Агата Кристи

Четвертый человек

Каноник Парфитт немного запыхался. Человек в его возрасте уже не в силах бегать за поездом. Во-первых, фигура у него уже не та, что была, и с утратой стройности он все чаще начинал задыхаться. По этому поводу сам каноник всегда с достоинством замечал: «Сердце, знаете ли!»

Он со вздохом облегчения уселся в углу вагона первого класса. Тепло натопленного вагона доставляло ему большое удовольствие. За окнами падал снег. Удачно, что ему досталось место в уголке для этого долгого ночного путешествия. Иначе ехать было бы очень неудобно. В этом поезде следовало предусмотреть спальный вагон.

Три других угла были уже заняты, и, окидывая взглядом попутчиков, каноник Парфитт увидел, что мужчина в дальнем углу приветливо улыбается ему, как знакомому. Это был чисто выбритый мужчина с насмешливым лицом и слегка поседевшими на висках волосами. Его профессия юриста была настолько очевидна, что никто в ней не усомнился бы ни на секунду. Сэр Джордж Дюран был действительно очень известным адвокатом.

– Ну, Парфитт, – добродушно заметил он, – вам пришлось бежать, не так ли?

– Боюсь, это очень вредно для моего сердца, – сказал каноник. – Какое совпадение, что я вас здесь встретил, сэр Джордж. Вы едете далеко на север?

– В Ньюкасл, – лаконично ответил сэр Джордж и прибавил: – Между прочим, вы знакомы с доктором Кэмпбеллом Кларком?

Мужчина, сидящий на той же стороне вагона, что и каноник, приветливо кивнул ему.

– Мы встретились на платформе, – продолжал адвокат. – Еще одно совпадение.

Каноник Парфитт с большим интересом посмотрел на доктора Кэмпбелла Кларка. Ему часто доводилось слышать это имя. Доктор Кларк прославился как терапевт и психиатр, а его последняя книга «Проблемы бессознательного» стала самой обсуждаемой книгой года.

Каноник Парфитт увидел квадратную челюсть, очень спокойные голубые глаза и рыжеватые волосы, еще не тронутые сединой, но быстро редеющие. И еще у него возникло впечатление, что перед ним очень сильная личность.

По совершенно естественной ассоциации каноник посмотрел на место прямо напротив своего, почти ожидая и оттуда встретить узнающий взгляд, но четвертый пассажир оказался совершенно ему незнакомым – он показался канонику иностранцем. Это был не очень крупный, смуглый мужчина довольно непримечательной внешности. Он съежился под большим пальто и, казалось, крепко спал.

– Каноник Парфитт из Брэдчестера? – приятным голосом осведомился доктор Кэмпбелл Кларк.

Каноник выглядел польщенным. Его «научные проповеди» действительно пользовались большим успехом, особенно после того, как о них рассказали в прессе. Ну что ж, именно в этом нуждается церковь – в добротном, злободневном материале.

– Я с большим интересом прочел вашу книгу, доктор Кларк, – сказал он. – Хотя она местами немного трудновата для моего понимания.

Тут вмешался Дюран.

– Что вы предпочитаете – побеседовать или поспать, каноник? – спросил он. – Признаюсь сразу же, что страдаю бессонницей, и поэтому я за то, чтобы побеседовать.

– О! Конечно. Несомненно, – ответил каноник. – Я редко сплю в этих ночных поездках, а книга, которую я взял с собой, очень скучная.

– По крайней мере, у нас весьма представительная компания, – с улыбкой заметил доктор. – Церковь, Закон и Медицина.

– Не так много существует тем, по которым мы не могли бы высказать свое мнение, а? – рассмеялся Дюран. – Церковь – с точки зрения духовности, я – с чисто светской и юридической, а у вас, доктор, самая широкая область, от чисто патологической до психологической! Мы втроем можем высказать исчерпывающее суждение по любому предмету, как мне кажется.

– Не столь исчерпывающее, как вам кажется, – возразил доктор Кларк. – Существует другая точка зрения, которую вы не учли, и очень важная.

– А именно? – спросил адвокат.

– Точка зрения Человека с Улицы.

– Разве она так важна? Разве Человек с Улицы обычно не бывает неправ?

– О, почти всегда. Но у него есть то, чего не хватает всем экспертам, – своя собственная точка зрения. В конце концов, знаете, невозможно уйти от личных взаимоотношений. Я столкнулся с этим в моей профессии. На каждого по-настоящему больного пациента, который ко мне обращается, приходится по крайней мере пятеро, у которых нет никакого недуга, кроме неумения ужиться с обитателями своего дома. Они называют свой недуг как угодно – от воспаления коленной чашечки до писчей судороги, но суть одна и та же: воспаление от трения о чужую психику.

