Раньше я бывал зверем, теперь со мной всё в порядке

Эрик Виктор Бёрдон

Предисловие

Я никогда не вёл дневников. В этой книге всё кроме рок–н–ролла — это мои воспоминания, мои сны, мои ощущения и даже мои галлюцинации.

С первых дней как я услышал музыку, я всегда старался руководствоваться моими рок–н–ролльными фантазиями. Я чувствовал, что в музыке кроется какая–то особенная сила. Что это за сила, которую мы все всё ещё ищем? Только Время сможет ответить нам на этот вопрос.

Эта музыка зародилась в самой глубине боли и нищего существования работающего чёрного и белого населения Соединённых Штатов Америки. Многие годы белые превращали её в многомиллионные капиталы. Удивительно, как легко они позабыли, с чего всё начиналось — три простых аккорда и ритм. Корни её в госпел–пении, в негритянском спиричуэл, в блюзах, в пении на плантациях, в церковном пении и песнях трудового народа Старого Юга. Она попала в большие города, и теперь она продолжает распространяться, может быть, даже в космическое пространство.

Думаю, я уже знал с самого начала, что рок–н–ролл завладеет моей душой, даже, думаю, знал, что разрушит моё сознание, именно поэтому я старался удержаться на ногах. Моё презрение к музыкальному бизнесу дорого мне стоило. Но, по крайней мере, я остался жив, чтобы рассказать вам свою историю. В шестидесятых Битлы спели, что нельзя за деньги купить себе любовь, и я в это свято верю.

В моём рассказе нем места вымыслу. Всё, о чём вы прочтёте, случилось на самом деле, хотя хронологически и не всегда верно выстроено. Но это и невозможно, ведь даже после одной–двух недель гастролей, жизнь расползается в одно большое неясное пятно. Один город похож на другой, гостиничные номера такие же, как везде, но я попытаюсь воссоздать ощущения, которые возникают, когда гастролируешь с рок–н–ролльной группой, и рассказать вам, как развивалась послевоенная Англия. Я вышел из рабочего класса. Внезапно я выдвинулся в новый для меня мир и стал одним из нескольких привилегированных. «Опыт — важная штука», — сказал мне однажды один из моих друзей. Вот этим я и занимался всю жизнь, шёл неизвестно куда и набирался опыту. В одном из первых блюзов, которые я услышал, были такие слова:

This story ain’t got no moral,

this story ain’t got no end,

this story only goes to show,

there ain’t no damn good in man.

В этом рассказе не жди морали

В этом рассказе не жди конца

Только увидишь, что в нём

ничего хорошего нет, вот так–то, друг.

Эрик Бёрдон

Нюкасл–на–Тайне, Англия

1. Наша улица

С молоком матери я впитал войну. 1941 год — это год моего рождения. Тогда весь мир запылал. На Востоке японцы рвались к западному побережью Штатов; немцы тянули свои лапы через Россию к Сталинграду и Москве: а британцам дали под зад в Дюнкерке. Война, война, всюду война. Первые десять лет моей жизни прошли, как одна нескончаемая чёрно–белая кинохроника с фронта. Я родился в Ньюкасле–на–Тайне — жестоком, но гордом городе. Соотечественники называют меня джорди. Я и для всех до сих пор остаюсь джорди. На мне многие сделали состояние, а я всё ещё занимаю денег у своих родителей на жратву. В чём причина? Что мне дали, что у меня взяли, чему я научился? Это связано с тем, где я родился и рос, с этой удивительной частью Британских островов, которая никогда не позволит забыть о себе. Где бы я ни находился, будь то Япония или Калифорния, Франция или Швеция, мне постоянно напоминают о моём наследии и что я — яркий образчик культуры Севера Англии. Хорошее место для формирования личности. Сколько себя помню, я всегда хотел оттуда уехать.

Музыка — это такой дар, который невозможно испить до дна. Взбираешься на клубную сцену, сотни глаз устремляются на тебя, и ты выпеваешь перед ними переполняющую тебя эмоцию, зарождающуюся в глубинах твоей души. Именно такие моменты откровения помогли мне бежать из Ньюкасла, увидеть весь остальной мир. Но такова человеческая природа, и я возвращаюсь домой без гроша в кармане в самом начале своего путешествия в моё личное пришлое, пытаясь выудить из него непреложную истину, которая и остаётся самым драгоценным в человеческом существовании.

Авеню Марондейл — кул–де–сак среди домов, построенных прямо перед войной для рабочих верфей и прочих фабрик и заводов индустриального района, раскинувшегося по берегам Тайна. Кул–де–сак — на такой манер мы ласково называли нашу улочку–тупик, но не скажу, что его обитатели были тупыми. В моём детстве она походила больше на деревенскую улицу, какой и остаётся до сих пор. Каждый там знал всё про каждого. В те дни как я появился на этом свете, мой отец работал инженером–электриком на одной из верфей, располагающейся примерно в миле от того места, где мы жили. Из окна моей спальни были видны тяжёлые краны, переносящие в своих когтях огромные железные конструкции, точно на то место, где они будут сварены с другими, чтобы в итоге из них получились большие морские суда или большие пушки. Они представлялись мне ожившими динозаврами из доисторических эпох.

Этот наш кул–де–сак оканчивался закруглённой стеной из подпирающих друг друга плечом домов красного кирпича. Наш дом значился под номером тридцать один, а тётушка Нора, в обязанности которой входили следить за мной, жила рядом, по соседству. Двери нашего дома никогда не запирались, ни днём, ни ночью, ни от друзей, ни от незнакомцев. О кражах никто не думал. Все кругом друг друга знали и, если что, приглядывали за домами соседей: не придумать лучшей системы безопасности.

Перед каждым домом был небольшой палисадник с деревянной калиткой. В те дни машин ни у кого не было, и вечерами, при свете уличных фонарей наш кул–де–сак, окружённый со всех сторон кирпичом, превращался в отличное место для игр. И футбол с командами пять на пять, и снежные баталии, и бейсбол, и воображаемые бои из древнеримской истории, и просто игры в войну, и страшные рассказы у костра, и гонки на велосипедах. Всего не перечислить, и происходило это всё прямо перед дверьми моего дома. Со всех соседних улиц приходили к нам на Марондейл поиграть, помериться силами. Как и все дети во всём мире, мы носились, бегали, сходили с ума, пока какой–нибудь мяч, брошенный сильной рукой, не влетал в окно спальни и не разбивал стёкол. Вот когда начиналась настоящая кутерьма! Все с визгами и криками разбегались по соседним улицам, и никого уже не найти было в чернильно–тёмных закоулках. Затем, постепенно, крадучись, мы один за одним с опаской пробираясь, снова возвращались на прежнее место, и наши игры возобновлялись с новой силой.

