Мастрюкова Татьяна

Болотница

Пролог

Теперь, стоя по щиколотку в холодной болотной жиже, похожей на протухшую, заплесневевшую кашу, чувствуя, как кроссовки потихоньку засасывает, будто кто-то вцепился в подошвы, кто-то тяжёлый прилип к ним и затягивает вниз; теперь, страшно желая зажмуриться и всё же не в силах оторвать взгляд от стоящего передо мной отвратительного потустороннего существа, я отчаянно думала: «Ну почему это случилось именно со мной? Со мной же никогда не происходит ничего необычного!»

Глава 1

Со мной не происходит ничего необычного. То есть абсолютно.

У всех что-то случается, а у меня – нет. Ну разве что родители решили на лето забрать у меня смартфон под предлогом, что будто бы в той дыре, которую они сняли для нас на три месяца, интернет не ловится, а мне срочно надо отдохнуть от всяких там чатов и сетевых игр. Можно подумать, я от них устала. Да и не верится, что папа или мама, работа которых напрямую связана с интернетом, могли бы выбрать такое глухое место для отдыха.

Одноклассники завели на каникулы чат, постоянно треплются, шлют прикольные картинки, а я, как изгой, должна торчать в медвежьем углу на самом краю земли. Лучшие подруги, как одна, разъехались кто на море, кто в лагерь, и у них, между прочим, никто телефоны не отбирал!

Хорошо хоть книги есть. Книги я люблю – с их запахом, шелестом страниц, шершавым переплётом. Люблю забиться в какой-нибудь уголок с книжкой и не вылезать, пока не прочту от корки до корки и не прослушаю весь плейлист в телефоне. Но ведь родичи и здесь постарались, мол, с собой можно взять только ограниченное количество литературы. А мама, будто в насмешку, предложила ходить в сельскую библиотеку, правда, добавила она, у неё нет твёрдой уверенности, что библиотека эта существует в реальности, ведь там и села-то нет. И это мама, которая меня и подсадила на книги!

Это отступление, чтобы была понятна вся ужасная «прелесть» глухомани, которой предстояло стать местом нашего отдыха.

В общем, ничего интересного и необычного со мной не происходит.

Так думала я, прислонившись лбом к стеклу и бездумно следя за мелькающими за окном автомобиля то куском леса, то внезапным бескрайним полем. Мы ехали в снятую родителями на лето дачу где-то в двухстах километрах от нашего города, в никому не ведомой деревушке.

Как только заканчивались рождественские каникулы, на семейном совете тут же ставился вопрос об летнем отдыхе. Мой папа одержим мыслью о свежем воздухе и простой здоровой жизни, которую он по детской привычке воображает исключительно в деревне. Мы с мамой, по его мнению, совершенно не понимаем, насколько город губит нас, а потому должны хотя бы летом бросить цивилизацию и оздоровиться. При этом сам он продолжает работать и настоящей деревенской жизнью наслаждается только по выходным. И каждый раз место отдыха он ухитряется находить новое и как можно дальше от предыдущего. Мама смеётся, что он заметает следы, потому что не верит в нашу добропорядочность. Моя мамуля вообще слишком просто относится к папиным затеям и чрезмерно, на мой взгляд, потакает ему.

Обычно мы обходились объявлениями на специализированных сайтах, но на этот раз дачу, а точнее – домик прямо у самого леса, на краю деревни, папе присоветовал его коллега. У этого коллеги был сосед, а у соседа дальний родственник, который давным-давно эту дачу и сдаёт. Сам хозяин туда не ездил уже много лет, но нанимает каких-то работников, которые перед летом приводят дом и участок в порядок перед заездом жильцов. Даже мама сначала была настроена скептически, но папа так воодушевился, что переубедить его было невозможно.

Перед отъездом я попыталась найти деревню Анцыбаловка на картах, забивала в поисковиках – ничего нет. А когда мы наконец-то добрались до неё, стало понятно, почему не нашла. Это была совершенно крошечная деревенька в десяток домов, большая часть из которых стояла пустыми. Деревня без перекрёстков, как выразился папа. Хозяин дома говорил, что эти дома были в своё время куплены городскими под дачи, но по каким-то причинам те предпочитали отдыхать в Турции или Египте. И я их прекрасно понимаю! Оставшиеся жители, старушки и старички, были такими тихими и незаметными, что мама сначала предположила, что папа отправил нас в заброшенную деревню в незаслуженную ссылку, и они даже немного повздорили в машине, правда, как мне показалось, в шутку. Но тут из какого-то дома вышел пожилой мужчина, и ему навстречу откуда-то выскочила крупная рыжая дворняга, так что перепалка сразу утихла.

Но, по мне, так Анцыбаловка и была настоящей ссылкой. Понятно, что не только ребят моего возраста, но вообще детей и молодёжи здесь не предвиделось. Да что там молодёжи, даже ровесников родителей не было! Ближайшая цивилизованная деревня Зелёново с магазином и почтой была в четырёх с чем-то километрах через лес (папа в следующий раз обещал привезти нам велосипеды). Хлеб и свежую прессу туда завозили раз в неделю грузовиком, и там же неподалёку была автобусная остановка на трассе, чтобы автобусом добраться до ближайшей железнодорожной станции. Но библиотеки там, конечно, никакой не было, потому что Зелёново – не село.

Дом, в котором нам с мамой предстояло жить, был не так уж и плох, как я сначала предполагала. Он был, конечно, очень деревенским, деревянным, из толстых брёвен, как рисуют на картинках. Крыша островерхая, окна в резных наличниках. Папа назвал дом пятистенком, не знаю почему. Три комнаты с кухней, чердак с маленьким пыльным окошком, заросший участок с яблонями и кустами малины и шиповника и небольшой сарай с инструментами. Маму удивил крепкий забор, хотя калитки (одна выходила на улицу, другая – в сторону леса, начинающегося практически сразу за забором) запирались всего лишь на примитивный крючок, который легко вышибить одним ударом. Газовая плита, вода качается насосом, в ванной висит под самым потолком внушительный нагревательный бак. Холодильник небольшой, старый, ещё советский, вечно начинал работать неожиданно, перед этим вздрогнув всем корпусом и своим рычанием и гулом заставляя вздрогнуть присутствующих.

С электричеством, по словам хозяина, как во всех деревеньках, обычные перебои, но в доме полно свечей и даже есть керосинка. Меня это обрадовало, а маму почему-то не очень.

– Хоть туалет не на улице, – только и сказала она, привыкшая во всём искать положительные стороны.

Участок был расположен немного на отшибе, чуть подальше от остальных домов, у самого леса. А лес этот вообще был везде. Выглядел он каким-то запущенным, если можно так сказать про лес. Хозяин дома говорил, что где-то неподалёку от деревни скрывается лесное озеро и болото, два в одном, так что при прогулке надо быть осторожными, в лесу лучше без лишней надобности не гулять. Так и сказал: «При прогулке». Мама потом очень смеялась над этим.

Пока я устраивалась в своей комнате (кровать, тумбочка, стул, узкий допотопный шкаф, окно на улицу), родители прошлись по имеющимся соседям познакомиться и вернулись довольно быстро. Либо соседей было слишком мало, либо они не захотели общаться. Папа сказал, что на маньяков они не похожи. Хотя он всего лишь пошутил, мне почему-то показалось это не совсем смешным.

Папа обещал приезжать на все выходные и по возможности на неделе, но мы все знали по обширному прошлому опыту, что при всём его желании он вряд ли сможет выбираться к нам так часто.

Телевизора в доме не было! Но совсем не было и книг. Только стопка пожелтевших старинных журналов «Юность» и какие-то совсем детские книжонки в количестве трёх штук (их явно оставили прошлые дачники). Правда, был ещё чердак, на который папа пообещал слазить как-нибудь вместе со мной. Во всех книжках и фильмах на чердаке находят что-то интересное.

– А почему не сейчас? Полезли сейчас! – начала было канючить я, но папа, как обычно, когда он не хотел что-то делать, придумал отмазку: мол, если сразу всё узнать, то потом будет скучно.

Я взяла с собой две свои любимые подростковые фэнтезийные трилогии, но, поскольку знала их уже практически наизусть, то решила взяться за их чтение только в случае абсолютного книжного голода, всё ещё надеясь разжиться чем-нибудь новеньким.

Родители сжалились и вернули мне смартфон, но толку-то. В этой деревне вообще оказались большие проблемы со связью. Может быть, как потом я сообразила, потому и вернули.

Мама обнаружила, что сеть ловится только в одном месте: если встать под старой яблоней и вытянуть руки вверх. Я тут же нашла способ получше: по корявым, но удобным веткам залезла почти на самую верхушку дерева и на развилке ветвей устроила себе интернет-кафе. Ещё и яблоки можно было нарвать, только руку протяни. Правда, сеть постоянно пропадала, но я была в лучшем положении, чем родители. Мама смеялась, но я видела, что она немного нервничает. Как и я, мама была городской жительницей и бодрилась, только чтобы не расстроить папу, который ужасно хотел устроить нам отдых на свежем воздухе. Папа деревню любил, в детстве долго жил в далёком лесничестве на воле и просторе, и у него остались о тех временах только положительные, почти сказочные воспоминания. Он так радовался, когда нашёл этот дом, что нам с мамой было стыдно признаться, что мы его радости не разделяем.

Впрочем, мама у меня оптимистка и во всём старается найти позитив. В сараюшке отыскался какой-то кусок брезента, и папа приладил его с моей помощью на моей интернет-яблоне, чтобы можно было сидеть здесь даже во время дождя. «Филиал Apple», – как обозвала моё гнездо мама.

Пока я сидела на яблоне и безуспешно ловила среди веток сеть, мама пошла обходить участок. На дальнем конце пышно и беспорядочно разрослись почему-то сильно окружённые зарослями полыни кусты малины, все усыпанные спелыми ягодами. Туда она и поспешила в первую очередь, с удовольствием шурша высокой травой.

– Смотри, Вичка, какая жирная трава! Если будем с тобой сажать чего-нибудь, и поливать лишний раз не надо будет, – кричала она мне. – Давай посадим арбузы!

Я фыркнула, раздражённо вертя телефоном в поисках связи: «Ананасы ещё скажи!»

Тут мама вскрикнула и принялась прыгать на одной ноге, изо всех сил растирая другую. Папа поспешил ей на помощь, но она буквально оттолкнула его от себя с предостерегающим криком: «Осторожно! Тут какое-то колесо зловещее!» Я, хотя и сочувствовала маме, но всё-таки не сдержалась и расхохоталась, так смешно она про колесо сказала.

На самом деле это оказалась скрытая в траве огромная деревянная крышка, вся поросшая мхом, ракушками, будто её из-под воды достали, и похожая на старый камень. Видно было, что её давно не трогали с места. Заинтересовавшись, папа сбегал в сарай за ломом и постучал им по деревяшке.

– Удивительно крепкая. По виду не скажешь.

– Надо убрать её с дороги. Так мы все ноги обломаем, к малине не пройти. Кто её вообще здесь бросил и зачем? – мама с неодобрением потёрла ушибленную ногу. – Слушай, давай попробуй её поддеть и перекатить к забору подальше.

Папа послушно начал орудовать ломом, мама подбадривала. Судя по всему, деревяшка сдвинулась, потому что родители разом заинтересованно склонились к ней. Я тут же начала слезать с яблони.

– Тут, похоже, колодец! – обрадовался папа. – Смотри, глубокий какой.

Мама встала на четвереньки и заглянула через щель в открывшуюся колодезную глубину, но тут же отпрянула, зажав рукой нос и рот.

– Стой, Вичка, не подходи! – остановил меня папа, тоже морщась.

– Ну и вонища!

– Может, там труп? – предположила я. Мне жутко хотелось тоже посмотреть в колодец, но папа уже задвинул крышку обратно и притаптывал вокруг траву, чтобы больше никто не спотыкался.

– А не удивлюсь! – мама никак не могла отдышаться и брезгливо нюхала свои руки. – Не могу избавиться от этого гнусного запаха. Мне кажется, я им пропиталась.

– Вроде нет. А что там внутри было, ты видела?

– Водоросли какие-то, тина. Не видно ничего толком, ясно, что вода есть, потому что сыро, но где-то очень далеко и тухлая.

– Мам, а что если это был смертельный газ, как в древнеегипетских гробницах?

Мама прекратила обнюхивать руки и посмотрела на меня странно: «А тебе не приходит в голову, что мы вместе с папой его уже вдохнули?» Увидев выражение моего лица, она расхохоталась, обняла меня и чмокнула в макушку: «Ладно, проехали. Иди лучше малину ешь, только смотри под ноги!»

Глава 2

На новом месте я всегда сплю очень чутко. Хотя постельное бельё мы привезли своё, мне всё равно казалось, что наволочка на подушке пахнет чем-то незнакомым и затхлым. И все эти непривычные звуки: стучат часы на кухне, дом потрескивает, сверчки на улице, каждый раз неожиданно и громко гудит холодильник. Только папа храпит в родительской комнате так привычно и успокаивающе. Поэтому когда я среди ночи проснулась, то не сразу смогла понять, что именно меня разбудило. По привычке проверила телефон – связи нет. Полистала старые сообщения, поиграла в игру, не требующую интернета, послушала пару треков из плейлиста, и мне стало немного грустно. Засунув телефон и наушники под подушку, я уставилась в потолок и тут услышала какое-то шуршание под окном. Словно кто-то ходил снаружи и хотел заглянуть ко мне в комнату.

Стараясь не шуметь, я тихонько прокралась к окну и чуть-чуть отодвинула занавеску. Темень стояла непроглядная. Так непривычно было без электрического освещения, всё казалось чернильным и мёртвым. Опять послышалось шуршание, совсем близко, но никого не было видно.

Мне вдруг стало очень холодно. На цыпочках я добежала до родительской комнаты, приоткрыла дверь и прошипела в неё: «Ма-а-ам!»

– Чего тебе, Вичка? – тут же сонно откликнулась мама. Папа продолжал похрапывать.

– Там шуршит кто-то на улице.

– Да собака какая-нибудь, наверное, ходит. Или кошка. Это же деревня. Спи давай.

– Ладно.

Я вернулась к себе, продолжая стараться не шуметь. Но вовсе не потому, что не хотела будить родителей. Закутавшись в одеяло, я ещё несколько минут напряжённо вслушивалась. За окном было тихо, но мне всё равно казалось, что там тоже прислушиваются. Разумное мамино объяснение отчего-то нисколько меня не успокоило. Может быть, потому что днём я не встречала ни одной кошки.

Но я всё равно заснула.

Утром после завтрака папа отправился обратно домой. Мы проводили его на машине до конца деревни, а потом он нас высадил, расцеловал и уехал. Мы с мамой махали ему, пока машина не скрылась за лесным поворотом и не стало слышно мотора. На нас сразу навалилась тишина. Ну как тишина – когда слышно только редкое пение птиц да шелест листьев.

Мы взялись за руки и пошли обратно к теперь уже нашему дому.

Всё-таки Анцыбаловка очень странная деревня.

Я первый раз рассмотрела её всю, от начала до конца, потому что дома стояли по обе стороны единственной улицы, какой участок чуть дальше, какой чуть ближе к дороге, и было их не больше десятка.

Те дома, которых покинули хозяева, казались какими-то приземистыми, будто сутулыми, и толстые брёвна, из которых они были сложены, выглядели слишком тёмными, будто горелыми, не смотря на густую зелень, со всех сторон обступившую их. Хотя все окна были целы, яркая краска, жёлтая и голубая, которой были выкрашены наличники и карнизы, ещё не сильно выцвела. На крыше большинства домов торчала печная труба. Мне показалось, что этим домам больше ста лет, если не двести.

Яблони и черёмуха в садах словно согнулись от времени, как старушки; дорожки заросли травой, вьюном и одуванчиками; скамейки у забора рассохлись и покосились, краска на них облезла. Заброшенные огороды поросли крапивой.

На одном из домов красовалась обрамлённая плющом ржавая табличка ещё советских времён «Дом образцового содержания». У этого дома был даже резной фасад, правда, уже изрядно подпорченный древоточцами.

Жилые участки на самом деле выглядели тоже не слишком приветливо. Хотя у оставшихся жителей (как я поняла, это были сплошь одинокие старушки, не считая старика с собакой) были и баньки, и плодовые деревья, и обработанные огородики, но всё это имело увядающий вид, словно ухаживали за хозяйством по инерции и в любой момент без сожаления оставили бы. Возможно, в силу возраста им было трудно поддерживать хозяйство на должном уровне.

Наш участок был самым приличным. Пусть и не такой ухоженный, он выглядел обжитым. Но оно и понятно, ведь хозяин перед началом дачного сезона нанимал работников приводить дачу в порядок.

– Странно, что здесь такие тихие животные, – задумчиво сказала мама, когда мы прошли мимо лежавшей на дороге уже знакомой рыжей псины, а она даже не пошевелилась, только внимательно глядела на нас из-под полуопущенных век. – Я, кажется, видела кур у одной старушки, там ведь, по идее, должен быть петух. Ты слышала, чтобы они кудахтали, чтобы кукарекал кто?

– Могу я покукарекать! – предложила я, не разделяя маминого беспокойства. По мне, так и нечего им орать. Я собиралась вставать поздно и отоспаться наконец. Должна же быть хоть какая-то польза от этой глухомани.

– Наверное, эта псина и шастала у тебя под окном. Видишь, они здесь ночные жители.

– Как вампиры, что ли?

Тут из дома, мимо которого мы проходили, вышла пожилая женщина, одетая как старенькая бабушка. Даже в валенках, будто мёрзла. И совсем по-деревенски голова повязана белым платком. Мне она показалась не такой уж дряхлой, но весь её вид показывал крайнюю степень усталости, будто она либо перетрудилась, либо сильно болела.

Она молча подошла к своей калитке, опёрлась на неё и стала смотреть на нас без всякого выражения. Мы с мамой вежливо поздоровались, но она словно не услышала нас. Будто мы картинка в телевизоре или голограмма. Я даже засомневалась, видела ли она нас вообще.

Когда мы дошли до деревянного колодца, стоящего прямо в центре деревни, бабушка развернулась и так же молча ушла обратно в дом. Я как раз в этот момент оглянулась на неё.

– Слушай, мам, а у них есть телевизоры, как думаешь?

– Подозреваю, что ничего у них нет, только радио. Радио должно быть. Не пойму, неприветливые они или недоверчивые. Вчера мы с папой прошлись познакомиться, так с такой неохотой они с нами разговаривали, ни одна даже в дом не пригласила, всё через забор. Некоторые вообще проигнорировали, хотя я видела, что в окошко смотрели на нас, и бельишко сохло. Так недовольны были, что мы с ребёнком приехали. Можно подумать! – мама возмущённо фыркнула. Она терпеть не может, когда кто-то плохо обо мне отзывается. – С трудом из этого единственного старика Василия Фёдоровича вытянули, где здесь продукты можно купить. Место такое красивое, тихое, чем-то даже привлекательное, а вот люди не очень.

– Ну и ладно. Зато они не будут к нам приставать со своими дурацкими разговорами, – беспечно пожала я плечами.

Но маме всё равно такое поведение казалось очень неестественным.

– Обычно одинокие старики ищут общения, рады, что можно поболтать, новости узнать. А тут, я поняла, они и между собой-то не сильно общаются. Странные, странные люди.

– Главное, чтобы они не оказались людоедами. Может, им надоели их куры. И ночью они соберутся своей бабушачьей бандой и ка-а-а-ак набросятся на нас! – резвилась я.

– Да мы с ними одной левой справимся! – рассмеялась мама. Так мы подшучивали друг над другом постоянно.

Глава 3

Весь день я валялась на одеяле в теньке под яблонями, грызла падалицу и читала найденные в доме старые журналы. Мама возилась в доме, а потом пришла ко мне загорать.

Стояла какая-то удушающая жара, и, судя по прогнозам, первый дождь обещали только через неделю.

Несколько раз мама спросила меня, не чувствую ли я странного запаха, и беспокоилась, что папа неплотно закрыл тот старый колодец. Но я ничего особенного не чувствовала, кроме скуки. Сеть ловилась отвратительно, я едва успела послать всего одно сообщение в чат с подружками, а потом только играла в быстро надоевшие игрушки на телефоне и пересматривала старые посты и картинки, да слушала закачанную музыку. Обычно я пользовалась своей подборкой «ВКонтакте», но без интернета одни и те же композиции быстро надоедали, хотя я всё равно из упрямства слушала их по кругу, отгородившись наушниками от внешних раздражителей (или, если быть точной, от раздражающей тишины).

Как я и говорила, ничего не происходило.

Тут вдруг, лениво перелистывая очередную «Юность», среди какого-то совершенно прозаического рассказа я наткнулась на вложенную между листами небольшого формата тоненькую брошюрку, оказавшуюся каким-то почти самиздатовским журналом в двадцать листов про паранормальные и прочие мистические явления. Кто-то набирал текст на печатной машинке и потом ксерокопировал страницы. Листы издания совершенно пожелтели, а немногочисленные фотографии, призванные иллюстрировать статьи, были настолько нечёткими и чёрными, что практически невозможно было разобрать, что на них изображено. Какая-то абстракция, ни на что не похожая. К примеру, если бы не было сопроводительной подписи, фотографию одного из очевидцев вполне можно было спутать с картинкой горелого унитаза. Не знаю, существовала ли обложка, но если и существовала, то до нашего времени она не дожила. Судя по отдельным упоминаниям, журнал был издан в 1993 году и некоторым образом претендовал на научность: после каждой совершенно невероятной истории про встречи с мистикой или инопланетным разумом следовал комментарий специалиста, разъясняющий отдельные нюансы и подтверждающий или, гораздо реже, опровергающий приведённые факты. Экспертами здесь выступали «известные парапсихологи», «потомственные ведуньи» и даже один физик-ядерщик, но тоже «знаменитый уфолог». Судя по фамилиям и именам, этот жалкий журнальчик комментировался профессионалами и учёными со всего света.

Посмеиваясь, я даже не прочла, а пролистала пару свидетельских показаний про встречи с йети и гуманоидами, которые в поисках межпланетных контактов залетели в гаражи на окраине маленького городка. И тут наткнулась на историю, немного выбивавшуюся из общего хора потусторонней ерундистики по стилю, и которая почему-то заставила меня задуматься. То ли потому, что в самый кульминационный момент мама опять пожаловалась на странный запах, то ли ещё почему. Это был рассказ от первого лица, будто бы перевод с немецкого. И случилось это не так, чтобы давно (ну, относительно 1993 года, разумеется).

Заметка была озаглавлена просто:

Случай на охоте

Это было у нас, в Вестфалии. Я направился на охоту в одиночестве. Вечер застал меня в лесу, и, хотя не так чтобы далеко я ушёл в чащу, возвращаться уже никак не представлялось возможным. На счастье, тут я набрёл на сторожку – этакий приют для припозднившихся охотников, где нашёл всё необходимое, чтобы почувствовать себя полностью удовлетворённым своим положением. Охотничий домик был обставлен с наивысшим комфортом, который только можно себе представить в данных условиях. Тут был стол, полка с необходимым минимумом посуды, кровать, запас дров, спичек и прочих надобных мелочей, включая маленькое серебряное распятие на стене над очагом – для набожных звероловов. Но больше всего меня поразила столь необычная в подобных местах деталь, которую не встретишь и во многих крестьянских домах. Маленькие окна были завешаны неким подобием занавесок, сооружённых из кусков холстины. Это было совершенно лишнее, на мой вкус, дополнение, но тщательность, с коей эти тряпки были прилажены к окнам, невольно вызывала уважение. Впрочем, одно из окон было надёжно забито изнутри досками. Вероятно, оконное стекло по каким-то причинам разбилось, и в тот момент заколотить окно оказалось наиболее простым и верным решением.

Полностью удовлетворённый своим положением, я поужинал и завалился спать. К слову, тут я оценил импровизированные занавески, поскольку в ту ночь сияла на небосводе огромная полная луна, словно прожектор заливавшая всё вокруг своим светом. Так что зашторенные окна были весьма кстати.

Среди ночи я внезапно проснулся, разбуженный необычным звуком, особенно громким среди полночной тишины. Надо сказать, что та ночь была необычайно тихая – ни ветерка, ни совиного уханья, ни случайного треска ветки под ногой осторожного ночного четвероногого охотника. Сев на кровати, я прислушался и невольно бросил взгляд на завешанные окна. И вздрогнул, потому что луна даже сквозь холстину высветила странный неясный силуэт, скорее всего – чьей-то головы, метнувшийся от одного окна к другому. Что-то в этом силуэте было такое неестественное, что холодок пробежал у меня по спине. Тут же в дверь кто-то начал стучать и толкать её. Толкать-то было бесполезно – дверь открывалась наружу, тем более, что из понятной предосторожности я её запер.

Я подошёл к окну и аккуратно приподнял занавеску, пытаясь разглядеть ночного гостя. Луна, повторюсь, светила ярко, словно фонарь, своим бледным холодным сиянием вычерчивая каждый листочек, каждое деревце. И, разумеется, я сразу разглядел того, кто хотел попасть в сторожку и ломился сейчас в дверь. Разглядел и похолодел.

Несуразное, карикатурное, противоестественное своей антропоморфностью зрелище.

Представьте себе огромного волка, вставшего на задние лапы, а передние не сложившего, как это принято у четвероногих, у себя на груди, а как-то неестественно расположившего их по обеим сторонам туловища. И эта зловещая фигура, ещё более неприятная в неверном свете луны, перебегала от одного окна к другому на задних лапах, пыталась заглянуть внутрь и билась об дверь, толкая её то одним, то другим боком. Именно бегала, переставляя ноги, а не прыгала, как можно было бы предположить, когда речь идёт о звере. И всё это происходило в полном молчании.

Я опустил занавесь и осторожно, сам не зная почему стараясь не производить лишнего шума, перешёл буквально на цыпочках к другому окну, желая рассмотреть странное существо получше, хотя, признаться, боролся с нараставшим в геометрической прогрессии трепетом, но едва я приподнял холстину и вгляделся во тьму, как вдруг лунный свет померк, и я нос к носу оказался с волчьей мордой, буравившей меня двумя жёлтыми горящими глазами через тусклое стекло. Это был настоящий матёрый зверюга, с оскаленными длинными желтоватыми клыками, с капельками слюны на щетине вокруг пасти, с чёрным сморщенным носом. Нас разделяло всего лишь оконное стекло, так что ощущение того, что я стою нос к носу с разъярённым волком, намеревающимся напасть на меня, было абсолютно полным. Кажется, я даже слышал его дыхание, смрадное волчье дыхание, с лёгким рычанием, хотя, разумеется, это было только в моём воображении, поскольку внутри сторожки по-прежнему стояла мёртвая тишина, нарушаемая только одним прерывистым дыханием – моим.

Несколько секунд – или минут – мы со странным зверем смотрели друг на друга, потом он внезапно ещё больше ощерился и сделал головой движение вперёд, словно намереваясь вцепиться мне в горло. Одно только движение. Морда ткнулась в оконное стекло, которое лишь слегка неприятно скрипнуло под волчьими клыками.

Отпрянув от окна так, что грохнулся на пол, я с пола в каком-то оцепенении смотрел, боясь пошевелиться, как волк принялся барабанить по окну мордой. Сильнее, сильнее… Импровизированную занавеску я по неосторожности сдвинул, и данное обстоятельство, очевидно, заставляло зверя ломиться именно в это незащищённое окно.

Краем глаза я скользнул по заколоченному изнутри окну. Здесь уже было такое?..

Словно в полусне я живо представил себе картину: волк с силой бьёт по стеклу, оно не выдерживает, разлетается, падает у моих ног на пол, обдаёт меня осколками; в сторожку врывается свежий ночной ветер, лунный свет, звериный смрад и волчье хриплое дыхание; волк просовывает в окно сначала голову, потом передние лапы, протискивается сам, огромный, мускулистый, полный превосходства; бросается на меня и…

Опомнившись, стряхнув наваждение, я резко вскочил, рывком задёрнул занавеску на окне, метнулся к двери – проверить крепость запора, хоть в этом не было необходимости, потом принялся судорожно разжигать очаг, стараясь не смотреть на завешанные окна, сквозь тряпки которых то в одном, то в другом месте появлялись две горящие жёлтые точки. Именно огонь казался мне тогда самым верным оружием, средством спасения, огонь – а не ружьё, которое даже в голову мне не пришло использовать по назначению, хотя, мечась по сторожке, я постоянно спотыкался об него. И только много позже я понял, что не только из-за огня очаг казался мне наиболее безопасным местом – серебряное распятие охраняло меня…

В голову лезли разные странные мысли, но особенно ярким было воспоминание об одном происшествии, что случилось со мной зимой, когда я так же охотился и пошёл как-то проверять капканы. Утром шёл сильный снег, все следы оказались заметены, так что не представлялось никакой возможности проверить – побывал ли кто у ловушек, даже если в них и не попался. И вот раскапываю я один из капканов и обнаруживаю его захлопнувшимся, при чём приманка так и осталась в целости и сохранности. Это нисколько меня не смутило, необычным же было другое – капкан своими челюстями крепко сжимал… окровавленный, словно вырванный с корнем, голый человеческий палец, большой палец левой ноги, судя по всему – мужской. Хотя, повторюсь, ночью был снегопад и стояли крепкие морозы, этот обрубок, пусть и основательно промёрзший, был явно свежим, о чём говорили и пятна крови на капкане. Сначала я удивился: что за странная идея разгуливать в такой страшный холод босиком по лесу пришла кому-то в голову, что, интересно, подтолкнуло его к этому необычному поступку? Потом, вообразив, что надо мной удачно пошутили, я долго смеялся, оценив розыгрыш по достоинству.

Теперь же, летней лунной ночью, в сторожке, мне было совсем не до смеха. Снаружи бился плечами о дверь (закрытые окна, очевидно, сразу перестали интересовать его) волк, разгуливающий на задних лапах, не издавая при этом ни звука. И мне уже пришло в голову, что палец в капкане был тогда вовсе не шуткой приятелей-охотников…

Я всё же забылся под утро тревожным сном, сидя на полу рядом с очагом и сжимая в руках какую-то палку, чтобы в случае чего использовать её как факел, и проснулся, как от внутреннего толчка, когда солнце поднялось над деревьями и птицы вовсю щебетали, стараясь перекричать друг друга.

Разумеется, прежде чем выйти наружу, я заглянул в каждое окно, аккуратно приподнимая всякий раз занавеску, не обнаружил ничего подозрительного и стал даже сомневаться – не привиделось ли мне это.

Но следы, обильно рассыпанные по земле вокруг сторожки, и, наконец, необычные вмятины со следами волчьей шерсти с наружной стороны двери не дали мне успокоиться на этой спасительной мысли. Это были действительно следы волчьих лап – матёрого волка. Но этот волк ни разу не становился на все свои четыре лапы, предпочитая – ходить? – передвигаться на двух задних. Он топтался вокруг охотничьего домика и ушёл в лес, всё так же на своих двоих.

Я внимательно осмотрел эти следы. Все пальцы на них были на своём месте. Только вот… Вы представляете себе строение волчьей или собачьей лапы? У них всего четыре пальца, не так ли? Я сказал, что все пальцы были на своём месте, и не ошибся. Только вот на левой лапе было четыре пальца, как положено, как предусмотрено природой, а на правой лапе их было пять, пять пальцев, совсем как у человека…

Эксперт по вервольфам со смехотворным именем, в которое я даже не стала вчитываться, на полном серьёзе с высоты своего положения попенял рассказчику, что тот ходил на охоту без серебряной пули. Так же надо было не пальцы считать и не всматриваться в зубы, а первым делом проверять колени существа. У оборотней они, в отличие от настоящих животных, повёрнуты вперёд, как у всех людей. Если бы коленки были повёрнуты назад, то, скорее всего, на незадачливого охотника напал дрессированный зверь, сбежавший из ближайшего цирка. Иначе же это характерный случай ликантропии, и надо было сразу узнать у оборотня его человеческое имя, чтобы обезвредить его. В общем, охотник всё делал неправильно, и только чудо позволило ему встретить рассвет живым и невредимым. И остаётся только с сожалением констатировать, что такие решающие для науки встречи происходят с простецами, не способными их ни оценить, ни как следует зафиксировать.

Мнение эксперта-коленками-назад меня тоже развеселило, но почему-то над самим охотничьим рассказом я продолжала некоторое время раздумывать. Как бы поступила я, окажись на месте этого охотника? Возможно ли соблюсти все правила, даже если их знаешь?

Глава 4

Я всё удивлялась, что тут такая дикая скучища, а мама будто ничего не замечает. Будто всё нормально, как обычно. Взрослые иногда такие странные. Вот мне казалось, что маму интересует исключительно то, что я здорова и сыта, причём чтобы пища была «нормальная», то есть не одни бутерброды.

То, что я изнываю от скуки без общения с друзьями, это было для мамы ничего, а как хлебом перекусила, так сразу заметила.

– Ты что, весь хлеб слопала? – мама шарила по полкам на кухне.

– Не весь! – соврала я. – Горбушку тебе оставила.

– Ну, тогда пойдём в цивилизацию, за продуктами. В центр, как говорят местные, – мама радостно рассмеялась. – Центр мира!

– Но туда же чапать полчаса, и обратно столько же. Итого целый час! – попыталась уклониться я. Папа терпеть не мог ходить пешком, а мама без устали могла идти целый день. Я же пока не решила, что мне больше по душе, и всякий раз колебалась, принимая то одну сторону, то другую, в зависимости от ситуации.

– Минут сорок, не больше. В одну сторону. Семь вёрст не крюк для бешеной собаки, – отрезала она. – И папе позвоним заодно.

По правде сказать, я не сильно сопротивлялась. Погода стояла отличная, самое оно погулять. Хоть какое-то разнообразие.

На выезде из Анцыбаловки валялась знакомая псина. Мы с мамой попытались привлечь её внимание свистом, но не добились никакой реакции. Даже хвостом не шевельнула.

Вот терпеть не могу таких собак, про которых не поймёшь, что у них на уме. Вроде не трогает тебя, но где гарантия, что она просто равнодушная, а не ждёт удобного случая, когда ты потеряешь бдительность? Эта рыжая псина, правда, даже глаз не открывала, но могла ведь слышать и чуять. К тому же она не какая-то мелкая шавка, а здоровенная собака.

Мы с мамой шли не спеша, наслаждаясь природой. Дорога извивалась, петляя, между деревьями, то ухая вниз, в овраг, то достаточно ровно проламываясь через чащу, и быстро по ней идти всё равно бы не получилось. Дорога была не сильно разбитая, скорее всего, папина машина за долгое время была единственным автомобилем, воспользовавшимся этим путём. Когда-то здесь ездили грузовики, тракторы, но всё это осталось в далёком прошлом.

Наконец, деревья стали редеть, лес отступил, показалось засеянное поле, и на солнце засверкали крыши домов. Перед нами предстало Зелёново.

Это было тоже, между прочим, не сильно оживлённое место, но здесь лаяли собаки, у кого-то играло радио, у чьего-то забора валялся на боку сравнительно новый трёхколёсный велосипед. И чем ещё Зелёново значительно отличалась от Анцыбаловки – в деревне было уже целых две улицы, и жилых домов значительно больше.

В самом центре деревни стоял дощатый домик, щедро выкрашенный синей краской, с большой вывеской «МАГАЗИН». Дверь была распахнута и подпёрта кирпичом. На прибитой прямо к стене доске жалко белели обрывки газеты, очевидно, районной, и пара от руки написанных объявлений.

Я достала телефон. Связь была слабенькая, но была. А вот с выходом в интернет вообще непонятно что: сигнал показывался будто устойчивый, но ровно до того момента, как я пыталась зайти хоть куда-нибудь, хоть в почту, хоть в поисковик, хоть в «Вайбер», хоть «ВКонтакте». Сообщения не отсылались. Ну что же за места здесь дурацкие!

Едва мы переступили порог магазина, где было чуточку прохладнее, чем на улице, и слегка сумрачно, мама тихонько пихнула меня локтем и показала глазами: «Вон девочка твоего возраста. А ты боялась, что вообще детей нет!»

– Очень мне это помогло, – пробурчала я. – А ещё за сто километров у меня вообще была бы огромная компания!

– Ой, не придирайся, бука, – хмыкнула мама, не собираясь вступать со мной в спор.

Девочка была, но вовсе не моя ровесница, а чуть помладше, и какая-то неопрятная. Длинные волосы кое-как затянуты непонятного цвета резинкой, застиранный сарафан уже маловат, голые ноги все покрыты царапинами и разводами грязи. Мне она сразу не понравилась. И то, как она исподлобья смотрела, и то, как в ответ на мамину приветливую улыбку невежливо отвернулась. И то, как она расплатилась мятыми десятками, отошла от прилавка и встала за дверью магазина, чтобы исподтишка разглядывать нас, будто мы какая-то неведомая диковинка.

В этом деревенском магазине (сельпо, как сказала мама) продавалось всё подряд: и хлеб, и мясо, и конфеты, и мыло, и лопаты, дешёвые китайские игрушки и даже одежда. Мама запала на какой-то жуткий сарафан, похожий на крестьянский, в мелкий цветочек. Она немедленно его купила и пообещала мне, что будет ходить только в нём, как настоящая деревенская жительница. А когда я попыталась протестовать, что на деревенскую она не похожа, а вот на безумную хиппи как раз да, нарочно начала меня подкалывать, делая вид, что и мне собирается купить такой же страшный балахон, а все мои шорты и джинсы сожжёт на большом костре.

Продавщица, сверкая золотым зубом, между тем расспрашивала маму, кто мы, откуда, где живём. И очень удивилась, когда услышала, что в Анцыбаловке.

– Это ж где там, у кого ж? А почему не здесь? Анцыбаловка, подумайте только! И не боитесь?

– А чего там может быть страшного? – сразу насторожилась мама, а я перестала следить за чумазой девочкой.

– Да ничего, ничего, – вопреки своим словам, всем своим видом продавщица показывала, что очень даже «чего». Она только и ждала маминого вопроса, чтобы немедленно начать тараторить. – Просто, случись что, и не поможет никто. И…

– Ты давай пошевеливайся, языкастая! Нечего молоть тут языком, работай давай. Развела турусы на колёсах.

Мы все аж вздрогнули от неожиданности, когда за нашими спинами раздался этот сиплый голос. Я с удивлением увидела старика из Анцыбаловки, того, у которого была рыжая собака. Сейчас, впрочем, он был один, в какой-то приплюснутой кепке с отломанным козырьком и в сером костюме с потёртыми локтями. Мама вежливо поздоровалась с ним, но он только буркнул что-то неразборчивое в ответ, что можно было трактовать как угодно. Получается, он шёл за нами следом и даже не окликнул, лишь бы не разговаривать, что ли.

Продавщица тут же прекратила свою интересную болтовню, к нашему разочарованию, и быстро принялась пробивать наши покупки.

– А как вы сюда добираетесь, неужели пешком? – спросила у старика мама. Наверняка, мысль о том, как за нами следом крался этот дядька, тоже пришла ей в голову.

– Не, я на велосипеде, – нехотя ответил он и угрюмо посмотрел на меня. – Ежели надо, обратно девчонку могу на багажник взять.

– Я лучше с тобой, – тут же отступила я за мамину спину. Мне этот дядька совсем не нравился.

Мама посмотрела на меня насмешливо, но промолчала. Я и без того смутилась из-за своего поведения. В самом деле, будто мне шесть лет. Понятно было сразу, что никто из нас, и мы, и старик, всерьёз его предложение не принимаем.

– Припёрлись из нечистого места, – прошипела девчонка, когда мы выходили из магазинчика.

– Что? – возмущённо переспросила я. Мне так и хотелось поставить эту наглую неряху на место, но мама поторопила, не собираясь задерживаться здесь ни на минуту. Не знаю, расслышала ли она этот неприятельский шёпот. Тут и продавщица прикрикнула: «Ну-ка, Галка, брысь отсюдова!»

Противная Галка зло сверкнула в мою сторону глазами и, прижимая к груди обеими руками свои покупки, помчалась прочь по улице.

Мама, казалось, совершенно не обратила на эту сцену никакого внимания. Она уже нашла местечко, где прилично ловилась сеть, и болтала с папой, уверяя его, что всё просто замечательно.

К своему великому облегчению, из их разговора я поняла, что дачу сняли всего на месяц, пока у папы не начался отпуск, зато потом можно поехать на море и вообще куда хотим.

– Но нам здесь так нравится, что наверняка и не поедем больше никуда! – вдруг выдала мама в трубку.

Я аж рот раскрыла от удивления. Но потом поняла, что она меня просто дразнит: увидела мою реакцию и хулигански показала язык. Мама с недавних пор ужасно полюбила меня подкалывать, как только поняла, что я ведусь на её шуточки. Я пыталась не злиться и даже отвечать ей тем же, но получалось не всегда.

Всю дорогу обратно я прислушивалась, не едет ли следом соседский старик. Но он, очевидно, решил с нами лишний раз не связываться и остался в Зелёново. Очень неприятное поведение. Будто бы мы с мамой чем-то заслужили эту изоляцию.

Глава 5

Мама, стоя на коленях, что-то пропалывала в малиннике. Я поспешила помочь ей, радуясь возможности разбавить скучное безделье, но, сделав пару шагов, удивлённо затормозила. Вовсе и не полола она, а что-то делала с деревянной крышкой тухлого колодца.

– Ты открыть его хочешь? Зачем?

Мама резко обернулась с виноватым видом и тут же вскочила, отряхивая колени:

– Просто мне показалось, что крышка сдвинулась. То есть не сдвинулась, а испортилась… Я хотела просто проверить…

– Принести тебе лом?

– Что ты! Не надо ни в коем случае! Пойдём лучше отсюда погуляем в лес. Помнишь, как хозяин говорил про прогулки по дремучему лесу? Да, в лес!

Мне мамино поведение показалось странноватым. Она будто хотела отвлечь моё внимание от собственного интереса к этому дурацкому колодцу. Вообще непонятно, чего это он её так притягивает. Вонючая яма с тухлой водой, и всё.

Но прогулка в лес была заманчива, и уже через десять минут мы щедро поливали друг друга средствами от клещей и комаров.

