Агата Кристи

Зов крыльев

I

Сайлас Хеймер впервые услышал об этом однажды февральской зимней ночью. Они с Диком Борроу возвращались со званого ужина у Бернарда Селдона, невропатолога. Борроу был непривычно молчалив, и Сайлас Хеймер спросил с любопытством, о чем он думает. Ответ Борроу был неожиданным.

– Я думал о том, что среди всех мужчин, которых мы встретили сегодня вечером, только двое могли бы утверждать, что счастливы. И эти двое, как ни странно, – это вы и я.

Выражение «как ни странно» было вполне уместным, так как невозможно представить себе двух более непохожих друг на друга людей, чем Ричард Борроу, трудолюбивый протестантский священник из Ист-Энда, и холеный, самодовольный Сайлас Хеймер, о миллионах которого знали все.

– Странно, понимаете ли, – размышлял Борроу, – я думаю, вы единственный довольный жизнью миллионер из всех, кого я знаю.

Хеймер несколько мгновений молчал. И заговорил уже другим тоном.

– Когда-то я был жалким, дрожащим мальчишкой, продавал газеты. Мне тогда хотелось того, что я получил сейчас: комфорта и роскоши, которые дают деньги, но не власти. Я хотел денег не для того, чтобы использовать их как силу, а чтобы щедро тратить – на себя! Как видите, я с вами откровенен. Говорят, что за деньги нельзя купить все. Это правда. Но можно купить все, что я захочу, и я этим доволен. Я материалист, Борроу, материалист до мозга костей!

Яркий свет оживленной магистрали подтверждал это искреннее признание. Элегантная фигура Сайласа Хеймера выглядела более внушительной благодаря тяжелому пальто на меху, а яркий свет подчеркивал толстые складки плоти под его подбородком. Дик Борроу с худым лицом аскета и рассеянными глазами фанатика был полной его противоположностью.

– А вот вас я не понимаю, – с нажимом произнес Хеймер.

Борроу улыбнулся.

– Я живу среди нищеты, лишений и голода, всех недугов плоти. И поддерживает меня видение возвышенного. Это понять нелегко, если вы не верите в видения, а вы, насколько я понимаю, не верите.

– Я не верю в то, чего не могу увидеть, услышать и потрогать, – бесстрастно произнес Сайлас Хеймер.

– Вот именно. Между нами есть разница. Ну, до свидания, сейчас меня поглотит земля!

Они подошли к дверям освещенной станции метро, на котором Борроу предстояло ехать до дома.

Хеймер пошел дальше один. Он был рад, что отослал сегодня машину и предпочел пройтись пешком. Воздух был свежим и морозным, он наслаждался теплом окутывающего его меха.

На мгновение он остановился у бровки, собираясь перейти дорогу. Большой автобус тяжело катился в его сторону. Хеймер ждал, пока тот проедет мимо, в состоянии расслабленной лени. Если бы он захотел пересечь улицу перед автобусом, ему бы пришлось поторопиться, а торопиться он очень не любил.

Рядом с ним какой-то пьяный – потрепанный изгой человеческого общества – свалился с тротуара на мостовую. Хеймер услышал крик, увидел, как автобус вильнул, пытаясь уйти от столкновения, – и вот он уже тупо смотрит, со все возрастающим ужасом, на неподвижную груду тряпья посередине улицы.

Толпа собралась, как по волшебству, центром ее были два полицейских и водитель автобуса. Но Хеймер, словно зачарованный, с ужасом уставился на эту безжизненную груду, которая только что была человеком, таким же, как он сам. Он содрогнулся, словно почувствовал угрозу.

– Не вините себя, папаша, – заметил стоящий рядом какой-то бродяга. – Вы бы ничего не смогли поделать. Ему все равно пришел бы конец.

Хеймер в изумлении посмотрел на него. Мысль о том, что он мог бы попытаться спасти того человека, до этого не приходила ему в голову. Теперь он отбросил эту идею как абсурдную. Ну, если бы он был настолько глуп, чтобы в тот момент… Хеймер резко оборвал эту мысль и пошел прочь от толпы. Его трясло от безотчетного, невыразимого ужаса, который он не мог подавить. Приходилось признаться себе, что он боится, ужасно боится… смерти. Смерти, которая приходит с такой страшной неотвратимостью и не щадит ни богатых, ни бедных.

