсот лет назад случилась Бомбеллиева великая реструктуризация: давайте воспринимать числа как абстракции, подчиняющиеся правилам, а не как конкретные сущности. Исходя из этого Бомбелли задался вопросом, могут ли существовать те или иные законные математические рамки, в которых возможно существование квадратного корня из – 1, независимо от того, можно ли такими числами считать или измерять что-то вещественное?[99]

Бомбелли подходил к вопросу так: предположим, такое число в самом деле существует. Ведет ли это к логическому противоречию? Если не ведет, то каковы были бы у этого числа свойства? Ученый обнаружил, что число, удовлетворяющее равенству x^2 = – 1, не ведет к логическому противоречию, и успешно выяснил кое-какие прежде неизведанные свойства этого числа. Ныне мы обозначаем число Бомбелли буквой i и называем его мнимым числом.

Мнимые числа теперь преподают на обычных уроках математики. Толковые старшеклассники запросто осваивают то, что большинство серьезных средневековых ученых не могло ни постичь, ни принять, потому что, как и идея увеличенных порций, это противоречило парадигме тогдашней привычной мысли.

Влияние культуры

Истории Уоллерстина и Бомбелли – очень, очень разные, однако обе показывают, что один важный фактор влияния на нашу способность производить новые представления, внешний по отношению к нам, – это фактор наших профессиональных, общественных и культурных норм. Ими могут быть нормы нашей семьи, коллег, страны, этноса, профессиональной среды или даже той или иной компании, на которую мы работаем. Мы склонны считать, что национальная и этническая культуры влияют на индивидуальное мышление сильнее прочих, но если вы знакомы хоть с одним математиком, он, вероятно, мыслит совсем не так, как ваши знакомые юристы, а те, в свою очередь, совсем не так, как повара, бухгалтеры, следователи-оперативники и поэты, с какими вам доводилось общаться, и различия могут быть не менее значимые.

Каким бы ни был источник культуры, ее влияние настолько мощно, что распространяется даже на наше восприятие физических объектов[100]. Задумаемся над недавними исследованиями, проведенными в Мичиганском университете психологом Синобу Китаямой и его коллегами, – они изучали различия между тем, как американцы европейского и японского происхождения воспринимают простые геометрические фигуры.

Культура для группы есть то же, что личность для индивида. Европейская культура, как обнаружили психологи, подчеркивает ценность личной автономии и буквального мышления, тогда как японская культура более коммунальна и считает важными обстоятельства и контекст. Чтобы разобраться, каковы в таком случае последствия этих различий, в одной серии экспериментов Китаяма показывал своим испытуемым «стандартный» квадрат, нарисованный на листке бумаги, в котором был проведен отрезок прямой длиной ровно в треть высоты квадрата вертикально вниз от верхней грани, как показано на рисунке:

Испытуемым выдали по листку бумаги, на каждом был похожий квадрат. Однако на листках у испытуемых квадрат отличался от стандартного размерами, и у него не было вертикального отрезка, проведенного от верхней грани вниз.

Каждому испытуемому выдали карандаш и попросили воспроизвести вертикальный отрезок прямой, как он нарисован в стандартном квадрате. Кого-то попросили провести линию той же длины, что и в стандартном квадрате, а кого-то – той же пропорции (одна треть по высоте) относительно обрамляющего квадрата. У этих двух заданий есть сущностная разница. В первом человек может не обращать внимания на квадрат, а во втором соотношение квадрата и отрезка – ключевые.

Исследователи замыслили это исследование, сосредоточившись на такой разнице, потому что квадрат – контекст для отрезка, а контекст – элемент, значимый для японской культуры. Китаяма предсказал, что японцы справятся лучше европейцев, если попросить их соблюсти пропорцию, но все будет иначе, если японцев попросить нарисовать отрезок равным по длине; эксперимент показал в точности такие результаты.

Квадраты Китаямы.

Слева: длина отрезка соотносится с исходным рисунком.

Справа: пропорция отрезка соотносится с исходным рисунком.

Китаяма в своем исследовании пощупал то, как люди думают, но культурные различия, проникающие так глубоко, что влияют даже на физическое восприятие, наверняка фундаментально влияют и на подходы разных людей к решению задач в пределах, принятых в сообществах этих людей. А потому социологи задались вопросом: влияет ли культура на уровень новаторства в том или ином сообществе? Если да, то сравнительный рейтинг стран относительно новаторства вряд ли меняется со временем и тем самым отражает глубинную культуру общества.

Приведу таблицу, показывающую результаты одного исследования, посвященного как раз этой теме. Оно оценивает США и тринадцать европейских стран примерно сопоставимого благополучия относительно количества изобретений, запатентованных из расчета на душу населения за 1971–1980 годы[101]. Таблица показывает, что у большинства стран рейтинг сохранялся на протяжении всего десятилетия.

Это исследование не было статистическим выбросом. Например, в таблице ниже приведены аналогичные рейтинги, полученные другими учеными и за другое десятилетие – с 1995 по 2005 год. В этой работе изучали отдельный подкласс изобретений, поэтому эти две таблицы впрямую сравнивать нельзя, но важно то, что рейтинги похожи – и они устойчивы во времени[102].

Наша культура способна предложить нам подход к вопросам, полезный в их решении, но может и мешать нам. Сильное культурное самоопределение, если оно порождает глубоко запрограммированный подход к тем или иным вопросам, может затруднять смену этого подхода, пусть даже он и не действен. Соприкасаться же с другими культурами полезно, потому что те, кто вырос или работает в чужой культуре, зачастую относятся к жизни иначе, и исследования показывают, что простое взаимодействие с такими людьми способно раздвинуть рамки нашего мировосприятия и увеличить у нас эластичность мышления[103]. Чем шире взгляд на мир, возникающий при таких взаимодействиях, тем с большей вероятностью мы будем готовы ломать свои старые привычки и освобождаться от жестких закономерностей мышления, которые не дают нам двигаться вперед.

Но независимо от того, нужны ли нам новые рамки мышления или мы способны отыскать решение в существующих мыслительных структурах, откуда все же берутся эти самые идеи, которые мы ищем? В следующей главе я объясню, как процесс производства идей происходит в глубоких недрах нашего бессознательного ума – и деятельнее всего он как раз тогда, когда сознательные процессы аналитического мышления находятся в покое.

6

Думаем, когда не думаем

У природы есть запасной план

Лежа в постели в швейцарской деревне Колони у Женевского озера, Мэри Годвин маялась. Третий час ночи, еще одна унылая ночь унылым дождливым июнем. Беспрестанные дожди сами по себе не диво: Мэри выросла в Лондоне, а к тому же провела немало времени в Шотландии. Но этой ночью погодный мрак – точь-в-точь ее настроение.

Мэри, бледная, хрупкая женщина с каштановыми волосами и глубокими карими глазами, была к себе сурова. Одна тысяча восемьсот шестнадцатый год, ей всего восемнадцать. Пришлось проводить лето в Швейцарии со своей единокровной сестрой, друзьями и возлюбленным. Как-то раз поздно ночью, когда лило особенно сильно, все собрались у камина почитать вслух сборник страшных историй, а затем решили: пусть каждый в компании напишет такую историю сам.

К следующему вечеру все справились – кроме Мэри. Шли дни. Друзья не оставляли ее в покое: «Ну как, сочинила?» – а она продолжала отвечать «стыдливым отрицаньем». Начала уже чувствовать себя недостойной интеллектуального собрания друзей и возлюбленного. Неуверенность в себе лишь умножала ее муки.

Друзья Мэри продолжали свои ночные бдения, и как раз тем вечером разговор зашел о «природе и принципах жизни». Собравшиеся рассуждали о неких экспериментах Эразма Дарвина, в которых он вроде как «хранил обрезок вермишели в стеклянном ящике, покуда тот неким сверхъестественным манером не задвигался по своей воле». Прочитав эти слова, я поймал себя на мысли, что у всех нас оставались такие объедки. Но там-то компания подобралась ученая, и они задумались: можно ли создать жизнь вот так запросто – и какою силой? Ближе к полуночи все отправились спать – все, кроме Мэри: та лежала в постели, уставившись в потолок. Спать не могла, но зажмурилась и решила успокоить ум. Пора уже было отвлечься от усилий сочинить ту историю.

И вот как раз в том «расслабленном» состоянии ума у Мэри возник проблеск сюжета, который она так ждала. Видимо, ее вдохновили вечерние разговоры, как сама она впоследствии вспоминала: «…Мое воображение незвано завладело мною, повело меня». Мэри говорила: «Я увидела – с закрытыми глазами, но острым умственным зрением… бледного ученика грешных искусств, стоящего на коленях перед предметом, который он создал». Мэри Годвин – она выйдет замуж за своего возлюбленного и станет Мэри Шелли – посетило видение, которое в 1818 году приведет ее к сочинению книги «Франкенштейн, или Современный Прометей».

Жизнь любого творения начинается с брошенного вызова, а всякий ответ начинается с вопроса. Как уже было сказано в Главе 3, между желанием написать полотно, решить загадку, изобрести прибор, составить бизнес-план или доказать предположение в физике есть много общего. Общее у них и то, что, если выдержать такие же могучие внутренние мытарства, какие претерпела Мэри Шелли, из глубоких недр нашего эластичного ума может внезапно возникнуть идея.

Эластичное мышление, производящее идеи, – это не паровозик мыслей, как в аналитическом рассуждении. Иногда крупные, временами непримечательные, толпами или по одиночке, наши идеи словно просто возникают. Но они не приходят из ниоткуда – их производит наш бессознательный ум.

Для Мэри режим ее размышлений, приведший к первому приблизительному, но вдохновенному видению «Франкенштейна», остался в дымке волшебства и тайны. Как получилось, что история, над сочинением которой она билась несколько дней, явилась к ней, когда Мэри отдыхала в постели и ни о чем конкретном не думала?

До возникновения нейробиологии и методов, позволивших ей родиться, было неимоверно трудно разобраться, как грезы или блуждающий ум способны рождать ответы, которые сознательными усилиями нам добыть не удалось. Но в наши дни мы знаем, что спокойный ум не есть ум праздный, что в периоды умственного покоя наше бессознательное может бурлить деятельностью. Ныне, через двести лет после рождения «Франкенштейна», мы умеем измерять и наблюдать физические процессы, питающие эту деятельность. Мы понимаем, что, каким бы волшебным это ни казалось, мышление, происходящее, когда мы сознательно не сосредоточены, – глубинная черта мозга млекопитающих, ею наделены даже низменные и примитивные грызуны. Именуемый пассивным режимом работы мозга, этот режим – ключевой для эластичного мышления[104].

Темная энергия мозга

Маркус Рэйкл называет то, что изучает последние двадцать лет, темной энергией[105]. В астрофизике понятием «темная энергия» обозначают нечто загадочное, проницающее все пространство и составляющее две трети всей энергии во Вселенной, однако в повседневной жизни его невозможно засечь. В результате астрономы и физики много веков не замечали темную энергию, пока случайно не обнаружили ее в конце 1990-х. Но Рэйкл – нейробиолог, а не астроном, и энергия, которую он изучает, – «темная энергия» мозга, энергия пассивного режима его работы.

Аналогия здесь уместна: как и темная энергия астрофизиков, темная энергия пассивного режима – своего рода «фоновая», она возникает из фона мозговой деятельности. И она так же, вопреки своей вещественности, долго от нас скрывалась, поскольку пассивный режим работы в повседневных делах не задействован. Он как раз оживляется, когда исполнительный мозг не направляет нашу аналитическую мысль ни на что конкретное.

Исследования пассивного режима работы мозга сейчас повалили валом – это результат цикла статей, которые Рэйкл написал в 2001 году, после того как провозился с этой темой всего несколько лет[106]. Сейчас, пока я сочиняю эту книгу, ту первую статью процитировали уже более семи тысяч раз – в среднем больше чем в одной научной статье на заданную тему в день, и каждая – плод месяцев или даже лет труда. Но, как и многие научные прорывы, понятие о пассивном режиме работы мозга болталось непризнанным в великом море научных идей задолго до того, как Рэйкл открыл его заново и опубликовал статью, придавшую этим представлениям их современный вес.

Эта сага началась в 1897 году, когда один двадцатитрехлетний выпускник аспирантуры приступил к работе в психиатрической клинике Университета Йены в Германии[107]. Его специальностью была нейропсихиатрия. Корни этого направления в науке уходят в XVII век, в труды Томаса Уиллиса – его исследования того, как умственные расстройства можно увязать с теми или иными процессами в мозге. В 1897 году наблюдать эти процессы можно было лишь одним способом – вскрыв испытуемому череп, а потому в эту научную область желающие не то чтобы ломились. Но тот молодой психиатр все изменил – он проработал в Йене сорок один год и создал первый замечательный инструмент нейробиологии.

Сослуживцы Ханса Бергера описывали его как застенчивого, молчаливого, сдержанного, задумчивого, внимательного к деталям и невероятно самокритичного человека. Кто-то даже сказал, что Бергер «очевидно обожал свои инструменты и физические приборы и вроде как боялся своих пациентов»[108]. Другой человек, позднее ставший объектом Бергеровых экспериментов, говорил, что Бергер никогда «не предпринимал ничего, выходящего за рамки [ему] привычного. Его дни походили один на другой, как две капли воды. Год за годом он читал одни и те же лекции. Он был воплощением статики»[109].

И вместе с тем у Бергера была тайная и дерзкая внутренняя жизнь. У себя в дневнике он запечатлевал головокружительно нетрадиционные научные соображения. Перемежал их оригинальной поэзией и духовными рассуждениями. А в своих исследованиях, которые он фактически держал в тайне от всех, Бергер увлекался тем, что в его время было шокирующими научными помыслами. И одна такая затея была связана с опытом, который он пережил в двадцать лет, когда служил в армии.

Во время учений Бергера сбросила лошадь, и он едва выжил. В тот же вечер он получил телеграмму от отца – первое за все время службы послание от родни, – в которой отец интересовался его здоровьем. Как позднее выяснилось, сестра Бергера, жившая далеко, попросила отца связаться с ним, поскольку в то утро ее вдруг одолела тревога за сохранность брата. Наложение этих событий убедило Бергера, что пережитый им ужас как-то передался его сестре. Как он писал много лет спустя, «то был случай спонтанной телепатии, при котором, оказавшись в смертельной опасности, я осмыслял неминуемую гибель и передавал свои мысли, тогда как моя сестра, по-особенному со мной близкая, оказалась приемником»[110]. После этого он сделался одержим попытками понять, как энергию человеческой мысли можно передать от одного человека другому.

В наши дни понятие ментальной телепатии представляется ненаучным, поскольку ее давно и тщательно исследовали и опровергли; в век же Бергера свидетельств против телепатии было куда меньше. Так или иначе, ценность научного исследования определяет не то, что именно исследуется, а насколько тщательно и разумно исследование проведено. Бергер занимался своими исследованиями с той же неукоснительной научной строгостью, какую его коллеги ему всегда приписывали. Но чтобы привнести эту строгость в понимание энергетических преобразований в нервной системе и увязать их с умственным опытом, ему пришлось искать способ измерить энергию мозга.

Хотя никто прежде не брался решать эту задачу, Бергера посетила гениальная идея, как это устроить. Вдохновленный работами итальянского физиолога Анджело Моссо, Бергер рассудил, что, поскольку метаболизм требует кислорода, можно снимать данные от тока крови как с посредника энергопередачи. Этот подход опережал свое время чуть ли не на сто лет – это ключ к функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ), способствовавшей началу нейробиологической революции 1990-х. Конечно фМРТ зависит от массивных сверхпроводящих магнитов, мощных компьютеров и теоретических разработок, основанных на квантовой теории, а ничего из этого Бергеру, когда он принялся за свои исследования в начале ХХ века, доступно не было. Располагал он лишь инструментами, какие ныне водятся в физической лаборатории какой-нибудь средней школы, да еще пилой. Как же ему при таком оснащении удалось наблюдать ток крови в мозге?

Ответ довольно тошнотворный, но тут Бергеру повезло: клиника Йены, где он работал, предоставила ему доступ к пациентам, которые, либо из-за той или иной опухоли, либо, что случалось нередко, из-за несчастных случаев при верховой езде, вынуждены были подвергаться частичному удалению черепной кости в процессе лечения. Что одному человеку потолок, другому – пол; одному человеку краниотомия, а другому – окно в мозг.

Первым подопытным Бергера оказался двадцатитрехлетний фабричный рабочий с восьмисантиметровой дырой в черепе – таков был результат двух хирургических попыток извлечь застрявшую пулю. Хотя пациент маялся судорогами, умственно он никак не пострадал. С его разрешения Бергер соорудил небольшой резиновый пузырь, наполнил его водой и ловко закрепил в дыре у человека в голове. Подсоединил этот пузырь к прибору, записывавшему перемены в объеме пузыря: когда кровь приливала к области мозга под пузырем, мозг слегка распухал и нажимал на пузырь.

Бергер попросил своего пациента проделывать разные задания – простые арифметические упражнения, например, считать пятна на стене напротив и ожидать прикосновений к уху перышком. Он называл мысли, необходимые для выполнения этих задач, «волевой сосредоточенностью» и измерял прилив крови к мозгу, когда пациент выполнял задания. Измерял Бергер и ток крови при «невольном внимании». Порядок проведения эксперимента в этом случае был несколько менее невинный: он вставал позади своего неосведомленного пациента и палил из пистолета.

Если и существовал в области нейропсихиатрии в те времена какой-либо этический кодекс, планка его вряд ли была высока. Вдобавок к общей обременительности для пациентов, эксперименты Бергера полнились техническими трудностями. За годы исследований они привели к нескольким публикациям – например, к книге 1910 года «Изучение температуры мозга», где Бергер доказывал, что химическую энергию мозга можно превращать в тепло, работу и электрическую «психическую энергию». Но его выводы – и его данные – оказались слабы, Бергера снедали сомнения в себе и мучила неотступная депрессия.

Однако к 1920 году Бергер осмелел. Он исследовал функции мозга, вводя электроды в мозг пациентам и воздействуя на него электрическим током. План состоял в том, чтобы увязать географию мозга с тем, что подопытный ощущает, когда разные области коры стимулируются слабым электрическим током. Бергер вел подобные эксперименты на мозге семнадцатилетнего студента колледжа в июне 1924 года, и тут его посетило озарение: а что если подсоединить электроды не к стимулятору коры головного мозга, а к прибору, который меряет электрический ток? Иными словами, Бергер перевернул эксперимент с ног на голову: не подавать ток к мозгу, а изучать собственное электричество мозга.

Оказалось, это ключ к успеху: за следующие пять лет Бергер научился считывать эти данные, не внедряясь в черепную коробку испытуемому, а подсоединяя электроды к поверхности головы. Как можно себе вообразить, это сильно расширило поле добровольцев. Метод можно было применять к кому угодно, и конечно, Бергер снял тысячи показаний, в том числе – и с собственного сына.

Бергер назвал свой прибор электроэнцефалографом – ЭЭГ. В 1929 году, в свои пятьдесят шесть, Бергер наконец-то опубликовал первую статью, посвященную этим исследованиям, – «Об электроэнцефалограмме человека». В следующие десять лет он издаст еще четырнадцать статей, все с одним и тем же названием, различие – только в порядковом номере.

Бергерова электроэнцефалография стала одним из самых важных изобретений ХХ века. Ученый открыл окно в мозг, позволил нейропсихиатрии стать настоящей наукой. Ныне исследователи постоянно применяют ЭЭГ для изучения мыслительных процессов, подобных тем, что вдохновили мозг Мэри Шелли в тот вечер, когда она расслабила ум. Но первое большое открытие в этом направлении произвел сам Бергер.

Применив свой новый прибор, Бергер показал, что мозг деятелен, даже если человек не занят сознательным мышлением, когда мозг грезит или блуждает, – как это было с Мэри Годвин, когда у нее родился замысел сюжета. Что еще неожиданнее: электрическая энергия, характерная для такого неактивного состояния, измеренная при помощи ЭЭГ, уменьшалась в тот же миг, когда начиналась «волевая сосредоточенность» или же внимание испытуемого устремлялось к какому-нибудь событию в окружающей среде.

Соображения Бергера противоречили научному видению того века: считалось, что мозг электрически активен, только если исполняет задачу, требующую внимания. Бергер проповедовал важность своего нового открытия, но мало кто слушал[111]. Ученые понимали, что, когда человек не думает, должна происходить некая остаточная деятельность, чтобы обеспечивать всякие функции вроде дыхания и сердцебиения, и потому сочли, что Бергеров ЭЭГ засекает какой-то случайный шум. Такое отношение не было лишено смысла, но все же, окажись ученое сообщество более открытым, стало бы ясно, как это было ясно и Бергеру, что сигналы отнюдь не случайны. Как ни печально, то был случай, когда существовавшая парадигма встала на пути у интеллектуального прогресса; дело более чем обычное.

К концу 1930-х работы Бергера с ЭЭГ породили громадное научное поле, но никто не изучал энергию покоящегося ума. Современные Бергеру исследования развивались в других направлениях, а сам Бергер остался позади. И тут 30 сентября 1938 года, когда Бергер делал обход пациентов в клинике, его внезапно вызвали к телефону: нацистские власти сообщили ему, что он с завтрашнего дня уволен. Вскоре всю его лабораторию распустили.

В мае 1941 года, в разгар Второй мировой войны, его карьере помешали нацисты – исследования ЭЭГ не пошли в том направлении, в каком Бергеру хотелось, – и он записал у себя в дневнике: «Не сплю ночей, размышляю и борюсь с самобичеванием. Не в силах ни читать, ни работать упорядоченно, однако хочу заставить себя, ибо так, как есть, невыносимо»[112].

По сути, оставшись со сломанной научной карьерой, Бергер счел, что своей главной цели жизни – увязать электрические процессы в мозге с тем, что переживает ум, – он достичь не смог. Он сделал важный шаг на этом пути, выявив электричество мозга, занятого грезами, однако не смог ни развить эту тему, ни убедить кого бы то ни было в ее важности. Последние слова, которые Бергер опубликовал на бумаге, – призыв к коллегам отнестись к этой идее серьезно:

Я бы желал обратить внимание на соображение, высказанное мною в прошлом. Когда производится умственная работа или же когда деятельность того рода, какую принято называть активной сознательной деятельностью, проявляется так или иначе… в связи с этим сдвигом в деятельности коры головного мозга наблюдается значительное уменьшение амплитуды потенциала колебаний[113].

С тем же успехом Бергер мог вопить в космический вакуум. Его слова ничьих ушей не достигли – вот как, в частности, расплачиваешься за то, что так далеко обогнал свое время. Тридцатого мая 1941 года Ханс Бергер покончил с жизнью. На стене в его кабинете висело стихотворение[114], сочиненное его дедом по материнской линии, поэтом Фридрихом Рюккертом:

Пред очами у каждого образ

Того, кем судьба ему стать.

Покуда он не достигнут,

Нет полного мира душе.

Симфонии в праздных умах

Мы беседуем с Нэнси Андреасен, брюнеткой с короткой стрижкой; ей скоро восемьдесят. Она врач, доктор наук, специалист по английскому языку. Не самое обычное сочетание навыков, какие встретишь в нейробиологии – да и где угодно еще в науке. Докторская диссертация сложилась первой и привела Нэнси на пост профессора литературы Возрождения в Университете Айовы. А затем однажды, пока Нэнси лежала в постели через неделю после трудной беременности и родов и витала в облаках, ее посетила судьбоносная мысль – внезапное осознание, что ей хочется революции.

Андреасен излагает все это мне, а я думаю о Мэри Шелли и о том, как ее посетил замысел истории о Франкенштейне. Разница только в том, что у Андреасен история, которую она замыслила, стала переделкой сюжета всей ее жизни. Во время того озарения «Принстонское университетское издательство» только-только приняло к публикации книгу Андреасен о поэте Джоне Донне – такое почти для любого профессора английского языка на заре карьеры стало бы великой победой. Но не для Андреасен[115]. «Я осознала, что хочу совершить нечто такое, что изменит жизни людей, а не просто написать книгу о Джоне Донне», – сказала она.

Найти нечто такое, что изменит жизни людей сильнее, чем книга о Джоне Донне, – задача не самая непосильная. Большинству из нас хватает и стакана шардоне. Однако Андреасен замахнулась на «нечто» очень дерзкое. Она решила поступить в медицинский вуз и изучать нейропсихиатрию – поле Бергера. Довольно радикальный шаг для человека со специальностью по английскому языку с очень небольшим объемом знаний по естественным наукам или математике. Карьеру предстояло строить с нуля. И заниматься этим во времена, когда перед женщинами было гораздо больше преград в профессии, чем сегодня.

На дворе конец 1960-х. Студентке Андреасен пришлось отказаться от престижной стипендии в Гарварде, потому что ее отец считал недопустимым, чтобы юная девушка болталась так далеко от родного дома. Как научный работник, желающий публиковаться в журналах, она усвоила, что к ней будут относиться серьезнее, если скрывать в статьях свой пол за инициалами. «Я была первой женщиной на университетском факультете английского языка, нанятой на постоянную профессорскую должность, а потому тщательно следила за тем, чтобы публиковаться под бесполым именем Н. Дж. К. Андреасен», – вспоминает она в статье, написанной для «Атлантика» много лет спустя[116]. Давление на женщин, желавших заниматься медициной, было не меньшим. В аспирантурах их было немного, и в медицинских вузах им не очень-то радовались. Но вот поди ж ты: теперь она, желая стать врачом, оказалась среди своих бывших студентов в почти исключительно мужских коллективах.

Вопреки всем этим препятствиям, Андреасен преуспела. К 1980-м она стала мировым специалистом по ПЭТ (позитронно-эмиссионной томографии) – это метод, в котором радиоактивное вещество доставляется в ту или иную часть тела (в исследованиях Андреасен его вводили в мозг), и тем самым получают изображение тканей. С точки зрения нейропсихиатрии и новой области исследований – нейробиологии, изображения, полученные методом ПЭТ, стали первым исполинским технологическим рывком после Бергерова ЭЭГ.

Технология сканирования ПЭТ в наши дни очень отличается от тогдашней. «Это все происходило до бума сканирования, произошедшего в 1990-е, – рассказывает мне Андреасен. – Тогда приходилось работать с радиохимиком, со специалистом-физиком и с врачом, нужно было хорошо разбираться в анатомии мозга и в статистике, а еще уметь сотрудничать с программистами. Не то, что сейчас, когда все уже собрано в программные пакеты, скачивай и пользуйся. Теперь и тебе статистика вот она, и анатомия мозга».

Упорный труд Андреасен принес плоды: ей удалось заново открыть любопытные рисунки электрической активности, производимой праздным мозгом, – той самой энергии, которую описал Бергер, а позднее возьмется изучать Рэйкл. И хотя Рэйкл предложит понятие пассивного режима, Андреасен называла такой режим работы мозга «покой» (REST). Эта аббревиатура на английском языке означает «случайное эпизодическое безмолвное мышление» и не лишено иронии[117], Андреасен вложила в него намек: это лишь кажется, что ум человека в покое, это на самом деле не так. Ум занят переработкой данных бессознательно, в особом режиме.

Чтобы понять, как Андреасен сделала это открытие, нужно немного знать о том, как делаются снимки мозга. Как и любые научные эксперименты, снимки мозга предполагают контрольное задание. Смысл его в том, чтобы исследователь мог вычесть деятельность, производимую в той или иной области мозга во время контрольной задачи, из данных, получаемых о состоянии той же области мозга при выполнении задачи экспериментальной.

Во многих экспериментах контрольная задача была проста: лежать неподвижно. Исследователи в таких случаях обычно говорили своим испытуемым что-нибудь вроде «опорожните свой ум». Им казалось, что в мозге, когда он входит в такое вот расслабленное состояние, не будет происходить почти ничего. «Это допущение не давало мне покоя, – говорит Андреасен. – Я сомневалась, что ум вообще хоть когда-нибудь бывает “опорожненным”». А потому она решила проанализировать саму деятельность покоящегося мозга, а не использовать ее как точку отсчета в других исследованиях.

Вот тут-то Андреасен и пришла к тому же пониманию, к какому и Бергер несколькими десятилетиями ранее. «В состоянии покоя деятельности было не просто немало – ее была уйма, и сосредоточивалась она в определенных структурах», – рассказывает Андреасен. Поразительное противоречие с общепринятыми взглядами – столь же поразительное, как и во времена Бергера. Но по-настоящему изумило Андреасен то, где эта деятельность сосредоточивалась. Она происходила в системе, состоящей из нескольких структур, о которых прежде думали как о мало связанных друг с дружкой, – теперь это все называется сетью пассивного режима работы мозга.

Что еще интереснее, по словам Андреасен, «это не просто галдеж – это была симфония. Деятельность в тамошних структурах менялась от секунды к секунде, как это всегда и происходит, однако разные области, причем не все из них соседние, срабатывали синхронно». Синхронное срабатывание трех очень разных областей подсказало Андреасен, что тут все неспроста.

Много всего написано о размерах человеческого мозга и особенно – о размерах его префронтальной коры. Но ученые в наши дни начинают подозревать, что это обманка, и для нашего разума и психики гораздо важнее степень связности.

Как я уже рассказал в Главе 4, мозг иерархичен, а в проекте «Коннектом человека», запущенном в 2009 году, сейчас создают карту нейронных связей между структурами на каждом следующем более масштабном уровне. Однако еще в 1995 году Андреасен знала, что многие функции мозга обслуживаются союзами структур, и роль любой структуры может меняться в зависимости от того, в каком союзе она задействована. То, что несколько различных областей срабатывали совместно, означало, что Андреасен обнаружила очередной такой союз.

Но что все это значит? Андреасен повторила открытие Бергера и при помощи ставших теперь доступными более развитых методов смогла узнать гораздо больше, чем Бергер, о том, какие взаимосвязанные структуры мозга подключаются к работе и что за работа вообще производится. Однако Андреасен проникла всего лишь под поверхность происходящего, и пассивный режим стал одной из центральных тем нейробиологических исследований через несколько лет, когда Рэйкл исследовал этот режим гораздо подробнее[118].

В последние десять лет ученые обнаружили дополнительные структуры, участвующие в пассивном режиме работы мозга, и мы все еще пытаемся получше разобраться в их роли. Но мы точно знаем, что пассивный режим управляет внутренней умственной жизнью – нашим диалогом с самими собой, и сознательным, и бессознательным. Он включается, когда мы отвлекаемся от потока сенсорных данных, производимых внешним миром, и направлен на нашу внутреннюю самость. Когда это происходит, нейронные сети нашего эластичного мышления получают доступ к обширным базам знаний, воспоминаний и чувств, накопленных мозгом, и могут собирать понятия, которые мы сходу друг с другом не связываем, а также выявлять связи, которые мы не распознаем. Вот почему отдых, мечты и другие тихие занятия, в том числе и прогулки, способны мощно помогать с производством идей.

Ассоциативно смышленые

Мощь пассивного режима работы мозга связана с тем, где в мозге он коренится: все составляющие сети пассивного режима находятся в подотделах мозга, именуемых ассоциативными зонами. Такие зоны есть для каждой из пяти сенсорных систем и для каждой области моторики, а еще у нас имеются так называемые ассоциативные зоны высшего порядка – для сложных умственных процессов, не связанных ни с моторикой, ни с сенсорикой. В Главе 4 я говорил, что нейронные сети, представляющие те или иные идеи, способны активировать друг друга, создавать ассоциации. Ассоциативные зоны коры головного мозга – как раз те области, где такие связи устанавливаются.

Ассоциации помогают придать смысл тому, что мы видим, слышим, пробуем на вкус, обнюхиваем и ощупываем. Например, область мозга, именуемая первичной зрительной корой, засекает основные черты зрительно воспринимаемого мира – границы предметов, свет, тьму, расположение и тому подобное. Но это всего лишь данные. Что эти данные означают? Что это за люди, места и предметы, на которые вы смотрите, и каково их значение? Как раз ассоциативная кора определяет предметы, которые вы выявили во внешней среде.

Когда вы читаете надпись «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН», отпечатанные буквы создают у вас на сетчатке изображение. Это всего лишь воспроизведение линий, из которых составлены буквы. Смысл этой надписи возникает, лишь когда информация передается с сетчатки в зрительную кору и далее, в ассоциативную: там-то и происходит определение смысла этой надписи, букв и слов, содержащихся в ней. Но тут все только начинается. Образ передается дальше, другим ассоциативным зонам, где этим же словам придают дополнительное значение коннотации, эмоциональный тон и ваши личные воспоминания и жизненный опыт.

Ни у кого нет прямого знания о том, как мыслят животные, но ученые, наблюдающие за ними, отмечают, что у зверей, судя по всему, способности к абстрактному ассоциированию очень ограничены. Посредством довольно затейливых экспериментов с конкретными предметами ученые способны показать, что макаки резус умеют складывать один и один, чтобы получилось два[119]. Но ассоциативная связь орбиты Луны и геометрической фигуры «эллипс» им, надо полагать, уже не под силу. У людей же, напротив, почти три четверти нейронов мозга располагается в ассоциативных зонах – это в пропорции ко всему мозгу гораздо больше, чем у любого другого животного.

Наши ассоциативные нейроны – то, что позволяет нам думать и производить идеи, а не просто реагировать на внешние возбудители. Ассоциативные нейроны – источник наших воззрений, благодаря которым мы отличаемся друг от друга, они помогают нам определять себя как индивидов. Они же – источник нашей изобретательности. Наша культура склонна рассматривать открытия и новаторство как материализацию чего-то из ничего, как продукт бестелесного волшебства одаренного интеллекта. Но и революционные, и будничные идеи зачастую возникают из ассоциаций и перекомпоновки того, что уже болталось по углам у нас в уме.

Это возвращает нас к теме пассивного режима. «Когда ум находится в покое, он на самом деле гоняет туда-сюда всякие мысли, – говорит Андреасен. – Ассоциативные зоны фоново работают непрестанно, но именно когда вы не сосредоточены на какой бы то ни было задаче, то есть когда заняты чем-нибудь бездумным – ведете автомобиль, например, – вот тут-то уму самое большое раздолье блуждать. Вот почему здесь активнее всего рождаются новые идеи».

Как это часто бывает в нейробиологии, один из способов разобраться в том, какую роль та или иная структура или сеть играет в мозге, – изучать поведение людей, у которых деятельность этой структуры или сети нарушена. Рассмотрим знаменитый случай пациентки Дж., у которой из-за инсульта в лобной доле прекратилась деятельность мозга в пассивном режиме, а затем прямо-таки чудом восстановилась[120].

Сразу же после инсульта пациентка Дж. молча лежала в постели и пребывала в сознании. Она откликалась на просьбы и указания и отвечала на адресованные ей слова. Но сама никаких разговоров не затевала. В отсутствие внутреннего умственного диалога, производящего ассоциации, на ум ей ничего не приходило.