Стояла такая жарища, что мы совершенно пренебрегли мерами безопасности в виде закрытой одежды, и так и отправились: мама в своём хипповом деревенском сарафане, а я в шортах и футболке, разве что шляпы надели. По привычке сунули в карман телефоны, но сеть среди деревьев ловилась так же отвратительно, как и в деревне.

Лес оказался удивительно диким, совсем не как в кино, где герои бодро идут через непролазную чащу по удобной тропинке. Это, скорее, был дремучий лес из народных сказок. Тропинка, идущая от задней калитки, явно давно не использовалась и сильно заросла, хотя всё-таки чётко просматривалась и вилась между кустами, огибая разлапистые ели и толстые старые берёзы. Было много поваленных деревьев, уже облепленных мхом, паутиной и древесными грибами. Обычных грибов совсем не было, да мы с мамой в них и не разбираемся. А вот черники, брусники и земляники, и малиновых кустов было столько, будто их специально выращивали.

– Да тут жить можно на одном только варенье и подножном корму! – смеялась мама, измазавшись в ягодном соке.

И ещё лес был поразительно чистым. Скорее всего, немногочисленные пожилые жители Анцыбаловки совсем не ходили сюда. Он казался нетронутым, каким-то заброшенным, если можно так сказать. Ни одной бумажки, ни одной обёртки из-под чипсов, ни одной пустой бутылки. Никогда в жизни мне не встречалось такое не загаженное людьми место. И это прямо рядом с жилой деревней! Невероятно!

Я немного боялась заблудиться, но мама с гордостью продемонстрировала мне моток красной ленты, который, оказывается, купила в деревенском магазине. Мы отрезали заботливо припасёнными мамой ножничками кусочки ленты и привязывали их на кусты и деревья так, чтобы можно было разглядеть со всех сторон.

– Когда будем возвращаться, надо обязательно эти ленточки отвязать, – предупредила мама. – Нечего лес, к тому же такой прекрасный, загрязнять лишний раз.

Мы как будто были первопроходцами в этом краю. Очень необычное и странное ощущение.

Я то и дело фотографировала наиболее зловеще выглядящие деревья, чтобы потом попугать подружек. Мама в своём сарафане очень органично вписывалась в пейзаж, и я даже сделала пару снимков, где она издали напоминала какую-то потустороннюю личность, особенно если снимала свою широкополую шляпу. Но вообще мы держались рядом, даже когда ползали на карачках и жадно набивали рты ягодами.

Мы уже шли минут пятнадцать, когда я навела камеру телефона на очередную странную растительность и, глядя на экран, внезапно различила мужскую фигуру, стоящую за кустом. Человек был одет в какую-то неприметную серую одежду и молча смотрел на нас, особо не скрываясь, но и не делая попыток показать себя. На голове какая-то кепчонка, а лица с такого расстояния не разглядеть. Я непроизвольно щёлкнула его и шёпотом позвала маму.

– Добрый день! – приветливо крикнула человеку мама, похоже, совсем не испугавшись, не то что я. – Вы из Анцыбаловки?

Ответа не последовало.

– Похож на Василия Фёдоровича, – шепнула мама мне. – Отсюда точно не разглядеть.

Действительно, незнакомец был похож на неприветливого дядьку из нашей деревни, с которым мы постоянно сталкивались. Следит он, что ли, за нами?

Поколебавшись, мужчина, даже не сдвинувшись с места, каким-то скрипучим голосом прошамкал: «Дальше болото будет. Под ноги смотрите! Идите лучше обратно, нечего здесь делать!»

– Спасибо за предупреждение! – всё так же приветливо откликнулась мама. – Будем осторожны.

И, повернувшись ко мне, нарочито громко сказала: «Вот и то самое болото, пойдём посмотрим – и назад.»

Маму, видимо, вся эта ситуация забавляла. А у меня какой-то непонятный, но неприятный холодок по спине пробежал. Иногда мамино поведение, по моему мнению, совсем не подходило к текущим обстоятельствам, а когда я об этом ей говорила, мама меня только высмеивала.

– Похоже, это всё-таки не Василий Фёдорович, – опять шепнула мама мне. – Может, лесник.

Она хотела ещё порасспрашивать этого странного дядьку, но он так же бесшумно, как появился, уже куда-то ушёл.

– Надеюсь, это был не маньяк, – проворчала я.

– Ага, и ещё надейся, что не леший! – насмешливо натянула мне шляпу на нос мама. – А лес-то не такой необитаемый, каким нам казался.

Я хотела пошутить про коленки назад, но почему-то не стала. Наверное, потому что пересказывать историю про оборотня в этом подозрительном лесу было уже не так смешно.

Мы довольно бодро двинулись в ту сторону, где только что стоял странный лесник, но там были такие непролазные дебри, что вообще непонятно, как он через них пробирался, да ещё так тихо.

– Практика! – уважительно решила мама. – Мне бы так!

Я не удержалась и фыркнула от смеха, представив, как мама в своём хипповом сарафане якобы тихо и незаметно ломится в кусты.

Потерпев неудачу с этой стороны, теперь мы вернулись на нашу отмеченную ленточками тропинку и ещё прошли немного вперёд, но никакого болота не обнаружили. Правда, где-то вдалеке начало слышаться кваканье лягушек, и вроде бы стало немного попрохладнее, но никаких признаков воды или топи не наблюдалось.

Мы прибавили шагу, но внезапно мама схватила меня за руку.

– Стой! Смотри вперёд. Внимательно. Что видишь?

Я удивилась и послушно стала приглядываться. Сомнений быть не могло: впереди сквозь листву и ветви виднелась крепко привязанная мамой красная ленточка.

– Похоже, мы случайно повернули обратно. Такое в лесу случается.

Мне показалось, что где-то далеко в лесу пролаяла собака. Я спросила, слышала ли мама, но она отрицательно мотнула головой.

Мы повернулись спиной к нашему ориентиру, и снова принялись продвигаться вперёд, на кваканье, уже не так бодро, потому что тропинка сильно заросла и едва проглядывала.

Через пять минут я уже сама разглядела нашу красную ленточку, на том же месте, что и раньше. Кажется. Но точно сказать было нельзя, деревья выглядели очень одинаково, да и, полагаясь на наши метки, мы не особенно обращали внимание на окружающий ландшафт, и я даже перестала фотографировать.

Я посмотрела на маму. Она, похоже, напряглась.

– Мне это не нравится. Конечно, в незнакомом лесу легко заплутать, но мы не так далеко и ушли.

– Может, этот дядька наши ленточки перевесил? – предположила я.

– Что он, идиот? Хотя, может, и идиот. Пойдём-ка, пожалуй, проверим.

Мы уже не так весело пробрались к красной ленточке. Похоже было, что это повязали всё-таки мы сами. Немного пройдя, мы увидели следующий красный знак, а потом ещё один. Как и обещала, мама все ленточки, которые мы прошли, отвязывала и складывала в карман сарафана.

Не смотря на наши опасения, лесник не трогал наши метки, и мы благополучно по ним вышли к задней калитке нашего участка.

Мама была озадачена, но не стала обсуждать со мной эти странности. Она всегда так поступала, когда не хотела пугать меня, испугавшись сама и не понимая, как объяснить ситуацию.

Я не говорила ей, но на самом деле это мамино поведение пугало меня гораздо сильнее, даже если я не была до этого особенно испугана.

Дома на кухне мы приготовили себе лёгкий обед (из-за жары даже при хорошем аппетите особо не хотелось наедаться) и с удовольствием поели, просматривая фотографии из леса. Даже попытались разглядеть странного лесника, но при приближении фигура его становилась ещё более размытой, и мама так и не смогла точно определить, был ли это незнакомец или всё же Василий Фёдорович.

Мама удивлялась, что в таком густом, мало посещаемом людьми лесу мы не встретили никаких диких зверей. Даже ежей и белок. Но порадовалась, что клещей мы тоже не подцепили. У неё прямо какой-то бзик насчёт насекомых.

Потом мы с мамой расположились под яблоней и позвонили папе. Он, к нашей радости, ответил с первого гудка, но голос его был очень расстроенный. На работе случился какой-то аврал, и вместо предвкушаемой поездки к нам папа отправлялся в командировку в другой город аж на две недели, где должен был работать, не покладая рук, с раннего утра до позднего вечера, а поскольку предприятие режимное, то связаться с папой будет очень сложно. Хотя он тут был абсолютно ни при чём, папа долго извинялся и беспокоился. Нам с мамой пришлось в два голоса успокаивать его и уверять, что мы не обижены, что с нами будет всё в порядке, что мы будем ему звонить только в случае крайней необходимости или если невозможно соскучимся, и станем всё время дежурить у яблони, чтобы он мог с нами связаться в любое удобное для него время.

Глава 6

Когда в ванной я начищала зубы (всё по правилам, не меньше минуты), внезапно начал мигать свет.

– О, главное, чтобы холодильник не потёк! – озабоченно пробормотала мама, проходя на кухню. Словно в ответ на её слова, этот допотопный агрегат дрогнул и заурчал.

– В этом рычании есть что-то успокаивающее, не находишь? – похлопала мама по боку холодильника, словно это был большой неповоротливый зверь.

– Зато ночью нам свет всё равно не нужен. И рычание тоже, кстати!

– Это нам намекают, что спать пора. Особенно тебе. Чур не сидеть в телефоне до полуночи! – предупреждающе нахмурилась было мама, но быстро спохватилась, вспомнив местную особенность. – Ах, да… Прости-прости!

– Вот именно! – не преминула упрекнуть я. – Даже початиться невозможно!

– Ничего страшного. В моё время…

– …вообще никакого интернета не было! – закончила я за маму эту ненавистную и нисколько не успокаивающую присказку. Она рассмеялась, чмокнула меня в макушку и пошла спать.

По инерции пошарив в телефоне и всего лишь пять раз по кругу погоняв плейлист, я выключила так и не пропавший свет и уже стала засыпать, когда под окном завозилось что-то крупное, как и в прошлую ночь. К счастью, окно было закрыто. Я ещё вчера обнаружила, что в доме гораздо прохладнее, чем на улице, и лишний жар к себе не запускала (тем более вместе с мошкарой).

Наверняка опять собака шастает по двору. Интересно, как она к нам пролезает? Забор, как я уже говорила, был на удивление крепким, без щелей, хотя калитки запирались чисто символически. Вероятно, опасались здесь не людей, а как раз всякого зверья.

Подумав про опасных зверей, я, успокоившая было себя, снова стала пялиться в темноту и вслушиваться. Память услужливо подкинула мне воспоминание об этой истории с оборотнем в дурацкой брошюрке. Он точно так же толкался в стекло, пытался пробраться внутрь, когда почуял, что в сторожке кто-то есть живой. Конечно, обыкновенная логика подсказывала мне, что никаких оборотней здесь нет. И вообще не существует никаких оборотней.

Под окном что-то продолжало расхаживать. Воспалённое воображение даже услышало лёгкий скрип, будто кто-то толкал оконное стекло, но это, конечно, мне только мерещилось.

Зато в памяти всплыло бессмысленное лицо старушки-соседки. Вдруг это она сейчас расхаживает под нашими окнами и, прижав лицо к стеклу, пытается рассмотреть, что творится внутри дома? И если я сейчас встану и отдёрну занавеску, то встречу этот пустой взгляд…

Сразу вспомнился мамин рассказ, как она в детстве боялась слов колыбельной из детской передачи «Спокойной ночи, малыши»: «Обязательно по дому в этот час тихо-тихо ходит дрёма возле нас». Удивительно, что песня, которая должна успокаивать и убаюкивать, наоборот, навевала на маленькую маму пугающие видения.

Дрёма…

– А Дрёма уже ходит? – спрашивала моя мама свою маму, когда та гасила на ночь свет.

– Да уж давно ходит! – усмехалась моя бабушка и прикрывала за собой дверь в детскую.

Мама была уверена, что к ним домой Дрёма не проберётся, потому что дома родители, они обязательно прогонят её и спасут свою дочку. Их комната как раз сразу напротив, и засыпают они значительно позже, так что дома безопасно. Дрёма давно ходит… Если не дома, тогда где? Да под окнами же! Шторы задёрнуты, ничего сквозь них не видно. Но мама знала: она там, притаилась и ждёт. И абсолютно неважно, какой этаж, хотя жили они на первом, что страшнее. Если тихонько подняться, прокрасться к окну и чуть-чуть отодвинуть штору, то сразу увидишь её, Дрёму. Эту неопрятную, сгорбленную, серую, в оборванной одежде старуху с крючковатым носом и злыми пронзительными глазами. Своим мерзким лицом она прижалась к стеклу и смотрит прямо на тебя! Близко-близко!

Но делать так никогда нельзя! Ведь однажды может случиться, что окно будет открыто: лето, жара… Возможно, ветер будет раздувать занавески, а ты не будешь спать и посмотришь… И Дрёма будет уже не через стекло…

Мама очень живо описывала, как она, сжавшись в комочек, во все глаза вглядывалась в темноту, прислушивалась к шорохам и скрипам, чтобы не пропустить сгорбленную тень и вовремя спрятаться. Ведь старуха могла проникнуть в дом и утащить бодрствующего малыша, навсегда. Поэтому нельзя было сразу открывать в темноте глаза, чтобы не столкнуться с Дрёмой нос к носу.

Хорошо ещё, что своими воспоминаниями она поделилась со мной уже после того, как я перестала смотреть «Спокойной ночи, малыши». Правда, теперь, когда я пялилась в темноту, мне представлялось более разумным вообще никогда не слышать этой истории…

Да нет, это, конечно, никакая не Дрёма и не соседская бабка, а просто местная собака.

Потом псина удалилась. Во всяком случае под моим окном ничего не толкалось. Ещё минут пять я лежала и смотрела в потолок.

Тут мне показалось, что у мамы в комнате что-то упало, но как бы я ни прислушивалась, больше никаких посторонних звуков не доносилось.

Сон отчего-то как рукой сняло. Я ворочалась с боку на бок, простыня казалась жаркой и вся в неудобных складках. Одеяло я ногами сбросила на пол. Огнедышащую подушку пару раз перевернула другой стороной. В конце концов я пошла в туалет.

Двери в свои комнаты мы по уговору с мамой не закрывали, и я, возвращаясь к себе, мимоходом заглянула в мамину спальню. Глаза немного привыкли к темноте, и можно было различить лежащую посреди кровати на спине маму. Руки она сложила на груди, и они, загорелые, чётко выделялись на фоне белой ночнушки. В непонятном беспокойстве я немного постояла на пороге, прислушиваясь к её равномерному дыханию. Окно было слегка приоткрыто, тюлевая занавеска едва колебалась от сквозняка. Я подумала о собаке снаружи и звуке падения, но в маминой спальне всё было мирно и сонно.

– Никаких оборотней! – сказала я сама себе и усмехнулась.

В конце концов я пошла к себе, снова перевернула подушку прохладной стороной и, уже засыпая, ухватила мелькнувшую мысль: мама всегда очень чутко спит, а сейчас даже не пошевелилась, хотя её точно должен был разбудить шум спускаемой воды и вообще мои шаги. С другой стороны, успокоила я себя, проваливаясь в сон, может, она просто наконец-то расслабилась настолько, что смогла не реагировать на разные звуки… Мы вон даже к проклятому холодильнику привыкли, уже не обращаем внимания на его гул.

Настойчивое желание снова посетить туалет заставило меня нехотя подняться и, не зажигая свет, почапать в коридор, стараясь не особо шуметь, чтобы не разбудить маму. Дверь в её спальню была открыта, и включённый в ванной свет освещал заманчиво выставленную из-под одеяла белеющую в темноте мамину голую ступню. Беззащитная пятка настолько призывно просила пощекотать её, что я не смогла побороть искушение, даже зная, что мама вряд ли будет рада пробуждению среди ночи от щекотки. Прокравшись в спальню, я уже тихонько потянулась приготовленным пальцем к беззащитной подошве, как внезапно из-под одеяла рядом со ступнёй вынырнула рука и цепко ухватила меня за запястье. Я подавила смех и попыталась вырваться и сбежать, но пальцы на моём запястье сжались крепко, как наручники, и стали настойчиво тянуть под одеяло, больно натягивая кожу. Я кинула взгляд на маму, прикрытую почти с головой, только макушка торчала, и меня словно окатило кипятком, аж затылок закололо. Ни один человек, даже самый гибкий, если только он не Мистер Фантастик, не в состоянии вытянуть руку, чтобы достать до собственной пятки, не согнувшись при этом. Моя же мама спокойно спала на спине, накрывшись, по своему обыкновению, одеялом, потому что даже в самую жару во время сна ей необходимо чем-нибудь укрываться. Руки при этом она складывает на груди, как сложила и сейчас. Мама спала и даже не подозревала о моём коварном намерении пощекотать её. Я судорожно перевела взгляд на руку, продолжающую настойчиво тянуть меня. Чья это была рука? Скрытая по запястье под одеялом, она словно бы не принадлежала никому, потому что никаких очертаний спрятанного тела заметно не было. Только сейчас я разглядела, что пальцы у руки длинные, узловатые, неестественно тонкие и заканчиваются острыми слоистыми даже не ногтями, а когтями, с бурой грязью под ними.

Будто сообразив, что я всё поняла, рука ещё сильнее сжала моё запястье, так что я непроизвольно вскрикнула от боли, и резко дёрнула на себя, под одеяло, отчего я потеряла равновесие и резко раскрыла глаза…

Сердце колотилось, как бешеное, и мне пришлось дышать ртом, чтобы унять дрожь и внезапную нехватку воздуха. Я лежала на своей кровати, повернувшись лицом к стене, и таращилась в темноту, из которой постепенно проступали очертания действительности. Одна моя рука покоилась у меня под головой, а другая, та, за которую меня чуть не утащили, была прижата кистью к доскам стены практически вертикально, и затекла не столько из-за неудобного положения, сколько из-за невероятного напряжения, с какой прижималась к стене. Вспомнив, как меня мама в детстве учила бороться с ночными кошмарами, я три раза пробормотала: «Дурной сон, в форточку вон! Куда ночь, туда и сон!», а потом ещё три раза, потому что всё привидевшееся мне казалось настолько реальным, что детского заклинания не сразу хватило, чтобы успокоиться.

Восстановив кровообращение в кисти, я спрятала обе руки под одеялом и зажала между коленями. Только так постепенно мне удалось расслабиться и всё же заснуть обратно, без кошмаров и нервов.

Глава 7

Как здорово, что на каникулах можно валяться в постели сколько угодно, и никто тебя не подгоняет вставать! Я проснулась поздно, по привычке полистала старые чаты в телефоне, потом по второму разу прочла старинные литературные журналы и, наконец, пошлёпала на кухню.

Мама ещё спала. Я мимоходом заглянула к ней в спальню, посмотрела, как она ровно дышит во сне, и тихонько, стараясь её не будить, сделала себе омлет с чаем. Потом нарезала бутербродов, прихватила бутылку с водой и пошла валяться на солнце, перечитывать привезённые с собой книги и разгадывать кроссворды в найденных в сарае советских газетах. Последнее удавалось лучше всего, потому что из-за жары меня слегка разморило, и смысл повествования в книгах ускользал. Кроссворды же можно было как начать, так и бросить в любом месте без ущерба для смысла.

Когда мне и это занятие надоело, а бутылка с водой опустела, я вышла с участка на улицу.

Анцыбаловка стояла в очень красивом месте. Кругом её обступал лес, сочный, зелёный, и на его фоне даже покинутые дома, обвитые плетьми вьюна, выглядели не так печально. Даже наоборот. Мне почему-то именно так представлялась вилла «Курица», где жила Пеппи Длинныйчулок. Жаль, конечно, что здесь совсем нет никаких детей…

Никого из местных жителей я не встретила, но их присутствие выдавал то дымок над домом, то сохнущее на верёвке, натянутой между деревьями, бельё.

Я подумала, что здесь не так уж и плохо. Можно попробовать узнать в Зелёново, где здесь разжиться книгами, и предаваться безудержному ничегонеделанию, только чтению, чтению и чтению.

Когда вокруг светло, жарко и лето, все ночные кошмары кажутся глупыми и даже смешными.

Даже мерзкий сон про схватившую меня из-под маминого одеяла руку.

Несмотря на отсутствие интернета, я решила немедленно поделиться кошмариком в нашем школьном чате.

Дело в том, что в последние учебные дни мы перебрасывались в школьной группе не домашкой, а в основном ссылками на фанфики, на забавные ролики.

И Дашка попросила побольше страшилок, чтобы было чем попугать девчонок в лагере. Тут, конечно, каждый старался найти что-нибудь поужаснее, с плохим концом. Некоторые кидали ссылки, кто-то постил текст целиком.

Обычно мы все эти «ужасные» истории высмеивали. Ведь страшные истории с плохим концом нужны именно для того, чтобы ты, прочитав последнее предложение, с радостью осознавал, что с тобой-то ничего такого жуткого не произойдёт, что у тебя-то всё в порядке. И это не может не радовать.

Особенно мы все потешались над названием «Скорость звука». Эту историйку кинули в самый последний момент с предложением почитать на ночь в ванной. Речь-то там шла о девочке-параноике, а вовсе не о физике.

Уже начав набирать свой сон, я заленилась и, прокрутив сообщения, нашла «Скорость звука» и принялась читать, иногда посмеиваясь про себя. С нами-то такое никогда не случится.

— Вот представь себе, – сказала мне она. — Ты в квартире совершенно одна, умываешься в ванной, видишь себя в зеркале над раковиной, и ванную за спиной видишь, и через открытую дверь кусок коридора и часть комнаты. И думаешь, что тебя никто не сможет застать врасплох из-за спины. Только, прежде чем повернуться, подумай о том, что тот, кто стоит за твоей спиной прямо сейчас, в зеркале не может отражаться.

– Ты можешь ориентироваться только по звукам, — сказала она. — Но скорость звука меньше скорости света. И ты услышишь, но позже, чем нужно.

Я вспомнила об этом, когда чистила зубы перед сном, а на кухне что-то звякнуло, будто стакан упал. Инстинктивно посмотрела в зеркало и ожидаемо ничего не увидела. Домашних животных у нас нет, родители уехали на свою скучную дачу.

Если я повернусь и замечу промелькнувшую тень, что мне делать?

— Что, если это у соседей? — я прямо воочию представила, как она это говорит, обманчиво успокаивающим тоном и при этом чуть насмешливо улыбается, да так, что улыбочкой своей полностью меняет успокоительный смысл слов. – Ну и что, что раньше их никогда не было слышно, особенно такие тихие звуки. Всё когда-то случается в первый раз. Подумай лучше, кто бы это мог быть.

Может быть, соседка сверху, старенькая одинокая бабушка. Которая как раз легла в больницу несколько дней назад. Она ведь теоретически могла вернуться. Ага, ночью, чтобы побить у себя посуду.

Это ведь могла быть её облезлая дворняжка, не взяла же соседка её с собой в больницу.

– Конечно, не взяла, — вспомнила я и поёжилась. — Собака сдохла ещё в прошлом году.

Тогда это может быть сосед снизу. Тот, который уехал со своей девушкой на море. Этот парень не стал бы возвращаться домой, даже если бы вдрызг разругался со своей подружкой.

Или соседи справа. Точно, соседи справа. Там квартиру сдают, хозяин как раз на днях столкнулся с папой в лифте и жаловался ему, что никак не может найти подходящих жильцов, мёртвый сезон, говорит, какой-то.

Фу, зачем только я вспомнила про мёртвых.

Это могли быть банальные воры. Точно, это воры! Надо хорошенько прислушаться и звонить в полицию, как настоящий неравнодушный гражданин.

Только если хорошенько прислушаться, то звук точно шёл из кухни. Из нашей кухни. Конечно, воры вполне могли бы пролезть в квартиру, узнав, что я осталась одна. На седьмой этаж. И на кухне нет балкона.

Зато есть в спальне. Чтобы из спальни попасть на кухню, надо пройти мимо ванной. Почему же я не заметила? И как же они не заметили?

А если всё равно позвонить в полицию и сказать, что в квартире воры?

Позвонить по душу, как фрекен Бок из мультфильма. Телефоны-то в гостиной и на кухне, а мобильник на зарядке тоже где-то в том районе.

— Ты будешь убеждать себя, что это глупая паранойя. И успокоишься, — говорила она. — Всё так, возможно, что ты сама себя накручиваешь. Но что, если это не твои придумки, а правда? Что, если это инстинкт самосохранения, тревожный звонок которого ты беспечно игнорируешь?

В фильмах ужасов всегда удивляешься идиотизму, с которым герои рвутся на собственную погибель в тёмные подвалы, чердаки и комнаты с подозрительными звуками. Но почему мы забываем, что это их дом? Их подвал и их чердак, который они сами же и захламляли, где складывали банки с соленьями, наверняка чинили электропроводку.

Сколько раз на дню я захожу на кухню? Даже просто чтобы открыть холодильник или пошарить в шкафчиках в поисках вкусняшек, даже если точно знаю, что их там нет.

Почему сейчас-то я так боюсь?!

— Только не пытайся в этот момент всматриваться в зеркало, — говорила она. — Вполне возможно, что в коридоре мелькнёт быстрая, неясная тень, очертания которой ты всё равно не поймёшь. Это может быть отсвет фар проезжающей мимо машины или качающиеся под ветром ветки, подсвеченные фонарём. Хуже всего, что ты обязательно переведёшь взгляд на своё лицо в зеркале. И увидишь, как оно начинает меняться. Сначала неуловимо, что заставит тебя сосредоточиться и вглядываться ещё пристальнее. Тебе может совсем не понравится то, что ты увидишь вместо себя. Всего лишь стекло и фольга, и отражение — только физика, и больше ничего. Но есть ещё свойство нашей психики. Я не стану тебе рассказывать о прозопагнозии, это только продемонстрирует мою учёность, но к делу не относится. Я её, кстати, и так только что продемонстрировала. Но факт, что если сосредоточенно всматриваться в зеркале в своё лицо при приглушённом свете, то оно начнёт меняться. Научного названия у этого эффекта нет. Это нестрашно. Страшно, когда сущность в зеркале начинает жить самостоятельной жизнью. Потому что это уже не твоё отражение, просто не ты.

Только сейчас я заметила, что, вспоминая это предостережение, напряжённо вглядываюсь и вглядываюсь в зеркало.

— На самом деле ни одно существо с той стороны не придёт, пока ты не пригласишь его. Пока не позовёшь его, — сказала она, чуть улыбаясь. — То, что ты рисуешь в своём воображении, немедленно обретает плоть. Испугавшись, ты уже открываешь монстру дверь.

Я прислушалась, с усилием оторвав взгляд от зеркала. В квартире стояла гробовая тишина. Не было слышно даже обычного уличного шума. Ничего…

Что, если я возьму металлическую пилку для ногтей и использую её как нож?

Если быстро пробежать через коридор до комнаты, размахивая во все стороны пилкой, вполне успеешь схватить мобильник. Я ведь могу сделать это с закрытыми глазами. Это ведь мой дом.

— Знаешь, я ведь уже пригласила сюда кучу всяких тварей. Прямо сейчас. Ты ощущаешь их? — и она тогда рассмеялась и толкнула меня локтем в бок.

Сделав глубокий вдох, как перед прыжком с трамплина, крепко зажмурившись, я рванула вперёд. Кто-то словно трогал мой затылок, но открыть глаза я осмелилась, только ощутив в ладони мобильный телефон.

Странно, я ведь точно ставила его на зарядку. Даже провод из него торчит. Только вот, очевидно, по рассеянности задела ногой и выдернула из розетки. И всё же заряда ещё хватало.

Она вызвала, она пусть и прогоняет!

И я, вместо того, чтобы звонить родителям, стала яростно набирать соседке с седьмого этажа. Мне было очень страшно. Глупо так поступать, но сейчас она была ближе всех, и она поймёт и придёт, обязательно.

– Что, если чувствительная техника не такая уж надёжная? — говорила она. — Заряд всегда садится в самый неподходящий момент даже в обычных ситуациях. И на морозе.

Я с отчаянием смотрела, как с каждым набранным словом уменьшается зелёное деление на значке батареи. Когда я отправила сообщение, было всего десять процентов.

Оно не отправилось.

Что-то с сетью, у меня или у неё.

Я судорожно ткнула «отправить sms».

Пять процентов.

«Сообщение не доставлено».

Экран мигнул и погас.

Всё.

– Немного страшновато, правда? — вкрадчиво спросили у меня за плечом.

Это был не голос в моём воображении.

Только не поднимать глаза от экрана!

Потому что тот, кто спрашивал за плечом, уже стоит прямо передо мной.

Глава 8

Не знаю, сколько прошло времени, когда я, наконец, поняла, что с утра ещё ни разу не поговорила с мамой, а она почему-то до сих пор не забеспокоилась, где я, хотя я ушла, не оставив записки. Хотя она могла видеть меня из окна и просто решила немного отдохнуть от моего общества или, наоборот, избавить меня от своего. Но это тоже ненормально. Никогда моя мама от меня отдохнуть не хотела. Чего тут уставать, если вообще никого кругом нет. Так вообще одичать можно!

– Ма-а-ам! – позвала я.

Я точно знала, что она именно в доме, даже не на участке. Не бывало такого, чтобы она не откликнулась, даже если была очень занята.

Мне показалось, что на кухне что-то скрипнуло, половица или табуретка. Испытывая смутную тревогу, непонятно откуда взявшуюся, я, почему-то стараясь производить как можно меньше шума, прокралась к двери на кухню. Ничего необычного в том, что мама находилась на кухне, конечно, не было. Тем страннее было моё ощущение, и оно пугало меня даже больше, чем тишина. Глупость какая-то. Я старалась отогнать неясное волнение и встала на пороге кухни.

Мама сидела за столом, сложив руки на коленях, отвернувшись от двери, и ничего не делала. Ну, как не делала – смотрела. Смотрела в угол между плитой и старым, рассохшимся буфетом. Лица её я не видела, но в этой странной неподвижной позе, в этом ничегонеделании было что-то неестественное. Я понимаю, если бы мама читала, тогда бы это объясняло её молчание, погружённость в себя. Но сейчас…

Может, ей стало плохо? Почему она ничего не делает? Она же всегда что-то делает! И почему она молчит?

– Ма-а-ам? – снова осторожно позвала я, не решаясь почему-то подойти к ней.

Мама медленно, не меняя позы, повернула ко мне лицо. Она улыбалась. Но это была не её улыбка, не мамина. Словно кто-то растянул её губы, но глаза оставались пустыми. Я даже ни разу не видела, чтобы она вообще кому-то так улыбалась. В этом застывшем лице было что-то жуткое, и мне даже пришлось мысленно одёрнуть себя: это же моя мама!

Она молчала и улыбалась. И не моргала. Правда, глаза её, такие добрые, весёлые, сейчас были холодны и пусты, словно она смотрела и не видела меня, но смотрела пристально, механически.

– Мам, ты что, не моргаешь? – я услышала в своём голосе предательский страх.

Мама тут же моргнула. И продолжала молчать и улыбаться. И ничего не делать.

– Я пойду с мальчишками на болото схожу.

Мама медленно кивнула и медленно же, ни говоря ни слова, улыбаясь своей новой жуткой улыбкой, снова отвернула лицо и принялась смотреть в угол.

Я попятилась, стараясь не делать резких движений, изображая, что всё как обычно, но при этом не выпуская маму из виду, а потом что есть духу выскочила из дома, промчалась по дорожке к калитке, пулей вылетела за неё и остановилась, привалившись к забору и глядя на дом. Только сейчас я поняла, что плачу. Меня трясло.

Я сказала первую попавшуюся глупость, а она мне просто кивнула.

Мама никогда в жизни не разрешила бы мне одной идти на болото. И не было никаких мальчишек, и она это знала. И она бы обязательно поинтересовалась, что за мальчишки и откуда вообще взялись, когда здесь нет никого младше шестидесяти, и пошла бы сначала познакомилась с ними, ненавязчиво разговорила бы их, чтобы понять, стоит ли мне с ними водить знакомство. И, скорее всего, мама пошла бы на болото с нами из любопытства. Мы же до него так и не дошли прошлый раз!

И ещё она обязательно поцеловала бы меня в макушку, чем бы она ни была занята.

Та женщина, которая сидела сейчас в доме на кухне, выглядела, как моя мама, была одета, как моя мама, она даже пахла, как моя мама, но это была не она. Хотя нет, пахла она не как мама. Стараясь ничего не упустить из виду, я перебирала напугавшие меня детали, и чужой, странный запах был одной из них. Может, я потому про болото и соврала, что пахло тиной и какой-то тухлятиной, как от стоячей воды.

А вдруг мама умерла?!

Я заревела в голос, но потом испуганно зажала себе рот руками. Никто не должен слышать меня. И уж тем более знать, что я испугана и плачу и что-то подозреваю.

О том, чтобы пробраться мимо дома к интернет-яблоне, и речи быть не могло. Она отлично просматривалась из окна кухни, и, хотя моё гнездо нельзя было разглядеть из-за ветвей, было бы отлично видно, как я на неё забираюсь. Нужно было дождаться темноты, чтобы пробраться туда и связаться с папой.

Можно было, конечно, пойти в соседнюю деревню, но я боялась, что заблужусь, и боялась уходить от мамы: вдруг за это время всё изменится, вдруг она вернётся, а меня нет?

Анцыбаловка как вымерла. Все старики опять попрятались по своим домам, собаки тоже не было видно. Только сейчас я поняла, насколько тихо вокруг. Даже птиц не слышно. Хоть бы муха пролетела или комар. Ничего. Будто кто повернул рубильник и отключил все звуки.

В горле запершило, я кашлянула, и мой одинокий кашель показался чем-то инородным в этой вязкой жуткой тишине.

Мне уже не казалось, что здесь уютно и хорошо.

Внезапно тихий хруст за спиной заставил меня похолодеть. Медленно повернув голову, я осмотрела улицу. Никого…

Но вместо того, чтобы обрадоваться появлению хоть какого-то звука, издаваемого не мной, я оказалась придавлена неожиданной холодной волной ужаса, окатившей меня с головы до ног.

Быстро, стараясь не оглядываться и не рассуждать, я добежала до ближайшего обитаемого дома, откуда прошлый раз выходила старушка, и села на валявшееся у забора полено. По крайней мере, там за забором обычные люди, думала я. Наверное, обычные. Они же здесь давно живут и всегда были обычными, когда мы их видели, успокаивала я себя, только чтобы не вспоминать мамино лицо с застывшей улыбкой. Не прогонят же они меня, если я здесь посижу до темноты.

Тут я представила себе, что все местные тоже сидят у себя на кухне и смотрят в угол, и немножко поплакала. Я боялась теперь проверять, так ли это. Боялась просить их о помощи.

И что бы я им сказала? Попросила бы вызвать полицию, потому что моя мама выглядит и ведёт себя как-то странно? И продавщица с золотым зубом говорила, что здесь никто не поможет, если что случится…

Я сидела до тех пор, пока не начало смеркаться. За всё это время ни на дорогу, ни из дома никто не вышел, не включил радио (странно, ведь пожилые люди обычно постоянно громко слушают радио или оставляют работающим на полную катушку телевизор, даже если не смотрят его), не гремел вёдрами.

Вспомнив, что давно не ела, пощипала смородину с куста, растущего тут же, у забора, но меня от волнения даже подташнивало, и голода я совсем не чувствовала.

Даже когда я в открытую обдирала чужие кусты, никто так и не вышел ко мне, не спросил, что я здесь делаю.

Тогда я пошла к нашему дому, тихонько открыла калитку и прислушалась. Мне показалось, что где-то очень далеко квакали лягушки, но в ушах так шумело и стучало, что мне пришлось несколько минут стоять, обхватив голову руками, чтобы успокоиться. Я хотела позвать маму, но в горле внезапно пересохло, язык стал как бумага. Никогда ещё я так не трусила.

Окно кухни было черным-черно. От мысли, что мама продолжает сидеть там в полной темноте, на том же месте, в той же позе, и не моргая смотреть в угол и улыбаться, мне снова захотелось плакать.

Стараясь не шуметь, я быстро юркнула на мою яблоню. Несмотря на тёплый вечер, меня трясло мелкой дрожью, так что чуть телефон из рук не выпал. От такой жуткой возможности меня бросило в холодный пот, и я закрыла глаза и сделала пару глубоких вдохов, чтобы унять панику. Наконец я посмотрела на экран. Он слабо светился, но я постаралась максимально прикрыть его футболкой, чтобы не было заметно.

Блин! Батарея была уже наполовину разряжена, зарядка в доме, да и какой толк в том, что я смогу её достать, если негде подзаряжаться?

Но это было ещё полбеды. Сеть то появлялась, то пропадала, как нарочно. Стоило мне только начать набирать папин номер, как телефон становился бесполезной игрушкой, которая к тому же скоро разрядится. Наконец максимально тихо мне удалось изогнуться и поймать слабый, но всё же устойчивый сигнал.

– Папочка, папочка, ну давай же, давай, – лихорадочно бормотала я про себя, тыкая экран, и тут опять замерла и в который раз покрылась холодным липким потом.

Тихо-тихо скрипнула входная дверь, едва слышно зашуршали мелкие камушки, которыми была посыпана дорожка вокруг дома, и из-за угла показалась знакомая фигура. В темноте выделялся светлым пятном крестьянский сарафан в мелкий цветочек. Только двигалась она совсем незнакомо. Плечи чуть сгорблены, руки опущены вдоль тела, будто плети, ноги словно и не сгибаются в коленях, но движения все очень осторожные и тихие. Фигура подняла голову и медленно огляделась, будто прислушиваясь. Мне показалась, что её лицо растянуто в той же страшной улыбке.

Почему я решила, что та сущность, что прикинулась моей мамой, будет сидеть дома? Наверняка в темноте и на улице она чувствует себя свободнее, чем в помещении. Я вдруг подумала, что в том углу кухни, куда сидела, уставившись, мама, на стене висела маленькая иконка. Я даже не обращала внимания, кто там изображён. Что, если при свете дня, пока было видно изображённое на иконе, ничто злое не могло сдвинуться с места и навредить мне? Мне и маме…

Я не могла назвать её мамой, но и зомби её называть у меня язык не поворачивался. Зомби могли быть кем-то другим, и плевать на них, а это моя мамулечка…

Вдруг я чётко поняла, что если сейчас начну звонить папе, то эта сущность безусловно услышит меня. Если она подойдёт к яблоне, то я точно не смогу спуститься. Сколько она будет здесь стоять? А вдруг она лазает по деревьям? У мамы это всегда неплохо получалось…

Я чуть не заорала, когда рядом со мной послышался шелест. Но это только ветер пошевелил листьями старой яблони. И донёс до меня болотный запах, хотя и совсем слабый, но внезапно вызвавший рвотный рефлекс. Я с трудом сдержалась.

Тёмная фигура у дома продолжала стоять на том же самом месте, на углу дома, будто принюхиваясь. Мне показалось, что она смотрит прямо на меня.

Вот медленно-медленно пошла вдоль дома, мимо окон, будто что-то потеряла. Мне даже на мгновение представилось, что сейчас мама заберётся обратно к себе в комнату через окно, но она прошла мимо до угла, где снова остановилась и стала смотреть на участок, медленно поворачивая голову туда-сюда. Действительно принюхивается. Самое ужасное, что лунный свет отражался от её глаз, так что они блестели, как у кошки, но одновременно с этим отблеск был тусклым и каким-то неживым. Это было настолько жутко и неестественно, и невозможно, что мне пришлось до боли сжать зубы, чтобы не заорать.

У меня начали затекать ноги, но я боялась пошевелиться. Случайно бросив взгляд на экран телефона и увидев маленькие столбики, означающие уровень сигнала, я непроизвольно нажала на кнопку вызова и тут же прижала телефон к самому уху, снизив звук почти до еле слышимого минимума.

Только то, что сущность, принявшая мамин облик, была достаточно близко, заставило меня сдержать стон досады. «Абонент временно недоступен, попробуйте перезвонить позднее». Как же я могла забыть, что спящий папа обладает завидной способностью не реагировать ни на какие посторонние звуки, кроме будильника, подключённого к стереосистеме! А мама, моя нормальная мама, наоборот, просыпается от любого шороха и будит, если надо, нас, поэтому папа взял за привычку на ночь свой телефон отключать, а то ему вечно приходят какие-то эсэмэски и оповещения в любое время суток. Наверное, это тоже одна из причин, по которой место для отдыха папа всегда выбирает совсем уж дремучее и далёкое от цивилизации.

Теперь до утра ему никак не дозвонишься.

Только я об этом подумала, как мамина фигура покачнулась и медленно двинулась, едва слышно шелестя травой, вглубь участка.

Молниеносно подобрав под себя ноги, стиснув зубы и стараясь не обращать внимания на покалывание в онемевших ступнях, я, дрожа всем телом и только чудом сохраняя равновесие, принялась следить за мамой.

Если она подойдёт к моей интернет-яблоне, я заору. Никогда ещё мне не было так страшно.

Белеющая в темноте фигура с глазами-фонариками, будто у хэллоуинской тыквы, прошлась по периметру участка медленно, как во сне. Несколько раз мне казалось, что сейчас она подойдёт к моей яблоне, но это место словно окружала невидимая стена, которую фигура, не замечая, обходила.

Иногда она останавливалась, и опять мне казалось, что только для того, чтобы принюхаться. И всякий раз это было жутко, так жутко, что я с трудом удерживала рыдания.

Немного поколебавшись, фигура тихо прошла в сторону заброшенного колодца. Я ждала, что сейчас она споткнётся о крышку и упадёт, но этого не произошло. Существо в мамином обличье прошло прямо поверх колодца, не оступившись, постояло секунду на крышке, будто раздумывая, и вдоль кустов продолжило идти дальше, к задней калитке, выходящей в лес.

Если мама сейчас уйдёт в лес, ночью, в темноте, в этом смешном сарафане, её искусают комары, клещи, она поранится, пропадёт!

Мне очень хотелось позвать её, остановить. И было очень страшно, если она услышит меня, откликнется, повернёт обратно.