– Наверное, у вас много пациентов с «нервами», – с пренебрежением заметил каноник. У него-то самого нервы были отличные.

– А что вы под этим подразумеваете? – Собеседник стремительно повернулся к нему. – Нервы! Люди произносят это слово, а потом смеются, как это сделали вы. «У такого-то все в порядке, – говорят они. – Просто нервы». Но, боже правый, в этом-то вся суть! Можно понять любой телесный недуг и вылечить его. Но в настоящий момент мы знаем о скрытых причинах сотен нервных заболеваний не намного больше, чем знали, скажем, во времена королевы Елизаветы!

– Господи, – произнес каноник Парфитт, немного растерявшись от этого наскока. – Неужели это правда?

– Учтите, мы все же продвинулись в наших познаниях, – продолжал доктор Кэмпбелл Кларк. – В прежние времена мы считали человека просто животным, имеющим тело и душу, причем главная роль отводилась первому.

– Тело, душу и дух, – мягко поправил его каноник.

– Дух? – медик странно улыбнулся. – Что вы, священнослужители, понимаете под «духом»? Знаете, вы всегда весьма неясно его определяли. Все прошлые века вы избегали давать точное определение.

Каноник прочистил горло, готовясь произнести речь, но, к его огорчению, ему такой возможности не дали. Доктор продолжал:

– И уверены ли мы, что это слово – «дух»? Возможно, это «духи»?

– «Духи»? – переспросил сэр Джордж Дюран, насмешливо подняв брови.

– Да. – Кэмпбелл Кларк перевел на него взгляд, наклонился вперед и легонько постучал его пальцем по груди. – Вы так уверены, – мрачно спросил он, – что в этом каркасе всего один обитатель? Ибо это всего лишь каркас – жилые апартаменты, которые сдаются внаем с полной меблировкой на семь лет, на двадцать один, сорок один, семьдесят один год – как повезет! И в конце срока жилец постепенно вывезет свои вещи, а потом и сам уедет из дома, и тогда дом разрушится, станет гниющими развалинами. Вы хозяин этого дома, это следует признать, но разве вы никогда не ощущали присутствия в нем других – бесшумно снующих слуг, которых почти никогда не замечают, только во время выполнения ими работы, той работы, о которой вы и не подозреваете? А может, это друзья, настроения, которые овладевают вами и делают вас на время «другим человеком», как принято выражаться? Вы – король замка, это правда, но будьте уверены, там также живет и «грязный негодяй».

– Мой дорогой Кларк, – протянул адвокат. – Вы меня положительно смущаете. Неужели мой разум и вправду представляет собой поле боя враждующих личностей? Это последнее научное открытие?

Доктор в свою очередь пожал плечами.

– Ваше тело, несомненно, поле боя, – сухо ответил он. – Если тело, то почему не разум?

– Очень интересно, – произнес каноник Парфитт. – Ах! Удивительная наука, удивительная наука! – А про себя он подумал: «Я могу сделать из этой идеи очень интересную проповедь».

Но доктор Кэмпбелл Кларк откинулся на спинку сиденья, его временное возбуждение иссякло.

– Между прочим, – заметил он сухим тоном профессионала, – именно случай раздвоения личности заставил меня поехать в Ньюкасл сегодня ночью. Очень интересный случай. Случай невроза, несомненно. Но вполне подлинный.

– Раздвоение личности, – задумчиво произнес сэр Джордж Дюран. – Это не так уж редко встречается, как мне кажется. И потеря памяти тоже, правда? Я знаю, что подобное дело рассматривалось недавно в суде по делам о наследстве.

Доктор Кларк кивнул.

– Конечно, классический случай, – сказал он, – это случай Фелисии Болт. Может быть, вы о нем слышали?

– Конечно, – ответил каноник Парфитт. – Я помню, что читал о нем в газетах, но уже довольно давно – по крайней мере семь лет назад.

Доктор Кэмпбелл Кларк кивнул головой.

– Эта девушка прославилась на всю Францию. Ученые всего мира приезжали посмотреть на нее. В ней уживались по крайней мере четыре разных личности. Их называли Фелисия-1, Фелисия-2, Фелисия-3 и так далее.

– Разве там не подозревали намеренного надувательства? – настороженно спросил сэр Джордж.