Представьте себе какой-нибудь обыденный разговор. Если врач спрашивал ее: «Как вам больничное питание?» – пациентке Дж. удавалось ответить: «Не очень». Здоровый человек, возможно, добавил бы что-нибудь помимо буквального ответа. Возможно, Дж. могла бы сказать: «Если бы я уже не лежала в больнице, с такой едой запросто могла бы в больницу загреметь». Или: «Но всяко лучше мясной мистики у моего ребенка в школьной столовой». Но такие замечания возможны лишь после того, как извлечены из закромов ума личные умственные ассоциации – «скверная еда» и «пищевое отравление» или «больничная еда» и «школьная еда». Такие замечания не добыть из непосредственной внешней среды или обстоятельств. Это выражения вашей личности, за ними вам необходимо обратиться внутрь себя. Все это было пациентке Дж. недоступно. Она утратила способность производить новые идеи, а потому потеряла навык беседы. После того, как пациентка Дж. поправилась, у нее спросили, почему она не говорила ничего, кроме прямого ответа на заданный вопрос. Она ответила, что ей попросту «нечего было сказать». Ум у нее, по ее словам, был «пуст».

Как важно быть бесцельным

Я имел удовольствие проработать несколько лет со Стивеном Хокингом. В последние примерно пятьдесят лет Стивен жил с БАС[121], заболеванием, поражающим нейроны, которые управляют произвольными движениями тела. Из-за почти полной невозможности двигаться Стивен общался, выбирая слова на компьютерном мониторе при помощи мышки. Это нудный процесс. Сперва на экране возникает курсор, движущийся от буквы к букве. Когда Хокинг выбирал ту или иную букву, он далее мог, щелкнув еще раз, выбрать слово из списка предлагаемых слов, начинающихся с выбранной буквы, либо повторить процесс – определить вторую нужную букву, и так далее, пока не выбрано или не напечатано все слово целиком.

Когда мы начали сотрудничать, он щелкал курсором при помощи большого пальца. Болезнь прогрессировала, и в очки Хокингу вмонтировали датчик движения, чтобы ученый мог щелкать мышкой при помощи мышцы у себя на правой щеке. Если вам доводилось смотреть интервью со Стивеном по телевизору, быстрота, с которой он отвечает на вопросы, – иллюзия. Он получает список вопросов очень заранее, и на ответы ему нужны дни или даже недели. Затем, когда интервьюер задает вопрос, Стивен просто щелкает мышью и запускает чтение своего ответа – или же звукорежиссер добавляет его позже.

Когда я работал со Стивеном, он собирал фразы со скоростью примерно шесть слов в минуту. В результате мне обычно приходилось ждать по нескольку минут, пока он составит даже несложный отклик на то, что я сказал. Поначалу я сидел нетерпеливо и, дожидаясь, пока он завершит ответ, то и дело начинал витать в облаках. Но в один прекрасный день, пока я смотрел через его плечо на экран компьютера, где была видна фраза, которую он собирал, я задумался над его развивавшимся у меня на глазах ответом. К тому времени, как ответ был составлен, я уже несколько минут размышлял над идеями, которые в этом ответе содержались.

Тот случай привел меня к озарению. В обычных разговорах мы ожидаем ответов друг от друга через считанные секунды, и в результате пулеметные очереди наших речей – едва ли не машинальные, из поверхностных слоев ума. В моих беседах со Стивеном те считанные секунды превращались в минуты, и это оказывало неимоверно благотворное действие. Так мне удавалось глубже осмыслить то, что он говорит, и покрутить собственные идеи и отклики так, как ни в каких беседах с другими людьми. В результате снижение скорости придало нашим беседам глубину мысли, невозможную в спешке обычного общения.

Эта спешка влияет не только на очные разговоры. Мы торопимся ответить на СМС, отстукиваем электронные послания, мечемся между ссылками онлайн. Помощи от автоматизации и техники у нас столько, сколько никогда прежде не бывало, но мы и заняты, как никогда. Нас бомбардируют информацией, мы вынуждены беспрестанно принимать решения, выполнять задачи по спискам и рабочие требования. Взрослые в наше время ежедневно обращаются к своим смартфонам в среднем в тридцать четыре краткие сессии (по тридцать секунд или короче), не говоря уже о более долгих телефонных звонках, играх и прочем. Пятьдесят восемь процентов взрослых проверяет телефон по крайней мере раз в час, а восемнадцати-двадцатилетние обмениваются в среднем ста десятью текстовыми сообщениями в день[122].

Технологии влияют на нашу жизнь благотворно. Мы теснее связаны с друзьями и родственниками. Через телефон или планшет у нас есть простой и почти непрерывный доступ к телепрограммам, новостным сайтам, играм и другим приложениям. Но и от нас вместе с тем ждут постоянной – и повсеместной – доступности, а поскольку теперь можно работать из дома и быть в еще более плотной связке с нашим нанимателем, от нас иногда ожидают, что мы будем работать или откликаться на позывные едва ли не круглосуточно. Даже у нашей связи с друзьями и семьей есть своя оборотная сторона: на эту связь можно подсесть.

В одном исследовании, где участников попросили два дня воздерживаться от текстовых сообщений, испытуемые докладывали, что запрет на обмен сообщениями с близкими делает их «раздражительными», «тревожными» и «взвинченными»[123]. В другом эксперименте пользователи «айфона», как выяснилось, страдают тревожностью, учащенным сердцебиением и увеличением кровяного давления, если не давать им отвечать на звонки. В третьем исследовании обнаружили, что 73 % пользователей смартфонов, если спрятать их мобильный телефон, ощущают панику. Была и такая еще экспериментальная работа, в которой выяснили, что многие люди не могут не быть на телефонной связи, даже если понимают, что не обязаны. Это все классические признаки привыкания, а описанные синдромы до того серьезны и распространены, что психиатры уже начали придумывать им имена – «айфон-разлука», «нетмофобия» (от «нет-мобильного-телефона-фобия» [nomophobia]) или в более общем смысле «айрасстройства».

Привыкание возникает, потому что постоянная бомбардировка действиями, с которой мы сжились, способна изменить функционирование нашего мозга. Механизм тут очень похож на химическое привыкание. То, что мы не знаем, на что наткнемся, проверяя любимую социальную сеть или электронный почтовый ящик, порождает предвкушение у нас в мозге, а обнаружив что-нибудь интересное, мы ощущаем небольшое оживление в цепи вознаграждения. Через некоторое время возникает рефлекс на это оживление, и когда его нет, вам делается скучно. Тем временем писк, шорохи и трямканье постоянно напоминают нам, что вознаграждение нас по-прежнему ждет.

Одноруких бандитов в Лас-Вегасе не напоминает? По словам Дэвида Гринфилда, психиатра, основателя Центра интернет- и технологической зависимостей, «Интернет – величайший игровой автомат в мире, а смартфон – самый маленький»[124]. Видеоигры, в том числе и простенькие, в которые можно играть на телефоне, – и того хуже. Цитируя одно исследование, «мощное усиление в количестве дофамина, высвобождающегося в мозге, совершенно отчетливо наблюдается при видеоигре, особенно в областях, которые считаются ответственными за вознаграждение и обучение. Мощь этого усиления поразительна, она сопоставима с тем, какое вызывают вводимые внутривенно амфетамины»[125].

Результат нашей зависимости от постоянной деятельности – недостаток праздного времени, а значит, и недостаток времени, когда мозг находится в пассивном режиме. И хотя некоторые считают, что «бездельничать» непродуктивно, недостаток разгрузки наносит ущерб нашему благополучию: праздность позволяет мозгу в пассивном режиме осмыслить недавно пережитое или познанное. Наше интегративное мышление при этом увязывает между собой различные идеи без цензуры исполнительного мозга. Праздность дает нам помозговать о наших желаниях и перебрать недостигнутые цели.

Такие внутренние разговоры питают нашу повесть жизни, рассказываемую от первого лица, они помогают развить и укрепить наше переживание собственной самости. Они также позволяют нам собрать воедино очень разные данные и создать новые связи, отступить от тех или иных наших вопросов и задач, чтобы сменить рамки, в которых мы их формулируем, или же произвести новые идеи. Так сети восходящего эластичного мышления у нас в мозге получают возможность искать творческие, неожиданные решения мудреным задачам. В ту ночь, когда родился замысел персонажа Франкенштейна, Мэри Годвин, владей она мобильным телефоном, возможно, не отдыхала бы, предоставив мыслям блуждать, а потянулась бы к аппарату: его многочисленные соблазны могли бы привлечь ее осознанное внимание и подавить возникновение литературного замысла.

Ассоциативные процессы эластичного мышления не бурлят, если сознательный ум сосредоточен. Расслабленный ум исследует новые идеи, занятый ум перебирает идеи наиболее привычные, а они обыкновенно – самые неинтересные. Увы, мы даем нашим сетям пассивного режима работы мозга действовать все больше по остаточному принципу, у нас все меньше рассредоточенного времени на внутренний диалог. В результате меньше возможностей стягивать воедино те случайные ассоциации, что ведут к новым идеям и осознаниям.

Парадокс: технологическое развитие, из-за которого наше эластичное мышление делается все более значимым, уменьшает наши возможности им заниматься. А потому, чтобы применять эластичное мышление, как того требует наш стремительный век, нам приходится противостоять постоянным вмешательствам и отыскивать островки времени, когда можно от всего отключаться. В последние несколько лет эта трудность сделалась настолько явственной, что внезапно возникла и развилась новая область исследования – экопсихология.

Экопсихологи собирают научные данные, чтобы подкрепить свои представления, но многие рекомендации экопсихологии не новы. Например, нам говорят, что один из способов выделить себе тихое время – отключить связь и скрыться от всего, выйдя на пробежку или встав под душ. Прогулки – тоже хорошее дело, но мобильный телефон тогда оставляйте дома. Такие прогулки позволят включиться пассивному режиму работы мозга и помогут восстановить нисходящие исполнительные функции ума. Вернувшись к привычной суматохе, вы почувствуете, что посвежели, – но для этого надо гулять в тихом месте[126]. В шумных городских районах полно стимулов, они захватывают и направляют ваше внимание – например, приходится следить за тем, чтобы на кого-нибудь не наткнуться или не попасть под машину. Впрочем, не только прогулка или бег способны освободить вам ум – полезно и просто полежать в постели несколько минут после пробуждения. Не думайте о расписании наступившего дня, не перебирайте список дел – воспользуйтесь тишиной и поглазейте в потолок, получи́те удовольствие от уюта и расслабьтесь немного, прежде чем вскакивать и нестись навстречу миру.

На работе не надо постоянно пытаться преодолевать трудности кавалерийскими наскоками, можно cпланировать себе паузы из каких-нибудь бездумных занятий. Если держать в уме даже что-то простое – вроде списка продуктов, которые надо купить, – это может мешать эластичному мышлению, а потому старайтесь очистить поток мыслей и от того, над чем работали, и от предстоящих задач. Если успешно освободить мозг, можно и какую-нибудь простую работу произвести, и позволить эластичному уму искать революционный выход из тупика. Полезна даже ежечасная прогулка до кулера и обратно. Такие интерлюдии позволят вашему эластичному уму переварить – и пересмотреть – все то, что произвело за истекший час сосредоточенное мышление.

Как ни удивительно, отлынивать тоже бывает полезно. Исследования показывают положительную корреляцию между долгой раскачкой и творчеством: если оставить сознательные попытки решить ту или иную задачу или принять решение, остается больше времени для кратких сессий бессознательного осмысления[127].

Леонардо да Винчи так высоко ценил бессознательную работу мысли, что, трудясь над «Тайной вечерей», бывало, ненадолго вдруг бросал свое занятие. Священник, оплачивавший этот заказ Леонардо, подобные заминки не одобрял. По словам историка искусств Джорджо Вазари, «настоятель этой обители упорно приставал к Леонардо с тем, чтобы тот закончил эту роспись, так как ему казалось странным видеть, что Леонардо иной раз целых полдня проводил в размышлениях, отвлекаясь от работы, а настоятелю хотелось, чтобы он никогда не выпускал кисти из рук, как он это требовал от тех, кто полол у него в саду»[128]. Но Леонардо «много с ним рассуждал об искусстве и убедил его в том, что возвышенные таланты иной раз меньше работают, но зато большего достигают». Когда в следующий раз уставитесь в окно, помните: вы не от отлыниваете, а позволяете работать творческому в себе. И если вы к таким перерывам не склонны, возможно, стоило бы выделять на них время.

7

Откуда берется озарение

Когда невообразимое становится очевидным

Двадцать первого декабря 1941 года через две мрачные недели после атаки на Перл-Харбор, президент Франклин Рузвельт объявил на собрании Объединенного комитета начальников штабов в Белом доме, что Японию необходимо разбомбить как можно скорее – и ради поддержки боевого духа американского народа, и чтобы посеять семена сомнения у японцев, чьи лидеры внушили им, что Япония неуязвима. Вопреки безотлагательности этой задачи, она казалась невыполнимой: не существовало такого бомбардировщика, какой долетел бы до Японии.

Холодным днем еще через несколько недель капитану подводной лодки Фрэнсису Лоу вспомнился вызов, брошенный Рузвельтом, когда капитан наблюдал тренировочные полеты бомбардировщиков на военно-морской авиабазе в Норфолке, Вирджиния[129]. Тренировочной целью бомбардировщикам служил прямоугольный силуэт палубы авианосца, нарисованный на взлетно-посадочной полосе. Как и все прочие, кому сообщили о пожелании Рузвельта, Лоу разводил руками. Всю жизнь прослужив во флоте, профессиональный капитан субмарины, в бомбардировщиках Лоу не разбирался. Но, пока он наблюдал за тенями самолетов, пересекавшими нарисованный контур, у него в сознании вдруг вспыхнула идея. Эксперт отмахнулся бы от нее как от абсурдной. А что если запускать бомбардировщики с палубы авианосца?

То был как раз случай, где ключом к решению задачи было невежество – или по крайней мере способность сделать вид, будто наличное знание не истинно. Лоу не был совершенно не осведомлен – он понимал кое-какие причины, почему его идея «несостоятельна», но решил ими пренебречь. Он позволил себе допустить, что все должно получиться, и принялся прикидывать, как преодолеть препятствия.

А их было множество. Авианосцы проектировались так, чтобы перемещать юркие легкие истребители, а не бомбардировщики – для коротенькой взлетно-посадочной полосы авианосца они слишком тяжелые. Кроме того, бомбардировщики не очень-то маневренные, потому их легко сбить, а следовательно, их приходится сопровождать истребителями, но на авианосце места не хватит, чтобы везти и то, и другое. Однако самое главное – вот в чем: даже если удастся как-то разместить бомбардировщик на авианосце, и авианосец подвезет его достаточно близко к Японии, чтобы бомбардировщик долетел, высокий и хрупкий хвост такого самолета не позволит вмонтировать в него тормозной гак, и возвращающиеся с задания бомбардировщики невозможно будет посадить обратно на авианосец. У Лоу не было почти никаких ответов на все эти вопросы, но с невозможностью их отыскать он не смирился.

Вернувшись в Вашингтон, он отправился повидать своего командира, адмирала Эрнеста Кинга. В присутствии начальника Лоу всегда было неуютно, а на той встрече – и подавно. Его предложение наверняка покажется суровому адмиралу дурацким. Лоу подождал, чтобы они с Кингом остались один на один, и, когда в разговоре возникла пауза, – возьми да ляпни о своей идее.

Хотя план выполнимым не казался, времена были отчаянные. А потому в следующие несколько месяцев бомбардировщики облегчили, как только смогли, и добавили им дополнительные топливные баки, чтобы летали дальше. Летчиков обучали взлетать с короткой палубы авианосцев и держаться пониже, чтобы не попадаться японцам на радарах, тем самым отменяя необходимость сопровождающих истребителей. Неувязку же с невозможностью посадки «устранили», приняв неизбежность того, что после сбрасывания бомб летчикам надлежало лететь к ближайшей суше или же бросать самолеты в китайской или советской глухомани. Эти страны отказали американцам в позволении использовать свои территории для организации атак, но если нужно просто посадить самолеты, китайское и советское руководства можно даже не ставить в известность. Экипажам брошенных самолетов, увы, предстояла устрашающая задача самостоятельно выбираться к союзникам.

Организовать и провести налет на Японию начальник штаба военно-воздушных сил генерал Хенри Х. Арнолд поручил технически подкованному полковнику Джимми Дулиттлу, Дулиттл собрал восемьдесят добровольцев, которым предстояло управлять в этой операции шестнадцатью самолетами «Б-25». Поскольку мысль о том, что американские бомбардировщики способны добраться до Японии, казалась такой несусветной, почти никакого противовоздушного огня они не встретили – более того, многие японцы на земле приветственно махали им, думая, что это тренировочный полет японских же военно-воздушных сил. Короче говоря, самолеты сбросили шестнадцать тонн бомб на Японию, в основном – в районе Токио. После того налета команды всех бортов совершили аварийную посадку или попрыгали с парашютами в китайской глубинке; не выжили всего шестеро летчиков.

Чтобы понять, до чего безумным показался замысел Лоу экспертам того времени, вдумайтесь: у японцев, отчаянно желавших предотвратить риск дальнейших подобных налетов, в голове не умещалось, что бомбардировщики можно привезти на авианосце. Они уверились, что атака произошла с атолла Мидуэй, единственного возможного участка суши, и заслали флот, чтобы захватить тот остров. Американские военные корабли, опередив японцев на один шаг, ждали в засаде и потопили все японские авианосцы, кроме одного. Японский флот оказался, по сути, уничтожен, и это поражение военный историк Джон Кигэн назвал «самым убийственным и решительным ударом в истории морских войн»[130].

Иногда мощнейшее возможное озарение состоит в том, чтобы понять: поменялись обстоятельства. Правила, к которым привык, более не действуют. Успешной может оказаться тактика, отвергаемая по старым правилам. В результате случается освобождение. Оно способно подтолкнуть вас сомневаться в своих убеждениях и помочь подняться над закрепленными парадигмами, реструктурировать мышление.

В нашем примере авианосец – фрагмент привычной военной мозаики. Как и бомбардировщик. В обычных обстоятельствах эти фрагменты не стыковались. Лоу необходимо было осознать, что в результате событий в Перл-Харборе мозаика поменялась. Соответствующим требованиям тех исторических обстоятельств был порядок действий, со всей очевидностью не соответствовавший игре традиционной войны. История – как и обычная человеческая жизнь – полна возможностей, упущенных из-за того, что не распознали возникшие перемены и то, что ранее немыслимое теперь стало посильным.

Когда его спрашивали, как он додумался до этой идеи, Лоу отвечал, что она просто ему «удачно подвернулась»[131], – можно подумать, будто он зашел в китайский ресторан, и в печенье с предсказанием оказалась бумажка с соответствующей надписью. Несомненно, так его сознательный ум это и воспринял. Но теперь-то мы знаем, что подобные озарения, как у Лоу, возникают не на ровном месте. Это результат сложного процесса, который происходит у нас в бессознательном мозге после того, как сознательное логическое рассуждение, ограниченное общепринятыми правилами и установками, не приносит плодов.

В предыдущей главе мы узнали о пассивном режиме работы мозга и выяснили, что наш мозг обустраивает ассоциативные связи, даже когда мы сознательно не сосредоточены ни на чем конкретном. Эти связи в основном так и не всплывают в нашем сознательном уме. В случае с Лоу отчаянное положение подтолкнуло его ум обдумать крайнюю меру, мысль, какая иначе была бы отвергнута. В этой главе мы рассмотрим механизм, посредством которого подобные ассоциации попадают в поле нашего сознания, и что определяет, обыденные ли представления явлены нашему сознанию или же гениально свежие озарения.

Рассекаем мозг

Роджер Сперри размышлял над тем, что́ обнаружил[132]. На дворе был конец 1950-х. Сперри экспериментировал с животными, которым предварительно рассек мозолистое тело – структуру, находящуюся между правым и левым полушариями мозга. Ученый отдавал себе отчет, что большинство его коллег считает его работу потерей времени: что мозолистое тело играет в мозге неинтересную техническую роль. Эту структуру считали своего рода корсетом, не позволяющим полушариям «обвисать». Сперри же представлял себе более значимую функцию – сообщения между полушариями. Но совершенным открытием он поразил даже самого себя.

Согласно тогдашним привычным представлениям, коммуникация между полушариями виделась почти совсем ненужной. Считалось, что левая сторона мозга отвечает за функции в диапазоне от понимания языка до арифметических рассуждений и управления произвольными движениями. Правое же полушарие, напротив, вроде как в целом не имеет высших когнитивных функций – оно немое, не способное ни говорить, ни писать, даже у левшей. В результате врачи обычно сообщали пациентам, у которых случался инсульт, поражающий правую сторону мозга, что им повезло, поскольку это полушарие «мало чем занято». Некоторые коллеги Сперри даже считали правую сторону мозга «относительно умственно отсталой»[133]. С учетом всего этого, с чего бы сообщению между полушариями быть значимым?

Сперри на привычные представления не покупался. Они основывались на наблюдениях за пациентами с поражениями мозга, а Сперри таким исследованиям не доверял, поскольку ученые в них мало чем управляли: пациенты никогда не приходили поучаствовать в экспериментах с повреждениями именно тех структур мозга, какие хотелось бы поизучать. Сперри рассудил, что можно добиться большего. Применив свои блестящие навыки лабораторного хирурга, он сумел точно вырезать те или иные участки мозга и наблюдать, как влияет на поведение отсутствие той или иной конкретной структуры, – пусть и, конечно, только у животных. Как раз это он проделал, взявшись разбираться с ролью мозолистого тела: он хирургически удалил эту структуру. Мозг животного с рассеченным мозолистым телом ученые называют расщепленным.

Поначалу Сперри разочаровался[134]. Он обнаружил, как его и предупреждали, что на повседневное поведение животного эта процедура почти никак не повлияла. Но тут Сперри придумал новую обойму экспериментов, чтобы тщательнее отделить одно полушарие от другого. Результаты как раз этих опытов его и поразили.

В одном из них Сперри прикрывал котам с рассеченным мозолистым телом один глаз. Коты смотрели на мир одним глазом, Сперри учил их различать треугольник и квадрат. Геометрия – не самый любимый кошачий предмет, но в конце концов удалось добиться некоторых успехов. Затем Сперри прикрыл своим подопытным другой глаз и вновь провел с ними эксперимент. Удалось ли натренировать другое полушарие? Сперри выяснил, что при перерезанном мозолистом теле коты оказались «неспособны различать зрительные образы одним глазом, если обучали их через другой»[135]. Перерезав мозолистое тело, ученый прервал сообщение между полушариями.

Посредством целой череды подобных тщательных экспериментов Сперри выяснил, что с каждым из полушарий животного мозга можно взаимодействовать по отдельности, и в переработке данных они, как оказалось, поразительно самодостаточны. «И у того, и у другого полушария, – писал он позднее, – протекают свои независимые процессы восприятия, обучения, памяти и другие. Словно одно полушарие не ведает, что творится в другом»[136].

Иными словами, заявлял Сперри, у животных вроде как два ума. Их индивидуальные способности и потенциал независимого мышления обычно не очевидны, поскольку в здоровой особи эти умы сильно взаимосвязаны посредством мозолистого тела и работают в гармонии друг с другом. Однако если связь эту прервать, два ума проявляют свои индивидуальные самости.

Сперри счел полученные результаты революционными, но окружающим так не показалось. Они считали, что подобные выводы применимы лишь к «низшим животным». Сперри понимал, что его задача – доказать то же самое на людях, но как? Не притащишь же человека в лабораторию и не рассечешь ему мозолистое тело, как зверьку.

И вот тут-то нейрохирург Джозеф Боген показал Сперри очерк собственного авторства, посвященный эпилепсии, – «Довод в пользу рассечения мозолистого тела человека»[137]. В 1940-е годы хирурги экспериментировали с рассечением мозолистого тела, чтобы уменьшить силу припадков у людей с тяжелой эпилепсией, и Боген подумывал воскресить этот подход. Он предложил Сперри исследовать пациентов с рассеченным мозолистым телом, если Богену доведется такую операцию произвести.

В 1962 году Боген провел первую в серии из шестнадцати таких операций и позвал Сперри поэкспериментировать с пациентами. Результаты тех экспериментов подтвердили то, что Сперри выяснил в работе с животными: привычные взгляды на роль левого и правого полушария ошибочны. Полушария нашего мозга и впрямь представляют собой некое подобие независимых сущностей. Например, одну пациентку спросили, сколько припадков случилось с ней за последнее время[138]. Правая рука у нее вскинулась и показала на пальцах два. Левая же рука, управляемая противоположным полушарием, потянула правую руку вниз. Затем вскинулась левая рука и показала один палец. Правая рука схватила левую, они сплелись и принялись драться, как сердитые дети. В конце концов пациентка заявила, что ее чудачка левая рука частенько «действует сама по себе».

Назвав свою левую руку чудачкой, пациентка вроде бы приняла сторону правой. Это оттого, что правой рукой управляет левое полушарие – оно же управляет и речью. Это иллюстрирует важное соображение: хотя правое полушарие мозга не «умственно отсталое», как было принято считать, разница в способностях у полушарий действительно есть. Например, правое полушарие способно понимать устную речь, но производить речь не может. Поэтому, когда пациенты с рассеченным мозолистым телом разговаривают, это выражает себя левое полушарие.

Понимание различий между полушариями позднее окажется ключом к выявлению источника идей, подобных тому внезапному наитию, какое посетило Фрэнсиса Лоу. Но во времена Сперри ученые отнеслись к этим новым результатам скептически, и исследования Сперри вскоре вызвали всплеск противоречий. Дело даже не только в том, что Сперри усомнился в устоявшихся научных идеях – его находки угрожали философским и даже теологическим взглядам. Что же получается: то, что любой из нас есть «я», – иллюзия? Если в нас две «сущности», означает ли это, что любой из нас – это два человека или что у нас по две души? Этими вопросами наука себя не занимала, но Боген не желал подвергать себя возможным сокрушительным нападкам ни ученых, ни кого бы то ни было еще. Он попросил убрать свое имя из публикаций Сперри. Эти работы, впрочем, выдержали испытание временем, и в 1981 году Сперри получил за них Нобелевскую премию.

Сперри умер в 1994 году – примерно через тридцать лет после своего революционного исследования. Все эти годы ученые продолжали изучать роли полушарий, но все продвигалось медленно. Дело пошло быстрее как раз вскоре после смерти Сперри – благодаря доступности фМРТ и других новейших методик получения изображений мозга.

В истекшие два десятилетия произошел настоящий прорыв в понимании ролей полушарий и их внутренних структур. А один из поразительных выводов последних лет состоит в том, что правое полушарие, над которым когда-то насмехались, наделено особым талантом производить оригинальные идеи, в каких велика потребность, когда организм сталкивается с новизной и переменами – или же с непреодолимыми на первый взгляд трудностями.

Связь между речью и решением задач

Происхождение новых идей – одна из тем когнитивной психологии, области исследований того, как мы, люди, думаем. До относительно недавнего времени ученые могли делать выводы лишь по косвенным данным, получаемым из исследований поведения – и из догадок. Но в 1990-е это научное поле породило новую науку – когнитивную нейробиологию, где задействованы данные, добытые новыми методами получения снимков мозга. Первопроходцы науки стремились применять эти инструменты, чтобы изучить физические процессы в мозге, в которых возникают наши мысли, чувства и поступки, разобраться, как они взаимосвязаны, и можно ли ими управлять. Ученые обнаружили, что новые технологии наделили нас возможностью не только понимать, как мы думаем, но и менять это.

Один из таких пионеров – Джон Куниос, в ту пору – молодой помощник профессора в Университете Тафтса. Куниос сосредоточился на применении технологических методов для изучения соматосенсорных вызванных потенциалов – ССВП, чтобы выяснить, как мозг перерабатывает язык и речь. Приведенная аббревиатура означает «связанный с событием вызванный потенциал» – это электрическая деятельность мозга, возникающая в ответ на внутренний или внешний стимул. Еще со времен Бергера было известно, что ССВП можно измерить при помощи Бергерова ЭЭГ, но у новых методов возникло подспорье в виде мощных компьютеров, благодаря чему картина сделалась гораздо точнее.

Однажды, анализируя, как развивается во времени нейронная деятельность, когда мозг пытается понять смысл тех или иных слов и фраз, мозг самого Куниоса породил свежую ассоциацию. Куниос вдруг увидел аналогию между процессами, связанными с пониманием определенной фразы и эластичным мышлением, необходимым, чтобы отыскать ответ на прямо-таки пугающую умственную задачу – из таких, какие привели Лоу к его великой затее во времена Второй мировой войны, или какая могла бы выручить вас в новых жизненных обстоятельствах, при решении загадки или какой-нибудь мудреной головоломки.

Как так: языковые фразы подобны головоломкам? Любая фраза – это же упорядоченный список слов и знаков препинания. Но у большинства слов есть много значений, и эти значения можно комбинировать многими разными способами, в зависимости от грамматики и контекста. В этом-то и состоит головоломка: выбрать среди разнообразных определений отдельных слов такие, чтобы фраза целиком оказалась осмысленной, и смысл этот соответствовал большему контексту, если таковой есть. Это действительно упражнение на интегративное мышление: мозг не пытается определить значение каждого отдельного слова по мере его произнесения, а постигает эти смыслы, удерживая в поле внимания всю фразу целиком и контекст шире.

Чтобы добиться этого, мы слышим или прочитываем каждое слово, держим его возможные значения в оперативной памяти, пока мозг усваивает остальные слова во фразе и оценивает диапазон их возможных значений. И лишь в конце мы собираем все это воедино. Рассмотрим, к примеру, фразу: «Учительница домоводства сказала, что от маленьких детей проку в стряпне мало». Ваш бессознательный ум, познакомившись с этой фразой, быстренько перебирает разные значения слов и отделяет сообразные. Теперь прочтите такую фразу: «Людоед сказал, что от маленьких детей проку в стряпне мало». Скорее всего, на этот раз вы приписали словосочетанию «проку в стряпне мало» иное значение. Эта фраза отличается от предыдущий всего одним понятием, но оно меняет контекст, а потому и толкование всей фразы вашим мозгом. Аналогичную важность приписывают и знакам препинания: читая фразу «казнить, нельзя помиловать», вы усваиваете одно значение всей этой фразы целиком, а в случае постановки запятой «казнить нельзя, помиловать» смысл получается совсем другой.

Одно из поразительных свойств человеческого мозга состоит в том, что когда мы слушаем или читаем любые фразы, подходящие значения приходят нам на ум быстро и без сознательных усилий. Но это все исключительно потому, что мозг наш бессознательно настроен производить эту работу – благодаря миллионам лет эволюции, обеспечившей наше церебральное оснащение, и многим тысячам часов, проведенным в среде родного языка, позволившим прописать его программно. По-настоящему ценить этот замечательный дар у нас получается, когда б ни слушали мы или ни читали текст на языке, который знаем плоховато. Задача это непростая, она требует усилий, поскольку наша бессознательная оснастка пока еще не натренирована, и в значениях слов приходится сознательно разбираться.

В 1950-е годы, когда цифровые компьютеры все еще были в новинку, а ученые-информатики считали, что искусственный интеллект вскоре посоревнуется с человеком, лингвисты-компьютерщики потрясающе недооценивали мощь обработки речи нашим бессознательным. Ученые думали, что запрограммировать компьютер, чтобы распознавал речь, будет легко. Безуспешность тех попыток иллюстрирует байка об одном из ранних компьютеров, который перевел морализаторское «The spirit is willing, but the flesh is weak» на русский и обратно на английский, и получилось: «The vodka is strong, but the meat is rotten»[139]. Пока в переводчике «Гугл» не начали применять нейронные сети, он тоже допускал подобные ошибки.

Испытание полушарий

Заинтересовавшись тем, как способность мозга понимать речь может быть связана с умением решать другие задачи, Куниос взялся копаться в существовавшей тогда литературе. Обнаружилось много работ, где психологи устраивали разнообразные испытания то одному полушарию, то другому, но – по отдельности, как Сперри в своих экспериментах с котами.

Эти ученые выявили любопытные намеки на то, что правое полушарие играет особую роль в производстве изобретательных идей, но статьи с такими результатами полагались на сообщения о своих мыслях самих испытуемых. Как ни жаль, самосознание у многих людей распространяется ненамного глубже мысли, что им хочется пива. В результате, даже когда никаких противоречий не возникает, самоописания бывают не очень надежны.

В какой мере? Привычка приходить к выводам без исчерпывающего понимания, с чего мы такие выводы делаем, не давала мне покоя, пока я работал один сезон штатным сценаристом в телесериале «Звездный путь: Следующее поколение»[140]. В отличие от выборов, которые я сделал в своей личной жизни или в физических исследованиях, решения, которые мы принимали в том сериале, могли сильно повлиять на людей – например, когда мы покупали присланные сценарии или отказывались от них, или же распределяли роли среди актеров. И поэтому, когда участвовал в обсуждениях, кому какую роль дать, я всегда спрашивал, что продюсеры видят в том или ином актере или актрисе. Обычно мне отвечали что-то такое: «Видна же личность». На что мой буквальный, аналитический ум отвечал вопросом: «Что это означает?» А что – может быть не видна? Ну, только если человек вовсе не явился на прослушивание, правда же? Задним-то числом я осознаю, что любые объяснения продюсеров сводятся к тому, что́ они улавливали на бессознательном уровне. Однако источник этого чего-то выразить в словах обычно не получалось.

Основываясь на находках ученых в последующие десятилетия, мы теперь понимаем, что архитектура мозга не допускает нас до всякого закулисного, посредством чего бессознательный ум влияет на мышление. В результате, пусть интроспекция и способна помочь разобраться с некоторыми сторонами сознательного мышления и аналитического решения задач, на эластичное мышление она света почти не прольет. Но как раз в тех подпороговых процессах эластичного мышления Куниос и заподозрил источник внезапных озарений, прославленных в анналах открытий и новаторства и отвечающих за прозрения в нашей жизни. Вот почему, вопреки десяткам работ, посвященных поведению человека, наука об озарениях развивалась очень слабо: в экспериментах полагались на то, что испытуемый говорит о себе сам.

Прежде чем вдаться в науку озарения, давайте для пользы дела задумаемся о том, что психологи-когнитивисты подразумевают под словами «идея» и «озарение», или «инсайт». В обиходной речи идея может быть составной, возникать долго и включать в себя множество понятий – как «идея кванта», например. В науке о мышлении, впрочем, «идея» обычно обозначает нечто более простое, что можно уместить в единую мысль и что внезапно возникает у нас в сознании. Озарение, или инсайт, в этом смысле определяется как идея, представляющая собой оригинальный и плодотворный способ понимания того или иного вопроса или подхода к решению определенной задачи.