Мой отец, Мэтью Берд Бёрдон, был невысок, всегда опрятно одет, с неожиданно белой шевелюрой и небольшими, аккуратно подстриженными усиками, и с исключительно ровным характером (за исключением только по отношению к моей матери). Он был лёгок на подъём, и всегда обо всём у него было своё мнение, которое спасало его во всех ситуациях. Но он всегда признавал свою неправоту, если вам удавалось убедительно доказать свою точку зрения. Он категорически не хотел участвовать в войне, и, хотя к своей работе относился добросовестно, из–за своего упрямства часто попадал в трудные положения. Он не любил рассказывать, что в военное время, как раз после моего рождения, ему пришлось, будучи хорошим специалистом–электриком, участвовать в установке больших орудий в Дувре. Тем самым он внёс и свой вклад в дело войны, не нарушая своих принципов. Он был убеждённым атеистом и терпеть не мог религию в любых её проявлениях, делая исключение только для деятельности Армии Спасения, задачи которой, как он считал, были выше обычных религиозных организаций. Он видел, что их стремления были направлены на то, чтобы облегчить страдания многих бедно живущих людей. (Уверен, он и сам раздал много чашек горячего супа и чая в горестные ночи тех порванных войною лет.) Он пил, как все, постоянно, но пьяным я его не видел ни разу. Сквернословил? Не помню этого. Только не подумайте, что я стараюсь сделать из него святого, он на самом деле был отличным парнем, и я его глубоко за всё уважаю.

Моя мать тоже была невысокого роста, хорошо сложена и властная как львица, но её все любили. Она была луноликая, с огромными глазами, унаследованными ею от своей матери, Клары. Хотя я и выкидывал, будучи ребёнком, всякие штуки, но она никогда меня физически не наказывала, за что я ей очень благодарен. Я уверен, что это ни к чему хорошему никогда не приводит. Только единожды я был выпорот. Это, должно быть, был один из тех периодов в жизни моего отца, когда дела его шли совсем плохо, и он не видел выхода. Я возвратился из школы в своём новом цвета бутылочного стекла пальто и новых башмаках, совершенно измазанный в застывшей грязи. Родители пришли в ужас. Им приходилось много работать, чтобы покупать мне одежду, так как я рос быстро. Я стоял внизу, не решаясь войти в дом, и ревел, предчувствуя, что получу хорошую взбучку. У меня даже не было ни единого шанса объяснить, что по дороге из школы домой, я нечаянно упал в котлован, вырытый для закладки фундамента нового дома. Земля была рыхлая, и я соскользнул вниз. Я запаниковал и закричал. Кто–то услышал мои вопли и вызвал пожарных, которые и вытащили меня оттуда. Вот почему я был почти весь покрыт грязью.

Долгие годы я не мог простить своего отца за то, что он побил меня тогда, но такое в моей жизни было всего раз. У матери был другой метод воздействия на меня, когда я что–то вытворял из ряда вон выходящее, она просто садилась на меня, придавливая всем своим весом, и начинала щекотать, я же в истерике обливался слезами, неспособный сдержать судороги смеха.

Клара, моя бабка по матери, была настоящей шотландской дамой. Тверда, как старый корабельный гвоздь и во всём следовала укладу своей рода. Она заправляла всеми в доме. Но на Новый Год она вставала посреди комнаты и пела старые шотландские народные песни, кельтские и ирландские баллады. Пела так проникновенно, что у нас у всех наворачивались на глаза слёзы. Мой дед, её муж Джек, был ростом свыше шести футов. Всегда безукоризненно одетый, он с четырнадцати лет работал на шахте и потерял слух ещё в Первую Мировую. Он был чемпионом по бильярду Северо—Востока Англии. Курил и ругался как сапожник, но я очень его любил. Мне всегда нравилось, когда он брал меня с собой на одну из его работ. Одна — на верхотурах Ньюкаслского Имперского театра, другая за кулисами Ньюкасл—Юнайтед, футбольного клуба.

Около того времени как я родился у тех была небольшая гостиница прямо через улицу напротив Ньюкаслского футбольного стадиона. Посетителями была разношёрстная публика, как среди футболистов, так и среди актёров и театральной публики, приезжающей на спектакли, проходящие в Имперском и Королевском театрах. По субботам эти две фракции встречались, с пинтами в руках, забирались на крышу бабушкиного дома и смотрели, как Ньюкасл—Юнайтед плющит какую–нибудь другую команду. Это был мир голубятен, бильярдных чемпионов и чёрных букмекеров. Многие вечера я проводил со своим дедом на самой верхотуре, высоко над сценой в Имперском театре. С любопытством глядел я на актёров через канаты, занавесы и драпировки, представляя себя Фантомом из одного из первых художественных фильмов, которые мне удалось посмотреть.

Если Первая Мировая война отняла у моего деда слух, то во время Второй у моего отца слух, наоборот, невероятно обострился. Хорошо запомнился мне один случай, возвращаемся мы с отцом одним жарким летним вечером домой из бассейна, мне было тогда года четыре или пять, неважно. Полотенца и мокрые плавки в одной руке, чипсы с рыбой — в другой. Чавкаем, я весь просто свечусь, и не найти во всём мире счастливее человека, как вдруг отец останавливает меня и стоит сам как вкопанный. Где–то вдали мы слышим визг, который показался ему слишком уж знакомым.

— Боже праведный, — не сказал, выдохнул он.

И быстро схватил меня в охапку, так что моя рыба и чипсы разлетелись во все стороны.

— Папа, — заплакал я, — мои чипсы.

— Нечего сейчас думать о твоих проклятых чипсах.

Он сгрёб меня и, вскочив в первую же попавшуюся парадную, прижал всем своим телом к стене. Визги приближались и становились всё громче: «Бомбардировщик!» Ужасающий вой двигателей Мессершмитта ворвался в вечернее небо. Затем всё вдруг кончилось, и он расхохотался. Я совершенно не понимал, что происходит. Меня смутила реакция отца, но затем я вдруг понял — звуки неслись из открытых в жаркий летний вечер дверей кинотеатра! Звуки журнала кино–новостей, стремительно заполняя улицу, испугали до смерти моего отца и он поверил, что это была настоящая атака.