Он зашагал быстрее, но этот новый страх не покидал его, сжимал его в своих леденящих объятиях.

Хеймер удивлялся сам себе, поскольку знал, что по натуре не был трусом. Пять лет назад, размышлял он, он не испытал бы такого страха. Потому что тогда жизнь еще не была такой сладкой… Да, вот в чем дело; любовь к жизни была ключом к разгадке этой тайны. Его жажда жизни сейчас достигла высшей точки; и грозило ему только одно – смерть-разрушительница!

Он свернул с освещенной магистрали. Узкий переулок между высокими стенами был коротким путем на площадь, где стоял его дом, славящийся своими сокровищами искусства. Шум улицы за его спиной ослабел и пропал, и слышался только мягкий стук его собственных шагов.

А потом из мрака впереди донеслись другие звуки. У стены сидел какой-то человек и играл на флейте. Разумеется, один из бесчисленного племени уличных музыкантов, но почему он выбрал такое странное место? Конечно, в такое позднее время полиция… Хеймер не успел додумать эту мысль, так как вдруг с изумлением увидел, что у этого человека нет ног. Пара костылей стояла у стены рядом с ним. Теперь Хеймер видел, что он играет не на флейте, а на каком-то странном инструменте, звуки которого были гораздо выше и чище, чем у флейты.

Человек продолжал играть. Он не обратил внимания на приближение Хеймера. Голова его была запрокинута далеко назад, словно его уносила вверх радость, рожденная собственной игрой, и мелодия лилась так чисто и радостно, взмывала все выше и выше…

Это была странная мелодия. Строго говоря, это была вовсе не мелодия, а одна-единственная музыкальная фраза, немного похожая на медленный виток скрипичной партии из «Риенци»[1]. Она повторялась снова и снова, переходя из одной тональности в другую, от созвучия к созвучию, но все время поднималась вверх и достигала с каждым разом все более безграничной свободы.

Это было не похоже ни на что из того, что прежде доводилось слышать Хеймеру. В этой мелодии было нечто странное, нечто вдохновляющее, уносящее ввысь… Она… Хеймер поспешно схватился обеими руками за выступ стены рядом с ним. Он сознавал только одно: он должен удержаться внизу, любой ценой – удержаться…

Он вдруг осознал, что музыка смолкла. Безногий потянулся за костылями. А он, Сайлас Хеймер, вцепился, как лунатик, в каменный выступ только по той причине, что его посетила совершенно нелепая идея – абсурдная на первый взгляд! – что он отрывается от земли, что музыка уносит его вверх…

Он рассмеялся. Что за безумная мысль! Разумеется, его ноги ни на мгновение не отрывались от земли, но что за странная галлюцинация! Быстрое постукивание дерева по мостовой сообщило ему, что калека уходит. Хеймер смотрел ему вслед до тех, пока фигура этого человека не растаяла во мраке. Странный человек!

Он пошел дальше уже медленнее, не в силах избавиться от воспоминания об этом странном, невероятном ощущении, что земля уходит у него из-под ног…

И тут, повинуясь внезапному порыву, он повернулся и поспешно зашагал в том направлении, куда ушел калека. Этот человек не мог уйти далеко, он его быстро догонит.

Как только Хеймер увидел фигуру калеки, который медленно шел, пошатываясь, он крикнул:

– Эй! Погодите минутку.

Человек остановился и стоял неподвижно, пока Хеймер не поравнялся с ним. Фонарь горел как раз над его головой и освещал каждую черточку лица. Сайлас Хеймер невольно ахнул от изумления. У этого человека была самая красивая голова, какую ему доводилось видеть. Его возраст мог быть любым; несомненно, он не был мальчиком, и все же преобладающей его особенностью была юность – юность, полная неистовой, страстной энергии!

Как ни странно, Хеймер никак не решался начать разговор.

– Послушайте, – смущенно произнес он, – я хочу знать, что вы только что играли?

Человек улыбнулся… От его улыбки мир внезапно наполнился радостью.

– Это старая мелодия, очень старая… Ей много лет… много столетий.

У него была странная дикция, чистая и отчетливая, с одинаковым ударением на каждом слоге. Он явно не был англичанином, и все-таки Хеймер затруднялся определить его национальность.