– Личности Фелисии-3 и Фелисии-4 вызвали некоторое сомнение, – признал доктор. – Но основные факты остаются. Фелисия Болт была крестьянской девушкой из Бретани. Она была третьим ребенком из пяти в семье, дочерью отца-пьянчуги и умственно отсталой матери. Во время одного из запоев отец задушил мать и, если я правильно помню, был приговорен к пожизненному заключению. Тогда Фелисии было пять лет. Какие-то добрые люди заинтересовались ребенком, и Фелисию вырастила и воспитала незамужняя англичанка, которая содержала нечто вроде приюта для брошенных детей. Однако с Фелисией ее постигла почти полная неудача. Она описывает девушку как неестественно отсталую и тупую; ее с огромным трудом удалось научить читать и писать, а руки у нее были неуклюжими. Эта дама, мисс Слейтер, пыталась приспособить девушку к роли домашней прислуги и даже нашла для нее несколько рабочих мест, когда та стала достаточно взрослой. Но она нигде не задерживалась надолго из-за своей тупости и крайней лени.

Доктор на минуту замолчал, а каноник, перекладывая одну ногу на другую и поплотнее укутываясь в дорожный плед, внезапно заметил, как сидящий напротив него мужчина слегка шевельнулся. Его глаза, раньше закрытые, теперь были открыты, и что-то в них поразило достойного каноника – что-то насмешливое и трудно поддающееся определению. Похоже, этот человек слушал и втайне потешался над тем, что слышал.

– Есть фотография Фелисии Болт, сделанная в то время, когда ей было семнадцать лет, – продолжал доктор. – На ней она выглядит нескладной крестьянской девушкой крепкого телосложения. Ничто на этом снимке не указывает на то, что скоро она станет одной из самых известных персон во Франции.

Пять лет спустя, когда Фелисии Болт было двадцать два года, у нее случилось сильное нервное заболевание, а после выздоровления начались странные явления. Вот факты, засвидетельствованные многими видными специалистами. Личность по имени Фелисия-1 ничем не отличалась от Фелисии Болт, какой она была все двадцать два года жизни. Фелисия-1 плохо и неуверенно писала по-французски, не говорила на иностранных языках и не умела играть на пианино. Фелисия-2, напротив, бегло говорила по-итальянски и довольно хорошо – по-немецки. Ее почерк был совершенно не похож на почерк Фелисии-1, и она свободно и выразительно писала по-французски. Она могла обсуждать политику и искусство и страстно увлекалась игрой на фортепьяно. Фелисия-3 имела много общего с Фелисией-2. Она была умна и хорошо образованна, но с точки зрения морального облика представляла полную ей противоположность. Она даже казалась совершенно развратным созданием, но ее развращенность была характерна для парижанки, а не для провинциалки. Она знала весь парижский жаргон и выражения шикарного полусвета. Ее речь была усыпана ругательствами, и она поносила религию и так называемых «добродетельных людей» самыми последними словами. Наконец, существовала Фелисия-4 – мечтательное, почти слабоумное создание, явно набожное и якобы имеющее дар ясновидения; но эта четвертая личность проявлялась слабо, была почти неуловимой, и иногда ее считали намеренным обманом со стороны Фелисии-3, чем-то вроде розыгрыша для доверчивой публики. Могу сказать, что каждая из этих личностей (возможно, за исключением Фелисии-4) была отчетливо выраженной и независимой и не знала о существовании других. Фелисия-2, несомненно, доминировала и иногда сохранялась в течение двух недель подряд; затем внезапно появлялась Фелисия-1 на день или два. После этого, возможно, – Фелисия-3 или 4, но две последние редко владели телом больше нескольких часов. Каждая перемена сопровождалась сильной головной болью и глубоким сном, и в каждом случае наблюдалась полная потеря памяти о других состояниях; каждая личность возвращалась в тот момент жизни, когда покинула ее, и ничего не знала о том, что происходило во время ее отсутствия.

– Поразительно, – прошептал каноник. – Совершенно поразительно. Мы пока почти ничего не знаем о чудесах вселенной.

– Мы знаем, что в ней существуют очень ловкие жулики, – сухо заметил адвокат.

– Дело Фелисии Болт изучали юристы наряду с медиками и учеными, – быстро возразил доктор Кэмпбелл Кларк. – Мэтр Кимбельер, как вы помните, провел самое тщательное расследование и подтвердил мнение ученых. И, в конце концов, почему это должно нас так удивлять? Нам ведь попадаются яйца с двумя желтками? И бананы-близнецы? Почему не двойная душа в одном теле?

– Двойная душа? – запротестовал каноник.

Доктор Кэмпбелл Кларк обратил на него взгляд своих пронзительных голубых глаз.

– Как еще это можно назвать? То есть если личность и есть душа?

– Хорошо, что подобные отклонения характерны лишь для «психов», – заметил сэр Джордж. – Если бы такие случаи встречались повсеместно, это породило бы большие сложности.