— Прости, сынок. Я куплю тебе новый пакетик чипсов, — смеялся он. — Мы сейчас вернёмся в рыбную лавку, и возьмём ещё.

Сумки с противогазами и бомбоубежища — были частью нашей повседневной жизни. У меня была настоящий резиновый противогаз с плексигласовыми стёклами вместо очков, только детского размера. В первый год войны меня каждую воздушную тревогу спускали вниз в подвал нашего дома № 31 по Марондейл–авеню, независимо была ли это учебная или настоящая тревога.

В ту ночь как я родился, был налёт, хотя Ньюкасл и лежал в полной темноте. Наш город у самой северной границы Северо—Востока, вдали от главных мишеней, расположенных на юге страны, и за все годы было только два массированных налёта, один — в ночь моего рождения, другой гораздо позже, когда разбомбили Центральный вокзал с близлежащими железнодорожными путями. Во время второго налёта взрывной волной принесло целый железнодорожный вагон и часть рельс со шпалами на задний двор и крышу дома моих деда с бабкой по отцу, а ведь они жили в трёх милях от того места, которое бомбили; вот такой силы были немецкие бомбы в ту ночь!

Мой отец родился и вырос в том доме, окнами выходящем на Тайн, и одним из моих самых ранних воспоминаний связано с завораживающим видом реки с буксирами, толкающими и тянущими на огромных канатах гигантское морское судно, это было как раз в новогоднее утро, и оно медленно проплывало чуть ли не под окнам бабушкиной спальни. Команда осторожно вела его через мутные, грязные и ледяные воды Тайна. Другое воспоминание, которое всплывает в моей памяти, возможно, даже больше придумано мною. Помню, как ползу в полной темноте через бабушкину гостиную, отодвигаю оконную занавеску и вижу в небе на фоне полной луны тень летящего вдоль реки Юнкерса-88 с высвеченными прожекторами бело–чёрными крестами Люфтваффе по борту.

По субботам после полудня мы обычно ездили в Вест–Энд Ньюкасла. Помню клуб NAAFI, помню американских солдат, помню лица чёрных джи–ай. Помню свой восторг от их чёрной кожи и необычных волос. Остальные солдаты обычно собирались компаниями, на их форме была нашивка — небольшой чёрный значок со сверкающим камнем — немецкие военнопленные, работавшие на отдалённых фермах. Им разрешалось по выходным приезжать в город в магазин на военной базе. Помню, ходил упорный слух, что в лесах прячется немецкий шпион. И все мы правдами и неправдами стремились его найти. Недавно я расспросил о нём своего отца. Рудольф Гесс угнал частный аэроплан кого–то чиновника из высшего немецкого командования и, перелетев на нём через Северное море, приземлился в Шотландии, чтобы найти прибежище. Он пробовал выйти на Британское правительство, чтобы те прекратили войну. И вдруг, совершенно внезапно она прекратилась. Виктория! Я помню все вышли на улицы, кругом радостные, счастливые лица, помню, как если бы это было вчера. Простые дощатые столы, вместо скатертей покрытые Джеком. За ними, прячась от чужих глаз, я держал за руку миниатюрную блондинку с румянцем на щеках. Мы, подражая нашим предкам, чокались кружками с ярко–зелёной шипучкой.

Одежда и еда была по карточкам; твёрдой валютой в те дни были сигареты и нейлоновые чулки. Невозможно было их достать иначе как на чёрном рынке. Помню, у меня чуть глаза на лоб не вылезли, когда я увидел, как мать рисует швы на ноге своей сестры, моей тёти. Та привела в дом Томми с светло–русыми волоса, чьё имя было на самом деле Альф. Он был помешан на мотоциклах. Как–то он взял меня прокатиться, и с того раза началась моя долгая, длиною во всю мою жизнь, любовь к мотоциклам.

— Чем быстрее ты двигаешься, тем дольше проживёшь, — любил говорить мой обожаемый дядя, поглаживая свой сверкающий в солнечных лучах AJS.

Война кончилась, мужчины стали возвращаться домой. Огромное количество разводов, не счесть разбитых семей, а ещё больше тех, кто не вернулся. В Ист—Сайде Ньюкасла у детей не было даже обуви. Царила жуткая бедность и безработица. Но я этого ничего не знал; родители меня оберегали от всего. Я рос счастливчиком. Самым счастливчиком из всех счастливчиков. Возвратился с войны и мой дядя Джек. Полковой сержант–майор в Даремского лёгкого пехотного полка. Он вернулся откуда–то с Востока. Его сбили над Сингапуром и некоторое время он находился в плену. До войны он был начальником караульной службы в Чанги, британской военной тюрьме. Несмотря на то, что войны уже не было, он всё равно продолжал воевать. Он был кадровым офицером. И вернулся он, прослужив в Гонконге, только в 1951 году.

Помню, в один из приездов домой, с ним приехал капрал–гурх и, вдвоём они втащили прямо в дом пулемёт Брена. И более того, водрузили его на бабушкин стол. От него в комнате распространился запах масла и смерти; помню, он меня зачаровал. Думаю, я надоел им с расспросами. После раз двадцати просьб показать мне его клинок, капрал–гурх наконец поддался моим уговорам и, когда никто нас не мог видеть, он быстро выхватил его из ножен, меня тут же ослепил блеск широченного лезвия. Сверкнув своими огромными карими глазами, он схватил мою руку и взмахнул клинком прямо перед моим носом. Клинок легонько коснулся моего большого пальца, и из пореза выступили капельки крови. Вскрикнув, я в ужасе отскочил. При виде крови слёзы хлынули из глаз, и я заревел. А дядя Джек меня даже не пожалел.

— Пусть будет это тебе уроком, — сказал он.

(Я не знал тогда, что гурхи вынимают из ножен своё оружие, только в случае опасности.) Но самое худшее… вздумай я рассказать об этом своим одноклассникам, они подняли бы меня на смех, как если бы я начал гнать им какую–нибудь пургу!