«Источник инсайта был увлекательной загадкой, – рассказывает Куниос, – и я знал, что ее решение может оказаться важным для экономического успеха людей. И все же тогда по тем или иным причинам почти никаких исследований на эту тему не существовало. Вот и прекрасно: лаборатория у меня была маленькая, а преимущества – они у больших, хорошо финансируемых лабораторий. У них оборудование лучше, сотрудников больше, работа спорится быстрее. Но озарением они не занимались»[141]. Вот так Куниос принял судьбоносное решение: на следующем этапе своей карьеры он будет разбираться с процессом озарения, применяя технические возможности, которые он использовал, исследуя нейронную деятельность мозга при понимании речи.

В то же самое время, когда Джон Куниос начал исследовать физиологическую подоплеку озарения, в нескольких сотнях миль от него, в Национальных институтах здоровья тем же самым занимался Марк Бимен. Как и Куниос, Бимен исследовал обработку мозгом речевых данных. И, как Куниос, он читал о первопроходческих работах Сперри еще в колледже и удивлялся тому, до чего упорно ученые продолжают пренебрегать ролью правого полушария мозга.

Как и у скептиков во времена Сперри, недостаток интереса у ученых происходил из наблюдений за пациентами с инсультом и с другими повреждениями правого полушария. Умственная недостаточность таких пациентов зачастую оказывалась менее уловимой, чем у людей с повреждениями левого полушария, но Бимен был убежден, что они значимы. Например, люди с определенными потерями в левом полушарии утрачивали дар речи, тогда как ущерб правому полушарию к таким результатам не приводил. Вместе с тем люди с повреждениями в правом полушарии кое-какие языковые трудности испытывали. Говорить они, положим, все еще могли, но, по словам Бимена, «им едва под силу понимать шутки и метафоры, улавливать тему рассказываемой истории или подтексты»[142]. По его мнению, в этом-то и есть ключ к пониманию роли правого полушария.

Что общего у этих трудностей с обработкой речи? Что общего у чутья на соль анекдота и понимания метафор? Как и Куниос, Бимен размышлял о том, как наши мозги разбираются с речью. Столкнувшись с тем или иным словом, бессознательное вытаскивает из запасов все возможные значения этого слова, определяет вероятность, с какой то или иное значение может быть уместным в заданной фразе. Самые очевидные и привычные значения оцениваются как наиболее вероятные. Слушая произносимую фразу, мозг обновляет значения этих вероятностей согласно новому контексту.

Ассоциации, которые мы связываем со значениями слов, играют важную роль в этом процессе. Вы слушаете фразу, а мозг тем временем отыскивает области, где ассоциации, связанные со всеми словами в этой фразе, накладываются друг на друга, и, применяя эту информацию, старается угадать, что же говорящий пытается донести. Например, в случае фразы «Учительница домоводства сказала, что от маленьких детей проку в стряпне мало», контекст, связанный со словами «учительница домоводства», сообщает вашему уму, что сообразное значение словосочетания «проку в стряпне мало» относится к тому, как дети готовят пищу. Вместе с тем, читая фразу: «Людоед сказал, что от маленьких детей проку в стряпне мало», контекст, связанный со словом «людоед», подсказывает вам, что «проку в стряпне мало» относится к тому, что дети представляют собой как пища.

Хотя эти два смысла – наиболее вероятные и очевидные толкования предложенных фраз, и ту, и другую можно было бы составить иначе. Автор предложения «Учительница домоводства сказала, что от маленьких детей проку в стряпне мало», мог, в общем, иметь в виду, что учительница домоводства только что слопала маленьких детей на закуску, тогда как автор предложения «Людоед сказал, что от маленьких детей проку в стряпне мало» мог, в принципе, подразумевать, что людоед презрительно относится к кулинарным способностям маленьких детей. Ваш бессознательный ум отметил эти возможности, но, вероятно, не уведомил вас о таких маловероятных толкованиях (или отдаленных, как их называют психологи).

Прежде чем идея попадает к вам в сознание, мозг производит своего рода проверку, в ходе которой оценивает все свидетельства в пользу всевозможных значений, произведенных бессознательным умом. Лишь после этого передает он сознанию то, что счел самой крепкой догадкой. Пока ваш мозг взвешивает значения, полушария бодаются между собой. Левое отстаивает очевидные и буквальные значения, а правое ставит на чудаков – на значения, которые поначалу кажутся отдаленными, несколько притянутыми за уши, но иногда верны как раз они.

Бимен осознал, что, если так посмотреть на роли полушарий, языковые трудности пациентов с поврежденным правым полушарием объяснимы. Для примера возьмем метафоры. Это фигуры речи, где слово или оборот обычно означает не то, что обычно. Слово «свет» обычно описывает электромагнитное явление, однако «свет моей жизни» означает радость или счастье. Слово «сердце» обычно означает орган, однако словосочетание «разбитое сердце» описывает эмоциональное состояние. Когда вы понимаете метафору, это у вас получается потому, что ваше правое полушарие настояло на более расплывчатом толковании, какое позволяет понимать такие вот обороты – и как раз поэтому если у вас инсульт в речевом центре правого полушария, навык понимать метафоры отказывает.

Анекдоты зачастую опираются на похожий процесс. Вот вам пример из монолога Конана О’Брайена: «Сообщают, что из-за рождения дочки Крис Браун[143] решил перестать называть женщин “шкурами” у себя в композициях. Говорит, что теперь предпочитает более традиционное “телка”»[144].

Понятие «традиционный» обычно вытаскивает на свет контекст старых устоявшихся культур, возможно, даже древних или религиозных практик. Слово же «телка» в хип-хоп-кругах, описывающее в целом любую женщину, в ходу сравнительно недавно. Соответственно, эта шутка собьет ваше левое полушарие с толку: если слово «традиционное» понимать как обычно, слово «телка» – невпопад. А вот правое полушарие шутку улавливает – допускает более широкое и размытое толкование понятия «традиционный», оно подразумевает и сарказм в том числе. Бимена поразила эта способность к нечеткой логике у правого полушария, и его заинтересовало, может ли она иметь применение за пределами обработки речи. «И тут до меня дошло, – рассказывает он. – Я осознал, что роль правого полушария в инсайте подобна его роли в речи и языке». Теперь они с Куниосом двигались в одном и том же направлении.

Уроки CRAP

В конце нулевых пути Куниоса и Бимена все-таки пересеклись. Куниос вел исследования вызванных потенциалов посредством электроэнцефалографии, тогда как Бимен освоил новый метод фМРТ. В определении времени ЭЭГ гораздо точнее, зато фМРТ обеспечивает более точные карты мозговых структур и изображение их активации – как раз в этом ЭЭГ не очень хорош. «Задумались мы об этом, – поведал мне Куниос, – и тут у нас все сошлось. Мы поняли, что, работая вместе, сможем определить, и когда, и где что-то происходит». Куниос и Бимен договорились о партнерстве.

Ученые решили разработать цепочку параллельных экспериментов[145]. Надо раздельно привлечь испытуемых и записать отклики их мозга, работая по своим лабораториям, применяя свои методы. Но задачи испытуемым в обеих лабораториях поставят одни и те же. Так Куниосу удастся определить время откликов в мозге, а Бимену – географию этих откликов. Объединив полученные данные, исследователи получат полную картину того, какие структуры мозга задействованы и как их деятельность обустроена.

Куниос с Бименом хотели придумать игру слов, в которой можно разобраться либо бессознательным прозрением, либо сознательным аналитическим рассуждением. Ученые решили применить головоломку, устроенную похоже на то, что психологи называют тестом на отдаленные ассоциации, или по-английски RAT[146]. Свою версию они назвали «задачами на составные отдаленные ассоциации» – по-английски CRAP[147], сокращают до CRA, так лучше смотрится в научных статьях.

Вот как эти CRA устроены. Испытуемым показывают три слова – например, «сосна», «краб» и «соус». Их просят придумать четвертое слово – слово-ключ, с которым все три исходных могут образовывать осмысленное словосочетание. Слово-ключ можно ставить и до, и после исходного слова. Например, возьмем слово «орех». «Сосновый орех» годится, «ореховый соус» тоже. Но ни «крабовый орех», ни «ореховый краб» смысла не имеют, а потому слово «орех» как ключ не годится.

Отдать должное умственному процессу, который наблюдали Куниос и Бимен у себя в лабораториях, вы сможете, попробовав решить задачку сосны-краба-соуса. Испытуемые Куниоса и Бимена разобрались лишь в 59 % предложенных им загадок, поэтому, если у вас не получится, не огорчайтесь. Тут главное – прочувствовать, как эта штука действует, а потому дайте себе полминуты на это, а затем продолжайте читать. До решения мы с вами доберемся совсем скоро.

Куниос с Бименом разработали свои загадки так, чтобы два из трех слов вызывали сильные и очевидные ассоциации. В нашем случае «сосна» – предположительно разновидность дерева, а потому на ум приходят, например, «шишка» (сосновая шишка) или «высокая» (высокая сосна). При слове «краб» в уме быстро возникают ассоциации «крабовое мясо» или «крабовые палочки», допустим. Но поскольку ни то, ни другое ни с сосной, ни с соусом не сочетаются[148], вы догадываетесь, что слово-ключ, вероятно, не имеет ничего общего ни с деревьями, ни с членистоногими. Иными словами, чтобы решить этот ребус, необходимо расстаться с первыми попавшимися ассоциациями между словом «сосна» и деревьями, а также между словом «краб» и членистоногими, и допустить ассоциации послабее, менее очевидные. Вот почему это трудно, однако инсайт состоит именно в этом: посредством эластичного мышления допустить необычные ассоциации, которые аналитический ум нащупывает с трудом.

Можно попробовать решить эту загадку сознательным, аналитическим размышлением. Начать, скажем, со слова «краб» и придумать к нему «довесок» – чтобы получилось, допустим, crab cake[149]. Если, как в этом примере, подобранное слово (cake), не образует словарного слова или словосочетания ни со словом «сосна», ни со словом «соус», пробуем дальше – и пробуем, пока решение не отыщется. Процесс этот, впрочем, может оказаться довольно изнурительным. А вот те, кто позволяет себе озарение, расслабляют ум и блуждают мыслями, пока не наткнутся на ответ – на идею, которая, кажется, возникает внезапно, из ниоткуда. В нашем случае решение – слово «яблоко»[150].

В экспериментах Куниоса – Бимена испытуемым давали по тридцать секунд на каждую попытку. Большинство подключало инсайт в одних задачках и аналитическое мышление – в других, несмотря на краткость выделенного времени, а кто-то менял подходы посреди решения той или иной задачи. Во всех случаях испытуемые сообщали, какой метод привел их к решению задачи. Примерно на 40 % больше задачек было решено озарением, чем логическим анализом, и как раз в мыслительных процессах, приведших к решениям, Куниос с Бименом пытались разобраться[151].

Подопытные Бимена решали задачи CRA, лежа внутри томографа во время проведения фМРТ. Участники экспериментов Куниоса ломали головы в удушливо жаркой лаборатории с поломанным кондиционером, облаченные в некое подобие купальных шапочек с закрепленными в них десятками электродов, которые Куниос закрепил на коже головы и лица у испытуемых. «Участники потели, и это мешало снимать показания», – вспоминает Куниос. Однако оно того стоило, поскольку эксперимент в итоге стал в своем роде классикой. Обнаруженные результаты прояснили процесс, порождающий у людей прозрение, как никакие другие прежде.

Как устроено озарение

Находки Куниоса и Бимена потрясли всех. Главная новость состояла вот в чем: несмотря на то что наш сознательный опыт озарения подсказывает, что это мгновенное переживание, возникает оно в результате долгой цепочки закулисных событий, зеркальных процессам, связанным с пониманием языка и с похожим разделением труда между правым и левым полушариями.

Вот как Куниос и Бимен разложили по полочкам процесс инсайта, будь то в словесных шарадах вроде их CRA или в любых других обстоятельствах. Когда перед вами возникает задача, мозг принимается перебирать возможные решения – как перебирает возможные значения того или иного слова во фразе. Процесс это быстрый и протекает за пределами вашего сознания. Левое полушарие собирает все очевидные ассоциации и все очевидные ответы. Правое же ищет ассоциации смутные – и причудливые ответы. Если выражаться точнее, Куниос с Бименом обнаружили, что причудливые ответы возникают из оживленной нейронной деятельности в складке мозговой ткани над правым ухом, эта складка называется передней частью верхней височной извилиной (пВВИ).

Разница в подходах, применяемых правым и левым полушариями мозга, иллюстрирует прозорливость Сперри, более чем за полвека до этого утверждавшего, что полушария нашего мозга подобны двум независимым когнитивным системам. В недрах нашего бессознательного ума и то, и другое полушарие пытаются добиться того, чтобы именно его идеи принял суд исполнительного мозга и допустил их в поле нашего сознательного внимания. Но, очень похоже, есть и судья, способный повлиять на исход слушаний. Эту таинственную структуру мозга нейробиологи называют передней поясной корой, ППК, – размещается она прямо над мозолистым телом.

Одна из ролей ППК – следить за другими областями мозга[152]. Я называю ее судьей, потому что, пусть науке тут не все еще ясно, ученые полагают, что, когда правое и левое полушария берутся каждое по-своему решать поставленную задачу, ППК способна вмешаться и повлиять на то, насколько ярко предъявляют полушария свои находки.

Когда вы только-только подступили к задаче, ваш исполнительный мозг очень узко сфокусирован. Он пренебрегает диковинными идеями и направляет ваше осознанное внимание на всякое старое доброе – на буквальные, логичные или наиболее очевидные из всех возможных ответов, какие производит ваш ассоциативный мозг. Таким образом догадки левого полушария обычно попадают в поле сознательного внимания первыми. Что разумно, поскольку привычными и неоригинальными идеями как правило можно обойтись.

Согласно теории Куниоса и Бимена, если эти начальные идеи не приводят к ответу, ППК расширяет поле внимания, размягчает сосредоточенность на привычных затеях левого полушария и разрешает подняться к поверхности мыслям из правого полушария – тем, что посвежее.

Грубо говоря, ППК достигает этого, организуя свертывание деятельности правой зрительной коры – той части вашего правого полушария, которая отвечает за переработку зрительных данных. Подобно этому вы закрываете глаза, чтобы сосредоточиться, когда пытаетесь решить трудную задачу, но в таком случае ППК блокирует только зрительные данные, поступающие в правое полушарие. Такое подавление зрительной деятельности позволяет идеям, производимым в правой пВВИ, воспользоваться преимуществом и подналечь, и тогда ее идеи прорываются к вам в сознание. Вот почему важна эта черта характера – твердость: оказавшись в тупике, вы, возможно, маетесь, и вам хочется сдаться, но как раз в этот миг, если продолжить бороться, в игру может вступить ППК и начнут проступать ваши самые свежие придумки.

Инсайты – одни из самых блистательных подвигов нашего эластичного мышления, и наконец понять механизм, помогающий нам выбраться из тупика к прозрению, – блистательный подвиг. Но Куниос с Бименом сделали еще одно важное открытие. Вглядываясь в данные мозговой деятельности своих испытуемых, ученые увидели, что у тех, кто решал поставленную задачу внезапным озарением, иногда проявлялась выраженная нейронная активация, и возникала она задолго до самого инсайта. Более того, черты этой активации можно было засечь за несколько секунд до того, как задачу вообще поставили.

Эта деятельность, похоже, была связана с настроем ума на инсайт. Мозги тех участников, которые в силу своего психологического состояния были настроены добиваться результата инсайтом, так или иначе заранее создавали условия для того, чтобы правое полушарие было услышано. Нейронный механизм, посредством которого можно управлять этим процессом, пока неясен, однако следствие его таково, что настрой на прозрение можно развивать – и тем самым закладывать базу того, что позднее может проявиться как спонтанное производство свежих идей. Ключ, судя по всему, – подходить к задаче с «расслабленным» умом, а не сосредоточиваться изо всех сил на применении линейной логики.

Я переживал это явление, когда был молодым физиком. Искал решение довольно сложной задачи. Нашел невыразительный математический подход, который, несомненно, сгодился бы, но подход это был путаный и нудный. Несколько дней я сосредоточенно шел этим путем, и впереди меня ждало еще много работы, но тут наступил вечер пятницы. На тот вечер я пригласил поужинать женщину, а потому как следует постарался расслабить ум и встретил свою даму в ресторане. Как раз заказал лингвини, и тут, без всякого предупреждения, у меня в сознании возникла изящная уловка, с какой можно было решить мою задачу сравнительно легко. Моя сосредоточенность на прямом подходе, судя по всему, мешала мне отыскать более совершенный метод.

Теперь, когда эта уловка пришла мне на ум, я ощутил неутолимую жажду проработать сколько-то математических деталей, чтобы подтвердить состоятельность замысла. Как бы так сказать женщине, что она очаровательна, но не подождет ли пять минут, пока сам я начеркаю на салфетке уравнение-другое? У меня романтический вечер, женщина держит мою руку в своей, а у меня голова забита геометрией бесконечномерного пространства.

В тот вечер я усвоил урок Куниоса и Бимена: когда берешься за зубодробительный вопрос, нетерпение добраться до ответа способно привести к не самому оптимальному решению, попутно мешая отыскать решение получше. Расслабленный же умственный настрой способен подпитать возникновение свежего, изобретательного ответа. А потому, позволив уму расслабиться, вы помогаете пробудить вашу ППК и высвободить силы озарения.

Для тех, кому интересно, как получить власть над этими процессами: это можно упражнять. Погуглите «тест отдаленных ассоциаций» и проделайте предлагаемые упражнения. В каждом случае можете сами решать, сосредоточиться ли вам на аналитическом или же на эластичном подходе, – и понаблюдайте за тем, как отличается мышление в обоих случаях.

Дзэн и искусство идей

Куниос рассказывает, как его лабораторию однажды посетил медитирующий дзэн-буддист. Куниос спросил гостя, не желает ли тот попробовать себя в CRA[153]. Гость согласился. Как оказалось, ум у него до того сосредоточен, что нужное причудливое слово, нужное по условиям CRA, возникло не сразу. Вновь и вновь не удавалось медитатору найти ответ за отведенное для этого время. Так скверно у него это получалось, писал Куниос, что ученый собрался прервать сессию, чтобы почем зря дальше не смущать человека. Но не успел Куниос это предложить, как медитатор наконец справился первый раз. Затем еще раз, и еще. С того момента и далее гость выдал почти все правильные ответы.

Испытуемый, заметив бесплодность своего подхода, судя по всему, взялся подправить настройки своего ума и подтолкнул ППК расширить поле внимания. И такое расширенное поле он поддерживал, переходя от задачи к задаче, что в итоге привело к блестящим результатам.

Чтобы в полной мере оценить масштабы этого достижения, следует учесть, что за долгие годы, поставив этот эксперимент на сотнях людей, Куниос ни разу не наблюдал, как навык переключения, приобретенный за одну сессию, улучшает получаемые участником результаты. Лишь вот этот медитирующий с его колоссальной осознанностью собственных мыслительных процессов и мощной способностью управлять своим умственным состоянием смог осознать важность состояния ума и перекинуть тумблер мозга, чтобы достичь успеха.

В последние годы нейробиологи обнаружили, что упражнение на осознание мыслей, которое я предложил в Главе 4, – это на самом деле своего рода медитация и развивает навыки, которые показал тот дзэн-буддист. В одном исследовании 2012 года, например, проверено, что такая медитация укрепляет способность расширять фокус внимания волевым усилием, чтобы уму удавалось быстро и свободно перескакивать от идеи к идее, охватывая и привычные, и неожиданные[154].

Осознанность всплыла в нашем разговоре вновь неслучайно. В Главе 4 я говорил о ней в контексте освобождения себя от автоматического мышления. Инсайт труден тем же – ради него необходимо освобождаться от узкого, привычного мышления. Если вам интересно оценить, в какой мере осознанны вы сами, попробуйте откалибровать следующие утверждения, при помощи которых исследователи-психологи измеряют эту способность[155]. Просто расставьте баллы по шкале от 1 до 6, чтобы понять, насколько часто или редко случается у вас тот или иной опыт; вот сама шкала:

1 = почти всегда

2 = очень часто

3 = довольно часто

4 = довольно редко

5 = очень редко

6 = почти никогда

А вот и утверждения:

1. ______ Я разбиваю предметы или проливаю жидкости из-за беззаботности, рассеянности или из-за того, что думаю о чем-то.

2. ______ Я обычно иду быстро, чтобы оказаться там, куда направляюсь, и не обращаю внимания на то, что переживаю попутно.

3. ______ Я обычно не замечаю ощущений физического напряжения или неудобства, пока они действительно не привлекут к себе моего внимания.

4. ______ Я забываю имя человека почти сразу после того, как мне его впервые сообщили.

5. ______ Я ловлю себя на том, что слушаю того, кто говорит со мной, вполуха, занимаюсь при этом чем-то еще.

Итого: ______

Возможная сумма баллов в этом опроснике колеблется от 5 до 30. Средний балл – примерно 15, и около двух третей всех, кто проходит этот тест, попадает в диапазон от 12 до 18 баллов.

Распределение баллов осознанности

Укрепление осознанности – хороший способ подпитывать инсайты, но способ это не единственный. Озарения можно пестовать, регулируя и внешние условия. Например, исследования показывают: если сесть в затемненной комнате или закрыть глаза, поле внимания расширяется; полезны в этом смысле и просторные помещения с высокими потолками[156]. Низкие потолки, узкие коридоры и кабинеты без окон влияют противоположно. В хорошо освещенной комнате может оказаться труднее выключать из внимания предметы вокруг, это, в свою очередь, может стимулировать обыденные мысли, а изобретательные соображения правого полушария отмести в сторону.

Иметь возможность размышлять без всякого давления сроков тоже полезно для инсайта, потому что если впереди ждет что-то, чем вскоре предстоит заняться, сознание способно перенаправить ум на внешний мир и закрыть бессознательным мыслям ход в поле внимания. Возможно, это самое важное, если вам желателен инсайт: отвлечения смертоносны. Краткий телефонный звонок, письмо в электронной почте или СМС способны перенаправить ваши внимание и мысли, а раз это случилось, возвращение может быть долгим. Даже мысль о том, что вас, вероятно, дожидается чье-нибудь сообщение, может подействовать так же. А потому найдите укромное место, отключите телефон и не лазьте в почтовую программу на компьютере.

Все эти шаги полезны для того, чтобы приспособить окружающую среду или обстоятельства так, чтобы создать условия для производства свежий идей и озарений. В Части IV мы разберемся с личностными качествами, которые способны помочь или помешать нам, и как, в противовес тому, что мы считаем расхожей мудростью, можно изменить естественный нам образ мышления, чтобы лучше соответствовать требованиям современности.

Часть IV

Раскрепощаем мозг

8

Как сковывается мысль

Обустройство жизни и подсвечников

Джонатан Франзен живет свою вторую жизнь. План первой он прикинул, когда женился на своей возлюбленной по Суортмор-колледжу. Взъерошенные седеющие волосы, черные пластиковые очки и легкая щетина на лице – все это придавало ему понтовый профессорский вид, какой отлично подошел бы под исходный замысел. «Мы собирались писать литературные шедевры, которые будут публиковаться и обеспечивать нам репутацию, – рассказывает он мне. – К тридцати годам уже добудем себе хорошие преподавательские ставки в каком-нибудь приятном колледже, поселимся в старом викторианском доме и заведем парочку ребятишек, заживем славной литературной жизнью».

Понимая рынок и литературы, и ее преподавания, я счел это заявление до странного самоуверенным – все равно что если бы сам запланировал, учась в вузе, открыть новую элементарную частицу и осесть преподавателем в Гарварде. Но Франзен в рассуждениях о собственных планах не выказывает никакой самоиронии. В его юношеском уме эта мечта со всей вероятностью казалась достижимой. Он даже заранее определил, какого рода книги напишет. «Мои родители внушили мне, что необходимо сделать что-нибудь полезное для общества», – говорит он. Его осознание ответственности колоссально повлияло на то, как он воспринимал свой талант. «Я должен был сделать мир лучше, – говорит он. – А потому предположил, что моим книгам необходимо быть проникнутыми некой общественной или политической критикой, что они обязаны повествовать о судьбе какого-нибудь большого города или народа».

Как это может случиться даже с самыми тщательно проработанными планами, события развивались не так, как Франзен себе представлял. Первый его роман «Двадцать седьмой город» (1988) оценили положительно, а вот продажи не блистали. Вторая книга, «Сильное движение» (1992), впечатления на публику не произвела, продажи показала унылые. Карьера Франзена буксовала, и, что еще хуже, не приносила удовлетворения. Тяжелое выдалось время.

Что-то нужно было менять. Однако, чтобы переизобрести свою карьеру, Франзену потребовалось бы преодолеть то, что психологи называют функциональной фиксированностью. Это понятие описывает трудность, с которой люди сталкиваются, представляя себе, как инструмент, обычно используемый с одной целью, можно плодотворно применять как-то иначе. Рассмотрим вот такой классический эксперимент.

Испытуемому выдают коробку канцелярских кнопок и упаковку спичек и предлагают придумать способ, как прикрепить свечку к стенке, чтобы она нормально горела[157].

Обычно испытуемые пытаются применить выданные материалы привычным способом. Пробуют приделать свечку к стенке или же оплавляют ее, чтобы закрепить натекшим парафином. Психологи, конечно же, спланировали этот эксперимент так, что никакой обычный подход тут не сработает. У кнопок острия слишком короткие, парафин не липнет к стене. И как же эту задачу решить?

Успешный метод – использовать как подсвечник коробочку от кнопок. Вытряхнуть из нее кнопки, приделать к стене, поставить в нее свечку – посмотрите на картинке. Чтобы до этого додуматься, необходимо расширить свои представления о привычной функции коробочки как емкости и переизобрести ее в совершенной иной роли. Добиться этого испытуемым давалось с трудом, потому что знакомство с тем, как коробочка используется обычно, не давало возможности представить новое применение.

Вернемся к Франзену. Его инструмент – его талант, а фиксация происходила от того блистательного видения, какое он для своей жизни и творчества разработал когда-то. Прежде чем перезапустить карьеру, ему необходимо было разглядеть, что, как и коробочку с кнопками, его дар письма можно применять иначе – к сочинению книг другого рода.

У эксперимента со свечкой имелся срок выполнения задания – несколько минут, и примерно три четверти испытуемых решения этой задаче не нашли. Маленькие дети с такими или похожими задачами в экспериментальных условиях научной психологии справляются гораздо лучше[158]. В одном исследовании так же вышло и с племенем охотников-собирателей из амазонского леса в Эквадоре[159]. И дети, и охотники-собиратели не имеют опыта обычного использования предоставленных им предметов, что позволяет им справляться с заданием лучше, чем людям, у которых уже есть заведомое знание о том, как эти предметы применяются, – из-за долгого знакомства с ними.

В жизни же, встав на некий путь, мы склонны держаться его, к добру ли, к худу ли. Печально то, что, если это второе, мы частенько принимаем его все равно – не потому что боимся перемен, а потому что мы так привыкаем к тому, как все уже есть, что даже не сознаем, как может быть иначе.

В нескольких последних главах я рассказывал, до чего важно то, как мы формулируем задачу или вопрос, как производим новые идеи и достигаем озарений, пытаясь преодолеть трудности на своем пути. В этой и трех следующих главах мы посмотрим на все это с другой стороны: что нас сдерживает и как это преодолеть.

Инерция мышления

По определению психологов, функциональная фиксация относится к тому, как наш привычный режим мышления может ограничивать свободу наших новых идей в контексте использования инструментов. Но это всего одно проявление более широкого вопроса о том, как мозг справляется с незнакомыми ситуациями. Можно называть это инерцией мышления, поскольку, подобно массе у Ньютона в первом законе движения, стоит нашему уму отправиться в заданном направлении, он склонен продолжать двигаться в этом направлении, если на него не подействует какая-либо внешняя сила. Многим из нас это мешает, не дает увидеть перемены, которые позволили бы нам повысить наш уровень удовлетворенности жизнью. В более общем смысле, такая инерция ухудшает нашу способность нащупывать новые подходы и изобретательные идеи.

В новых обстоятельствах инерция старого хода мыслей способна обречь нас на попытки запихнуть колышки квадратного сечения в круглые дырочки. Столкнувшись с непривычной трудностью, создает ли ваш ум свежий отклик, или вы держитесь знакомых идей и понятий? Видите ли вы коробочку из-под кнопок как предмет, таящий в себе бездну потенциала, или же для вас это всего лишь емкость для кнопок?

В новых или изменившихся условиях может возникнуть сила, необходимая, чтобы изменить направление хода вашей мысли. Некоторым из нас требуется самая малость, легкий толчок. Другим же нужно упереться в кирпичную стену. Франзен как раз в стену и уперся. После неудачи с «Сильным движением» его брак, к тому времени уже более чем десятилетний, начал прокисать. А поверх всего прочего у отца открылась болезнь Альцгеймера. Эта череда событий привела к нескольким годам разочарований и депрессии. Но принесли эти годы и хорошее: все эти невзгоды освободили Франзена от фиксированного взгляда на себя самого. В карьерном отношении он начал видеть, что инструмент писательского дара, подобно коробочке из-под кнопок в экспериментах у психологов, можно применять так, как Фразену прежде не приходило в голову, и эта новая свобода совершенно преобразила его как литератора.

«Я осознал, что пытаюсь быть писателем, каким способен быть не лучше всего, – рассказывает он. – Вот я и отбросил свои представления о том, какое место роман занимает в мире, и решил, что писать буду о заботах тех или иных персонажей, а не целого общества». Говорит Франзен размеренно, и слова его похожи на некое умозаключение о философии литературы в той же мере, в какой и на личное осознание. Но перемена, которую он описывает, колоссальна.

Постепенно Франзен разобрался и с практическими сторонами своего озарения. Перестал тревожиться о том, что должен писать для широких читательских масс, и осознал, что писать ему следует для тех людей, кто совершенно влюблен в книги. Достаточно будет, если он порадует этих конкретных читателей, поможет им лучше понять вопросы, которые всем нам приходится решать, и почувствовать себя чуть менее одиноко. «Я начал конструировать свои романы как череду замкнутых друг на друге модулей, – говорит Франзен, – и каждый модуль сосредоточен на линии одного персонажа. Перестал тревожиться о том, как создать сюжет, где ставки высоки. Мой величайший прорыв – осознание, что можно выстроить целую книгу вокруг вопроса “Удастся ли женщине собрать на Рождество всю семью вместе?”».

Как выяснилось, такой сдвиг в восприятии огромен, но плодотворен. В 2001 году Франзен опубликовал «Поправки» и снискал этим романом громадную славу; с тех пор он процветает как писатель. Его романы – американские бестселлеры художественной прозы, Франзен завоевал Национальную книжную премию и оказался на обложке журнала «Тайм» с заголовком «Великий американский романист».

В предисловии к своей книге 1936 года «Общая теория занятости, процента и денег» экономист Джон Мейнард Кейнз писал: «Идеи, которые с таким трудом выражены здесь, чрезвычайно просты и должны быть очевидны. Трудности не в новых идеях, в освобождении от старых, которые проникли во все уголки сознания… большинства из нас»[160]. Успех Франзена – притча об освобождении, повесть о пользе эластичного мышления и потенциала, который в нас есть. Мораль состоит в том, что отставляя свои привычные подходы, мы способны достичь целей, какие прежде могли казаться невозможными.

Когда мысль застывает

На рубеже ХIX и XX веков прославленный физик сэр Джеймз Джинз участвовал в разработке теории явления, именуемого излучением абсолютно черного тела. Свою теорию он основывал на законах Ньютона и уже закрепившейся теории электромагнетизма. Теория у Джинза получилась красивая, с опорой на общепринятую физику. Однако если сверить ее предсказания с экспериментальными данными, теория совсем никуда не годилась. Теперь-то нам известно, что математический рецепт у Джинза был проверенный. Его просто не следовало применять к ингредиентам, из которых он готовил: законы Ньютона не распространяются на атомы, а излучение абсолютно черного тела происходит от движения атомов.

Примерно тогда же, когда Джинз разрабатывал свою теорию, никому не известный физик по имени Макс Планк состряпал нечто иное, основанное на модификации законов Ньютона, которую сам Планк и придумал. Он назвал ее квантовым принципом. В отличие от теории Джинза неслыханный доселе рецепт Планка привел к предсказаниям, безупречно совпадавшим с экспериментальными данными. Когда Джинза спросили об этом, он признал, что у Планка теория действенна, а у него самого нет. Но, добавил он, свою теорию он все равно считает верной[161]. Спроси вы сэра Джеймза Джинза почти о чем угодно в физике, получили бы блистательный ответ. Но в отношении своей неудачной теории он рассуждал как торговец подержанными автомобилями, который настаивает, что коробка передач – штука не очень важная.

Политолог Ханна Арендт определяла «застывшие мысли» как глубоко укорененные взгляды и принципы, которые сложились у нас давно, и мы более в них не сомневаемся. По мнению Арендт, самодовольно полагаться на подобные принятые «истины» равносильно бездумности, эдакому автоматически прописанному поведению у гусыни, компьютера или человека, действующего на автопилоте. У людей, совершающих поступки под диктовку застывших мыслей, может быть мощна способность перерабатывать информацию, но они слепо принимают идеи, совпадающие с их застывшими взглядами, и сопротивляются представлениям, не укладывающимся в их рамки, даже если этим представлениям есть более чем достаточно доказательств.

Застывшее мышление возникает, когда есть фиксированное направление, определяющее рамки или подходы к той или иной задаче. Трудность как раз в том, чтобы уметь при необходимости отключить такой режим умственной деятельности, разморозить и осознать «застывшие мысли» заново. Арендт называла такое мышление, которое мы включаем, отставив застывшие мысли, критическим. По Арендт, которую интересовала природа зла, критическое мышление – нравственный императив. В его отсутствие общество способно двинуться по пути нацистской Германии, и такой риск есть у многих современных стран. Вместе с тем, отмечала Арендт, поразительно много людей не мыслит критически. «Неспособность мыслить [критически] – не тупость, – писала она. – Эта неспособность встречается и у необычайно умных людей»[162].

Парадокс состоит в том, что риск застывшего мышления особенно высок, если вы, подобно сэру Джеймзу Джинзу, – знаток в той или иной области. Глубокое знание, очевидно, есть громадная ценность для настоящего знатока, когда приходится иметь дело с обычными трудностями своего ремесла, но это погружение в глубины общепринятого знания способно воспрепятствовать созданию или принятию новых идей и помешать вам справиться с новыми обстоятельствами и переменами.