Вот она подошла к калитке. Я подумала, что она не сможет откинуть заедающий крючок, но потом вспомнила, что мы же сами оставили калитку незапертой. Как нарочно!

Она толкнула неожиданно громко скрипнувшую калитку и уверенно двинулась по тропинке в лес. С верхушки яблони я ещё несколько минут могла видеть, как светлый сарафан мелькает среди деревьев и кустов, пока тьма окончательно не поглотила его.

– Мама! Мама! – не выдержав, что есть мочи закричала я и, наконец, громко заплакала и не могла остановиться.

Ветер зашелестел листьями деревьев, где-то очень далеко вскрикнула сова. Никто не откликнулся. Даже собаки не залаяли. Как могут не залаять деревенские собаки? Вернее, одна деревенская собака. Всё время я забываю.

Время тянулось невыносимо медленно.

Мама не вернулась.

Глава 9

Я просидела на дереве всю ночь. Иногда дремала, но любой шорох, любое жужжание мелкой мошки тут же приводило меня в себя, и всякий раз меня будто окатывало ледяной водой, и несколько секунд я не могла сделать вдох, как парализованная ужасом.

Едва рассвело, я с опаской спустилась вниз и, оглядываясь на каждом шагу, прокралась к калитке. Она была распахнута настежь, трава уже покрылась росой и выглядела совершенно нетронутой. Невозможно было определить, куда пошёл и ходил ли здесь кто-то вообще. С усилием потянув на себя, я захлопнула калитку и кулаком била, не обращая внимание на боль, по ржавому крючку, пока не удалось его опустить в пазуху.

Потом что есть духу побежала к дому.

Входная дверь была распахнута, и это тоже меня напугало.

Тогда меня озарило, я сбегала в сарайчик и вернулась оттуда с ломом наперевес. Было тяжело, но зато теперь у меня было оружие, и я могла защитить себя, по крайней мере от кого-то материального.

Комнаты были пусты. Все вещи на своих местах. Я поискала мамин мобильник, но нашла только подключённую к розетке зарядку. Наверное, телефон так и остался в кармане маминого крестьянского сарафана.

Первым делом я проверила, закрыты ли окна. Только в маминой спальне сквозняк по-прежнему шевелил тюль. Надёжно заперев окно, я подошла к родительской кровати. Подушка ещё хранила очертания маминой головы, простыни были характерно смяты. Глаза снова заволокли слёзы, и я ничком бухнулась на кровать, чтобы хоть как-то, хоть запахом вернуть частичку мамы.

И тут же подскочила как ужаленная. На меня внезапно явственно пахнуло плесенью и тиной, а не маминым кремом или кондиционером для белья. Как в погреб сунулась.

Я хотела немедленно бежать обратно на яблоню, но в животе вдруг громко заурчало и стало как-то невыносимо голодно. Быстро открыв холодильник и прислонив лом к дверце, я принялась запихивать в рот колбасу и сыр, наспех запила холодным вчерашним чаем и помчалась (хотя и не так быстро, потому что лом мешал) в «Филиал Apple». При мысли о том, что это название придумала мама, у меня снова покатились слёзы.

Пока я шла к интернет-яблоне, на меня опять потянуло плесневелой водой. Резко обернувшись в сторону запаха, готовая бежать прочь, я ничего не увидела. Но там был колодец. Неужели крышку сдвинули? Это невозможно! Даже папе пришлось прилагать усилия, чтобы чуть-чуть приоткрыть колодец.

Приподняв лом, я крадучись подошла к заброшенному колодцу. Крышка прочно лежала на своём месте. Ничто не указывало на то, что кто-то был здесь ночью. Трава, которую приминал папа, уже давным-давно расправилась, и колодец снова был надёжно скрыт от непосвящённого глаза.

Всё же я подошла ещё ближе и осторожно ногой постучала по деревянному кругу. Удивительно, что на вид такая трухлявая, крышка на деле была очень-очень прочной, будто не из дерева сделана, а из железа. И точно такая же холодная была: стоявшая уже столько дней жара никак не нагрела дерево, и даже сквозь подошву резинового тапочка я чувствовала ледяное дуновение, будто в холодильник наступила. Я постучала по крышке теперь и ломом. Раздался глухой звук, и больше ничего. Непонятно только, откуда шла вонь. Чтобы выяснить это, нужно было бы опуститься перед колодцем на колени и нагнуться к самой крышке носом. Наверное, мама так и делала. Поэтому я не стала повторять за ней.

Затаскивать лом на дерево оказалось ужасно неудобно, но я всё равно побоялась расставаться с ним. Приладив лом между веток и поймав сеть, я набрала мамин номер. Пара гудков – и обрыв связи, тишина. Я попробовала ещё раз, но теперь абонент был недоступен.

Папе звонить было ещё рано, и я решила ещё раз исследовать дом.

Но сначала я нарезала себе бутербродов и разогрела чай. Ела, не чувствуя вкуса, просматривала фотографии на телефоне, где были папа и мама, смотрела на мамин стул и опять плакала. Я чувствовала себя очень одиноко и хотела, чтобы вернулась мама. И боялась, что она вернётся, а это не она… Поэтому всё время глядела в окно кухни на калитку, ведущую в лес. А фотки, где мама в лесу изображала привидение, пролистывала.

Что-то изменилось в доме. Сначала я думала, что стало просто слишком тихо, но потом посмотрела на стул, на котором вчера сидела странная мама, и вдруг поняла. Запах! Больше не пахло ни плесенью, ни болотом.

На кухне заработал холодильник. Но его привычный гул был каким-то успокаивающим в своей обыденности.

В окна лилось солнце, что меня немного приободрило. Поколебавшись, я оставила дома лом, а из сарайчика притащила стремянку. Папа уже использовал её, когда устраивал мне домик на яблоне.

Сарайчик, хотя и был старым, из источенных временем и непогодой досок, весь в щелях, но не выглядел пугающим. Наверное, из-за своих маленьких размеров: в него едва помещались кое-какие инструменты, пара ящиков, какая-то тачка, и, собственно, стремянка. В этой сараюшке даже спрятаться было негде. И спрятать что-то крупное тоже.

Я очень надеялась найти что-то полезное на чердаке. Какую-то подсказку, может быть. Мысль об этом позволяла мне отвлечься от других, кошмарных воспоминаний.

Лезть наверх было страшно. Во-первых, высоко, а стремянка как-то подозрительно шаталась. Во-вторых, я не могла отогнать назойливую мыль, что если вдруг какой-то недоброжелатель (я боялась думать, что это будет даже не человек вовсе) утащит стремянку, пока я буду на чердаке, то назад я уже никак не спущусь.

Раньше я всегда придерживалась принципа, что бояться надо не мёртвых, а живых. Мёртвых я и не боялась. То, что по-настоящему пугало, не было мертво. Но и не было живо. Или было?

Что это вообще такое?

Как объяснить логически? Как вообще объяснить?

И всё же я решилась исследовать чердак.

Но тут возникла новая проблема: дверца в потолке, закрывающая вход на чердак, была довольно тяжёлой. Я сначала думала открыть её одной рукой, потому что второй намертво вцепилась в стремянку, но так у меня ничего не выходило. Опасно балансируя, я упёрлась обеими руками, но проклятая дверца только чуть-чуть поддалась. Пришлось залезать на самый верх лестницы и давить не только руками, но и головой.

Когда дверца с неприятным скрипом откинулась, а я внезапно оказалась наполовину на чердаке, то чуть от неожиданности не сверзилась вниз. С колотящимся сердцем и мигом вспотевшими руками я осторожно забралась наверх, стараясь не отталкиваться ногами от стремянки, чтобы не уронить её. Приходилось постоянно напоминать себе, что помочь мне будет некому, и криков моих, скорее всего, никто не услышит.

Чердак был очень пыльным и нестрашным, хотя я уже вообразила себе обратное. Судя по всему, сюда не залезали много лет – с тех пор, как свалили всё ненужное из дома, что было жалко выбрасывать, но что никак не подходило для сдаваемого в аренду жилья.

Пахло нежилым помещением, пылью, нафталином, плесенью и старым деревом. С потолочных балок свисали серые от пыли пучки какой-то засушенной, кажется, ещё в прошлом веке травы.

Чердачное окошко давало достаточно света, чтобы разглядеть все эти коробки, сундуки, ящики, свёрнутый в рулон ковёр, обёрнутый какими-то грязными тряпками и для верности обвязанный пеньковой верёвкой.

Мне не хотелось далеко уходить от лаза, чтобы контролировать стремянку, но чердак необходимо было исследовать. В горле першило от поднятой мною пыли. Я пару раз крепко чихнула, как ни сдерживалась, до звона в ушах, и это сильно напугало меня. Наверное, с минуту после каждого чиха я замирала и прислушивалась. В доме было тихо.

Я принялась осторожно обходить чердак по часовой стрелке, открывая всё, что можно было открыть, и искала сама не знаю чего. Какую-то зацепку. Знак.

Осторожность и по возможности тишину я соблюдала не потому, что чердак казался каким-то страшным местом, а потому, что меня не покидало ощущение опасности, боязнь, что, пока я роюсь тут в хламе на чердаке, внизу кто-то прокрадётся в дом, и я даже этого не услышу и не успею среагировать.

А так чердак не представлял из себя ничего особенного.

Тут была какая-то старая пожелтевшая посуда, переложенная обрывками старых газет, совсем не интересных, в которых рассказывалось только о трудовых подвигах колхозников и бесконечных съездах коммунистической партии. Потёртый, видавший виды чемодан с побитой молью военной шинелью внутри. Хрупкие от времени ёлочные игрушки в рассыпающейся под пальцами в труху вате. Керосиновая лампа, покрытая копотью и ржавчиной. Стопка старых чёрных виниловых пластинок с русскими народными песнями. Мужская верхняя одежда: телогрейка, пальто и тулуп, всё затхлое и невзрачного серого цвета. Катушки суровых ниток, вперемешку пустые и почти не использованные, но только двух цветов: чёрного и белого. Чугунный утюг. Сломанный радиоприёмник, на который, похоже, наступил кто-то очень тяжёлый. Треснувшая губная гармошка. Пустые бутылки из-под пива. Пустые банки с покоробленными пластиковыми крышками. Зачем вообще это хранить? Всё было распределено совершенно бессистемно, сломанное рядом с целым, грязное рядом с чистым, мусор рядом с годным.

Никаких книг, никаких бумаг, никаких журналов и газет, которые можно было бы читать. Я испытала глубокое разочарование. Столько надежд возлагала я на этот чердак, столько опасностей меня подстерегало, пока я забиралась сюда и пока была здесь. И всё напрасно…

Некоторые ящики и коробки были вообще пустыми. Другие набиты бесполезным тряпьём, которому место только в мусорке.

Не сумев побороть брезгливость, двумя пальцами я вытащила длинное гобеленовое покрывало, и тут мне под ноги с глухим стуком, опять сильно напугавшим меня, вывалился бумажный свёрток. Судя по бумажной наклейке, он содержал в себе пятьдесят штук хозяйственных свечей. И действительно, это были толстенные белые свечи, припасённые, очевидно, на случай отключения электричества. Очень полезная находка. Хотя при нас ещё ни разу такого казуса не происходило, это вовсе не означало, что так дальше и будет продолжаться. К тому же сейчас вообще ни в чём нельзя было быть уверенным.

И тут я увидела ещё кое-что.

Эта коробка отличалась от остальных, обычных – картонных или фанерных, потому что была сплетена из бересты, как корзина. И, судя по краям, немного тронутым плесенью, коробке этой было немало лет, и до сухого чердака она хранилась в каком-то другом, менее приспособленном для этого дела месте. Пахла она сухой травой и немного тем запахом, который встречается в комнатах ужасов или палатках, гордо именуемых музеем восковых фигур, этих обычных аттракционов летних луна-парков, что открываются в каждом уважающем себя городке. Крест-накрест коробку обвивала толстенная просмоленная верёвка, почти шпагат, завязанная на два узла.

Я попыталась их развязать тут же, на месте, но ничего не вышло. По весу коробка была довольно тяжёлой, поэтому я, ухватившись за верёвку, волоком подтащила её к краю лаза и, стараясь не сбить стремянку, которую удерживала одной ногой, просто-напросто скинула коробку вниз.

С громким стуком она упала на пол, подняв облачко пыли и трухи, но не развалилась, как я в тайне надеялась, и верёвки продолжали крепко сжимать её бока.

Я подождала немного. В доме по-прежнему было тихо, и никто не бросился к упавшему коробу.

Больше ничего путного на чердаке не нашлось, и я решила спускаться вниз, запихав за пояс свёрток со свечами.

Только чудом не покалечившись, я сумела слезть со стремянки без происшествий, но обратно в сарай на всякий случай утаскивать её не стала.

Свечи аккуратно сложила на тумбу в прихожей.

Потом доволокла коробку до кухни и стала шарить по полкам и шкафчикам в поисках подходящего ножа, чтобы перерезать шпагат.

Сначала я безрезультатно попыталась поддеть крышку ломом. Найденные ножницы оказались ужасно тупыми. А нож, который отлично резал колбасу и хлеб, еле-еле справлялся с промасленным шпагатом, так что мне пришлось изрядно попотеть, чтобы если не перерезать, то хотя бы перепилить верёвки на коробке.

Это настолько выбило меня из сил, что я всё бросила, как есть, едва последняя преграда к содержимому коробки была преодолена, даже не стала сразу поднимать крышку, а налила себе чаю и обессилено села на табуретку, бессмысленно глядя в окно и прихлёбывая из чашки.

Я очень устала. Казалось, во мне образовалась какая-то пустота: ни мыслей, ни эмоций, ничего. Только горечь. На меня напало какое-то отупение.

Может быть, я даже задремала с открытыми глазами.

Глава 10

Какая же эта Анцыбаловка ужасная глушь. Не к кому обратиться за помощью. За всё время из местных жителей я видела только угрюмого старика и нелюдимую старушку. Хотя родители упоминали ещё трёх-четырёх старушек, якобы тоже проживающих в деревне. Но, хотя некоторые дома казались более-менее обитаемыми, их хозяек я ни разу не встречала. И мне было даже страшно представить, кто открыл бы мне дверь, постучись я в один из этих всегда запертых домов. Да и та бабулька, которую мы прошлый раз с мамой видели, хотя и смотрела на нас в упор, никак не реагировала на приветствие. Либо она глуховата, либо воспринимала нас как плод своего воображения, что ничуть не способствовало желанию всё же попытаться наладить с ней общение.

Папа, сам городской житель, обожал такие глухие деревенские места. В детстве его самым ярким, самым, наверное, счастливым воспоминанием была жизнь вместе с дедушкой и бабушкой в отдалённом селении, где не было ни телефонов, ни телевидения, ни электричества, ни водопровода. И людей там тоже особо-то и не было. По старинке дома отапливались печами, а с наступлением сумерек все просто-напросто ложились спать. Маленькому мальчишке всё казалось замечательным приключением: и катание на лошадях, везущих телегу с сеном, и колка дров для печи, и баня, и даже работа в огороде. Поэтому папа был уверен, что нам с мамой в любой глуши будет так же весело, как было ему в детстве. Даже понятия не имею, почему мама никогда его в этом не разубеждала. Иногда взрослые поступали совершенно нелогично, как я уже не раз говорила.

Вспомнив о папе, я оставила чашку, перепрыгнула через побеждённую коробку и побежала на интернет-яблоню звонить ему.

В трубке так дико трещало и шипело, что гудки были едва слышны. Не хватало только, чтобы телефон сломался.

Я начала плакать ещё до того, как услышала родной папин голос.

– Вичка, извини, доченька, я очень сильно занят, – не дав мне и слова сказать, сразу начал озабоченно тараторить папа. Голос его то словно приближался, то удалялся, как бы волнами. Связь была отвратительной. – Что? Что ты говоришь? Очень плохо слышно. Треск один. Мы с мамой разговаривали недавно, всё у неё спроси. Целую. Отдыхай! Пока! – и папа отключился.

Не веря своим ушам, я снова набрала его, но номер уже был недоступен. Как мама могла с ним недавно разговаривать? Недавно – это когда? Вчера? Сегодня?

Я сразу же набрала мамин номер. Вызов шёл, но ни гудков, ни даже потрескиваний слышно не было, только тишина. А потом всё просто прекратилось. Будто я и не звонила никуда. Мне даже пришлось зайти в список недавних вызовов, чтобы убедиться, что мне ничего не привиделось.

Теперь я осталась совсем одна. И решать проблемы я тоже должна одна.

Я было подумала обратиться в полицию, но ясно представила, как деревенские полицейские слушают мой сбивчивый рассказ про ушедшую сегодня ночью в лес и до сих пор не вернувшуюся маму, про то, что в неё кто-то вселился, что папа сказал не беспокоиться и что он с ней разговаривал, что у мамы есть мобильный телефон, но всё равно она в беде. И как они переглядываются и не отпускают меня домой, как начинают задавать вопросы про моё здоровье, как отвозят меня в больницу и обследуют, словно психически больную, как вызывают папу, а ещё раньше какую-нибудь службу опеки… И никто-никто в это время не предпринимает ничего для спасения моей мамы…

Тут я разозлилась, что всё так несправедливо; разозлилась на маму, что она позволила так дурацки собой овладеть; на папу, что он отмахнулся от меня, будто дурацкая его работа важнее дочки; на дурацких соседей, которым наплевать; на дурацкий колодец, из-за которого всё так вышло…

Пулей слетев с дерева, я с ломом наперевес бросилась к проклятому колодцу и принялась с остервенением бить крышку. Я била и била, лупила и кричала, и плакала, пока не выбилась из сил.

Малина с куста немного меня утешила. Нигде я не видела такой сочной, крупной ягоды, пригибающей ветки куста аж к самой земле. И совсем не червивая, и даже обычных для малинника клопов нет.

Наверняка в этом есть какая-то магия, из-за близости проклятого колодца. Даже в местном лесу, мне кажется, такой крупной ягоды не было.

Подумав о магии, я сразу вспомнила про плетёную коробку с чердака. Удивительно, сколько сил я потратила на то, чтобы достать её, и так быстро забыла про неё.

Всякий раз неожиданно начинавший гудеть холодильник нервировал меня, поэтому я решила продолжать осмотр на улице.

Волоком протащив коробку через порог и ступеньки из дома на улицу, поближе к интернет-яблоне, я поднатужилась и перевернула плетёный короб, высыпав содержимое прямо на траву.

Поднялось облачко пыли и трухи, заставившее меня расчихаться.

Вперемешку в траве валялись мотки пеньковой верёвки, завёрнутые в ломкие от времени жёлтые газетные листы швейные принадлежности и какая-то трава, от времени превратившаяся в пыль, отрывной календарь за 1987 год, пустой пузырёк из-под таблеток валерьянки со странным осадком на стенках изнутри, цветастые тряпки, сразу напомнившие мне мамин сарафан, спичечный коробок с аккуратно наломанными веточками какого-то, судя по всему, кустарника вместо спичек внутри, и тонкие брошюрки. Я быстро пролистала их. Качества они были самого дрянного и больше напоминали по виду инструкции к каким-то приборам, которые никто никогда не читает. Однако это были не рекламные брошюры, и их явно читали, судя по пометкам на полях, сделанным простым и красным карандашами, и по вложенным в качестве закладок обрывкам тетрадных листочков в клеточку. Все они были изданы в середине 1990-х и содержали в себе какие-то истории про инопланетян, нечистую силу, приметы и суеверия, перемежающиеся заклинаниями и молитвами, иногда похожими на христианские, а чаще всего – полная галиматья, где святые угодники соседствовали с домовыми и кикиморами. То есть такого же плана книжки, как тот сборник страшилок, напугавший меня рассказом про оборотня. Только тот оборотень совсем уже не ужасал меня.

Я обратила внимание, что все закладки и пометки касались историй, связанных с лесом и водой. Встречи с якобы лешими, наводнения, заблудившиеся в знакомом месте охотники, заклинания против блуждающих огней и прочих кикимор. В глаза бросилась подчёркнутая красным карандашом фраза: «Сами по себе вещи не обладают магией. Только человек может наделить вещь магией, сделать её талисманом, оберегом или превратить в артефакт, приносящий проклятие».

В самом низу этой груды барахла обнаружилась тетрадка. Я было решила, что именно отсюда отрывали полоски бумаги для закладок, но опять ошиблась.

Книги с описанием магических обрядов называются очень величественно – гримуарами, но на самом деле они совсем не такие красивые и таинственные, какими их описывают в приключенческих книжках и показывают в кино. Вот он, гримуар – обычная школьная тетрадка в восемнадцать листов с обтрёпанной выцветшей зелёной бумажной обложкой, стоила в своё время три копейки, страницы пожелтели и замялись, исписаны мелким неаккуратным почерком заурядной синей шариковой ручкой. Между страниц так, что обложка раздулась и топорщилась, а сама тетрадка распухла, вклеены дополнительные листы с заметками, вырезками, какими-то сметами (похожими на те, что иногда по работе составлял папа, устроившись в кресле перед компьютером) и даже, как мне показалось, списками продуктов, что ли.

Здесь тоже были молитвы и заклинания, но выглядели они не так глупо, как в типографским способом изданных книжонках. И дневниковые записи тоже были не глупыми. Странными – да, но не глупыми.

Не очень понятно, почему сразу не начать было записывать в более толстую тетрадь или в блокнот. Разве что в деревенской лавке не нашлось ничего подходящего.

Убористым, мелким, иногда почти совсем неразборчивым, из-за спешки или из-за расплывшихся от времени чернил, почерком какой-то человек с инициалами Е. Л. писал не для печати, для себя. Так иногда записывают рабочие заметки по ходу дела, чтобы не забыть. У моего папы есть похожий блокнот, исписанный как попало, на первый взгляд, без всякой системы, но понятный и доступный ему одному.

Я тоже пыталась вести дневник, причём неоднократно, но мне всякий раз не хватало терпения. Записи делались мной как попало, иногда раз в несколько месяцев. И хотя я требовала у родителей не читать мой дневник, сама никакой секретности не соблюдала, дома бросала его где попало. Да ещё мы с девчонками в школе постоянно давали друг другу почитать свои секретики и писали в чужие дневники всякую ерунду.

Этот же дневник точно не был предназначен для посторонних глаз, хотя не было на нём никаких замочков, никакого шифра, и вряд ли автор рассчитывал, что какая-то незнакомая девочка будет читать его записи. Интересно, кто же ещё, кроме владельца дневника и меня, вчитывался в эти строчки, написанные то с грамматическими ошибками и каким-то простонародным языком, то совершенно грамотно и почти современно?

Глава 11

Зелёная ученическая тетрадка была посвящена странным событиям, творившимся в Анцыбаловке. Автор записок пытался разобраться в происходящем и по мере сил противостоять ему. Он методично описывал происшествия, а потом способы, как можно последствия этих происшествий устранить или обезвредить. Судя по тому, как много было перечёркнутых и исправленных строк, наклеенных бумажек поверх текста, автору не было известно правильное решение и приходилось всякий раз искать и пробовать новый способ. И явно эта тетрадка была не первой и, возможно, не последней, поскольку заметки в ней начинались без всякого вступления и обрывались так же неожиданно.

Если бы я прочла эти заметки раньше, когда листала дурацкие журнальчики про инопланетян, то решила бы, что это просто какой-то свихнувшийся на лесном болоте старик. Теперь я не стала бы делать таких однозначных выводов.

Заметки то и дело прерывались какими-то математическими расчётами и схемами непонятных сооружений, а также народными рецептами зелий из трав, которые я без зазрения совести пропускала. Во-первых, потому что всё равно математика – не мой конёк, а во-вторых, я и большую часть указанных растений не то, что в глаза не видела, так и вообще таких названий никогда прежде не встречала. И если «семь верхушек и семян полыни, собранной на Иванов день, на Успение, ущербной луны, по вечерней роче» звучало более-менее понятно, особенно если не уточнять даты, то как выглядела одолень-трава, чьи цветки отгоняли нечистую силу, что такое ясенец и почему он неопалимая купина, или дягиль – растение или животное?

Какие-то листы были вклеены, и жёлтые пятна клея пачкали сточки. Каких-то страниц не было вовсе; судя по неровным краям, их неаккуратно вырвали, и вряд ли это сделал автор дневника, судя по всему, человек обстоятельный и аккуратный, который не уничтожал свои исправления, а только снабжал короткими эмоциональными надписями: «Не то!», «Ложь!», «Не работает!». К тому же тот, кто так неряшливо драл из тетради, не позаботился даже о том, чтобы сохранить вырванные страницы: на торчащих обрывках сохранились буквы и часть слов.

Первым делом я почему-то попыталась разобрать, что же могло быть написано на исчезнувших листах, но ничего не смогла понять, поэтому сосредоточилась на имеющемся тексте.

Начальная же запись в тетрадке была перечёркнута крест-накрест и снабжена по краю листа эмоциональным комментарием. Сначала я, разумеется, прочла зачёркнутое:

Мать болотница, жабица старица, пошли болотника, пошли защитника, то пусть меня берегает, остерегает, от меня чертей отгоняет, ведьмовские слова пусть не подпускает, колдуна за версту прогоняет, да ночной покой сторожит, да мое житие в благе лежит, то я помяну, то я примяну, то тебе матушка болотная дань притяну. аминь.

Потом перевернула для удобства тетрадку и прочла приписку:

Какой тут аминь? Тот ночью не испоганится, да бесы на нем скак не сотворят, кто дань нечистой твари принесёт. Чушь!

Невольно усмехнувшись эмоциональности и согласившись с комментарием, я стала листать тетрадку дальше.

В гнилое место селили негодные семьи, из смутьянов, лентяев, пьяниц. Или просто не по душе барину пришлись. Слыл просвещённым, а сам никогда носу не совал в эти края, и до темноты ни один управляющий не задерживался по его приказу. А комиссары вот никого не боялись и никого жалели. Сами, правда, тоже не приезжали.

На болотном мху да воде только порчу наводить. Водой навел, смерть привёл.

Болото началом, гроб концом.

Кто в болото тянут, кто смертну хватку чует, кто водой захлебывается, тако пусть про себя скажет: Яко болотный огонь по верху скачет, тако и ко мне помощь прискачет. Иже от сердца сказано, то придёт человек и поможет от смерти спастись. То знать надобно, иже болото пагубное место.

Все заговоры, приговоры не христьянские, как на капище дань несли в болото, наводили порчу, всё языческое, нечестивое. Малое отдал, немалое получил, да опосля многое отдашь, чего не желал отдавать.

Кто срубит три сосны болотные да из них дрова сотворит, да от креста да Христа отречется, да сии полена заговорит да врагу подложит, тот бесов блудных в хату врагу пустит.

Те избы, что были срублены из брёвен, что привезли из-за болота, на погибель построены. Хозяева болеют и мрут, достаток не задерживается, скотина чахнет.

На болоте никогда не говорить о делах своих, что на будущее намерен творить. Иже то по добру да по нажиточному особо стерегись. То не исполнится. Всё порушится.

Бабы гулящие своих детей душили, да закапывали на краинах болотных. Викентьева девка из крайнего дома. Лизавета Пегая. Тако душа малая, неотпетая, непомянутая. Тако хороводинами сии души блудят по болоту да прилежине. Тако злобой они полны. Тако ведь жития лишены, да радости и услады невозымели. Тако сила окоянная сии души.

Дед Влас одобрял, мол, всё позор, что в подоле несли, так хоть не просто так губили. Батя с дедом спорил до драки. Согласен с ним. Не дело нечисть подкармливать живыми душами.

Дед совсем неправ был. И когда веру потерял, и когда стал исправлять всё. Он настоял, чтобы меня отправили прочь. А только время ухайдокали. Отец-то потерял ногу из-за деда. Не верил дед, слишком хорошо всё шло, их не трогали. Правда, засуха была несколько лет подряд. Попытался отправить семью, сам стал выступать за советскую власть. Партийный стал. В лесу что-то случилось, отца моего нашли полуживого, без ноги, выше колена обгрызла, едва оклемался. Говорил, мать, бабка моя, спасла. То ли медведь напал, то ли вепрь. Не любил вспоминать. Ни про это, ни про свою мать, ни про мою. Обе ушли рано, не помню их. На себя забирали, не жалели.

Встарь после покойников горшки да нательное бельё топили в трясине, палками тыкали, чтобы утопли. Сейчас жалеют добро, перестали приносить. Теперь каждый год кого-то живого утягивает. Стали мусор носить, так обошлось.

Зловредная болотница, кикимора. Заснувших без молитвы баб мутит, скотину утягивает, утварь ворует. Кто ей дань несёт, тех беда не берёт, а коли забыл или не успел принести, на того все напасти разом валятся.

Всяку нечисть водяную полынью гнать.

Это как с тухлыми продуктами: вонь-то все чуют, да кто внимания не обратит и отравится, а кто на авось съест, хотя знает, что тухлятина, но авось минует беда, да только не минует. Вонь болотная – предупреждение. Почуял – берегись. Прикинуться любым может, а запах поганый свой не скроет.

Она была задолго до нас, и будет после нас. Побороть-то можно, но как? Проще договориться. Ты не трогаешь, мы не трогаем. Мы платим, ты берёшь. Мы выполняем условия, ты выполняешь условия. Кто первый придумал такой простой выход? На чьих руках сотни и сотни загубленных душ?

Нет у неё ни добра, ни жалости. Любого возьмёт, но руку кормящую не цапнет, одарит, коли сыта. По-царски одарит, трудно устоять. Тут и совесть дрогнет. Старались лядящих отдавать, да где ж столько взять? Брали с каждого двора, тыкнув пальцем.

Когда поповскую семью раскулачили, ни один не вступился. А ведь он столько «вернувшихся» у себя приютил, не убоялся, а сам же семейный, у самого семеро по лавкам, и дочки молодые. Нечистая языческая не смела тронуть, а люди, недавно христьяне, не пожалели, быстро добро забыли. Придумали оправдание, что если кто «вернувшихся» пригреет, сам навроде того становится. Смолчали. А раз молчали – считай, одобрили.

Та бабка сыпала мне в ноги песок, шептала: «Когда песок взойдёт, тогда смерть к нам придёт!» Набрал у ней песка в карман, у колодца вспахал и ссыпал.

Некоторые соображали, спасались. Грех не предупредить, я всегда говорил – не лесом, не по утру, не в сумерках. Все слушали, не все слышали.

Пронины стучат вчера, воют. Взяли подводу и тайком съехали. А в лесу из тумана мужик лошадь за ноздри схватил, та хрипит, рвётся. Думали на меня, но на деда похож. Лошадь вся в пене, рванула, подводу опрокинула. Всё добро сгинуло, кто свалился – жив. Бабку ихнюю утянуло, она, поди, совсем лежачая была.

Материли меня, кляли. Да потом я их проводил днём. Мать их извернулась в конце и плюнула мне под ноги. Вот и благодарность что зря.

А Снытковы письмо написали, спасибо, мол. Там же, у почты, порвал и выбросил. Ничего не надо мне от них.

Держать надобно себя в чистоте моральной и матерьяльной. Не будет добра, коли от своего положения выгоду искать. Семя лишнее не сей, денег не бери. Что бы кто бы ни сулил – не верь и не бери.

Того, кто не имеет твёрдой веры, гораздо легче убедить в самом невероятном, и зло будет воспринимать со спокойствием, а не стойкостью.

Летом Зинаида, девка Шишоловых, утопла в болоте. Брешут, что порешила себя. Тела не нашли. Потом будто приходит на вечёрку и манит девок, по имени окликает, они опосля этого мутные, снулые. Зовёт, мол, за собой по имени. Валю Петрову поймали, вертали назад. Ксюха ушла. Жалко, красивая девка, работящая.

Колодец зацвёл. Видели, как заглядывала оттеда, рукой манила. Приняли за живую, только не моргала.

Лыбится. Да не от веселья.

Уходят в лес, у болота вещи. По берегу оставлены, сложены, не впопыхах. Не чуяли, что на погибель идут.

Заморочить, обмануть может любого, ежели не готов. А вот утянуть с собой не всякого удаётся. Кого долг держит крепко, кого любовь, кого дети. А вот страхом хорошо питается, тянет к себе с силой страшной. Но и то страх-то разный бывает. Коли за себя – пропадёшь, не выпутаешься.

Ребятня повадилась в лес. Конец спокойствию. Гоняю, кого отыщу. Осерчали на меня, что ягода пропадает. Так лучше ягода, чем они.

Ноги-то у утопленников совсем не держат, считай, хвосты. Мягкие, рыхлые. Коли утоп кто в чистой воде, или в проточной, только оттуда манит. Болото же засасывает, но хорошо хранит, крепко. С ногами-то тоже беда, но они крепко удерживают, форму хранят. В болоте тело найдёшь, так не докумекаешь сразу, сколько времени лежит. Тоже не знаешь, сколько в трясине живым был, покуда совсем вглубь не засосало. Слыхал, бачут, будто не от утопления, а от удушья в болоте гибнут, как заживо погребённые.

Тут я, запнувшись на слове «мягкие», мгновенно вспомнила позапрошлый раз, когда папа нашёл очередной дом в маленькой деревеньке, которая казалась мне тогда неимоверной глушью. Да уж, знала бы, как будет, не стала бы ныть, что больше никогда туда не вернусь… Родителям-то там понравилось…

Та деревня была оживлённая, куча ребят, правда в основном мальчишек. Но было по крайней мере нескучно, хотя все они были местные и выпендривались передо мной до смешного.

Мы частенько собирались компанией по вечерам, болтали, а мальчишки ещё и курили, пока никто не видит из взрослых.

И прямо воочию всплыл в памяти один из таких июльских вечеров…

Глава 12

– Знаешь, почему утопленники во всех историях никогда не выходят на сушу или вообще превращаются в русалок? Вот нет никакой придумки, сплошная физиология. При плавании что мы больше всего используем? Правильно, руки: цепляемся, гребём, хватаем, держимся. На ноги не встанешь, как опора они в воде ни к чему. Когда мертвец лезет из земли, ему нужно всё тело, все конечности. А в воде мышцы ног атрофируются, становятся мягкими, ненужными. Поэтому утопленники, коль им так необходимо выбраться на сушу, ползут, подтягиваясь руками. А ноги у них мягкие.

– А кости? Как же кости?

– Да как будут работать кости без мышц, ты подумай! Не, скелеты страшны только, пока на них есть мясцо…

Мы расхохотались. Очень уж смешное слово «мясцо». А так, конечно, совсем не смешно, если подумать.

Особенно когда сидишь сырым вечером на старой, занозистой подгнивающей лавочке, кое-как сохранившейся на кривом берегу местами илистой речки со смешным названием Колбасонка. Лавочка точно такая же кривая, как берег: заваливается на один бок и чуть назад, так что надо ещё приноровиться, чтобы устроиться поудобнее, не извозившись в трухе и не заполучив занозу в мягкое место.

Когда-то очень давно она была вполне себе удобной и прямой, на ней любили посидеть, посмолить махорочкой местные рыбаки, или деревенские парочки обжимались по вечерам, а днём, бывало, толклись тётки с бельём, чесали языками, лузгали семечки, пока постирушка мокла. Но с тех пор долгие дожди и весенние паводки расшатали лавочку, как трухлявый зуб, а суеверные слухи лишили её всякой привлекательности.

Только не для подростков, конечно. Как раз недобрая история делала эти два пенька и обрубок широкой доски сильно притягательными. А острые щепки, коварно впивающиеся в наши беззащитно торчащие из шортов голые ноги, и злые комары лишь добавляли необходимый настрой.

Уже смеркалось. Трава подёрнулась сеткой вечерней росы, с реки несло сыростью и неприятным запашком гниющих водорослей, перемешанных с рыбьими потрохами. По берегам начал наползать туман, постепенно набирая сизо-белую густоту.

Вечернюю тишину изредка прерывал неожиданный всплеск рыбы, охотящейся за насекомыми. Или тоненький, назойливый до зубной боли писк комара у самого уха.

Или вот этот непонятный шорох в мокрой траве. Когда оборачиваешься, вглядываешься напряжённо, пока глаза не заболят, ожидая, что с вороватым видом прошмыгнёт ободранный кот, деланно не замечая тебя, или приветственно помашет хвостом в репьях пёс, отфыркивающийся, обязательно всех и всё обнюхавший и мчащийся дальше по своим делишкам. Но никого не увидишь, только трава колыхнётся. Или даже нет. А кинешь камень, так его сумрак проглотит совсем беззвучно.

Так что мы, конечно, хохотали, но как-то натужно вышло, притворно, и мы быстро замолкли, застыдившись, сделали вид, что так и надо. А то сразу понятно становилось, что не весело, а страшновато. Кто ж в здравом уме признается в этом.

– Бояться надо живых, а не мёртвых, – с напускным презрением к опасности вставил Лёшка, повторяя слова своего отчима. Даже когда того не было рядом, Лёха старался заслужить его уважение, доказать, что не трус и не тряпка. Только плоховато у него это получалось, но мы всегда старались тему замять, чтобы не бесить его. Потому что когда Лёшка начинал беситься, то непременно в итоге плакал, и всем было неловко.

– Да кто б спорил, – миролюбиво откликнулся из темноты Тоха, а потом, после небольшой паузы, тем же тоном продолжил. – От живых только и жди какой пакости. Но ты всегда можешь подготовиться, знаешь, чего ждать-то. В конце концов, живого ты можешь убить. А с мертвяком что делать?

– Дык если мертвяк тебя пришьёт, то вы оба будете мёртвые, ну, на равных.

– Откуда знаешь, что на равных? Ты проверял, что ли?

– А ты проверял?

– Я и проверять не хочу.

Вот и автор дневника пишет про мягкие ноги. А тогда Антон, красуясь передо мной и двумя другими девчонками, деревенскими, специально выбрал место и время, чтобы рассказать страшилку, которую уже лет тридцать, если не больше, передавали здешние жители из уст в уста. И я, хотя и немного пугаясь, всё равно твёрдо верила, что он заливает.

Теперь-то я знаю, что любая, даже кажущаяся детской побасенкой, местная история о необъяснимом явлении вполне себе может оказаться самой настоящей правдой.

Тоха рассказывал, а остальные, уже знакомые с «байкой из склепа», согласно кивали, не забывая посматривать на меня: как я, поверила, правильно ли среагировала?

Ну, я-то стойко держалась, будто всё нипочём. Знаем ваши детские сказочки, не больно-то и страшно.

Наташкой её звали. Младшая дочка тогдашнего печника. Пьяница он был, поколачивал детей без разбору. А потом как-то по пьяной лавочке зимой в канаву упал и вмёрз по уши. Его потом прохожий вытащил, да поздно было. Ну, не суть. Короче, папашка её уже помер к тому времени, когда всё случилось. Рыжая такая была эта Наташка, как клоун. Симпотная, да уж сильно привязчивая. Не гордая совсем.

И вот был первый парень на деревне, Сергеем звали. Вообще бабник, то с одной, то с другой. Но красивый. И когда до Натальи очередь дошла, та аж сбрендила от радости. Втюрилась, как кошка.

Серёга походил-походил с ней, а потом надоела она ему со своей любовью. Всё ж сразу получил, что хотел.

Короче, к другой прилепился, Наташку забыл. Она уж страдала, клянчила, да толку-то. Потом всё же выпросила себе свидание. На вот этой вот лавочке однажды вечерком.

Пошли-то вдвоём, а домой пришёл только Серёга.

Серый, когда один с реки воротился, то всё глаза прятал. Говорил, что на берегу Наташку оставил. Мамаша-то её до последнего его честила, да доказать ничего не могла. Девку-то так и не нашли. Нет тела — нет дела.

Незнамо, что там у них приключилось, только Сергей до зимы на посиделки у Колбасонки не ходил. Деловой заделался, сразу какие-то комсомольские обязательства на себя взял, типа ударник труда, некогда ему. А потом, как улеглось всё, подзабылось, повеселел, уже и не таким передовиком стал, опять за девками бегать начал.

Да и тихо всё было, пока лёд совсем на речке не вскрылся и не сошёл да не зазеленело по берегам. На майские вечерком потащил Серёга очередную зазнобу, да что-то быстренько вернулись они обратно. Девка в три ручья ревёт, трясётся. Вроде Наташка пропавшая к ним пристала.

Казалось бы, ну радуйтесь, что нашлась. Мамаше ёйной сообщите (она к тому времени к родне переехала в посёлок). Чего реветь-то.

А Серый, тот молчал, пока его братовья девкины не поколотили. Там вызнали наконец, что только любезная парочка на траве разложилась у лавочки-то, так слышат: шшшшвык, шшшвык, шшшвык… Крупный кто-то по траве шарится. И прям к лавочке.

А это Наташка. Волосы мокрые лицо облепили, платье влажное, будто только из воды. И сама ползёт, руками подтягивается. А ноги вслед волочатся: шшшшвык, шшшвык, шшшвык…

– Серёженька, – шепчет так жалостно, губами синими шлёпает. – Можно я с вами немножечко посижу? Мне так одиноко, так одиноко…

А сама подтягивается к ним, шшшшвык, шшшвык, шшшвык…

Подгнившая, мёртвенькая. Зазноба Серёгина сразу это просекла. А чего не просечь: нос рыбы отъели, глаза белые.

Наташка тогда, год назад, его у лавочки умоляла вернуться, попрекала, в любви вечной клялась. Серёга-то её в раздражении кулаком и пнул, достала его. Силы только не рассчитал. Наталья-то и упала, а головой приложилась об землю и будто не дышит. Так ему показалось. Запаниковал, оттащил тело подальше да поглубже, да в Колбасонку и кинул. Видать, Наташка всё же не мёртвая тогда была, только обморочная. Получается, так-таки сердечный дружок и убил её, утопил.

Сергей-то потом из деревни уехал, неизвестно куда. Больше не слышали ничего про него особенного. Хотя вроде через год-два дружки его трепались, что прирезали Серёгу, какая-то гопота напала, обчистила и бросила в закоулке помирать. Получил-таки своё. А то даже дела тогда не завели. Так оно было или нет, но Наташкино же тело так до сих пор и не нашли.