Моя школа умудрилась втиснуться между скотобойней и верфью Викерс—Армстронг, и нас с одной стороны оглушал грохот работающих огромных механизмов, а с другой — душила липкая смердящая вонь — удивляюсь, как я вообще мог учиться. И когда ветер менял направление, мы всем классом один за другим выбегали в туалет, где нас буквально выворачивало наизнанку. А из–за шума клёпальных пистолетов даже в самую жару нам было не открыть окна. Между школой, стоящей на берегу реки, и улицей Марондейл, где жил я, простиралась обширная заброшенная пустошь. Частично она сохранилась и до сих пор. Но в те дни для нас, детей всей округи, она представлялась диким, безмерным краем, каким был прежде Запад, которым мы бредили, зачитываясь рассказами Фенимора Купера и пересматривая в который раз фильмы Джона Уэйна. На этой пустоши по дороге из школы домой проходили серьёзные бои, затеваемые детьми католиков и протестантов. Нашим оружием, нашими планами сражений, нашими окопами мы обязаны были вышедшим из строя, забытым или потерянным снаряжением военного времени. Вся пустошь была исчерчена окопами, пулемётными гнёздами, противотанковыми заграждениями, опутана рядами колючей проволоки. По выходным мы отправлялись на поиски, откапывали всё, начиная с настоящих ручных гранат до пулемётных коробок калибра .303. У старших имелись в запасе духовые и армейские ружья, как прежде так и теперь всё - .22 калибра (помню, у одного даже была длиннющая Lee Enfield калибра .303), а нашими мишенями были старые бутылки и банки.

В школе я до умопомрачения зачитывался комиксами, помню, променял значительную часть моей коллекции американских цветных комиксов на настоящий духовой пистолет Дейзи. Я понимал, если отец найдёт его, он закатит мне настоящую взбучку. И это стало моим самым строжайшим секретом, я уже говорил — мой отец был, как сейчас говорят, настоящим пацифистом. Более того, он мне запрещал даже ходить в кино на фильмы про войну, тогда как остальные ребята с наслаждением делились впечатлениями от увиденного на экране. Даже не помогал выдвигаемый мною аргумент, что мне просто необходимо увидеть моего любимого актёра, Джеймса Мейсона в роли Роммеля. Категорически запрещалось. Поэтому духовой пистолет жёг мои руки. Я возвратился домой из школы, пряча его в кармане моей куртки. Я сделал пару катышков из хлеба, чтобы попытаться ими выстрелить.

Прежде всего я проверил, нет ли никого внизу и снова поднялся наверх. Но тут я вдруг заметил огромную сине–зелёную навозную муху, с жужжанием летящую по коридору. Портьера, висящая в проёме, закрывала меня полностью. Пулей я ещё его не зарядил, и решил просто попробовать сбить её струёй воздуха. Муха, видимо почувствовав потенциальную опасность, обратилась в бегство и села на краешек подоконника, на котором стояла причудливая вазочка тёмного стекла. Я прицелился и нажал на курок. Струёй воздуха, вырвавшейся из дула пистолета, смахнуло её (вазу, но не муху) с подоконника. Осколки разлетелись по всему полу, и, услышав шаги отца, я побелел.

— Что ещё там?

Я запаниковал и быстро спрятал пистолет в задний карман брюк. Отец уже был совсем рядом, он отдёрнул портьеру и увидел разбитую вазу.

— Что здесь произошло?

— Я лишь хотел схватить навозную муху, такая большущая сине–зелёная, и она так медленно ползла по окну, что мне захотелось её поймать, и…

Вдруг выражение лица его изменилось.

— Ты не порезался? С тобой всё в порядке?

Я почувствовал себя ещё хуже, услышав, что он беспокоится, не поранился ли я. Но когда отец убедился, что со мной всё в порядке, то отвёл меня наверх и начал отчитывать меня, сказал, что мне из тех денег, которые я получаю за газеты, придётся возместить нанесённый мною ущерб. И это стало первой ласточкой среди многих неприятностей, которые я испытал на себе из–за своей неодолимой тяги к огнестрельному и холодному оружию. На следующий же день я взял своё сокровище на пустошь и в одном из бетонных бункеров, в одной из наших огневых точек, я, завернув его в промасленную тряпку, закопал в землю в одном из углов. «Там он будет сохраннее, — подумал я, — до того момента, как мне понадобится».

Прошло прилично времени после этого отвратительного случая с навозной мухой, и я решился отыскать и применить моё грозное оружие. Я надеялся и молил Бога, чтобы всё обошлось. По дороге из школы на перекрёстке мы встретились с Аланом и свернули по направлению к нашему доту. Толстенная в полдюйма железная дверь оказалась кем–то прикрыта. Нам с Аланом, приложив все наши силы, удалось всё–таки открыть её, и мы вступили в холод и темноту, пахнущие сыростью, гниением и ещё чем–то едким. Сказать, что мы были взволнованы, когда откопали и стряхнули землю с пистолета, это не сказать ничего, мы были на грани помешательства. Всё, что нам нужно было тогда — это срочно достать какие–нибудь металлические круглые брусочки или купить разноцветных дротиков с мишенью, и мы могли бы вернуться сюда и стрелять, сколько душе влезет, и никто бы нам не помешал.

Не могу сказать, что отец не ходил в кино. Я часто упрашивал его взять с собой меня. Но однажды он сам предложил мне это. Ну и что ж, что мне не понравилась афиша — я бы пошёл в любом случае. И когда на экране я увидел Мерилин Монро в цветах техниколор, я понял, что он хотел мне показать. «Ниагару». Великое потрясение для нас обоих, и для меня, и для отца. Всю дорогу из кино домой мы не проронили ни слова. Только иногда встряхивали головами. Мы понимали, что только что увидели нечто совершенно особенное. Мерилин Монро.

Когда в мир пришло телевидение, когда на нашей улице появились у соседей первые телевизионные приёмники, мы целыми толпами ходили от окна к окну, упражняясь в акробатике, чтобы только краешком глаз увидеть через занавески голубой экран. Дядя Джек тоже купил его себе и пригласил меня посмотреть на него. Это было днём, и когда он его включил, первое, что я увидел, это были чередующиеся чёрные и белые строчки. Когда глаза привыкли — я увидел! Да, это были фигуры, и они двигались! Это было поле для крикета — только без возражений — просто пустое крикетное поле, ничего более. Должно быть, дядя включил, когда был перерыв в игре. Вдруг, внезапно на экране появилась маленькая белая собачонка, она задрала ногу и пописала прямо в камеру. Это была первая вещь, которую я увидел по телевидению.