За годы, проведенные в науке, я не раз слышал, как мои коллеги жаловались, что эксперты, оценивающие достоинства научных статей, то и дело подходят к ним с жестких позиций и продолжают не понимать, что́ они читают, поскольку смотрят на материал впопыхах, полагая, будто уже знают, что́ автор пытается сказать. Как трудно бывает матерому гольфисту подправить хорошо натренированный замах, прописанный в двигательной коре мозга, так же и слишком многим профессиональным мыслителям трудно отбросить привычные подходы мышления, накрепко засевшие в префронтальной коре. Или, как писала фотограф Доротея Ланж, «знать заранее, что выискиваешь, означает, что фотографируешь ты лишь собственные предвзятости, а это очень ограничивает и нередко фальшиво»[163].

Застывшее мышление портило карьеры ученым и подорвало здоровье многим предпринимателям, но по-настоящему опасно оно в медицине, и исследователи в области здравоохранения лишь недавно начали выявлять последствия такого мышления. Например, если оказываешься в больнице, желание попасть под опеку самых опытных специалистов естественно. Однако согласно одному исследованию 2014 года больше проку вам будет в руках у относительных новичков.

Исследование опубликовал престижный «Журнал американской медицинской ассоциации» (JAMA)[164]. В этой работе ученые рассмотрели данные за десять лет по десяткам тысяч больничных случаев и обнаружили, что смертность в течение тридцати дней среди высокорисковых пациентов в реанимации оказалась на треть ниже, когда ведущих врачей не было в городе – они отлучились куда-нибудь на конференцию, например.

Представленное в «Журнале американской медицинской ассоциации» исследование не указывало причины уменьшения уровня смертности, но авторы поясняли, что большинство ошибок, совершенных врачами, связаны с тенденцией быстро формировать мнение, основываясь на предыдущем опыте[165]. В случаях не обыденных такой путь может оказаться ложным, поскольку медики-знатоки способны упустить важные особенности болезни, не согласующиеся с их исходным рассуждением. В результате, хоть врачи помоложе и могут оказаться менее шустрыми и уверенными в обращении с обычными случаями, в случаях неожиданных или же в обращении с пациентами, у которых симптомы менее выразительны, они способны применять более открытые подходы.

В пару к этому тревожному открытию возникла еще одна работа, опубликованная в одном малоизвестном израильском медицинском журнале[166]. Вопрос, поставленный в исследовании, касался того, не слишком ли поспешно и без учета специфических обстоятельств пациента прописывают лекарства врачи, увязшие в косном мышлении. В частности, врач на автопилоте способен не обратить должного внимания на взаимодействия новых лекарств с многочисленными другими, которые пациент уже принимает.

Для того, чтобы оценить, насколько распространены подобные ситуации, ученые привлекли 119 обитателей домов престарелых. Эти испытуемые принимали в среднем по семь лекарств в день. Пристально следя за самочувствием своих подопечных, исследователи прервали прием примерно половины препаратов. Ни один пациент не умер и не ощутил никаких заметных побочных эффектов прекращения приема, и почти все сообщили об улучшении самочувствия. Что самое главное, уровень смертности среди участников того исследования оказался гораздо ниже, чем в контрольной группе, где участники не бросали пить свои препараты. Лекарства продляют жизнь – медицинская догма, но она, бывает, оказывается палкой о двух концах, когда врачи прикипают к методичкам и стригут всех пациентов под одну гребенку.

Такого рода эластичное мышление, к которому врачам и нам, всем остальным возможным специалистам в чем бы то ни было, надо бы стремиться, удачно проиллюстрировано в другой статье из JAMA[167]. Шестилетнего мальчика привели к педиатру по поводу трудностей в поведении. Поговорив и с мальчиком, и с мамой, педиатр заключил, что симптомы указывают на СДВГ, и выписал направление на образовательно-психологическое тестирование. Тут мамаша упомянула вскользь, что мальчик – у которого имелся и диагноз «астма» – последнее время много кашляет и применяет ингалятор чаще обычного, чтобы как-то подавлять кашель. Врач не позволил диагнозу, который он исходно поставил, помешать ходу дальнейшей мысли: медик учел эти новые данные – гиперактивность может быть побочным эффектом от приема лекарства от астмы, поступающего в организм через ингалятор. Поход на тестирование отложили, и врач прописал такое лекарство от астмы, чтобы мальчику можно было пореже прибегать к ингалятору. Неполадки в поведении прекратились.

Пагубный принцип

Едва ли не самые трагические, однако поучительные примеры застывшего мышления можно почерпнуть из анналов войн. Военнослужащие особенно подвержены застывшему мышлению, потому что в военном деле экспертное и авторитарное мышление предполагаются самой структурой. Военный человек действует согласно строгим правилам, предписанным сверху в полном соответствии с общепринятыми понятиями и переданными вниз по всем рангам. «В армии, – говорит генерал Стэнли Маккристэл, – есть принцип деятельности военных органов. Чем дольше действуешь в рамках этого принципа, тем больше опасность, что он тебя вылепит по себе»[168].

Маккристэл знает об этом не понаслышке. Военной службы у него за спиной тридцать лет, он дорос до звания генерала армии. Завершил карьеру командующим американскими и международными силами в Афганистане и Объединенного командования специальных операций, что поставило его над отрядом «Дельта», рейнджерами и «морскими котиками» – командами, осуществляющими самые секретные задания и самые крутые операции, попадающие потом в заголовки СМИ. Среди прочих Маккристэл курировал подразделения, поймавшие Саддама Хусейна и выследившие Абу Мусаба аз-Заркави, лидера «Аль-Каиды» в Ираке.

Маккристэла считают человеком, совершившим революцию в современном военном искусстве тактикой захвата не только позиций противника, но и их телефонов и компьютеров, и упрощением процессов принятия решений, необходимым для проведения таких рейдов: враг не обременен путаной бюрократией, а раз нам нельзя отставать, значит – минимум бюрократии.

Генерал Дэвид Петреус, преемник Маккристэла, рассказывал мне, что сегодня «та сторона, что быстрее приспосабливается, чаще всего и берет верх»[169]. Вот поэтому когда-то войны велись с опорой на уроки, извлеченные из конфликтов, произошедших за десятилетия до этого, ныне успешные военные действия требуют создания теорий боя налету. Петреус, например, написал противоповстанческое руководство – этот документ он держал на рабочем столе своего ноутбука и обновлял ежедневно.

Среди прочих трудностей, с какими доводилось иметь дело и Маккристэлу, и Петреусу, была необходимость уламывать командование на такие вот более импровизационные подходы. Маккристэл рассказывает мне, что понимает, отчего так нерешительны те, кому трудно с новыми методами. Он понимает, что в подчинении старому общепринятому принципу военной жизни есть свой уют. Кажется, с ним уж точно не промахнешься. В конце концов, этот принцип опирается на уроки истории. Но полагаться на застывшее ви́дение – уют мнимый, да и опасный к тому же: он способен привести к катастрофе, если обстоятельства поменяются, а принцип останется прежним.

В беседе с Маккристэлом об исторических примерах застывшего мышления речь заходит о войне Судного дня, начавшейся, когда соседние арабские государства внезапно напали на Израиль в еврейский праздник Иом-Кипур 6 октября 1973 года. История этой войны уже стала классикой политической и военной психологии[170], вместе с нежданной атакой на Перл-Харбор, немецким нападением на Советский Союз в июне 1941-го и горячкой просчетов и ошибочных выводов, приведших к Первой мировой войне.

Маккристэл рассказывает о первых признаках готовящейся операции, которые могли бы предупредить Израиль. Они возникли в августе, когда израильская военная разведка донесла, что северо-восточный сосед Израиля Сирия перемещает русские противовоздушные ракеты к границе на Голанских высотах. Затем, в конце сентября, Сирия объявила массовую мобилизацию и выставила беспрецедентную артиллерийскую силу на Голанах. Особенно перемещение одной конкретной вооруженной бригады уж точно должно было подогреть любопытство. Та бригада была поставлена следить за порядком в сирийском городе Хомсе. Убирать ее было опасно, поскольку город был рассадником исламской оппозиции правящему режиму. Более того, десяток лет спустя сирийские вооруженные силы будут вынуждены провести в Хомсе крупную операцию, уничтожив примерно пятнадцать тысяч его жителей.

Пока эти события развивались на севере, в Египте, на юге, шла мобилизация резервистов и перевозка их к границам с Израилем вдоль Суэцкого канала. Колонны прибывали ежедневно, в том числе и несколько сотен бронетранспортеров с боеприпасами. Тем временем резервисты клали дороги в пустыне и работали дни и ночи напролет, возводя конструкции с видом на израильские позиции и пандусы, по которым можно было спускать суда для переправки через канал.

К началу Иом-Кипура – дня еврейского календаря, когда всякая обыденная деятельность прекращается и евреи отправляются в храмы и синагоги молиться, – у Сирии имелось преимущество восемь к одному в танках, а в артиллерии и пехоте и того больше. У Египта было 100 000 солдат и 2000 единиц артиллерии, а также тяжелые гаубицы на западном берегу Суэцкого канала. У Израиля – 450 солдат и 44 единицы артиллерии, размазанных на сотни миль вдоль границы. Отчего же израильтяне не расценили это громадное скопление войск, о котором знали, за угрозу?

«Суть военной хитрости, – говорит мне Маккристэл, – вычислить, во что враг склонен верить, и сыграть на этом. У Израиля не сошлось в голове, что вообще происходит, потому что они считали, что арабы не станут рисковать проигрышем еще одной войны».

Арабы рассчитывали как раз на это допущение израильтян и свои военные маневры объясняли объединенными учениями. Будь оно так, те учения имели беспрецедентный размах. Но двое израильских военных из разведки, отвечавших за оценку подобной угрозы и сообщавших эти оценки руководству – генерал-майор Эли Зейра и подполковник Йона Бандман, – не уловили, что происходит. Эти необычайно умные, прекрасно подготовленные и опытные офицеры приняли объяснение «военными маневрами» и отмели вероятность нападения, вопреки тому, что сирийские и египетские лидеры не раз громко и публично заявляли о своей цели сокрушить Израиль.

Любой наблюдаемой странности в сценарии с маневрами Зейра и Бандман отыскивали объяснение, их застывшее мышление делало их слепыми к тому, что вроде должно было казаться очевидным. В результате среди дня 6 октября Израилю пришлось иметь дело с массированными внезапными атаками по двум фронтам.

В первые два дня Израиль лихорадило. К вечеру 8 октября арабские силы перли с севера и юга, а израильский министр обороны Моше Даян объявил премьер-министру Голде Меир, что Государство Израиль «идет ко дну». Но Израиль в конце концов взял верх. К прекращению огня 24 октября израильские силы оказались в двадцати милях от Дамаска и в ста – от Каира, из-за чего Советский Союз даже пригрозил прислать войска в поддержку Египту, а Соединенные Штаты ответили, переведя свое ядерное вооружение в режим повышенной готовности.

После войны Израиль созвал высокопоставленную комиссию – комиссию Аграната, – чтобы разобраться, как руководству страны удалось не обращать внимания на вопиющие признаки близящегося нападения. Комиссия пришла к выводу, что обильные свидетельства грядущей атаки были собраны, однако разведка превратно истолковала их из-за уже имевшихся у нее убеждений.

Комиссия постановила, что важнейшая причина промаха разведки – неколебимая вера в принцип, настолько ключевой для любых тогдашних рассуждений в военном деле, что он попросту назывался «Ha’Conceptzia» (Концепция). Концепция сложилась из донесений разведки, в которых приводились подробности оценок египетского руководства после Шестидневной войны 1967 года, в которой израильские военно-воздушные силы считались решающими в молниеносной победе. Согласно тем донесениями, Египет не станет развязывать еще одну войну с Израилем, пока не накопит преимущество для нападения с воздуха. А поскольку у Израиля военно-воздушных сил было больше, чем у арабских стран, его уверенность в Концепции превратилась в могучую уверенность, что арабы атаковать не посмеют.

На беду Израилю, арабы истолковали значение воздушного превосходства по-своему. Для израильтян это превосходство означало наличие большего числа самолетов, а арабы считали, что достигли этого превосходства, обзаведясь бо́льшим количеством противовоздушных боеголовок. «У арабов сменился образ мышления, – говорит Маккристэл, – а израильтяне-то и не заметили».

Из-за того, что Израиль держался Концепции и не понял, что правила игры поменялись, руководство израильской разведки ухитрялось не обращать внимания на все признаки грядущей атаки, такие ясные и очевидные, что их бы заметил любой новичок.

Маккристэл поясняет, что мораль войны Судного дня – в общем, та же, какую можно вывести из истории вторжения Штатов с целью выгнать Саддама. «Мы ожидали, что у террористов есть определенные пределы действий. Мы брались за дело едва ли не по прописям, как старые “Упаковщики Грин-Бей”[171] с их программными, но плодотворными розыгрышами». Но тут американские силы столкнулись в Ираке с «Аль-Каидой», проворной и децентрализованной бандой террористов. «Это постоянно меняющийся организм, он быстро приспосабливается, – рассказывает Маккристэл, – а потому наши стратегии быстро перестали быть действенными. В такой среде ответы, годившиеся вчера, сегодня уже могут не сработать. Приходилось быть гибкими – как они. Но если требовать перемен от очень преуспевающей культуры, ее придется перетряхнуть».

Вот Маккристэл и тряханул. «Он взял на себя гораздо больше, чем кому бы то ни было пришло в голову, что он на такое способен, – говорит один из сослуживцев Маккристэла генерал Джеймз Уорнер. – Он распускал и собирал организации. Когда брался за дело, спрессовывал то, что мы бы представляли себе многомесячными циклами принятия решений, в считанные часы»[172].

К несчастью для Маккристэла, его склонность не соглашаться с другими – громко, открыто, а иногда и грубо, – довела его до неприятностей с Белым домом, и в 2010 году президент Обама уволил его. Но след свой Маккристэл оставил. Его наследие, как говорится в статье о лидерстве в журнале «Форбз», – в том, что он произвел «революцию в военном деле, сплавив разведку с боевыми операциями»[173]. Для Маккристэла же это попросту эластичное мышление. «Слабые командиры ищут фасованные ответы, – говорит он мне. – Сильные вожаки приспосабливаются».

Помехи мозгу-знатоку

Раз многоопытность способна мешать мышлению в обстоятельствах новизны или перемен, насколько сильно это влияние? В исследовании, опубликованном в JАМА, ученые предположили, что менее опытные врачи могут оказаться успешнее в диагностике и лечении необычных случаев, но в той статье взаимосвязи, допустим, стажа и масштабов воздействия не приводились. Поразительно – по крайней мере, в одном контексте, – что психологи смогли количественно оценить эту взаимосвязь, и масштабы воздействия оказались ошарашивающими.

Контекст, в котором психологи работали, – шахматная игра. Начали они с того, что показали своим испытуемым «положения на доске», какие встречаются в журналах или книгах, посвященных шахматам[174]. Эти рисунки показывают расстановку фигур посреди гипотетической партии. Положения на доске продуманны так, чтобы у одного игрока было преимущество и при условии правильной последовательности ходов – так называемой комбинации – он мог бы навязать противнику шах и мат. Под «навязать» я имею в виду то, что никакие ходы противника не смогут предотвратить такой шах. Перед читателем журнала стоит задача такую победоносную комбинацию найти.

Шахматная партия – дело неторопливое. Если в начале открыть бутылку вина, к концу партии в бутылке может обнаружиться уксус. Любители шахмат способны и подолгу обсуждать изящество метода, каким партия была выиграна. В эксперименте у психологов некоторым испытуемым показывали положение на доске, при котором белые могли выиграть всего одним способом – хитрой последовательностью в три хода. Такое положение на доске я буду именовать «доской с одним решением». Другим же показывали положение, в котором возможны две разные выигрышные комбинации – та хитрая, о которой я только что сказал, и вторая, ее найти проще, но знатоки сочтут ее неизящной. Такое положение я буду называть «доской с двумя решениями». Помешает ли игрокам присутствие бросающегося в глаза неизящного решения выявить хитрое и изысканное?

Исследователи обнаружили, что, если выделить достаточно времени, все игроки, которыми показывали доску с одним решением, в конце концов отыскивали изящную комбинацию. А вот те, кому показывали доску с двумя решениями, этот набор ходов обнаруживали с громадным трудом. Стоило им выявить привычный и очевидный порядок шагов к победе, разглядеть короткий и изящный вариант решения этой задачи им становилось непросто, хотя им говорили, что он существует, и испытуемые долго пытались его углядеть.

Два положения на доске: доска с двумя решениями (слева) и с одним решением (справа). Решения приведены в примечаниях[175]. Ключевые клетки для знакомого решения помечены квадратиками (f7, g8 и g5), оптимальное – кружочками (b2, h6, h7 и g7).

Вот оно, классическое застывшее мышление, как и в других примерах, которые мы уже приводили. Особенность же этого исследования в том, что ученые смогли количественно оценить корреляцию между уровнем подготовки игроков и тем, насколько «бестолковее» в поисках «хитрого» решения сделала их мощь подготовки.

Ключ к количественной оценке воздействия – численные рейтинги шахматистов. У них есть удобная привычка играть с другими шахматными знатоками той или иной известной силы, тщательно следить за тем, кто кого обыгрывает, и соответственно присваивать очки. Переведя эту систему на язык вероятности выигрыша, получим следующее: если сыграть с кем-нибудь, кто на 200 очков выше вас, шанс выиграть – всего 25 %, а если с кем-то, кто выше на 400 очков, эти шансы – всего 9 %.

Сравнив успехи, каких добились знатоки с разными уровнями умений в задачах с одним и двумя решениями, ученые обнаружили, что наличие дополнительного обыденного решения равносильно усилению бестолковости на 600 очков рейтинга. Это громадная разница. В единицах теста на коэффициент интеллекта, например, это 45 баллов. Есть над чем задуматься: бывает так, что, когда знатоки бессильны, стоит позвать новичка.

Физик Джеймз Джинз, офицеры израильской разведки, светила медицины и опытные шахматисты – все попали в похожие ловушки. Что бы ни хранилось в нашем банке данных, будь то теории физики, стратегии войны и мира или шахматные уловки – да что угодно, в самом деле, – то, что нам известно, способно сократить возможности того, что нам по силам вообразить. Глубина знания обычно желанна, но как экспертам преодолевать застывшее мышление?

Польза разногласий

Психологи, изучающие застывшее мышление, называют его догматическим[176]. В определении психологов это «склонность усваивать информацию так, чтобы подкреплять ранее приобретенное индивидом мнение или уже имеющийся прогноз». В дзэн-буддизме есть понятие для образа мышления, диаметрально противоположного догматическому. Называется это «ум новичка». Понятие описывает непредвзятый подход к осмысляемому вопросу, восприятие даже обыденных ситуаций так, будто мы сталкиваемся с ними впервые, без автоматических допущений, основанных на предыдущем опыте. Это означает, что тем самым мы не отбрасываем накопленные знания, а остаемся открытыми для нового опыта невзирая на эти знания. Образ мышления большинства из нас – где-то в промежутке между этими крайностями, между умом новичка и догматическим мышлением.

Идеальный эксперт в любой области знания – человек, располагающий обширными и глубокими сведениями, но вместе с тем поддерживающий у себя в значительной мере ум новичка. Увы, накапливая знания, мы, бывает, мешаем себе усваивать новые данные открытым умом. Как писал один ученый, «общественные нормы гласят, что знатокам положено иметь относительно догматическое, зашоренное мировоззрение»[177]. В результате, добавляет тот же ученый, «восприятие себя как большого знатока сообщает человеку более закрытый образ мышления». Все мы, вероятно, знаем таких людей.

К счастью, психологи выяснили, что собственное мышление можно сдвигать подальше от догматического конца спектра образов мышления. Один из наиболее действенных способов такого сдвига – вносить небольшие разногласия в свои интеллектуальные взаимодействия.

Рассмотрим исследование, предпринятое примерно полвека назад Сержем Московичи, выжившим при Холокосте и далее изучавшим групповую психологию[178]. Московичи показывал группам добровольцев последовательность слайдов синего цвета. В контрольной группе он после каждого слайда просил всех участников по очереди назвать оттенок цвета на слайде и оценить его яркость. В экспериментальной группе он подсадил «уток» – своих людей, которым было поручено называть цвет зеленым, а не синим. Но кого можно так обдурить? Никого: участники экспериментальной группы не обращали внимания на такие оценки. Когда до них доходила очередь, они все говорили «синий», как и в контрольной группе.

Затем Московичи попросил всех добровольцев поучаствовать в другом эксперименте, не связанном, по его словам, с первым. Но связан он был. Более того, первый эксперимент – всего лишь подготовка ко второму, и вот он как раз и шел в зачет. В том втором эксперименте всех участников попросили классифицировать – на этот раз уединенно и письменно – несколько чешуек краски на зеленые и синие, хотя оттенок этих чешуек находился где-то в промежутке между чистым зеленым и чистым синим.

Те, кто прежде был в контрольной группе, показали совсем не такие же результаты, как участники экспериментальной группы. Последние определили как «зеленые» многие образцы из тех, которые контрольная группа сочла «синими».

В цветовом спектре оттенки от зеленого до синего образуют континуум. Начиная с зеленого, они переходят ко все более синеватым оттенкам зеленого и завершаются синим. Второй эксперимент проводили, по сути, для того, чтобы проверить, где люди проводят границу между зеленым и синим. Что поразительно, из-за того, что в экспериментальной группе происходило ложное определение синего цвета как зеленого, сместило восприятие участников. По сравнению с контрольной группой они оказались более готовы воспринимать предложенные оттенки как зеленоватые.

Вдумаемся. Ни один участник не подпал под влияние исходных ложных определений. И все-таки подпал! Их на бессознательном уровне убедили сдвинуть границу, разделяющую синий и зеленый, в сторону зеленого. Что это говорит о человеческой мысли? Даже если вы сознательно не готовы рассматривать отличные от ваших точки зрения, некоторое соприкосновение с ними способно повлиять на образ ваших мыслей.

Другие эксперименты показывают, что противоречия способны не только поколебать наши взгляды по тому или иному вопросу – благодаря им может подтаять наше застывшее мышление в контекстах, не связанных с тем, в каком несогласие было выражено[179]. Да, каким бы ни было оно неприятным, разговаривать с людьми, которые с нами не согласны, полезно. Поэтому, если вы на дух не выносите теории заговоров и натыкаетесь на кого-нибудь, кто верит, будто высадка на Луне – липа, а Эйнштейн спер теорию относительности у своего почтальона, не говорите им: «Вся твоя жизнь – издевательский анекдот», – и не уходите вдаль. Попейте с таким человеком чаю. Это может раздвинуть рамки вашего мышления – и выйдет дешевле похода к психотерапевту.

Как ни грустно, те, кто сильнее всего страдает от догматического мышления, неохотно выслушивают мнения, отличающиеся от их мнения. Хуже того: если у них есть власть в руках, они часто карают тех, кто такие мнения имеет. Возьмем офицеров израильской разведки, проморгавших признаки надвигавшейся войны. Генерал-майор Зейра сказал офицерам, предупреждавшим, что конфликт вероятен, что продвижения по службе им не видать; подполковник Бандман славился тем, что отвергал саму возможность менять хоть одно слово в каких бы то ни было документах, которые составлял[180]. Очевидно, что, допусти они разногласия – и тщательно обдумай их, – это могло бы изменить ход их мыслей.

Таково одно из преимуществ университетов и корпораций, стремящихся разнообразить состав своих студентов и сотрудников. Вдобавок ко всяким блестящим идеям, на какие способны эти люди, само присутствие разных точек зрения создает дух, питающий свободу от приобретенных когда-то предубеждений и ожиданий. Это укрепляет готовность рассматривать больше разных мнений и ведет к лучшим решениям. Питает среду, в которой люди в силах плодотворнее откликаться на перемены. Таков был ключевой вывод комиссии Аграната: чтобы избегать застывшего мышления, израильской разведке необходимо перестроиться так, чтобы поощрять разногласия и благожелательно воспринимать нетрадиционные способы смотреть на обстоятельства и события.

Получая опыт взаимодействия с миром, мы узнаем полезные факты и усваиваем ценные уроки – и формируем точки зрения. Со временем мы добавляем к этой точке зрения или обновляем ее – как с годами добавляем или обновляем то-сё у себя в доме. Но так же, как не спешим пристраивать современный флигель к старому викторианскому дому, мы противимся переменам в здании нашего мировоззрения, если эти перемены не кажутся нам гармоничными рядом с тем, что у нас уже есть. И все же нередко в нашем быстро меняющемся мире такие перемены как раз и нужны. А потому одна из парадоксальных истин этой жизни состоит в том, что, как бы ни любили мы свою правоту, иногда лучше держаться людей, которые говорят нам, что мы неправы.

9

Ментальные блоки и идейные фильтры

Когда «верить» означает «не видеть»

Был я впечатлительным ребенком, когда отец поделился со мной одним выражением на идиш, которое он научился ценить в молодости, когда был подпольщиком во время Второй мировой. Переводится оно примерно так: «Червяку в хрене слаще не придумаешь». И добавил: «А если червяк просидит в хрене достаточно долго, ему всё кругом – сплошной хрен». Такие вот простые наблюдения за тем, как ментальные барьеры, что стоят на пути свежего восприятия мира, отличного от того, какой он есть или был всегда. Для моего отца, сражавшегося в сопротивлении во Вторую мировую, эти барьеры оказались важным инструментом, когда приходилось прятать беженцев от нацистов или скрывать всякое происходящее у подпольщиков.

О принципе человеческого мышления я задумался однажды вечером на академической конференции, проходившей в старом загородном имении в Англии. Наша компания, выпивавшая вместе, взялась на ночь глядя играть в «Монополию». Чтобы развеять скуку, все болтали без умолку, но я решил использовать игру, чтобы проверить народную мудрость отца. В «Монополии» есть «банк» – игровая коробка. В ней лежат опрятные стопки различных купюр игровых денег, номиналом от $1 до $500. Обычное дело – время от времени лезть в банк, чтобы разменять деньги, или попросить кого-нибудь проделать эту операцию. Все так привыкли наблюдать за этим, что я задумался, не погрязли ли игроки в хрене. Заметят ли они, если я слегка изменю привычную процедуру размена?

Я решил, что, когда полезу в банк, положу купюру в $20 или $50, а заберу несколько банкнот по $100. Проделал это у всех на виду и стал ждать, что меня поймают за руку. Никто не поймал, и игровой банк превратился в мой личный банкомат. К сожалению, с настоящим банкоматом такой финт не пройдет – то был эксперимент из тех, какие не имеют прямого практического применения.

Выиграв в той партии, я покаялся в содеянном, но некоторые мои коллеги мне не поверили. Их одолела слепота на то, что происходило вокруг, но у них в голове не умещалось, как они могли проворонить нечто столь очевидное. Такое воровство они бы ни за что не проглядели, настаивали мои коллеги.

Почему же они не заметили? Я наблюдал за игроками, видел, что они смотрят на меня, пока я произвожу свой липовый «обмен», а потому знал, что зрением они мои действия регистрировали, а их первичная зрительная кора их записывала. Но в поле сознательного внимания это не попало совсем.

Наш сознательный мозг способен обрабатывать от сорока до шестидесяти битов в секунду – информацию, содержащуюся в короткой фразе[181]. У бессознательного же емкость гораздо больше. Наша зрительная система, например, способна управляться примерно с десятью миллионами битов в секунду. В результате первичная зрительная кора способна пропустить в сознательную часть мозга лишь крошечную толику этого потока. А потому между вашим бескрайним бессознательным сенсорным восприятием и ограниченным сознательным вниманием стоит система когнитивных фильтров. Эти фильтры стараются угадать как можно точнее, что для вас имеет значение и важно. Это они допускают до вашего сознания, а остальное глушат.

Мозги участников той партии в «Монополию» о моих действиях своим хозяевам не сообщили, потому что один из факторов, на которые полагаются наши фильтры, когда принимают решение, что важно, а что нет, – наши ожидания и прогнозы. Ожидания укоренены в наших убеждениях и накопленном опыте взаимодействий с этим миром. Соответственно, события, которые представляются обыденными, обычно оказываются в категории менее значимых, чем события невиданные – или меняющиеся обстоятельства, в которых может таиться опасность или возможность. Поскольку мое поведение было похоже на обыденное, никаких отклонений никто не ждал, а потому и не заметил.

Из работ Куниоса и Бимена следовало, что наши идеи подлежат подобной же фильтрации. Это необходимо, поскольку бессознательное человека необычайно ловко умеет отыскивать ассоциации. Допустим, вы раздумываете, не поесть ли на ужин спагетти. Спагетти у вас ассоциируются с соусом «болоньезе», «болоньезе» – с Болоньей, Болонья – с Италией, и вот уже вы размышляете над «Рождением Венеры» Боттичелли. А еще спагетти ассоциируются у вас с фрикадельками, фрикадельки – с сэндвичами-сабами, и вот уж вы думаете об атомных субмаринах. В таких каскадах ассоциаций возникают гейзеры новых идей. Можно сделать такой болонский соус, какой вы едали как-то раз в Италии. Можно слетать в Болонью поужинать. А можно поужинать на борту атомной подлодки. Некоторые идеи полезны, кое-какие – нет, и если бы ваше дивергентное мышление – производство необычных или новых идей – перло без остановки, вы бы погрязли в непродуктивных мыслях.

Наши бессознательные фильтры действуют быстро и без усилий, их задача – подавлять идеи, от которых нет пользы, и давать вам сосредоточиваться на более многообещающих. Если вы ремонтируете ванную, мысли отделать ее мрамором, гранитом или винилом прийти вам на ум могут, а вот углем, мятными шоколадками или газетой – нет, потому что ваше бессознательное устранило варианты, которые показались ему бесполезными.

Оборотная сторона такой фильтрации – в том, что, как и в той партии в «Монополию», бессознательный ум игроков не дал возможности обратить на мои поступки внимания, фильтрация идей иногда не дает дельным все же просочиться – наш мозг способен на необычные и полезные ассоциации, но они оказываются отброшенными.

Идеальный уровень фильтрации мятные шоколадки бы не пропустил, а вот некоторым другим необычным вариантам, достойным рассмотрения, дорогу дал бы – например, бамбуку или резине. В этой главе мы рассмотрим, как действуют наши фильтры идей и то, как они тормозят революционное мышление, которое нам зачастую необходимо для процветания в нынешнем обществе.

Нешаблонное мышление

Разбогател Клэренс Сондерз на своих продуктовых магазинах. Работать он начал в девять лет – на школьных каникулах в универсаме. Через десять лет начал торговать продуктами оптом. И вот однажды в конце лета 1916 года некий универмаг, желавший открыть продуктовую лавку, попросил Сондерза сгонять из родного Теннесси в Терре-Хот, Индиана, чтобы пошпионить за неким магазином, у которого, по слухам, новаторское обустройство.

Продуктовые лавки в 1916-м все еще работали так же, как в XIX веке. Вопреки тому, что производители к тому времени уже изобрели методы закатывать в жестянки и фасовать пищу, а потому уже не нужно было хранить все на свете в бочках и ларях, магазины продолжали держать все товары за и под прилавком. Это означало, что покупателям приходилось сообщать продавцу, что им нужно, а затем ждать, пока продавец достанет спрошенное, определит его цену и положит в пакет. В часы затишья делать продавцам было почти нечего. В людное же время они не справлялись с наплывом клиентов, возникали длинные очереди, покупатели вынуждены были ждать. Неэффективность делала продуктовые магазины паршивым предметом вложений, вот поэтому-то универмаг и отправил Сондерза на разведку – выяснить, нельзя ли все делать ловчее. Но в том магазине в Терре-Хоте Сондерз никакого волшебства, способного повысить прибыльность заведения, не обнаружил.

Долгой и жаркой дорогой домой Сондерз глазел на однообразные поля пшеницы и кукурузы, на скот, на пыльные городишки. Обычные пейзажи, какие видал он много раз, обыденный мир, на который Сондерз не обращал сознательного внимания. Уныло размышлял он о зряшной поездке, когда поезд сбавил ход у свинофермы, где матка кормила шестерых поросят. Непримечательная сцена в хрене среднезападной глухомани. Но Сондерзу словно сунули под нос план спасения лавочного бизнеса. Поросята обслуживали себя сами. Отчего же не дать людям себя обслуживать? Если перепланировать продуктовые магазины, покупатели смогут собирать себе продукты самостоятельно.

Как и все в торговле продуктами, Сондерз мыслил ее себе с фиксированной точки зрения, мешавшей его уму рассмотреть новые системы обслуживания покупателей. Но та сцена на свиноферме явила ему образ нового метода, подхода более совершенного. Вернувшись, он доложил о провале миссии, а вот о своем видении не рассказывал. В следующие несколько месяцев он разработал кое-какие подспорья, что понадобятся ему для воплощения замысла: магазинные корзины, ценники, стойки с полками и витринами, разделенные проходами, кассы на выходе. Все это мы ныне принимаем как должное, а до Сондерза этого не существовало.

Свой первый продуктовый магазин Сондерз открыл в 1916-м, а в 1917-м запатентовал новое устройство такой лавки. Он назвал свою сеть лавок в честь тех свинок – «Пиггли Уиггли»[182]. Через шесть лет их стало тысяча двести, в двадцати девяти штатах, а Сондерз сделался очень состоятельным человеком. Сеть существует до сих пор, большинство магазинов – на Юге.

Идея Сондерза, как ключ к любой загадке, очевидна, стоит только ее изложить. Но если и возникала такая мысль у какого-нибудь управляющего продуктовой лавкой до него, она, судя по всему, не показалась плодотворной, чтобы ее пропустили к сознательному вниманию того человека. Самые находчивые предприниматели того времени жаждали исправить положение в розничной продуктовой торговле – готовы были даже шпионить и подворовывать чужие торговые приемы, – но изобрести такую вот свежую систему так и не сумели.

Как же устроен фильтр идей в мозге и как преодолеть его цензуру, если надо? Задачи повседневности, подобные той, какую решил Сондерз, слишком громоздки, чтобы анализировать их в контролируемом научном эксперименте. Но чтобы изучать механику того, как люди мыслят нешаблонно, ученые навыдумывали абстрактные задачи, решения которых требуют, по сути, тех же навыков. Одна из самых всесторонне изученных была впервые опубликована в «Циклопедии загадок» у Сэма Лойда за пару лет до того, как Клэренса Сондерза посетило озарение. Той задачке уже сто лет, а ее что ни месяц до сих пор рассматривают в нескольких научных статьях. Называется она «Девять точек», в ней нужно соединить точки четырьмя неразрывными отрезками – не возвращаясь вдоль линии назад и не отнимая карандаша от бумаги.

