Агата Кристи

Лампа

I

Это был, несомненно, старый дом. От всей площади веяло старостью, чувством собственного достоинства и неодобрением, такие часто можно встретить в городах с кафедральным собором. Но дом номер 19 выглядел старейшиной среди других старцев: с поистине патриархальной торжественностью он возвышался над другими домами – самый серый, самый высокомерный, самый равнодушный из них. Он царствовал над другими жилищами, суровый, зловещий, отмеченный особой заброшенностью, свойственной домам, в которых давно никто не жил.

В любом другом городе ему охотно присвоили бы статус «дома с привидениями», но в Уэйминстере питали неприязнь к призракам и считали их недостойными внимания, разве что в качестве атрибута местного дворянского семейства. Поэтому номер 19 никогда не называли домом с привидениями; тем не менее год за годом на нем висела табличка «Сдается внаем или продается».

II

Миссис Ланкастер с одобрением оглядела дом, подъехав к нему вместе с болтливым агентом по продаже недвижимости, который был просто в восторге при мысли о возможности вычеркнуть дом номер 19 из своего списка. Он вставил ключ в замочную скважину, не прекращая восторженных комментариев.

– Сколько этот дом простоял пустым? – спросила миссис Ланкастер, бесцеремонно прервав поток его красноречия.

Мистер Рэддиш (из фирмы «Рэддиш и Фоплоу») слегка смутился.

– Э-э, некоторое время, – уклончиво ответил он.

– Так я и думала, – сухо заметила миссис Ланкастер.

В тускло освещенном холле царил зловещий холод. Женщина с более живым воображением могла бы содрогнуться, но эта женщина отличалась исключительной практичностью. Она была высокой, с массой темно-каштановых волос, слегка тронутых сединой, и довольно холодными голубыми глазами.

Она обошла дом от чердака до подвала, время от времени задавая вполне уместные вопросы. Закончив осмотр, вернулась в одну из парадных комнат, выходящих окнами на площадь, и, решительно глядя на агента, спросила:

– Что не так с этим домом?

Мистера Рэддиша этот вопрос застал врасплох.

– Конечно, дом без мебели всегда выглядит немного мрачновато, – робко возразил он.

– Чепуха, – отрезала миссис Ланкастер. – Арендная плата за такой дом смехотворно маленькая, чисто номинальная. Для этого должна быть какая-то причина. Полагаю, в доме водятся привидения?

Мистер Рэддиш нервно вздрогнул, но ничего не сказал.

Миссис Ланкастер проницательным взглядом смотрела на него. Через несколько мгновений она снова заговорила:

– Разумеется, все это ерунда, я не верю ни в привидения, ни во что-то другое в том же духе, и лично для меня это не является препятствием; но слуги, к сожалению, очень легковерны и легко пугаются. Будьте любезны, скажите мне, что именно появляется в этом доме.

– Я… э… и вправду не знаю, – заикаясь, ответил агент.

– Уверена, вы должны это знать, – спокойно возразила леди. – Я не могу снять дом, не зная этого. Что это было? Убийство?

– О нет! – воскликнул мистер Рэддиш, шокированный мыслью о чем-то, столь чуждом респектабельности этой площади. – Это… это всего лишь ребенок.

– Ребенок?

– Да. Я не знаю точно, что здесь произошло, – неохотно продолжал он. – Конечно, есть различные версии, но мне известно, что около тридцати лет назад один человек по имени Уильямс купил дом номер 19. О нем ничего не известно; он не нанимал слуг; у него не было друзей; он редко выходил из дома в дневное время. У него был один ребенок, маленький мальчик. Он прожил здесь около двух месяцев, потом поехал в Лондон и не успел ступить ногой на мостовую столицы, как его опознали – как человека, которого разыскивает полиция по какому-то обвинению… по какому именно, я не знаю. Но, должно быть, это было нечто серьезное, потому что, вместо того чтобы сдаться, он застрелился. А ребенок продолжал жить в доме, совсем один. Некоторое время у него была еда, и он день за днем ждал возвращения своего отца. К несчастью, ему внушили, что он ни при каких обстоятельствах не должен выходить из дома или говорить с людьми. Это было слабое, болезненное маленькое создание, ему и в голову не пришло ослушаться приказа. По ночам соседи, не знавшие, что его отец ушел, часто слышали, как он рыдал от ужасного одиночества и отчаяния в пустом доме.