– Вы не англичанин? Откуда вы родом?

Снова широкая, веселая улыбка.

– Из-за моря, сэр. Я приехал… давно, очень давно.

– Должно быть, с вами случилось несчастье. Это было недавно?

– Уже довольно давно, сэр.

– Не повезло, что вы потеряли обе ноги.

– Это было к лучшему, – очень спокойно ответил калека. Он со странной торжественностью посмотрел на своего собеседника. – Они были злом.

Хеймер положил ему в руку шиллинг и пошел прочь. Он был озадачен и испытывал смутное беспокойство. «Они были злом!» Какое странное заявление! Очевидно, ему сделали операцию из-за какого-то заболевания – но как странно это звучало…

Хеймер в задумчивости пошел домой, тщетно пытаясь выбросить этот случай из головы. Лежа в постели и уже погрузившись в первые волны дремоты, он услышал, как часы по соседству пробили час. Один ясный удар, а потом тишина, которую нарушил слабый знакомый звук… Хеймер внезапно узнал его. Он почувствовал, как его сердце быстро забилось. Это играл тот человек из переулка, где-то недалеко…

Лились веселые звуки, радостно звала медленная мелодия, одна и та же навязчивая короткая фраза… «Это невероятно, – прошептал Хеймер, – невероятно. В ней есть крылья…»

Все ясней и ясней, выше и выше, одна волна накатывала за другой и увлекала его с собой. На этот раз он не сопротивлялся, он позволил себе взлететь… Выше, выше… Волны звуков уносили его все выше… Они накатывали на него, торжествующие и свободные.

Все выше и выше… Они уже преодолели предел человеческого слуха, но все продолжали нарастать – вверх, все время вверх… Достигнут ли они своей конечной цели, полного совершенства высоты?

Все выше…

Что-то тянуло – тащило его вниз. Что-то большое, тяжелое и настойчивое. Оно тянуло безжалостно, тянуло его обратно, вниз… вниз…

Хеймер лежал в кровати и смотрел в окно напротив. Потом, тяжело дыша, с большим усилием приподнял руку с постели. Это движение показалось ему странно неуклюжим. Мягкость постели угнетала, как угнетали слишком тяжелые шторы на окне, не впускающие свет и воздух. Казалось, потолок давит на него. Хеймеру было душно, он задыхался. Слегка пошевелился под одеялом, и вес собственного тела показалась ему самым тяжелым гнетом…

II

– Мне нужен ваш совет, Селдон.

Селдон чуть-чуть отодвинул свой стул от стола. Он гадал, что послужило поводом для этого обеда с глазу на глаз. С зимы он редко виделся с Хеймером и сегодня вечером заметил в друге какую-то трудноуловимую перемену.

– Дело вот в чем, – сказал миллионер. – Меня беспокоит мое состояние.

Селдон улыбнулся, глядя на собеседника через стол.

– У вас очень здоровый вид.

– Не в этом дело. – Хеймер минуту помолчал, потом тихо прибавил: – Боюсь, я схожу с ума.

Невропатолог поднял взгляд с неожиданно проснувшимся интересом. Он медленно налил себе бокал портвейна, потом сказал спокойно, но бросив острый взгляд на Хеймера:

– Почему вы так решили?

– Потому что со мной что-то происходит. Нечто необъяснимое, неправдоподобное. Это не может быть правдой, поэтому я, наверное, схожу с ума.

– Не торопитесь, – предложил Селдон, – расскажите мне об этом.

– Я не верю в сверхъестественные явления, – начал Хеймер. – Никогда не верил. Но это… Ну, лучше я расскажу вам все с самого начала. Это началось прошлой зимой, однажды вечером после ужина у вас.

Потом он кратко и сжато рассказал о том, что случилось с ним по дороге домой, и его странное продолжение.

– Так это все началось. Я не могу как следует вам объяснить – это ощущение, я имею в виду, – но оно чудесное! Я такого никогда раньше не чувствовал и не видел во сне. С тех пор это продолжается. Не каждую ночь, время от времени. Музыка, ощущение, что ты поднимаешься в воздух, паришь и летишь… а потом ужасная тяжесть, притяжение к земле, а после боль, настоящая физическая боль от пробуждения. Словно спускаешься с высокой горы: вам знакома появляющаяся при этом боль в ушах? Ну, эта такая же, но только сильнее, и она сопровождается ужасным ощущением тяжести, скованности, несвободы…

Он замолчал, сделал паузу.