– Такое отклонение, конечно, совершенно необычно, – согласился доктор. – Очень жаль, что нельзя было изучать его подольше, но всему этому положила конец внезапная смерть Фелисии.

– В ней было нечто странное, если я правильно помню, – медленно произнес адвокат.

Доктор Кэмпбелл кивнул:

– Совершенно необъяснимый случай. Девушку однажды утром нашли мертвой в постели. Ее явно задушили. Но, к всеобщему изумлению, вскоре было доказано, что она задушила себя сама. Следы на ее шее были отпечатками ее собственных пальцев. Такой способ самоубийства хотя физически не является невозможным, но требует огромной физической силы и почти нечеловеческой силы воли. Что подвигло девушку на такой отчаянный поступок, так и не выяснили. Конечно, ее психическое равновесие всегда было шатким. Но все обстоит именно так. Занавес навсегда опустился над тайной Фелисии Болт.

Именно в этот момент сидящий в дальнем углу человек рассмеялся.

Остальные трое подскочили, как от выстрела, совершенно забыв о существовании четвертого пассажира. Когда они посмотрели в его сторону, туда, где он сидел, съежившись, в своем пальто, он снова рассмеялся.

– Вы должны меня простить, джентльмены, – произнес незнакомец на безупречном английском языке, но с легким иностранным акцентом.

Он выпрямился, открыв бледное лицо с маленькими, черными как смоль усиками.

– Да, вы должны меня простить, – повторил он с насмешливым поклоном. – Но помилуйте! Бывает ли когда-нибудь сказано последнее слово в науке?

– Вам что-нибудь известно о том случае, который мы обсуждали? – учтиво спросил доктор.

– О том случае? Нет. Но я ее знал.

– Фелисию Болт?

– Да. И Аннет Равель тоже. Вы не слышали об Аннет Равель, я вижу? И все же история одной – это история другой. Поверьте мне, вы ничего не знаете о Фелисии Болт, если не знаете истории Аннет Равель.

Он вытащил часы и посмотрел на них.

– Ровно полчаса до следующей остановки. Я успею рассказать вам эту историю, – конечно, если вы хотите ее услышать.

– Пожалуйста, расскажите нам ее, – тихо попросил доктор.

– С удовольствием послушаем, – произнес каноник. – С удовольствием.

Сэр Джордж Дюран промолчал, но принял позу внимательного слушателя.

– Меня зовут Рауль Летардо, – начал их странный попутчик. – Вы только что говорили об одной английской даме, мисс Слейтер, которая занималась благотворительностью. Я родился в рыбацкой деревушке в Бретани, и когда мои родители погибли в железнодорожной катастрофе, именно мисс Слейтер пришла на помощь и спасла меня от аналога вашего английского работного дома. На ее попечении было около двадцати детей, мальчиков и девочек. Среди этих детей были Фелисия Болт и Аннет Равель. Если я не смогу заставить вас понять личность Аннет, джентльмены, то вы ничего не поймете. Они была дочерью так называемой «девушки для удовольствий», которая умерла от чахотки, покинутая своим любовником. Мать работала танцовщицей, и Аннет тоже страстно увлекалась танцами. Когда я впервые увидел ее, ей было одиннадцать лет – эдакая малышка с глазами то насмешливыми, то многообещающими, крохотное создание, полное огня и жизни. И сразу же – да, сразу же – она сделала меня своим рабом. «Рауль, сделай для меня это. Рауль, сделай для меня то». А я повиновался. Я уже тогда боготворил ее, и она это знала.

Мы вместе гуляли по берегу, мы втроем, так как Фелисия ходила вместе с нами. И там Аннет снимала туфли и чулки и танцевала на песке. А затем, когда падала, задыхаясь, рассказывала нам, что собирается делать и кем стать.

– Увидите, я буду знаменитой. Да, необычайно знаменитой. У меня будут сотни и тысячи шелковых чулок, из самого тонкого шелка. И жить я буду в изысканных апартаментах. Все мои любовники будут молодые и красивые и к тому же богатые. А когда я буду танцевать, весь Париж станет ходить на меня смотреть. Они будут кричать, вопить, сходить с ума от моего танца. А зимой я не буду танцевать. Я поеду на юг, к солнцу. Там есть виллы с апельсиновыми деревьями. У меня будет такая вилла. Я буду лежать на солнышке, на шелковых подушках, и есть апельсины. А тебя, Рауль, я никогда не забуду, какой бы богатой и знаменитой ни стала. Я буду тебя оберегать и способствовать твоей карьере. Фелисия будет моей горничной… нет, она слишком неуклюжая. Посмотри на ее руки, какие они большие и грубые.