Но уже сознание людей стало меняться — из нации радиослушателей, рыскающих на коротких волнах — ещё одно наследие Второй Мировой — в нацию смотрящих, ищущих и наблюдающих. Такие события как коронация королевы Елизаветы II начали собирать семьи, родственников и соседей у голубого кинескопа. Как–то вечером, помню, показывали танцующих кан–кан Tiller Girls. Вся семья собралась у ящика, все буквально приклеились к экрану. Они окончили свой танец, и человек в галстуке–бабочке объявил эту тёмнокожую девушку, собирающуюся нам спеть. Чёрно–белый в цвете. Это была Билли Холидей. Чёрно–белый блюз! У меня было такое чувство, что пела она исключительно для меня одного, направляя все свои чувства в мою сторону. Но не чувство радости несла она мне, а ощущение, что умирает. Затем снова вернулись Tiller Girls, снова стали высоко задирать свои ноги в чулках в крупную сетку. Мама с тётей не удержались и стали осуждать их, говоря, как это мерзко и отвратительно показывать всем так много своего тела. Напротив, мужчины в доме все как один в восторге рукоплескали им. Но всё это была чёрно–белая жизнь. А в мою жизнь вошло немного цвета — это Билли Холидей и Мерилин Монро.

Первой реальной героиней в моей жизни, стала вовсе не экранная героиня. Ньюкаслское городское вересковое поле — обширная зелёная с буйной растительностью территория в самом центре нашего города. Во время ежегодного соревнования в беге, цыгане, клоуны, жонглёры, актёры и уличные художники собирались там со всех концов Европы и Объединённого Королевства на настоящий карнавал, длящийся целую неделю. С любопытством я разглядывал старинные кибитки на огромных деревянных колёсах, с рессорами, как бы сошедшими с экрана, дощатыми бортами, с крышами из толстой грубой ткани, и металлической печной трубой. Сквозь простыни, развешанные на просушку, я увидел костёр с большим чёрным металлическим котелком. Цыганка сняла его с огня и вылила дымящуюся воду в железную бадью, отпрянув немного назад, чтобы пар не ожёг ей лицо. Её блуза съехала с плеча, оголив грудь, и я увидел её тёмно–коричневые крупные соски. Я просто ошалел. С минуту она не замечала меня, затем, увидев меня, стоящего между развешанными на верёвке простынями, её карие глаза сверкнули, и она прикрыла грудь правой рукой.

— Гррр… Мерзавец, — прорычала она, скорчив грозную гримасу.

Я пулей отлетел в сторону. Этого мне никогда не забыть. Этим же вечером я впервые онанировал, вспоминая её. Она навсегда осталась в моей памяти.

В школе одни предметы мне нравились, другие — внушали ужас. Всё, что связано с деятельностью человека, история, изящные искусства, религия, география — я любил… всё, остальное — какие–то схемы, диаграммы — навевало тоску. Ненавидел экзамены. Помню, когда пришло время сдавать их в одиннадцатом классе, я всё отпущенное время смотрел в окно и думал, что может измениться, если я их не сдам. Так я сидел, ничего не делая, и, что типично для меня, старался наверстать упущенное время за оставшиеся пятнадцать минут. Бесполезно говорить, что экзамены я проваливал. Как выяснилось много позднее, разницы большой в этом не оказалось, в любом случае — дурацкая система.

Так или иначе, среднюю школу на Уорриор–стрит я окончил, место, которое до сих пор вспоминаю не без содрогания. Рассказывают жуткие вещи про нашу школу, одно имя которой вызывает в памяти воинствующие банды, что выделяло нас на фоне остальных окрестных школ. Рассказывают, что обрядом посвящения было бросание всех новоиспечённых через футбольные ворота. Я испытал нечто подобное задолго до этого и прятался в уборной до начала урока, избегая всяких нежелательных встреч. В школе было полно хулиганов, и перед школой я часто видел полицейскую машину и полицейских, выводящих из здания кого–нибудь из учащихся в наручниках. И гораздо больше сил чем на учёбу уходило, чтобы держаться подальше от неприятностей.

Был там один учитель, Берти Браун, ветеран Второй Мировой, полный самых невероятных историй. Он смог достучаться до моего сердца. Война в рассказах Берти была совсем другой, как уха отличается от той похлёбки из рыбьей муки, которую показывали в новостях, и была ближе моему пониманию, благодаря ещё и рассказам моего дяди. Берти описывал свою работу на войне, как нечто среднее между гражданским инженером и боевым лётчиком. Мы сидели с открытыми ртами, слушая, как он летал на разведку над Тихим океаном, снимал на камеру вражеские позиции, и как приземлялся на экзотических островах Южной части Тихого океана, чтобы взять пробы почв, узнать, можно ли в будущем построить на них аэродромы для тяжёлых бомбардировщиков. У нас волосы вставали дыбом, когда он совсем близко подбирался к японцам. Я уж начинал было думать в красках, но по–прежнему всё оказывалось старой военной хитростью.

Именно захватывающие рассказы Берти Брауна о своих приключениях на Востоке во время войны с японцами научили меня думать категориями, отличающимися от простого разграничения на белое и чёрное. Из–за нехватки педагогов в то время, Берти преподавал сразу в нескольких классах. Обычно он вёл два предмета: ИЗО и математику, но часто проводил уроки и по английскому. Но какой бы он урок ни вёл, мы всегда старались переключить его, спрашивая не относящиеся к теме урока вопросы о его военных подвигах, и он всегда поддавался.

— Помню, однажды, думаю, это было побережье Западной Малайзии…

И мы переносились в цветной удивительный мир сражений в Южной части Тихого или Индийского океанов.

Именно Берти Браун увидел что–то особенное в моих способностях. И предложил меня как одного из кандидатов на продолжение образования после окончания школы в виде эксперимента. Бессмертный пример того, как один человек может при желании изменить полностью весь ход жизни другого. Сперва меня зачислили на курс как вольнослушателя, занятия должны были проходить по утрам каждую субботу в течение целого года в Ньюкаслском университете, чтобы выяснить, представляю ли я интерес для дальнейшего моего образования или нет. После прохождения этого курса я сдал экзамен, и меня зачислили на первый курс в колледж Изящных искусств и Промышленного дизайна, на Клейтон–роуд в Ньюкасле–на–Тайне. Так началась новая эра в моей жизни; Великое Пробуждение.

Я познакомился с молодыми людьми, которых интересовало большее, нежели только белое и чёрное о войне, о верфях или шахтах. Я вдруг оказался в одних аудиториях и то же дневное время, что и девушки! Близился самый приятный период моей жизни.

Итак, я рос в послевоенное время, впитывая всё по капле и бесшумно продвигаясь вперёд, с навязчивой идеей оружия. В школе изящных искусств я начал постигать причины этого. Но Берти Браун, педагог, сумевший уберечь меня от судостроительных верфей и каменноугольных шахт, всё равно в первую очередь оставался для меня героем войны. Мой первый духовой пистолет был игрушкой, но он дал мне почувствовать устрашающую силу оружия. Показал мне возможность противостоять намерениям врагов, столкнувшись лицом к лицу с гримасой войны, но мне предстояло жить со всем этим всю мою жизнь.