Вопреки простоте постановки, очень мало кто способен эту загадку взломать, даже если человеку подсказывать или предоставить побольше времени на раздумья[183]. Во многих экспериментах количество преуспевших участников равнялось нулю. Их почти всегда меньше, чем один из десяти. Эта задача до того трудна, что даже среди тех, кому показали ее решение, всего через неделю больше трети не смогло это решение воспроизвести. Попробуйте сами. Максимум, на что большинство людей способно, – вот такие конфигурации, и все они требуют больше четырех линий.

Сложность решения задачи с девятью точками отражает то, как работают у нас мозги. Мы уже убедились, что наблюдаем мир не «свежим» взглядом. То, что мы видим (или не видим), функционально зависит не только от того, что́ перед нами. Оно зависит еще и от того, что мы привыкли видеть и что увидеть ожидаем.

Если вы привыкли наблюдать, как честные игроки в «Монополию» тянутся к игровому банку, вы скорее всего не обратите внимания, если кто-то мухлюет. Если привыкли, что продавец обслуживает покупателей, трудно дотянуться до идеи, что покупатели способны сами себя обслужить. А если у вас девять точек, расставленных знакомым способом – квадратом, ваш мозг склонен отфильтровывать идеи, связанные с рисованием в пространстве за пределами этого квадрата.

Однако вырваться за пределы воображаемого шаблона – вот что необходимо сделать, чтобы отыскать ключ к загадке о девяти точках.

Взгляните на решение:

Такого рода оригинальное мышление, какое необходимо для решения задачи «Девять точек», вполне буквально требует от вас выхода за рамки нарисованного шаблона, и потому мы называем такое мышление нешаблонным. Вот, в частности, почему психологи публикуют столько статей, ссылающихся на эту задачку: ища способы, как улучшить показатели решаемости этой задачи у своих подопытных, ученые добывают понимание того, как устроены наши мыслительные фильтры.

Вариант подсказки – добавить две стратегически размещенные дополнительные точки, как показано ниже. С таким дополнение, пусть точек соединять приходится больше, человек, решая эту задачу, не выходит за границы шаблона, и большинство испытуемых способно сходу разобраться, как добыть ответ[184].

Еще один способ увеличить количество справившихся с этой задачей – нарисовать вокруг расставленных точек квадрат попросторнее[185]. В таком случае мозг откажется от воображаемого шаблона, который определил вокруг точек, и примет новый, покрупнее, в котором есть место решению. Иными словами, задачу теперь можно решить «шаблонно», а это всем нам проще:

Мыслительные фильтры нашего мозга формируются постепенно. День за днем одни нейронные ответы закрепляются, другие подавляются. В результате мозг хорошо приспосабливается к окружающей среде, но настроен толковать ее через призму того, что оказывалось действенным в прошлом. Это позволяет нам быстро разбираться в знакомых обстоятельствах, но может мешать, когда необходимо действовать в неизвестных. Последнее как раз и происходит в задаче о девяти точках: наше понятие о геометрических границах так глубоко прошито в нас, что наше бессознательное отсекает нам возможность увидеть решение, поскольку оно требует нарушить эти самые границы.

Мы уже убедились, что изменение постановки задачи о девяти точках способно ослабить сопротивление, с каким наше бессознательное относится к тому, как эти точки должны быть соединены. Ключ к успеху во многих новых непростых обстоятельствах и, в более общем смысле, ключ к новаторству и изобретательному решению задач – зачастую в том, чтобы проделать умственное преобразование, подобное рисованию того квадрата вокруг точек, какой оставляет место для правильного ответа.

Ученые недавно обнаружили, как физически стереть эти бесплодные границы мысли – как пригасить деятельность определенных структур в мозге. Нам предстоит убедиться, что эксперименты с этим методом открыли ученым глубинное видение физического механизма возникновения у нас ментальных блоков.

Наша система фильтрации идей

В 2012 году в течение восьми месяцев двое австралийских ученых включали задачку «Девять точек» в конце некоего не связанного с ней эксперимента – «из любопытства»[186]. Из тридцати испытуемых, которым они предложили эту задачу, решил ее лишь один. Этот человек заинтересовал исследователей, поскольку у него была необычная медицинская история: в детстве он получил тяжелую травму головы. Исследователей эта особенность заинтриговала необычайно. Могло ли выйти так, что эта травма ослабила механизм фильтрации идей в мозге у испытуемого? К сожалению, определить точное положение травмы в мозге того человека выяснить не удалось, а потому глубже разобраться не получилось.

Ныне, применяя самые передовые технологии, ученые в силах и выявлять, и изучать структуры, формирующие наши когнитивные фильтры. Технологии эти позволяют ученым имитировать неполадки в мозге на здоровых людях. И такой ущерб, с точки зрения ученого, – ущерб высококачественный: он удобно расположен, с ним можно работать прицельно и, что самое удачное для испытуемых, он временный.

Сам подход основан на методике, уходящей корнями в Древние Египет и Грецию, – на применении электрических полей к мозгу. Древние справлялись с этим, прикладывая электрическую рыбу (рыбу, производящую электрическое поле) к голове, пытаясь таким способом облегчить приступ головной боли или эпилепсии. Помогало или нет, неведомо, но уровень медицинской подготовки у древних был так себе. Египтяне, например, употребляли перемолотых мышей как целительное притирание, а крокодилье дерьмо – как противозачаточное: метод, который, возможно, был бы действен и поныне, хотя и не по мистическим причинам, какие имели в виду египтяне.

В наше время мы воздействуем электрическим полем, применяя электромагнитные генераторы. Генераторы выключают те или иные конкретные нейронные цепочки в мозге электрической или магнитной энергией, временно разрывая их. Поскольку такое выключение производится извне черепа, методику называют транскраниальной стимуляцией. Ее все еще изучают как способ лечения кое-каких умственных расстройств, но она уже принесла громадную пользу исследователям мозга благодаря точности, с какой можно избирательно воздействовать на те или иные структуры.

Например, в одном исследовании ученые намочили двухдюймовые квадратные губчатые электроды и, прикрепив их в стратегически выбранных местах к черепу смельчаков-испытуемых эластичным пластырем, нацелились отключить некую структуру в системе когнитивных фильтров мозга[187]. Половина испытуемых затем подверглась слабому электрическому разряду, который буквально отключал ту часть их мозга до полного бездействия. Другим испытуемым – контрольным – сообщали, что и им устроили отключение, но на самом деле нет. Далее всех просили решить задачу о девяти точках. На более ранней стадии эксперимента испытуемым уже давали решать эту же задачу, но никто из них не справился. Контрольные участники не одолели ее и теперь. А вот при отключении фильтров, обеспеченном транскраниальной стимуляцией, 40 % подопытных задача оказалась по силам.

Благодаря этому и другим подобным экспериментам ученые начали прояснять для себя сложную систему когнитивных фильтров в мозге. Одна из выявленных ключевых структур – латеральная префронтальная кора, массив мозговой ткани сбоку префронтальной коры лобной доли. Оказывается, когда исследователи воздействуют транскраниальной стимуляцией на эту структуру, у испытуемых усиливается эластичное мышление[188]. У них оживляется воображение и изобретательность, и они более открыты инсайтам при решении различных задач.

Хотя префронтальная кора есть у всех млекопитающих, как я уже говорил в Главе 4, только у приматов есть латеральная префронтальная кора – область, определяемая ее выраженным микроскопическим устройством[189]. Она играет решающую и неповторимую роль в человеческом поведении. Ключевая часть исполнительного мозга и особенно его системы когнитивных фильтров, латеральная префронтальная кора сообщает нам, людям, нашу развитую способность планировать и воплощать сложные последовательности действий[190]. Эта функция требует фильтра идей, потому что, как я уже пояснял, наш мозг, действуя в режиме «снизу вверх» и имея дело с обстоятельствами или целью, требующими тех или иных поступков, берется за работу и производит возможные решения, большинство из них в дело не годится. Как раз латеральная префронтальная кора применяет контроль сверху, склоняя нас к одним возможностям и не допуская другие даже до нашего сознательного рассмотрения[191]. Вот почему, если вы стоите на вершине лестницы и хотите оказаться внизу, вам не приходит в голову взмахнуть крыльями и слететь к подножью или же съехать по ступенькам на попе (если только вы не ребенок, и в этом случае у вас префронтальная кора еще не полностью развита).

Как это правомерно для большинства структур мозга, действие латеральной префронтальной коры можно проиллюстрировать поведением тех, у кого она повреждена. Таким человеком стал мой отец, когда пережил инсульт. Вообразите, что вы направляетесь к столику в бургерной и очень голодны. Проходите мимо посетителя, которому уже принесли его еду. Ваш эмоциональный ум, ощущая голод, может подтолкнуть вас забрать что-нибудь с тарелки у этого посетителя. Но мы все живем в «цивилизованном» мире, где такое поведение запрещено правилами, и потому ваша латеральная префронтальная кора, знакомая с этими правилами, подавляет этот первобытный порыв, и вы его даже не рассматриваете. Но однажды мой папа увидел на чьем-то столе картошку-фри и цапнул горсть, идя мимо, потому что его поврежденный инсультом мозг не выключил эту возможность из его поля внимания и даже не склонил против нее.

Иногда говорят, что мы задействуем лишь 10 % своего мозга. Это миф. Мы используем его целиком. Но у нас и впрямь имеется неизведанный мозговой потенциал – в том смысле, что есть ситуации, в которых было бы выгодно менять настройки наших фильтров или менять операционный режим ума. Транскраниальная стимуляция – один из способов этого достигать. Более того, «мыслительные шапочки» транскраниальной стимуляции уже продаются для домашнего использования. Пока совершенно непонятно, в чем именно заключается действенность этих шапочек и, что гораздо важнее, насколько они безопасны. Многие нейробиологи отказываются применять транскраниальную стимуляцию, опасаясь, что приборы, используемые их коллегами в экспериментах, подобных тем, что я вам описал, способны навредить испытуемым – а некоторые университетские комиссии по этике не утвердили использование этого метода. Но день, когда подобные приборы станут безопасны и эффективны, возможно, уже не за горами. Мы рассмотрим, как еще можно раздвинуть границы мышления, в следующей главе, и они не потребуют подключать кору вашего головного мозга к электросети.

Да здравствуют школяры

Несколько лет назад моя дочка Оливия, в то время одиннадцатилетняя, сказала моей девяностолетней матери, что у той «лицо похоже на изюм». Мама не уловила изящества этой метафоры, но приняла сказанное снисходительно. Разумеется, если ваш мозг порождает ассоциативную связь между внешним видом человека и сушеным фруктом, лучше оставить ее при себе. Вот почему мы наставляем наших детей «думать, прежде чем сказать». Но если слишком часто выслушивать подобные наставления, можно перегнуть палку и завести себе привычку не допускать вообще никаких идей.

Чтобы возникали оригинальные мысли, нужно позволить идеям привольно переть, а об их качестве (и сообразности) печься позже. Но и тогда ценность той или иной идеи оценить бывает непросто: один из парадоксов науки и искусства – в том, что не всегда отличишь гениальное от несуразного.

Например, несколько лет назад пара ученых выдвинула странную идею о холодном ядерном синтезе, то есть о возможности производить, по сути, безграничное количество энергии простым прибором, помещающимся на рабочем столе. Для физика это несуразное заявление – как и оказалось. Однако за несколько лет до этого другие вроде как чокнутые физики выступили со странной затеей, что можно искусственно структурировать композитные материалы так, чтобы придавать им причудливые акустические или оптические свойства, каких нет в природе, – незримость, например. Тоже вроде бы несуразно, и над теми учеными зубоскалили и потешались. Но в итоге их идея оказалась жизнеспособной, и теперь так называемые метаматериалы, изготовленные из микрорешеток металлов или пластика, – одна из самых горячих тем в науке. Ученые даже создали маленькие предметы-«невидимки», хотя невидимы они только при свете определенного цвета (исследователи работают над тем, чтобы преодолеть это ограничение).

Или взять Боба Кёрнза, изобретавшего и несуразные, и гениальные штуки. Перво-наперво он еще в 1950-е изобрел расческу, распределявшую тоник для волос прямо из себя. Вроде несуразная придумка. Исходно так же отнеслись и к его следующему изобретению – включавшимся и выключавшимся автомобильным дворникам. Кому нужны дворники, которые то работают, то не работают? Как выяснилось, только тем, у кого есть автомобиль. На этом изобретении Кёрнз заработал десятки миллионов долларов.

Дважды нобелевский лауреат Лайнус Полинг заключил процесс новаторства в одну-единственную фразу: «Хорошие затеи добываются так: производишь кучу затей и отбрасываешь скверные»[192]. На этом пути прорва троп в никуда и тупиков. Как сказал мне Нейтэн Мирволд: «Когда люди говорят, что провал – не вариант, это означает, что они либо врут себе, либо заняты чем-то скучным. Когда пытаешься решить важную задачу, на которую мир уже посмотрел и решить не смог, провал – еще какой вариант, и это нормально». Мирволд вспоминал, как однажды один юрист выхвалялся перед ним, что ни одного дела не проиграл. «Ясно, – отозвался Мирволд. – Вы, значит, только за простое беретесь!»[193]

Живя свою жизнь и наблюдая, как отвергают несуразные или даже просто ошибочные идеи, мы, бывает, становимся скованными. У нас накапливаются знания и опыт, и наши когнитивные фильтры способны при этом усиливать цензуру. Но преуспевающие ученые, новаторы и творцы – обычно те, кто не поддается и сохраняет у себя умение давать себе волю.

Один из живейших и завораживающих случаев с творцом, давшим себе волю, связан с созданием классического фильма про Индиану Джоунза «В поисках утраченного ковчега». Фильм замыслили Джордж Лукас, Стивен Спилберг и сценарист Лоренс Каздан на совещании в 1978 году в Лос-Анджелесе, длившемся несколько дней. К счастью, те заседания записывались, и до сих пор сохранилась расшифровка записи – девяносто страниц через один интервал. Читая их, поражаешься не столько гениальным идеям, сколько жутчайшим – и при этом предложены они были кумирами кинематографа.

Например, после того, как они постановили, что их герою нужна любовная линия, кинематографисты решили, что Индиана Джоунз и его женщина в фильме уже должны иметь некую общую историю. Решили, что та история должна быть десятилетняя. Вы бы решили, что это невыполнимо, поскольку значило бы, что начало «истории» приходится на десятилетний возраст самой героини. Но трое титанов кино, отключив фильтры на дурацкие идеи, решили добиться того, чтобы математика сходилась. Вот как складывалось обсуждение:

ЛУКАС: Надо связать их очень крепкими отношениями. Вот связь чтоб.

КАЗДАН: По-моему, надо, чтобы у них уже были отношения. Потому что тогда не придется их строить.

ЛУКАС: …Он мог знать эту девочку еще ребенком. Закрутить с ней, когда ей было одиннадцать.

КАЗДАН: А ему – сорок два.

ЛУКАС: Он не видел ее двенадцать лет. Теперь ей двадцать два. Это прям странные отношения.

СПИЛБЕРГ: Лучше б ей быть постарше двадцати двух-то.

ЛУКАС: Ему тридцать пять, и они познакомились десять лет назад, когда ему было двадцать пять, а ей всего двенадцать. Забавно было б сделать ее чуточку слишком юной в ту пору.

СПИЛБЕРГ: И распутной. Это она за него взялась.

ЛУКАС: Пятнадцать – как раз на грани. Я понимаю, что идея ни в какие ворота, но интересная…[194]

Мысль сделать из Индианы Джоунза узаконенным насильником – возможно, одна из самых не лезущих ни в какие ворота отвергнутых идей, даже по голливудским меркам, где патриархальные представления о женской сексуальности – едва ли редкость. К счастью, предложение Спилберга устранить эту неувязку, сделав возлюбленную Джоунза на несколько лет постарше, все же было принято.

На тему фильтров я беседовал с Сетом Макфарлином. Он создал популярный телесериал-долгожитель «Гриффины»[195] и фильмы «Тед» и «Тед-2». Сета награждали премией «Эмми», номинировали на «Грэмми» (он сам еще и поет), он перезапустил классический научно-популярный телесериал «Космос», но вместе с тем, как гласит его анкета в журнале «Нью-Йоркер», наиболее известен Макфарлин как «Оскорбитель № 1» Голливуда – такую репутацию он заслужил созданием персонажей, которые зачастую расисты, сексисты и хамы[196], [197]. Журнал «Роллинг Стоун» опубликовал линию времени «Ненависть к Сету Макфарлину». Я спросил его, как на его способность производить свежие идеи влияет угроза, что его творения вызовут подобный отрицательный отклик.

«Сохранять образ мышления, при котором остаешься творчески свободным, непросто, – ответил Сет, – когда понимаешь, что произносимое тобой расценят как некорректное и толпа попрет против тебя – в соцсетях возникнет мощная волна, направленная на твое уничтожение. Но в наше время такое случается часто. Это влияет не только на меня. Это воздействует на всех в этом ремесле, признают они это или нет. Социальные СМИ – во многом враги творчества»[198].

Мы беседуем вечером, но Макфарлин ест ланч за своим рабочим столом – жиденький салат из всяких проростков, приготовленный его личной кухаркой. «Я ел на ужин трисквиты и девил-доги, пока ее не нанял», – говорит Сет. Тот рацион подходил бы ему больше. Мальчишеская фигура, облачен в старую футболку и бейсболку, больше похож на зеленого второкурсника колледжа, чем на сорока-с-лишним-летнего мужика, и мыслит он, судя по всему, тоже как мальчишка, пусть даже его пищевые привычки и переменились. Вот что меня в нем завораживает – но как раз это критиков и бесит[199]. «Энтертейнмент Уикли», к примеру, критиковал Макфарлина за «поразительно школярский ум».

Я ссылаюсь на это критическое замечание, потому что в творческих кругах незрелый ум – не всегда черта скверная. Любой преподаватель скажет, что дети не боятся совершать совершенно безумные поступки, и в некотором смысле, когда мы даем себе послабление и позволяем ничем не ограничивать производство идей у себя в голове, мы тоже ведем себя как дети.

Одна из причин, почему дети – эластичные мыслители, заключается в том, что они пока еще не подпали целиком под влияние культуры и не получили избыток жизненного опыта. Пока ты ребенок, возможно все. Но через несколько десятилетий мечтой когда-нибудь поселиться в пряничном домике, украшенном розовой глазурью, с риелтором вы вряд ли захотите поделиться.

Еще одна причина – физическое состояние детского мозга. По мере созревания первыми развиваются базовые церебральные функции – моторные и сенсорные области мозга, а следом – области, отвечающие за ориентацию в пространстве, речь и язык. И лишь потом начинают развиваться структуры, связанные с исполнительной функцией – лобные доли. А среди областей лобных долей среди копуш – префронтальная кора, и последней созревает латеральная префронтальная кора. Поскольку эти части мозга, отвечающие за фильтрацию идей, неразвиты, дети сохраняют эластичное мышление, их природно ничто не ограничивает. Но когда мы вырастаем, то спонтанное и непредсказуемое естество обычно исчезает[200]. И вот дальше, чтобы мыслить эластично, приходится стараться гораздо сильнее.

Прикасаться к тому детскому изобретательному состоянию – вот в чем сила Макфарлина. Когда Сет в том состоянии, он являет то, за что некоторые его не любят. Но есть и такие люди, кому нефильтрованный «школярский» юмор Макфарлина помогает ослабить взрослые ограничения и посмеяться над неполиткорректностью, от которой кто-то, может, поморщится.

У героев, будь то персонажи греческих мифов или комиксов «Марвел», есть особые способности. Есть они и у нас с вами – и они меняются по мере того, как идет наша жизнь. Ум новичка – геркулесова сила юных, тогда как мастерство и сила чутья на то, что принесет плоды, а что – нет, – паучье чутье зрелых. Часто цитируют писательницу и поэтессу Урсулу К. Ле Гуин: «Взрослый творческий человек – это ребенок, который выжил»[201]. Но дух детства из нашего мозга не выветривается – его просто становится труднее вызвать. Правда в том, что у каждого из нас есть нейронные сети и проказливого, находчивого ребенка, и рационального, сдержанного взрослого. Фильтры латеральной префронтальной коры помогают определять, кто возьмет верх в том или ином человеке. Далее мы рассмотрим, как перенастройка этих фильтров влияет на то, кто мы, и как это регулировать.

10

Славное, свихнутое, странное

Это безумный, безумный мир

В 1951 году журнал «Доклады вашингтонского энтомологического общества» опубликовал научную статью одной даровитой исследовательницы из Университета Массачусетса по имени Джей Трэвер[202]. Она обрела славу благодаря своей революционной работе, посвященной бабочкам-однодневкам, однако в этой новой статье Трэвер необычайно технически и крайне подробно описывает, как ее собственный организм оказался неизлечимо заражен обычным пылевым клещом. Она сообщает, что обычные методы, применяемые для борьбы с клещами – шампуни, например, – не извели арахнид, а всего лишь вынудили мигрировать на другие части ее тела. Трэвер излагает, как, в попытке избавиться от этого нашествия, она под присмотром нескольких специалистов по паразитам применила к себе двадцать два смертоносных химических средства – от порошка ДДТ до «Лизола». Ничто не возымело действия.

Примечательным этот случай сделало то, что домашние пылевые клещи обычно на человеке не живут. Они селятся в постельном белье, где питаются чешуйками отслоившейся кожи. Из-за их присутствия у людей возникают аллергические реакции, но сами эти клещи – не паразиты. Да и не сверхинфекты они – ДДТ и другие препараты, которые Джей Трэвер применяла ежедневно, неизбежно должны были уничтожить клещей. Не менее загадочно и то, что во взятых с ее кожи соскобов клещи, вопреки ожиданиям, не обнаружились.

Хотя статья увидела свет, ученые в конце концов заключили, что Джей Трэвер от пылевых клещей не страдала. Один исследователь позднее назвал ее «настоящим безумным ученым», будто все прочие безумные ученые, с какими ему доводилось иметь дело, прикидывались. В действительности же настоящие безумные ученые – всюду.

И речь не только об ученых. Среди людей, занятых там, где у эластичного мышления приоритет, таких, кто ведет себя странно, больше, чем в других областях человеческой деятельности[203]. Вспомним всего нескольких таких эксцентриков из наиболее прославленных: поэт и художник Уильям Блейк, считавший, что многие его работы внушили ему бестелесные духи; миллиардер-предприниматель Хауард Хьюз, имевший привычку часы напролет сидеть нагишом в своей «безмикробной» комнате в гостинице «Беверли-Хиллз» – в белом кожаном кресле, укрыв себе розовой салфеткой гениталии; архитектор Бакминстер Фуллер, создатель геодезических куполов, несколько лет питавшийся исключительно черносливом, желе, стейками и чаем и ведший дневник, где делал записи каждую четверть часа с 1920-го по 1983 год; певец и композитор Дэвид Боуи, кормившийся молоком с красными и зелеными перцами-чили все свои самые плодовитые 1970-е годы.

А еще – гениальный изобретатель Никола Тесла[204]. Тесла маялся галлюцинациями и неприятными для себя виде́ниями. (Свою самую знаменитую идею – переменный электрический ток – он приписывает такому вот мороку.) В позднейшие годы он пылко полюбил голубей. В те дни, когда Тесла не успевал покормить этих птиц в нью-йоркском Брайент-парке, рядом с которым жил, он нанимал для этого курьера из «Вестерн Юнион». Постепенно Тесла особенно привязался к одному конкретному голубю. По его словам, то была «прелестная птица, совершенно белая, на кончиках крыльев – серое… самочка». Ведущему научно-популярной колонки в «Нью-Йорк Таймз» он сказал, что та голубка «понимала меня, а я понимал ее. Я любил ее. Да, я любил ее, как мужчина – женщину, а она любила меня… Та голубка была радостью моей жизни. Пока я был ей нужен, ничто другое не имело значения». Такой любви ищет каждый из нас – за вычетом клюва и перьев.

Сорокалетний Никола Тесла (1856–1943)

Подобные истории о людях знаменитых и не очень – обычное дело. Потешные ли это анекдоты и не более – или же между склонностью к эксцентричному поведению и способностью эластично мыслить есть некая значимая связь?

Первые шаги к ответу на этот вопрос были сделаны в работе психогенетика Леонарда Хестона в 1960-е[205]. Разбираясь с наследственным компонентом шизофрении, Хестон изучал детей матери-шизофренички, которых отдали на усыновление. К его удивлению, он обнаружил, что половина здоровых детей таких матерей были одновременно и необычайно одарены творчески, и чрезвычайно эксцентричны. Шизофрениками они не были, но у них «имелись творческие таланты, и они выказывали изобретательную приспособляемость к жизни, какая в контрольной группе попадалась редко», писал он[206]. Это означало, что разбавленная шизофрения наделяла этих детей склонностью и к эластичному мышлению, и к фрондерскому поведению. Если всё так, что же означает эта «доза» шизофрении – и как ее измерить?

Отмеряем безумие

Психологи придумали понятие «шизотипия», чтобы описывать целый набор личностных черт, подобных тем, какие, судя по всему, унаследовали те дети шизофреников. Шизотипическая личность может занимать любое место в спектре между маленькой «дозой» шизофренических черт и полновесной шизофренией. Для оценки этой самой дозы психологи составили за многие годы всевозможные опросники, чтобы можно было оценивать, какое место в этом спектре опрашиваемый занимает. Если желаете – можете сами пройти такой опрос, для этого нужно просто ответить на следующие двадцать два вопроса или утверждения односложно, «да» или «нет», а затем подсчитать, сколько раз вы ответили утвердительно[207].

1. ______ Я иногда кажусь окружающим замкнутым и отстраненным.

2. ______ Бывало ли у вас ощущение, что некий человек или сила – где-то рядом, хотя вы ничего такого не видите?

3. ______ Люди иногда комментируют мои необычные манеры и привычки.

4. ______ Кажется ли вам иногда, что другим людям известно, о чем вы думаете?

5. ______ Замечали ли вы, что какой-нибудь обычный предмет или событие – словно бы особый знак вам лично?

6. ______ Некоторые люди считают, что я очень странный человек.

7. ______ Я чувствую, что настороже мне стоит быть даже в кругу друзей.

8. ______ Некоторые люди считают, что я в разговоре несколько расплывчат и уклончив.

9. ______ Часто ли вы улавливаете скрытую угрозу или издевку в том, что люди говорят или делают?

10. ______ Когда совершаете покупки в магазине, кажется ли вам, что люди обращают на вас внимание?

11. ______ Мне очень неуютно в ситуациях общения, связанных с незнакомыми людьми.

12. ______ Есть ли у вас какой-нибудь опыт, связанный с астрологией, видением будущего, НЛО, сверхчувственным восприятием или шестым чувством?

13. ______ Я иногда употребляю слова необычно.

14. ______ Казалось ли вам когда-нибудь, что лучше пусть другие люди не знают о вас слишком много?

15. ______ В обществе я предпочитаю оставаться в тени.

16. ______ Бываете ли так, что вас внезапно отвлекают далекие звуки, которые вы обычно не замечаете?

17. ______ Часто ли вам приходится быть начеку, чтобы не позволять другим людям пользоваться вами?

18. ______ Кажется ли вам, что вы не способны сближаться с людьми?

19. ______ Я странный, необычный человек.

20. ______ Внятно доносить до людей то, что я хочу им сказать, мне бывает трудно.

21. ______ Мне очень непросто разговаривать с людьми, с которыми я не знаком близко.

22. ______ Я предпочитаю держать свои чувства при себе.

Количество ответов «да»: ______

В одном исследовании с примерно 1700 участниками, которым предложили этот опросник, среднее количество баллов – число утвердительных ответов – получилось равным шести. Если вы ответили «да» на два или меньше из этих утверждений и вопросов, вы примерно в нижней четверти населения. Если утвердительных ответов у вас получилось тринадцать или больше, вы в верхнем конце шкалы, это, грубо говоря, 10 %. Опросники показали, что ученые на верном пути. С годами накопились наблюдения, что те, у кого высокий балл в таких анкетах, и склонны к эксцентричному поведению, и наделены навыками эластичного мышления – особенно дивергентного[208].

Когда исследования в 1960–1970-е установили связь между шизотипическим вариантом личности, с одной стороны, и эластичностью и эксцентричностью – с другой, психологи занялись определением областей мозга, отвечающих за эти качества. Не одно десятилетие развивались методы получения снимков мозга, чтобы удалось наконец пролить свет на эту тайну. Но и тогда задача оказалась мудреной, поскольку, пусть идеи и поведение людей с высокими показателями шизотипии и может казаться явно причудливым, в самой деятельности их мозга особенности сильной шизотипии нередко проявляются малозаметно. Впрочем, недавно ученым удалось поточнее настроить исследования, и вердикт, который они вынесли, вас, вероятно, не удивит: связь эксцентричность/эластичность возникает из ослабленной активности системы когнитивных фильтров[209], о которых шла речь в предыдущей главе.

Нестрогие когнитивные фильтры способствуют повышению уровня шизотипии, тенденции к оригинальному мышлению и необычному поведению, тогда как сильнодействующие фильтры обусловливают то, что психологи называют когнитивным торможением, а оно ведет к общепринятым мыслям и действиям. Если по шкале шизотипии у вас получилось много баллов, вам в эту лихорадочную эпоху придется, возможно, проще, чем преобладающему большинству людей. Это потому, что люди с высоким баллом по шкале шизотипии особенно хорошо приспосабливаются к новым или меняющимся условиям. Вместе с тем на самом высоком краю этого спектра людям бывает непросто мыслить связно.

Вспомним математика Джона Нэша, о котором написана книга «Прекрасный разум» («Игры разума»). У Нэша была шизотипическая личность, а когнитивные фильтры заглушены достаточно, чтобы ему удалось породить множество необычайно изобретательных идей – в том числе и относящихся к теории игр: они принесли Нэшу Нобелевскую премию. К сожалению, завершив свое революционное исследование, Нэш пережил долгий период полномасштабной шизофрении, когда был не способен не просто работать, но и толком справляться с повседневностью. Какие бы блестящие математические замыслы ни посещали его в то время, они потерялись в потоке сумасбродных.

Иллюстрация тому, что у блистательного и блажного зачастую один и тот же источник, – разговор, в котором Нэш участвовал после того, когда наконец оправился. Во время болезни он считал, что инопланетяне из глубокого космоса призвали его спасать наш мир. Когда Нэш выздоровел, один его друг, пытливый математик, спросил, как ему удавалось соглашаться с подобной «безумной» мыслью. «Потому что мысли о сверхъестественных существах являлись мне так же, как мои математические идеи, – ответил Нэш. – Вот я и относился к ним серьезно»[210].

Нэш – случай крайний, но изучение снимков мозга показывает, что у людей, верящих во всякое странное – в телепатию, магические ритуалы или амулеты на удачу, например, необычайно низкая активность латеральной префронтальной коры и других фильтрующих систем[211]. Мы даже отыскали корреляцию в усилении и ослаблении этой склонности в мозге в течение человеческой жизни: вера в сверхъестественное угасает в ребенке по мере его взросления, когда латеральная префронтальная кора созревает полностью; к старости же живость латеральной префронтальной коры ослабевает, когнитивное торможение тоже – и крепнет вера в сверхъестественное.

Многие наши величайшие мыслители, судя по всему, были наделены умами с высоким баллом по шкале шизотипии. Те, кто постоянно производил оригинальные идеи, зачастую вели себя неожиданно, а иногда и диковинно – и в том, как выглядели, и в своих отношениях с другими. Вплоть до того, чтобы влюбляться в голубей или беседовать с пришельцами. У таких людей уровень когнитивного торможения вполне высок, чтобы им удавалось справляться с повседневными делами, но при этом достаточно низок, чтобы рассматривать идеи, которые большинству окружающих показались бы несуразными, – в том числе и идеи, меняющие наш мир.

Эластичные личности, в искусствах и в науке

Различные творческие стези требуют разной мощи бессознательного эластичного мышления в сочетании с разной степенью сознательной способности модулировать его и вылепливать его аналитическим мышлением. В музыке, например, на одном конце творческого спектра находятся творцы-импровизаторы – джазовые исполнители, скажем. Им необходим особый дар гасить у себя торможение и выпускать на волю бессознательно производимые идеи. И хотя процесс обучения основам джаза может потребовать сильного аналитического мышления, при игре этот образ мыслей – фактор не самый значимый. На другом конце спектра – например, те, кто сочиняет сложные музыкальные формы, симфонии или концерты; для таких форм одного воображения недостаточно, тут нужно тщательное планирование и жесткая редактура. По письмам Моцарта и рассказам о нем, скажем, нам известно, что даже его творения не возникали спонтанно, полностью сложившимися у него в сознании, как преподносят нам мифы об этом музыканте. На самом деле он посвящал долгие изнурительные часы анализу и переработке идей, возникавших у него в бессознательном, – очень похоже на то, как трудится ученый, когда создает ту или иную теорию из зародыша инсайта. Сам Моцарт писал: «Я погружаюсь в музыку… Думаю о ней весь день напролет – мне нравится пробовать… изучать… размышлять…»[212]

Между типами мышления, необходимых для достижения успехов в различных творческих областях, и типами личностей, которые в этих творческих областях воплощают свои таланты, точной параллели нет, но, как в байках, на которые я ссылался в начале этой главы, в некоторой мере проверяемая корреляция все же имеется. В одном исследовании Джеффри Уиллз, психолог, а в прошлом – профессиональный музыкант из Большого Манчестера, изучал биографии сорока всемирно известных пионеров «золотой эры» импровизационного джаза (1945–1960)[213].

Уиллз обнаружил, что пионеры джаза были не просто фрондерами в музыке – они в личной жизни оказались сорвиголовами куда более чокнутыми, чем даже их собратья в других творческих областях. Например, Чет Бейкер был наркоманом, а его любимый наркотический опыт – «такой улет, какой других людей пугает до смерти», тот же самый улет по «скорости», смеси кокаина с героином, который любили Тимоти Тредуэлл и Джон Белуши. Чарли Паркер потреблял несусветное количество еды и славился тем, что за два часа мог закинуть в себя шестнадцать двойных порций виски. Майлз Дэвис злоупотреблял самыми разными веществами, имел много половых связей и тяготел к оргиям и вуайеризму. Несколько других великих обожали быстрые спортивные машины, а Скотт Лафаро, обретший дурную славу как бесшабашный лихач, погиб в автокатастрофе всего в двадцать пять лет. Чрезмерное стремление к острым ощущениям настолько обычное дело среди тех людей, что чтение трактата Уиллза делается скучными – он подробно описывает жизни героев, которых я уже перечислил, а также Арта Пеппера, Стэна Гетца, Сержа Халоффа и Декстера Гордона, помимо некоторых других.