– Слуги уже думают, что я сошел с ума. Я не выношу жизни под крышей и в четырех стенах; я приказал устроить для себя жилище на крыше дома, под открытым небом, без мебели, ковров, всех тех вещей, которые нас душат… Но даже теперь на меня продолжают почти так же действовать окружающие дома. Мне хочется открытой местности, где можно дышать… – Он посмотрел на Селдона. – Ну, что вы скажете? Вы можете это объяснить?

– Гм, – ответил Селдон. – Есть масса объяснений. Вас загипнотизировали или вы сами себя загипнотизировали. У вас совершенно расстроены нервы. Или это всего лишь сон.

Хеймер покачал головой:

– Ни одно из этих объяснений не подходит.

– Есть и другие, – медленно произнес Селдон, – но их обычно не принимают.

– А вы готовы их принять?

– В целом – да! Мы не можем понять много такого, что нельзя объяснить обычным способом. Нам еще многое предстоит узнать, и я, например, одобряю широту взглядов.

– Что вы посоветуете мне сделать? – спросил Хеймер, помолчав.

Селдон живо подался вперед.

– Вот вам на выбор. Уезжайте из Лондона, поищите вашу «открытую местность». Возможно, сны прекратятся.

– Я не могу этого сделать, – быстро возразил Хеймер. – Дошло до того, что я не могу без них обойтись. Я не хочу без них обходиться.

– А! Так я и знал. Другой выход – найдите этого человека, этого калеку. Сейчас вы наделяете его всякими сверхъестественными качествами. Поговорите с ним. Развейте чары.

Хеймер опять покачал головой.

– Почему нет?

– Я боюсь, – просто ответил он.

Селдон сделал нетерпеливый жест.

– Не надо так слепо во все это верить! Эта мелодия, то средство, с которого все это начинается, какая она?

Хеймер напел ее, а Селдон слушал, озадаченно нахмурившись.

– Немного похоже на отрывок из увертюры к «Риенци». В ней есть нечто уносящее ввысь, у нее есть крылья. Но я не уношусь от земли… А эти ваши полеты, они проходят совершенно одинаково?

– Нет-нет, – Хеймер нетерпеливо наклонился вперед. – Они меняются. Каждый раз я вижу немного больше. Это трудно объяснить. Понимаете, я всегда сознаю, что надо достичь определенной точки – музыка несет меня туда – не прямо, но одна волна за другой, каждая из них поднимается выше предыдущей, несет меня в некую самую высокую точку, выше которой нельзя подняться. Я остаюсь там, пока меня не начинает тащить обратно. Это не место – это скорее состояние. Ну, не с самого начала, но очень скоро я начал понимать, что вокруг меня есть другие вещи и они ждут, пока я смогу их заметить. Возьмите котенка. У него есть глаза, но сначала он не умеет ими видеть. Он слепой, и ему приходится учиться видеть. Именно это происходит со мной. Глаза и уши смертного мне не помогают, но есть нечто, что им соответствует, только оно еще не развито, нечто не связанное с телом. И мало-помалу оно растет. Появляется ощущение света, потом звука, потом цвета… Все это очень туманно и нечетко. Я скорее знаю о каких-то вещах, чем вижу или слышу их. Сначала это был свет, свет, который становился все сильнее и яснее… Потом песок, большие пространства красноватого песка, а там и сям – прямые длинные полосы воды, похожие на каналы…

Селдон ахнул.

– Каналы! Это интересно. Продолжайте.

– Но эти вещи не имели значения, они больше не имели значения. Настоящим было то, что я пока не мог видеть, а только слышал… Это был звук, напоминающий шорох крыльев… почему-то, не могу объяснить почему, это было восхитительно! Здесь ничего подобного нет. А потом случилось еще одно восхитительное событие – я их увидел — эти Крылья! Ох, Селдон, эти Крылья!

– Но что это было? Люди, ангелы, птицы?

– Не знаю. Я не смог увидеть – пока. Но их цвет! Цвет Крыльев – здесь такого нет, это чудесный цвет.

– Цвет Крыльев? – повторил Селдон. – А какой он?