А сама она, как вода с речки сойдёт, приползает к парочкам, что на лавочке припозднились, или если ребятня вечерком рыбачит. Грустно ей, поди, одной болтаться на дне. Только вот ходить не может, ноги в воде размякли. Так она руками гребёт. Кого схватит, так непременно за ногу. И за собой тянет, сильно так. Если не вырвался – сгинул. А если вырвался, то всё равно потом ближе к зиме заболеет и помрёт.

Мы примолкли, обдумывая скорее печальную, чем страшную историю про Наташку с мягкими ногами. Было очень тихо и уже очень темно. Где-то далеко плеснула рыба.

Удивительно, как незаметно опустилась мгла. Только Колбасонка чуть поблёскивала перед нами.

Шшшшвык, шшшвык, шшшвык… Неприятный всё же звук издаёт раздвигаемая трава.

Как хорошо разносится даже самое тихое шуршание в наступившей тишине.

Антон как раз повернул ко мне выглядящее сейчас белёсой маской лицо, губы расплылись в ухмылочке (мол, съешь, городская), и он уже начал говорить: «Вот так вот она…»

– Можно я с вами немножечко посижу? Мне так одиноко…

Этого было достаточно, чтобы мы завизжали и ломанули с берега к деревне, как подорванные. Громче всех верещал, как ни удивительно, Лёшка. Такой басовитый визг, не подделаешь.

Я тоже кричала и бежала, и мне немного стыдно об этом сейчас вспоминать. И тогда было стыдно, когда я остановилась только у нашей калитки, бешено хватая воздух ртом, потому что пару минут не могла отдышаться. Тем более что знала же, что ничего необыкновенного не произошло. Ну, воспользовался кто-то остроумный подходящим моментом, ещё так голос искусно подделал. А что до шелеста травы, то тот, кто полз (или пробирался), испугался не меньше нашего и зашелестел в противоположную сторону, лишь бы его не затоптали.

На самом деле, забавно вышло.

А кто тогда подал голос, так никто и не сознался…

Глава 13

Я поковыряла ногтем хвоинки, прилипшие к кривовато сделанному на полях дневника рисунку птичьих ног. Рисовать этот таинственный Е. Л. совсем не умел. И причём здесь птицы?

Кто болотное зловоние учует, тот настороже будь. Бывает, так заморочит, что сразу и не прочухаешь. Но первый знак, что в силу вступает. Вершать надо строго.

Всякое лето делить надобно. Засуха – беда для полей, благо для нас. Силу теряет, ссыхается, сядит в топи, если только сам не сунешься. Тут уж вцепится. Одному не справиться. В дождливое – каждую калюжинку берегись.

Как-то оборачиваться научилась похоже. Ежели не готов, голову потеряешь. Поверил – пропал. Пакостное дело творит. Для девок подружкой оборачивается, мужиков же на блуд ловит, наготой.

Ребята из Зелёново собирали ягоду, и видали, будто Зинаида сидит на чарусе. Совсем уже плоха, вся опухлая, утопленница. А потом повернулась и будто опять хороша. Манила их, плакала, ласково звала. Всё бросили, убёгли.

Максимовну увела. Бабка уже старая была, еле шкандыбала. Только тапки нашли на бережку, рядком стоят, как у своей постели ставила. За полчаса всего управилась, пока сноха к соседям ходила. Плакали сильно, а дальше искать запретил. У них ребятёнок в шестой класс ходит, заставил съехать к родне в область. Жалеют сильно бабку, славная была. Всех бы утащила.

Нечисть болотная, нечисть подколодная, от синего тумана, от чёрного дурмана, где гнилой колос, где седой волос, где красная тряпица, порчёнка-трясовица, не той тропой пойду, пойду в церковные ворота, зажгу свечу не венчальную, свечу поминальную, помяну нечистую силу за упокой. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Шарится под окнами в темени, каменюки ворочает. Если кто сунется проверить или окликнет, отзывается знакомо, за руки тянет. Становишься как обморочный, идёшь куда ведёт. Только не дать дотрагиваться.

В войну так обожралась, что вонью болотной из каждой лужи несло. Всех без разбору, и своих, и чужих хавала. Сказывали, будто аж на дорогу выбиралась, за лесом, с техники народ тянула за собой. Фашистских балдохов без числа, да и наших без счёту.

Всасывает да впитывает людское зло, как губка. Разбухает, жиреет.

Ежели ты не еда ей, ежели есть в человеке что-то эдакое, необъяснимое, занепременно нечисть захочет тебя сделать себе подобным. Застроптивился – сразу враг ей, будет всеми силами стараться тебя изничтожить. Выбор всегда есть. Смириться да не бороться легче. Вступить в борьбу, ответственным быть и страшно, и тяжко. А в опасной беде в любом случае будешь. Да только шанс победить есть всего в одном случае – бороться.

Как же это больно! Физическая боль, когда сознательно жертвую ими. Часто духом падаю… Думают, бездушный я. А я-то каждого помню, имена, лица, привычки. Не по своей воле. А отказаться не могу. Пожертвовать сотней, чтобы спасти десятки тысяч.

Коли кто в болоте заблудится, кто выхода не видает, то пусть молитовку эту читает. Тогда унимутся духи болотные, да отпустят в хату.

....болотники, пагубники, я вас говором сим унимаю. Я вас молитовкой поминаю. Тако от меня отойдите, мя отпустите, то меня не блудите, в болото не ведите…

После этой записи были вклеены две пожелтевшие вырезки, неизвестно откуда. Может быть, заметки из какой-то газеты, или из так любимого бывшими хозяевами дачи чтива про паранормальщину. Обе отчерчены красным карандашом и помечены восклицательными знаками:

«пошёл от лагеря с вёдрами до озерца. Идти было сравнительно недалеко, но за деревьями уже палатки не просматривались. Началось, когда уже почти добрался до озерца. Берег видел, вода поблескивала. Сначала обратил внимание, что стихли звуки. Ощущение неприятное. Знал, что такое происходит при приближении большого зверя. Не понял, почему не слышно ребят. Ускорил шаг, чтобы быстрее добраться до воды. Старался вёдрами не греметь. Потом уже почти бегом бежал. А озеро, как назло, только дальше становилось. Под ногами почва вязкая началась. Услышал, как сзади кто-то идёт следом. Думал, из наших кто-то на подмогу пришёл. Но за спиной никого не было. Нигде никого не было. Очень испугался. Потому что тишина, иду, а как на месте стою. И опасность чувствую, а не вижу. Во сне так бывает. Не понял, в чём дело. Кто-то же точно тяжёлый ходил и чавкал. Ощущение, что рядом неизвестный спрятался и выжидает, чтобы напасть. Нарочно стал вёдрами греметь и орать. Надеялся, меня свои услышат. И вот как отпустило. Звуки появились. Обычные лесные звуки. И страх ушёл. Развернулся и к лагерю чесанул. Хотелось быстрее оттуда уйти.

Ребята сказали, что собирались уже меня искать. Ушёл на десять минут, а пропал на час. Как орал и вёдрами пустыми гремел, никто из них не слышал. Соврал, что от медведя прятался, а вода тухлая в озере. Убедил, чтобы лагерь свернули. Через пару километров вышли к ручью. Там остановились. Больше ничего необычного не происходило.»

«Места сии плодородны, богаты природной обильностью, растениями, пушным зверьём. Однако аборигены, язычники по большей части, местность признают негодной для человеческого пребывания, охоты в сих местах избегают. Грамоте обучены мало, и суеверия здесь весьма живучи. Начальника артели уговаривали к озёрам остерегаться ходить, дабы избежать встречи с нечистым духом. Описывать точнее сие явление боятся, утверждая, что это, мол, призовёт болотного чёрта. Алексей Юрьевич пользуется уважением диких охотников, многих обратил в Истинную Веру. Он и сумел вызнать подробности. Якобы одинокий человек в тех заповедных местах хлебнёт лиха. Обязательно навалится морок, являющийся в виде ложных чувств чужого взгляда в спину, внезапной слабости, обманного представления о времени. Кто морок распознать не сумеет, того ждёт погибель лютая или плачевная судьба вечного скитальца в топях, не видимого другим и не видящего других. По поверьям местных язычников, нечистый может посулить омороченному страдальцу избавление взамен на новую душу человеческую. Но в сём предложении кроется обман, ибо тот, кто крадёт чужую душу, сам становится болотным демоном. Среди местных язычников бытует стойкое убеждение, что, чуть распознав морок, надо немедля громким голосом ритмично читать определённую молельную песню, которой шаманы учат здешних охотников с малолетства. Алексей Юрьевич попытался запомнить её, а поскольку, из известных опасений, делал это на слух, посему вышла полная катавасия!»

Далее снова шли записи уже знакомой рукой автора дневника:

Морок – ложное чувство, искажение. Долго не бывает, если его ничто не питает. Надо уйти от источника, порвать паутину. Найти ключ, лишить силы.

Сойти с меня мороку да наваждениям всяким, что извне пришли, что во мне народились, что по крови подарились, что с порчею появились, что мне вредили, что покой мой бередили. Зарись, зарись, зарись, морок огнём спались. Яко ключом сие дело закрывается, всяк морок инда изгоняется!

К чему ей куры да кошки? Была б душа, погубила б. А тут чего? Неужто ест?

Сам видал её. Стоит у колодца, космы распустила. Ласково звала, дядь, мол, дядь, подь сюды. Жалостливо так, будто больно ей. А с самой вода текёт. Издали как Ксюха, а сама уже гниёт, поганым духом несёт. Приглядываться не стал. Когда заплакала, чуть не повернул в обратку. Никому не рассказал.

Ездил в Никоноровку к бабке-ведухе, за ладанкой. Закопал под яблоней на июльскую луну. В деревне только про совсем нехороших, опасных для других людей говорят «ведунья» или «колдун». Кто вреда соседям не делает, законы соблюдает, того кличут «знающим». Так вот знающих нет у нас, не нашёл.

Колодезь забором обнёс, будто моя земля. Кусты насадил. Сразу прижились, земля, видать, годная. Иногда приходят, стоят с той стороны и смотрят. Посмеиваются. Или плачут, что совсем тяжко.

Я опустила тетрадку на колени и задумалась.

Не под интернет-яблоню ли закопан оберег? В запущенном саду она единственная была наименее подвержена вредителям и выглядела более ухоженной. И яблоки на ней были очень вкусные.

Что же за Анцыбаловка такая, деревня без упоминания на карте. Зачем вообще её построили?

Та противная девчонка в магазине сразу сказала, что мы из нечистого места. Галина. Нет, Галка.

Я твёрдо решила найти её и допросить. Почему-то была уверена, что она-то мне всё расскажет. Особенно, если увидит, что я одна.

Наскоро покидав обратно в короб разбросанный по траве хлам, я волоком подтащила его к сараю и почти пинками затолкала внутрь, чтобы в случае внезапного дождя (ну, а вдруг?) или ещё какой сырости не испортить содержимое. Себе я взяла только тетрадку-дневник. Потом, поколебавшись, добавила брошюрки с закладками.

А сама всё это время напряжённо размышляла.

Как далеко могла уйти мама?

Наверняка в кармане маминого сарафана остались ножницы и моток красной ленты. Вдруг она оставила для себя (или меня) метки? Надо обязательно проверить.

А потом я вдруг подумала: что, если это розыгрыш? Что, если родители захотели меня таким образом наказать за что-то? Проучить? Они сговорились, завезли меня в глушь, где не ловится сеть, специально напугали всякими россказнями, зная, что я поведусь. Потому и папа так спокоен. И сидят сейчас где-то в том же Зелёново и смеются надо мной.

Вот было бы здорово, если бы они так зло подшутили надо мной! Правда, я бы совсем не злилась. Даже наоборот, прикинулась бы несчастной овечкой и всю оставшуюся жизнь шантажировала бы их.

Размечтавшись, я почти совсем уже успокоилась, если бы память услужливо не подкинула бы мне мамино лицо с чужими не моргающими глазами и странной улыбкой. Меня будто снова окатили ледяной водой. Даже если бы родители оба одновременно сошли с ума, никогда бы они так не поступили со мной. Зачем я себя обманываю? Такие розыгрыши бывают только в кино.

А разве бывают бродячие утопленницы из болота?

Со мной же никогда ничего не происходит!

Почему же произошло?!

Глава 14

Дневник и паранормальные брошюрки я сложила на столике у своей кровати, поверх моих привезённых фэнтезийных книг.

На всякий случай, если вдруг мама вернётся и опять будет мамой, я написала на обороте какой-то найденной в ящиках кухонного шкафа инструкции, куда и зачем иду, а записку приколола булавкой на самом видном месте.

С ломом я расставалась с большой неохотой, но всё же решила, что лучше его оставить. Я припрятала его в кустах, у забора рядом с калиткой. Тут мне пришла в голову мысль, что лом можно заменить какой-нибудь дубинкой или просто палкой покрепче, но ничего такого мне на глаза не попалось. Оставалось надеяться на то, что в драку мне вступать не придётся.

Чтобы взять мамину сумку, мне пришлось опять зайти в её комнату. Сердце колотилось, как сумасшедшее, когда я, сделав глубокий вдох и задержав дыхание, как перед прыжком в воду, пулей влетела в спальню, схватила сумку и выскочила в коридор, захлопнув за собой дверь.

Мама всегда бросала свою сумку раскрытой в прихожей или, как в этот раз, при входе в комнату и никогда не запрещала что-нибудь брать из неё, разве что с обязательным условием заранее ставить об этом маму в известность. Но раньше у меня никогда не было повода самой рыться в её вещах, потому что мама всегда была рядом и всегда можно было попросить непосредственно её саму.

Я достала мамин кошелёк, посмотрела, сколько там денег, решила, что буду тратить, если понадобится, самый минимум, и поглубже запихнула кошелёк в карман шортов. А сумку, быстро приоткрыв дверь, вернула в мамину спальню. В конце концов, там были мамины документы. Не очень-то хорошо, чтобы они валялись на виду, даже в такой глухой деревне.

На улице, как обычно, стояла давящая тишина. Здесь было очень солнечно и очень чисто. Как бывает чисто только там, где некому мусорить. Ни следов от машин, ни бумажки, ни банки из-под пива.

Всё вокруг больше напоминало декорацию к какому-то фильму про деревенскую жизнь, откуда давным-давно уехала съёмочная бригада вместе с актёрами. Словно в середине съёмок закончились деньги, и никому не нужна стала вся эта бутафория. Выглядит похоже на реальность, а зайди за угол – там простая некрашеная фанерка, подпёртая палками.

Только вот здесь всё по-настоящему, никакой фанеры. И даже люди живут.

Я подошла к участку Василия Фёдоровича и заглянула за забор. Никого не было видно. Если бы я не знала, что здесь живут, сама ни за что не догадалась бы. Придётся стучаться в дом.

Калитка была не заперта. Я вошла с некоторой опаской, но рыжей собаки нигде не было видно, никто не бросился на меня с лаем. Собравшись духом, я почти бегом преодолела расстояние от калитки до дома, взлетела на крыльцо и решительно постучала.

– Одолжите мне велосипед! – выпалила я, едва Василий Фёдорович открыл дверь. Он молча и изумлённо уставился на меня, а я быстро добавила. – Пожалуйста! Я заплачý.

И решительно раскрыла мамин кошелёк. Я понятия не имела, сколько надо оставлять денег в залог и вернут ли мне их.

Василий Фёдорович выглядел очень неприветливо. Его губы сжались в узкую полоску, серые, будто выцветшие, глаза под седыми бровями колюче пробуравили меня, и старик… захлопнул перед моим носом дверь.

Я была так ошарашена, что пару минут даже не сдвинулась с места, тупо глядя на облупившуюся краску на деревянной двери. Потом медленно развернулась и стала спускаться с крыльца, стараясь не заплакать. Только не при этом гадком старике. Наверняка он сейчас смотрит из-за занавески и смеётся надо мной. А может зря я про деньги сказала…

– Куда пошла? – грубо рявкнул старик, выводя велосипед из-за своего дома. Оказывается, он просто ушёл через заднюю дверь в сарай, где хранил своё транспортное средство.

– Держи. Не сломай. Покатаешься – вернёшь. Если сломаешь, сама чинить будешь.

И, не слушая моего благодарного лепета, снова ушёл в дом, так же хлопнув дверью, мол, разговор окончен.

Псина обнаружилась опять на выезде из деревни. Я ей даже обрадовалась.

– Приветик, собачатина, – поприветствовала я ленивую животину, но та никак не отреагировала на меня. Я с трудом удержалась от желания немного подпихнуть её ногой, чтобы хоть чуть-чуть расшевелить.

Хотя никакой другой дороги из Анцыбаловки в Зелёново не существовало и не было никакой возможности заблудиться, я всё равно очень боялась, что не доеду. Когда мы шли пешком с мамой, мы болтали и смеялись, и никуда не спешили, и путь через лес казался интересным и даже красивым. Сейчас я хотя и ехала на велосипеде, но в полном одиночестве, и дорога совсем не выглядела теперь приветливой и безопасной. Я постоянно оглядывалась, чуть не падая с велосипеда, потому что мне всё время казалось, что сзади раздаётся хруст шагов или даже шуршание шин. И густые кусты таили в себе опасность. Там мне мерещились тёмные неясные фигуры, которые могли выпрыгнуть перед самым моим носом и утащить меня неизвестно куда. И никто бы не спохватился, не стал бы искать. Да и не нашёл бы.

Я пробовала петь во весь голос и даже выкрикивать: «Я не боюсь! Я вооружена! Я владею кун-фу!» Последнее было откровенной ложью, к тому же я не была уверена, что те, кто мог бы выпрыгнуть на меня из леса, вообще знали что-то о восточных единоборствах и тем более – как они называются.

И ещё из-за одиночества и полной тишины в голову постоянно лезли разные дурацкие мысли, которые отнюдь не поддерживали, а даже совсем наоборот. Такое впечатление, что за всю свою предыдущую жизнь я запоминала только обиды, ссоры и неудачи, яркие картины которых наплывали одна на другую, только усиливая моё отчаяние. В другой бы раз я только посмеялась над историей, произошедшей, когда мне было года четыре: папа съел оставленное для меня яблоко, и я жутко на него обиделась и ревела полдня, хотя обескураженный папа немедленно притащил из магазина целую корзинку точно таких же яблок. Сейчас же словно кто-то злой подленько нашёптывал мне на ухо: «Вот он всегда был такой! Сделает, как ему хочется, и о других не думает!»

Потом я вспомнила кучу обид, глупых и незначительных, когда виноватой оказывалась мама.

Удивительно, но весь этот чёрный негатив только придавал мне ярости, которую я вкладывала в кручение педалей, а заливающие голову воспоминания совершенно вытеснили страх, поэтому я даже вздрогнула, когда из-за деревьев показались крыши крайних домов Зелёново.

Тут словно кто-то усилил громкость: сразу защебетали какие-то птицы, зачирикали воробьи (их-то ни с кем не перепутаешь), гавкнула собака.

Я влетела пулей на главную площадь, если можно так назвать этот пыльный пятачок, расположенный в центре деревни, ровно на пересечении двух улиц. Последним моим воспоминанием на тот момент был неприятный случай, испугавший равно и меня, и маму, когда я потерялась в большом торговом центре, где в тот день была какая-то особенная распродажа, привлекшая кучу народу. Я отчётливо помнила ощущение, когда вокруг меня вроде бы много людей, но я будто нахожусь в каком-то вакууме, невероятно одинокая, лишённая поддержки и помощи, не знающая, куда бежать и что делать, потому что спасителем и помощником была мама, навсегда, как мне тогда казалось, сгинувшая в этой незнакомой толпе, которой до меня нет никакого дела.

Сейчас я испытывала ровно те же чувства. Только теперь мои слёзы и отчаянные крики не спасут ни меня, ни маму.

А что спасёт? Кто спасёт?

Галка?

Глава 15

Я не имела никакого представления о том, как буду искать эту девочку. Но настроена я была решительно, и ничто не останавливало меня, чтобы зайти в каждый дом в Зелёново, пока не встречу Галку. Домов было не так уж много, обычных людей я вообще не боялась и не стеснялась. Раньше, возможно, я даже подумать о таком не могла, но не теперь.

Остановив велосипед напротив магазина, я сосредоточилась и постаралась вспомнить в мельчайших подробностях наш с мамой прошлый визит в Зелёново.

Вспоминать о маме было очень больно, и глаза защипало, но я стиснула зубы и не дала себе раскиснуть. Вот противная девчонка выкрикивает нам гадкие слова (как теперь понятно, справедливые), вот продавщица шугает её, и Галка, прижав к груди покупки, бежит со всех ног по улице…

Теперь я вспомнила направление, оседлала велосипед и медленно покатила по пыльной дороге, прислушиваясь к обыкновенным деревенским звукам: где-то гремело радио, лаяла собака, жужжала пила, какой-то малыш требовал маму.

Обычная живая деревня.

Я уже собралась останавливаться и начинать обходить дворы, когда мне необыкновенно повезло: через три дома от меня, вынырнув откуда-то из-за кустов всё в том же застиранном сарафанчике и с тем же растрёпанным сальным хвостиком, та самая девчонка направилась к калитке с видом собственницы. Совершенно ясно было, что это её родной двор.

– Эй! Постой! – крикнула я, нажимая на педали. Голос сорвался, и я попробовала снова. Обращаться по имени сходу в голову не пришло. И как бы я звала её: Галка? Галина? Галя?

Девочка повернула голову, увидела меня, и глаза её широко раскрылись вместе со ртом. Она явно была удивлена и никак не ожидала такой встречи.

Я видела, что сейчас ей больше всего хочется сбежать от меня, но она опоздала: я уже соскочила с велосипеда и торопливо волокла его за собой к калитке.

– Привет! – запыхавшись, по инерции проявила я вежливость.

– Ага, – неопределённо буркнула девчонка, немного приходя в себя и оглядывая меня с ног до головы. – Чё тебе?

– Помнишь, тогда ты говорила, что Анцыбаловка нечистое место?

Галка, не понимая, к чему я клоню, приготовилась к обороне и насупилась ещё больше. Но с вызовом вздёрнула подбородок:

– Все наши знают, что нечистое место!

– Теперь и я знаю…

У меня опять, помимо воли, сдавило горло, и я замолчала, сжав зубы и изо всех сил стараясь не зареветь. Только не при этой девчонке!

Она же внимательно посмотрела на меня и убрала руку от калитки, в которую всё это время стояла вцепившись, чтобы чуть что дать дёру.

– Ты в чьём доме-то живёшь-то? У Лоскатухиных?

Я не знала. Папа, кажется, ни разу не упоминал фамилию владельца дома, у которого его снял. Даже по имени никак не называл, при мне, по крайней мере.

Но потом я вдруг вспомнила, что среди бумаг с чердака встречалась такая фамилия, и кивнула.

– С колодцем? – уточнила Галка. Я снова кивнула.

– Ты… Вы его… открыли?

– Да.

Девчонка изменилась в лице и отступила от меня на шаг, как от заразной. Рука её непроизвольно снова вцепилась в спасительную калитку.

– То есть не совсем открыли, приподняли крышку, – неизвестно почему уточнила я.

– Воду оттуда брали?

– Нет. Только моя мама…

– Забрала её? – перебила Галка, во все глаза глядя на меня.

– Что? В смысле? – не поняла я.

– Мать твою забрала, так? Она забрала твою мать, так ведь? – в девчонке боролись любопытство и страх. Она подалась от меня чуть назад и ждала ответа, вся напряжённая, готовая сорваться с места и немедленно убежать прочь. И этот её страх напугал меня.

Тут тёплым дуновением ветра из Галкиного дома донёсся запах борща. В ответ на него громко откликнулся мой желудок. Я вспомнила, что нормально не ела с тех пор, как пропала мама.

Галка внимательно посмотрела на меня, поколебалась и, наконец, решительно тряхнув головой, предложила: «Иди поешь. Только не болтай при бабке!»

Она распахнула передо мной калитку, проследила, что я аккуратно поставила велосипед, прислонив его к забору и ничего не помяв, и тщательно заперла засов. Потом зашагала к крыльцу.

Ожидая увидеть на участке груду ржавого металла или другого мусора и не увидев в итоге ничего похожего (участок был самый обычный, ухоженный, без особенностей), я всё равно вошла в дом с некоторой опаской. Девчонка была какая-то непромытая, и я боялась, что и живёт она в не слишком чистом месте, и бабушку её представляла неопрятной старухой.

– Галина – это ведь «курица» по-итальянски, а Галка – совсем другая птица, – неизвестно почему подумала я. – От курицы хоть прок есть. А от галки?

Каково же было моё удивление, когда мы через тёмную полупустую прихожую (или как там в деревенских домах называется) прошли в дом и оказались в небольшой и чистой комнате, где невысокая и очень опрятная старушка в белоснежном платочке на белоснежных же волосах хлопотала у стола, накрытого скатертью с кистями. При виде меня она расплылась в широкой беззубой улыбке, потом спохватилась, быстро пошарила на столе, прикрыла рот ладошкой и уже через секунду сверкала зубами.

Тут я вспомнила, как выгляжу сама, в пыльной одежде, с утра не умытая и не причёсанная, и мне стало стыдно за свои мысли.

– Галочка, ты ж подружку привела, умничка!

– Не подружка она мне никакая, – буркнула Галка. – Поесть ей надо.

Не обратив внимание на бурчание внучки (или правнучки?), старушка захлопотала, усадив меня за стол, сунула в руку ложку и с умилением смотрела, как я жадно, изо всех сил стараясь соблюдать приличия, поглощаю вкуснючий борщ, закусывая огромным ломтём чёрного хлеба. От голода мне казалось, что я никогда в жизни не ела такого обалденного супа.

Украдкой я рассматривала комнату. Сразу было видно, что в доме жили многие поколения и не бросали его на зиму. По стенам над обязательным ковриком с плывущими по лесному озеру лебедями висели чёрно-белые фотографии нарядно одетых по случаю визита к фотографу мужчин и женщин. Полноватый парень в военной форме. В рамки фотопортретов были вставлены современные цветные снимки каких-то застолий, чьих-то младенцев. Такие же снимки украшали сервант. Я разглядела и Галкину фотку, где она мелкая с огромным букетом гладиолусов и двумя шарами белых бантов насупленно глядела в камеру, всем своим видом показывая, что не рада идти первый раз в первый класс, вопреки украшавшей снимок надписи. Сервант, конечно, вмещал в себя кучу безделушек и обязательный сервиз с аляповатыми цветами, а между тарелками стояли хрустальные бокалы.

Угол комнаты украшала потемневшая от времени старинная икона, стоявшая на особой полочке в окружении искусственных цветов и сухих веточек вербы, перед ней едва теплилась подвешенная лампадка. И прямо под иконой в красном углу стоял старый телевизор, квадратный, пузатый, с растопырившейся антенной.

Значит, телевидение в Зелёново было.

Никто не собирался уезжать, бросать этот дом, никто не боялся здесь жить.

– А ты, деточка, из какого дома? – интересовалась старушка, плохо скрывая изумление от быстроты, с какой я поглощала её суп. В то же время она явно была этим же удовлетворена как признанием своих кулинарных талантов.

– Из Анцыбаловки она, – тут же буркнула девчонка, не дав мне и рта раскрыть.

Глаза бабушки потрясённо расширились, не то от сильного удивления, не то от страха. Она, похоже, не нашлась, что сказать, хотя продолжала улыбаться. Быстрый взгляд на внучку вроде бы успокоил её, лицо смягчилось.

Галка же, насупившись, лениво водила ложкой в своей тарелке и смотрела так, словно уже жалела о своём решении привести меня в свой дом. Может, она просто ревновала меня к своей бабушке.

Словно в подтверждение моим мыслям, она вдруг сообщила, хотя сама просила меня не болтать: «У Лоскатухиных опять… Вон, мамку её».

Только что широко улыбавшаяся старушка резко побледнела и отпрянула от меня так же, как до этого её внучка. Быстрый взгляд на Галку ясно дал понять, что теперь она совсем не одобряет внучкино приглашение.

– Тебя кто привёз? – уже без улыбки, серьёзно спросила она меня, словно в чём-то обвиняла.

– На велике она, – снова не дала мне и слова сказать Галка. – На Васильфёдорыча.

– А почему к нам?

Они разговаривали, будто меня здесь не было. Мне оставалось только переводить взгляд с одной на другую, чтобы не упустить, когда черёд наконец дойдёт до меня.

– Я почём знаю, – буркнула Галка и отвернулась. Её бабушка смотрела на внучку с лёгким укором. Видно было, что беспокоится за свою девочку.

Потом она повернулась ко мне, помолчала, оценивающе глядя прищуренными глазами, словно решала, вышвырнуть меня вон или сделать это чуть погодя.

– Колодец смотрела? – спросила наконец бабушка и тут же сжала губы, и совсем уже не выглядела приветливой. Я сначала выдержала паузу, ожидая, что за меня ответит Галка, но та на сей раз молчала и вообще делала вид, что ни при чём, ковыряя сосредоточенно какую крошку на скатерти.

– Мама с папой приоткрыли крышку, – начала было я, но старая женщина невежливо перебила:

– Про тебя спрашиваю.

Меня это немного покоробило, но всё же я лаконично ответила:

– Я нет, мама смотрела.

Тут старушке явно полегчало, она даже как-то расслабилась и выдохнула. Очевидно, опасности я уже не представляла. Но и симпатии не вызывала. Больше всего, как не трудно было догадаться, обитатели этого дома хотели выпроводить меня вон.

– Если вы что-то знаете, скажите мне, пожалуйста. Я сама всё сделаю, – взмолилась я, ненавидя себя за свой просительный жалобный тон. Ведь понимала, что разжалобить никого не удастся. Но просто так сдаваться тоже не собиралась. После еды сил сразу прибавилось, и страх как-то чуть-чуть притупился.

Бабка с внучкой молча переглянулись. Потом обе точно так же одинаково посмотрели на икону в углу. Старушка беззвучно пошевелила губами, будто советуясь со святым, и остро глянула прямо мне в глаза:

– Сама и сделаешь! Сделаешь?

Не очень-то мне это понравилось, но делать нечего. Не прогнали из дома, накормили – и на том спасибо. Хотя бы с голоду не умру и в конце концов хоть что-то узнаю об этом дурацком месте. Я справлюсь. Я смогу.

Так я подумала и без прежней симпатии кивнула бабушке, что готова слушать.

– Вот настырная, – пробормотала едва слышно старушка.

Мне было всё равно, что она обо мне думает. Настырная, невоспитанная, приставучая, руки перед едой не моет… Лишь бы рассказала, объяснила хотя бы немного из того, что навалилось на меня.

Бабушка Галины рассказывала немного путано, перескакивая с одного на другое, сначала о том, что казалось важнее, и как наплывали воспоминания, потом спохватывалась и добавляла что-то к уже сказанному, сообразив, что какие-то события, само собой разумеющиеся для местных и им всем известные, для меня тайна. В то же время она старалась не сболтнуть лишнего, чтобы ненароком не навредить себе и внучке, только вот, похоже, сама не очень понимала, а что именно является лишним.

И вот что я от неё узнала.

Дед Евгений Лоскатухин стерёг место. Он первый заметил, что ближайшие к нему дома обезлюдели. Вдруг выяснилось, что жившие там семьи просто исчезли, оставив всё имущество, скотину, птицу. Сначала один дом, потом другой просто опустели. Хотя точно нельзя было сказать, взяли эти люди какие-то ценности с собой, потому что никто в их домах не лазил. Дед Евгений самолично распределил живность по соседям, а дома закрыл. Никто особо не лез к нему по этому поводу. Может, хозяева просто уехали, а его попросили позаботиться об их имуществе.

Но сразу после пропажи второй семьи старый Лоскатухин вызвал мужиков из Зелёново. Они снесли сруб старого колодца на его участке, а вместо этого положили сверху огромную дубовую крышку, какую одному человеку, особенно такому пожилому, как дед Евгений, было поднять не под силу. Крышку эту везли откуда-то на тракторе, старик её специально заказывал у какого-то одному ему известного мастера, не из местных.

– Погодите-ка. И что же, никто их не искал, тех, кто пропал? – поразилась я.

– Ну-у, – протянула бабка уклончиво. – Родня, может статься, и искала. У кого была родня. Но в Анцыбаловке-то обычно жили те, у кого только они и были на белом свете.

– Может? – во мне начинало подниматься возмущение таким отношением, хотя я отлично понимала, что упрекать в этом Галкину бабушку глупо. – Это же живые люди! Как это возможно, чтобы их не начали тут же искать?

– Такова, стало быть, их доля. Ушли – значит, ушли. Что им суждено пережить, то и будет, а нас не касается.

Я поняла, что последнее сказано не только и не столько о несчастных жителях Анцыбаловки. И в груди поднялась душная волна возмущения из-за несправедливости, но усилием воли я подавила её.

А старушка пожевала губами и тихо добавила:

– Вертаешь их, а они уже и не они вовсе.

– В смысле, не они?

– Не те, что ушли. Лучше и не вертать. Для всех лучше.

– Почему? – настойчиво переспросила я. Лицо бабушки сморщилось, будто я брызнула в неё лимоном.

– Точно не скажу, – всё же решилась ответить она. – Сказывают, будто вселялся в них кто.

– Они были как зомби? – уточнила я.

– Какая ещё зомбя? – не поняла старуха. Галка прыснула, но тут же замолкла под суровым бабкиным взглядом. Я подумала, что, когда я уйду от них, Галке достанется по первое число. Но меня это, по правде сказать, мало касалось.

– Ну то есть как одержимые? – чтобы не провоцировать конфликт между родственниками прямо сейчас, снова предположила я.

– Не могу сказать. Что-то не то в них было, не ихнее.

Потом в Анцыбаловке никто уже бесследно не пропадал. Просто уезжали, и в течение двух лет большинство жителей деревни переселились в другие места: кто в соседние сёла и деревни (но не в Зелёново), кто вообще в город подался. Кто-то пытался сдать свои дома дачникам, но те тоже не задерживались. Никто не мог объяснить, почему так произошло. Просто не хотели жить в Анцыбаловке, и всё. К тому же связь здесь всегда была плохая, а кому сейчас интересно без телевидения, мобильной сети и интернета.

Да и с живностью проблемы появились. Люди не пропадали, а птица, мелкие домашние животные вроде кошек и собак постепенно все исчезли. Думали на лис или куниц, ловушки и капканы ничего не дали. Да и собаки молчали. В итоге все оставшиеся жилые дома обнесли крепкими заборами, через которые хищникам из леса точно не пролезть. Понятно, что запоры и замки делали чисто символические. Вряд ли какая-то лиса оказалось бы настолько сообразительной, чтобы, не найдя щель в заборе, войти на участок через калитку, откинув крючок.

– Но сейчас-то у одной из местных старушек есть, кажется, куры, – вставила я со знанием дела.

– Это у какой такой местной старушки, как звать, с какого дома? – удивлённо нахмурилась Галкина бабушка. Непонятно было, что больше её взволновало и удивило: наличие кур или наличие живой старушки в Анцыбаловке.

– Ну… Не знаю точно. Мне мама говорила, – уже не так уверенно добавила я.

Недоверчиво улыбнувшись, бабушка покачала головой.

Нет там никаких кур.

Глава 16

Дед Евгений продолжал следить за опустевшими домами. Хотя следить – это одно слово. Некому было здесь воровать. Ни гостей, ни туристов, ни дачников. Оставшиеся в Анцыбаловке жители все достигли уже пенсионного возраста, и на работу им не было необходимости ездить.

Своих домашних животных у старого Лоскатухина не было. И жил он давно один. Жена рано умерла, все родственники разъехались кто куда. Своих детей у него не было, но иногда приезжал племянник из города, которому всё имущество деда Евгения в итоге и досталось.

Евгений Петрович Лоскатухин человеком был хозяйственным, малоразговорчивым, пустой болтовни не любил и соседские посиделки не жаловал. Никто не знал, чем он живёт, но дед регулярно ездил в любую погоду на велосипеде в Зелёново за продуктами, яйца и молоко покупал в Анцыбаловке, когда тут ещё держали скотину вроде коз. Новшеств особо не любил, и это он сделал всё, чтобы лишний раз не привлекать внимание к деревеньке. Когда всем населённым пунктам ставили обязательные телефоны связи с экстренными службами, он внезапно развил бурную деятельность, благо оставшиеся в Анцыбаловке старики ничем особо не интересовались и привыкли во всех хозяйственных вопросах полагаться на него. Только активность старого Лоскатухина почему-то была направлена на полную изоляцию родной деревни. Он протестовал против телефона так, будто это делалось на его собственные деньги. Правда, тут он битву с властями проиграл: линию провели, телефон поставили, вбив столб прямо рядом с его домом.

Я, услышав об этом, очень удивилась. Никакого столба, а уж тем более телефона ни рядом с нашим домом, ни вообще где-либо в Анцыбаловке я не видела, и хозяин дома о нём не упоминал, и родители тоже.

Но оказалось, что и не могла увидеть. Неделю провисел аппарат, а потом зарядили дожди, и место вокруг столба с телефоном затопило так, что к нему было не пробраться при всём желании, а желания ни у кого не возникало. В какую-то ночь после ливня столб просто рухнул на землю. Конечно, можно было вызвать ремонтную бригаду и всё восстановить, но поскольку этим обычно занимался Лоскатухин, то столб так и остался валяться на земле, в размокшей жиже. А потом его затянуло внутрь. То есть банально засосало образовавшееся от зарядивших дождей болото.

А когда погода наладилась, земля высохла, попёрла трава, то от столба с телефоном не осталось даже воспоминания. Формально, по документам, связь с Анцыбаловкой существовала. Но на самом деле её не было совсем.

Я невольно вздрогнула, представив себе, что там, под землёй, телефон продолжает работать. Я не знаю, имеется ли у таких аппаратов обратная связь, но если существует, то что будет, когда кто-нибудь вздумает позвонить в Анцыбаловку, чтобы, например, предупредить о чём-то? Будет ли слышен телефонный звонок сквозь толщу земли?

– А куда делся сам дед Евгений? – выслушав рассказ бабушки, спросила я. Та махнула рукой:

– Да прямо вот здеся он помер.

– Прямо вот здесь? – переспросила я поражённо, оглядывая уютную комнату.

– В Зелёново, – уточнила Галка, прыснув от смеха. Старушка снова очень неодобрительно посмотрела на внучку, но замечание делать не стала, просто продолжила:

– Так я ж и говорю, прямо здеся. Приехал, как обычно, за провизией, да и прихватило его. Сердце, говорят. И врачи не успели, уж скончался сразу. А Пират-то его плакал, скулил, бегал, бегал. Скучал, значит, по хозяину.

– Пират? – я уже окончательно запуталась. В голове предстал абсурдный образ пиратского капитана Джека Воробья, мечущегося перед зелёновским магазином в полном обмундировании и скулящего. Но почему-то эта сцена меня не рассмешила.

– Да пёс его. Здоровущий, никого к себе не подпускал. Побаивались его, хотя он не трогал, не лаял никогда.

– В Анцыбаловке вообще никто не лает, – буркнула Галка.

– Да, это удивительно! Такая тишина стоит! – подтвердила я.

– Да ничего удивительного, – снова отмахнулась старушка, но объяснять свои слова не стала.

– И что стало с этим Пиратом?

– Кто его знает. Сгинул. Его ж к себе брать побоялись, уж больно суровый зверь. Подкармливали, но он брезговал, не ел. Не приучен. А где питался, не понять. В лесу охотился, должно быть. А потом как-то враз пропал. Может, пошёл хозяина искать. Собаки – они верные. Как раз пропал перед приездом лоскатухинского племянника-то, который наследник.

– Погодите-ка, вы же говорили, что у Евгения Лоскатухина не было домашних животных и жил он один. А теперь, оказывается, не один, а с собакой.

– Так разве ж это скотина или кура? Скажешь тоже! Это ж почти как человек ему был. Он его кутёнком на болоте-то и выловил. С мешка прямо и снял, в котором помёт топили. Остальных-то утянуло, а энтово успел, стало быть.

– А чего Лоскатухин на болоте делал? – удивилась я.

– Смотрел. У них все смотрели, Лоскатухины-то.

– Что смотрели? – не унималась я.

Бабка неохотно рассказывала, будто через сито цедила:

– Да место-то ваше гнилое, поганое. Всегда было, потому и Анцыбаловка.

– Анцыбал – это ж чёрт болотный, – подсказала мне Галка, видя моё недоумение. Старушка сверкнула на неё глазом, быстро, как-то по-птичьи перекрестившись, и девчонка опять замолчала.

– Говорю, всегда нечисто было. На моей памяти пять раз вымирала, да власти-то всегда заново селили. Мол, чем новые дома справлять молодёжи, дешевле старые использовать. Никто понять-то не мог, куда семьями съезжают. И работа была, и хозяйство наладили, и нате вам. Только Лоскатухины там и жили. Как дома Лоскатухин, который самый старший мужик, так в Анцыбаловке житьё налаживается. Как уезжает, в армию там или куда ещё мужиков отправляли, на работы какие, так наперекосяк всё. Дед Евгений последний был. Батя его инвалид был одноногий, когда совсем плох стал, пока сын не вернулся, даже в Зелёново не ездил, только к лесу доковыляет и обратно. А как Евгений-то вернулся с армии, так сразу дядя Петро и преставился. Ослобонился, значит.

Старушка покачала головой, будто осуждая его за это.

– Лоскатухиных уж и язычниками прозывали, и антихристами…

– Атеистами, – подсказала Галка.

– Только не были они ни теми, ни теми.

– А кем были?

– Кто его знает, как это прозывается… Не дозорные, не сторожа… Только дело своё знали. Тута когда помещик был, то вместо наказания в Анцыбаловку ссылал. Добрый был человек. Считай, человека судьбе предоставлял. Места-то у нас знатные, кто работать хочет, тот живёт припеваючи. Да и лодырю перепадёт. А тут уж… Все под Богом ходим. Ну и как с Лоскатухиным договоришься, конечно. Они суровые были, проступков не спущали.

Я ещё раз оглядела видавшую много поколений Галкиной семьи комнату и задала сам собой напросившийся вопрос:

– Если Лоскатухины жили чуть ли не с самого основания деревни, то почему у них такой небольшой дом? И выглядит он гораздо новее вашего!