Первопроходцы джаза были совсем уж безрассудными, а вот среди профессий, требующих эластичного мышления, наука – поле на противоположном конце того же спектра. В науке возникающие идеи обязаны быть не просто красивыми или необычными. Они должны согласоваться с результатами экспериментов.

Музыкант может исполнять аншлаговые концерты в каком-нибудь подвале в нижнем Манхэттене невзирая на то, что некоторым слушателям его произведения – все равно что енотий скрежет по грифельной доске. А вот у ученого рецепт превращения ртути в золото либо действен, либо нет[214]. В результате эластичное мышление в науке важно, однако по меньшей мере так же значим и другой навык: столь же развитая способность укрощать необузданное производство идей, проверять и развивать их методами аналитического мышления.

В науке с подходом «вали кулем» – таким, как у титанов джаза, – успеха добиться трудно. А потому люди, преуспевающие в науке, может, и бывают эксцентричными или «сумасшедшими», но они обычно чудят менее радикально и опасно. Среди ученых, с кем я знаком лично, был экспериментальный физик, обедавший в университетском кафетерии каждый день, но употреблявший только соусы и приправы, пожилой профессор нейробиологии с оранжевыми волосами и татуированным логотипом «Эппл», профессор физики, обожавший снежинки, и нобелевский лауреат, одержимый банджо. Есть и более знаменитые примеры – Альберт Эйнштейн, например, подбиравший на улице сигаретные окурки, чтобы их нюхать, после того как его врач запретил ему курить трубку, а также Исаак Ньютон, проведший математический анализ Библии в поисках зашифрованных намеков на конец света[215]. Эти великие ученые были эластичными мыслителями, но и в профессиональной жизни, и в личной подключали исполнительный мозг, чтобы умерять свое поведение пожестче, нежели музыканты-новаторы, о которых я рассказал выше.

Хотя для каждой профессии нужен особый стиль мышления, будь вы музыкант, ученый или оригинальный мыслитель в какой-нибудь еще области, есть необходимость в толике упорядоченной аналитической мысли, чтобы новаторские идеи превращались в творческий продукт – полезный, приятный, гармоничный или как-то еще притягательный. Психологи считают, что ключевая разница между людьми с шизотипической личностью и теми, кто страдает острой шизофренией, состоит как раз в способности сосредоточиваться и, если брать шире, применять такой вот упорядоченный аналитический ум. Люди с повышенным коэффициентом интеллекта, судя по всему, более способны удерживать в уме шквал странных мыслей, какой обычно возникает, если снизить когнитивное торможение, но при этом такие люди не теряют способности действовать в человеческом обществе[216]. Вылепливать и развивать те или иные идеи трудно, и потому, если не считать Нэша, в искусствах и науке не очень-то много шизофреников и других страдающих от тяжелых психиатрических недугов[217].

Два в одном: доктор Джекил и мистер Хайд

Джудит Сассмен росла в 1940-е и всегда искала, к чему бы приложить свое воображение. Иногда на это годилась игра в куклы, иногда – танцы, а иногда достаточно было просто гулять по округе часы напролет с воздушным шариком и выдумывать истории и персонажей[218]. В 1950-е девочка с воздушным шариком стала студенткой Нью-Йоркского университета, где познакомилась с мужчиной с другим складом ума и склонностью мыслить аналитически – с будущим адвокатом. К 1960-м она остепенилась и стала домохозяйкой с двумя детьми. Вскоре у нее уже был дом с множеством комнат, но без всякого свободного места для идей, которые вечно бурлили в ее эластичном уме. Часть ее мира цвела – Джудит обожала свое материнство, – а вот другая усыхала. «Моя роль делала меня несчастной, – рассказала она мне. – Ни на что не находилось у меня горячего желания, я просто понимала, что жажду творчества. Расстаться с той частью себя я просто не могла». Вот тогда-то она и решила начать писать.

Свободного времени было немного, но Сассмен сделала писательство приоритетным для себя занятием – почти так же высоко по шкале приоритетов, как стирка или приготовление запеканки с тунцом на ужин. Она заметила, что мужу ее новое увлечение показалось бунтом. Он женился на разумной женщине, а та теперь его предавала. Друзья тоже не поддержали – не наступила еще тогда эпоха терпимости к разочарованным домохозяйкам. Да и редакторы, которым она слала написанное, не торопились подбадривать ее. «Когда пришло первое письмо с отказом, я расплакалась, – призналась она. – И два года мне продолжали отказывать».

Но Сассмен не прекращала писать и опубликовала свою первую книгу в 1969 году под фамилией мужа – Джуди Блум. (Они с юристом Джоном Блумом разведутся в 1976 году.) В последующие десятилетия ее молодежная проза и четыре романа для взрослых стали шумными бестселлерами, несколько из них побывали на первом месте рейтинга «Нью-Йорк Таймз». Ее книги ныне проданы тиражами более десяти миллионов экземпляров, получили десятки литературных премий и принесли Сассмен редкое сочетание коммерческого и критического успеха.

Как Блум удалось не сдаться, невзирая на трудности, отсутствие поддержки и угрозу браку? «Как начала писать, – объяснила она, – так мне опять захотелось просыпаться по утрам. Письмо спасало меня все те годы. Потому что воображение мне в жизни необходимо. Оно мне нужно, чтобы оставаться здоровой. Мне оно нужно, чтобы выживать. Это часть меня».

Уильям Джеймз и Зигмунд Фрейд поняли бы Джуди Блум. Пусть и не зная ничего о соперничестве нисходящего и восходящего мышления у нас в головах, Джеймз с Фрейдом считали, что и жестко аналитический, и изобретательный эластичный режим мышления необходимы нам всем. Мы все в некотором смысле – два мыслителя в одном.

Рассмотрим вот такой эксперимент. Исследователи попросили испытуемых проанализировать истинность различных силлогизмов, покуда исследователи делают участникам фМРТ-сканирование мозга[219]. Некоторые предложенные силлогизмы были абстрактными, например: «Все А суть В. Все В суть С. Следовательно все А суть С». У других был повседневный смысл: «Все собаки – домашние питомцы. Все домашние питомцы покрыты шерстью. Следовательно, все собаки покрыты шерстью».

С точки зрения чистой логики эти построения идентичны. Разница только в том, что во втором буква «А» заменена последовательностью букв («собаки»), и эта разница не имеет значения. Но для нашего ассоциативного ума «А» – это просто буква «А», зато к слову «собаки» присобачен целый каталог значений и чувств, и все они зависят от того, что мы лично за люди.

Компьютер оценил бы истинность обоих приведенных силлогизмов, применив одно и то же аналитическое мышление, поскольку именно на такое мышление и способен. Можно было б предположить, что его же применил бы и человек, раз у этих силлогизмов тождественное логическое устройство. Но на деле человеческий мозг подходит к этим логическим последовательностям очень по-разному. Когда участники эксперимента оценивали истинность цепочек, сформулированных исключительно в абстрактных буквах, они применяли одну сеть нейронных структур – и совсем другую, когда разбирались с последовательностями, составленными из осмысленных слов. Точный состав этих сетей для нас сейчас не важен. Важно то, что они были разными.

В каждом из нас есть два разных мыслителя – логик и поэт, они состязаются, и из их противоборства у нас возникают мысли и идеи. Мы все способны переключаться с режима, в котором спонтанно производим идеи, на режим, где рационально их рассматриваем, и наш успех в некоторой мере зависит от нашего умения, когда это нужно, менять режимы.

Разговаривая с Блум, я уловил, что есть по крайней мере одна особенность ее жизни, которую она отчетливо осознает: способность переключаться между режимами мышления. В повседневности она обычно мыслит строго и упорядоченно. А вот когда пишет романы, по ее же словам, «это все равно что быть другим человеком. Я пишу, потому что есть во мне этот другой. И ему нужно выражать себя. Но когда я читаю какую-нибудь свою книгу после ее издания, мне часто думается: “Это действительно я написала?”». Мне понятно, что она имеет в виду.

11

Раскрепощение[220]

В вине и впрямь истина – да и в водке[221]

Как и у всех наркотиков, у марихуаны есть отрицательные побочные эффекты. Особенно тревожит то, что, если шизотипия у вас проявлена достаточно сильно, употребление марихуаны способно столкнуть вас за границу психоза[222]. Вероятно, это и случилось с Брайаном Уилсоном, лидером и сооснователем музыкальной группы «Бич Бойз». Уилсон был одним из самых новаторских и влиятельных музыкантов ХХ века. Его музыкальное свободомыслие допускало включение оркестровой музыки в поп-композиции, и более двадцати хитов «Бич Бойз» в 1960-е годы попали в топ-40. Работа Уилсона вдохновляла его современников и так оживила калифорнийскую музыкальную сцену, что Калифорния затмила Нью-Йорк как центр популярной музыки. Даже в подготовке записей он произвел революцию: применял сессии звукозаписи для экспериментов и создания уникальных аранжировок и инструментальных решений. Сегодня подход использования самой звукозаписывающей студии как инструмента – обычное дело, а вот в начале 1960-х это было неслыханно.

Уилсон начал употреблять марихуану в досуговых целях в 1964 году[223]. Вскоре он уже применял ее для творчества. Заявлял, что именно благодаря этому наркотику ему удалось оставить традиционные незатейливые рок-аранжировки и развить свой фирменный стиль[224]. Однако еще в 1963 году Уилсон начал слышать неразборчивые голоса, а после того, как взялся употреблять марихуану, симптомы значительно усилились. Он сделался одержим совершеннейшими мелочами. Не чем-то значимым – вроде марки лимонного масла для втирания в накладку на грифе своей бас-гитары или того, все ли налоговые законы блюдет его бухгалтер, – а бессмысленными нюансами: сколькими плитками выложен пол или сколько горошин у него на тарелке. К 1966 году он давал интервью исключительно из своего домашнего бассейна, уверенный, что его дом нашпигован «жучками».

В 1982 году Уилсону диагностировали шизоаффективное расстройство[225]. Это болезнь, при которой пациент страдает одновременно от симптомов шизофрении и биполярного расстройства, и болезнь эту у него, возможно, вызвало чрезмерное употребление марихуаны. Мы никогда не узнаем, как развивался бы недуг Уилсона, если б не марихуана, но история его жизни – предупреждение всем. Хотя от марихуаны не исключена польза равновесию сил в человеческом мозге, для некоторых людей трава может оказаться опасной.

Верно это и применительно к другому веществу, роль которого в своих успехах отмечают многие выдающиеся художники, музыканты и писатели: алкоголь. По признанию музыканта Фрэнка Варано: «Случаются дни, когда голова у меня забита такими сумасбродными и оригинальными затеями, что мне едва удается слово вымолвить. А в остальные дни лавка с выпивкой закрыта». Подобные заявления уходят в глубины истории: вот что писал Аристофан в пьесе «Всадники» аж в 424 году до н. э.: «Кто пьян, тот и богат, и тороват во всем, / И счастлив, и догадлив, и находчив он. /… Живей, живее, притащи бутылку мне, / Чтоб вспрыснуть мозг и до добра додуматься».[226]

Недавние научные исследования тоже, в общем, подтверждают, что алкоголь способен благотворно влиять на эластичное мышление. Например, в 2012 году в работе, параллельной той, где использовали марихуану, ученые объявлением в «Крейгзлисте»[227] пригласили для исследования сорок изредка выпивающих людей в возрасте между двадцатью и тридцатью[228]. Половине подали как раз столько водки и клюквенного сока, чтобы испытуемые надрались до кондиции, которая по закону уже считается «алкогольным опьянением». Остальные пили чистый клюквенный сок. Всем выдали задачки, решение которых требует эластичного мышления. Пьяные подопытные решили примерно 60 % поставленных им задач, трезвые – 40 %. Более того, студенты в подпитии справились с заданием быстрее.

Неувязка с алкоголем как с подспорьем для ума в том, что расфокусировка, обеспеченная этим средством, способна расслабить процессы мышления, но запросто может расслабить их так, что они слетают со своих рельсов. То же верно и для марихуаны. В обоих случаях крайность та же, что для шизотипии – шизофрения. Выпить стаканчик-другой или дунуть разок, формулируя бизнес-стратегию, – и можно добиться появления идей в диапазоне пошире привычного, а вот если перегнуть эту палку, идеи могут оказаться бестолковыми или бессвязными.

Еще одна популярная область исследования наркотических препаратов – психоделики. Мало кто из ученых работал в 1960-е с ЛСД[229], но, пусть психоделики и числятся среди самых безобидных и не вызывающих привыкание «досуговых» наркотиков, согласно Конвенции ООН о психотропных веществах почти все подобные препараты оставались в 1971 году вне закона практически по всему миру. В результате, пусть эта договоренность и допускала исключения в научных или медицинских целях, десятилетиями напролет никаких исследований, можно считать, не велось. В последние же годы благодаря более мягкому общественному отношению к наркотикам научная работа с психоделиками тоже возобновилась – с большим задором.

Постепенно складывающаяся картина поражает воображение: ученые начинают увязывать разрозненные отчеты о психоделическом опыте со специфическими структурами и процессами в мозге. Например, употребляющие ЛСД и псилоцибин («волшебные грибы») зачастую переживают глубинную «трансценденцию самости», ослабление эго и «растворение» границ между собой и внешним миром. Одна исследовательская группа в Оксфорде разбиралась с возможными анатомическими связями, вводя названные выше психоделики внутривенно, а затем получая изображения мозга испытуемых при помощи фМРТ[230].

Оксфордские исследователи обнаружили, что ЛСД и псилоцибин воздействуют на определенные элементы сети пассивного режима работы мозга. Об этой сети шла речь в Главе 6: она активизируется, когда исполнительный ум не направляет наши мыслительные процессы. Сеть пассивного режима играет ключевую роль во внутренних разговорах нашего ума, которые помогают растить и укреплять наше чувство самости, а значит, связь наркотического воздействия с ослаблением эго вполне ожидаема. Но, как мы узнали в той же Главе 6, пассивный режим играет важную роль и в эластичном мышлении. Вот поэтому оксфордское исследование ставит важный вопрос: помогают или мешают ЛСД и псилоцибин эластичному мышлению? Ответ на этот вопрос все еще ищут.

Есть, впрочем, один психоделический препарат, воздействие которого на эластичное мышление понято чуть лучше, – это аяуаска, южноамериканский психотропный растительный отвар, приготовляемый из лозы, растущей в джунглях Амазонии. Несколько писателей, в том числе чилийско-американская романистка Исабель Альенде, одобрительно отзывались о воздействии аяуаски на свою работу. Альенде, чьих книг продано более пятидесяти миллионов экземпляров и переведено почти на тридцать языков, напилась мерзким на вкус варевом, чтобы преодолеть свой писательский блок. Для нее это был преображающий опыт, освободивший ей ум и открывший путь потоку идей. «Это был самый мощный запредельный опыт из всех, какие мне доводилось переживать, – сказала она. – Очень многое объяснивший, очень важный, он открыл во мне обширное пространство»[231].

Испытуемые начинают ощущать воздействие аяуаски через три четверти часа – час после того, как протолкнут в себя этот отвар. По их сообщениям, у них возникают видения, сильные эмоции и ощутимый прилив умственной беглости – они производят идеи быстрее, особенно с закрытыми глазами. Важнее же другое: возникающие идеи разнообразнее обычного – и испытуемые показывают блистательные результаты в проверках на дивергентное мышление. Но, пусть некоторые качества эластичного мышления и улучшаются, аяуаска, подобно всем прочим наркотикам, – оружие обоюдоострое: за усиленное эластичное мышление платить приходится способностью к мышлению аналитическому.

Как же несколько глотков гадкого отвара оказывают столь разнообразное влияние на то, как мы мыслим? В Главе 4 я говорил об иерархии нейронов в коре человеческого головного мозга. На самом верху этой иерархии в обоих полушариях – доли, они состоят из нескольких отделов, а те, в свою очередь, из подотделов, и так далее, вплоть до конкретных нейронов. Выявленные на сегодня 180 отделов и подотделов получают и передают сигналы посредством сложнейшей паутины нейронных связей. Чудесное следствие всего этого устройства – поток информации, сочетающий в себе гибкое мышление «снизу вверх» и исполнительную обработку данных «сверху вниз». Аяуаска, судя по всему, нарушает движение в этих потоках данных, уменьшает контроль сверху и усиливает влияние восходящих процессов[232].

Одно из следствий этого воздействия – в ослаблении когнитивной хватки префронтальной коры. Если сравнивать с воздействием марихуаны и алкоголя, искажение обычного направления потока нейронных сигналов, вызванное аяуаской, гораздо шире и глубже, оно глубинно меняет восприятие человека, экспериментирующего с этим препаратом, его переживание действительности и даже, как в случае с ЛСД и псилоцибином, самосознание.

Чтобы подробнее разобраться в механизме действия аяуаски, его предстоит исследовать куда пристальнее. Впрочем, к таблеткам, улучшающим эластичное мышление, дальнейшие изыскания, вполне вероятно, приведут нас в не очень далеком будущем. Есть люди, особенно в Кремниевой долине, кто уже применяет самодельные «психоделики производительности» – микродозы ЛСД, например. Такие препараты могли бы стать естественными напарниками активаторам аналитического мышления и сосредоточенности – таким, как «Вивансе» и «Аддеролл»[233], которые, пусть и способны вызывать привыкание, в студгородках дело совершенно обычное, – а также таблеткам, улучшающим память, разработанным в помощь пациентам с синдромом Альцгеймера.

Возможно, в будущем в нашем распоряжении окажется безопасный и сбалансированный коктейль из подобных препаратов, посредством которого можно улучшать общее качество мышления. Если б такое было возможно, эти препараты стали бы, несомненно, яблоком раздора. Некоторые воспротивились бы их использованию – как и использованию любых других влияющих на ум веществ. Другие указали бы на то, что подобные препараты дают несправедливое преимущество тем, кому они по карману, – или же что у таких веществ могут быть вредоносные побочные эффекты. Вместе с тем расцвет человеческого мышления мог бы привести к великим научным и медицинским открытиям, новаторству, благодаря которому всем стало бы лучше жить.

Что бы ни таили в себе дальнейшие исследования, пока не пытайтесь разыскать таблетки из аяуаски: у нарушения иерархии работы мозга, возникающего от этого препарата, есть мощная и неудобная оборотная сторона. Альенде рассказывала, что ей пришлось иметь дело с демонами, а потом двое суток она ощущала себя перепуганной четырехлеткой, свернувшейся калачиком на полу, дрожала, блевала и бормотала себе под нос. «Кажется, я в какой-то миг пережила опыт смерти, – рассказывала она. – Перестала быть телом, душой, духом или чем бы то ни было еще. Полная, абсолютная пустота, которую даже и не опишешь». Аяуаска устранила ей писательский блок. Но, заключила Альенде, «больше не желаю это пробовать никогда в жизни»[234].

Светлая сторона утомления

Мы уже поняли, что наркотики и алкоголь способны улучшить эластичное мышление, гася деятельность наших когнитивных фильтров. К счастью, есть и более естественные способы высвободить себе эластичный ум. В 2015 году группа исследователей во Франции показала, например, что простым изнурением исполнительного ума перед тем, как взяться размышлять о каком-нибудь мудреном интеллектуальном вопросе, можно пришпорить свой эластичный мозг до большей резвости[235].

Французские ученые утомляли исполнительный ум своих подопечных, предоставив им выполнять нудное упражнение, именуемое «задачей Саймона». В этом задании участникам показывают на компьютерном экране последовательность стрелочек, направленных влево и вправо, одна всегда по центру экрана. Испытуемым велят нажимать на левую или правую кнопку на клавиатуре, согласно тому, в какую сторону показывает стрелочка в центре экрана.

Соль этого эксперимента вот в чем: чтобы сосредоточиться на центральной стрелке, испытуемому необходимо подавлять влияние прочих стрелок. Это подавление осуществляет префронтальная кора мозга испытуемого, и выполнять эту задачу вновь и вновь сорок минут подряд без перерывов умственно изнурительно.

После того, как задание Саймона пригасило исполнительные силы ума у участников, исследователи предложили им задачу на эластичное мышление. Участникам дали несколько минут на то, чтобы вообразить как можно больше вариантов применения для набора предметов домашнего обихода – ведра, газеты и кирпича. Ответы оценили в зависимости от количества использований, какие испытуемому удалось изобрести, и от оригинальности каждой идеи (оценивалось по тому, сколько участников додумалось до этой же идеи). Полученные очки затем сравнили с теми, которые показала контрольная группа, где задание Саймона исходно не выдавали.

Исследователи обнаружили, что истощение сил исполнительного ума значительно повышает и количество предложенных вариантов, и их оригинальность. Вывод: хотя мы ожидаем, что лучше всего думается на свежую голову, наше эластичное мышление, возможно, достигает пика, когда нам кажется, что мы уже «выдохлись». Об этом полезно знать, планируя свои задачи: производить творческие идеи может получиться лучше, если заняться этим после того, как некоторое время потратишь силы на что-нибудь скучное и кропотливое, требующее сосредоточенности.

Это французское исследование ставит еще один вопрос – о наших индивидуальных ритмах. Не любой человек чувствует себя умственно свежее в то или иное определенное время суток, но для многих определения «утренний» или «вечерний» человек очень даже отвечают действительности: исследования подтверждают, что наши телесные процессы, например, пульс, температура, внимательность и активность префронтальной коры, и впрямь следуют регулярным суточным ритмам[236]. Они различаются у разных людей, а управляет ими скопление из приблизительно двадцати тысяч нейронов, размещенных у нас в гипоталамусе, прямо над мозговым стволом. Поэтому, если знаете, что сесть, сосредоточиться и продраться сквозь таблицы, профессиональное чтение и другую аналитическую рутину с максимальной эффективностью вы способны утром или вечером, у этого есть надежное психологическое объяснение. Однако та французская научная работа подсказывает, что есть тут новый нюанс: ваше эластичное мышление может достигать пика в конце дня, когда силы аналитического мышления на исходе.

В 2011 году двое ученых из Мичиганского университета взялись разобраться с этим вопросом в исследовании с участием 223 студентов того же университета, которым, чтобы определить, подпадают они под определение «утреннего» или «вечернего» человека, предложили заполнить опросник «Утренность – Вечерность»[237]. Участников, отобранных для этого случайно, попросили участвовать в эксперименте либо между 8:30 и 9:30, либо между 16:00 и 17:30. Иными словами, при проведении эксперимента некоторые участники были на пике возможностей, а некоторые – в наихудшей форме.

Каждому студенту выдали бумагу, карандаш и шесть задачек. На работу выделили четыре минуты. Три задания были загадками, подобными тем, о каких шла речь в Главе 5, – как о Марше и Марджори, девочках, родившихся в один и тот же день у одних и тех же матери и отца, но при этом не двойняшек. Чтобы найти решение таким задачкам, испытуемым нужно было реструктурировать у себя привычные рамки мышления. В случае с Маршей и Марджори это означало отставить образ двух девочек, какой подсказывала формулировка загадки, поскольку решение состоит в том, что Марша и Марджори – тройняшки. Другие же три задания были простыми аналитическими – такими, что, может, и требуют тщательной сосредоточенности, но их можно решить системно, они эластичного мышления не требуют. Например: «Отец Боба втрое старше Боба. Четыре года назад отец Боба был старше Боба в четыре раза. Сколько лет Бобу и его отцу?»

Тогда как студенты, участвовавшие в эксперименте в свое пиковое время, справились с бо́льшим количеством аналитических задач, загадки давались лучше тем студентам, которые решали их в свое не лучшее время, когда их префронтальная кора действовала не на полную мощность. «Более рассеянный фокус внимания» у усталых людей, пишут исследователи, поспособствовал «расширению поиска в системе их знаний». Такое расширение поиска приводит к лучшим результатам при решении задач, требующих эластичного мышления.

Это полезно знать тем, кто по утрам пребывает головой в тумане, или тем, кто к концу дня чувствует, будто спекся и сосредоточиться не способен. Мне самому это многое объясняет. Я «ночной» человек. Наука мне дается лучше всего ближе к концу дня, а в утреннем ступоре я, бывает, разбиваю яйцо в кухонную мойку и жарю на сковородке скорлупу. И все же я давно заметил, что в туманное и ни к чему больше не пригодное утреннее время мне гораздо лучше пишется.

Теперь-то я знаю почему. Хотя, чтобы преуспевать в науке, требуются оригинальные идеи, когда идея возникла, ее следствия приходится довольно долго прорабатывать, и как раз в соответствующем аналитическом режиме проводишь основную часть времени – вот где коренится мой успех в научных занятиях по ночам. Напротив, когда я пишу, потребность в эластичном мышлении практически постоянна. В результате «бессилие» моего исполнительного ума по утрам – преимущество для моего письма. Вот так я научился слушать свои ритмы – что-то лучше делать, пока сон еще плещется у меня в глазах, а что-то получится удачнее, когда от бремени дня под теми же глазами возникнут темные круги.

Не парься, будь счастлив

Двадцать второго сентября 1930 года мать-настоятельница монастыря Северо-американских сестер в Милуоки, Висконсин, отправила письмо юным монахиням в разных частях страны и попросила их сочинить очерк из трехсот слов, посвященный их жизни. Монахиням в то время было в основном слегка за двадцать, и их попросили включить в их сочинение любые примечательные и поучительные события из их детства, под влиянием которых они ступили на свою духовную стезю. Рукописные очерки содержали не только изложение сведений и чувств – они отражали особенности личности каждой монахини.

Те письма в итоге сложили в архив, где они и пролежали нетронутыми не одно десятилетие. Затем, через шестьдесят лет после того, как их написали, они подвернулись под руку троим исследователям долголетия из Университета Кентукки, посвятившим свою работу изучению жизни пожилых монахинь. К их изумлению, 180 из тех сочинительниц оказались в числе их подопечных[238].

Учуяв в этом потрясающую исследовательскую возможность, ученые проанализировали эмоциональное содержание тех очерков и классифицировали их как положительные, отрицательные и нейтральные. А затем, в дальнейшие девять лет исследований, наблюдали за корреляцией между умонастроениями своих подопечных и продолжительностью их жизни. Вывод поражает воображение: монахини, показавшие самый положительный настрой, прожили на десять лет дольше тех, у кого с положительным настроем было хуже всех.

То исследование породило целую новую область – так называемую «позитивную психологию». В отличие от почти всей остальной психологии, сосредоточенной на трудностях человека и умственных расстройствах, позитивная психология занята укреплением положительных переживаний человека. Она предлагает опираться на сильные черты в человеке и тем самым помогать ему процветать. Этот подход стал популярен среди компаний, входящих в пять сотен лучших по версии журнала «Форбз», поскольку исследования доказали: счастливая рабочая сила работает продуктивнее и с творчеством у нее лучше. Что подводит нас к еще одному способу смягчения когнитивных фильтров без всяких наркотиков или специальных методов – просто улучшением настроения.

Чтобы понять, как это устроено, рассмотрим, в чем различие между положительной и отрицательной эмоциями[239]. Отрицательные эмоции – страх, гнев, печаль или отвращение, например, – пробуждают отклик нашей автономной нервной системы, учащая сердечные ритмы или, скажем, вызывая рвоту. Такие автономные отклики отражают эволюционную задачу отрицательных эмоций. Любая из них связана с потребностью так или иначе действовать[240]. Эти эмоции означают, что не все идет как надо. В доисторические времена они значили, что рядом какая-то опасность и надо что-то с этим делать. Гнев подталкивает нас нападать, страх – удирать, отвращение – сплюнуть то, что мы употребили внутрь. У различных же положительных эмоций выраженной разницы в автономном отклике нет. Нет и никакого выраженного специфического позыва, возникающего от счастья, никакой автоматической реакции на безмятежность, никого рефлекторного отклика на благодарность.

Поскольку отрицательная эмоция порождает мгновенный фокус на том или ином конкретном поведенческом отклике, она сужает диапазон возможностей, допущенных когнитивными фильтрами. В результате от скверного настроения эластичное мышление оказывается подавленным. Например, в одном эксперименте отрицательные эмоции у испытуемых провоцировали, показывая им видеофрагменты, запечатлевшие те или иные трагические события. Это создало у участников аналитическое умонастроение, в результате чего с задачей создания новых словесных ассоциаций они справились плохо.

Хорошее настроение – другое дело. Поскольку положительные эмоции не нагружены действием, наше поле внимания они не сужают. А что же они делают в таком случае? Психолог Барбара Фредриксон из Мичиганского университета предположила, что цель положительных эмоций строго противоположна[241].

Положительные эмоции, предположила Фредриксон, подпитывают в нас мысли и действия в диапазоне шире привычного. Они подталкивают нас заводить новые отношения, развивать поддерживающие общественные связи, изучать окружающую нас среду и открыто впитывать новые сведения. Все эти действия укрепляют нашу живучесть и снижают стресс, а потому счастливый настрой ума помогает нам выживать – и жить дольше.

Фредриксон рассудила: чтобы мозгу удавалось вот так расширять поле своего внимания, ему необходимо раздвигать границы возможного, допускаемые нашими когнитивными фильтрами, что позволит нам рассматривать более обширное поле возможных решений, когда возникают трудности. Эксперименты эту теорию подкрепляют[242]. Положительный настрой, показывают они, действует похоже на наркотический улет – он позволяет более оригинальным идеям всплывать у нас в сознательном уме.

В одной научной работе добровольцы, которым создали хорошее настроение, показав смешную видеозапись или угостив вкусной снедью, гораздо лучше справились с задачами на эластичное мышление, чем контрольная группа, занимавшаяся то же самое время нейтральной для настроения деятельностью. Как выясняется, обратное тоже верно: исследования показывают, что успешное применение эластичного мышления при поиске ответа к задаче стимулирует отклик системы вознаграждения и улучшает настроение. Результат – благотворный круг, в котором хорошее настроение и творческий подход к решению задач подпитывают друг друга.

Полезно понимать воздействие хорошего настроения на наши мозги, но еще важнее то, что позитивная психология предлагает способы его достижения. От добытого в этой области знания, очевидно, есть прок в жизни и помимо нашего желания подпитывать у себя эластичное мышление.

Некоторые рекомендации самоочевидны, хоть мы и не следуем им с должным прилежанием. Например, нам бы всем пошло на пользу заниматься чем-нибудь приятным, пусть даже самым простым – почитать роман или принять горячую ванну. Или же выделить время и как следует упиться хорошей новостью, отпраздновать ее – или разделить с друзьями их радость.

Самое знаменитое занятие, настоятельно рекомендуемое специалистами позитивной психологии, – «упражнение на благодарность»: в нем предлагается регулярно записывать три пункта личной благодарности[243]. Это может быть что угодно – от солнечного дня до хороших новостей о вашем здоровье. Еще одно воздействие опирается на исследование удовлетворенности, которую мы переживаем, делая что-то для других. Например, в среднем нас больше вдохновляет, если мы тратим деньги на кого-то, чем на себя самих. Это действие, именуемое «упражнением на доброту», тождественно упражнению на благодарность, разница лишь в том, что нужно вести список своих поступков, совершенных на благо других людей. Были и другие исследования, с другими «списочными» упражнениями. В каждом случае действенность таких упражнений объясняется, похоже, тем, что они помогают нам осознать положительные сведения о нас самих.

А есть еще и оборонительный подход – советы, как избавляться от тяжелых мыслей, проникающих в наше сознание[244]. Первым делом следует заметить такую мысль и принять ее, не пытаясь тут же подавить, – от принятия воздействие таких мыслей обычно ослабевает. Следом вообразите, что это не у вас, а у какого-нибудь вашего знакомого такая мысль. Какой совет вы бы дали этому человеку? Если этот человек совершил ошибку на работе, допустим, вы бы могли напомнить ему о его крепком общем послужном списке и что ожидать полной непогрешимости никак нельзя. А теперь сосредоточьтесь на том, как этот совет можно было бы применить к вам самому. Такой подход-защита – мощная штука, он, оказывается, небесполезен даже при симптомах депрессии.

Из всех закономерностей, касающихся того, как открывать ум озарениям и находкам, самое ценное осознание для меня лично состоит в том, что счастье нужно не только само по себе – оно еще и стратегия умственной плодотворности. Для тех из нас, кто живет, сосредоточившись на том, что нужно успеть сделать, а не на том, что нужно для собственного удовольствия, приятно иметь причину добавить в свой плотный график пункт о том, что необходимо поддерживать у себя хорошее настроение.

Где хотенье

Несколько лет назад моей матери, жившей в маленьком доме рядом с моим, понадобился новый блендер. Ей тогда было сильно за восемьдесят. Я сказал ей, что подберу что-нибудь или свожу ее в «Бест Бай». «Нет, слишком хлопотно, – сказала она. – Не хочу тебя беспокоить». Так она говорила по любому поводу. Сообщи я ей, что отправляюсь в продуктовый, где потрачу $300 на полный багажник еды, она отвергла бы мое предложение захватить ей кварту обезжиренного молока. Говорила, дескать, тебе тяжело, – словно четырнадцать сумок с остальными продуктами я дотащу, а от одного дополнительного пакета молока у меня приключится грыжа.

Правда же в том, что она гордилась своей самостоятельностью. Ходила целую милю до продуктового магазина чуть ли не каждый день и рассматривала предложение помощи как упрек в неполноценности. Но «Бест Бай» – не продуктовая лавка. Тут на автобусе надо ехать, а мама со своими артритными ногами едва справлялась спускаться и подниматься по лестницам. Я задумался на миг, а затем меня осенило. «Ты можешь купить блендер в Интернете, – сказал я ей. – Приходи, я тебе покажу, как это делается. Сама закажешь».

Мама моя отродясь не пользовалась компьютером и тогда уже читала книги, отпечатанные крупным шрифтом, с увеличительным стеклом. Но согласилась. После немалых усилий в поисках самого дешевого предложения покупка состоялась довольно гладко. О том, что они добавят стоимость доставки, я ей говорить не стал.

Через несколько дней я заскочил к ней и увидел блендер у нее в кухне. Улыбнулся и заметил: «Видишь, как все просто! Другой мир у нас теперь». Но мама не улыбнулась. «Очень славно, что блендер возник прямо у моих дверей, – промолвила она. – Не очень славно, что он не работает. Как мне вернуть мои деньги? У меня от этого нового мира изжога».

Так и есть: блендер оказался бракованным. Мы пришли ко мне домой и повозились с тем сайтом, но разжиться отчетливой инструкцией о возврате товара не удалось. Вроде как получалось, что возвращение покупки не только потребует похода на почту, но еще и оплаты пересылки. Мы потратили немало времени, я извинился, что направил ее по ложному пути, и предложил плюнуть. Вот тебе и дешевые интернет-предложения. Но мама – ни в какую. «Где хотенье, там и уменье», – отрезала она.