Хеймер нетерпеливо воздел руки.

– Как я могу вам ответить? Как объяснить голубой цвет слепому? Этот цвет вы никогда не видели – цвет Крыльев!

– А дальше?

– Дальше? Это все. Дальше я еще не добрался. Но каждый раз возвращаться назад все хуже, все мучительнее. Я этого не понимаю. Я убежден, что мое тело не покидает кровати. Я убежден, что в том месте, куда я попадаю, нет моего физического тела. Но тогда почему мне так дьявольски больно?

Селдон молча покачал головой.

– Это просто ужасно – возвращаться назад. Это притяжение, потом боль, боль в каждом члене, в каждом нерве, а уши мои готовы взорваться. Потом все так давит, возникает такая тяжесть, такое ужасное чувство заточения. Я стремлюсь к свету, воздуху, пространству, прежде всего – к пространству, где можно дышать. И я стремлюсь к свободе.

– А как же все другие вещи, которые прежде так много для вас значили?

– Это самое ужасное. Они мне до сих пор так же дороги, как и прежде, если не больше. И все это: комфорт, роскошь, удовольствие – тянет меня прочь от Крыльев. Между ними постоянно идет борьба, и я не понимаю, чем все это кончится.

Селдон сидел молча. Странная история, которую он слушал, была поистине фантастична. Было ли все это бредом, дикой галлюцинацией или есть вероятность, что это правда? А если так, почему именно Хеймер? Несомненно, материалист, человек, который любил плоть и отрицал дух, был последним, кто мог увидеть пейзажи иного мира.

Сидящий напротив Хеймер с тревогой наблюдал за ним.

– Я полагаю, – медленно произнес Селдон, – вы можете только ждать. Подождите и посмотрите, что произойдет.

– Не могу! Говорю вам, я не могу! Ваш совет доказывает, что вы не понимаете. Это разрывает меня на две части, эта убийственная, затянувшаяся борьба между… между… – Он заколебался.

– Плотью и духом? – подсказал Селдон.

Хеймер тяжелым взглядом смотрел прямо перед собой.

– Полагаю, можно и так назвать. В любом случае это невыносимо… Я не могу стать свободным…

Снова Бернард Селдон покачал головой. Он попал в ловушку необъяснимых явлений. Но дал еще один совет.

– На вашем месте я бы нашел этого калеку.

Но по дороге домой он бормотал себе под нос:

– Каналы – это интересно…

III

Сайлас Хеймер вышел из дома на следующее утро, снова преисполненный решимости. Он решил последовать совету Селдона и найти безногого. Но был внутренне убежден, что его поиски окажутся напрасными и что тот человек исчез бесследно, словно его поглотила земля.

Темные здания по обеим сторонам переулка закрывали солнечный свет и делали его мрачным и таинственным. Только в одном месте, на полпути к улице, стена прерывалась, и сквозь этот промежуток падал столб золотистого света, окружавший радужным ореолом сидящую на земле фигуру человека. Эта фигура – да, это был тот самый человек!

Его странный инструмент стоял у стены рядом с костылями, а он рисовал какие-то картинки цветными мелками на плитах мостовой. Две уже были закончены – лесные пейзажи необычной красоты и изящества, с качающимися на ветру деревьями и бурным ручьем. Они казались живыми.

И снова Хеймер засомневался. Может быть, этот человек всего лишь уличный музыкант и художник, рисующий на мостовой? Или он был чем-то большим…

Внезапно самообладание миллионера рухнуло, и он закричал, яростно и гневно:

– Кто вы такой? Ради бога, скажите, кто вы?

Человек посмотрел ему в глаза с улыбкой.

– Почему вы не отвечаете? Говорите, приятель, говорите!

Затем он заметил, что калека что-то рисует с необычайной быстротой на чистой каменной плите. Хеймер следил за его движениями взглядом… Несколько смелых линий – и возникли гигантские деревья. Затем появился сидящий на валуне человек, играющий на инструменте, сделанном из трубок. Человек, со странно прекрасным лицом – и с козлиными ногами…

Рука калеки сделала быстрое движение. Тот человек продолжал сидеть на камне, но козлиные ноги исчезли. И снова он посмотрел в глаза Хеймера.

– Они были злом, – произнес он.