– А, это тоже история. Как дядя Петро-то помер и Евгений один остался, он сразу, стало быть, старый дом отцовский, родовой, и снёс. Тот ещё крепкий был, широкий, для всей семьи, как раньше строили. И не пожалел родного гнезда, и бревна не оставил. Пригнал каких-то мужичков с других деревень, матерьялы они с тех мест привезли, наш лес не трогали, и срубили новый дом. Все ещё удивлялись, что первым делом подвал-то старый засыпали и новый рыть не стали.

Так что дом-то, считай, на одного Евгения строился, будто он сразу знал, что детей у него не будет и много места-то и не надоть. И что жена рано уйдёт. Он долго не женился, все уж поговаривать начали, что не дело это – молодому мужику одному жить.

Никто из тутошних не больно-то хотел родниться с Лоскатухинами, и те жён всегда брали со стороны, хотя те всегда жили хорошо, даже в самые лихие времена, не голодали, и мор обходил стороной их дом и скотину. Все мужчины их, хоть и не особо видные, отличались крепким здоровьем и выносливостью, не пьянствовали, не курили, баб своих не лупили, а всё же ни одна девушка, даже самая неказистая, не рвалась войти в их семью. Да и что рваться, коли с жёнами у Лоскатухиных не сильно ладилось: рано мёрли, буквально на пустом месте косила их то болезнь, то несчастье какое. Мужики лоскатухинские, получается, все крепкие, а из баб ни одна до преклонного возраста не дожила.

Так наконец и Евгений выбрал себе девушку не из наших и без особого жениховства женился. Тихая была, гунуть не смела, худая вся – страсть! Говаривали, что-то стряслось с ней в детстве, такая и стала. Родня будто бы рада была, что замуж вышла. А может и вовсе она сирота была. По хозяйству-то вроде справлялась, но это если ей сказать, что делать надо. Но Евгений её не бил, не ругал ни разу. Видать, по-своему любил или уважал, кто знает. Прожили вместе лет пять, и ушла она.

– Куда ушла? – брякнула я, не подумав. От меня не укрылось, как быстро переглянулись бабка с внучкой. Но старушка всё же поспешила пояснить:

– Лоскатухин сказал, что просто прилегла подремать и не проснулась. Никто особо и не выяснял, похоронили и всё. Он сам её и обмыл, и обрядил, даже соседкам не дал ничего сделать, когда те помочь пришли. Так и стал один жить дальше.

Детей-то так Бог и не дал. Никто ж больше и не заикнулся, что, мол, беда-то, конечно, но жизнь продолжается. Бери новую хозяйку, глядишь, спиногрызов наживёте. Злые языки, они везде найдутся, пустили было слушок, что сам виноват, уморил да дело скрыл. Да только само собой всё на нет сошло. Потому Евгений-то, как жинку схоронил, аж весь чёрный ходил, переживал, стало быть.

Так и без прямых наследников и остался бобылём. Зато как чумной за Анцыбаловку стал хлопотать. И в сельсовет, и в райсовет, и тудым, и сюдым. Парторгом, бачут, заделался, чиновником по-нынешнему. Да в той Анцыбаловке какая партячейка-то была, на полтора дома-то! Смех один! Но времена тогда такие бытовали, никак нельзя иначе.

Бабка пожевала губами, скривилась, что-то вспомнив, и продолжила:

– Племянник-то как к деду Евгению ездил, попервосте так скромный был, неприметный такой паренёк, одевался, как все. А, стало быть, как помер дядька, так и привалил ему достаток. Откуда только у покойного деньжат столько осталось? Первое время-то вежливый был, тихий, поноровной. Здоровался со всеми, улыбался. А потом уж неизвестно, что нашло на него. Может, раньше-то матасился, а тут уж показал себя. И машина новая, и костюм тоже иностранный. Как работников стал привозить, так как барин промеж них ходит, покрикивает. А местных избегает, глаза прячет, будто не узнаёт. Боится, что ли, что заговорят с ним, расспросы начнутся. Выдавит «здрассти» через губу и морду воротит. Даже продукты все с собой притаскивал, брезговал, значит, зелёновским магазином. Небось, с дачников большой доход.

– Папа говорил, что очень задёшево снял дом, – вставила я.

Бабка с внучкой переглянулись с мелькнувшей догадкой на лицах, догадкой, которой не захотели поделиться и которая, я убеждена, мне бы очень не понравилась. Наоборот, Галкина бабушка немедленно предположила, что наверняка дело в припрятанных богатствах Лоскатухиных.

Судя по хранившемуся на чердаке хламу, ни о каком особом богатстве говорить не приходилось, но я промолчала.

– Да всегда они зажиточными были, Лоскатухины-то. И скот не мёр, и огород колосился. Места-то у нас плодородные, особенно в Анцыбаловке. Если бы не… Для хозяйства там всё хорошо, для людей разве что негоже. Но племянник-то лоскатухинский и не жил там, неделю разве что выдержал и снова в город укатил, а после только наездами и никогда ночевать не оставался. Занятой больно. Тогда ж и остались одни старики в Анцыбаловке-то. Что ему, какой интерес со старыми-то. Зато дачники так и едут. Племянник-то все кресты да образа из дома свёз, чтобы, значит, дачникам угодить. Мол, вдруг они какие безбожники, и им не понравится, мол, как в церкви отдыхать. А много их было, и образов, и оберегов всяких.

– Одна иконка осталась, – сказала я, и голос у меня невольно дрогнул, потому что сразу вспомнилось, при каких обстоятельствах я впервые заметила её.

– Ну хоть что-то, – вздохнула старушка. – У нас-то при советской власти перво-наперво все иконы по домам собрали да сдали куда-то, чтобы, дескать, трактор купить. Кое-кто свои спрятал, вон, бабка моя, царствие ей небесное, но остальные, большинство, всё отдали, кто из страха, кому всё равно было. Церковь при кладбище была в Никитино, так её тоже сразу ликвидировали, попа с семьёй сослали, раскулачили. Большая семья была, добрые люди, отзывчивые. Но уж такие времена были. Был тут у нас во ту пору один товарищ, партиец, очень шустрый. Всё порушил, что раньше было. Хотел и болото осушить, да кто-то из кулаков, значит, его прикончил в лесу. Старый Лоскатухин тоже не особо верующий был, по молодости особливо. А потом вишь, как переменился. Особенно как батя его помер.

– Почему?

Бабка неопределённо передёрнула плечами, отказавшись отвечать.

– Что такое чаруса? – вдруг вспомнила я.

– Энто когда на болоте топь затянута травой да зеленью, как покрывалом, ну чисто полянка с цветами. Птицу-то выдержит, а зверя покрупнее да человека враз утянет. И поминай как звали. А ты чего спрашиваешь?

– Да так…

Мы помолчали, каждая думая о своём. Потом Галкина бабушка встрепенулась:

– А вот ты спрашивала про Лоскатухиных, что у них эдакого, особливого.

Ничего такого я не спрашивала, но благоразумно кивнула.

– Особенность у всех Лоскатухинских мужиков была – с раннего малолетства появлялась седая витушка справа на виске.

– Это не такая уж и редкость, – возразила я. – У моего папы, например, тоже седая прядь и тоже, кстати, на правом виске. А мы не Лоскатухины. Папа вообще сирота, его дед с бабушкой воспитывали.

Тут я замолчала, сообразив, что не к месту разоткровенничалась. Бабка с внучкой смотрели на меня в странном молчании, будто на их глазах на моей голове выросли ветвистые рога. Что бы я ни сказала, похоже, всё оборачивалось против меня. Всё трактовалось с суеверной точки зрения.

И здесь я сама себе изумилась, внезапно вспомнив, что всегда воспринимала папину седую прядку как само собой разумеющееся и никогда не интересовалась её происхождением. Кажется, она была у папы всегда. Во всяком случае, мама говорила, что это очень красиво, и шутила, что только благодаря эффектной седой пряди папу и заметила.

– У племянника тоже такая прядь есть? – почти не думая, лишь бы перевести тему с меня и моей родни и не погружаться в раскаяние от собственной невнимательности, спросила я. Но и тут не угадала – бабушка с внучкой удивлённо уставились сначала друг на друга, а потом обратно повернулись, хлопая глазами, будто к ветвистым рогам на моём лбу прибавилось вишнёвое дерево.

Однако дело было не во мне. Будто только что осознала это, Галкина бабка задумчиво протянула: «Вот ведь… Дык и не знаю я точно… Он же ж не какой-то шошеня-росшошеня, завсегда налысо бреется, мы даже думали, военный, что ли. Али бандит. Не разберёшь ведь тогда…»

Глава 17

И тут меня осенило. Вытащив смартфон, я быстро нашла нужную фотографию и продемонстрировала её бабушке с внучкой. Они молча и внимательно уставились на изображение и так же молча переглянулись. Только и делают, что переглядываются.

– Вам знаком этот человек? – спросила я. – Я сфоткала его в лесу, когда мы там с мамой ходили.

– Гуляли в лесу? – поразилась Галка, но бабушка шикнула на неё и потянулась за футляром с очками.

– Зачем тебе он? – спросила она, теперь уже вглядываясь в экран сквозь очки.

– Он очень странно появился, неожиданно. И так же незаметно ушёл, будто исчез. И ещё он нас предостерегал, чтобы мы не ходили к болоту.

– Я не могу… не могу сказать точно, – пробормотала бабушка почти шёпотом.

– И я не могу, я тогда слишком маленькая была. Я его плоховато помню, – начала было откровенничать Галка, но старушка снова цыкнула на неё.

– Кого его? – меня было не провести. – Мы с мамой сначала решили, что это Василий Фёдорович.

– Конечно, они ж родня дальняя, – снова чуть не проговорилась Галка, так что бабушка шлёпнула её по затылку. Девчонка аж зашипела от боли и принялась с насупленным видом растирать голову.

– Кто?

Галкиной бабушке совсем не понравились мои расспросы. Она сняла очки и откинулась на спинку стула, избегая смотреть и на экран телефона, и на меня.

– Ой, девочка, там так плохо видно всё, на этой твоей картинке. Ты бы у Василия сама спросила бы, что да как.

«Ой, Господя, зачем же фотофировать-то его было. Ой, страх!» – пробормотала она чуть слышно и, повернувшись к углу с иконами и зажжённой лампадкой, быстро перекрестилась. Она явно узнала кого-то даже в этой нечёткой фигуре.

– Это может быть местный лесник? – уточнила я.

– Сказанула тоже! – фыркнула Галка и покосилась на бабушку, но та была занята своими мыслями и только печально покачивала головой. – Отродясь здеся лесников не было.

Глаза девчонки загорелись, и она было придвинулась ко мне поближе, чтобы что-то сказать, но снова оглянулась на бабушку и плюхнулась обратно. Хотя по лицу её было видно, каких усилий от неё требуется, чтобы не проболтаться.

Хотя Галка со своей бабушкой однозначно не хотели мне помогать ничем, кроме разве что советами, я чувствовала себя с ними намного лучше. Я была не одна, мне поверили. И пусть даже мне придётся возвращаться в Анцыбаловку, я уже не ощущала этого ужасающего беспомощного одиночества. Даже страх немного притупился.

Видно было, что Галя неплохая девчонка, своеобразная, но в принципе добродушная. Если бы не местные суеверия и не бабушка, она точно помогла бы мне и рассказала всё, что знала.

– Может, она у нас переночует, ба? – услышала я шёпот Галки.

– Тссс, молчи, молчи, негодница! – зашипела в ответ старуха. Она определённо перестала мне нравиться. – Ты что, хочешь, чтобы она сюда притащилась? Как Онучковых тогда всех уманила? Тоже пожалели сиротку… Пусть к себе идёт. Судьба, знать, у неё такая. Нам не надоть!

– Что случилось у Онучковых? – бесцеремонно и прямо спросила я. Глупо притворяться, что я не слышала Галкино предложение и ответ на него.

Девочке с бабушкой стало неловко. Наконец Галина бабушка призналась:

– Да была тут одна семья, их дочку-то среднюю сманила, зараза, да успели, спохватились, вернули. А потом глядь, и они враз пропали. А дочка-то их средняя, которую, значит, спасли тогда, в училище, что ль, была, вернулась – а родни никого не осталось. Онучковы-то пожалели бедняжку, уж больно убивалась. К себе взяли, приютили. А она и их в ту же ночь и сманила…

– Откуда вы знаете, что это из-за той девушки?

– А из-за кого ж ещё-то? Коли она выбрала себе кого, не отступится, пока не приберёт. И кто рядом, тех тоже приберёт, не подавится.

– Кто она? Сирота?

– Лариска-то? Нет. Это она, тварь.

Меня эти недомолвки уже начали утомлять.

Все книжные девочки-детективы легко получали нужную информацию, не прилагая особенных усилий. И им не было страшно, даже когда услышанное переворачивало их мир с ног на голову. В жизни всё не так. И, похоже, прямого ответа я так и не получу.

По скупо сжатому рту, отчего кожа вокруг губ собралась гармошкой, становилось ясно, что конкретнее старуха ничего говорить не намерена.

Знали они все, местные, куда уходили люди целыми семьями и что с ними происходило. Но мне или кому-либо ещё ни за что не расскажут. Будто, если о зле не говорить и не замечать его, то оно само собой рассосётся, обойдёт стороной.

Глядя на упрямых деревенских, я судорожно обдумывала, какой вопрос и как задать, чтобы получить внятный ответ. Но моё молчание Галкина бабушка расценила по-своему и даже попыталась оправдаться:

– Ты уж не обижайся. Но ты нам чужая. И здеся чужая. Ты уедешь, а нам жить тут…

– И какое это отношение имеет к этой вашей истории? И как вам может навредить внятный рассказ про Лариску и Онучковых? – разозлилась я. – Вообще ничего не поняла. Кто-то сманил её в училище, и из-за этого она осиротела? Родственники были против образования? Или тоже сбежали учиться?

Небольшое преувеличение и перевёрнутый смысл немедленно сыграли свою роль. Я даже не ожидала такого успеха.

Бабка с внучкой уставились друг на друга в обалдении, мол, что тут можно не понять. И, конечно, им сразу захотелось растолковать глупой приезжей девчонке, какая тут приключилась страшная история. И все-то подробности они отлично помнили, не надо было притворяться.

Лариска, фамилию которой что Галка, что её бабушка будто невзначай избегали упоминать, была средней дочерью в местном семействе. Все сёстры были незамужние. Старшая только училище заканчивала, вроде даже замуж потом собиралась, как только жених из армии вернётся. А жених из Зелёново был. На танцах познакомились в клубе. Хороший парень, но после случившегося уехал, как мать ни просила остаться.

А младшая девочка совсем мелкая была, даже в школу не ходила. Семейство было хорошее, трудолюбивое. Отец даже почти не пил и никогда своих девок не бил. И мать была справедливая, с соседками не лаялась, хозяйство справно вела.

Жили они с краю деревни, ближе к лесу, к анцыбаловскому пути. Да что там! В Анцыбаловке все дома ближе к лесу. Жили не тужили, больше всех не жаловались.

А тут весна как раз была ранняя да дождливая. Потаяло всё, цвести начало. Молодёжь по вечерам гулянки стала устраивать до самой темноты. То в клуб всей гурьбой, то кино приезжает, то просто так на околице песни орут. Ну, как обычно всё.

Старшая-то, которая с женихом, дома сидела, честь блюла. Мелкая не доросла ещё. А Лариска как раз в возраст вошла, там с ребятами и торчала. И в Зелёново её хорошо знали. Никто сначала неладного не замечал. Да только раз подружки вернулись без неё, гомонят стайкой, а она следом плетётся, будто не с ними. В другой раз опять особняком. А ведь ей ближе всех идти-то было, от забора до околицы, считай, рукой подать. Спросили, мол, поссорилась, что ли, с девками? Зачем тогда с ними ходишь? Нет, отвечает. Не ссорилась. Всё как обычно. Да всё равно какая-то странная была.

А потом старшая-то проснулась что-то ночью. А они с Лариской в одной комнате спали. Так вот слышит старшая сестра-то, что Лариска встала, как есть в ночной сорочке, и в открытое окно-то с кем-то говорит. Тихо бормочет, не понять. И вроде отвечает кому-то, а никого не слышно. А потом – раз! – и в окно полезла, как была. А ночи-то ещё прохладные, роса ледяная. Сестра зовёт её, а та вроде и не слышит. Перемахнула через подоконник и была такова. Ну, сестра-то старшая завопила, весь дом переполошила. Выскочили все из дома, бросились за Лариской, поймали у задней калитки. А та будто снулая какая, смотрит и не видит, не узнаёт их. Вырывалась было, но вяло.

Так что её домой вернули, а потом глаз не спускали. Днём-то народу много, да даже к нам, в Зелёново, вместе с мамкой да сестрой ходила, одну никуда не пускали. А на ночь мать с ней ложилась, чтобы не случилось чего. Молодёжь сразу стала по домам сидеть, раньше ложиться. Кое-кто за ум взялся. Так что некоторая польза от этого была.

А потом придумали, чтобы Лариска при училище в общежитии жила, подальше от дома. На выходные-то возвращалась к родителям, а потом на перекладных обратно.

Отправили её, значит, и все вздохнули. Не хотели родителям говорить, что девку их боятся. И от подружек она отдалилась, и выглядела как-то не так. Вроде Лариска и Лариска. А какая-то всё же другая стала.

Но в училище-то опять, говорят, стала обычной. Училась нормально, троек мало было. Да только кто говорил, что она обычная? Те, что в общежитии с ней жили. А им откуда знать, какая она обычная-то?

И вот всё идёт чередом, да утром как-то соседи не слышат, чтобы в Ларискином доме жизнь кипела. Двери в дом нараспашку, да в сарайке скотина запертая ревёт. И не слышно больше никого, даже их собаки. В доме всё как есть, на месте и ценности, и одежда. Только постели примятые, видно, встали, да за собой не прибрали.

А ведь намедни ничего не говорили никому, что собираются куда-то уезжать или уходить. Да и скотину не бросили бы. А ведь все ушли, кто был: и отец с матерью, и старшая дочь, и самая мелкая. Никто ничего не слышал, никто ничего не видел. И следов никаких.

Поискали их, да без толку. Даже в лесу мужики с собаками искали, зря глотки драли. Никого не нашли.

В общем, сразу все поняли, что она их забрала, тварь эта. На самом деле сразу поняли. Лариску спасли, вернули, а ей голодно. Вот она всю семью и сманила.

Лариска, конечно, сразу домой примчалась, как узнала. Девка-то совсем молоденькая была. Растерялась. По дому ходит, воет, слёзы льёт. Толком даже документы какие собрать не может. Какая ещё родня где есть, не знает. Скотину-то соседи забрали, чтобы не подохла. Так что осталась Лариска совсем одна.

Жалко её было. Почернела аж от горя. Не ест, не пьёт, на крылечке сидит и плачет.

Ей бы на ночь дома запереться, переждать, а она ничего не соображает, мамку зовёт.

Онучковы наши, из Зелёнова, Лариску и пожалели. Дружили семьями, да и старшая сестра Ларискина часто у них оставалась, чтобы, значит, через лес домой не идти, если с парнем своим загуляется.

В общем, увели к себе в дом, накормили, постелили. Пусть, говорят, у нас переночует первое время, а там уж разберёмся.

Думали, что тварь-то угомонилась. Думали, не найдёт Лариску. Никогда ж Зелёново не трогала.

Вечером-то вроде ничего не было. Да и семейство долго не спало, всё сиротинушку утешали. Она уж и поесть смогла. Благодарила всё да плакала. Сама не своя, но тут-то понятно было, из-за чего. Ещё к Онучковым деревенские заглядывали допоздна, лишний раз на Лариску поглазеть, похожа на себя или не похожа. Все потом говорили, что будто бы ничего особенного не заметили, а то бы не ушли, не оставили Онучковых. Но, сдаётся, брехали, чтобы вины своей не чувствовать.

Днём предыдущим вроде с тогдашними Лоскатухиными договорились, что они с документами разберутся, а девчонку отправят в райцентр. Лариска с ними не разговаривала, Онучковы старались. Старый Лоскатухин потом говорил, что будто бы не хотели от него помощь принимать. Да без свидетелей всё, поди проверь, так оно было или нет.

Ночь прошла, никто не слышал.

А на следующее утро уже у Онучковых скотина ревёт. Тут уж все убоялись, никто не то что в дом, за забор зайти стремались, дождались Лоскатухиных. Да только ничем уже помочь там нельзя было. Всех увела. Вместе с Лариской.

А осталась бы Лариска в отчем доме, глядишь, всё обошлось бы. Даже если тварь увела бы девку, то только её одну, не целое семейство. Да если б из Анцыбаловки, так они ж к тому привычные. А тут аж в Зелёново притащилась.

Вот и вся история.

Милиция? Ну, что милиция. Приходили, смотрели, спрашивали. Дом опечатали. Документы там, деньги да ценности забрали, в сейф милицейский к себе, говорят, положили. А остальные вещи никто не брал! Ни тряпочки себе не взяли, ни табуреточки! Ничего не трогали, никогда!

Нет, милиция людей так и не нашла. Может, и не заводили никакого дела. Там с ними, как обычно, Лоскатухины разбирались.

– А с домами их что стало? Кто там живёт теперь?

– Да что ты, что ты? Кто ж в них по своей воле поселится-то? За Ларискиной семьи хозяйством Лоскатухины следили, как обычно. А Онучковых дом выждали положенный срок, да и сровняли с землёй. Проклятое место или не проклятое, а чтоб не пропадало, так колхоз велел всё засеять. Кормовое поле сделали, пусть и близёхонько к деревне, а хоть какой толк.

– Но меня никто не пытался утащить, и никто не возвращал, – тихо напомнила я. Но что бабка, что девчонка сразу будто нацепили на себя бесстрастные маски. Таким пустым взглядом смотрят на предмет мебели, на мелькнувшую птицу за окном. Если бы они заткнули руками уши и принялись бы во весь голос болтать, только чтобы меня не слышать, и то было бы менее обидно.

Когда я поднялась, чтобы уйти, старуха даже не сдержала вздох облегчения, хотя явно испытывала уколы совести. Но было что-то гораздо более весомое, чем совесть, что заставляло пожилую женщину поступать именно так, а не иначе. Галка с сочувствием смотрела на меня, но, когда она попыталась пойти проводить меня, бабка цепко схватила внучку за запястье и удержала, и девочка не стала сопротивляться. И шанс получить хоть какую-то помощь от Галки был упущен.

Закрыв за собой калитку, я обернулась и заметила в окне два лица, внимательно наблюдающих мой уход. Я сдержала порыв помахать им рукой. На девчонкином лице было написано сочувствие и одновременно жадное любопытство, как у зеваки, глазеющего на жертву катастрофы. Лицо старухи словно окаменело. Как только она заметила, что я смотрю на них, то немедленно отпрянула от окна и даже занавеску задёрнула, а потом оттащила упирающуюся внучку. Только сейчас до меня внезапно дошло, что я так и не узнала, как зовут бабушку Галки. Она словно отстранилась от меня, не спросив ни моего имени и не назвав своего. Отстранилась как от какой-то заразной. И вообще они старались при мне не упоминать не то что фамилию, но и своих имён. А то, что я знаю, как зовут внучку, бабушку совсем не обрадовало. Будто я какая прокажённая или могла навести на неё порчу. Это было очень горько и обидно, потому что несправедливо.

Меня неожиданно накрыл прилив злости. Я им ничего не сделала! Хотелось швырнуть им в окно камень, сломать калитку, порушить чего-нибудь. Но вместо этого я только покрепче сжала руль велосипеда.

Прежде чем отправиться в обратный путь, я зашла в магазин за продуктами. Продавщица, изнывающая от жары и безделья за прилавком, улыбнулась мне, как старой знакомой, и приветливо констатировала: «Чё, без мамы приехала?» Я смогла только молча кивнуть, сглатывая неожиданно образовавшийся в горле комок и изо всех сил стараясь не разреветься, потому что слёзы сразу подступили к глазам.

Эта продавщица пахла потом и пивом, была такая живая, беспечная, что у меня против воли поднялась волна ненависти к ней, да и ко всей деревне вообще. Моя-то мама неизвестно где. То есть это мне неизвестно, а местные точно знают. И продавщица эта развесёлая знает. Скажи ей сейчас про свою беду, может, вообще вытолкает взашей из магазина…

Стараясь изо всех сил сохранить вежливость, я купила, старательно подсчитывая в уме траты, сосиски, хлеб, овощи, моток красной ленты, десять коробков спичек, и тут мой взгляд остановился на хипповском сарафане, в котором ушла мама…

Всё здесь, куда бы я ни пошла, на что бы ни посмотрела, напоминало о моей беде.

– Сколько стоит этот сарафан? – вдруг вырвалось у меня.

– А, саянчик приглянулся? Да твоего ж размера нету, деточка, – всплеснула руками продавщица и заколыхалась всем телом от смеха.

– Всё равно. Дайте самый маленький.

Золотой зуб аж сверкнул, когда продавщица, схватившись за бока, расхохоталась.

– Самый маленький! – передразнила она меня. – Это ж мамка твоя купила, у неё поспроси пофорсить. А то ж остальное на таких, как я.

Она любовно погладила себя по крутым бокам, украшенным воланами, явно одобряя свой обширный размер. На толстых пальцах поблескивали кольца с массивными камнями.

У неё было хорошее настроение. Почему бы и нет. У неё никто не крал маму.

Умом я понимала, что тётенька совсем не хотела меня обидеть, но всё равно чувствовала себя именно так. Раздражала её жизнерадостность, её золотой зуб, воланы на фартуке, терпкий запах пота, громкий голос.

Тут в магазин зашёл какой-то дядька, явно из местных, и продавщица мгновенно забыла обо мне, переключив всё своё внимание на более перспективного покупателя.

Я очень сухо попрощалась и, не получив ответа, вышла из магазина. Приладив пакет с продуктами на багажник, отправилась обратно в Анцыбаловку, с силой нажимая на педали велосипеда, словно вымещая на них свою злость.

Никому не было до меня дела. Никому не было со мной по пути.

И всё же на краю деревни я остановилась и осмотрелась. Где-то здесь были целые хозяйства, с хлевом для скотины, с добротным домом. Раньше я не замечала, но теперь увидела, что сочная трава по обе стороны дороги к лесу шла квадратами. Словно Зелёново отодвигалось и от леса, и от Анцыбаловки за ним, жертвуя землёй ради своего спокойствия. Прóклятой землёй…

Глава 18

Я твёрдо решила никак не реагировать ни на какие подозрительные звуки, не оглядываться и ни в коем случае не останавливаться по дороге. Но, не смотря на все эти ухищрения, мне всё равно было гораздо страшнее, чем раньше. Некстати вспомнился колхозный активист, которого убили в лесу после его обещаний осушить болото. За церковь и семью священника никто не заступился. Может, и не кулаки вовсе напали на него…

Услышав отдалённый собачий лай, я чуть не выпустила руль от неожиданности, резко вильнула влево, не удержала равновесие и на первой же ямке грохнулась на землю. Ушиблась я не сильно, не особо больно, но подскочила как ошпаренная, дико озираясь. Стояла тишина. Только ветер вдруг налетел на верхушки деревьев, и они стали гнуться, стонать почти человеческими голосами.

По спине пробежал озноб, и кожу на затылке под волосами будто стянуло ледяными пальцами. Где-то в глубине леса послышался тихий треск, и снова всё стихло.

Как бешеная, я вскочила на велосипед и налегла на педали, не обращая больше внимания ни на что, кроме дороги прямо перед собой. Мне казалось, что стоит мне только чуть-чуть оглянуться, даже просто скосить глаза в сторону, как прямо рядом с собой я увижу чью-то фигуру, которая протягивает ко мне руки…

Стараясь по возможности отвлечься от окружающей действительности, я упрямо смотрела прямо перед собой и невольно мысленно прокручивала разговор с деревенскими. Сейчас до меня дошло, что, пожалуй, теперь историю семьи Лоскатухиных я знаю лучше, чем свою собственную.

Папа очень рано потерял обоих родителей, но никогда не распространялся о том, что же с ними такое произошло, а мама, которая, разумеется, была в курсе, его в этом молчании поддерживала. Я же никогда не уточняла детали, не интересовалась, потому что всё казалось само собой разумеющимся, ну вот как папина седая прядь. Настолько привычно, что перестаёшь обращать внимание.

Зато папа с удовольствием рассказывал, как они с дедом и бабкой жили в отдалённом лесничестве с говорящим названием Край Медвежий. Одноэтажный бревенчатый дом стоял прямо посреди леса, довольно далеко и от ближайшего человеческого жилья. Чтобы добраться до них, нужно было ехать на поезде от города, потом сойти на полустанке и ждать рейсовый автобус, на нём доехать до остановки на трассе неподалёку от деревни, а потом, пройдя её насквозь, идти прямиком через лес, собственно Краем Медвежьим и называющийся. Дорогу, бывало, перебегали кабаны, от которых следовало держаться подальше, водились там и медведи, и волки.

Впрочем, у деда был мотоцикл с коляской, который своим треском мог кого угодно напугать, и слышно его было за версту, когда дед ездил в деревню и обратно.

Хотя никаких детей рядом не было, папа ребёнком совсем не скучал, постоянно занимаясь по хозяйству наравне со взрослыми, а игр ему хватало и с собакой, которая и дом охраняла, и с дедом по делам ходила. Жизнь на природе была прекрасна, и папа с воодушевлением её вспоминал. Говорил, что до сих пор ему снится, как они с дедом возятся с мотоциклом, а потом он помогает дрова колоть. Лес, рассказывал папа, был богатый, и всё необходимое им давал. Например, когда внук по поручению бабушки собирал грибы, то ему даже не приходилось далеко ходить. Всего-то надо было дойти до забора, чтобы набрать достаточно белых для супа. Других грибов бабушка не признавала, даже подберёзовики просто выбрасывала в компостную кучу, а при виде сыроежек кричала, будто её собрались отравить. За малиной с черникой тоже не приходилось уходить дальше забора, и ягоды нужно было собирать в корзину непременно крупные и крепкие, за мелкие и перезревшие бабушка бранила, но не потому, что была ворчуньей, а потому, что подходящие ягоды было очень легко набрать. Дедушка ставил в лесу силки на птиц, иногда приносил зайчатину.

Зимой же жизнь замирала, а снегу бывало столько, что их дворняжке приходилось нагибать голову, чтобы заглянуть в окна дома, когда она бегала по двору.

Никаких благ цивилизации не было, кроме разве что керосиновых ламп, радиоприёмника и дедушкиного мотоцикла. Воду набирали из колодца, ею же поливали огород, ею же мылись. Раз в неделю топили баню. Готовили на огромной печи, занимавшей половину дома. Папе, как самому маленькому, стелили совсем по-старинному на полатях, где всегда, по его словам, было жарко и очень уютно. Отсутствие электричества заставляло ложиться спать с наступлением сумерек и вставать с рассветом.

Одно время даже была коза, на молоке которой бабушка делала и творог, и сметану. Коза папу недолюбливала и при случае пыталась боднуть. И поэтому, когда однажды она куда-то девалась, он так обрадовался, даже не поинтересовался, что случилось. А молоко с тех пор дед возил из деревни на своём мотоцикле.

Хотя дом стоял очень далеко от другого жилья и был окружён надёжным забором, дверь на ночь всегда запиралась, и собака никогда не оставалась на дворе без надобности. Папа над этим фактом никогда не задумывался, пока однажды его четвероногий друг не вернулся из леса, а на следующий же день дед с бабкой собрали нехитрые пожитки и быстро переехали сначала в ближайшее село, а потом и вовсе в город.

Объясняли, будто бы их собаку разодрали матёрые, целая стая, которая натаскивала молодняк. Их видели деревенские, которые в связи с этим сами лишний раз в лес не совались. И ещё кто-то стал рвать силки, которые дед ставил на птиц.

На следующий год папа пошёл в первый класс и полностью втянулся в городскую жизнь. Больше никогда он в доме своего детства не был. Вроде бы сначала просил деда с бабкой съездить туда хотя бы на летние каникулы, но они находили массу отговорок, почему это невозможно, а потом и вовсе сказали, что по какой-то причине дом вместе с подсобным хозяйством полностью сгорел.

Своих прадеда с прабабкой я не помню, они скончались один за другим, когда я была ещё совсем маленькой. А мамины родители в советское время уехали на Север на заработки, да так и остались в далёком маленьком посёлке под смешным названием Куличики, откуда лишний раз не выберешься на большую землю. Мама, которую с её бабушкой, мамой маминой мамы, оставили в городе, чтобы она смогла закончить школу и продолжить образование, сначала из-за долгой и дорогой дороги, а потом уже, как она говорила, из принципа в Куличики не приезжала, предпочитая общаться с родителями при помощи писем (телефона и тем более интернета там до сих пор нет), либо приглашая их к нам. Впрочем, дедушка с бабушкой очень редко и неохотно навещали нас, стесняясь папы, смущаясь большого города и очень боясь причинить нам беспокойство. Привозили всегда много банок с вареньем из лесной ягоды и ящик вяленой рыбы. О своей жизни рассказывали скупо, мол, ничего интересного, как всегда.

Вот, собственно, и всё, что я знала о своих предках.

У первого анцыбаловского дома я соскочила с велосипеда и только тогда оглянулась.

Пустынная дорога терялась между деревьями, вокруг неё шумел лес, неприветливый, с сочной зелёной листвой.

И только сейчас мне пришло в голову, что в Зелёново я могла бы воспользоваться мобильным интернетом и сотовой связью, найти интересующие меня сведения в интернете, посоветоваться с подругами, в конце концов, позвонить папе с ультиматумом немедленно приехать и разобраться с ситуацией. Ни о чём этом я даже не задумалась, пока была реальная возможность. Не возвращаться же теперь…

Василий Фёдорович наверняка был на месте, как обычно.

Я провезла велосипед мимо пластом валяющейся рыжей собаки, которая даже не соизволила приподнять хотя бы ухо, чтобы как-то обозначить, что заметила меня. Если бы я не видела до этого, что она и раньше так валялась, то однозначно приняла бы псину за дохлятину. Неприятную мысль о том, что собака и правда давно издохла и передвигается изредка с места на место только по инерции или благодаря какой-то магии, я насильно отогнала от себя. Правда, от собаки воняло, но не больше, чем от любой другой уличной животины, привыкшей копаться в помойках и прочей тухлятине.

Прислонив велосипед к перилам крыльца и повесив пакет с продуктами на плечо, я решительно постучала в дверь и не собиралась уходить до тех пор, пока хозяин транспортного средства и рыжей дохлятины не откликнется. Понятно было, что он надеялся, что я оставлю велосипед и уйду, но это в мои планы не входило.

Через несколько очень длинных томительных минут дверь наконец-то открылась ровно на столько, чтобы старик мог разглядеть меня, а я – увидеть его.

– Спасибо за велосипед, Василий Фёдорович. Он в целости и сохранности.

Старик что-то пробурчал в ответ и собрался было захлопнуть дверь, то я придержала её за ручку. Василий Фёдорович сильно удивился.

– Скажите, пожалуйста, не с вами мы с мамой встретились в лесу? Вы ещё говорили не ходить к болоту. И собака ваша лаяла.

– Что? Какая ещё собака? – протянул старик, от неожиданности приоткрывая дверь пошире. – С чего ты взяла такое? Не было сроду у меня никаких собак!

Немного удивившись его словам насчёт собаки, которая вот же – валялась у крыльца, как обычно, не реагируя на действительность, я решила не акцентировать на этом внимания и ринулась в атаку.

– Вот, посмотрите, это не вы были? Или, может, узнаёте кого-то? – я уже держала телефон с фоткой наготове и ловко просунула руку за дверь, поднеся изображение чуть ли не к носу нелюдимого соседа. Он сначала вгляделся, а потом резко отпрянул, словно испугавшись. Он узнал, узнал человека из леса, я была в этом полностью уверена!

Который раз за день я видела взрослого, который боялся больше меня и из-за своего страха не собирался по своей воле ничего предпринимать, чтобы помочь мне, ребёнку, попавшему в беду.

Удивительно, но это придавало мне сил и смелости.

– Скажите мне правду, и я уйду.

Всем своим видом я постаралась показать, что буду торчать тут на крыльце до последнего. Схвачусь за перила. За него самого схвачусь, но не уйду.

Старик посмотрел на меня сначала зло, недовольно, но потом его лицо будто смягчилось:

– Зачем тебе это, девочка? Нехорошее дело это, нечистое. Куда ж тебе впутываться, маленькой…

От этого неожиданного участливого голоса я чуть не разревелась, но, силой сдержав слёзы, упрямо повторила: «Скажите мне правду. Пожалуйста».

Василий Фёдорович помолчал, погрустнел, опустил глаза. Я ждала, что сейчас он пустит меня в дом, но, похоже, старому упрямцу это даже в голову не пришло. Зато он всё же заговорил.

– Чуднó, что прижизненных фотокарточек его не сохранилось, не любил это, и на могиле нет, а вот сейчас, поди ж ты, вот он. Это дед Евгений. Лоскатухины они были. По жениной линии родня мы, у них какие-то бабки-тётки общие были, что ли.

– А где жена ваша?

– Не твоё дело! – рявкнул вдруг старик по привычке, но потом будто опомнился, хотя я немного испугалась и даже немного попятилась, и ответил-таки:

– Померла она. Давно уж. И старый Лоскатухин тоже помер, давно помер. Ты знаешь, в чьём доме живёшь-то?

Я молча кивнула.

– Вот, значит, как…

Глава 19

Все считали Лоскатухиных странными. Не сумасшедшими, нет. Просто они никогда ничего не объясняли, ни с кем не советовались, без лишних слов делали своё дело и ставили всех перед свершившимся фактом. Другое дело, что никто с ними и не спорил. И принимали всё, что делали Лоскатухины, как должное. Никто никогда не хотел и не хочет обсуждать то, что происходит с Анцыбаловкой, вокруг неё и в ней самой. Брать на себя ответственность, выяснять, почему да как, – себе дороже. Удивительно только, что и власти относились к происходящему так же, как и местные жители. Будто Анцыбаловка существует только на бумаге, а может, и не существует вовсе. Говорили, пришёл тогдашний Лоскатухин к председателю колхоза и обмен предложил: вы нас совсем не трогаете, а мы вам статистику не портим. Только вы к нам ни с какими пятилетками, соцсоревнованиями и комсомолом не лезьте. А мы вам никаких самоубийств, никакой чертовщины, никаких порочащих советскую колхозную действительность слухов. Так и повелось.

Когда дед Евгений умер, ситуация не изменилась. Провались завтра Анцыбаловка под землю, никому и дела не будет.

Все жители были записаны на Зелёново, там и пенсии получали. У Анцыбаловки даже индекса не было, вся собственность оформлялась тоже на Зелёново.

Земля всегда была богатая, и урожаи собирали хорошие, потому и не лезли власти.

Вот как постарались Лоскатухины. Вот как обезопасили всех. А уж кто правила, ими установленные, не соблюдает, тот уж сам за себя отвечает. И неважно, знает он об этих правилах или нет. Оставшиеся жители Анцыбаловки молчат, как молчали всегда, только запирают все окна и двери с наступлением темноты и не откликаются, если кто зовёт их знакомым голосом из сумрака.

Когда перестали пропадать люди, все сильно обрадовались. Думали, закончилось всё. Но тут начали уходить животные. Сначала птица. Потом кошки и собаки. Скот покрупнее уже старательнее запирали, караулили, да все козы да коровы довольно быстро зачахли да подохли, считай, тоже ушли. И потом опять остались в деревне только люди. Совсем мало людей, не то что раньше. Кто мог, все уехали в другие места. Без объяснений, да никто и не спрашивал объяснений.

Зимой-то, считай, безопасно. Но как навалит снегу – ни пройти ни проехать. Всё равно по домам все сидят, прячутся. Раз в неделю прикатит трактор, продукты привезёт, иногда пенсию – и опять никого.

А уж как земля оттает, водой наполнится, тут уж ухо держи востро.

Дед Евгений до последнего за всем следил. Особо о себе не распространялся, да и других не спрашивал ни о чём. Жену-то рано схоронил, жил бобылем, из домашних только псина была, здоровенная такая, умная. Пиратом звали. Родных-то у Лоскатухина, считай, и не осталась вовсе никого. Приезжал, правда, очень редко парень, дед Евгений его племянником представлял, а как на самом деле, неизвестно. Видать, хотел на своё место обучить, как это издавна у Лоскатухиных водится, да у племянника-то кишка тонка оказалась. Дед Евгений-то первый Лоскатухин, которого похоронили на кладбище не родственники. Племянник приехал потом. По всему видать, что гнилой человечишка. Но всё равно в завещании только он и был упомянут. Вот ведь никто и не подозревал, что существует это самое завещание. Такой был скрытный старик.

Никто уж и не помнил, кто взвалил на лоскатухинский род такую обязанность – следить за Анцыбаловкой. Может, просто не хотели помнить. В такое дело лучше вообще не соваться. Но лоскатухинские мужики, конечно, много кого спасли. Но никто им спасибо не говорил, не благодарил никогда. Боялись. Вроде как Лоскатухины сами нечистые, коли с нечистью воюют. Ну, как воюют. Договариваются.

Все думали, что если делать вид, что ничего не происходит, то действительно ничего и не случится. Не буди лиха, пока оно тихо. Когда не обсуждаешь, не поминаешь про нечистую, она будто бы и не замечает тебя, пройдёт мимо. А если что и случается, всегда можно как-то объяснить, оправдать. Вон с какой радостью все кинулись церкви громить да попов вешать, думали, что если молиться перестанут, то и нечистый их не тронет. Только всё обратное вышло.

Христианство-то в эти края поздно пришло, язычники долго жили и всяко сопротивлялись новой вере. Так и осталось, что до конца не отреклись от старых богов. Вроде бы и на молебны ездили, а чуть что не так, сами по старинке нашёптывали, обереги вертели. А ведь с нечистью всякой всегда так: стоит только слабину дать, пиявкой вопьётся, не отпустит без крови.