Слыша это, Фелисия обычно сердилась. И тогда Анетт продолжала ее дразнить:

– Она так похожа на леди, эта Фелисия, такая элегантная, такая утонченная. Она просто переодетая принцесса – ха-ха.

– Мои отец и мать были женаты, не то что твои, – злобно ворчала Фелисия.

– Да, и твой отец убил твою мать. Хорошенькое дело, быть дочерью убийцы.

– А твой отец бросил твою мать гнить, – отвечала Фелисия.

– Ах да. – Аннет становилась задумчивой. – Бедная маман. Нужно быть сильной и здоровой. Самое важное – быть сильной и здоровой.

– Я сильная, как лошадь, – хвасталась Фелисия.

И она действительно была такой. У нее было сил в два раза больше, чем у любой другой девочки в доме. И она никогда не болела.

Но она была глупой, понимаете, тупой, как глупое животное. Я часто удивлялся, почему она всюду ходит за Аннет. Словно та ее околдовала. Иногда, я думаю, она ее ненавидела, Аннет действительно не была к ней добра. Она издевалась над ее медлительностью и тупостью и изводила ее в присутствии других детей. Я видел, как Фелисия бледнела от ярости. Иногда мне казалось, что она вот-вот сожмет пальцы на шее Аннет и задушит ее. У нее не хватало сообразительности отвечать на колкости Аннет, но со временем она все-таки нашла ответ, который всегда попадал в цель. Это было упоминание о ее здоровье и силе. Она поняла (а я всегда это знал), что Аннет завидует ее физическому здоровью, и инстинктивно наносила удар в это слабое место в броне своего врага.

Однажды Аннет прибежала ко мне очень веселая.

– Рауль, – сказала она. – Мы сегодня посмеемся над этой глупой Фелисией. Просто умрем от смеха.

– Что ты собираешься сделать?

– Пойдем за сарайчик, я тебе расскажу.

Оказалось, Аннет откопала какую-то книгу. Она не все в ней поняла, правда; это было гораздо выше ее понимания. То была одна из первых работ по гипнозу.

– Там говорится, что нужен блестящий предмет. Латунный шарик на моей кровати, он вертится. Я вчера вечером заставляла Фелисию смотреть на него. «Смотри на него не отрываясь, – сказала я. – Не спускай с него глаз». А потом я начала его вращать. Рауль, я испугалась. Ее глаза стали такими странными… такими странными. «Фелисия, ты будешь делать то, что я тебе скажу, всегда», – приказала я. «Я буду делать то, что ты мне скажешь, всегда, Аннет», – ответила она. А потом, а потом я сказала: «Завтра, в двенадцать часов, ты принесешь на игровую площадку сальную свечку и будешь ее есть. А если тебя спросят, ты ответишь, что это – лучшая галета, какую ты когда-либо пробовала». Ох, Рауль, ты только подумай!

– Но она никогда такого не сделает, – возразил я.

– Так написано в книге. Я в это не очень-то верю, но… Ох, Рауль, если в книге все правда, как мы позабавимся!

Мне эта мысль тоже показалась очень смешной. Мы рассказали об этом товарищам, и в двенадцать часов мы все собрались на игровой площадке. С точностью до минуты туда пришла Фелисия с огарком свечи в руке. Верите ли, господа, она начала с серьезным видом откусывать от нее по кусочку! Мы все хохотали до истерики! Время от времени один из детей подходил к ней и серьезно спрашивал: «То, что ты ешь, вкусно, Фелисия?» И она отвечала: «Ну да, это самая лучшая галета, какую я когда-либо пробовала». И тогда мы все визжали от смеха. В конце концов мы начали смеяться так громко, что этот шум разбудил Фелисию, и она осознала, что делает. Она озадаченно заморгала, посмотрела на свечу, потом на нас. Провела рукой по лбу.

– Что я здесь делаю? – пробормотала она.

– Ты ешь свечку! – закричали мы.

– Это я заставила тебя это делать. Я тебя заставила! – кричала Аннета, танцуя вокруг нее.

Фелисия на мгновение уставилась на нее. Потом медленно подошла к Аннет.

– Значит, это ты… это ты выставила меня на посмешище? Кажется, я вспомнила. А! Я тебя за это убью.

Она говорила очень спокойно, но Аннет вдруг бросилась прочь и спряталась за моей спиной.

– Спаси меня, Рауль! Я боюсь Фелисию. Это была всего лишь шутка, Фелисия. Всего лишь шутка.

– Мне не нравятся такие шутки, – ответила Фелисия. – Понимаешь? Я тебя ненавижу. Я вас всех ненавижу.