Мистер Рэддиш помолчал.

– И… э… ребенок умер от голода, – закончил он тем же тоном, каким мог бы объявить, что только что пошел дождь.

– И предполагают, что призрак этого ребенка бродит по дому? – спросила миссис Ланкастер.

– Никто ничего не знает точно, – поспешил заверить ее мистер Рэддиш. – Понимаете, никто ничего не видел, только люди говорят… это смехотворно, конечно… будто слышали здесь плач ребенка.

Миссис Ланкастер двинулась к выходу.

– Мне очень нравится этот дом, – сказала она. – Я не найду ничего лучшего за эту цену. Я все обдумаю и дам вам знать.

III

– Дом и вправду выглядит очень веселым, правда, папа?

Миссис Ланкастер с одобрением обозревала свои новые владения. Яркие коврики, хорошо отполированная мебель и множество безделушек совершенно преобразили мрачные комнаты дома номер 19.

Она обращалась к худому, сутулому старику, со сгорбленными плечами и тонким, мечтательным лицом. Мистер Уинберн не был похож на дочь; трудно даже представить себе больший контраст, чем между ее решительной практичностью и его мечтательной задумчивостью.

– Да, – ответил он с улыбкой, – никто бы и не подумал, что в доме водятся привидения.

– Папа, не говори чепухи! Да еще в первый же день после переезда.

Мистер Уинберн улыбнулся.

– Прекрасно, моя дорогая, договоримся, что не существует никаких призраков.

– И прошу тебя, – продолжала миссис Ланкастер, – не говори ничего в присутствии Джеффа. У него такое богатое воображение.

Джефф бы маленьким сыном миссис Ланкастер. Семья состояла из мистера Уинберна, его овдовевшей дочери и Джеффри.

В окно застучали капли дождя – тип-топ, шлеп-шлеп.

– Послушай, – сказал мистер Уинберн. – Разве это не напоминает топот маленьких ножек?

– Больше напоминает дождь, – с улыбкой ответила миссис Ланкастер.

– Но вот это точно топот ног! – воскликнул ее отец, наклоняясь вперед и прислушиваясь.

Миссис Ланкастер открыто рассмеялась.

Мистеру Уинберну тоже пришлось рассмеяться. Они пили чай в холле, и он сидел спиной к лестнице. Теперь он повернул свой стул и оказался лицом к ней.

Маленький Джеффри спускался по лестнице, очень медленно и степенно, с детским страхом перед незнакомым местом. Ступеньки были из полированного дуба, не покрытые ковром. Он прошел по холлу и остановился рядом с матерью. Мистер Уинберн слегка вздрогнул. Когда ребенок шел по залу, он явственно услышал шаги пары других ног на лестнице, будто кто-то шел следом за Джеффри. Эти шаги казались странными, вялыми и слабыми. Потом он недоверчиво пожал плечами и подумал: «Дождь, несомненно».

– Я вижу бисквитные пирожные, – заметил Джефф с восхитительно отстраненным видом человека, указывающего на интересный факт.

Его мать поспешила предложить ему пирожные в ответ на его намек.

– Ну, сынок, как тебе нравится твой новый дом? – спросила она.

– Громадина, – ответил Джеффри с набитым ртом. – Много всякого разного. – После этого утверждения, которое, очевидно, выражало глубокое удовлетворение, он погрузился в молчание, явно стремясь в самый короткий срок покончить с бисквитами.

Проглотив последний кусочек, он разразился речью:

– Ох, мама, Джейн говорит, здесь есть чердак. Можно я сразу же пойду и исследую его? Там может оказаться потайная дверь, хотя Джейн говорит, что ее нет, но я думаю, она должна быть, и все равно, я знаю, что там должны быть трубы, водопроводные трубы (его лицо отразило полный восторг), можно мне с ними поиграть? И еще, ох, можно я пойду и посмотрю на бо-о-йлер? – Он произнес последнее слово с таким очевидным восторгом, что его деду стало стыдно: этот бесподобный детский восторг вызывал в его воображении только картину горячей воды, которая была вовсе не горячей, и многочисленных крупных счетов от водопроводчика.

– Завтра посмотрим насчет чердака, дорогой, – пообещала миссис Ланкастер. – Может, ты принесешь свои кубики и построишь красивый особняк или паровоз?