В этом месте и в стародавние времена отчего-то не селился никто. Хотя леса здесь густые, хорошие, и почва годная. Но как вольным крестьянам землю выделили, так и поселились, где дали. Первые семейства как раз Лоскатухины были и ещё Назаровы с Мокошкиными. Никого из этих сейчас не осталось. Они-то, видать, знали, на что шли. Но тоже трудно приживались. В первый год всех младенчиков потеряли. Видать, прогневали чем этих проклятущих. А потом ничего, попривыкли.

На озере, говорят, раньше капище стояло, и вода была чистая, да всё равно не доброе место. И будто бы человеческие жертвы приносились. А как идолопоклонники перевелись, так и озеро заболотилось.

А потом договорились. Озеро никто не трогал, не купались, рыбу не ловили. Само-то оно чистое, но берега все заболочены, не пройти.

Анцыбаловке-то лучше зачахнуть естественным путём, когда все старожилы перемрут от старости. Так всем будет за благо.

Бабки ничего тебе не скажут. Они последние остались, ждут, когда их срок придёт. Иногда слышат своих и потом хворают долго.

Говорили племяннику лоскатухинскому, мол, плюнь ты на дом, не велика прибыль. Но он упрямый какой-то, никого слушать не хочет. Сам не приезжает, а дом каждое лето сдаёт. Никто долго не задерживается, пора бы уж понять. Может, от жадности просто. Сам-то он, небось, достаток не от дачников заимел, вона как разбогател за последние годы-то. Думаю, нелегальное что-то. Просчитался дед Евгений, не шибко умного преемника оставил, не слишком честного. Неожиданно как ушёл, никто не ожидал. Да он же скрытный был, может, болел чем.

Хотя как «ушёл». Вроде бы и не уходил вовсе. Все боялись вначале, что беда будет. Но если никаких правил не нарушать, то ничего и не случится. В лес никто не ходит, в сумерках все двери-окна заперты.

А по фотографии этой получается, что и действительно никуда дед Евгений и не уходил, здесь остался. Не оставил же никого после себя, не обучил, как до него обучал его отец, а отца – его отец. Как это объяснить? А никак. Просто есть такое, и всё.

Я стала спускаться с крыльца, но на последней ступеньке остановилась. Теперь слова старика о том, что у него нет никакой собаки, от которых я сначала отмахнулась, всплыли в памяти и зазвенели тревожными звоночками. Рыжая псина лежала неподалёку от калитки, развалившись в траве, как мохнатый мешок. Я судорожно всматривалась: дышит ли она? И вообще раньше она дышала, шевелила ушами, приподнимала голову? Когда мы только приехали сюда, я точно видела, как эта псина скакала рядом с Василием Фёдоровичем. Но не припомню, чтобы тот хоть как-то на неё реагировал. И двигающейся я видела её только в тот первый раз, дальше она только валялась и смотрела. Или не смотрела, а спала. И пахло от неё всегда, как от дохлятины. Но это уличная деревенская собака, с чего бы ей не благоухать?

Проверять, живая, материальная эта собака или какой-нибудь зомби или призрак, я точно не собиралась. Но теперь у меня возникло такое ощущение, что когда раньше я вообще мало внимания обращала на рыжую псину, то и она меня не трогала. Но теперь-то всё изменилось… Рыскала ли она ночью под нашими окнами? Как там было написано в тетрадке, «шарится в темени под окнами». Только написано-то было вовсе не о животном…

Идти мимо собаки было страшновато. То есть если бы это была на самом деле собака, то я бы спокойно себе прошла, как раньше. Но теперь у меня были сильные сомнения на её счёт.

Нелюдимый старик казался менее опасным, он был точно живой, поэтому я решительно сошла с крыльца и так же решительно обогнула дом. Позади него оказался самый обычный участок с сараями, крошечной банькой, будочкой деревенского сортира, парой грядок и несколькими яблонями да парой чахлых кустиков смородины. У забора были свалены кучей какие-то старые железяки, деревяшки и тряпки. А на том конце участка виднелась калитка, вместо замка примотанная к забору ржавой проволокой. Оглянувшись на дом, я не заметила в его окнах никакого движения. Поэтому смело подобрала в куче мусора палку покрепче и прошла через весь участок, всё время ожидая строгого оклика за спиной, и, подойдя к задней калитке, перебросила пакет с продуктами через забор, а сама просто-напросто перелезла через него, не заморачиваясь с проволокой на калитке.

Меня встретила сочная крапива, но ожоги от неё были ничто по сравнению с подозрительной псиной. С зарослями крапивы и прочей травы я легко расправилась при помощи палки, прокладывая себе дорогу.

Уже выбравшись на деревенскую улицу, я ещё раз огляделась и прислушалась. Никому не было дела до меня, никто не откликнулся на шум, который я подняла. Живы ли вообще эти старухи? Собаки, к счастью, тоже не было видно.

Пустые дома… Каково это, жить среди домов, из которых жившие в них люди пропали в одну ночь, канули, будто никогда их и не было? Люди, которых ты знал, может дружил с ними. К которым по-свойски заходил одолжить закончившийся сахар. Люди, которые строили планы, веселились, раздражались из-за ненастной погоды… Какой-то из этих домов принадлежал семье несчастной Лариски. Теперь, узнав её историю, я даже не хотела предполагать, какой именно из пустующих домов. И зачем Лоскатухины их сохраняли? Надеялись, что однажды все пропавшие жильцы вернутся?

И возвращался ли кто-нибудь?

Держа палку наготове, я подкралась к забору той странной старушки с пустым взглядом и заглянула к ней во двор.

Тщетно пыталась я вспомнить, был ли старухин взгляд так же ужасен, как мамин. Может быть, это правда зомби? Нет, не моя мама. Только не моя мама! А вот эти вот старухи, что сидят сейчас по своим домам и делают вид, что никого кругом не существует и их тоже не существует.

Мне показалось, что за плотно зашторенным тюлем окном что-то шевельнулось. Или это был только ветер? Или это правда силуэт притаившегося человека, который ждёт, когда, наконец-то, я уйду?

У кого же из них мама слышала кур? У старухи-зомби их точно не было. В непонятном раздражении я стукнула палкой по доскам забора и пошла к следующему жилому участку.

Но и там царила тишина, словно не было никого живого. Тут уж я не только стучала палкой, но и кричала: «Эй, есть тут кто?» Впрочем, с тем же успехом.

Эти странные старухи так и не вышли. И живности на участках тоже никакой не было. Я, правда, почему-то трусила заходить за калитки, но и так было всё видно и слышно. Что нечего рассматривать и слушать.

Живы ли они вообще? Или тоже ушли в лес, как мама?

Отбросив палку и снова закинув пакет с продуктами на плечо, я побрела домой, стараясь не сильно обращать внимания на крапивные ожоги.

Только сейчас я в полной мере ощутила, как болят с непривычки мышцы ног после велосипеда, а ручки пакета впиваются в плечо через футболку. Но физическая боль, реально ощущаемая, была даже в радость, словно возвращала в материальный, привычный мир, где страшнее всего казался шрам на месте разбитой коленки, который не успеет загореть к концу лета, а не это вот всё…

Постояв перед закрытой калиткой лоскатухинского дома, который совсем не хотелось называть нашим, я новыми глазами посмотрела на него.

Был ли этот дом крепостью или тюрьмой?

Первый раз я заметила, что, в отличие от других домов в Анцыбаловке, он не увит плющом и не имеет никаких табличек с номером дома. Словно не хочет выделяться, привлекать внимание, но именно этим и не похож на соседей.

Глубоко вздохнув, словно мне не хватало воздуха, я хозяйским движением открыла калитку, а потом плотно закрыла её за собой. Странно было ощущать себя хозяйкой, полноправным и единственным владельцем всего, что было на участке и в доме.

Глава 20

Первое, что бросилось мне в глаза, была моя собственная нетронутая записка. Хотя я предполагала, что так и будет, эта находка всё равно ужасно расстроила меня.

Взяв лом, я обошла дом кругом, заглядывая в окна. Было что-то странное в этих знакомых помещениях, которые словно жили своей жизнью, и им дела не было до тебя или кого-либо другого.

Чтобы заглянуть в свою комнату, мне пришлось приложить усилие: окно оказалось не так удобно расположено, как могло показаться изнутри. Раньше мне и в голову не приходило, насколько затруднён доступ к окнам в лоскатухинском доме. Под моим окном к тому же росли какие-то кусты, и трудно было пролезть, не поцарапавшись и не переломав веток. Это было очень странно, учитывая ночное животное, бодро шустрившее тут ночами.

Когда я добралась до окна маминой спальни, то опять расклеилась. Здесь тоже трудно было просто так пролезть, поэтому я подтащила от сарая какой-то чурбачок и, взобравшись на него, опёрлась обеими руками о наличник и сквозь занавески постаралась разглядеть комнату.

Я смотрела, всхлипывала, пока внезапно на меня волной не накатило отвратительное ощущение, что сейчас я стану свидетелем самой обычной и от этого жуткой сцены: в комнату откроется дверь, не спеша зайдёт кто-то знакомый и одновременно чужой, имеющий полное право здесь находиться, заметит тень за занавесками и в два прыжка доберётся до окна, отдёрнет тюль и встретится со мной лицом к лицу. Что, если это будет мама? Или Евгений Лоскатухин? А вдруг это буду я сама?

Словно проигранная в моём воображении сцена произошла на самом деле, я отпрыгнула от окна, потеряла равновесие и почти рухнула спиной назад, в последний момент успела подставить руки и, на удивление, даже не сильно ушиблась. Во всяком случае, испугалась я больше.

Отряхиваясь и рассматривая ладони на наличие ссадин, я будто бы заметила краем глаза движение в конце участка, как раз там, у малинника и у колодца.

Быстро вскинув голову, с колотящимся сердцем, я, к своему облегчению, убедилась, что никого, кроме меня, нет.

Только интернет-яблоня чуть подрагивала листьями под едва заметным ветерком.

С папой я приняла решение не связываться. Пусть сам звонит, пытается поймать, когда я доступна, пусть поволнуется. Я была на него обижена: и на то, что он затащил нас с мамой сюда и бросил, что без раздумий открыл этот проклятый колодец, что не захотел меня выслушать, когда я ему звонила. Конечно, если отбросить эмоции, то папа никогда не делал и не сделал бы ничего, что могло бы кому-нибудь из нас навредить, и часто оказывался прав, когда даже не пытался вникать в наши с мамой размолвки. Но он был в безопасности, дома, а я была одна и совершенно не представляла себе, что будет дальше. И это было неправильно.

Пока не начали сгущаться сумерки, я села на крыльцо, положив рядом лом, и стала заново листать дневник Евгения Лоскатухина. Конечно, это были его записи, его вырезки. Кому же ещё могли принадлежать эти инициалы «Е. Л.»!

Теперь всё написанное им представало в другом свете, и я находила подтверждение рассказам Галкиной бабушки и Василия Фёдоровича. И теперь я читала всё подряд, не пропуская, внимательно.

Судя по всему, свои заметки Евгений Петрович Лоскатухин начал делать не сразу после возвращения в отчий дом, а через несколько лет после смерти отца. Записывал не всё, про свою жизнь практически не распространялся, жену свою вообще не упоминал ни разу. Зато Пирату были посвящены многие строки, будто это и не собака вовсе, а настоящий друг и соратник. Правда, Лоскатухин называл его не иначе как «мой пёс». Странно, что я не обратила на эти упоминания внимание раньше. Может быть, потому что пропускала, как незначительные и не особо интересные.

В псе есть добрая сила, помогает. Все охотники знают, что коли обессилел совсем, обними собаку, она поделится. Хоть и боится, а всё для хозяина сделает.

Умный мне пёс попался. Понимает, лучше иного человека. Когда к ведухе с ним ходил, она его убоялась в коморку свою пускать. Заложная душа в нём, говорит. Грех искупает. Не пойму только, говорит, чей грех-то. Предыдущего или твой. Объяснять отказалась.

Научился отличать, когда мой пёс ворочается, а когда подмена.

И всё же мне показалось странным, что Лоскатухин, по словам деревенских, переживавший смерть жены, однако же не счёл её достойной упоминания в своём дневнике.

Хотя, может быть, вот эта написанная будто мимоходом скупая строчка: «Прости, Настасья. Мог, да не уберёг». Ни к селу ни к городу. Вроде и не по смыслу. Жаль, я не спросила, как звали покойную супругу.

В любом случае, не густо. Возможно, Лоскатухин чувствовал свою вину перед женой. Но, как это свойственно местным жителям (и с чем я лично столкнулась), предпочёл забыть, будто ничего не было.

А может и не забыл. Что было в тех вырванных с корнем листах, кто знает? Да уж тот, кто вырывал, и знает. Вопрос только, кто?

Тут меня осенило, что нынешний хозяин дома, лоскатухинский племянник, вообще ни одного слова в зелёной тетрадке не удостоился. Что было странно, если все предполагали, что Евгений Петрович собирался этого своего единственного родственника мужского пола на своё место готовить и имущество племяннику всё отписал.

Слишком много чего отсутствует. Слишком много недоговоренного. Слишком много всего на одну пропащую деревеньку… И на девочку вроде меня.

Глава 21

Существо – не человек, не мертвец, не животное, а, как назвала Галкина бабушка, тварь – словно бы и не имело возраста. Сменялись века, умирали поколения, а болотный монстр не менял ни привычек, ни манеры поведения.

Заболоченное озеро требовало жертвоприношений. Иногда ему было достаточно какой-то вещи, хранящей в себе тепло человеческого жилья, но в виде регулярного подношения, иногда оно заглатывало животное, а после особенно сытной жертвы, человеческой души, тварь впадала в своеобразную спячку.

Если люди забывали задабривать болотную нечисть, она выходила на охоту сама. Прикидывалась кем-то знакомым, заморачивала, уводила в трясину. А после под видом схваченной жертвы заманивала её родных.

Тем же, кого удавалось вернуть, всё равно не было покоя. В течение короткого времени сгорали, как свечки, от непонятного недуга, от слабости.

А ещё хуже того, когда уже всё, казалось бы, успокоилось, сбегали вновь на болото, чтобы никогда уже не вернуться, да ещё и утягивали за собой домочадцев или всю приютившую их семью. Вот чего боялась Галкина бабушка, вот почему гнала меня прочь.

И после этой жуткой охоты снова наступало затишье.

Но когда-то была достаточна одна человеческая жизнь, а когда-то нужно было больше и больше замороченных, заманенных в болото, прежде чем болотная тварь насыщалась и прекращала терроризировать Анцыбаловку. Впрочем, не только самая ближайшая к заболоченному озеру деревенька была в опасности, в иные времена нечисть простирала свои жадные щупальца (или что там у неё) по всей округе.

Может, чем невиннее и чище была душа, тем глубже в недра топи уходило мерзкое существо, чтобы как следует переварить добычу.

Неизвестно, что именно пробуждало болотную тварь вновь: случайно попавшая в трясину зверушка, заблудившийся грибник или что-то ещё. Но когда тварь просыпалась, ей хотелось жрать.

Дед Евгений всё хотел найти эту закономерность, чтобы навсегда зафиксировать болотницу в той спячке, в какую она впадала время от времени. Неясно, пытался ли кто-то до него узнать это или просто смирялся с судьбой и принимал правила, диктуемые болотной нечистью. Но, похоже, Евгений Лоскатухин начинал практически с нуля, поскольку дед его стал воинствующим атеистом и своим пренебрежением к ненаучной действительности чуть не погубил своего сына, а сын слишком поздно стал сопротивляться отцовской воле и почти ничего толком не смог передать Евгению. Так что тому пришлось навёрстывать упущенное самому.

Но стал ли Лоскатухин стараться до гибели своей жены или только после? Могло ведь случиться так, что он сознательно принёс её в жертву, а потом опомнился, что совершил непоправимую, ужасную ошибку. И начал свой бой с нечистью в знак искупления вины. А что отдал жену на откуп болотной твари, так мне это совершенно ясно.

Какие дрянные людишки! Готовы ради своего спокойствия пожертвовать кем угодно!

Как бы то ни было, но закончить дело, судя по всему, Лоскатухин не успел.

Однако многое ему удалось сделать. Первым делом он обнаружил своеобразный лаз, идущий прямиком из лесного озера в деревню, – старый колодец, откуда воду брали только в случае крайней нужды.

Чтобы обезопасить жителей, Лоскатухин самовольно присвоил себе целый участок земли, обнёс его забором и практически замуровал колодец. Судя по дневниковым записям, соседи отреагировали на это странно: не протестовали, но каждый вечер приходили и смотрели на колодец через забор, не делая, однако, никаких попыток проникнуть на участок. Или это были не соседи? Лоскатухин употреблял местоимение «они». В любом случае эти кто-то могли только смотреть, заходить не смели.

Возможно, всё дело было в материалах, из которого был сделан забор: всё до последнего гвоздя и самой мелкой досочки Лоскатухину привезли из дальней деревни, находившейся в противоположном направлении от лесного болотного озера.

Вот этот-то замечательный участок с не менее примечательным колодцем и снял для нас на лето папа. Папа с седой прядью, настолько для нас привычной, что мы её не совершенно замечали. Удивительно, что у Лоскатухиных это родовой знак.

Что за коллега такой, который свёл папу с племянником Евгения Петровича? Теперь мне вся эта обычная история казалась крайне подозрительной.

Обнаружил дед Евгений и ещё одну благоприятную для него особенность: и люди, и животные могли быть выманены из дома и утащены в лес, только если в заборе были прорехи или калитка распахнута. Болотная тварь так же не могла преодолеть такое препятствие. Причина этому была неизвестна, но Лоскатухин воодушевился и настоял, чтобы по всей Анцыбаловке поставили сплошные заборы, а калитки и ворота всегда были закрыты, с запором или без, но закрыты.

Если кто-то всё же попадался в ловушку болотной нечисти, то ни в коем случае нельзя было тварь подкармливать ещё какими бы то ни было подношениями, и ни в коем случае нельзя было реагировать на зов пропавшего родственника, если точно знал, что его нет в живых.

К огромному сожалению старого Лоскатухина, жители очень быстро забывали о правилах безопасности, зато отлично помнили всякие опасные суеверия и своими задабриваниями болотницы в виде вещей или даже мелкой домашней живности только усугубляли начавшие происходить несчастья. А потом бежали за помощью к «соседу Жене», чтобы он разобрался и спас их.

Понятно, что при таких обстоятельствах своей семьи у Евгений Лоскатухина не получилось.

Он умолчал в своих записях, что произошло с его женой. Но я подумала, что без болотной твари тут не обошлось. Именно поэтому Лоскатухин сам да ещё так поспешно устроил похороны супруги.

Мне даже стало жаль и его, и его несчастную жену, и Пирата, самоотверженно и преданно защищавшего своего хозяина, но больше всего мне было жалко себя.

Получается, что нынешний хозяин участка и дома, племянник Лоскатухина, – какой-то приспешник болотной твари. Он всё делал вопреки запретам и предостережениям своего дяди, отмахнулся, как от глупого суеверия или, может, причуд старого человека, повредившегося умом от одиночества, не придал значения всему тому, что прямо-таки бросалось в глаза.

Вдруг это вообще никакой не племянник, а оборотень!

Нет, это, конечно, глупости.

А может, и не глупости никакие.

Может, этот племянник специально поставлял болотнице жертвы и обрадовался, небось, когда узнал, что будет семья с ребёнком. Может, они заключили с нечистью негласный договор: тварь не трогает его и его имущество, а он поставляет время от времени свежую кровь. Собственно, разве не так из века в век делали его предки?

Что случалось с предыдущими дачниками, которых угораздило приехать сюда в надежде на спокойный тихий отдых? Удавалось ли им спастись раньше, чем происходило непоправимое? Очевидно, да. Но почему? Потому ли, что они были вместе, или у них не было детей, или дети перешагнули подростковый возраст? Или потому, что им не приходила в голову безумная мысль поднять крышку заброшенного колодца, будто ничего интереснее во всей округе нет?

Поговорить бы с ними, да только невозможно это. Будь я дома, поискала бы информацию в интернете, подбила бы подружек и друзей помочь мне. Это было бы даже не страшно, а увлекательно…

Тут я опять вспомнила о маме. Нет, не так. Я постоянно о ней думала, только мысли как бы уходили на второй план, а потом опять прорывались, зацепившись за какое-то воспоминание.

Вот и теперь я подумала: какая ирония в том, что в детстве, как рассказывала мама, она долго играла с подругами в нечисть, изображая кикимору болотную. И вот теперь какая-то кикимора заманила её в болото, и это совсем не весело, и это совсем не игра.

И нет подруг, чтобы помочь.

Мысль о моём одиночестве перед лицом опасности опять сильно испортила мой настрой. Даже если бы здесь был интернет, не факт, что бывшие дачники согласились бы разговаривать со мной о произошедшем. Я уже на своём опыте знала, что люди, по-настоящему напуганные логически необъяснимым, неохотно делятся своими воспоминаниями и скорее мечтают забыть о произошедшем навсегда, будто и не было этого никогда. Они боятся даже сильнее потусторонней опасности того, что их сочтут сумасшедшими, что они потеряют привычный уклад жизни, что покажутся кому-то глупыми со своим неумением объяснить необъяснимое. Боятся, что их сочтут суеверными, верящими в бабушкины сказки, сумасшедшими. Что перестанут доверять им, что из-за этого они потеряют работу. Пусть уж лучше другие продолжают пропадать в нечистом болоте, зато они спаслись.

Я не могла осудить их. Неужели я сама стала бы рассказывать в школе направо-налево об Анцыбаловке, зная, что большинство поднимет меня на смех? Будут за спиной шептаться, что я чокнутая, а в лицо называть болотницей или кикиморой. Я прямо воочию видела этого гнусного Сашку из седьмого «Г», который при виде меня станет гоготать на всю школу, демонстративно зажимать нос и кричать: «Фу, тухлятиной болотной несёт! Да это ж Кикимора ползёт!» Кому из девчонок хватит смелости после этого со мной дружить? Про мальчишек вообще молчу…

Нет, нельзя об этом думать. Так вообще можно окончательно упасть духом. Плевать на всех Сашек вместе взятых!

Когда начало вечереть, я поняла, что пора закругляться. За всё время, пока я читала дневник Лоскатухина, на улице так никто и не появился, никаких признаков того, что я не единственный житель Анцыбаловки, не возникло. Стояла такая жаркая тишина, какая бывает только в отсутствие человека. Хоть ножом режь.

Всё это было очень неприятно.

Глава 22

Первый раз в жизни я осталась совершенно одна. В городе, в привычной с детства квартире, где известен каждый уголок, где родители всегда оставляют полный холодильник еды и каждые два часа шлют эсэмэски, где всегда есть связь, где за стенкой знакомые соседи, где можно позвать подружек с ночёвкой и тусить до утра с пиццей и киношкой, где, в конце концов, есть возможность выскочить на балкон и позвать на помощь прохожих, оставаться одной в доме на ночь или даже на несколько дней очень даже весело, и всё воспринимается как интересное приключение.

А сейчас мне было очень страшно, хотя все окна я крепко заперла и даже зашторила, к входной двери приставила стул, а рядом с собой у кровати держала лом.

На случай непредвиденного отключения электричества я расставила по комнатам весь запас хозяйственных свечей, найденных на чердаке, и у каждой положила по коробку спичек. Опасность возникновения пожара не так пугала, как вероятность оказаться в доме в полной темноте.

Мама, когда я была совсем маленькой и мне было страшно засыпать без света, всегда успокаивала меня: «Ты боишься не темноты, а того, что не видишь, есть опасность или нет. Но дома у нас никакой опасности быть не может, так что и бояться темноты нечего». Сейчас я тоже не боялась темноты. Вот только это не мой безопасный дом, где каждая вещь знакома. И темнота отлично скрывает опасность, которую я не могу видеть. И как же мне хотелось, чтобы всё оказалось всего лишь кошмарным сном…

Не смотря на жару на улице и духоту в доме, меня постепенно начала бить мелкая дрожь, как от холода. От каждого скрипа, которыми всегда полны старые деревянные дома, я вздрагивала и подскакивала. А холодильник даже подумывала вообще отключить, но потом решила, что в его привычном гуле, наоборот, есть что-то успокаивающее, будто я не совсем одна, будто это какое-то связующее звено с внешним привычным, обычным миром. Смешно конечно: холодильник – связь с миром. Залезть в него и сидеть там, как пингвин, закусывая колбасой и никого не боясь.

Наушники, которыми я обычно отгораживалась от действительности, врубая по кругу любимые песни, теперь валялись ненужные. Хотя именно сейчас реальность буквально требовала забыть её, не слышать ничего вокруг было опасно.

Я уговаривала себя перестать прислушиваться, но продолжала чутко ловить каждый шорох. Когда случайно задетый моей ногой лом с пушечным грохотом упал на пол, я подскочила чуть ли не к самому потолку и заорала что есть мочи. Потом мне самой стало жутко стыдно, хотя никто меня не слышал и не видел.

Я вела себя точно, как в «Скорости звука»!

Но ведь я же не сошла с ума, как девочка из страшилки…

От одного только этого предположения захотелось заскулить и спрятать голову под подушку. Но так точно было страшнее…

Впрочем, если бы я всего-навсего свихнулась, то это бы всё объясняло и возвращало привычную картину мира. Потому что лучше быть обычным психом, которого можно вылечить таблеточками или чем там ещё ненормальных лечат, чем внезапно понять, что все эти сказочки, которые давно переросла, вовсе и не выдумки. Что все эти домовые или кикиморы спокойно себе существуют на самом деле. И жертвы их обречены, потому что в нечистую силу никто здравомыслящий не верит, а значит помощи не дождаться.

Пару минут мне потребовалось, чтобы решиться схватить лом с пола и пристроить рядом с собой, хотя он был не очень-то чистым. Всё казалось, что, если я нагнусь к полу, из-под кровати высунется чья-то лапа и схватит меня за руку. Заглядывать под кровать я не стала, чтобы лишний раз не пугать себя.

Мне хотелось, чтобы раздался стук в дверь и мамин голос стал возмущаться, почему заперто. И одновременно я очень боялась этого.

Мне нужно было в туалет и попить, но я тянула до последнего, потому что безопаснее всего ощущала себя на кровати, с поджатыми ногами, прижавшись спиной к стене.

Свет везде я оставила включённым, везде, кроме маминой спальни. Туда я почему-то боялась заходить больше всего, и дверь в неё закрыла и тоже подпёрла стулом, хотя все остальные межкомнатные на всякий случай оставила распахнутыми. Даже мамин кошелёк не стала возвращать в её сумку, чтобы лишний раз не открывать в спальню дверь. Ничего с ним не случится, полежит у меня на тумбочке.

В зеркальные поверхности я всячески избегала смотреть.

Я не знала, нужно ли мне хорошенько выспаться или на всякий случай бодрствовать всю ночь, а спать днём, урывками.

Тут взгляд мой упал на прикроватный столик. На видном месте лежал улов из короба с чердака.

Решив, что страшнее, чем уже есть сейчас, мне точно не будет, я взялась за стопку самиздатовских или каких там журналов про паранормальные явления. Если я начну внимательно вчитываться, ещё раз внимательно изучая страницы с закладками, то наверняка найду что-то важное, и, главное, это поможет мне не уснуть и быть начеку.

И точно, буквально во второй брошюре я наткнулась на статью, которую видела, конечно, раньше, но не обратила внимания, хотя она была отчерчена красным карандашом, отмечена аж тремя восклицательными знаками, и вдобавок на полях стояла приписка: «Вот!» Тоже восклицательная. Не смотря на все указатели важности, прошлый раз я пролистнула статью, не читая, потому что начало совсем не заинтересовало меня.

Глава 23

Временнáя яма

Эту историю поведал мне Виктор Брусилов, старый геолог, мой коллега и давний знакомец. Кого я скрыл за этими именем и фамилией, всякий, кто не понаслышке знает и варится в среде восточносибирской геологии, разумеется, сразу сообразит. Потому как настоящее имя моего товарища, умного, трезвомыслящего, образованного и уважаемого всеми человека мне трепать не хочется. Работал он в Новосибирске уж бог знает сколько времени, годов с тридцатых, не меньше, и за один только свой опыт за глаза прозывался живой легендой. Только за глаза, поскольку человеком был чрезвычайно скромным и все попытки его возвеличить резко пресекал. Коренастый, с простым незамысловатым лицом, Брусилов казался совершенно обыкновенным, даже незаметным. Но это только до тех пор, пока с ним не начинаешь разговор. Он уже покинул наш мир, и спросить разрешение на публикацию его истории мне не у кого. И, поскольку у меня есть подозрения, что я один из немногих, если не единственный, кому он рассказал приключившееся с ним, то постараюсь всё же сохранить некоторую его анонимность.

Рассказал историю мне эту Виктор Иванович за несколько лет до своей смерти. Долго раздумывал, часто замолкал, подбирая слова, качал головой, словно сам не мог поверить в свои слова. Оно и понятно: Брусилов не фантазёр, ярый материалист и атеист, вскормленный советской эпохой со всеми отсюда вытекающими последствиями. Не доверять ему не было у меня никакого резона. Так что передаю вам рассказ старого геолога так, как сам запомнил.

А история, о которой поведу речь, произошла с Брусиловым почти перед самой Великой Отечественной войной, когда его, молодого, двадцатичетырёхлетнего парня отправили выполнять комсомольскую задачу, сформулированную коротко и ясно: любой ценой открыть новые месторождения для процветания родной страны. Работа велась на голом энтузиазме, народ должен был не щадить живота своего, а в ответ не просить ни денег, ни славы. Главное – находи да разрабатывай. Крепи мощь государства. Они и крепили.

Поэтому совершенно обычным делом было то, что Брусилова отправляли в достаточно тяжёлые маршруты, да ещё по малоизвестным местам, совершенно одного.

Работал тем летом Виктор Иванович между Чуной и Бирюсой, где они сливаются с Тасеевой, откуда должен был продвигаться звериными тропами по горной тайге вниз. В этих лесах столько могил, сколько людей здесь никогда не жило. Больше, чем деревень. Староверы, белые, тунгусы – уходили в тайгу и пропадали. А геологи шли, разведывали и возвращались с образцами породы, с золотыми слитками, сдавали во славу советского государства и отправлялись дальше.

Идти приходилось темнохвойной тайгой, уступая дорогу медведям и лосям, рассчитывая только на себя, сквозь полумрак, где нижние ветви и стволы елей, пихт и кедров покрыты серыми лишайниками, через валежник, ковром поросший мох с густыми зарослями черники и кислицы. Упавшие и полусгнившие стволы деревьев образуют местами непроходимые завалы. По утрам в сибирской тайге холодно, мокро, туманно, идти тяжело. Зато всегда можно приготовить на костре, подстрелив для котла тетерева или зайца, и тогда сварить кашу уже с мясом, на муке и воде замесить лепёшки. Связи не бывало по нескольку месяцев, да и та односторонняя – оставишь в ближайшей деревне весточку, что жив и работоспособен, и то хорошо.

К тому моменту Брусилов прошёл уже около семисот вёрст, иногда неделями не слыша человеческой речи. Привык к тайге, приспособился, спартанские условия не тяготили его, он не чувствовал себя одиноким, потому что постоянно был занят делом. И шёл всегда внимательно, пока не становилось совсем темно, и записи на образцах и в дневнике вёл аккуратно. Спал прямо на земле, подстелив лапник, готовый в любой момент вскочить и дать отпор опасности. Да и бояться особо нечего было. К зверю если не лезешь, не нарушаешь негласный закон, то и он тебя не тронет без нужды. А шанс встретить лихого человека в этих местах равнялся нулю.

По маршруту должна была быть деревня, где можно было освободить рюкзак от полутора пудов каменных образцов и передохнуть, и вновь через тайгу добираться до обнажения пород в верховьях местных малых речек, а там и к следующей жилухе, то есть человеческому жилью.

Деревня была, самая обычная, с обычными деревенскими звуками: коровьим мычанием, собачьим лаем, голосами переговаривающихся издалека, пользуясь тишиной сельского вечера. Девичьи стайки, парни, спешащие познакомиться с чужим – такая приятная картина для глаза, замыленного бесконечной безлюдной зеленью тайги.

Брусилов удовлетворил любопытство деревенских, обстоятельно переговорил с местным начальством, обзавёлся необходимой провизией и, отдохнув денёк, собрался идти дальше. Конечно, он не скрывал ничего и на подробные вопросы отвечал так же подробно, что никогда не бывало лишним. В таких глухих местах трудно переоценить опыт местных охотников, хоть и не углублявшихся в лес больше надобности, а всё же знающих таёжные особенности и характерные повадки окрестных зверей.

Больше из вежливости показал старожилам карту с проложенным маршрутом, поинтересовался мнением хозяев. Только они в один голос предлагали короткий путь, однозначно более удобный, заменить длинным да извилистым. Брусилов, опять-таки, из вежливости покивал, на словах согласился, а сам решил от заранее проложенного маршрута не отступать.

Выходить поутру приходилось в зябком тумане, карабин на плечо, и идти к сырости и холоду, покуда не встанет солнце и не подсушит мох, в дебри, ещё более после гостеприимной деревни кажущиеся мрачными. Сквозь зудящий комарами кустарник шла хоженая тропа, по которой двигалось легко. И уже к вечеру Виктор вышел на распутье, где местные решительно рекомендовали ему идти в обход. Только вот комсомольцам не пристало бояться трудностей, и Брусилов двинулся по намеченному ранее пути, где хоженая тропа обрывалась и переходила в корявую тропинку, скорее проложенную зверьём.

Переночевав, как обычно, прямо на голой земле, никем не потревоженный, Брусилов, опять окутанный туманом, уже не таким густым, как ночью, прошёл ещё несколько километров и очутился на краю обширного болота, щедро покрытого сочным мхом и лишайником. Срезав себе крепкую палку, чтобы использовать как щуп, он аккуратно продолжил путь, твёрдо уверенный, что скоро выйдет на сушу. Солнце уже подсушило росу и припекало макушку, и туман вокруг почти рассеялся. Виктор шёл от одного торчащего на кочке одинокого дерева к другому, пока вдруг не осознал опасность, скорее на уровне подсознания. Потому что ничего непосредственно опасного вокруг не наблюдалось.

Но, как опытный, знающий человек, Брусилов не мог не заметить настораживающие признаки. Первое – он шёл уже довольно давно, солнце стояло в зените, а туман отчего-то растопился исключительно вокруг идущего человека. Причём так, что сразу не сообразишь подвоха. Вроде глянул по бокам, оглянулся – путь виден, но вдалеке всё равно стоит стена молочно-белого тумана, словно шагая вместе с человеком на равном удалении, держа дистанцию. И ещё один тревожный признак – везде замолкли лягушки, не пищала никакая птица, даже мошка, хотя, конечно, и толклась, как положено, но молчала. Словно в уши ваты набили. Но не совсем плотно, потому как чавканье болотной жижи под своими сапогами Брусилов отлично слышал.

Насторожило и то, что туман, природное явление, с которым за время экспедиции уже свыкся настолько, что не испытывал никаких в отношении его эмоций, стал выглядеть не по-обычному. Брусилов был склонен списать это на собственную усталость, но тут всё равно концы с концами не сходились. С чего ему было уставать? А необычность была в том, что туман, накатываясь хорошо различимыми клубами, словно его мехами выпускают, вставал в ровную стену. И по этой стене периодически пробегали волны, будто это кто натянул полиэтилен и ходит за ним, задевая локтями и спиной. Кто-то высокий, невидимый человеческому глазу.

Интуиция подсказывала, что, не смотря на подходящее для продолжения похода время суток, необходимо срочно сделать привал. Виктор, стараясь никоим образом не показать своего волнения, добрался до ближайшего деревца, означающего твёрдую землю. Здесь он прислонился спиной к стволу, положил карабин на колени, и достал компас. Всё верно, стрелка указывала то же самое направление.

Брусилов вскинул глаза, и ему показалось, что туман будто бы подвинулся, хотя темнее не стало. Не спеша доверять своим чувствам, Виктор Иванович внимательно заметил ближайший ориентир на границе тумана в виде чахлого кусточка, прикинул расстояние, измерив для надёжности ладонью, как фотограф сооружает рамку. И закрыл глаза, не спеша отсчитав минуту.

А когда открыл глаза, то кустик-ориентир полностью поглотила молочная пелена. Тут даже ладонь не понадобилась, хотя он всё равно перемерил. Туман сжался вокруг него.

Прочистив горло, Виктор Иванович поступил так же, как обычно вынуждали обстоятельства, а именно: громко запел бодрую комсомольскую песню, модную в те года.

Очень часто по пути Брусилов пел, читал стихи или просто разговаривал, будто бы с коллегами, репетируя, как будет отчитываться о проделанной работе. И делал это в том числе, чтобы заранее предупредить любого зверя, что он тут, дать им время для отхода. Потому что, если человек появится внезапно, просто пройдёт слишком близко или, чего доброго, вернее, чего худого, на спящего зверя наступит, тогда зверь может напасть.

Виктор даже недоумевал, почему он раньше так не поступил, вместо этого напряжённо вслушиваясь в наступившую тишину. Может быть, из чувства самосохранения, чтобы сливаться с окружающей средой. Такое тоже бывает нужно.

Голос от долгого молчания казался непривычным, хриплым, но песня сработала. Первым делом он услышал ненавистный для любого таёжника комариный зуд прямо рядом с ухом, и с наслаждением прихлопнул кровопийца. За ним, словно по команде, откликнулись лягушки, гукнула птица.

Но не это главное. Брусилов точно увидел, что сужавшаяся, подкрадывающаяся стена плотного тумана отступила на исходную позицию. Ориентировочный кустик невинно торчал, отлично просматриваемый.

Не мешкая и распевая во всё горло всё, что приходило на ум, Брусилов немедленно продолжил путь, намереваясь выбраться из этого неприятного места засветло. Когда туман ещё не был таким густым, он точно видел частокол елей на краю болота. Как бы ни искажалась реальная картина, не так уж и далеко предстояло идти.

Сначала он даже не боялся, уверенный, что это можно объяснить. Перебирал в уме подходящие физические явления. Силу звука, скорость света, преломление, галлюцинации, наконец. Повторил всю таблицу умножения сначала и в обратном порядке. Делил трёхзначные числа.

Но всё же наступил момент, когда солнце стало близиться к закату, звуки вокруг начали постепенно стихать и сходить на нет, а до конца болота расстояние так и не уменьшилось. К тому же, поддавшись приступу объяснимой паники, Брусилов ступил не туда и провалился в болотную чачу, которая немедленно засосала его ногу, чуть не лишив сапога, что равнялось бы катастрофе.

Надо было делать привал.

Разглядев на одной из кочек более-менее сухой валежник, Брусилов направился туда, хотя и пришлось поворачивать обратно. Зато он смог развести, пусть и не с первого раза, костёр, и даже нашёл достаточно хладнокровия, чтобы сварить кашу.

Усталость брала своё, и Брусилов то задрёмывал, опуская голову на лежащий на коленях карабин, то вскидывался и поводил стволом.

А в какой-то момент окончательно проснулся, почувствовав опасность. Когда долго живёшь в тайге, чувства обостряются. Иногда это единственное, чем можно пользоваться. В бодрое состояние его привёл непривычный звук. Нервы были настолько напряжены, что всю сонливость как рукой сняло. Костёр догорал, и Брусилов немедленно подкормил его. И только потом принялся за разбор своих ощущений. Итак, был звук. Чавканье, будто кто-то шёл по болоту, не разбирая дороги, прямо к нему. Какой-то тяжёлый зверь. Туман почти совершенно обступил кочку, служившую геологу привалом, но это был тривиальный, таёжный туман, знакомый и объясняемый законами природы. Разгоревшийся костёр затруднял видимость, но всё же силуэт такого большого животного и так близко вполне можно было бы различить. Если бы он был. Но его не было.

И Брусилова охватило гадкое, сосущее чувство, что если сейчас он начнёт издавать громкие звуки, то это невидимое существо ринется на звук. Именно на звук человеческого голоса, а не на потрескивание костра.

А потом вдруг всё закончилось.

– Будто, – говорил Виктор Иванович, – какая-то пружина внутри разжалась, и я понял, что бояться нечего. И спокойно заснул до самого утра.

А утром он уже знал, как действовать. С песнями и прибаутками удалось за день пройти половину пути к краю болота. В правой руке, наготове, карабин, в левой – щуп, проверять дорогу. Туманная стена, словно живое существо, вежливо, но неуклонно держалась на равном расстоянии, но отступать не собиралась. Брусилов видел, как толкается за этой стеной что-то, следует параллельно ему. Иногда звуки окружающего мира пробивались сквозь туман, но потом неизменно исчезали. А когда рядом раздавались чавкающие шаги, Брусилов сам замолкал. Но не останавливался.

На следующий день он вышел на твёрдую почву и с облегчением повалился на мох под елями. Туман подошёл вплотную к подошвам его сапог. И Брусилов почувствовал, будто кто-то постучал по ним словно твёрдой палочкой. Или большим когтем. В любом случае ноги он инстинктивно отдёрнул.

А в тумане послышались удаляющиеся чавкающие шаги.

И теперь уж Брусилов вчистил от болота. Да как вчистил! Побил все нормы ГТО по бегу по пересечённой местности. Так, без остановок и на адреналине, прошагал, пока неожиданно для себя не очутился на человеческой тропе, натоптанной до мелкой пыли, с выбитой травой. Местность показалась ему знакомой, но он не был уверен до тех пор, пока не вышел прямиком к той деревне, которую покинул четыре дня назад…

Деревенские встретили его так же радушно, спрашивали: почему вернулся, забыл что. Интересовались, много ли образцов набрал. И очень удивились, что нисколько. Но гораздо меньше удивились, чем сам Брусилов. Потому что, по словам деревенских, отсутствовал он почти две с половиной недели. И они его точно обратно не ждали. Он же сам подробно свой маршрут им описал, и обратный крюк в него абсолютно не входил.

А на его уверения недоверчиво посмеивались, подозревая какой-то подвох.

– Дело даже не в этом, – Виктор Иванович с непонятной ухмылкой потёр подбородок, будто у него челюсть свело. – Деревенские глаза вытаращили, когда я говорил про болото. Нет, говорят, никакой топи в лесу рядом с деревней. Да ещё такой обширной. Уж они бы знали.