Она внезапно расплакалась и убежала.

Я думаю, Аннет была напугана результатом своего эксперимента и не пыталась его повторить. Но с того дня ее власть над Фелисией стала еще сильнее.

Фелисия, как я сейчас полагаю, всегда ее ненавидела, тем не менее не могла обойтись без Аннет. Она всегда следовала за ней, как преданная собачка.

Вскоре после этого случая, мсье, мне нашли работу, и я приезжал в дом только иногда, на праздники. Желание Аннет стать танцовщицей никто не принимал всерьез, но с годами у нее развился довольно красивый певческий голос, и мисс Слейтер согласилась, чтобы ее учили пению.

Она не была ленивой, эта Аннет. Она работала, как одержимая, без отдыха. Мисс Слейтер вынуждена была запрещать ей работать так много. Однажды она заговорила со мной о ней.

– Тебе всегда нравилась Аннет, – сказала она. – Уговори ее не работать слишком усердно. В последнее время она начала слегка покашливать, и это мне не нравится.

Вскоре после этого я уехал по делам работы далеко от тех мест. Сначала я получил от Аннет одно или два письма. Но потом она замолчала. Я пять лет прожил за границей.

Совершенно случайно, когда я вернулся в Париж, мое внимание привлекла афиша с именем Аннет Равель и ее фотографией. Я сразу же узнал ее. В тот же вечер я отправился в театр, указанный на афише. Она пела на французском и итальянском языках. На сцене она была великолепна. После я зашел к ней в уборную. Она сразу же меня приняла.

– Рауль! – воскликнула она, протягивая ко мне свои руки в белилах. – Это великолепно. Где ты был все эти годы?

Я был готов ей рассказать, но она не очень-то хотела слушать.

– Ты видишь, я почти всего добилась!

Она торжествующим жестом обвела комнату, уставленную букетами цветов.

– Добрая мисс Слейтер, должно быть, гордится твоими успехами.

– Та старушка? Нет, не гордится. Она готовила меня для консерватории. Для благопристойного выступления в концертах. Но я, я – артистка. Именно здесь, на сцене варьете, я могу себя выразить.

В этот момент вошел красивый мужчина средних лет, очень представительный. По его поведению я вскоре понял, что он – покровитель Аннет. Он искоса посмотрел на меня, и Аннет объяснила:

– Друг моего детства. Он проездом в Париже. Увидел мою фотографию на афише, et voila!

Мужчина стал очень любезным и учтивым. Он при мне достал браслет с рубинами и бриллиантами и застегнул его на запястье Аннет. Когда я встал, собираясь уходить, она бросила на меня торжествующий взгляд и прошептала:

– Я добилась успеха, разве нет? Ты видишь? Весь мир у моих ног.

Но когда я выходил из комнаты, я услышал ее кашель, сухой, резкий кашель. Я понял, что означает этот кашель. Это было наследство ее чахоточной матери.

В следующий раз я увидел ее через два года. Она уехала к миссис Слейтер в поисках приюта. Ее карьера рухнула. У нее была та стадия чахотки, когда, по словам врачей, уже ничего нельзя сделать.

Ах! Никогда не забуду, какой я увидел ее тогда! Она лежала в саду, под чем-то вроде навеса. Ее держали на свежем воздухе днем и ночью. Щеки ее ввалились и горели румянцем, глаза лихорадочно блестели, она все время кашляла.

Она поздоровалась со мной с каким-то отчаянием, которое меня поразило.

– Я так рада видеть тебя, Рауль! Знаешь, что они говорят? Что я уже не поправлюсь. Они говорят это у меня за спиной, как ты понимаешь. Меня они успокаивают и утешают. Но это неправда. Рауль, это неправда! Я не позволю себе умереть. Умереть? Когда передо мной такая прекрасная жизнь? Главное – это воля к жизни. Так говорят сейчас все великие врачи. Я не из тех слабых людей, которые сдаются. Я уже чувствую себя несравненно лучше – несравненно лучше, слышишь?

Она приподнялась на локте, чтобы придать вес своим словам, потом упала на спину, сотрясаясь всем своим истощенным телом в приступе кашля.

– Кашель – это чепуха, – задыхаясь, произнесла она. – И кровотечения меня не пугают. Я удивлю врачей. Воля – вот что важно. Запомни, Рауль, я буду жить.

Это было жалкое зрелище, понимаете, жалкое.

В этот момент из дома вышла Фелисия Болт с подносом, где стоял стакан горячего молока. Она подала его Аннет и смотрела, как та пьет, с выражением, которое я не мог определить. В нем было нечто вроде самодовольного удовлетворения.