2. Выпускник

Мои родители гордились мною. Соседи успокоили их своим разговорами, что я исправился, что обо мне им теперь нечего беспокоиться и тому подобная всякая чушь.

В первый же день моей учёбы в колледже я услышал, как кто–то крикнул с последних парт:

— Есть здесь кто–нибудь, кто интересуется джазом?

Обернувшись, увидел через три–четыре ряда улыбающегося Джона Стила, который в один прекрасный день станет барабанщиком Animals.

— Конечно, — откликнулся я.

Я переговорил с парнем, сидящим рядом с Джоном, и он немного пересел, чтобы я смог сидеть с Джоном за одной партой. Джон оказался кладезью информации о джазе и о музыкантах. Он поделился всем, что у него было на кончиках пальцев. Ничто тогда не говорило о том, что он сам станет одним из них.

Мы быстро сдружились. На первом курсе нам читали введение в историю искусств, что, казалось, не сильно его интересовало. На втором курсе он перешёл на специальность черчение, и это разделило нас, так занятия по специальности проходили уже в другом корпусе. Но мы виделись каждый день в перерыве на обед, а также между половиной пятого и семью вечера, после того как дневные занятия оканчивались и нам приходилось ждать начала вечерних. Именно в это время в общей зале начали играть джемы двое студентов старших курсов с факультета выставочного дизайна, Винстон Скотт и Филип Пейн.

Мы, четверо, выделились в ядро страстных любителей кино и музыки. Не лишне сказать, что по большей части нашим обучением стал кинематограф, наши альбомы для эскизов пестрели набросками, зарисовками и пометками, которые оказывались для нас гораздо полезнее наших лекций и семинаров. Мы с Джоном Стилом нутром чувствовали, что от таланта Марлона Брандо и от призывающих к геройским действиям современных американских фильмов, большинством снятых Юнайтед—Артистс, мы получали больше, чем от занятий в колледже. На следующий же день после того, как мы увидели Марлона Брандо в роли Юлия Цезаря, Джон Стил уложил свои волосы под Юлия Цезаря Брандо, чем вызвал бурю негодований. Обычно волосы у него были гладко зачёсаны назад. Теперь же он отважился причесать их вперёд, а по бокам над ушами — мелко завить. Вы должны понимать, это же была середина пятидесятых и для юношей экспериментировать со своим внешним видом, было нечто из ряда вон выходящее. В аудитории его встретили воплями девчонки, улюлюканьем и свистом — остальные.

— Вижу вам понравилось, клёво, не правда ли? Как вам Марлон Брандо?

Я был в восторге от решимости Джонни и начал понемногу осознавать, что внутри этого тихого, немного консервативного парня сидел храбрый, мужественный, вдумчивый бунтарь. Ещё он мне оказал дружескую поддержку, по крайней мере, в одном из моих любовных увлечений. Гречанка из нашей группы. Звали её Мария и всё при ней. Но не это главное, она была жутко привлекательна, милое личико, длинный тёмно–каштановые волосы, доходящие ей до середины спины и пара великолепных, каких я ни у кого никогда не видел, сисек. У неё уже был постоянный парень, где–то за стенами колледжа, но это меня не останавливало. Я не пропускал ни малейшего случая, чтобы своими жадными руками не обнять её и, конечно же, абсолютно дурел, находясь рядом с ней. И Джон был тем самым человеком, который меня осаживал и говорил мне по–дружески откровенным текстом:

— Ого, дружок, что у тебя с этой цыпой? Вся группа потешается над тобой. На кой ляд строишь из себя посмешище?

Но я так и никогда не прислушался к его совету. Я приклеился к ней и не упускал любой возможности, чтобы не попытаться соблазнить её, было ли это за доской в аудитории, или в затемнённой комнате на семинарах по фотографии, или в коридорах, когда мы переходили из аудитории в аудиторию. Когда Джон был занят на своих занятиях по техническому черчению или выходил из студии, у меня не было никого рядом, кто бы мог сдержать меня или оградить Марию от моих атак. Ладони потели, и меня всего начинало трясти особенно на занятиях в студии с обнажённой натурой. Должен заметить, это происходило не только со мной. Марии нравились мои ухаживания. Даже когда я, казалось, был занят своей учёбой и ненароком проходил мимо её парты, она отрывалась от своих тетрадей, улыбаясь, смотрела на меня и, поворачиваясь в мою сторону на своём крутящемся стуле, приподнимала юбку чуть выше колен, чтобы я увидел её ноги в капроновых чулках и, улыбаясь, говорила:

— Ой, ноги!

Ну, конечно же, я мгновенно превращался в соляной столб, и мне было напевать, видят ли меня другие в этот момент или что они могут подумать. Какая пошлость, скажете вы, но для меня то были счастливые времена. Итак, Джона я видел редко — он перешёл на техническое черчение, а у меня начались занятия по художественной рекламе, прежде чем приступить к специальности, выставочный и интерьерный дизайн.

Мои скромные сексуальные атаки прекратились в одночасье. Мария привела в колледж своего парня, как я понял, чтобы меня отшить. Одного взгляда мне было достаточно, чтобы ретироваться из колледжа через чёрный ход. Шесть футов четыре дюйма! С того дня я оставил её в покое. Ох, но мои воспоминания?

У долговязого тощего Филипа Пейна была отличная коллекция пластинок, не хуже моей, и я очень благодарен Филипу, открывшему мне глаза на таких замечательных музыкантов, как Джин Винсент, Малыш Ричард и Чак Берри, и так как администрация колледжа позволяла нам слушать музыку во время занятий в студии, мы развили неистовую активность в обмене, купле и продаже пластинок. Не прошло и нескольких недель, как мы обнаружили, что совершенно не можем обходиться без рок–н–ролла. В Ньюкасле в то время было всего один–два клуба. Почти все события происходили в джазовом клубе Новый Орлеан. Месте, где собирались музыканты и художники со всего Ньюкасла. Отличный клуб. Там почти каждый вечер играли совершенно различную музыку. И не только заезжие известные имена, вроде Криса Барбера или Оттилии Паттерсона, из таких прокопчённых мест как у Ронни Скотта и Кена Кольера, но и местные джазовые таланты, играющие в разнообразных стилях.