Пока я рос, то было мамино любимое выражение. «Вот как мне и по ивриту домашку делать, и к контрольной по математике готовиться?!» Где хотенье, там и уменье. «Как вообще возможно добыть денег, разгребая снег, чтоб на кино хватило, если оно через два часа?!» Где хотенье, там и уменье.

По мнению мамы, скажи я ей, что хочу открыть сеть химчисток на Марсе, то, что я буду в 249 миллионах миль от своего ближайшего клиента, – не закавыка; закавыка лишь в том, достаточно ли у меня на эту затею решимости. И лишь став постарше, я осознал, откуда такой взгляд на жизнь: где-хотеньем-там-и-уменьем она смогла уцелеть в нацистском лагере рабского труда и создать себе приличную жизнь в этой стране, пусть мама и потеряла всех, кого любила, и оказалась на Эллис-Айленде без гроша за душой, одна-одинешенька.

На следующий вечер я готовился к тому, что она все еще осмысляет историю с бракованным блендером, вот и заехал посудачить об этом еще немного. Но, зайдя к ней в кухню с заднего крыльца, увидел на разделочном столе не один, а два блендера, не отличимых друг от друга.

«Я съездила в “Бест Бай” и попыталась его там обменять, но без чека они не захотели, – пояснила она. – Ну я и купила еще один. Весь день потратила. Хорошо, что я больше не работаю». Она произнесла это так, будто ушла на пенсию неделю назад, а на самом деле не работала уже двадцать семь лет.

Исход этой истории маму, судя по всему, порадовал. Я удивился, до чего быстро она выкинула из головы, что потеряла деньги на бракованном экземпляре. На нее это непохоже. В мои ранние годы стоило мне выбросить недоеденный апельсин, она смотрела на меня так, будто я загружал в печку стодолларовые купюры. Мы поболтали, а затем, когда уже собрался уходить, я цапнул неисправный блендер, чтобы вынести его на помойку. Но мама остановила меня. «Думаешь, я зачем еще один купила? – спросила она. – Я же их не коллекционирую». Тут я запутался.

«Сказала же я тебе – я соображу, – объяснила мама. – Собираюсь вернуть этот сломанный завтра – с чеком от того, который купила сегодня. На этот раз они мне предложат его обменять, а я попрошу вернуть деньги. А поскольку первый был очень дешевый, я получу больше, чем те деньги, которые за него уплачены». Тут она улыбнулась так, будто отхватила тройной куш на скачках, хотя по моим прикидкам «выигрыш» получался $3.17 – до вычета стоимости четырех поездок на автобусе.

Я уже много рассказал всякого о применении и победах эластичного мышления в предпринимательстве, науке и искусствах, но не менее важны и мелкие идеи вроде вот этой, возникшей у моей мамы, какие посещают нас, пока мы справляемся с ежедневными делами. Надеюсь, мамина мантра «где хотенье, там и уменье» окажется в числе того полезного, что можно извлечь из этой книги.

Мы сталкиваемся со многими трудностями, и иногда они кажутся неодолимыми. Но человеческий мозг при должной поддержке и со временем превозмогал бесчисленные подобные неурядицы. В тот день, когда мама получила неисправный блендер, некоторая неофилия, которой наделен ее мозг, потянула ее прикинуть, какие есть возможности. Система вознаграждения подталкивала ее думать, пробовать, покуда она не изобрела способ вернуть себе деньги. Нейроны системы пассивного режима работы ее мозга породили ассоциации, а из них в конце концов возникла ловкая афера, исполнительные структуры все это время удерживали ее внимание сосредоточенным, а когнитивные фильтры не давали погрязнуть в бесчисленных безумных схемах.

Моей маме девяносто пять. Несколько лет назад на нее начал наплывать туман, он постепенно сгущается. Ей теперь трудно производить свежие идеи или изобретательные подходы. Ученые сообщают, что это происходит из-за того, что связи между нейронами рушатся, ослабевает сообщение между структурами, которым положено работать слаженно[245]. С возрастом нейронные связи у нас в мозгу редеют, равновесие сил смещается, нарушается гармония. Я пытался, сочиняя эту книгу, хоть немного показать, как эти процессы устроены. Не потому что это как-то утешит нас, когда мы сами или те, кого мы любим, начнут сдавать, а ради того, чтобы мы успели выжать из наших способностей все возможное, пока они у нас есть.

На предыдущих страницах я рассказал, как возникает эластичное мышление. Привел анкеты, позволяющие оценить и наши с вами способности, и обрисовал способы, каким можно питать эластичное мышление и преодолевать преграды на его пути. Кое-что из предложенного мною может оказаться вам полезным, что-то – нет. Применительно к человеческому уму одежек универсального размера не бывает. Я видел, как Дипак Чопра работает над книгой посреди грохота и суеты железнодорожной станции или в самолете. Физик Ричард Фейнман любил набрасывать идеи и черкать уравнения, попивая «Севен-Ап» в кабаке с полуголыми девицами в Пасадене (еще до того, как топлесс-бары уступили тапас-барам). Вместе с тем Джим Дэвис, создатель комикса о Гарфилде, рассказывал мне, что ему приходится запираться в гостиничном номере на четыре дня, чтобы устроить своему уму полный покой, необходимый для выработки очередного сюжета. Джонатан Франзен трудится один в кабинете в Университете Калифорнии, Санта-Крус, и нередко чары его вдохновения столь хрупки, что развеиваются от ароматов, какие распространяются от карри, разогреваемого в микроволновке каким-нибудь преподавателем-индийцем где-то в недрах того же коридора. Сам я не могу выполнять никакой работы воображения, если установлено время, когда мне необходимо закончить. А потому, если сажусь за работу в десять утра и знаю, что в четыре пополудни мне нужно сунуть в духовку мясной рулет, весь рабочий день у меня насмарку. Наши различия – одна из причин, почему я подчеркивал вот это понимание: только мы сами, осознанно улавливая устройство собственных действий, способны подобрать себе приемы.

Выживание эластичных

Отец рассказывал мне об одном случае, произошедшем, когда он некоторое время работал надзирателем за малолетками, занятыми рабским трудом на одной немецкой оружейной фабрике во Вторую мировую. Отец сам тоже был там рабом – таким же колесиком в немецкой военной машине. Но одного немцы не знали: отец еще и был вожаком местного антинацистского подполья.

Дети, за которыми надзирал мой отец, смотрели за курами, козами и другими животными при фабрике, и я до сих пор жалею, что не спросил, с чего это при фабрике вообще держали скотину. Работников поделили на группы по тридцать человек, и каждый день ровно в пять утра моему отцу полагалось собирать малышню на холоде и устраивать перекличку. Но как-то раз, оглядев детвору, он удивился. Тридцать один человек.

Взгляд отца остановился на одном новом, но знакомом лице – мальчишке лет девяти, чьих родителей забрали и убили за несколько недель до этого. Отец подумал, что убили и мальчика, но тому, очевидно, удавалось прятаться. До того утра.

Ребенок, казалось, растерялся. Он, по всей видимости, не понимал, зачем их выстроили в ряд. Он не знал, что будут пересчитывать. Не знал он и того, что начальство не примет отчет о тридцати одном человеке в бригаде, если их должно быть тридцать.

Не успел отец договориться с пареньком, заявились гестаповцы. Один офицер пересчитал детей и обратился к отцу: «У тебя один лишний», – произнес гестаповец.

Мальчик смотрел на отца потерянно. Папа стремительно размышлял, как ему объяснить эту аномалию, но умственный ландшафт оставался гол. Лишнего ребенка могли расстрелять на месте. Могли расстрелять и отца. Или вообще их всех. С гестапо жди чего угодно. Офицер глазел на отца. Текли секунды, на ум отцу ничего не шло. Жизни детей зависели сейчас от его воображения, а папа их подводил.

И тут ребенок-беглец сделал шаг из строя. «Я болел в прошлом месяце. В лазарете». Он еще некоторое время гладко плел небылицы, пока офицер не раздражился и не прервал его. Сделал себе пометку в планшете. Сказал отцу: «Теперь у тебя тридцать один», – и ушел.

Отец рассказал мне эту историю через тридцать лет после того, как она случилась. Но глаза у него все равно наполнились слезами. «Тот мальчонка, совсем малыш, а вел себя, как взрослый. Думал шустро. Выдумал байку, чисто Башевис-Зингер или Маламуд», – сказал отец, поставив этот подвиг воображения в один ряд с творениями двух великих еврейских писателей. Через некоторое время всех на той фабрике, в том числе и моего отца, отправили в концлагерь. Отец не знал, уцелел ли тот мальчик в лагере, но благодаря силе своего эластичного мышления тот день он пережил точно.

Люди нередко рассказывают о всевозможных отличиях человека от других биологических видов. Убийство себе подобных к таким отличиям не относится. Это свойственно многим агрессивным биологическим видам – например, волкам и шимпанзе[246]. Но убийства среди людей отличаются от тех, что происходят среди других животных. Мы – единственный вид, у которого потенциальная жертва способна сочинить историю ради собственного спасения. У этой особенности два следствия, оба возможны благодаря нашей способности жить в воображении. Во-первых, мы умеем сочинять истории, а во-вторых мы легко в них верим.

Война – время бурь. Поскольку привносит стремительные перемены, она требует гибкости и умения приспосабливаться. В этом смысле военное время очень похоже на наше, даже в тех местах на планете, где сейчас мир. В последние годы мы стали свидетелями технической революции, информационной революции, а также экономических, политических и социальных потрясений. Мы видели изумительные новые компьютерные приложения, сенсационные научные открытия и – благодаря глобализации – колоссальный прирост нашего интеллектуального и культурного богатства. Но и беспрецедентные новые дилеммы перед нами тоже возникли.

Нашу жизнь захлестнуло шквалом всего нового и переменчивого, живем мы в невиданной доселе суматохе, и дома, и на работе. Мы захлебываемся в непрерывном информационном потоке, а из-за бесчисленных экранов и приборов мы постоянно на связи с десятками, сотнями или даже тысячами других людей, и радость полного отключения выпадает нам редко (если вообще достается).

Чтобы преуспевать в наши дни, приходится не только справляться со шквалом знаний и сведений о настоящем – нам необходимо предвосхищать будущее, потому что перемены происходят так быстро, что сегодняшний толковый подход может завтра оказаться несуразным. Современный мир – движущаяся мишень.

Наш мозг – машина по переработке данных и решению задач, и наши аналитические навыки, несомненно, жизненно важны, чтобы справляться с возникающими трудностями. Но еще важнее оказывается волшебство эластичного мышления, способного производить новые, иногда безумные идеи. Какие-то из них окажутся бесполезными, зато другие перерастут в новаторские решения задач современного бытия. Чтобы преуспевать в нынешнем мире, нам нужно оттачивать эти умения приспосабливаться.

Нам повезло жить в такие времена, когда мы начинаем понимать много-много всего о том, как работает мозг. Описывая системы и процессы в мозге, занятые эластичным мышлением, надеюсь, я изменил ваши мысли о мышлении. А рассказав о том, как можно менять и настраивать действие этих систем, я, хотелось бы верить, предоставил вам кое-какие инструменты, которые позволят вам управлять процессами собственного мышления, поскольку для того, чтобы стать мыслителем более эластичным, вы способны многое сделать сами.

Благодарности

В отличие от фильма, где можно десять минут гнать титры и перечислять в них всех, кто приложил к этому фильму руку, от поваров до ассистентов режиссера по актерскому составу, у книги на обложке – только ее автор(ы). Написание книги – дело действительно уединенное, а иногда и одинокое. Но в ключевых, пусть и спорадических точках это коллективное усилие. Пока писал «Эластичность», я, конечно же, воспользовался плодами трудов сотен блистательных самоотверженных ученых, чьи работы процитировал. Но большой и замечательный вклад сделали в эту книгу мои друзья и коллеги – и в виде идей, запечатленных на этих страницах, и в том, как я их выразил. Я измучил нескольких из них многочисленными черновиками или дергал их вопросами, но ни разу не получил от них отлупа; они даже не увиливали от моих текстов, электронных писем или звонков. Все эти люди либо мазохисты, либо щедры и верны нашей дружбе. Как бы то ни было, я бы хотел их здесь поблагодарить. Спасибо моей жене Донне Скотт, первоклассному редактору с зорким критическим глазом – она обеспечила мне море любви, поддержки и мудрости. Спасибо Эдварду Кастенмайеру, моему одаренному и изобретательному редактору из «Пенгуин Рэндом Хаус» – он предложил много важных и глубоких соображений и помог мне придать этой книге форму от начала и до конца ее. Благодарю его ассистентку Стеллу Тэн – она тоже предложила много ценного. Спасибо моему агенту и подруге Сьюзен Гинзберг – она меня воодушевленно поддерживала, вложила в эту книгу много всего проницательного и искреннего и, как обычно, предоставила великолепное вино, чтобы подпитать наше с ней эластичное мышление. Благодарю Джозефин Кэлз и Эндрю Уэбера из «Пенгуин Рэндом Хаус», Стейси Тесту из «Райтерз Хаус» и Уитни Пилинг – все они предложили помощь и совет. Спасибо Дженнифер Макнью за чудесные иллюстрации.

За их ценный вклад в эту книгу я бы хотел поблагодарить Ралфа Эдолфза, Тома Бентона, Антонио Дамасио, Зака Хэлема, Кита Холиоука, Кристофа Коха, Джона Куниоса, Тома Лайона, Алексея Млодинова, Николая Млодинова, Оливию Млодинов, Чарлза Николета, Стэнли Оропесу, Сэнфорда Пёрлисса, Марка Рэйкла, Бет Рашбом, Рэнди Рогела, Майрона Шолза, Джонатана Шулера, Кэрен Уолтак и моего замечательного корректора Уилла Пэлмера. И наконец, я признателен тем, кого имел удовольствие интервьюировать: Ралфу Эдолфзу, Нэнси Андреасен, Марку Бимену, Джуди Блум, Антонио Дамасио, Джиму Дэвису, Джин Фейуэл, Джонатану Франзену, Сидни Хэррису, Биллу Т. Джоунзу, Джону Куниосу, Нэйтену Мирволду, Стэнли Маккристэлу, Сету Макфарлину, Рэйчел Мур, Дэвиду Петреусу и Джеймзу Уорнеру. Их великодушное участие в этой работе одарило меня многими озарениями и добавило историй этой книге.

Примечания

1

Вся история собрана вот по этим источникам: Randy Nelson, “Mobile Users Are Spending More Time in Pokémon GO Than Facebook”, 12 июля 2016 г., https://sensortower.com/blog/pokemon-go-usage-data; Randy Nelson, “Sensor Tower’s Mobile Gaming Leaders for April 2016”, 9 мая 2016 г., https://sensortower.com/blog/top-mobile-games-april-2016; Andrew Griffin, “Pokémon Go Beats Porn on Google as Game Becomes Easily One of the Most Popular Ever”, 13 июля 2006 г., http://www.independent.co.uk/life-style/gadgets-and-tech/news/pokemon-go-porn-pornography-google-netherlands-uk-canada-a7134136.html; Marcella Machado, “Pokémon Go: Top 10 Records”, 21 июля 2016 г., http://www.chupamobile.com/blog/2016/07/21/pokemon-go-top-10-records; Brian Barrett, “Pokemon Go Is Doing Just Fine”, Wired, 18 сентября 2016 г.; Sarah Needleman, “ ‘Pokémon Go’ Adds Starbucks Stores as Gyms and PokéStops”, Wall Street Journal, 8 декабря 2016 г., http://www.wsj.com/articles/pokemon-go-adds-starbucks-stores-as-gyms-and-pokestops-1481224993; and Erik Cain, “ ‘Pokemon Sun’ and ‘Pokemon Moon’ Just Broke a Major Sales Record”, Forbes, 30 ноября 2016 г. – Здесь и далее примечания автора, кроме случаев, оговоренных особо.

2

Andrew McMillen, “Ingress: The Friendliest Turf War on Earth”, https://www.cnet.com/news/ingres-the-friendliest-turf-war-on-earth/ 17 февраля 2015 г.

3

Geoff Colvin, “Why Every Aspect of Your Business Is About to Change”, Fortune, 22 октября 2015 г.

4

John Tierney, “What’s New? Exuberance for Novelty Has Benefits”, New York Times, 13 февраля 2012 г.

5

J. G. White et al., “The Structure of the Nervous System of the Nematode Caenorhabditis elegans: The Mind of a Worm.” Philosophical Transactions of the Royal Society B 314 (1986): 1–340.

6

Carola Petersen et al., “Travelling at a Slug’s Pace: Possible Invertebrate Vectors of Caenorhabditis Nematodes”, BMC Ecology 15, № 19 (2015).

7

Temple Grandin, Mark J. Deesing, Behavioral Genetics and Animal Science (Сан-Диего: Academic Press, 1998), глава 1.

8

Национальные институты здоровья (National Institutes of Health, осн. 1887) – учреждение Департамента здравоохранения США, основной государственный центр исследований в области здравоохранения и биомедицины, состоит из 27 структур. – Здесь и далее примечания переводчика, кроме случаев, оговоренных особо.

9

«The Twilight Zone» (1959–1964) – американская телеантология Рода Сёрлинга на канале Си-би-эс; жанры – фантастика, фэнтези, психологический хоррор. Серия (эпизод 89, 3-й сезон), о которой идет речь, снята по мотивам научно-фантастического рассказа американского фантаста Дэмона Найта (1922–2002) «Польза человека» (1950).

10

Claudia Mettke-Hofmann et al., “The Significance of Ecological Factors for Exploration and Neophobia in Parrots”, Ethology 108 (2002): 249–272; Patricia Kaulfuss, Daniel S. Mills, “Neophilia in Domestic Dogs (Canis familiaris) and Its Implication for Studies of Dog Cognition”, Animal Cognition 11 (2008): 553–556; Steven R. Lindsay, Handbook of Applied Dog Behavior and Training, vol. 1: Adaptation and Learning (Эймз: Iowa State University Press, 2000). Подробнее об эволюции домашней собаки: J. Clutton-Brock, “Origins of the Dog: Domestication and Early History”, в: The Domestic Dog: Its Evolution, Behaviour, and Interactions with People, сост. J. Serpell (Кембридж: Cambridge University Press, 1995); Carles Vila1, Peter Savolainen, et al., “Multiple and Ancient Origins of the Domestic Dog”, Science 276, № 5319 (13 июня 1997 г.): 1687–1689.

11

Mark Ware, Michael Mabe, The STM Report: An Overview of Scientific and Scholarly Journal Publishing (Гаага, Нидерланды: International Association of Scientific, Technical and Medical Publishers, 2015); Bo-Christer Bjo#rk et al., “Scientific Journal Publishing: Yearly Volume and Open Access Availability”, Information Research: An International Electronic Journal 14, № 1 (2009); Richard Van Noorden, “Global Scientific Output Doubles Every Nine Years”, Nature NewsBlog, 7 мая 2014 г.

12

Andre Infante, “The Evolution of Touchscreen Technology”, 31 июля 2014 г., http://www.makeuseof.com/tag/evolution-touchscreen-technology.

13

Далее я привожу цитаты из: Julie Battilana, Tiziana Casciaro, “The Network Secrets of Change Agents”, Harvard Business Review, июль-август 2013 г., 1; David A. Garvin, Michael A. Roberto, “Change Through Persuasion”, Harvard Business Review, февраль 2005 г., 26.

14

Алберт Арнолд (Эл) Гор-мл. (р. 1948) – вице-президент США (1993–2001) в администрации Билла Клинтона, лауреат Нобелевской премии мира (2007), соавтор (вместе с Ф. Д. Гуггенхаймом) документального фильма о глобальном потеплении «Неудобная правда» («An Inconvenient Truth», 2006). Сиквел к этому фильму, «An Inconvenient Sequel: Truth to Power» (2017, реж. Бонни Коэн и Джон Шенк; в российском прокате «Неудобная планета»), посвящен продолжающейся борьбе Гора.

15

Patricia Meyer Spacks, Boredom: The Literary History of a State of Mind (Чикаго: University of Chicago Press, 1995), 13.

16

David Dobbs, “Restless Genes”, National Geographic, январь 2013 г.

17

Donald C. Johanson, Lucy’s Legacy (Нью-Йорк: Three Rivers Press, 2009), 267; Winifred Gallagher, New: Understanding Our Need for Novelty and Change (Нью-Йорк: Penguin Press, 2012), 18–25.

18

См., например: Luca Pagani et al., “Tracing the Route of Modern Humans Out of Africa by Using 225 Human Genome Sequences from Ethiopians and Egyptians”, American Journal of Human Genetics 96 (2015): 986–91; Huw S. Groucutt et al., “Rethinking the Dispersal of Homo sapiens Out of Africa”, Evolutionary Anthropology: Issues, News, and Reviews 24 (2015): 149–164; Hugo Reyes-Centeno et al., “Genomic and Cranial Phenotype Data Support Multiple Modern Human Dispersals from Africa and a Southern Route into Asia”, Proceedings of the National Academy of Sciences 111 (2014): 7248–7253.

19

Richard P. Ebstein et al., “Dopamine D4 Receptor (D4DR) Exon III Polymorphism Associated with the Human Personality Trait of Novelty Seeking”, Nature Genetics 12 (1996): 78–80.

20

L. J. Matthews, P. M. Butler, “Novelty-Seeking DRD4 Polymorphisms Are Associated with Human Migration Distance Out-of-Africa After Controlling for Neutral Population Gene Structure”, American Journal of Physical Anthropology 145 (2011): 382–389; and Chuansheng Chen et al., “Population Migration and the Variation of Dopamine D4 Receptor (DRD4) Allele Frequencies Around the Globe”, Evolution and Human Behavior 20 (1999): 309–324.

21

Matthews, Butler, “Novelty-Seeking DRD4 Polymorphisms.”

22

Научно-исследовательские и опытно-конструкторские разработки.

23

Ned Zeman, “The Man Who Loved Grizzlies”, Vanity Fair, 2 октября 2009 г.

24

Patagonia (осн. 1973) – американский производитель одежды для активного туризма.

25

Из: Rick H. Hoyle et al., “Reliability and Validity of a Brief Measure of Sensation Seeking”, Personality and Individual Differences 32 (2002): 401–414. Эту шкалу разработали для оценки склонности к острым ощущениям, определяемой как «склонность искать разнообразные неизведанные сложные и сильные ощущения и переживания и рисковать ради такого опыта», но эта склонность тесно коррелирует с тягой к новизне. См.: W. F. McCourt et al., “Sensation Seeking and Novelty Seeking: Are They the Same?” Journal of Nervous Mental Disorders 181 (май 1993 г.): 309–312.

26

Данные по возрастам 17–75 лет см. в: Peter Eachus, “Using the Brief Sensation Seeking Scale (BSSS) to Predict Holiday Preferences”, Personality and Individual Differences 36 (2004): 141–153. Данные по возрастам 18–26 лет см. в: Richard Charnigo et al., “Sensation Seeking and Impulsivity: Combined Associations with Risky Sexual Behavior in a Large Sample of Young Adults”, Journal of Sex Research 50 (2013): 480–488. Данные по возрастам 13–17 лет см. в: Rick H. Hoyle et al., “Reliability and Validity of a Brief Measure of Sensation Seeking”, Personality and Individual Differences 32 (2002): 401–414.

27

Carl Zimmer, Soul Made Flesh (Нью-Йорк: Atria, 2005), 108–110.

28

«Saturday Night Live» (c 1975) – вечерняя музыкально-юмористическая передача на американском канале Эн-би-си.

29

Karl Popper, All Life Is Problem Solving (Эбингдон, Великобритания: Routledge, 2001), 100. [Название последнего прижизненного сборника, пер. И. З. Шишкова. – Примеч. перев.]

30

Toshiyuki Nakagaki et al., “Intelligence: Maze-Solving by an Amoeboid Organism”, Nature 407 (28 сентября 2000 г.): 470.

31

Толковый словарь Т. Ф. Ефремовой, 2000.

32

Bryan Kolb, Ian Whishaw, Introduction to Brains and Behavior (Нью-Йорк: Worth, 2006), 527.

33

Ellen J. Langer et al., “The Mindlessness of Ostensibly Thoughtful Action: The Role of ‘Placebic’ Information in Interpersonal Interaction”, Journal of Personality and Social Psychology 36 (1978): 635–642.

34

Andrew Christensen, Christopher L. Heavey, “Gender and Social Structure in the Demand/Withdraw Pattern of Marital Conflict”, Journal of Personality and Social Psychology 59 (1990): 73.

35

William James, Memories and Studies (1911; репринт, Нью-Йорк: Longmans, Green, 1924), 237.

36

См., например: Amishi P. Jha et al., “Mindfulness Training Modifies Subsystems of Attention”, Cognitive, Affective, & Behavioral Neuroscience 7 (2007), 109–119; James Carmody, Ruth A. Baer, “Relationships Between Mindfulness Practice and Levels of Mindfulness, Medical and Psychological Symptoms and Well-Being in a Mindfulness-Based Stress Reduction Program”, Journal of Behavioral Medicine 31 (2008), 23–33.

37

George Boole, The Claims of Science, т. 15 (Оксфорд, Великобритания: Oxford University Press, 1851), 15–16.

38

Stephen Hawking, God Created the Integers (Филадельфия: Running Press, 2005), 669–675.

39

Douglas Hofstadter, Go#del, Escher, Bach (Нью-Йорк: Vintage, 1979), 25. [Здесь и ниже цит. по рус. изд.: Дуглас Хофштадтер, «Гёдель, Эшер, Бах: эта бесконечная гирлянда» / Пер. М. Эскиной. Жозеф Мари Жаккар (1752–1834) – французский изобретатель ткацкого станка для узорчатых материй. – Примеч. перев.]

40

Margaret A. Boden, The Creative Mind: Myths and Mechanisms (Лондон: Routledge, 2004), 16.

41

В русскоязычных источниках также «Универсальный решатель задач».

42

“Artificial Intelligence”, 60 Minutes, 9 октября 2016 г., http://www.cbsnews.com/news/60-minutes-artificial-intelligence-charlie-rose-robot-sophia.

43

M. A. Boden, “Creativity and Artificial Intelligence”, Artificial Intelligence 103 (1998): 347–356.

44

Брайан Питер Джордж Сент-Джон ле Батист де ла Салль Ино (р. 1948) – британский музыкант-электронщик, продюсер и художник, один из отцов музыкального жанра «эмбиент».

45

Randy Kennedy, “A New Year’s Gift from Brian Eno: A Growing Musical Garden”, New York Times, 2 января 2017 г.

46

Michael Gazzaniga et al., Cognitive Neuroscience: The Biology of the Mind, 4-е изд. (Нью-Йорк: W. W. Norton, 2014), 74. [Русскоязычный вариант так называемого «кембриджского эффекта» приводится по распространенной в Интернете версии. – Примеч. перев.]

47

David Autor, “Polanyi’s Paradox and the Shape of Employment Growth”, National Bureau of Economic Research Working Paper № 20485, 2014.

48

Quoc Le et al., “Building High-Level Features Using Large Scale Unsupervised Learning”, в: Proceedings of the 29th International Conference on Machine Learning, сост. John Langford, Joelle Pineau (Мэдисон, Висконсин: Omnipress, 2012), 81–88.

49

Рассказал Сэнфорд Пёрлисс в выступлении на открытии: 2017 Perliss Law Symposium on Criminal Trial Practice, 1 апреля 2017 г.

50

Имя вымышлено. – Примеч. автора.

51

Eugénie Lhommdée et al., “Dopamine and the Biology of Creativity: Lessons from Parkinson’s Disease”, Frontiers in Neurology 5 (2014): 1–11.

52

Maytag – торговая марка одноименной американской компании, производителя домашней бытовой техники (с 1893 г.), ныне принадлежит компании Whirlpool.

53

Kurt Vonnegut, If This Isn’t Nice, What Is? (Нью-Йорк: Rosetta, 2013), 111. [Из книги «Человек без родины» (2005). – Примеч. перев.]

54

Nancy Andreasen, “Secrets of the Creative Brain”, The Atlantic, июль-август 2014 г.

55

Материалы по ЭВР взяты из: Paul J. Eslinger, Antonio R. Damasio, “Severe Disturbance of Higher Cognition After Bilateral Frontal Lobe Ablation: Patient EVR”, Neurology 35 (1985): 1731–1737; Antonio Damasio, Descartes’ Error: Emotion, Reason, and the Human Brain (Нью-Йорк: Avon, 1994), 34–51; Ралф Эдолфз, из беседы с автором этой книги 10 ноября 2015 г. Эдолфз – один из исследователей, работавших с пациентом ЭВР.

56

Wilhelm Hofmann, Loran F. Nordgren, сост., The Psychology of Desire (Нью-Йорк: Guilford, 2015), 140.

57

Kimberly D. Elsbach, Andrew Hargadon, “Enhancing Creativity Through ‘Mindless’ Work: A Framework of Workday Design”, Organization Science 17 (2006): 470–483.

58

William James, The Principles of Psychology, т. 1 (Нью-Йорк: Henry Holt, 1890), 122. [Цит. по: Уильям Джемс, «Принципы психологии» / Пер. под ред. Л. А. Петровской. – Примеч. перев.]

59

Barry Schwartz, The Paradox of Choice: Why More Is Less (Нью-Йорк: Ecco, 2004); Barry Schwartz et al., “Maximizing Versus Satisficing: Happiness Is a Matter of Choice”, Journal of Personality and Social Psychology 83 (2002): 1178.

60

«Удовлетворять» и «быть достаточным» (англ.).

61

Consumer Reports (осн. 1936) – ежемесячный журнал американского Общества потребителей.

62

Peter Milner, “Peter M. Milner”, Society for Neuroscience, https://www.sfn.org/~/media/SfN/Documents/The History of Neuroscience/Volume%208/PeterMilner.ashx.

63

R. C. Malenka et al., сост., Molecular Neuropharmacology: A Foundation for Clinical Neuroscience, 2-е изд. (Нью-Йорк: McGraw-Hill Medical, 2009), 147–148, 367, 376. Для полной технической точности скажем, что нынешняя главенствующая гипотеза такова: дофаминовый ответ на самом деле возникает из-за «ошибки предсказания», то есть разницы между вознаграждением полученным и ожидавшимся. См.: Michael Gazzaniga et al., Cognitive Neuroscience: The Biology of the Mind (Нью-Йорк: W. W. Norton, 2014), 526–527.

64

«I Love Lucy» (1951–1957) – черно-белый американский комедийный телесериал.

65

S. Mithen, The Prehistory of the Mind: The Cognitive Origins of Art and Science (Лондон: Thames and Hudson, 1996); Marek Kohn, Steven Mithen, “Handaxes: Products of Sexual Selection”, Antiquity 73 (1999): 518–526.

66

Teresa M. Amabile, Beth A. Hennessey, Barbara S. Grossman, “Social Influences on Creativity: The Effects of Contracted-for Reward”, Journal of Personality and Social Psychology 50 (1986): 14–23. [Из письма А. Е. Врангелю, 16 (28) сентября 1865, Висбаден. – Примеч. перев.]

67

Indre V. Viskontas, Bruce L. Miller, “Art and Dementia: How Degeneration of Some Brain Regions Can Lead to New Creative Impulses”, в: The Neuroscience of Creativity, сост. Oshin Vartanian et al. (Кембридж, Массачусетс: MIT Press, 2013), 126.

68

Amabile, “Social Influences on Creativity”, 14–23.

69

Kendra S. Knudsen et al., “Animal Creativity: Cross-Species Studies of Cognition”, в: Animal Creativity and Innovation, сост. Alison B. Kaufman, James C. Kaufman (Нью-Йорк: Academic Press, 2015), 213–240.

70

Geoffrey Miller, “Mental Traits as Fitness Indicators: Expanding Evolutionary Psychology’s Adaptationism”, Annals of the New York Academy of Sciences 907 (2000): 62–74.

71

Martie G. Haselton, Geoffrey F. Miller, “Women’s Fertility Across the Cycle Increases the Short-Term Attractiveness of Creative Intelligence”, Human Nature 17 (2006): 50–73.

72

Bonnie Cramond, “The Relationship Between Attention-Deficit Hyperactivity Disorder and Creativity”, статья представлена в апреле 1994 г. в Новом Орлеане на съезде Американской ассоциации исследователей в области образования, http://files.eric.ed.gov/fulltext/ED371495.pdf.

73

George Bush, “Attention-Deficit/Hyperactivity Disorder and Attention Networks”, Neuropsychopharmacology 35 (2010): 278–300.

74

N. D. Volkow et al., “Motivation Deficit in ADHD Is Associated with Dysfunction of the Dopamine Reward Pathway”, Molecular Psychiatry 16 (2011): 1147–1154.

75

Dan T. A. Eisenberg et al., “Dopamine Receptor Genetic Polymorphisms and Body Composition in Undernourished Pastoralists: An Exploration of Nutrition Indices Among Nomadic and Recently Settled Ariaal Men of Northern Kenya”, BMC Evolutionary Biology 8 (2008): 173–184.

76

Michael Kirton, “Adaptors and Innovators: A Description and Measure”, Journal of Applied Psychology 61 (1976): 622–645; Michael Kirton, “Adaptors and Innovators: Problem-Solvers in Organizations”, в: Readings in Innovation, сост. David A. Hills, Stanley S. Gryskiewicz (Гринзборо, Северная Каролина: Center for Creative Leadership, 1992), 45–66.

77

Dorothy Leonard, Jeffrey Rayport, “Spark Innovation Through Empathetic Design”, Harvard Business Review on Breakthrough Thinking (1999): 40.

78

Хиббз, умерший в 2003 году, успел стать видным ученым в Лаборатории реактивного движения в Пасадене, Калифорния. – Примеч. автора.

79

Rodrigo Quian Quiroga, “Concept Cells: The Building Blocks of Declarative Memory Functions”, Nature Reviews: Neuroscience 12 (август 2012 г.), 587–594.

80

Shay Bushinsky, “Deus Ex Machina – a Higher Creative Species in the Game of Chess”, AI Magazine 30, № 3 (осень 2009 г.): 63–70.

81

Robert Weisberg, Creativity (Нью-Йорк: John Wiley and Sons, 2006), 38.

82

Bushinsky, “Deus Ex Machina”, 63–70.

83

Cade Metz, “In a Huge Breakthrough, Google’s AI Beats a Top Player at the Game of Go”, Wired, 27 января 2016 г.

84

Derek C. Penn et al., “Darwin’s Mistake: Explaining the Discontinuity Between Human and Nonhuman Minds”, Behavioral and Brain Sciences 31 (2008): 109–120.

85

Charles E. Connor, “Neuroscience: Friends and Grandmothers”, Nature 435 (2005): 1036–1037.

86

Quiroga, “Concept Cells”, 587–594.

87

L. Gabora, A. Ranjan, “How Insight Emerges”, в: The Neuroscience of Creativity, сост. Oshin Vartanian et al. (Кембридж, Массачусетс: MIT Press, 2013), 19–43.