Аннет тоже поймала этот взгляд. Она сердито отшвырнула стакан, который разбился на кусочки.

– Ты ее видишь? Вот как она на меня всегда смотрит. Она рада, что я умру! Да, она полна злорадства. Она такая здоровая и сильная. Посмотри на нее, она ни одного дня не болела! И все это зря. Какой ей толк от этого замечательного тела? Какая ей от него польза?

Фелисия нагнулась и подобрала осколки разбитого стакана.

– Мне все равно, что она говорит, – произнесла она нараспев. – Какое это имеет значение? Я – порядочная девушка, да. А вот она… Очень скоро ее ждет огонь Чистилища. Я христианка, я молчу.

– Ты меня ненавидишь! – закричала Аннет. – Ты всегда меня ненавидела. Но я все равно могу тебя заколдовать. Могу заставить тебя делать, что мне захочется. Если я тебе прикажу, ты встанешь передо мной на колени, сейчас, в траву.

– Ты говоришь чепуху, – с тревогой сказала Фелисия.

– Да, ты это сделаешь. Сделаешь. Чтобы мне угодить. Становись на колени. Я требую, я, Аннет. На колени, Фелисия.

То ли дело было в этом чудесном, умоляющем голосе, то ли мотив был более глубоким, но Фелисия повиновалась. Она медленно опустилась на колени, широко раскинув руки, с глупым, ничего не выражающим лицом.

Аннет запрокинула назад голову и рассмеялась – один взрыв смеха следовал за другим.

– Посмотри на нее, на ее глупую физиономию! Как она смешно выглядит. Ты можешь теперь встать, Фелисия, спасибо! Бесполезно на меня злиться. Я – твоя госпожа. Ты должна делать то, что я говорю.

Она откинулась на подушки без сил. Фелисия взяла поднос и медленно пошла прочь. Один раз она оглянулась через плечо, и тлеющая в ее глазах обида поразила меня.

Меня там не было, когда Аннет умерла. Но, по-видимому, ее смерть была ужасной. Она цеплялась за жизнь. Она сражалась со смертью как безумная. Снова и снова она, задыхаясь, кричала:

– Я не умру – вы меня слышите? Я не умру. Я буду жить, жить…

Мисс Слейтер рассказала мне все это, когда я приехал навестить ее шесть месяцев спустя.

– Мой бедный Рауль, – ласково сказала она. – Ты ведь любил ее, правда?

– Всегда, всегда. Но какую я мог принести ей пользу? Давайте не будем об этом говорить. Она умерла – такая великолепная, полная жизни…

Мисс Слейтер умела сочувствовать. Она стала говорить о другом. Ее очень тревожила Фелисия, так она мне сказала. У девушки случился нервный припадок, и с тех пор она вела себя очень странно.

– Знаешь, – сказала мисс Слейтер, секунду поколебавшись, – она учится играть на пианино.

Я этого не знал и был очень удивлен, услышав об этом. Фелисия – и учится играть на пианино! Я был готов поклясться, что эта девушка не отличит одну ноту от другой.

– Говорят, у нее есть талант, – продолжала мисс Слейтер. – Я не понимаю этого. Я всегда считала ее… ну, Рауль, ты и сам знаешь, она всегда была глупой девочкой.

Я кивнул.

– Она иногда ведет себя так странно, и я не знаю, как это понимать.

Через несколько минут я зашел в наш зал для занятий. Фелисия играла на пианино. Она играла ту мелодию, которую я слышал в Париже, ее пела Аннет. Понимаете, мсье, я был потрясен. А затем, услышав, как я вошел, она внезапно бросила играть и оглянулась на меня насмешливым и умным взглядом. На мгновение я подумал… ну, я вам не скажу, что подумал.

– Ну и ну! – воскликнула она. – Так это вы, мсье Рауль!

Не могу вам описать, как она это произнесла. Для Аннет я никогда не переставал быть «Раулем». Но Фелисия с тех пор, как мы встретились уже взрослыми, всегда обращалась ко мне «мсье Рауль». Однако теперь она произнесла это иначе, как будто слово «мсье», слегка подчеркнутое, было очень забавным.

– Ну, Фелисия, – запинаясь, произнес я. – Ты сегодня совсем иначе выглядишь.

– Неужели? – задумчиво спросила она. – Это странно. Но не будь таким серьезным, Рауль, – я буду называть тебя просто Раулем, разве мы не играли вместе детьми? Жизнь создана, чтобы смеяться. Давай поговорим о бедняжке Аннет, о той, которая умерла и была похоронена. Интересно, она в Чистилище или где?

И она напела отрывок из песни, довольно фальшиво, но мое внимание привлекли слова.