По субботам играл джазбенд Майти Джо Младшего. Сам Джо играл на гитаре, Ян Карр на трубе и флюгельгорне, его брат Майк Карр на вибрафоне и рояле, а Джон Вальтерс пел и играл на трубе. Теперь Джон — видный радио–продюсер на Би–Би–Си, он работал много лет с всегда опережающим на шаг время диск–жокеем Джоном Пилом. А в описываемое время — студент художественного училища Ньюкасла. У нас были очередные каникулы, и мы все вечера пропадали в клубе. Мне нравилась его игра и, по моему мнению, он был лучшим из местных джазменов. Случилось так, что Джон предложил мне у них петь, и первая неделя обернулась для меня настоящим штормом. Я приходил каждую неделю, и они стали платить мне в пинтах пива. Прежде всего я уговорил Джона, чтобы он разрешил мне спеть пару песен. Неслыханное досель дело джазмену позволить мальчишке–молокососу, да ещё бредящим рок–н–роллом, взабраться на сцену. Но я уже успел передружиться со всеми, и они знали, что мне нравится Каунт Бейси и Джо Тёрнер, Канзас—Сити Файв и Джимми Визерспун. У его песни была отличная аранжировка, которую я знал по памяти, и ансамблю Майти Джо Младшего она пришлась по сердцу. Я весь выложился, когда пел. Группа сыграла тщательно — каждый аккорд Бейси прозвучал, и мы сорвали кучу аплодисментов.

Я купил сорокопятку Рэя Чарльза What’d I Say, на ней были напечатаны обе её части, и… заиграл до дыр. В музыке Рэя для меня было что–то очень плотское, греховное и любовное. Сравнивая его голос с Рэйлет, его подпевкой, становился мне очевидным почти сексуальный контакт с ними. Это меня совершенно зачаровывало. В самых диких моих мечтаниях, я представлял девушку в красном платье, которая порхает всю ночь напролёт, не надеясь встретить такую, ни в Ньюкасле, ни где–либо ещё. Но вопреки всему встретил, в одном клубе, носящем название Downbeat.

Я забрёл туда не один, мы тусовались, нам надоело, и мы решили напиться и повеселиться. Но тут я увидел её, светлокожую негритянку в узком обтягивающем красном платье, танцующую, не замечая никого вокруг, вместе с другой девушкой, ещё одной негритянкой. Не веря глазам, направился прямо к ней и предложил потанцевать со мной. Я влюбился с первого взгляда. Она жила в Норт–Шильдсе, это на противоположном берегу, и боялась опоздать на поезд домой, так что я проводил её до вокзала. Звали её Дорин Кокер, и я был без ума от неё.

Вся моя любовь с Дорин проходила под звуки What’d I Say. Пластинка не сходила с проигрывателя. Я пел её постоянно, я просто жил этой мелодией.

Однажды вечером выхожу я из магазина, как обычно, со своей любимой рыбой в рассоле и картофельными чипсами и шлёпаю верх по склону холма по направлению к методистской церкви, расположенной на самой вершине. Останавливаюсь у фонаря, чтобы выловить рыбку из рассола, и до меня доносятся до боли знакомые аккорды. Аккорды Рэя Чарльза! Прямо из дверей методистской церкви! Я не поверил своим ушам. И совершенно точно, это не пластинка. Понимая, что это не запись, я удивился, насколько точными были все нюансы. Широкими шагами направляюсь туда, плачу шиллинг за вход и попадаю на почти полупустой танцпол. В дальнем углу расположился небольшой ансамбль — трио Томаса Хедли — бас, пианино и гитара. Стоя и дожёвывая свои чипсы, я слушал и ничего не мог понять. Вот же, предо мной то, что я всё время искал — ансамбль! Окончив играть What’d I Say, что ещё больше вызвало во мне изумление, Томас Хедли встаёт из–за пианино и идёт через весь зал за содовой, а басист, который оказался Аланом Прайсом, откладывает свою бас–гитару, садится за клавиши и начинает играть попурри на тему мелодий Джерри Ли Люиса! И играет даже лучше Томаса Хедли, а я понимаю в ту же секунду, что вот он, мной музыкант, с которым хочу работать.

Подождав, когда они сыграют всю программу, я подошёл к Томасу Хедли и представился, кстати совсем непохожего на Джерри Ли Люиса. Алан Прайс и гитарист, имени, которого вспомнить я не могу, стояли поодаль, пока мы с Хедли разговаривали. Оказалось, они уже долго играют вместе, но только по ту сторону реки, и надеются выступить на шоу талантов Кэрол Люис.

Перед тем как расстаться мне удалось перекинуться парой слов с Аланом Прайсом и сказать, что, по–моему, ему больше подходят клавиши чем бас–гитара. Вместо ответа он прохрюкал что–то похожее на «спасибо» и ушёл.

Подытоживая всё, скажу, что и музыка, и моя любовь к Дорин Кокер, и моя постоянная тяга к джазу и к истории американской чёрной музыки — всё подталкивало меня всё ближе и ближе к действительной оценке чёрной культуры.

Точно не могу вспомнить, когда и где я расколол свой орех. Я поигрывал этим в школе, и называл их своими «сексуальными опытами». Я уверил себя, что перепробовал всё возможное, «в пределах человеческих желаний». Но если быть честным, у меня ещё не было желанной девушки в подобающей атмосфере, и чтобы без перерыва, на всю ночь. Но я купался в наслаждениях и будущее рисовалось мне с радостью. Где–то в течение того жаркого лета между школой и поступлением в колледж это и произошло.

Был такой джазовый клуб на Нельсон–стрит при университетском студенческом обществе, принадлежащий Майку Джеффери и расположенный на четвёртом этаже в самом дальнем конце громадного торгового комплекса. Горячее местечко. Майти Джо Младший там регулярно выступал, как и Клайд Велли Стомперс. Лучшие коллективы Северо—Востока играли там. Место, где студенты пересекались с уличной молодёжью. Даже с дальних ферм приезжали сюда. Среди разных характеров, выделялся один горняк, все звали его Джорди. Пяти футов трёх дюймов, смуглый с запоминающимся лицом с тёмно–карими глазами и чёрными струящимися волосами, Он был невероятно силён для парня поглощающего несчётное количество пинт ньюкаслского тёмного эля.