88

Bryan Kolb, Ian Whishaw, Introduction to Brains and Behavior (Нью-Йорк: Worth, 2006), 45, 76–81, 157.

89

Hasan Guclu, “Collective Intelligence in Ant Colonies”, The Fountain 48 (октябрь-декабрь 2004 г.).

90

Deborah Gordon, “The Emergent Genius of Ant Colonies”, TED Talk, февраль 2003 г., http://www.ted.com/talks/deborah_gordon_digs_ants.

91

Есть похожие структуры и в мозге птиц. – Примеч. автора.

92

Нейтэн Мирволд, из беседы с автором 15 января 2016 г.

93

Greg Critser, Fat Land: How Americans Became the Fattest People in the World (Нью-Йорк: Houghton Mifflin, 2004), 20–29.

94

Geoff Colvin, “Why Every Aspect of Your Business Is About to Change”, Fortune, 22 октября 2015 г.

95

Michal Addady, “Nike Exec Says We’ll Be 3D Printing Sneakers at Home Soon”, Fortune, 7 октября 2015 г.

96

Vinod Goel et al., “Differential Modulation of Performance in Insight and Divergent Thinking Tasks with tDCS”, Journal of Problem Solving 8 (2015): 2.

97

Douglas Hofstadter, Go#del, Escher, Bach (Нью-Йорк: Vintage, 1979), 611–613.

98

Robert Weisberg, Creativity (Нью-Йорк: John Wiley and Sons, 2006), 306–307.

99

Edna Kramer, The Nature and Growth of Modern Mathematics (Принстон, Нью-Джерси: Princeton University Press, 1983), 70.

100

Shinobu Kitayama, Ayse K. Uskul, “Culture, Mind, and the Brain: Current Evidence and Future Directions”, Annual Review of Psychology 62 (2011): 419–449; Shinobu Kitayama et al., “Perceiving an Object and Its Context in Different Cultures: A Cultural Look at New Look”, Psychological Science 14 (май 2003 г.): 201–206.

101

Scott Shane, “Why Do Some Societies Invent More Than Others?” Working Paper Series 8/90, Wharton School, сентябрь 1990 г. Из-за того, что по некоторым годам данные недоступны, кое-какие страны в таблицу не включены.

102

“A New Ranking of the World’s Most Innovative Countries”, Economist Intelligence Unit report, апрель 2009 г., http://graphics.eiu.com/PDF/Cisco_Innovation_Complete.pdf.

103

Karen Leggett Dugosh, Paul B. Paulus, “Cognitive and Social Comparison in Brainstorming”, Journal of Experimental Social Psychology 41 (2005): 313–320; Karen Leggett Dugosh et al., “Cognitive Stimulation in Brainstorming”, Journal of Personality and Social Psychology 79 (2005): 722–735.

104

Marcus Raichle et al., “Rat Brains Also Have a Default Network”, Proceedings of the National Academy of Sciences 109 (6 марта 2012 г.): 3979–3984.

105

Маркус Рэйкл. Темная энергия мозга // В мире науки. 2010. № 5. С. 24–29.

106

Влиятельнейший труд Рэйкла: Marcus E. Raichle et al., “A Default Mode of Brain Function”, Proceedings of the National Academy of Sciences 98 (2001): 676–682. Историю этих исследований см. в: Randy L. Buckner et al., “The Brain’s Default Network”, Annals of the New York Academy of Sciences 1124 (2008): 1–38.

107

Историю Бергера см. в: David Millett, “Hans Berger: From Psychic Energy to the EEG”, Perspectives in Biology and Medicine 44 (осень 2001 г.): 522–542; T. J. La Vaque, “The History of EEG: Hans Berger, Psychophysiologist; A Historical Vignette”, Journal of Neurotherapy 3 (весна 1999 г.): 1–9; P. Gloor, “Hans Berger on the Electroencephalogram of Man”, EEG Clinical Neurophysiology 28 (доп. 1969): 1–36.

108

La Vaque, “The History of EEG”, 1–2.

109

Millett, “Hans Berger”, 524.

110

La Vaque, “The History of EEG”, 1–2.

111

Подробнее об этом см. в: Marcus Raichle, “The Brain’s Dark Energy”, Scientific American, март 2010 г., 46; Millett, “Hans Berger”, 542. Но были все же исключения, особенно в Великобритании, например: E. D. Adrian and B. H. C. Matthews, “Berger Rhythm: Potential Changes from the Occipital Lobes in Man”, Brain 57 (1934): 355–385.

112

La Vaque, “The History of EEG”, 8.

113

H. Berger, “U#ber das Elektrenkephalogramm des Menschen”, Archiv fu#r Psychiatrie und Nervenkrankheiten 108 (1938): 407. Англ. пер. цит. по: La Vaque, “The History of EEG”, 8.

114

La Vaque, “The History of EEG”, 8.

115

Нэнси Андреасен, из беседы с автором 10 апреля 2015 г.

116

Nancy Andreasen, “Secrets of the Creative Brain”, The Atlantic, июль-август 2014 г.

117

REST – Random Episodic Silent Thinking, случайное эпизодическое молчаливое мышление. Английское слово rest означает покой.

118

Randy L. Buckner, “The Serendipitous Discovery of the Brain’s Default Network”, Neuroimage 62 (2012): 1137–1145.

119

M. D. Hauser, S. Carey, L. B. Hauser, “Spontaneous Number Representation in Semi-Free-Ranging Rhesus Monkeys”, Proceedings of the Royal Society of London B 267 (2000): 829–833.

120

Antonio R. Damasio, G. W. Van Hoesen, “Emotional Disturbances Associated with Focal Lesions of the Limbic Frontal Lobe”, в: Neuropsychology of Human Emotion, сост. Kenneth Heilman, Paul Satz (Нью-Йорк: Guilford, 1983), 85–110.

121

Боковой амиотрофический склероз.

122

Larry D. Rosen et al., “The Media and Technology Usage and Attitudes Scale: An Empirical Investigation”, Computers in Human Behavior 29 (2013): 2501–2511; Nancy A. Cheever et al., “Out of Sight Is Not Out of Mind: The Impact of Restricting Wireless Mobile Device Use on Anxiety Levels Among Low, Moderate and High Users”, Computers in Human Behavior 37 (2014): 290–297.

123

Russell B. Clayton et al., “The Extended iSelf: The Impact of iPhone Separation on Cognition, Emotion, and Physiology”, Journal of Computer-Mediated Communication 20, № 2 (2015): 119–135.

124

Emily Sohn, “I’m a Smartphone Addict, but I Decided to Detox”, Washington Post, 8 февраля 2016 г.

125

C. Shawn Green, Daphne Bavelier, “The Cognitive Neuroscience of Video Games”, в: Digital Media: Transformations in Human Communication, сост. Paul Messaris, Lee Humphreys (Нью-Йорк: Peter Lang, 2006), 211–223. См. также: Shaowen Bao et al., “Cortical Remodelling Induced by Activity of Ventral Tegmental Dopamine Neurons”, Nature 412 (2001): 79–83.

126

Marc G. Berman et al., “The Cognitive Benefits of Interacting with Nature”, Psychological Science 19 (2008): 1207–1212.

127

Joseph R. Cohen, Joseph R. Ferrari, “Take Some Time to Think This Over: The Relation Between Rumination, Indecision, and Creativity”, Creativity Research Journal 22 (2010): 68–73.

128

Giorgio Vasari, The Lives of the Artists (Оксфорд, Великобритания: Oxford University Press, 1991), 290. [Здесь и далее пер. А. Габричевского. – Примеч. перев.]

129

Подробнее историю Лоу см.: Craig Nelson, The First Heroes: The Extraordinary Story of the Doolittle Raid – America’s First World War II Victory (Нью-Йорк: Penguin, 2003); Carroll V. Glines, The Doolittle Raid (Этглен, Пенсильвания: Schiffer Military/Aviation History, 1991), 13; Don M. Tow, “The Doolittle Raid: Mission Impossible and Its Impact on the U.S. and China”, http://www.dontow.com/2012/03/the-doolittle-raid-mission-impossible-and-its-impact-on-the-u-s-and-china; Kirk Johnson, “Raiding Japan on Fumes in 1942, and Surviving to Tell How Fliers Did It”, New York Times, 1 февраля 2014 г.

130

John Keegan, The Second World War (Нью-Йорк: Penguin, 2005), 275.

131

Glines, Doolittle Raid, 15.

132

Подробнее историю Сперри см.: R. W. Sperry, “Roger W. Sperry Nobel Lecture, 8 December 1981”, Nobel Lectures, Physiology or Medicine 1990 (1981); Norman Horowitz et al., “Roger Sperry, 1914–1994”, Engineering & Science (лето 1994 г.): 31–38; Robert Doty, “Physiological Psychologist Roger Wolcott Sperry 1913–1994”, APS Observer (июль-август 1994 г.): 34–35; Nicholas Wade, “Roger Sperry, a Nobel Winner for Brain Studies, Dies at 80”, New York Times, 20 апреля 1994 г.

133

Sperry, Nobel Lecture, Nobelprize.org, 8 декабря 1981 г.

134

R. W. Sperry, “Cerebral Organization and Behavior”, Science 133 (2 июня 1961 г.): 1749–1757.

135

Там же.

136

Там же.

137

Ivan Oransky, “Joseph Bogen”, The Lancet 365 (2005): 1922.

138

Deepak Chopra, Leonard Mlodinow, War of the Worldviews (Нью-Йорк: Harmony, 2011): 179–180.

139

«Дух бодр, плоть же немощна» (Мф. 26:41)… «Водка крепка, а мясо протухло».

140

«Star Trek: The Next Generation» (1987–1994) – второй американский телесериал, действие которого разворачивается во Вселенной Звездного пути.

141

Джон Куниос, из беседы с автором 23 февраля 2015 г.

142

Марк Бимен, из беседы с автором 23 февраля 2015 г.

143

Конан Кристофер О’Брайен (род. 1963) – американский комик с ирландскими корнями, телеведущий, сценарист. Кристофер Морис «Крис» Браун (род. 1989) – американский рэп-, хип-хоп- и ритм-н-блюзовый музыкант, актер.

144

Conan, TBS, 16 марта 2015 г.

145

E. M. Bowden, M. J. Beeman, “Getting the Idea Right: Semantic Activation in the Right Hemisphere May Help Solve Insight Problems”, Psychological Science 9 (1998): 435–440.

146

RAT – Remote Association Test. По-англ. «rat» – крыса.

147

Compound Remote Associate Problems (CRAP). Слово «grap» по-англ. – дерьмо, фуфло, чепуха.

148

Русскоязычный эквивалент этого теста предполагает свободу грамматических форм всех участвующих слов и не требует, чтобы слово-ключ присоединялось к исходным словам и образовывало с ними сложносоставные, поэтому решение всей задачи, приводимое далее, действительно только в английском языке (очевидно, словосочетание «мясной соус» в русском языке совершенно обыденно, например).

149

Котлета из крабового мяса (англ.), букв. «крабовый пирог».

150

Образуются слова pineapple (ананас, англ.), crabapple (яблоко-дичок, англ.), applesauce (яблочный соус, а также чушь, лесть или враки, англ.).

151

Mark Jung-Beeman et al., “Neural Activity When People Solve Verbal Problems with Insight”, PLOS Biology 2 (апрель 2004 г.): 500–507.

152

Simon Moss, “Anterior Cingulate Cortex”, Sicotests, http://www.psych-it.com.au/Psychlopedia/article.asp?id=263; Carola Salvi et al., “Sudden Insight Is Associated with Shutting Out Visual Inputs”, Psychonomic Bulletin and Review 22, № 6 (декабрь 2015 г.): 1814–1819; John Kounios, Mark Beeman, “The Cognitive Neuroscience of Insight”, Annual Review of Psychology 65 (2014): 1–23.

153

John Kounios, Mark Beeman, The Eureka Factor: Aha Moments, Creative Insight, and the Brain (Нью-Йорк: Random House, 2015), 195–196.

154

Lorenza S. Colzato et al., “Meditate to Create: The Impact of Focused-Attention and Open-Monitoring Training on Convergent and Divergent Thinking”, Frontiers in Psychology 3 (2012): 116.

155

Richard Chambers et al., “The Impact of Intensive Mindfulness Training on Attentional Control, Cognitive Style, and Affect”, Cognitive Therapy and Research 32 (2008): 303–322.

156

J. Meyers-Levy, R. Zhou, “The Influence of Ceiling Height: The Effect of Priming on the Type of Processing That People Use”, Journal of Consumer Research 34 (2007): 1741–1786.

157

R. L. Dominowski, P. Dollob, “Insight and Problem Solving”, в: The Nature of Insight, сост. R. J. Sternberg, J. E. Davidson (Кембридж, Массачусетс: MIT Press, 1995), 33–62.

158

Tim P. German, Margaret Anne Defeyter, “Immunity to Functional Fixedness in Children”, Psychonomic Bulletin and Review 7 (2000): 707–712.

159

Tim P. German, H. Clark Barrett, “Functional Fixedness in a Technologically Sparse Culture”, Psychological Science 16b (2005): 1–5.

160

John Maynard Keynes, General Theory of Employment, Interest and Money (Нью-Йорк: Harvest/Harcourt, 1936), vii. [Цит. по изд.: Кейнс Джон Мейнард. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. М.: ЭКСМО, 2007. – Примеч. перев.]

161

James Jeans, “A Comparison Between Two Theories of Radiation”, Nature 72 (27 июля 1905 г.): 293≠294.

162

Hannah Arendt, “Thinking and Moral Considerations”, Social Research 38 (осень 1971 г.): 423.

163

Milton Meltzer, Dorothea Lange: A Photographer’s Life (Сиракьюз, Нью-Йорк: Syracuse University Press, 2000), 140. [Доротея Ланж (1895–1965) – американский фотограф, фотожурналистка, классик мировой документальной фотографии. – Примеч. перев.]

164

B. Jena Anapam et al., “Mortality and Treatment Patterns Among Patients Hospitalized with Acute Cardiovascular Conditions During Dates of National Cardiology Meetings”, JAMA Internal Medicine 10 (2014): E1–E8.

165

Merim Bilalic2, Peter McLeod, “Why Good Thoughts Block Better Ones”, Scientific American 310 (3 января 2014 г.): 74–79.

166

Doron Garfinkel, Sarah Zur-Gil, H. Ben-Israel, “The War Against Polypharmacy: A New Cost-Effective Geriatric-Palliative Approach for Improving Drug Therapy in Disabled Elderly People”, Israeli Medical Association Journal 9 (2007): 430.

167

Erica M. S. Sibinga Albert W. Wu, “Clinician Mindfulness and Patient Safety”, Journal of the American Medical Association 304 (2010): 2532–2533.

168

Слова Маккристэла здесь и далее – из его беседы с автором 13 января 2016 г.

169

Дэвид Петреус, из беседы с автором 16 февраля 2016 г.

170

См., например: Abraham Rabinovich, The Yom Kippur War: The Epic Encounter That Transformed the Middle East (Нью-Йорк: Schocken Books, 2004); David T. Buckwalter, “The 1973 Arab-Israeli War”, в: Case Studies in Policy Making & Process, сост. Shawn W. Burns (Ньюпорт, Род-Айленд: Naval War College, 2005), 17; Uri Bar-Joseph, Arie W. Kruglanki, “Intelligence Failure and the Need for Cognitive Closure”, Political Psychology 24 (2003): 75–99.

171

«Green Bay Packers» (осн. 1919) – профессиональный клуб американского футбола из города Грин-Бей, Висконсин.

172

Джеймз Уорнер, из беседы с автором 14 декабря 2015 г.

173

Dan Schwabel, “Stanley McChrystal: What the Army Can Teach You About Leadership”, Forbes, 13 июля 2015 г.

174

Bilalic2, McLeod, “Why Good Thoughts Block Better Ones”, 74–79; Merim Bilalic2 et al., “The Mechanism of the Einstellung (Set) Effect: A Pervasive Source of Cognitive Bias”, Current Directions in Psychological Science 19 (2010): 111–115.

175

В положении на левой доске возможно привычное решение так называемого «спертого мата»: (1) Qe6+ Kh8 (2) Nf7+ Kg8 (3) Nh6++ Kh8 (4) Qg8+ Rxg8 (5) Nf7#. Решение короче и оптимальнее: (1) Qe6+ Kh8 (2) Qh6 Rd7 (3) Qxh7#, or (2)… Kg8 (3) Qxg7#. В положении на правой доске спертый мат невозможен, поскольку черный слон занимает клетку f7. Оптимальное решение по-прежнему возможно: (1) Qe6+ Kh8 (If (1)… Kf8, 2 Nxh7#) (2) Qh6 Rd7 (3) Qxh7#, or (2)… Kg8 (3) Qxg7#, or (2)… Bg6 (3) Qxg7#. From Bilalic2, et al., “Why Good Thoughts Block Better Ones: The Mechanism of the Pernicious Einstellung Effect”, Cognition 108 (2008): 652–661.

176

Victor Ottati et al., “When Self-Perceptions Increase Closed-Minded Cognition: The Earned Dogmatism Effect”, Journal of Experimental Social Psychology 61 (2015): 131–138.

177

Там же.

178

Serge Moscovici, Elisabeth Lage, Martine Naffrechoux, “Influence of a Consistent Minority on the Responses of a Majority in a Color Perception Task”, Sociometry 32, № 4 (1969): 365–380.

179

C. J. Nemeth, “Minority Influence Theory”, в: Handbook of Theories of Social Psychology, сост. P. Van Lange, A. Kruglanski, T. Higgins (Нью-Йорк: Sage, 2009).

180

Uri Bar-Joseph, Arie W. Kruglanki, “Intelligence Failure and the Need for Cognitive Closure”, Political Psychology 24 (2003): 75–99.

181

Ap Dijksterhuis, “Think Different: The Merits of Unconscious Thought in Preference Development and Decision Making”, Journal of Personality and Social Psychology 87 (2004): 586–598.

182

Piggly wiggly – задорный поросенок (англ.).

183

T. C. Kershaw, S. Ohlsson, “Multiple Causes of Difficulty in Insight: The Case of the Nine-Dot Problem”, Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition 30 (2004): 3–13; R. W. Weisberg, J. W. Alba, “An Examination of the Alleged Role of Fixation in the Solution of Several Insight Problems”, Journal of Experimental Psychology: General 110 (1981): 169–192.

184

James N. MacGregor, Thomas C. Ormerod, Edward P. Chronicle, “Information Processing and Insight: A Process Model of Performance on the Nine-Dot and Related Problems”, Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition 27 (2001): 176.

185

Ching-tung Lung, Roger L. Dominowski, “Effects of Strategy Instructions and Practice on Nine-Dot Problem Solving”, Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition 11, № 4 (январь 1985 г.): 804–811.

186

Richard P. Chi, Allan W. Snyder, “Brain Stimulation Enables the Solution of an Inherently Difficult Problem”, Neuroscience Letters 515 (2012): 121–124.

187

Там же.

188

См. например: Carlo Cerruti, Gottfried Schlaug, “Anodal Transcranial Stimulation of the Prefrontal Cortex Enhances Complex Verbal Associative Thought”, Journal of Cognitive Neuroscience 21 (октябрь 2009 г.); M. B. Iyer et al., “Safety and Cognitive Effect of Frontal DC Brain Polarization in Healthy Individuals”, Neurology 64 (март 2005 г.): 872–875; Carlo Reverbi et al., “Better Without (Lateral) Frontal Cortex? Insight Problems Solved by Frontal Patients”, Brain 128 (2005): 2882–2890; Arthur P. Shimamura, “The Role of the Prefrontal Cortex in Dynamic Filtering”, Psychobiology 28 (2000): 207–218.

189

Michael Gazzaniga, Human: The Science Behind What Makes Us Unique (Нью-Йорк: HarperCollins, 2008), 17–22. Латеральная префронтальная кора – область, чья микроскопическая структура имеет свои особенности, и у нее есть свои особые функции, однако с виду она никак особо не выделяется, как сердце или почка, допустим. Если взглянуть на мозг, обычно четкой, распознаваемой физической границы не увидишь.

190

Joaquin M. Fuster, “The Prefrontal Cortex – an Update: Time Is of the Essence”, Neuron 30 (май 2001 г.): 319–333.

191

John Kounios, Mark Beeman, “The Cognitive Neuroscience of Insight”, Annual Reviews in Psychology 65 (2014): 71–93; E. G. Chrysikou et al., “Noninvasive Transcranial Direct Current Stimulation over the Left Prefrontal Cortex Facilitates Cognitive Flexibility in Tool Use”, Cognitive Neuroscience 4 (2013): 81–89.

192

Mihaly Csikszentmihalyi, Creativity: The Psychology of Discovery and Invention (Нью-Йорк: Harper Perennial, 2013), 116.

193

Нэйтен Мирволд, из беседы с автором 15 января 2016 г.

194

George Lucas et al., расшифровка записи переговоров по: “Raiders of the Lost Ark”, январь 1978 г., http://maddogmovies.com/almost/scripts/raidersstoryconference1978.pdf.

195

«Triscuits» – закусочные крекеры производства компании «Набиско» (с 1903). «Devil Dogs» – марка пирожного, производимого американской компанией «Дрейкс Кейкс» (с 1896).

196

Российское прокатное название; оригинальное название – «Family Guy» (букв. семьянин).

197

Ярлык «Оскорбитель № 1 в Голливуде» возник в: Claire Hoffman, “No. 1 Offender in Hollywood”, New Yorker, 18 июня 2012 г.

198

Сет Макфарлин, из беседы с автором 29 января 2016 г.

199

Ken Tucker, рецензия на «Family Guy», Entertainment Weekly, 19 апреля 1999 г., http://www.ew.com/article/1999/04/09/family-guy.

200

Nitin Gogtay et al., “Dynamic Mapping of Human Cortical Development During Childhood Through Early Adulthood”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 101 (2004): 8174–7819.

201

Ле Гуин отрицает, что это ее слова, и ни в каких ее работах эту цитату отыскать нельзя. См. ее комментарий в: Ursula K. Le Guin, “A Child Who Survived”, запись в блоге на: Book View Café, опубликовано 28 декабря 2015 г., http://bookviewcafe.com/blog/2015/12/28/a-child-who-survived/

202

См.: Matan Shelomi, “Mad Scientist: The Unique Case of a Published Delusion”, Science and Engineering Ethics 9 (2013): 381–388.

203

Shelley Carson, “Creativity and Psychopathology”, в: The Neuroscience of Creativity, сост. Oshin Vartanian et al. (Кембридж, Массачусетс: MIT Press, 2013), 175–203.

204

Историю Теслы см. в: Margaret Cheney, Tesla: Man Out of Time (Нью-Йорк: Simon & Schuster, 2011).

205

A. Laguerre, M. Leboyer, F. Schu#rhoff, “The Schizotypal Personality Disorder: Historical Origins and Current Status”, L’Encéphale 34 (2008): 17–22; Shelley Carson, “The Unleashed Mind”, Scientific American, май 2011 г., 22–29.

206

Leonard L. Heston, “Psychiatric Disorders in Foster Home Reared Children of Schizophrenic Mothers”, British Journal of Psychiatry 112 (1966): 819–825.

207

Eduardo Fonseca-Pedrero et al., “Validation of the Schizotypal Personality Questionnaire – Brief Form in Adolescents”, Schizophrenia Research 111 (2009): 53–60.

208

См., например: Bradley S. Folley, Sohee Park, “Verbal Creativity and Schizotypal Personality in Relation to Prefrontal Hemispheric Laterality: A Behavioral and Near-Infrared Optical Imaging Study”, Schizophrenia Research 80 (2005): 271–282.

209

Carson, “Unleashed Mind”, 22; Rémi Radel et al., “The Role of (Dis)Inhibition in Creativity: Decreased Inhibition Improves Idea Generation”, Cognition 134 (2015): 110–120; Marjaana Lindeman et al., “Is It Just a Brick Wall or a Sign from the Universe? An fMRI Study of Supernatural Believers and Skeptics”, Social Cognitive and Affective Neuroscience 8 (2012): 943–949, а также исследования, на которые ссылается эта статья. Заметим, что эта работа описывает нижнюю лобную извилину (НЛИ), а не латеральную префронтальную кору – вентральная часть латеральной префронтальной коры расположена на НЛИ.

210

Carson, “Creativity and Psychopathology”, 180–181.

211

Lindeman, “Is It Just a Brick Wall” и исследования, на которые эта статья ссылается. См. также: Deborah Kelemen, Evelyn Rosset, “The Human Function Compunction: Teleological Explanation in Adults”, Cognition 111 (2009): 138–143.

212

Cliff Eisen, Simon P. Keefe, eds., The Cambridge Mozart Encyclopedia (Кембридж, Великобритания: Cambridge University Press, 2006), 102.

213

Geoffrey I. Wills, “Forty Lives in the Bebop Business: Mental Health in a Group of Eminent Jazz Musicians”, British Journal of Psychiatry 183 (2003): 255–259.

214

В 1941 году ученые на самом деле превратили ртуть в золото – воплотили мечту алхимиков – бомбардировкой этого металла нейтронами в ядерном реакторе. – Примеч. автора.

215

Об Эйнштейне см.: Graham Farmelo, The Strangest Man: The Hidden Life of Paul Dirac, Mystic of the Atom (Нью-Йорк: Basic Books, 2009), 344; о Ньютоне см.: Leonard Mlodinow, The Upright Thinkers (Нью-Йорк: Pantheon, 2015) [Рус. изд.: Леонард Млодинов. «Прямоходящие мыслители. Путь человека от обитания на деревьях до постижения мироустройства». М.: Livebook, 2015. – Примеч. перев.].

216

Shelley H. Carson, Jordan B. Peterson, Daniel M. Higgins, “Decreased Latent Inhibition Is Associated with Increased Creative Achievement in High-Functioning Individuals”, Journal of Personality and Social Psychology 85 (2003): 499.

217

Здесь мы не учитываем творческих людей с биполярным расстройством. См.: Simon Kyaga et al., “Mental Illness, Suicide and Creativity: 40-Year Prospective Total Population Study”, Journal of Psychiatric Research 47 (2013): 83–90.

218

История Джуди Блум изложена на основе беседы с автором 2 декабря 2015 г.

219

Vinod Goel et al., “Dissociation of Mechanisms Underlying Syllogistic Reasoning”, Neuroimage 12 (2000): 504–514.

220

В издании книги на русском языке не публикуется часть главы «Раскрепощение» в соответствии с статьей 6.13 КоАП РФ о пропаганде наркотических средств, психотропных веществ или их прекурсоров, растений, содержащих наркотические средства или психотропные вещества либо их прекурсоры, и их частей, содержащих наркотические средства или психотропные вещества либо их прекурсоры. Данное сокращение согласовано с автором книги.

221

В издании книги на русском языке не публикуется часть главы «Раскрепощение» в соответствии с статьей 6.13 КоАП РФ о пропаганде наркотических средств, психотропных веществ или их прекурсоров, растений, содержащих наркотические средства или психотропные вещества либо их прекурсоры, и их частей, содержащих наркотические средства или психотропные вещества либо их прекурсоры. Данное сокращение согласовано с автором книги.

222

Kyle S. Minor et al., “Predicting Creativity: The Role of Psychometric Schizotypy and Cannabis Use in Divergent Thinking”, Psychiatry Research 220 (2014): 205–210.

223

Stefano Belli, “A Psychobiographical Analysis of Brian Douglas Wilson: Creativity, Drugs, and Models of Schizophrenic and Affective Disorders”, Personality and Individual Differences 46 (2009): 809–819.

224

Beautiful Dreamer: Brian Wilson and the Story of SMiLE, реж. David Leaf, продюсер Steve Ligerman (Rhino Video, 2004); Brian Wilson, T. Gold, Wouldn’t It Be Nicer: My Own Story (Нью-Йорк: Bloomsbury, 1991), 114.

225

Alexis Petridis, “The Astonishing Genius of Brian Wilson”, The Guardian, 24 июня 2011 г.

226

Цит. по изданию под ред. В. Н. Ярхо.

227

«Craigslist» (с 1995) – популярная в США интернет-доска электронных объявлений.

228

Andrew F. Jarosz, Gregory J. H. Colflesh, Jennifer Wiley, “Uncorking the Muse: Alcohol Intoxication Facilitates Creative Problem Solving”, Consciousness and Cognition 21 (2012): 487–493.

229

От нем. Lysergsa#urediethylamid – диэтиламид d-лизергиновой кислоты.

230

Robin L. Carhart-Harris et al., “Neural Correlates of the LSD Experience Revealed by Multimodal Neuroimaging”, Proceedings of the National Academy of Sciences 113 (2016): 4853–4858; Robin L. Carhart-Harris et al., “The Entropic Brain: A Theory of Conscious States Informed by Neuroimaging Research with Psychedelic Drugs”, Frontiers in Human Neuroscience 8 (2014): 1–22.

231

Catherine Elsworth, “Isabel Allende: Kith and Tell”, The Telegraph, 21 марта 2008 г.

232

K. P. C. Kuypers et al., “Ayahuasca Enhances Creative Divergent Thinking While Decreasing Conventional Convergent Thinking”, Psychopharmacology 233 (2016): 3395–3403; Joan Francesc Alonso et al., “Serotonergic Psychedelics Temporarily Modify Information Transfer in Humans”, International Journal of Neuropsychopharmacology 18 (2015): pyv039.

233

Оба препарата законодательно запрещены для продажи и употребления на территории Российской Федерации.

234

Elsworth, “Isabel Allende: Kith and Tell.”

235

Rémi Radel et al., “The Role of (Dis)Inhibition in Creativity: Decreased Inhibition Improves Idea Generation”, Cognition 134 (2015): 110–120.

236

Charalambos P. Kyriacou, Michael H. Hastings, “Circadian Clocks: Genes, Sleep, and Cognition”, Trends in Cognitive Science 14 (2010): 259–267.

237

Mareike B. Wieth, Rose T. Zacks, “Time of Day Effects on Problem Solving: When the Non-Optimal Is Optimal”, Thinking & Reasoning 17 (2011): 387–401.

238

Deborah D. Danner, David A. Snowdon, Wallace V. Friesen, “Positive Emotions in Early Life and Longevity: Findings from the Nun Study”, Journal of Personality and Social Psychology 80 (2001): 804.

239

Barbara L. Fredrickson, “The Value of Positive Emotions”, American Scientist 91 (2003): 330–335.

240

В современном «цивилизованном» мире, бывает, и не находится действия, какое можно предпринять в ответ на отрицательную эмоцию. Например, вы разгневались на то, что другой водитель грубо подрезал вас на дороге или начал вам шумно сигналить, но лучший отклик в таком случае – не предпринимать ничего. В таких обстоятельствах отсутствие деятельного отклика может выводить из равновесия: наш мозг устроен так, чтобы это действие производить. Он рефлекторно готовится ответить, и если действия не происходит, совладать с неудовлетворенностью и ощущением собственного бессилия может оказаться непросто. – Примеч. автора.

241

Barbara L. Fredrickson, Christine Branigan, “Positive Emotions Broaden the Scope of Attention and Thought-Action Repertoires”, Cognitive Emotions 19 (2005): 313–332.

242

См. исследования в: Fredrickson, Branigan, “Positive Emotions Broaden the Scope”; Soghra Akbari Chermahini, Bernhard Hommel, “Creative Mood Swings: Divergent and Convergent Thinking Affect Mood in Opposite Ways”, Psychological Research 76 (2012): 634–640.

243

Joshua Rash et al., “Gratitude and Well-Being: Who Benefits the Most from a Gratitude Intervention?”, Applied Psychology: Health and Well-Being 3 (2011): 350–369.

244

Justin D. Braun et al., “Therapist Use of Socratic Questioning Predicts Session-to-Session Symptom Change in Cognitive Therapy for Depression”, Behaviour Research and Therapy 70 (2015): 32–37.

245

См., например: Cheryl L. Grady et al., “A Multivariate Analysis of Age-Related Differences in Default Mode and Task-Positive Networks Across Multiple Cognitive Domains”, Cerebral Cortex 20 (2009): 1432–1447.

246

См., например: Michael L. Wilson et al., “Lethal Aggression in Pan Is Better Explained by Adaptive Strategies Than Human Impacts”, Nature 513 (2014): 414–417; Richard W. Wrangham, “Evolution of Coalitionary Killing”, American Journal of Physical Anthropology 110 (1999): 1–30.

Content

Леонард Млодинов
Эластичность. Гибкое мышление в эпоху перемен

Введение

Перемены требуют

Превосходим нематоду

Полный вперед

Часть I Переживаем перемены

1 Радость перемен

Кнут и пряник

Миф о неприятии перемен

Наш исследовательский импульс

Персональные НИОКР и шкала неофильности

Часть II Как мы думаем

2 Что есть мысль?

Заглянем в черепную коробку

Что считать мыслью

Обретение осмысленности

Законы мышления

Неалгоритмический эластичный мозг

3 Зачем мы думаем?

Желание и одержимость

Когда мысль остается не поощренной

Сверхвыбор

Как возникает довольство

Радости искусства

Дефицит внимания, избыток эластичности

Удовольствие постижения

4 Мир в нашем мозге

Как мозг представляет себе окружающий мир

Как мозг создает смыслы

Гений мышления «снизу вверх» у муравьев

Иерархия нашего мозга

Интеллектуальное приключение

Часть III Откуда берутся новые идеи

5 Сила точки зрения

Сдвиг попкорновой парадигмы

Структура личных революций

Переизобретение наших рамок мышления

Задача собаки и кости

Как мыслят математики

Влияние культуры

6 Думаем, когда не думаем

У природы есть запасной план

Темная энергия мозга

Симфонии в праздных умах

Ассоциативно смышленые

Как важно быть бесцельным

7 Откуда берется озарение

Когда невообразимое становится очевидным

Рассекаем мозг

Связь между речью и решением задач

Испытание полушарий

Уроки CRAP

Как устроено озарение

Дзэн и искусство идей

Часть IV Раскрепощаем мозг

8 Как сковывается мысль

Обустройство жизни и подсвечников

Инерция мышления

Когда мысль застывает

Пагубный принцип

Помехи мозгу-знатоку

Польза разногласий

9 Ментальные блоки и идейные фильтры

Когда «верить» означает «не видеть»

Нешаблонное мышление

Наша система фильтрации идей

Да здравствуют школяры

10 Славное, свихнутое, странное

Это безумный, безумный мир

Отмеряем безумие

Эластичные личности, в искусствах и в науке

Два в одном: доктор Джекил и мистер Хайд

11 Раскрепощение

В вине и впрямь истина – да и в водке

Светлая сторона утомления

Не парься, будь счастлив

Где хотенье

Выживание эластичных

Благодарности

Примечания