– Фелисия, – вскричал я. – Ты говоришь по-итальянски?

– А почему бы и нет, Рауль? Возможно, я не такая глупая, какой притворяюсь. – И она рассмеялась, словно разыграла меня.

– Я не понимаю… – начал я.

– А я тебе объясню. Я очень хорошая актриса, только никто об этом не подозревает. Я могу играть много ролей и играть их отлично.

Она опять рассмеялась и быстро выбежала из комнаты, прежде чем я успел ее остановить.

Я увидел ее снова перед отъездом. Она спала в кресле, при этом сильно храпела. Я стоял и смотрел на нее, зачарованный и одновременно полный отвращения. Вдруг она резко вздрогнула и проснулась. Ее взгляд, тусклый и безжизненный, встретился с моим взглядом.

– Мсье Рауль, – механически пробормотала она.

– Да, Фелисия, я уезжаю. Сыграешь для меня еще раз перед отъездом?

– Я? Сыграть? Вы надо мной смеетесь, мсье Рауль.

– Разве ты не помнишь, как играла для меня сегодня утром?

Она покачала головой.

– Я играла? Как может играть такая бедная девушка, как я?

Она секунду помолчала, словно задумалась, потом поманила меня поближе.

– Мсье Рауль, в этом доме происходят странные вещи! Они играют с тобой шутки. Они переводят часы. Да, да, я знаю, о чем говорю. И это все ее проделки.

– Чьи проделки? – спросил я, пораженный.

– Той самой Аннет. Злой Аннет. Когда она была жива, то всегда мучила меня. Теперь, когда она умерла, она возвращается из мира мертвых, чтобы меня мучить.

Я уставился на Фелисию. Теперь я видел, что она чрезвычайно напугана, глаза ее были широко открыты от ужаса.

– Она плохая, эта Аннет. Она плохая, я вам говорю. Она вынимает хлеб прямо у тебя изо рта, снимает с тебя одежду, вынимает из тебя душу…

Она внезапно вцепилась в меня.

– Я боюсь, я вам говорю, боюсь. Я слышу ее голос – не ушами, нет, не ушами. Здесь, в голове. – Она постучала себя пальцем по лбу. – Она меня прогонит, совсем прогонит, и что мне тогда делать, что со мной станет?

Ее голос поднялся почти до крика. Она смотрела взглядом испуганного дикого зверя, загнанного в угол.

Внезапно Фелисия улыбнулась неприятной, насмешливой улыбкой, и что-то в ней заставило меня содрогнуться.

– Если до этого дойдет, мсье Рауль, то у меня очень сильные руки, очень сильные руки.

Я никогда прежде не обращал особого внимания на ее руки. Теперь я посмотрел на них и вздрогнул помимо воли. Короткие, грубые пальцы и, как сказала Фелисия, ужасно сильные… Я не могу вам объяснить, почему меня вдруг так затошнило. Наверное, такими руками, как эти, ее отец задушил ее мать…

Тогда я в последний раз видел Фелисию Болт. Сразу же после этого я уехал за границу, в Южную Америку, вернувшись оттуда лишь через два года после ее смерти. Я кое-что читал в газетах о ее жизни и внезапной смерти. Сегодня ночью я услышал больше подробностей – от вас, джентльмены! Фелисия-3 и Фелисия-4, говорите? Она была хорошей актрисой, знаете ли!

Поезд неожиданно замедлил ход. Человек в углу выпрямился и плотнее застегнул пальто.

– Какова ваша теория? – спросил адвокат, наклонившись вперед.

– Мне просто не верится… – начал каноник Парфитт и осекся.

Доктор ничего не сказал. Он в упор смотрел на Рауля Летардо.

– «Снимает с тебя одежду, вынимает из тебя душу», – легкомысленным тоном процитировал француз. И встал. – Я вам говорю, господа, что история Фелисии Болт – это история Аннет Равель. Вы не знали ее, джентльмены. А я знал. Она очень любила жизнь…

Уже взявшись рукой за дверь, готовый выйти, он вдруг обернулся, наклонился и постучал каноника Парфитта пальцем по груди.

– Этот мсье доктор, он только что сказал, что все это, – его рука прошлась по животу каноника, и тот вздрогнул, – всего лишь наше место жительства. Скажите, если вы обнаружите в своем доме грабителя, что вы сделаете? Пристрелите его, не так ли?

– Нет! – закричал каноник. – Ни в коем случае… то есть… в нашей стране – нет.

Но последние слова он произнес уже в воздух. Дверь вагона хлопнула.

Священник, адвокат и доктор остались одни. Четвертый угол опустел.

Content

Агата Кристи
Четвертый человек