– Не хочу строить «собняк».

– Особняк.

– Особняк не хочу, и «правоз» тоже.

– Построй бойлер, – предложил ему дед.

Джеффри просиял.

– С трубами?

– Да, с большим количеством труб.

Джеффри радостно убежал за кубиками.

Дождь все еще лил. Мистер Уинберн прислушался. Да, наверное, он слышал стук капель дождя; но тот действительно напоминал звук шагов.

В ту ночь ему приснился странный сон.

Ему снилось, что он идет по городу, который казался ему очень большим. Но это был город детей; в нем не было взрослых, никого, кроме детей, толп детей. В его сне все они бросились к незнакомцу с криками: «Ты его привел?» Казалось, он понял, что они хотят сказать, и печально покачал головой. Увидев это, дети отвернулись и расплакались, горько разрыдались.

Город и дети исчезли; он проснулся и увидел, что лежит в своей кровати, но рыдания продолжали звучать в его ушах. Несмотря на то, что он уже проснулся, мистер Уинберн отчетливо их слышал; и он вспомнил, что Джеффри спит этажом ниже, а эти детские рыдания доносились сверху. Он сел и зажег спичку. Рыдания мгновенно смолкли.

IV

Мистер Уинберн не рассказал дочери о своем сне и о его продолжении. В том, что это не было игрой его воображения, он был уверен; вскоре после того случая он снова слышал плач в дневное время. Ветер завывал в дымоходе, но это был отдельный звук: явственный, жалобный, надрывный плач, ошибиться было невозможно.

Мистер Уинберн также выяснил, что не только он его слышал. Он подслушал, как служанка говорила горничной: «Мне кажется, что няня плохо обращается с мистером Джеффри; я слышала, как он сегодня утром так плакал, что сердце разрывалось». Джеффри спустился к завтраку и к ленчу, сияющий здоровьем и счастьем; и мистер Уинберн понял, что плакал не Джефф, а тот, другой ребенок, чьи шаркающие шаги неоднократно заставляли его вздрагивать.

Одна лишь миссис Ланкастер ничего не слышала. Возможно, ее уши не были настроены на прием звуков из иного мира.

И все же однажды она тоже испытала шок.

– Мама, – жалобно произнес Джефф, – я бы хотел, чтобы ты позволила мне поиграть с тем мальчиком.

Миссис Ланкастер с улыбкой подняла глаза от письменного стола.

– С каким мальчиком, дорогой?

– Я не знаю, как его зовут. Он был на чердаке, сидел на полу и плакал, но он убежал, когда увидел меня. Наверное, он слишком робкий (он произнес это слово с легким презрением), как маленький, а потом, когда я был в детской и что-то строил, я увидел, что он стоит в дверях и смотрит, как я строю, и он выглядел таким ужасно одиноким, словно хотел поиграть со мной. Я сказал: «Иди сюда, построим паровоз», – но он ничего не ответил, просто смотрел, будто… будто видел много шоколадок, а его мама не велела ему к ним прикасаться. – Джефф вздохнул, очевидно, на него нахлынули его собственные грустные воспоминания. – Но когда я спросил у Джейн, кто он такой, и сказал ей, что хотел бы поиграть с ним, она ответила, что в доме нет никакого маленького мальчика, и велела не рассказывать выдумки. Я совсем не люблю Джейн.

Миссис Ланкастер встала.

– Джейн права. Не было никакого мальчика.

– Но я его видел. Ох, мамочка, позволь мне поиграть с ним, он выглядел таким ужасно одиноким и несчастным. И мне очень хочется что-нибудь сделать, чтобы ему стало лучше.

Миссис Ланкастер собиралась сказать еще что-то, но ее отец покачал головой.

– Джефф, – очень мягко сказал он, – этот бедный мальчик действительно одинок, и, возможно, ты можешь как-нибудь его утешить; но ты должен сам придумать, как это сделать, – как в головоломке, понимаешь?

– Потому что я уже большой и должен сделать все это сам?

– Да, потому что ты становишься большим.

Когда сын вышел из комнаты, миссис Ланкастер нетерпеливо повернулась к отцу:

– Папа, это абсурд. Поощрять мальчика, чтобы он верил в досужие выдумки слуг!..