Озерцо есть, но так, скорее лужа. Разве что снегом питается, а в основном полусухое стоит.

Брусилов тогда спорить не стал, просто карту расстелил на столе и смотрит: вот река, вот их деревня, вот та, куда он не дошёл, вот между ними нежилая тайга. И тут его охватывает неприятное чувство, особенно неловкое перед посмеивающимися деревенскими – нет никакого болота рядом с деревней на карте. Не полоумный же он, совершенно трезвый, не новичок, который карту читать не умеет, и лужу от болота отличить не может.

Тут Брусилова один бывалый охотник в сторонку отводит и тихо говорит: «Старики былички сказывают, а в основном помалкивают, не мужицкое это дело. Был один Ваня, пропал на месяц, а потом тоже про болото болтал. Так Ваня за воротник хорошо закладывал. Ты, мужик, лучше иди другой тропой. Будет подольше, да понадёжней».

Некому про болото рассказывать, если никто не возвращался. Может статься, до сих пор там бродят.

Коренные жители тайги не одну и не две истории навскидку вспомнят, как трёхлетний или четырёхлетний ребёнок, мальчик или девочка, не суть важно, пропадал в лесу. От родителей отстал, когда ягоду собирали, или самому что в голову стукнуло, но ушёл и исчез. Но, в отличие от многих других случаев, конец у этих не печальный. Конечно, немедленные поиски организуют. И уже совсем надежду теряют, потому как проходят не одни сутки, а в тайге любому без экипировки и опыта, да ночью, да с мошкой и серьёзным зверьём, прямо скажем, хана. А здесь чуть ли не босиком, в одной рубашонке малыш, говорить ещё толком не умеет. А тут вдруг этот уже практически оплаканный родными ребёнок находится живой и здоровый. И даже не особенно успевший испугаться. Иногда рядом совсем находится, где искали уже, каждый куст прочесали, каждую кочку перевернули. А иногда за много километров от родной деревни, в другом поселении, куда взрослому мужчине по тайге добраться ой как не просто за такой срок. Только вот взрослому и время надо, и силы, и знание дороги, а для этого малыша время сузилось, вильнуло, исказило пространство. Он и устать не успел, и замёрзнуть не успел, ягодами голод утолил, потому что не сильно проголодался. А что ему уставать да голодать, когда для него прошло несколько часов, или того меньше! Они и рассказать толково не могут, что к чему. Шёл и шёл, думал, что домой. Только это не свой дом, а чужая деревня. Тут-то и начинают они рыдать, тут-то и пугаются.

Малым детям, невинным душам, не замутнённым цивилизацией и псевдонаучной мишурой, которую выдают за истину в последней инстанции, гораздо легче и попасть, и принять как должное всё, что взрослому человеку трудно объяснить логикой и физикой. А потому стыдно признавать.

На Брусилова тоже косо, с усмешкой, как ему казалось, посмотрели: мол, сломался геолог, молодой парень – куда ему одиночество в тайге выдержать, озерцо с болотом спутал, три недели бродил. Бросай, мол, пить, коли не умеешь.

А он всю ночь потом думал, курил папиросу одну за другой. Думал и не додумался. Известная ему наука случившееся с ним никак не объясняла, а, будучи безбожником, больше опираться в своих умозаключениях ему было не на что. Теория с болотным газом больше всего вписывалась в обычную картину мира, Брусилов в конце концов её и принял. Чёрт, которого не бывает, с ним, с отсутствием по факту болота.

Через день Виктор Иванович собрался дальше, причём даже не потребовалось особенно пополнять запасы крупы, муки да сала, и пошёл на этот раз, от греха подальше, по длинной тропе. Тридцать километров отмахал, там поднялся к обнажениям, работал несколько дней. Потом спустился в долину реки, вышел на известную тропу, выведшую через пять километров к просеке. А там через два дня просека пришла к дороге, откуда геолог легко дошёл до деревни, где оставил собранную коллекцию породы, дневник запечатал сургучной печатью у местного представителя власти, на которого возлагалась обязанность отослать в геологоуправление коллекцию с дневником. А сам, отдохнув дня два, опять нырнул в таёжные дебри выполнять комсомольский наказ, потому что путешествие его ещё не закончилось.

Злоключения Брусилова закончились, а мои, похоже, нет.

Почему Лоскатухин решил, что это происшествие с геологом важно? Три восклицательных знака, красный карандаш, знакомым почерком начертанное восклицание – всё указывало на значимость для деда Евгения истории этого самого Брусилова.

Ведь всё описанное в статье происходило совершенно в другом месте, далеко от Анцыбаловки.

Недоумевая, я задумалась и так ничего и не придумала. К тому же мысли путались, словно плыли куда-то.

Голова гудела, тело стало каким-то ватным, меня немного подташнивало. Я решила немного прилечь, чтобы голова окончательно не разболелась, но едва коснулась щекой подушки, как мгновенно отрубилась.

Глава 24

Проснулась я, сжимая обеими руками лом. Как Брусилов карабин. Сравнение даже показалось мне смешным.

В щель между шторами пробивались солнечные лучи. Во сне я так сильно сжимала зубы, что они теперь немного побаливали.

Осторожно свесившись с кровати, я заглянула под неё, подсвечивая телефоном, но ничего, кроме не очень чистого пола, не увидела. Только тогда я рискнула встать и пойти на кухню, попутно раздвигая шторы и выключая свет. И во весь голос горланя любимое: «Я свободен, словно птица в небесах! Я свободен! Я забыл, что значит страх!» Спасибо Кипелову.

Холодильник молчал, и я, испугавшись настолько, что немедленно сама замолчала, прижалась к нему ухом, чтобы убедиться, что он по-прежнему работает.

Тишина пустого дома навалилась на меня и мигом вернула все страхи, все переживания, и петь мне расхотелось.

Подойдя к запертой двери в мамину спальню, я прошептала в щель: «Мама, я люблю тебя! Возвращайся поскорее!» И заплакала было, но резко одёрнула сама себя.

Теперь надо было готовиться к походу в лес.

Я никогда раньше не ходила в походы и не ночевала в лесу. Но всё когда-то приходится делать в первый раз.

Высыпав всё содержимое своей сумки на кровать, я забросила обратно только маникюрные ножницы и карандаш. Порывшись в кухонных шкафчиках, я нашла какую-то старую металлическую фляжку. Внутри она пахла чем-то затхлым, но я хорошенько промыла и внутри, и снаружи, и пробку, и налила кипячёной воды. Нарезав целую буханку хлеба на бутерброды с сосисками, я завернула их в фольгу, как обычно делала мама. В сумку полетели четыре упаковки бумажных носовых платков и средство от клещей и комаров. И свёрнутая в моток красная лента. И спички. А вот нож я не взяла. Даже не представляю себе, смогу ли я кого-нибудь пырнуть даже в целях самозащиты. А для веток, к примеру, нужен скорее топор, чем нож, которым я даже верёвки-то с трудом перерезала.

Тетрадку с записями деда Евгения я запихнула рядом с бутербродами.

Шляпу, красивую, любовно выбранную мамой и больше подходящую для отдыха на побережье тёплого моря, а не в заброшенных лесах, я решила не надевать. Конечно, опасность подцепить клещей была более реальна, чем всё то потустороннее и непонятное, что случилось со мной за последнее время, поэтому я без всякой брезгливости стащила с комода хозяйскую льняную салфетку и повязала на голову на манер платка.

А мама ушла без головного убора и не обработав себя спреем от насекомых. Мама, которая всегда придавала этому такое важное значение…

Долго стояла я напротив иконки, всматриваясь в потемневший лик и испытывая странные чувства.

Мои родители никогда не были религиозны. Никто из нас не носил крестиков, хотя все были крещёными, и дома у нас не было ни распятий, ни икон, ни Библии. В то же время всегда устраивали рождественский стол, на Пасху святили куличи и яйца. Я не знала молитв и вообще до маминого исчезновения не задумывалась ни о чём таком.

С одной стороны, мне хотелось взять иконку с собой для защиты. С другой стороны, лучше бы ничего такого из дома не забирать. Дом был единственным местом, куда пока не могла без посторонней помощи пробраться нечистая сила, и пусть таким местом и остаётся. Племянник старого Лоскатухина уже постарался нарушить защиту, вольно или невольно, но, по-видимому, убрал только то, что бросалось в глаза.

В памяти то и дело всплывали все прочитанные мною истории про заблудившихся в лесу, про нечистую силу и про инопланетян (последние раньше воспринимались только как дурацкие сказки, теперь же мне было совсем не до смеха). Страшных историй вспоминалось гораздо больше. Зачем я увлекалась всякими страшилками, зачем зачитывалась мистикой в разных пабликах? Тогда мне было не страшно, разве что чуть-чуть. Но я же никогда и подумать не могла, что стану героиней одного из ужастиков.

И одновременно с этим суеверным страхом какой-то разумный голос пытался втолковать мне, что пока ничего особо жуткого не произошло. Да, ушла мама. Да, местные жители ведут себя странно и вовсю поддерживают все эти суеверные страшилки. Но мама взрослый человек, и она может…

– Она может сойти с ума! – вдруг сообщил мне противный голос в голове. – И местные тоже взрослые. И они тоже все психи. Или это на самом деле ты съехала с катушек. Из-за жары. И теперь лежишь где-нибудь в психушке под капельницей и бредишь!

И опять меня накрыл какой-то липкий страх, из-за которого я немедленно упала духом и разревелась. Вся решимость сразу исчезла, и мне пришлось несколько раз умыться холодной водой, чтобы чуть-чуть прийти в себя. Даже если я лежу и брежу, бессмысленно впадать в отчаяние, потому что всё равно ничего этим не изменишь. Надо идти и выяснять правду. И спасать – маму и себя. Пусть даже в параллельной реальности.

Сколько раз я шутила, что вокруг нас сплошные вампиры, оборотни и маньяки. Мне казалось жутко остроумным представить зашуганных старушек Анцыбаловки скрытыми людоедами. Я с упоением читала и смотрела всякие ужастики и всякий раз возмущалась поведением их героев. Уж я-то, говорила я себе, никогда бы так глупо не поступила!

И вот теперь мне совсем не смешно, и как себя вести, чтобы всё получилось правильно, я совершенно не знаю.

Стараясь держаться подальше от опять начавшего вонять тухлым болотом колодца, я прошла мимо интернет-яблони, подняла пару упавших яблок и сложила в сумку. Их спелый, сладкий аромат перебивал затхлое зловоние застоявшейся воды, и я, засунув голову в распахнутую сумку, сделала несколько глубоких вдохов. Яблоки пахли радостным летом и безмятежным дачным отдыхом, тем, чего у меня не было.

Надышавшись, я довольно бодро дошла до распахнутой настежь калитки, как её оставила мама, ступила на едва видимую среди травы дорожку и по привычке захлопнула калитку за спиной.

На этом вся моя решимость куда-то подевалась.

Передо мной простирался лес, густой, зелёный, едва шепчущий листвой под лёгким тёплым ветерком. Он совсем не выглядел зловещим. Наоборот, под яркими солнечными лучами вся эта растительность словно манила под свои своды, обещая приятную тень и прохладу.

Мимо, деловито жужжа, пролетел шмель размером с кулак, и я немного успокоилась. Приготовила ленточку и, глубоко вдохнув пряный травяной воздух, решительно зашагала вперёд.

А потом вдруг сообразила, что оставила лом на кухне. Это было ужасно глупо с моей стороны. Конечно, может быть, не очень удобно бродить по лесу с тяжёлой железякой наперевес, но лом придавал мне уверенности.

И всё же возвращаться я не стала.

Глава 25

В лесу действительно не было этой удушающей жары. Солнце не могло до конца пробить густую листву разросшихся деревьев, и кроны их давали приятную свежесть. По крайней мере, здесь можно было не бояться солнечного удара. Хоть чего-то не бояться.

Вот только тишина стояла необычная для леса, давила как подушкой. Конечно, шелестели листья, шуршала под ногами трава, хрустели сухие веточки, на которые я наступала. Но совершенно не было слышно птиц. Казалось бы, летом они всегда верещат как ненормальные. Но только не в этом лесу. Словно кто колонки выключил.

Я шла и постоянно оглядывалась. Как только забор скрылся из виду, я тут же привязала к ближайшей нависающей над тропинкой ветке ленточку, сделав ровный бантик. Дальше идти совсем не хотелось, но я поставила перед собой задачу пройти, не оглядываясь, двадцать шагов и не вязать банты на каждом кусте.

Мне казалось, что я начала узнавать те места, которые мы проходили с мамой. Один раз я даже достала телефон, чтобы свериться с фотографией, но сразу наткнулась на те изображения, где мама прикидывалась призраком. В груди словно завязался тугой узел, я хотела заплакать, но не смогла. Быстро убрала телефон и, сжав до боли зубы, привязала ленточку к какому-то кусту, безжалостно смяв при этом листья.

Потом решительно подобралась к сухому старому дереву, густо обвитому вьюном, и принялась отламывать от него ветки. Трухлявые сразу отбрасывала в сторону, а когда попалась особенно крепкая, не поддавшаяся с первого раза, всем телом повисла на ней и стала раскачиваться, пока ветка с громким треском не отломилась и не упала вместе со мной в траву. Обломав с ветки ненужные мелкие сучки, несколькими ударами по земле проверив её на прочность, я вернулась на тропинку, уже вооружённая деревянной шпагой.

Мне приходилось обходить валежник, поросший вьюном и мхом, весь мохнатый и чем-то напоминающий свернувшегося огромного зверя. Всякий раз казалось, что за этой кучей сухих веток или под ней кто-то прячется и только и ждёт, чтобы из своего убежища напасть на меня, цапнуть корявыми когтями по голой ноге, раздирая её в кровь…

Иногда, бросая искоса взгляд в сторону, я с пугающей отчётливостью видела притаившуюся у дерева или куста человеческую фигуру, которая при пристальном рассмотрении оказывалась скоплением веток и теней, ничего общего с человеком не имеющим. Но всякий раз меня бросало в пот, а в голове мутилось от страха.

В конце концов я так запугала себя, что прежде чем обходить валежник, тыкала в него палкой и слегка шевелила густые кусты, чтобы точно убедиться, что там никого нет.

Моя подозрительная паранойя распространилась даже на поганки. Мне вдруг показалось, что я уже несколько раз проходила мимо одного и того же гриба, только рос он в разных местах и всегда ухитрялся опередить меня. Та же скособоченная шляпка с прилипшим пожелтевшим листиком, та же позиция: у самого края тропинки, будто напружинившись и приготовившись к прыжку. Так и представлялось, что поганка только и поджидает неосторожного путника, чтобы неожиданно запрыгнуть к нему на ногу и присосаться, как пиявка.

В итоге, заприметив в очередной раз блуждающий гриб, я без всякой жалости растоптала его, вернее эту поганку, которая стала мне слишком уж знакомой. И ещё палкой поковыряла грибницу, словно там могли быть грибные ноги.

Внушение ли сработало или действительно я ничего не придумывала, но больше одинаковых грибов мне не попадалось.

И вообще странно, что на прогулке вместе с мамой ни одного гриба, даже плохого, не встретили, а теперь я их замечала то тут, то там.

Несмотря на то, что густая крона деревьев, переплетённая между собой, погружала лес в тень, солнце припекало довольно ощутимо. Я порадовалась, что перед походом старательно намазалась кремом от загара, не задумываясь, по инерции, а всё благодаря постоянному маминому вдалбливанию, которое, когда она была рядом, пропускала мимо ушей, отлично зная, что если не я сама, то мама позаботится обо мне.

Начало парить, как в бане. Я словно бы шла по громадной оранжерее, а не по обычному среднестатистическому лесу. Кожа покрылась липким потом, и здесь вполне можно было схлопотать солнечный удар. Это было бы очень опасно. В такой глуши меня бы нашли бы разве что лет через пять. Точнее, не меня, а то, что от меня осталось бы.

Внезапно впереди среди листьев мелькнула красная точка. Я опрометью, не обращая внимания на колдобины, рванула на цвет. Это действительно была ленточка, мамина ленточка. Дрожа от волнения, я огляделась и увидела неподалёку ещё одну метку. А потом ещё одну. А потом…

Я стояла перед кустом, полностью покрытым красными ленточными бантиками, будто усыпанном цветами. Каждая веточка была украшена меткой, где по две, а где по четыре штуки. Когда я поняла, что на украшение куста ушёл полностью весь моток ленты, я села прямо на траву и заревела.

И тут вдруг меня пронзила насквозь мысль настолько яркая, словно кто-то крикнул её мне прямо в ухо. Слёзы немедленно высохли, и я вскочила на ноги, дрожа от нахлынувшей надежды. Я будто почувствовала мамин поцелуй, когда она ласково чмокала меня в затылок.

Мама всегда привязывала ленточки, чтобы найти дорогу обратно. Она учила меня, что если у тебя закончилась ленточка, то нет смысла идти дальше, пора возвращаться.

– Когда ты завязываешь бантик на ветке, ты невольно оглядываешься вокруг, примечаешь, где предыдущий бантик. Ты запоминаешь окрестности. Так меньше шансов заблудиться. Так больше шансов вернуться назад.

Что бы ни завладело маминым обликом, оно не смогло окончательно завладеть её разумом. Мама до последнего сопротивлялась. Даже ночью, когда нечисть вела её в лес, мама нашла в себе силы оставить по дороге метки. Для себя или для меня – не важно.

Этот украшенный, как новогодняя ёлка, куст означал лишь одно: происходила борьба, и нечисть не смогла победить. Пусть это была крошечная победа, пусть маму обманули, водя вокруг куста. Но если даже в таком незначительном, казалось бы, деле битва была мамой выиграна, если она смогла остаться собой, то не даст она себя погубить!

Людей уводили за собой в лесное болото, они безропотно шли и бесследно исчезали, иногда лишь оставляя на берегу свои вещи.

Мама моя слишком ответственная, чтобы дать просто так себя куда-то увести, кому-то поддаться, если это причинит горе нашей семье. Поэтому-то папа и не воспринимал мои жалобы, пока мама не подтвердит их, потому что всецело доверял и полагался на неё. Мама любит нас – и ни одна нечисть не сможет побороть мамину любовь. И страх за меня для мамы всегда сильнее страха за свою жизнь.

Она сопротивлялась целые сутки. Теперь я была уверена, что она нарочно смотрела на образок, чтобы не позволить сущности, овладевшей ею, сдвинуться с места. Только когда ночная темнота затемнила иконку, нечисть смогла одержать верх. Но не до конца: если верить дневникам старого Лоскатухина, болотница должна была и меня заманить за собой. Я бы обязательно пошла за мамой куда угодно и когда угодно, если бы она позвала меня. Но она молчала. Молчала.

Теперь я была точно уверена, и опять записи Лоскатухина тому подтверждение, что мама жива, что мама может вернуться. Только ей обязательно нужна помощь. И я смогу ей помочь. Ей и себе.

Глава 26

Мне пришлось уговаривать себя, чтобы продолжить путь. Уходить от первой весточки от пропавшей мамы было невообразимо трудно. Хотелось сесть под кустом, свернувшись калачиком, и плакать, и не предпринимать ничего.

Но всё же я встала и пошла, как мне представлялось, вперёд. В приподнятом настроении, готовая к подвигам.

Через минуты три я вернулась к кусту с ленточками…

Этого никак не могло произойти. Я видела свои следы, примятую траву, ленточки, которые горели, словно огоньки, стоило прикрыть глаза.

Я обошла куст кругом. Вот отсюда я пришла, вот сюда отправилась дальше. А вот вышла совсем с третьей стороны.

Бред какой-то.

В горле внезапно пересохло, словно его натёрли наждаком.

Сев спиной к кусту, я достала термос с чаем и по инерции бутерброды.

Какой-то твёрдый корешок или кусочек ветки больно впивался мне в бедро, и я не глядя достала его из-под себя и собралась было зашвырнуть куда-нибудь подальше, когда пальцами почувствовала необычную его форму. Приблизив этот корешок к глазам, я чуть не вскрикнула.

Это были мамины ножнички, те самые, которыми она отрезала ленточку, и которые всегда носила в кармане сарафана. Сомнений тут быть не могло хотя бы потому, что ножнички эти она привезла с собой, а не купила в местном магазине в Зелёново, так что это точно было не совпадение.

Только вот эти ножницы выглядели так, словно очень много месяцев провалялись в каком-то влажном потайном месте, куда не добирается луч солнца. Насквозь ржавые, так, что невозможно даже развести лезвия. Рыже-бурая ржавчина, проевшая ножницы практически до дыр, оставила на моих пальцах неприятный вонючий след. Это, конечно, удержало меня от первоначального порыва забрать ножнички с собой. Вместо этого я аккуратно положила их обратно под куст и опять заплакала.

А потом резко перестала, будто бы кто-то повернул внутри меня выключатель.

Я отвинтила крышку термоса, попила с наслаждением, а вот есть мне совсем не хотелось, поэтому я очень удивилась, когда обнаружила, что принялась уже жевать бутерброд, по вкусу напоминающий бумагу. Прежде мне, правда, бумагу есть не доводилось, но скорее всего со вкусом я не ошиблась.

Сгрызла яблоко, которое даже в такой ситуации оказалось невероятно вкусным. Огрызок изо всех сил запульнула в чащу и немедленно принялась за второе яблоко. Его останки полетели туда же. В броски я вкладывала всю свою ярость, всю силу отчаяния.

Ещё раз попила, тщательно завернула крышку на термосе и убрала всё обратно в сумку.

Надо было идти.

Но теперь совершенно некстати мне захотелось в туалет.

Писать под кустом с ленточками показалось мне кощунством, а присаживаться посреди тропинки, пусть даже по ней никто и не ходит, не позволяло воспитание.

Поэтому я, подозрительно оглядевшись, сошла с едва заметного протоптанного пути и пристроилась за деревцем, предусмотрительно положив рядом палку. Гипотетически меня не должно было быть видно с тропинки. Но это лес, поэтому тут ходят где попало, без определённых путей.

– Как бы меня кто за попу не укусил, – совсем обыденно подумала я. И тут же представила, что это может быть вовсе не муравей или комар, а какая-нибудь потусторонняя сущность. Что будет, если нечистая сила застукает меня в своих владениях со спущенными шортами?

Несмотря на свой страх и напряжение, я не могла не оценить весь комизм ситуации и захихикала, как дурочка. И в то же время поторопилась закончить свои делишки как можно быстрее.

Всё же мне нужно было идти. Куда?

Мне всё равно казалось, что с самого начала я выбрала правильный путь, просто в какой-то момент сбилась. Тут мне пришло в голову, что если я не буду спускать глаз с куста, то точно к нему не вернусь.

Поэтому я развернулась лицом к моему ориентиру и осторожно попятилась, периодически оглядываясь, чтобы не споткнуться и не бухнуться. Удивительное дело, но метод сработал: куст с ленточками постепенно удалялся и не собирался неожиданно перемещаться ко мне за спину.

Вот он совсем скрылся из виду, я ещё десять шагов прошагала, как рак, а потом рискнула всё же развернуться.

И тут же увидела кое-что, что заставило меня бегом бежать вперёд.

Глава 27

На кусте, новом кусте, незнакомом, в незнакомом месте, едва заметный среди сочной листвы, небрежно был завязан неровный клочок пёстрой ткани. Ткани, из которой был сшит мамин деревенский сарафан.

Дрожащими от волнения пальцами я погладила его. Первым порывом было скорее снять этот знак и положить себе в карман, как талисман, но я, пересилив себя, отрезала кусочек ленточки от своего мотка и привязала свой бантик рядом с маминым.

Теперь я была более внимательной и, шагая строго вперёд, в скором времени на другом кусте сумела разглядеть следующий клочок сарафана.

Страх внезапно отступил, и нахлынула такая решимость, какой я в себе и не подозревала. Сейчас я была не одна, я была вместе с мамой.

Вытащив тетрадку старого Лоскатухина, я быстро нашла нужное место и смело пошла вперёд, бормоча про себя:

– То меня не блудите,

То мне тропой не морится,

То на гожий путь становится!

Местность вокруг была какая-то однообразная. Лес и лес, собственно, чего ещё можно было бы ожидать. Я шагала на автомате, стараясь не думать о пугающих вещах, и в то же самое время напряжённо прислушивалась к любым звукам, на которые раньше никогда не обращала внимания.

Казалось, лес полон шелеста, едва слышного, поскрипывания, шорохов, каких-то даже стонов, которые могли быть вызваны просто обычным ветром, а могли таить в себе опасность. Тропинка, по которой я шла, практически заросла, и за ноги постоянно, будто трогая жёсткими пальцами и желая задержать, цеплялись то разлапистые листья папоротника, то внезапная плеть вьюна, перегородившая путь словно натянутая верёвка.

Ладонь, в которой я держала палку, вспотела.

Когда от монотонной ходьбы уже начала тяжелеть голова, как бывает перед сном, внезапно моему взору открылась небольшая полянка, вся усыпанная красными точками. На цвет я и среагировала. Это были не ленточки, а лесные ягоды.

Под деревьями густо-густо росла такая крупная спелая земляника, что оставалось только удивляться, что её никто из местных не собирает.

– Может, она ядовитая? – мелькнула мысль, когда я уже запихнула полную горсть ягод в рот. Но земляника оказалась необыкновенно сладкой и душистой. При других условиях я непременно зависла бы здесь, забыв обо всём на свете. Ползти на карачках с бьющей по спине сумкой, не поднимая головы, срывая красные ароматные ягоды и тут же отправляя их в рот, не замечая ничего вокруг, никого вокруг. А ягодная поляна всё не кончается, ведёт куда-то…

Но я и сейчас зависла, забыв обо всём на свете, даже не заметив этого.

Если бы не какой-то противный лист с клоповым вкусом, попавший мне в рот вместе с очередной земляничной горстью, я бы так и сидела бы на одном месте, не в силах остановиться. Наваждение какое-то.

Вдруг какой-то детский голос явственно произнёс: «Ой!»

От неожиданности я подскочила и стала вглядываться в кусты, откуда послышался вскрик. Там точно кто-то был, затаился и наблюдал за мной.

– Эй, кто там? – спросила я, осторожно продвигаясь вперёд. Детей я не боялась.

Но стоило только подойти к кусту поближе и присесть, чтобы разглядеть хоть что-нибудь сквозь листву, как из-под него вспорхнула какая-то птица и быстро слилась с окружающим пейзажем, я даже не успела как следует разглядеть её.

Всего лишь птица! Зато она совершенно отвлекла меня от бессмысленного поедания ягод. Первая птица, которую я услышала и тем более увидела за всё время.

Я вскочила, поправила сумку и вернулась туда, откуда уползла на карачках, пожирая землянику, и где безрассудно уронила свою палку.

Глава 28

Наконец деревья поредели, будто расступились, чтобы показать мне цель моего похода. Передо мной предстало то самое загадочное лесное озеро, посещать которое в один голос отговаривали все местные жители.

В жаркий солнечный день оно совсем не выглядело зловеще, даже наоборот. Небольшой такой, скромный водоём, живописный. Открытая вода, большей частью зеленоватая и в мелкой серо-зелёной ряске, была только в самом центре. Чтобы добраться до неё, нужно было преодолеть довольно широкое заболоченное пространство. Стоячий влажный воздух словно лип к коже. Щедро поросшие сочным мхом, травой, рогозом и камышами кочки казались очень привлекательными и неопасными. Они очень хорошо смотрелись бы на какой-нибудь картине маслом. Но тут и там встречались лужицы, сильно воняющие затхлой водой. Точно как из того проклятого колодца. А в целом же запах из смеси мокрой древесины, мха, рыбной чешуи казался не таким противным, как я ожидала. Может потому, что ещё не выветрился у меня из-под носа аромат лесной земляники, которой я так щедро угостилась.

Между тем стоило мне прислушаться, как, словно по команде, стоявшую в этом странном лесу тишину наконец-то стали прерывать редкие голоса лягушек, и вокруг меня начала виться мелкая мошка. Я тут же достала спрей от насекомых и щедро облилась им. Не думаю, что действие предыдущего опрыскивания закончилось, но лишний раз подстраховаться никогда не помешает.

Несмотря на общую безлюдность и заброшенность местности, здесь начали встречаться неожиданные следы присутствия человека. Я бы даже сказала, что кто-то словно бы собирался сделать здесь свалку. Вот уж точно очень по-человечески!

Но, учитывая, что лес вокруг был совершенно девственный, первозданный, словно бы люди в нём никогда не появлялись, этот мусор был более чем странен.

Вот старый, полузатопленный мужской башмак, весь заскорузлый от грязи, оплетённый цепким сочным вьюном. Лежащая на боку старая детская коляска, непонятно, настоящая или для кукол, выставила вверх два проржавленных колеса, спицы которых густо оплела паутина, густая, как марля. Практически превратившаяся в тряпку сорочка, уже неясно, мужская или женская, тоже притопленная, но зацепившаяся рукавами за кусты, будто собиралась выбраться из трясины. Кастрюля с пробитым дном, сквозь которое проросли болотные цветы. Заплесневелая самодельная тряпичная кукла, расползшаяся от времени и пережитой непогоды по швам, откуда клочками торчала ветошь. Лицо куклы, когда-то нарисованное красками или чернилами, превратилось в одну расплывшуюся кляксу и выглядело, прямо скажем, жутковато. Я даже сразу отвела от игрушки взгляд.

Наверное, это были вещи покойников или пропавших, про которые писал в своих заметках Лоскатухин. При мысли об этом весь затонувший в болоте мусор приобрёл зловещий оттенок.

Неужели кто-то замороченный пришёл сюда с детской коляской? Сидел ли в этой коляске ребёнок? А вдруг сидел, но привёз его сюда вовсе не околдованный, а в здравом уме человек, может быть, родственник, возможно даже, что родная мать…

Я попыталась опять воспринимать это просто как неряшливость местных жителей, загрязнивших лесное озеро, но ничего не получалось. Не может быть такого, чтобы лес вокруг был девственно чистый, если свалку устроили вдруг так далеко. Тащить всё это барахло по буеракам – ради чего? Чтобы просто выкинуть?

Каждый предмет, будь то рубашка или глиняный горшок, а особенно детские вещи и игрушки, таили в себе жуткую историю, о которой мне не хотелось знать, но и не думать о них было невозможно. Особенно когда начинаешь вспоминать людей, кому всё это старьё могло принадлежать. Может, эта блузка принадлежала Ларискиной сестре, а этой посудой раньше владели жалостливые Онучковы… Галкина бабушка несколько раз повторила, что имущество пропавших никто себе брать не стал. Но куда-то оно всё равно должно были деваться. Ведь не стали бы сносить дома прямо вместе с вещами!

Что толку размышлять. Я всё равно не знала ни Лариску, ни её родителей, ни остальных. Никак мне не опознать их вещи.

С замиранием сердца, одновременно и желая увидеть, и рассчитывая никогда здесь не встретить, я искала глазами хоть что-то знакомое, за что можно было зацепиться взглядом.

Но пока нигде не встретились хоть какие-то намёки на мамино присутствие. Никакого следа, кроме того куста с ленточками.

Именно здесь и так едва заметная тропинка окончательно терялась в густой переплетённой траве. По инерции я шла строго вперёд, тыкая перед собой палкой, как тростью, пока не наткнулась на небольшой полузасохший куст. Выглядел он удивительно в этом буйстве сочной зелени. Аккуратно обойдя его и по привычке завязав на одной из веток бантик, я остановилась в растерянности. Казалось, дальше никто никогда не ходил, хотя видневшиеся то тут, то там брошенные вещи говорили об обратном. Может, правда, их кидали прямо отсюда. Но это вряд ли.

В задумчивости я уставилась на какой-то белеющий среди поломанных сучьев и запутанной травы продолговатый мяч, пока его странная форма не заставила меня присмотреться получше. По спине пробежал холодок, когда я поняла, что это маленький, выбеленный дождями и солнцем череп какого-то зверя, скорее всего кошачий. Вот куда пропадали мелкие домашние животные… Что-то сомневаюсь, то есть надеюсь, что уж животных-то отсюда не кидали…

Но ведь совсем не обязательно, что тут присутствует что-то мистическое. Старые или больные животные часто уходят умирать подальше от дома, в этом нет ничего необычного. К примеру, слоны…

Идиотская мысль о том, что на местное болото приходят старые слоны, сбежавшие из бродячего цирка, заставила меня рассмеяться. Какие дурацкие мысли иногда приходят совершенно не к месту! Собственный смех прозвучал как-то истерически и напугал меня, поэтому я сразу оборвала его.

Выбрав наиболее привлекательный, густо заросший травой и мелкими цветочками бугорок, я сделала шаг вперёд, даже не опробовав его для начала на прочность своей палкой. Нога немедленно погрузилась по щиколотку в воду, которая, не смотря на стоящую давным-давно жару, оказалась такой неожиданно ледяной, что я вскрикнула. С некоторым усилием выбравшись обратно на сушу, я стащила совершенно мокрую кроссовку и вылила оттуда воняющую затхлостью и тиной воду. И, подавляя невольные рвотные позывы из-за отвратительного запаха, снова натянула её на ногу. Босиком идти в этих местах меня совершенно не прельщало. Мне уже мерещились впившиеся в мои пятки жирные пиявки.

Развернувшись, я прошла по своим же следам обратно до ближайшего надёжного бугорка, присела на него, пристроив за спину сумку, и опять сняла кроссовку в надежде немного подсушить её и заодно подумать. Не угодила ли я в ту самую чарусу?

Вдруг совсем близко за моей спиной раздались хлюпающие шаги, будто бежал кто-то тяжёлый целенаправленно ко мне, очень быстро, на двух ногах. Казалось, что сейчас этот кто-то быстро подскочит ко мне и изо всех сил толкнёт в спину, так что я потеряю равновесие и угожу в трясину всем телом, лицом вперёд, что точно меня немедленно утопит. Ощущение это было настолько сильным, что я с предостерегающим криком вскочила на ноги и занесла над головой палку в угрожающем жесте.

За мной никого не было. Ни за мной, ни передо мной, куда бы я не повернулась. Никого, кто мог бы издавать такие звуки, кто мог бы шагать.

Только вот слышала я их совершенно явственно. Это точно не было обманом слуха, не могло показаться.

С бешено колотящимся сердцем, от страха подступившим к самому горлу, я принялась вертеться на месте и обшаривать взглядом кусты и деревья.

Ветерок лениво покачивал верхушками осин, чьи листья чуть слышно шелестели, будто волны накатывали на прибрежный песок. Где-то резко квакнула лягушка. Из-за неё я нервно дёрнулась.

Когда я опять услышала эти бегущие шаги, теперь слева от себя, то была уже готова. Ударила изо всех сил палкой по предполагаемому местонахождению невидимого противника, подняв брызги и разметав клочья травы. И, к сожалению, части палки, которая от моего могучего удара разлетелась на куски.

И опять никого, никаких следов, никакого признака хоть какой-то жизни.

Только вдруг в ближайшей округлой лужице вздулся огромный, покрытый ряской и какими-то отвратительными зелёными склизкими нитями, пузырь и, громко чавкнув, лопнул. Мне даже послышалось какое-то глухое, утробное рычание, будто там, в этой лужице, кто-то живой притаился под водой и жалеет, что не удалось меня сцапать.

Не отрывая глаз от этой болотной лунки, я нагнулась, нашарила какой-то твёрдый корешок и с силой швырнула в самый центр лужицы. Раздался слабый всплеск – и больше ничего. Это немного меня успокоило.

Трясущимися руками я натянула мокрую кроссовку и крикнула предательски сорвавшимся голосом: «Я не боюсь!»

И тут же я с пугающей отчётливостью поняла, что если сейчас со мной что-то случится, если меня засосёт в топь, то никто никогда не найдёт меня, не спасёт, не поможет. Так пропали до меня, может быть, сотни местных жителей. И, может быть, какие-нибудь путники, решившие срезать дорогу через лес, какие-нибудь туристы или грибники, соблазнённые нетронутостью и густотой леса.

В панике вытащив телефон, чуть не уронив его на влажную болотистую землю и в последний момент буквально на лету поймав, я уставилась на экран. Заряд батареи ещё держался, сигнал отсутствовал. Пощупала сумку. Дно слегка намокло, но не насквозь. Но теперь сумка противно попахивала тухлой водой, как будто побывала в вазочке с застоявшимся, начавшим увядать букетом.

Снова присев на кочку, я, мельком заметив, что ноги мои все в мелких ссадинах и царапинах и раздражающе зудят, разложила на коленях дневник Лоскатухина и стала лихорадочно искать хоть какие-нибудь подсказки, что мне делать дальше. При этом я бессознательно подобрала обломки своей палки и, так же рассеянно вытащив ленточку, принялась приматывать один кусок деревяшки к другому.

Вот они, отмеченные красным карандашом и восклицательными знаками, мистические истории, случившиеся на болоте. Но вспомнила я про них только сейчас, после. А ещё удивлялась, почему люди ведут себя так неразумно, хотя их сто раз предупреждали.

Так что же мне сейчас делать?

Судя по всему, мне оставалось только ждать. И быть наготове.

Глава 29

Внезапно резко потемнело. Мне даже показалось, что что-то случилось с моими глазами, и я пару раз зажмурилась. Света не прибавилось. Я подняла голову и обнаружила, что ярко светившее до этого солнце прикрыли тучи, отчего заболоченная местность приобрела совсем уж угнетающий вид. Теперь всё выглядело не загадочно, а пугающе. Все эти детские коляски и рубашки, при солнечном свете выглядевшие на первый взгляд просто мусором, теперь казались свидетельствами какой-то катастрофы. Подул слишком свежий ветер, который заставил меня поёжиться. Сорочка на кусте махнула рукавом, словно живая. Колесо коляски с едва слышимым жалобным скрипом, будто его крутанула невидимая рука, чуть повернулось, обрывая паутину.

Что, если рука и крутанула?

Взгляд мой случайно упал на части палки, на которые я истратила почти половину всего мотка ленты, и я вздрогнула ещё раз. Совершенно неосознанно я соорудила самодельный крест. Это никак не могло быть простым совпадением.

Новый порыв ветра принёс сильный запах болотной тины, настолько густой и зловонный, что я на секунду аж задохнулась. Я поднялась, несколько секунд пытаясь дышать не носом, а ртом, чтобы подавить рвотные позывы, засунула свёрнутый в трубочку дневник в карман, а крест, чуть замешкавшись, так и оставила в руке. Повернулась в сторону озера и вдруг увидела худую женскую фигуру в похожем на мамин сарафане – в такой же мелкий цветочек, только с длинными рукавами, стоявшую, опустив голову, на зелёном пятачке из травы и мха.

Это была молодая девушка с распущенными по плечам грязными тёмно-русыми волосами. Казалось, она что-то рассматривает у себя под ногами и совсем не замечает меня. Ещё один порыв ветра донёс до меня её едва слышные причитания.

– Ой, да что же мне делать? Как же быть? Горюшко-то какое…

Похоже, девушка что-то потеряла в болотной жиже, что-то важное.

Действительно, сходу разглядеть что-либо в сочной густой болотной траве, сплошь усеянной какими-то мелкими белыми цветочками, было очень трудно, да что там, практически невозможно. Я ещё невольно обратила внимание, что белые цветочки образуют вокруг ног девушки неровный круг, сам чем-то похожий очертаниями на цветок. Но это вполне могло быть на болоте, где более-менее сухую землю кочек, со всех сторон зажатую водой и топью, оккупируют растения и цветут пышным цветом, сами принимая причудливые формы из-за недостатка полезных веществ и переизбытка воды в почве. Это я ещё по урокам биологии помню.

Отогнав логично возникающие смутные вопросы, как здесь очутилась эта особа, я даже обрадовалась, что наконец-то встретила человека, что я не одна в этом жутковатом месте.

– Эй! – крикнула я, направляясь к девушке, осторожно переставляя ноги, чтобы ещё раз не попасть в болотную западню. И вспомнила, как какая-то птица недавно точно так же кричала мне из кустов, поэтому добавила, повысив голос и прибавив ему приветливости, – Здравствуйте!

Незнакомка слегка вздрогнула, будто не ожидала кого-то здесь встретить, что неудивительно, и, чуть приподняв голову, искоса посмотрела на меня сквозь завесу волос. Потом прижала руку, сжатую в кулак, к груди и стала ждать, пока я подойду поближе, сама не делая никаких попыток пойти мне навстречу.

Аккуратно выбирая дорогу, я между делом разглядывала девушку. Она выглядела обыкновенно, совсем как обычный человек, и не пугала меня своим видом. А вид этот, надо сказать, был каким-то потёртым, что ли, потрёпанным. Сарафан на ней был когда-то зелёным, а теперь, очевидно, от частых стирок и времени, приобрёл сероватый оттенок. От горла до подола шли зеленоватые пластмассовые пуговицы. Манжеты рукавов, как я заметила, слегка обтрепались, из них даже торчали нитки. Мне почему-то сразу представилась наша соседка по дому, одинокая старушка баба Шура, которая в такого типа халате выходила посидеть на скамейке перед подъездом. У бабы Шуры были возрастные проблемы с головой, но, если её не трогать, старушка была вполне безобидна. Вот удивительно, что мама даже в такой одежде никогда не вызывала подобные ассоциации, а тут ненормальная старушка сразу на ум пришла.

Безобидна ли эта незнакомка, я не знала. Но всё равно не сильно боялась. Мне казалось, что уж с девушкой я точно справлюсь, если что.

Немного нервировало, что совсем не было видно девушкиного лица. Она будто нарочно отворачивалась, склоняла голову, чтобы волосы служили ей ширмой.

В то же время она вся как-то жалко сжалась и ждала меня, будто не смея уйти, хотя очень хотелось, и не смея пойти навстречу. И всхлипывала совсем по-детски. Казалось, она боится меня больше, чем я её, и это слегка расслабило меня, притупило бдительность.

Я улыбнулась ей ободряюще и собралась сделать шаг вперёд, даже не подумав, что там может быть топкое место.

Тут под моей ногой громко чавкнула болотная жижа, и я инстинктивно отдёрнулась, дрыгнув ногой, и, пока отряхивала и без того мокрую кроссовку, непроизвольно посмотрела на незнакомку точно так же, как она смотрела на меня, – искоса, будто украдкой.