Хеймер смотрел на него, словно зачарованный. Потому что лицо перед ним было лицом с картины, но странно, невероятно прекрасным… На нем не осталось ничего, кроме пылкой, огромной радости жизни.

Хеймер повернулся и почти побежал по переулку на яркий солнечный свет, твердя про себя: «Невероятно. Невероятно… Я сошел с ума, я вижу сон!». Но это лицо преследовало его – лицо Пана…

Хеймер пошел в парк и сел на скамейку. В это время там было безлюдно. Несколько нянек с детишками сидели в тени деревьев, а там и сям на зеленых лужайках, подобно островам в море, валялись какие-то люди…

Слова «нищий бродяга» были для Хеймера символом несчастья. Но сегодня он им вдруг позавидовал. Они показались ему единственными свободными созданиями на свете. Земля под ними, небо над ними, мир, в котором они бродили… их ничто не сковывало, ничто не ограничивало.

Словно его осенила мысль, и он понял: его так безжалостно сковывает как раз то, что он ценил и чему поклонялся больше всего, – богатство! Он считал его самой мощной силой на земле, и теперь, опутанный его золотыми нитями, понял истину своих слов. Именно деньги держат его в рабстве…

Но так ли это? Действительно ли это деньги? Существует ли более глубокая и более точная истина, которую он не заметил? Деньги ли это – или его собственная любовь к деньгам? Его удерживают оковы, которые выковал он сам; не само богатство, а любовь к богатству стала его оковами.

Теперь Хеймер ясно понял те силы, которые разрывали его надвое: уютная, состоящая из многих частей сила материального, которая обволакивает, окружает его, и противостоящий ей ясный, повелительный зов – про себя он назвал его Зовом Крыльев. В то время как сила материального боролась за него, удерживала его, Зов Крыльев презирал войну и не опускался до борьбы. Он только звал, звал непрестанно… Хеймер так ясно слышал его, будто он говорил словами.

– Со мной нельзя торговаться, – казалось, говорил он. – Ибо я превыше всех других вещей. Если последуешь моему призыву, ты должен отказаться от всего остального и перерезать все путы, которые тебя удерживают. Потому что только Свободные последуют туда, куда я веду…

– Я не могу, – закричал Хеймер, – я не могу!..

Несколько человек оглянулись и посмотрели на крупного мужчину, который сидел и разговаривал сам с собой.

Итак, от него требовалась жертва, он должен пожертвовать самым дорогим для себя, тем, что было частью его самого.

Частью его самого — он вспомнил человека без ног…

IV

– Какими судьбами вас сюда занесло? – спросил Борроу.

Действительно, миссия в Ист-Энде была средой, непривычной для Хеймера.

– Я слушал много проповедей, – сказал миллионер, – и все они говорят о том, что можно было бы сделать, если бы у вас были средства. Я пришел сказать вам следующее: вы можете получить эти средства.

– Вы очень добры, – ответил Борроу. – Крупное пожертвование, а?

Хеймер сухо улыбнулся.

– Я бы сказал – да. Просто все, что у меня есть, до последнего пенни.

– Что?

Хеймер изложил ему подробности коротко и по-деловому. У Борроу закружилась голова.

– Вы… вы хотите сказать, что отдаете все свое состояние на облегчение положения бедняков Ист-Энда, а меня назначаете доверенным лицом?

– Именно так.

– Но почему, почему!

– Не могу объяснить, – медленно произнес Хеймер. – Помните наш разговор о видениях в прошлом феврале? Ну, это видение овладело мною.

– Это замечательно! – Борроу нагнулся вперед, глаза его сверкали.

– В этом нет ничего особенно замечательного, – мрачно ответил Хеймер. – Мне наплевать на нищих Ист-Энда. Если им что и нужно – так это выдержка! Я тоже был беден, но вырвался из нищеты. Однако я должен избавиться от денег. Но эти дурацкие благотворительные общества их не получат. Накормите на мои деньги тела страждущих или их души – предпочтительно первые. Я сам бывал голодным, но вы можете поступать, как вам угодно.

– Никогда ни о чем подобном не слышал, – заикаясь, произнес Борроу.

– Все уже сделано, и с этим покончено, – продолжал Хеймер. – Юристы наконец-то подготовили все бумаги, и я их подписал. Могу вас заверить, что был очень занят последние две недели. Избавиться от состояния почти так же трудно, как и заработать его.