– Никто из слуг ничего не рассказывал мальчику, – мягко возразил старик. – Он видел то, что я слышу, и что я мог бы увидеть, наверное, если бы был в его возрасте.

– Но это такая чепуха! Почему я ничего не вижу и не слышу?

Мистер Уинберн улыбнулся, странной, усталой улыбкой, но ничего не ответил.

– Почему? – повторила его дочь. – И почему ты ему сказал, что он может помочь этому… этому… Все это невероятно!

Старик задумчиво посмотрел на нее.

– Почему бы и нет? – ответил он. – Ты помнишь эти слова:

О, какая же лампа Судьбой управляет

И в потемках земных людям путь освещает?

Небеса отвечали: «Слепым Пониманьем…»[1]

У Джеффри это есть – слепое понимание. Все дети обладают им. Только, повзрослев, мы его теряем, отбрасываем от себя. Иногда, уже в старости, слабый отсвет возвращается к нам, но лампа ярче всего горит в детстве. Вот почему я думаю, Джеффри может помочь.

– Я не понимаю, – слабо пошептала миссис Ланкастер.

– И я понимаю не больше. Этот… этот ребенок в беде и хочет, чтобы его освободили. Но как? Я не знаю, но об этом ужасно думать – ребенок, плачущий навзрыд…

V

Через месяц после этого разговора Джеффри тяжело заболел. Дул сильный восточный ветер, а он был слабым ребенком. Доктор покачал головой и сказал, что случай серьезный. Мистеру Уинборну он сказал больше и признался, что случай совершенно безнадежный.

– Этому ребенку не суждено было стать взрослым при любых обстоятельствах, – прибавил он. – У него уже давно легкие в плохом состоянии.

Именно тогда, когда миссис Ланкастер ухаживала за Джеффом, она осознала присутствие того… другого ребенка. Сначала его плач был неотличим от воя ветра, но постепенно он стал более явственным, ошибиться было невозможно. Наконец она услышала его в момент полного затишья: рыдания ребенка, глухие, безнадежные, отчаянные.

Джеффу становилось все хуже, и в бреду он снова и снова говорил о «маленьком мальчике».

– Я очень хочу помочь ему выбраться, очень хочу! – кричал он.

После крайнего возбуждения наступило состояние летаргии. Джеффри лежал неподвижно, едва дыша, погруженный в забытье. Ничего нельзя было сделать, только ждать и наблюдать. Затем наступила тихая ночь, ясная и спокойная, ни дуновения ветра.

Внезапно мальчик шевельнулся. Его глаза открылись. Он смотрел мимо матери, в сторону открытой двери. Он пытался что-то сказать, и она наклонилась, чтобы услышать выдохнутые им слова.

– Хорошо, я иду, – шепнул он, потом снова отключился.

Мать внезапно охватил ужас, она отошла в другой конец комнаты, к отцу. Где-то рядом с ними смеялся другой ребенок. Полный радости, торжествующий, серебристый смех эхом разнесся по комнате.

– Мне страшно, мне страшно, – простонала она.

Отец обнял ее за плечи, словно защищая. Внезапный порыв ветра заставил их обоих вздрогнуть, но он пронесся быстро, и воздух стал спокойным, как прежде. Смех прекратился, и до них донесся слабый звук, сначала еле слышный, но он становился все громче, пока они не смогли его распознать. Звук шагов – легких шагов, быстро удаляющихся.

Тип-топ, шлеп-шлеп, бежали шаги, хорошо знакомые, неуверенные шаги маленьких ножек. Но теперь – и в этом не было сомнения – к ним присоединились другие шаги, более быстрые и легкие.

Они дружно спешили к двери.

Все дальше и дальше, к двери, совсем близко от них, тип-топ, шлеп-шлеп, быстро шагали невидимые ножки детей, шагали вместе.

Миссис Ланкастер безумным взглядом посмотрела на отца.

– Их двое – двое!

Бледная от внезапно охватившего ее ужаса она повернулась к кровати в углу, но отец мягко остановил ее и показал рукой.

– Там, – просто сказал он.

Тип-топ, шлеп-шлеп – все слабее и слабее.

А потом – тишина.

Примечания

1

Омар Хайям, «Рубаи», катрен 33.

Content

Агата Кристи
Лампа

I

II

III

IV

V

Примечания