И от внезапно представшей передо мной картины я словно окунулась с головой в ледяную воду. В солнечном сплетении точно сжался твёрдый узел, не давая вздохнуть.

Я была совсем близко от девушки, шагах в десяти. И теперь, когда я не глядела на неё прямо, она, наконец, будто осмелела и подняла голову, и смотрела на меня в упор, с каким-то пугающе жадным ожиданием, совсем не вязавшимся ни с жалобными всхлипами, ни с покорной жалкой позой.

Теперь я чётко видела, что на девушке не сарафан, а скорее длинная ночная рубашка. И раньше эта рубашка была белой, а теперь из-за болотной воды и травяного сока, и времени приобрела свой серо-зелёный оттенок. А мелкие цветочки на ткани – никакой не рисунок, а неровные пятнышки плесени, щедро рассыпанной по ткани. И пластмассовые пуговицы были зелёными от покрывавшего их мха.

Неестественно расширенные чёрные, матовые, как пуговицы, зрачки, практически полностью заливающие радужку, придавали лицу девушки жутковатое, ненормальное, мёртвое выражение. Не глаза, а дырки какие-то. И, как мне показалось, она не моргала.

Напрасно я пыталась приободрить себя предположением, что это у неё из-за страха или сильного холода. Но только с пугающей отчётливостью поняла, что потеряла бдительность, расслабилась слишком рано и без повода.

Почему я вдруг решила ей помочь? Вдруг она сумасшедшая, сбежавшая из больницы в лес? Или какая-нибудь местная дурочка? Мало ли что могло взбрести ей в голову, а мы с ней были совсем одни на этом болоте. С чего это вдруг меня так растрогали её жалобные причитания? Разумнее всего было бы сразу держаться от неё подальше, вначале разговорить её, а потом уже бежать успокаивать. Как я собиралась оказывать ей помощь, если мне самой-то помощь крайне необходима?

И опять совершенно некстати вспомнив тот охотничий рассказ про оборотня, я невольно посмотрела на её ноги. Коленок, конечно, под длинным сарафаном было никак не разглядеть, но ступни…

А вот ступни по щиколотку утопали в густой траве, почти совершенно сливаясь с ней. Что-то заставило меня насторожиться, и я снова и снова возвращалась взглядом к ногам девушки. Что на них, галоши? Кроссовки? Или она босая?

С ними явно что-то было не так, но мой разум словно бы отказывался воспринимать действительность.

Я не могла поверить, не хотела верить.

Я ведь видела, какие она на самом деле, её ноги.

Стройные человеческие ноги в тонких длинных чёрных волосках.

«Не эпилирует ноги!» – машинально подумала я с осуждением, цепляясь за эту спасительную в своей обыденности мысль.

Кожа на этих человеческих ногах уже приобрела мертвечинный синюшный оттенок, от холода ли или от чего другого, к лодыжке постепенно плавно утончалась и совершенно естественно переходила в настоящие гусиные лапы. Желтоватые, как старый жир, с чёрными прожилками, с перепонками, маленькими коготками на концах ласт.

Вот почему Лоскатухин рисовал птичьи ноги в своём дневнике…

Глава 30

Именно сейчас я почему-то отчётливо почувствовала, что стою по щиколотку в холодной болотной жиже, которая украдкой пробралась в кроссовки, и их потихоньку засасывает, будто кто вцепился в подошвы и настойчиво тянет вниз. Страшно желая зажмуриться и всё же не в силах не смотреть на это мерзкое существо, я с отчаянием думала: «Ну почему это случилось именно со мной? Со мной же никогда не происходит ничего необычного!»

Девушка (или всё же болотная тварь?) перехватила мой взгляд, и, как только поняла, что обличена, то вся сразу переменилась. Теперь это была не несчастная бледная страдалица, нуждающаяся в помощи.

Черты лица её неуловимо исказились, будто кто бросил в стоячую воду камень, и передо мной теперь стоял не человек, а что-то, словно бы попытавшееся принять человеческий облик, и в общих чертах это ему удалось, но если с фигурой получилось добиться сходства, то с лицом вышла промашка. Кто-то будто лепил его из болотной глины неумело, зная о человеческом лице только понаслышке.

Такое впечатление, что она только принимала тот облик, который я сама додумывала для неё на основе своего предыдущего опыта, своих ожиданий, а как только связь между мной и ею была потеряна, всё изменилось, как бывает, когда в телевизоре теряется сигнал и картинка постепенно искажается, прежде чем окончательно пропасть.

Болотница, а это, вне всякого сомнения, была она, что-то неразборчиво и зло зашипела. И только секунду спустя я расшифровала этот звук как слова:

– А-а-а-а, догадалась!

И одновременно с этим меня окатила такая волна болотного, тухлого, гнилостного зловония, что меня чуть не вывернуло наизнанку.

Никогда я не испытывала такого страха, действительно леденящего, отметающего все другие чувства и мысли, когда вокруг всё проступает с кристальной чёткостью и будто замедляется, и ты ясно осознаешь, что это, может быть, конец всему на свете или, может быть, только начало, но начало того, чего лучше не знать, не думать, не предполагать.

Даже не осознавая, что делаю, я резко выставила перед собой самодельный деревянный крест и, держа его одной рукой, другой выхватила из заднего кармана тетрадку Лоскатухина. Сама не понимаю, как у меня получилось, не выпуская крест из руки и держа его на уровне лица, одной рукой практически тут же интуитивно перелистать дневник до нужного места с молитвами. Подняв его на один уровень с крестом, чтобы одновременно не упускать из вида гусинолапую сущность, я, почти не запинаясь, начала вслух читать сначала «Отче наш», потом переписанные Евгением Лоскатухиным псалмы, практически не понимая их смысла, но с уверенностью в правильности своих действий.

Нечисть зашипела совсем уж по-гусиному и стала отступать назад в болото, шлёпая по жиже, уже не скрывая перепончатых лап. Мутными чёрными пуговицами глаз она внимательно следила за мной, не моргая. Пальцы, несоразмерно длинные, похожие на паучьи лапки, сжимались и разжимались, будто пульсировали.

Но отступала ровно настолько, чтобы дать мне возможность подойти поближе, начать преследовать её.

Я продолжала стоять, где была. Когда я начала молиться, мне даже показалось, что мои ноги больше не погружаются в топь, будто снизу перестали тянуть, будто сама я стала легче. Но даже если бы было иначе, я всё равно осталась бы на месте. Не требовалось особой сообразительности, чтобы понять расчёт твари: она-то легко передвигалась по трясине, в самой топи, где человека или животное покрупнее птицы немедленно засосало бы.

Отступив ещё немного и видя, что я не трогаюсь с места, болотница прошипела, пытаясь без особого успеха (или уже без особого старания) воссоздать жалобный девичий голос, но всё же уже гораздо отчётливее, чтобы я разобрала её речь:

– Что же ты остановилась? Разве ты не видишь, что сильнее меня? Разве ты не хочешь подойти и прекратить мои мучения? Свои мучения? Разве не хочешь уничтожить меня?

Я только ещё громче молилась, стараясь не сильно вслушиваться в то, что шипела болотная тварь. Я боялась, что, если я хоть на секунду запнусь, она рванётся ко мне и с голодной звериной жестокостью растерзает на месте. Эта картина настолько ясно и страшно представилась моему воображению, что живот будто скрутило ледяными лапами, а дыхание перехватило. Но даже беззвучно, громко глотая воздух, я продолжала читать.

– Разве ты не хочешь спасти свою мамочку? Забрать её от меня? – продолжала искушать тварь, тоже остановившись, но не решаясь сделать ни шага вперёд, прикидываясь испуганной и слабой. Ей даже удалось немного вернуть себе девичье лицо, будто каким-то образом она подкрутила настройки. Даже гусиное шипение, мерзко искажавшее её голос, будто поубавилось. Мой страх придал ей силы, она питалась им, питалась моими эмоциями, сосала энергию, как болотная пиявка.

– Иди же, я теперь не смогу причинить тебе вреда… Ты такая сильная! Не такая, как другие…

– Вичка, не ходи!

Мамин голос, такой знакомый, такой родной, раздался прямо у меня за спиной. Я на секунду запнулась и чуть не обернулась. Меня начало трясти, как в лихорадке. Мне было физически больно не оборачиваться, но я поборола искушение, хотя всё моё существо рвалось на мамин голос. Немедленно из глаз брызнули слёзы, жгучие, от которых защипало глаза и на которые я даже разозлилась. Не время реветь! Так я совсем не могу разобрать, что написано в спасительном дневнике. Мысли путались. В голове стучало: «Мама! Мамочка!»

Я сморгнула, и мир вновь приобрёл чёткость. Я не обернулась, оставаясь там, где стояла. Я не опустила руку с крестом.

Болотница, не отрываясь, следила за мной, но тоже не двигалась с места. Однако казалось, что она мерцает, то приближаясь, то снова отдаляясь обратно.

– Повторяй, девочка, – вдруг услышала я ещё один голос, но теперь совершенно незнакомый. Краем глаза я заметила мужскую фигуру, почти сливающуюся с кустами, у которых она стояла. Это был тот самый человек, которого мы встретили с мамой на прогулке по лесу. Кажется, это было сто лет назад, в прошлой жизни.

Если верить Василию Фёдоровичу, а я теперь была готова поверить всему, это был сам Евгений Лоскатухин. Старавшийся защитить Анцыбаловку от болотной нечисти. Давно умерший и похороненный.

Точно таким же, как раньше, глухим, но отчётливо слышимым голосом Лоскатухин повторил: «Говори за мной, девочка. Мёртвое мёртвым, живое живым!»

– Мёртвое мёртвым, живое живым! – громко и чётко проговорила я, опуская дневник, но продолжая держать крест перед лицом на вытянутой руке.

Всё во мне воспрянуло, поднялось. Тугой узел в животе развязался.

Первый раз за всё время мне кто-то помог. И не просто сочувствием, а по-настоящему, в нужное время в нужном месте. Просто так помог, без просьб.

Я чувствовала, как по щекам бегут слёзы, но это были не жгучие слёзы страха и горя, они были тёплые и не щипали, а словно очищали глаза.

Оказалось, что мне нужно совсем немного, чтобы немедленно поверить и в свои силы, и в счастливый исход.

Всё бурлило во мне: «Я не одна! Я не одна! Всё будет хорошо!» Я пыталась подавить в себе эту эйфорию, не торопиться, не расслабляться, но не могла.

– Мёртвое мёртвым, живое живым! Мёртвое мёртвым, живое живым! – без остановки начала кричать я, одновременно плача и истерично смеясь. Смех этот родился у меня не от радости, а от перенапряжения.

Тварь, которая питалась моим страхом и расцветала от негативных разрушающих эмоций, теперь согнулась, будто её ударили в живот, и принялась, жутко, как-то ломано, нечеловечески извиваясь, затравленно озираться.

– Кто? Кто тебе помогает? – завизжала она, но это был не птичий крик. Это был зверь, яростный, злой, мстительный, у которого вырвали добычу прямо из пасти. И этот зверь рычал от разочарования и внезапной боли одновременно девичьим голосом и как бы наложенным на него грубым мужским. Я никогда не думала, что можно одновременно кричать двумя голосами. Это было жутко. От этого звука мороз продирал по коже.

Если бы я не была так воодушевлена неожиданной и такой своевременной поддержкой, пусть и поддержкой призрака, духа, не человека, то для меня точно всё было бы кончено.

Глава 31

Дед Евгений Лоскатухин вышел вперёд.

Болотница всё ещё не могла видеть его, но для меня фигура старого Лоскатухина начала приобретать чёткость и объём, будто кто-то протёр наконец отделявшее нас друг от друга запотевшее стекло.

Это был пожилой мужчина в старой, но опрятной одежде: тренировочные штаны, старомодный пиджак, из-под которого виднелась мятая клетчатая рубашка. На седой голове его сидела потёртая коричневая кепка. Стоптанные ботинки в пятнах засохшей грязи легко преодолевали топь, вроде бы приминая траву, но всё же не оставляя следов.

Лицо у Лоскатухина было простое, какое-то среднестатистическое и совсем не героическое, не такое уж старое, но одновременно с тем усталое, серьёзное и напряжённое. Седая щетина покрывала впалые щёки, придавая чуть измождённый вид. Карие глаза под чуть сдвинутыми лохматыми бровями казались печальными.

Волосы у Лоскатухина были совершенно седые, и никакой особенной пряди я, конечно, не увидела.

У ног его, навострив уши, стоял тот самый рыжий пёс, которого я сначала считала собакой Василия Фёдоровича, а потом и вовсе оборотнем. Теперь это был вовсе не дохлый мохнатый мешок, а крупный крепкий зверь, с умными живыми глазами, напряжённый. Шерсть на холке стояла дыбом. Пёс казался настолько настоящим, таким материальным, что никак невозможно было заподозрить, что это всего лишь призрак собаки. И сейчас он совсем не пах тухлятиной. Да он вообще ничем не пах. Может быть потому, что вокруг висел всё перебивающий гнилостный смрад болотной твари.

Пират (а это наверняка был он) то настороженно глядел на извивающееся болотное отродье, то выжидательно поднимал голову и смотрел прямо в лицо своему хозяину.

Лоскатухин, не отрывая взгляда от брыкающейся на одном месте нечисти, которая шипела, ломалась, плевалась, рычала утробно в тщетной попытке разглядеть противника, выждал одному ему известный момент и сделал едва заметное движение рукой, на которое Пират отреагировал мгновенно.

Лоскатухинский пёс бросился вперёд со сверхъестественной (что не удивительно) скоростью и в два прыжка вцепился болотнице прямо в её мертвенно-бледную гусинолапую ногу. С внезапной силой и быстротой тварь, ещё ломающаяся и извивающаяся, словно пиявка, нагнулась под невероятным углом, схватила животное за голову и принялась обеими руками сжимать.

От неожиданности я перестала кричать и только, открыв рот, тяжело дышала, чувствуя саднящее сорванное горло.

– Читай молитвы без остановки, по кругу! – прикрикнул на меня Лоскатухин своим хрипловатым голосом. – Не опускай крест!

Мне показалось, что пальцы болотницы с синими ногтями мертвеца, впившиеся в собачью голову, удлиняются, как щупальца, и словно пробираются под шерсть, под кожу, превращаясь в кривые, острые, цвета болотной жижи когти.

На меня снова стал наползать липкий страх.

Не давая себе поддаться этому разрушительному ужасу, громкой скороговоркой, уже наизусть, я принялась выкрикивать молитвы, вкладывая всю силу, какую только могла найти в себе. Боясь смотреть на схватку нечисти и призрачного животного, я в то же время не могла оторвать от неё глаз и только представляла, как слова молитвы, будто плети, бьют нечисть по рукам, по мерзкому лицу, бьют её, бьют…

Тварь завизжала оглушающе пронзительно и тонко. Я даже невольно втянула голову в плечи, не имея возможности заткнуть уши и тоже непроизвольно ещё сильнее повышая голос. Удивительно, но в этом визге опять было что-то птичье. Так кричат какие-то болотные птицы. Может быть, выпь. И всё же к этому птичьему воплю примешивался звериный рык.

Освободив голову одним резким рывком, не обращая внимания на раздирающие шкуру до самого мяса когти гнусной твари, Пират внезапно дёрнулся вверх и вцепился в горло болотной нечисти. Во все стороны из прокушенной шеи болотницы брызнула какая-то гнусная густая бурая жижа. Шматки её попадали на траву и кочки, разъедая их, словно кислота, заставляя траву чернеть и скукоживаться. Те капли жижи, что шлёпнулись на шкуру собаки, проедали её насквозь, оставляя кровавые язвы.

В этот же самый миг пустые мутные глаза болотницы расширились, став похожими на плошки: она увидела Лоскатухина, разглядела его.

– Ты! Ты! – завизжала потусторонняя тварь, вкладывая в этот вопль всю ненависть, всю мощь своего разочарования. Мне даже показалось, что своим визгом болотница подняла вонючий липкий ветер, отбросивший назад мои волосы и приподнявший полы пиджака старого Лоскатухина.

Но старик даже не пошевелился.

И сейчас же, буквально в одно мгновение, и животное, и тварь провалились в трясину целиком, будто под ними раскрылся какой-то люк, поглотивший их, или, скорее, разверзлась земля.

И наступила тишина, полная тишина.

– Бульк! – это затянулось ряской и тиной окно в трясине, в которое провалилась болотница. Будто и не было ничего.

Я стояла неподвижно, боясь пошевелиться, ещё минуту. И только потом изо всех сил зажмурилась и медленно-медленно обернулась.

Сглотнув неизвестно откуда образовавшийся в горле комок, я, вся трясясь от напряжения и волнения, осторожно открыла глаза.

Глава 32

Позади меня стояла моя мама.

Ноги грязные, в ссадинах. Тапочки она потеряла. Лак на ногтях облупился. Это первое, что я увидела.

И только потом посмотрела ей в глаза. Знакомые мамины глаза, разве что какие-то ошалевшие, будто от недосыпа. Часто моргающие. В уголке правого глаза набухла и скатилась по испачканной щеке слеза, оставляя светлую дорожку.

Она стояла растерянная, как не до конца проснувшаяся. Такая живая в своём дурацком грязном сарафане с оторванными карманами, сжимая и разжимая бессильно повисшие вдоль боков руки.

– Мамочка, – прошептала я.

– Вичка…

Я бросилась к ней и обхватила обеими руками, не выпуская, однако, крест и тетрадь. Прижалась крепко-крепко, ощущая живое тепло. Она так же крепко и одновременно ласково обняла меня в ответ и, поцеловав, зарылась носом в мою макушку. И было слышно, что она плачет, но не хочет мне этого показывать.

И запах у мамы был такой знакомый, родной, любимый мамин запах.

Никакой тины, никакого болота, никакой плесени, никакой тухлятины, которая пропитала, казалось, всё вокруг в этой отвратительной местности.

И тут сердце моё снова упало, а затылок сильно сдавило от страха, как бывает, когда слишком туго стянешь резинкой волосы. Противного тошнотворного страха.

Вырвавшись из маминых объятий, я резко развернулась и вскинула крест, который всё ещё не выпускала из руки.

Но тихие, едва слышно хлюпающие по болотной жиже шаги принадлежали не болотной нечисти.

С облегчением я выдохнула, меня словно отпустило, даже затылок перестало стягивать, и я начала опускать руку с крестом.

– Это вы! – обрадованно воскликнула я.

И всё же странно, что призрак настолько напоминает реального, из плоти и крови человека, что звуки при его передвижении по болоту слышны, как будто наступает настоящая нога, и трава приминается под ней, как под настоящей. И удивительно, что я сейчас об этом думаю.

– Не опускай крест! – предостерёг меня Лоскатухин, остановившись в отдалении и не делая попыток приблизиться к нам с мамой. Наоборот, когда я сделала шаг к нему, он будто отступил, сохраняя между нами одну и ту же дистанцию.

Мама молча подошла ко мне сзади и обняла за плечи, грея и охраняя. Я подняла голову и посмотрела на неё. Мамино лицо было печально. Она смотрела на Лоскатухина без удивления, но с какой-то горечью.

– Спасибо, спасибо вам! – горячо принялась благодарить я деда Евгения. Мне хотелось обнять его или хотя бы пожать руку. Во мне опять поднималась эйфория.

Но наш спаситель оборвал меня не терпящим возражений тоном:

– Ступайте в деревню, немедленно. Она за вами не пойдёт, да и Пират пока не пускает. Но коли останетесь дотемна, я уже не смогу её сдержать. И сразу уезжайте! Чем дальше будете, тем слабее её сила. Свезло ещё, что дождей нет.

Он поднял голову к небу, к серому маревому небу, и повторил глухо: «Пока дождей нет…»

– Вы так нам помогли! – снова горячо начала я.

– Нечего болтать попусту, – с почти грубой резкостью опять перебил Лоскатухин. Таким тоном он, наверное, при жизни гонял ребятишек с болота. —Ступайте!

И как-то неожиданно он оказался совсем далеко, у кустов – тех самых, откуда сначала появился. Повернулся к нам спиной, обернулся коротко через плечо и внезапно пропал, будто никогда его и не было. Растворился в переплетении ветвей и листьев. Мгновенно потерял чёткость и объёмность, будто кто-то взял и выключил его.

Только сейчас я заметила, что моя сумка валяется в луже, а содержимое наполовину вывалилось в жижу. Ласково высвободившись из маминых объятий, но на всякий случай схватившись за край её сарафана и потянув за собой, я шагнула к сумке и, не особо заботясь, отряхнула кое-как пожитки и сгребла в основное отделение, а дневник с самодельным крестом пристроила в наружный кармашек, чтобы легче было достать.

Закинула сумку на плечо. Мама ещё раз крепко обняла меня, а я её, и мы, взявшись за руки, пошли по моим следам прочь с болота.

Глава 33

Вот мы миновали первый куст на границе леса и болота, где чуть подрагивала на ветру моя ленточка, повязанная рядом с обрывком маминого сарафана, и пошли уже быстрее, не боясь наступить в топкое место.

Вот показался куст, на котором закончилась мамина лента. Пёстрый, словно усыпанный цветами, он выглядел очень нарядным. И был очень сильно похож на те обрядовые деревья желаний, которые до сих пор по языческой традиции украшают в наше время такими вот ленточками и лоскутками ткани, загадывая желание. Я вспомнила, что читала про такие деревья. Они росли в строго определённых шаманских, почитаемых и опасных местах, у источников, горных перевалов. И ленточки на них повязывали не абы какие, а специальным образом подготовленные.

Если задуматься, то этот куст обладает всеми признаками особого, и ленточки, получается, не случайно мы повязывали. И даже болотница не смогла справится с силой желания, загаданного в нужном месте в нужное время.

От воспоминания о только что пережитом нами мне снова стало жутковато и хотелось не просто прибавить шагу, а бегом бежать из леса.

Но едва мы дошли до украшенного куста, мама вдруг споткнулась, чуть не упала, если бы я не подхватила её, и так сильно вздрогнула, всем телом, что я испугалась.

– Вичка, я вижу! Я снова всё вижу!

Она словно бы только что очнулась.

Мама схватила меня в объятия, крепко прижала и заплакала, громко всхлипывая.

– И телефон я посеяла, – смеясь и плача, сообщила она мне в макушку.

– Мамочка, да фиг с ним, с телефоном. Нам нельзя здесь оставаться, побежали домой! – как ребёнка начала я уговаривать маму, тоже плача.

Мама послушно кивнула, и мы, всё так же обнявшись, поспешили по моим ленточкам из леса прочь.

Обнявшись, мы стояли у распахнутой калитки и смотрели на дом.

Ничто никак не указывало на то, что там вообще кто-то жил. Если бы до этого я не смотрела время на почти полностью разряженном телефоне, который на этом самом моменте обиженно пискнул и сдох, то решила бы, что мы отсутствовали несколько недель, а никак не сутки.

Что вообще за странная идея отправлять свою семью в такое глухое место? Да, папе нравились такие медвежьи углы, но, однако, он не остался с нами, а сразу уехал. Уехал, зная, что сможет с нами связаться, только если мы сами этого захотим. И при этом не изменил своей привычке отключать на ночь телефон.

Почему он это сделал? Или зачем?

И как мама могла согласиться с таким положением вещей?

Я взглянула на неё, словно могла увидеть ответ.

Мама прижала меня к себе, ободряюще улыбнулась и чмокнула в макушку.

И мы шагнули на участок через приветливо распахнутую калитку.

Мне помнится, что калитку я за собой закрыла, когда уходила. Но теперь не была в этом уверена.

Дверь дома тоже была распахнута настежь. Могла она открыться сама? Слышно было, как где-то в комнатах бьётся одинокая муха. Хотя нас не было совсем недолго, дом уже выглядел и пах, будто нежилой, давно заброшенный.

Ничего, естественно, не пропало.

Только оставленные мной на столе корочки хлеба успели заплесневеть. Но это могло объясняться совсем прозаическими причинами вроде плохого качества теста.

Невозможно было поверить, что за сегодня столько всего произошло: только утром я ушла на мамины поиски, мы вырвались из лап болотницы, и вот теперь мы вместе, живые и практически невредимые, а день даже не клонится к вечеру, словно прошло не больше пары часов.

Мы молча стояли на пороге и смотрели на это всё.

Заработавший холодильник заставил нас вздрогнуть и словно очнуться.

Глава 34

– Собирай свои вещи, только самое необходимое и что сможешь на себе унести. Постельное бельё сверни, – сразу стала распоряжаться мама, словно ничего особенного не произошло. Это было так обыденно, что я вгляделась в её лицо. Да, это было родное мамино выражение, появляющееся у неё всегда при генеральной уборке или каком-то ещё подобном важном событии, требующем быстроты и сборов, а не рассуждений и колебаний.

Сама она, переодевшись после душа в майку и джинсы, уже вытащила большую спортивную сумку, почти не раздумывая побросала в неё какие-то свои и папины вещи, примерила на плечо и осталась удовлетворена весом. Когда я вернула её кошелёк, она восприняла это как должное и, не интересуясь, каким образом он попал ко мне, просто запихнула его в отделение с документами.

Меня немного поразила быстрота, с которой мама всё делала. Будто заранее была готова к такому повороту событий. Не к одержимости болотницей, конечно, а к экстренному отъезду.

Я тоже не особо возилась, потому что ничего особенного с собой и не брала. Свои любимые привезённые из дома книги я отложила в стопку вещей не первой необходимости. Сейчас мистические приключения, описанные в них, казались мне надуманными и наивными. Если только там тоже не описывалась правда…

В любом случае читать мистику и фэнтези мне в ближайшее время абсолютно не хотелось. Это не та реальность, в которую мне надо было окунуться с головой, чтобы отвлечься от настоящего.

Принимая душ после мамы, в ванную дверь не закрывала, хотя и испытывала некоторый стыд за своё недоверие. Хотя и оправданное.

Конечно, моя сумка совсем пришла в негодность, выглядела и пахла отвратительно. Пришлось просить у мамы что-нибудь, во что можно было бы сложить мои пожитки. Я была готова к обычным упрёкам в неряшливости и неумении ценить свои вещи, но мама, не интересуясь причиной, быстро освободила для меня подходящий рюкзак, в котором обычно возила всякую косметику и лекарства.

Вещей в итоге набралось всего ничего, раз уж книги я решила оставить. Кроссовки, которые занимали раньше так много места, тоже годились только для помойки, как и сумка. И всё равно по скорости сборов я сильно уступила маме. Она уже сгребла все наши оставшиеся вещи из шкафов и распределила их на своей кровати, а на кухне собрала на столе посуду, отодвинув в сторону, но не убрав термос и дневник Лоскатухина с вложенным в него самодельным крестом, которые я по приходу достала из своей сумки и сложила здесь.

Я как раз застала её, когда мама стояла напротив иконки и внимательно смотрела на неё.

Как тогда…

Меня опять словно что-то кольнуло. Как часто теперь я буду присматриваться к родной матери, своей любимой мамулечке, которую знаю лучше всех или не знаю теперь совсем? Как часто теперь буду искать подтверждения того, что она – это она настоящая?

И будто бабка из Зелёново мне сказала прямо в ухо: «Они уже и не они. Не те, что ушли». Волна отчаяния окатила меня.

Но тут мама, обернувшись, заметила меня и улыбнулась знакомой, такой привычной и тёплой улыбкой, что я бросилась к ней, уткнулась носом в плечо и немножко поплакала. Мама только молча гладила меня по спине и тихонько целовала в макушку.

От сердца отлегло.

– Ой, да у тебя совсем волосы на солнце выгорели! – вдруг воскликнула мама. – Смотри-ка, эта вот прядь даже стала совсем как у папы.

Видимо, на моём лице отразилась вся буря эмоций, разразившаяся после маминых слов, поэтому она поспешила утешить меня: «Да не волнуйся ты так, отрастут новые».

– Мам, ты помнишь, что сказал Лоскатухин? – спросила я и, сообразив, что мама вообще не в курсе, уточнила. – Ну, тот старик на болоте.

– Какой ещё старик на болоте? – всё равно не поняла мама. – Сосед наш?

– Да нет! Евгений Лоскатухин! На болоте! Который спас нас…

Я осеклась, потому что вдруг сообразила, что мама тоже могла его не видеть.

Словно в подтверждение моих догадок, мамино лицо исказилось, будто воспоминания причинили ей боль, и она прошептала, словно сквозь силу: «Вичка, я совсем ничего не помню. А то, что помню, очень странное… Странное и страшное. Не рассказывай пока мне ничего, ладно? Просто давай скорее собираться и уезжать. Это, кажется, единственное, что я помню и знаю».

И мама крепко-крепко обняла меня. Я прижалась к ней в ответ, а сама подумала, что и она мне ничего не расскажет. Даже если вспомнит.

И ещё подумала о том, что сказал Лоскатухин: чем дальше мы от болота, от Анцыбаловки, тем слабее сила и власть над нами болотной твари. И что нам очень повезло, если можно вообще к этой ситуации применять такое слово, приехать в такое жаркое, засушливое время, когда нечисть из болота слаба, не может в достаточной мере подпитываться влагой, в которой нуждается не меньше, чем в человеческих душах. Возможно, если бы мои родители не тронули колодец, нам бы вообще удалось бы избежать всей этой истории, о которой даже не расскажешь, чтобы тебя не сочли за сумасшедшего.

Да что теперь говорить в сослагательном наклонении, когда всё уже произошло. И закончится, только если мы поторопимся.

Словно в ответ на мои мысли, мама решительно выпрямилась, осмотрела наши вещи и почти бодрым, хотя ещё и не таким, как обычно, тоном воскликнула:

– Всё, Вичка, идём в Зелёново! Там на попутке до автобуса, и домой.

В голосе её слышалось облегчение. Всё закончилось.

– А остальные вещи? – уточнила я.

Наш отъезд больше напоминал бегство. Откровенно говоря, я и сама хотела убраться отсюда как можно скорее. Но так, чтобы не осталось ничего нашего здесь, что заставило бы возвращаться.

– Папа потом заберёт, – беспечно отмахнулась мама.

Папа… Я бы ни за что не стала бы его одного посылать сюда после всего, что произошло с нами.

– А мы его предупреждать о своём приезде будем? – снова осторожно поинтересовалась я.

Мама на секунду помедлила с ответом. Потом снова посмотрела на иконку, и губы её тронула странная улыбка.

Только на мгновение, чтобы тут же пропасть.

– Нет, папу ни о чём предупреждать не будем, – сказала она.

– Мам, точно не скажем? – переспросила я недоверчиво.

Мама тут же повернула ко мне совершенно беззаботное лицо с выражением, которое бывало у неё всегда, когда вещи собраны и дело завершено благополучно, и надо ехать, и билеты с документами лежат в ближнем отделении сумки.

– Ты о чём? Кому чего скажем и не скажем?

– Мам… Обо всём, что с нами было, – подсказала я.

– Что ты загадками говоришь, Вичка?

Тут мамин взгляд упал на мой телефон, который мне пришлось отсоединить от зарядки, хотя успело набраться всего тридцать семь процентов.

– А-а-а, ты о моём телефоне! Да ну, не драматизируй. Новый купим! – и она бодро подмигнула мне, переступая порог.

Недоумевая, я последовала за ней.

Нога ткнулась во что-то мягкое, и, опустив глаза, я увидела валявшийся у порога прямо на полу скомканный, напоминающий половую тряпку мамин сарафан. Он и был по сути половой тряпкой. И всё же что-то остановило меня от того, чтобы наступать на него. Аккуратно отодвинув ногой грязный ком ткани в сторону, я поспешила покинуть лоскатухинский дом.

Глава 35

Мама ничего не помнила, абсолютно ничего. Обнулилась, как сказал бы папа.

Она торопилась сама и торопила меня, чтобы мы быстрее уехали из Анцыбаловки, но я видела по всем признакам, что мама совершенно не помнит причину, по которой мы спешим. Просто делает то, что нужно, не задумываясь, как дело давным-давно решённое. И я боялась, что если сейчас спрошу у неё о причине нашего панического отъезда, то мама задумается и, конечно, никуда не поедет. Потому что у мамы нет никаких воспоминаний, а мои рассказы о произошедшем даже самой мне кажутся невероятными и бредовыми.

Испуганная внезапной догадкой, я схватила свой телефон и быстро начала листать.

Календарь. 1 января 2000 года. Время тоже какое-то идиотское, точно не текущее. Что за бред, у меня настройки сбросились!

Эсэмэски последние – только старые, которые я ещё по дороге сюда слала подружкам, когда была устойчивая связь.

Список входящих и исходящих вызовов. Нет, не пусто. Вот мне звонила Дашка, в мае. И я ей в мае звонила. И папе два раза, это когда мне надо было, чтобы он из школы меня на машине довёз. И больше ничего после этого.

– Вичка, ну что ты там застряла? У тебя, похоже, тоже надо телефон потерять, – нетерпеливо прикрикнула мама, которая уже бодро шагала в сторону Зелёново. Ни дать ни взять заправской турист. Калитку захлопнула и на дом даже не оглянулась, будто напрочь забыла о нём, едва очутилась за забором участка. А может, и правда забыла.

Я поспешила за ней, сжимая в руке телефон и боясь посмотреть самое главное.

Никто не вышел провожать нас. Анцыбаловка словно окончательно вымерла. Даже никакие тряпки не сохли за забором жилых домов. Жилых ли?

Я поискала взглядом знакомую рыжую лохматую тушку. Долго оглядывалась, прищуривалась, чтобы получше разглядеть.

– Да ты, похоже, уезжать не хочешь, – пошутила мама. И я, вздрогнув от её слов, будто меня ледяной водой облили, немедленно прекратила искать любые признаки жизни в оставляемой нами деревне.

Нам ужасно повезло: когда мы вышли к магазину, как раз подъехал хлебный фургон. Пышная продавщица, вышедшая принимать хлеб, обрадовалась маме, будто сто лет её не видела. В общем, на самом деле так оно и было, конечно, не сто лет, но я немного боялась узнать точное время нашего отсутствия.

– А мы уж думали, вы давно уехали! Девочка-то ваша пришла раз, и всё. Когда ж это было-то? Недели две тому назад, верно, – болтала тётенька. – Самостоятельная! – похвалила она меня, решив сделать приятное маме.

– Да вот только сейчас собираемся уезжать, – вежливо улыбалась мама, скрывая недоумение. Очевидно, она решила, что местная продавщица с приветом.

Я тоже сначала нахмурилась, но не от удивления, а из-за забрезжившей догадки. Что-то такое было в словах словоохотливой продавщицы, и совсем недавно я об этом слышала. Или читала.

Испортившаяся еда, застоявшийся нежилой запах в доме. Две недели вместо одного дня.

И тут словно лампочку у меня в голове включили, как в мультфильмах показывают. Всё встало на свои места, но не значит, что стало понятно и не страшно. Историю с геологом на болоте – вот что всё это напомнило мне. Вот что отмечал тремя восклицательными знаками Лоскатухин – временную петлю, когда для человека время протекает в несколько раз медленнее, чем для обычного мира. То, что противоречит всем законам физики. Законам здравого смысла тоже, к сожалению.

– Для деревенских если один день не увидел, так сразу пропал человек. Каждый день, что ли, нужно было ходить и отмечаться, – шепнула мама мне насмешливо. Я открыла было рот, чтобы сказать правду, но мама уже договаривалась с продавщицей, чтобы шофёр хлебного фургона подбросил нас к автобусной остановке на трассе.

Я порывалась поговорить со словоохотливой тётенькой, надеясь, что она объяснит маме свои слова и всё расскажет, но взрослые вообще не обращали на меня внимания, обсуждая свои дела, так что мама так и осталась при своём убеждении относительно местных нравов.

Поневоле подумалось, что всё против того, чтобы я заставляла маму вспомнить о причине нашего отъезда.

Мы забрались в кабину фургона, и оттуда я долго махала цветастой продавщице, испытывая к ней самые добрые чувства. Хотя совсем недавно дико злилась на неё. Я бы и с Галкой попрощалась, показала бы ей, что у нас всё в порядке. Мне казалось, что это нужно было сделать, только вот обстоятельства складывались так быстро и удачно, словно нас что-то гнало отсюда, не давая и минуты лишней задержаться. На самом деле я была очень-очень рада этому и даже удивлялась странному желанию прощаться с местными знакомыми, желанию, которое раньше у меня вовсе не возникало.

Толстушка-продавщица, стоя на пороге своего магазина, долго махала нам вслед, пока мы окончательно не скрылись из виду.

А вот шофёр отчего-то очень стеснялся нас, всю дорогу молчал и слушал на автомагнитоле какие-то слезливые песни, популярные на радио «Шансон». Зато довёз очень быстро и даже денег не взял. И умчался прочь так стремительно, взвизгнув покрышками, словно мы могли передумать и ему пришлось бы везти нас обратно.

– Псих, – констатировала мама, процитировав Ёжика в тумане из одноимённого мультика.

Она хотела ещё что-то сказать по этому поводу, уже повернувшись ко мне с хулиганистым выражением лица, но тут неожиданно, подняв облако пыли и выхлопных газов, подъехал междугородний автобус, и мы одновременно страшно удивились этому. Это была настоящая удача (опять!) или совпадение, потому что всем абсолютно было известно, насколько нерегулярно ходит рейсовый транспорт в этом районе, не говоря уж об обычных машинах.

Глава 36

Мы забрались в автобус.

Мама задержалась у водителя, чтобы оплатить проезд, а я осмотрела салон.

Все места были забиты, но две толстенькие бабушки, замотанные в какое-то невероятное количество платков и шалей, и это несмотря на стоявшую жару, переглянувшись, с недовольными причитаниями и вздохами сняли с сидений свои многочисленные корзины да авоськи. Честно говоря, сначала я приняла их скарб за спящего бомжа. Тем более что все эти бабулькины вещички покоились бок о бок с недовольной тётенькой, водрузившей на колени авоську, полную непонятной травы. Будто она выдернула охапку из стога сена.

В любом случае места хватило как раз нам с мамой.

Было душно, автобус пропитался удушающей смесью бензинной вони, пота и пива, которое прямо из пластиковой бутылки хлебали неопределённого возраста работяги на заднем сидении. Но эти запахи были привычными, человеческими, и я им даже была рада. Это не болотная вонь.

Зажатая с одной стороны мамой, а с другой – тётенькой с авоськой, сразу взопревшая, я тем не менее почувствовала невероятное спокойствие и даже уют.

Неужели всё кончилось, и мы едем домой?

Прикрыв глаза, я стала погружаться в дремоту. Во всяком случае, так бы мне хотелось.

На самом-то деле в голову начали лезть самые противные и страшные воспоминания. Что было бы, если бы я поступила не так, а иначе. Что было бы, если бы никто не появился. Что было бы, если бы мама…

Я пару раз с силой зажмурилась, стараясь прогнать воспоминания, но они упорно лезли, как обычно, именно те, которые не нужны.

Надо было отвлечься, заняться чем-то привычным, что всегда помогало мне убивать время в обычной жизни.

Убивать… Мерзкое слово…

Украдкой, стараясь не задеть локтями ни маму, ни тётеньку, я вытащила телефон и начала листать мессенджеры. Интернета по-прежнему не было, но теперь это было совершенно всё равно. Вокруг были люди, мы ехали по совершенно обычной дороге в совершенно обычном автобусе по заранее известному маршруту.

Хотя я листала чаты совсем недавно, казалось, что прошла целая вечность. Будто вообще другая жизнь.

Наткнулась на Дашкину просьбу и поёжилась.

Сразу почувствовалась намокшая от пота на спине майка, и эта сырость была противная, липкая, какая-то болезненная.

Я сама могла бы рассказать им кучу страшилок. И могу. Но не хочу.

На душе сделалось тоскливо, когда я вспомнила, что придётся всё рассказывать папе.

Рассказать как?

Закрыв чат и набрав побольше воздуха, быстро, пока не передумала, зашла в фотографии…

Вот последний сделанный на телефон снимок. Список литературы на лето. Я его щёлкнула прямо в кабинете русского, чтобы не таскать с собой листок.

– Вот ты книгоманка! – засмеялась мама, шутливо тыкая меня в бок. Она заглядывала ко мне через плечо в экран телефона.

Я даже не заметила, сколько времени она уже читала вместе со мной. Замотанные старушки напротив весело скалились беззубыми ртами.

Да, со стороны всё выглядело именно так, как предположила мама. Книгоманка. При условии, что у тебя стёрта память.

Я быстро пролистала фотки назад, прошлась по альбомам, зашла в удалённые снимки. Ничего. Будто я вообще не пользовалась телефоном ни в каком виде после приезда в Анцыбаловку.

Не было ни одной фотографии мамы в лесу, когда мы дурачились. Думали, что дурачились.

Не было даже просто тех жутких пейзажных фоток, со странными деревьями и кустами, которыми я надеялась пугать ребят, сочиняя зловещие небылицы. Думала, что нужно что-то сочинять.

И не было той самой главной фотографии, которую я показывала и Галке, и её бабушке, и Василию Фёдоровичу, и которую я собиралась показать маме с папой. Показать всем.

И дневника нет, остался на кухонном столе, куда я его сама и выложила из промокшей сумки. Думала ведь забрать, но забыла. И сумка моя осталась в доме.

Лоскатухин пропал. Пропал с фотографий. Пропал из маминой памяти.

Пропало всё, будто и не бывало никогда.

Но я-то всё помню.

Я медленно подняла голову и встретилась взглядом с мамой. Она улыбалась. Эту улыбку словно приклеили поверх её рта, настолько она была неестественной. И мама не моргала.

Мне показалось, что меня сейчас вырвет. Что кожу опять стянуло на затылке, будто кто с силой дёрнул меня за волосы. За волосы с седой прядью.

Мне хотелось кричать и плакать.

Автобус тряхнуло на кочке. Мама моргнула, кивнула мне и отвернулась к окну.

Я посмотрела на потемневший экран телефона, нажала пару кнопок. Это было бессмысленно. Телефон полностью разрядился.

Content

Мастрюкова Татьяна Болотница

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Случай на охоте

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Временнáя яма

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36