– Но вы… вы оставили себе хоть что-нибудь?

– Ни одного пенни, – весело ответил Хеймер. – Нет, это не совсем так. У меня в кармане лежит монетка в два пенса. – И он рассмеялся.

Он попрощался со своим озадаченным другом и вышел из миссии на узкие, дурно пахнущие улицы. Те слова, которые он так весело произнес только что, вспомнились ему теперь, и он остро ощутил потерю. «Ни одного пенни!» Из всего своего огромного состояния Хеймер не сохранил ничего. Теперь он боялся, боялся нищеты, голода и холода. Жертва не принесла ему радости.

И все же Хеймер сознавал, что груз вещей и угроза от них исчезли, они больше не давили на него и не удерживали на земле. Избавление от цепей опалило и ранило его, но видение свободы осталось с ним и придавало ему силы. Возможно, материальные потребности приглушат Зов, но не могут убить его, так как он знает, что Зов бессмертен и не может умереть.

В воздухе чувствовалось дыхание осени, дул холодный ветер. Хеймер ощутил холод и задрожал, и еще он был голоден – забыл пообедать. Это делало будущее очень близким. Невероятно, что он все это отдал: покой, комфорт, тепло! Его тело кричало от бессилия… А затем к нему снова пришло радостное, влекущее ввысь чувство свободы.

Хеймер колебался. Он находился рядом со станцией метро. У него в кармане лежали два пенса. Ему пришла в голову мысль отправиться на метро к парку, где две недели назад он видел лежащих в траве праздных людей. Кроме этой прихоти, у него не было планов на будущее. Сейчас он всерьез считал, что сошел с ума, люди в здравом рассудке не поступают так, как он. И все же, если это так, то безумие – чудесная, удивительная вещь.

Да, сейчас он отправится на открытое пространство парка, и для него имело особое значение, что он поедет туда на метро. Потому что метро для него было воплощением всех ужасов погребения, жизни в заточении… Он выйдет из этой тюрьмы на свободу, к просторным зеленым лужайкам и к деревьям, которые скрывают угрозу наступающих со всех сторон домов.

Лифт быстро и неумолимо спустил его вниз. Воздух был тяжелым и безжизненным. Хеймер встал на самом конце платформы, подальше от толпы людей. Слева от него находилось отверстие тоннеля, из которого скоро появится поезд, похожий на змею. Он ощущал в этом месте какое-то зло. Рядом с ним никого не было, кроме сгорбившегося на скамье парня, погруженного, по-видимому, в пьяное забытье.

Издалека донесся слабый, грозный рокот поезда. Парень встал со скамейки и шаркающими шагами двинулся к Хеймеру, а потом остановился на краю платформы, заглядывая в тоннель.

Затем – это случилось так быстро, просто невероятно быстро – он потерял равновесие и упал…

Сотни мыслей хлынули одновременно в мозг Хеймера. Он увидел бесформенную груду, которую переехал автобус, и услышал голос, произносивший: «Не вините себя, папаша. Вы бы ничего не могли поделать». А вместе с этим пришло понимание, что эту жизнь может спасти только он, если ее суждено спасти. Больше никого рядом не было, а поезд уже подошел совсем близко… Все это пронеслось в его мозгу с молниеносной скоростью. Мысли его были странно спокойными и четкими.

У него оставалось одно короткое мгновение, чтобы принять решение, и он понял в это мгновение, что страх смерти он не смог подавить. Хеймер ужасно боялся. А потом поезд вылетел из-за поворота тоннеля, он уже не мог бы вовремя затормозить.

Хеймер быстро схватил парня в охапку. Его охватил не порыв природной доблести, его дрожащая плоть лишь повиновалась команде чужого духа, который призывал к жертве. Сделав последнее усилие, он выбросил парня на платформу, а сам упал…

И внезапно его страх умер. Материальный мир больше не удерживал его внизу. Хеймер освободился от своих оков. На мгновение ему показалось, что он слышит ликующую свирель Пана. Затем – ближе и громче, заглушая все остальное, – раздался радостный шорох приближающихся бесчисленных Крыльев… окружая и окутывая его…

Примечания

1

Опера Вагнера.

Content

Агата Кристи
Зов крыльев

I

II

III

IV

Примечания