Обладатель ужасающего шрама, через весь череп от уха до уха, слегка только прикрываемого недавно выросшими чёрными волосами. Приобретённого им во время нелегальных скачек на пони через четверть–мильный туннель. Шлема у него не было, и он врезался головой прямо в закрытый шлагбаум. Пролежав в коме три недели, провёл он в больнице целый год. Он уже нигде не работал и ему выложили кругленькую сумму. И он уже вовсю наслаждался такой ранней отставкой, когда я неожиданно наскочил на него в джаз–клубе М. Дж. Он бывал там обычно не один, а со своей подругой, блондинкой, носящей невозможно узкие юбки, как если бы на время она становилась жидкой и её заливали в них. И, думаю, тратила неимоверно много времени, ухаживая за своими ногтями. Вдобавок в тусклом и сумрачном освещении клуба её волосы казались серебряными. Даже когда молчала, губы её не переставали шевелиться.

Я был ею заворожен. Бриджит Бардо. Боже, как же я завидовал Джорди, его смуглому телу и физической силе. И даже тому, что он был горняком, все девочки его так и поедали глазами. И я подумал про себя… «Жди, малыш, подрасти, тогда и…»

Вот оно в чём. Вот в чём всё дело, я не чувствовал себя полноценным. С одной стороны я только что окончил школу и мог с гордостью появляться на своей улице, ведь я уже абитуриент, но за стойкой бара среди более старших ребят (а они были не настолько уж старше меня), потягивая свою пинту тёмного ньюкаслского эля, я чувствовал себя в коротких штанишках. Ужасно. Срочно необходимо было трахнуться. И вот теперь я нашёл, кого искал, и ты понимаешь, дело за малым. То есть, хочу сказать, увидев её, я понял, что хочу. Шанс, который я не должен упустить. Но как всё устроить? Вот ещё головная боль. Мой сосед по комнате, Чарли, попал под машину и потерял чувствительность в правой ноге. Он несколько месяцев пролежал в больнице. Теперь он вернулся, и приятели были только рады его возвращению. Они заботились о нём, даже я не заржавел предложить ему остаться на две недели в общежитии, пока они разъедутся на каникулы. Я был рад, что мог с ним откровенничать, и дал ему понять, что собираюсь получить свою вишенку.

— Без вопросов, дом будет пустовать всю неделю, — сказал он, — только дай мне знать.

Его слова меня словно окрылили.

Итак, воскресенье, что–то около часу дня. Клуб Spanish City, расположенный ниже по течению. И делая вид, что с увлечением изучаю содержимое пластиночного автомата, тайком разглядываю приближающуюся ко мне блондинку. Сердце чуть не вырвалось наружу, когда она почти вплотную приблизилась ко мне. Это всё она — птичка Джорди. Мне казалось, что механизм автомата ползёт чуть не умирая. Ну давай же, давай, давай. Остановился на сорока пяти — наконец–то! Она уже поравнялась с развлекательным стендом МакКинли, стоящим почти у выхода. Но тут игла поймала первую канавку. Звуки гитары Чак Берри выпрыгнули из бороздок и как магнитом притянули её к игральному автомату, как раз туда, где стоял я. Она стянула с себя куртку и, встряхнув волосами, произнесла:

— Ого, горячая штучка.

— Да, не так ли? — сказал я, вторя словам песни.

Я оказался прямо перед ней, мои ноги переступали с носка на носок, огромными каучуковыми подошвами, пытаясь протереть дырку в твёрдом деревянном полу, а руки и ноги двигались, имитируя знаменитую походку Чак Берри. Её голубые глаза сверкали под густо накрашенными ресницами, а бледно–пурпуровые губы сложились, будто готовые произнести «ооо».

— У тебя здорово получается, — произнесла она, — ого, ты умеешь танцевать рок–н–ролл!

Мне просто необходимо было её трахнуть.

Я сунул руку в карман в надежде найти монету. Господи, благодарю тебя, шиллинг завалялся со вчерашнего вечера. Я бросил его в щель и выбрал Blueberry Hill. Когда заиграла следующая пластинка, я уже ощущал на своём теле запах её духов. И, о боже, шутишь ли ты? ниже моих лопаток на спине почувствовал, как прижались ко мне два твёрдых, нет мягких! полушария. Её губы приблизились к моему уху и прошептали:

— Может быть, у тебя найдётся для меня Digging my Potatoes Лонни Данегана?

Я был сражён. Она точно знала, какую пластинку я хотел выбрать следующей. Я повернулся, мы начали болтать и попал в расставленные ею сети.

Её запах, вид, совсем близко, форм её груди, так искусно подчёркиваемой тонкой тканью, её дьявольски длинные ногти, готовые хоть сейчас же впиться в плоть и пустить кровь, у меня всё тело просто кричало. Я не смог удержаться и поцеловал её в губы.

— Я здесь живу с мамой, прямо на берегу, — произнесла она. — Тут, недалеко, за углом. Я помню тебя, ты с Нельсон–стрит. Я часто бываю здесь обычно с Джорди.

— Обычно? — переспросил я.

— Да… знаешь, он такой забавный. Никогда не знаешь, что у него на уме. Очень странный парнишка, — сказала она.

И быстро добавил:

— Как на счёт вторника? Ты сможешь прийти во вторник?

— Да… очень может быть, — сказала она выдавливая из жевательной резинки огромный пузырь, оглядываясь назад и ища глазами свою мать, поворачивающую в этот момент из–за угла с группой ребятишек, направляясь на детскую площадку.

— Ну и я обязательно буду, — сказал я. — Ну как?

— Да… потанцуем?

— О, конечно, — произнёс я, еле сдерживаясь.

Вечер вторника. На мне лучшая пара ливайсов, свежевыстиранных и отутюженных, новая чёрная куртка из кожзаменителя с надписью «Джонни» на спине. Даже когда становилось жарко, я её не снимал. Картинка. И когда она предложила потанцевать, я уже был близок к обмороку, но тут Clyde Valley Stompers заиграли Tiger Rag, и я ожил. Неожиданно для себя мои ноги сами затанцевали, а задница завертелась. Затем последовал блюз. Я дотанцевался с блондинкой до того, что мои мышцы на ногах начало сводить. Но тут она сдалась первая:

— Мне нужна сигарета, — произнесла она, хватая меня за руку, и потащила к выходу.

Чарли уже ждал меня в тени с ключом от пустого дома в кармане. Винстон Скотт обещал довести нас на своей машине, и когда он высадил нас у дверей под уличным фонарём, пошёл дождь.

— Эге… какой милый дом, какой он большой, — защебетала она, смело входя в длиннющий коридор, как если бы она здесь жила всю жизнь. — Ой, а вот кухня! Как мило!

Я стоял в дверях, медленно стягивая с себя успевшую намокнуть куртку. Мне был виден весь коридор и всё что происходило в кухне на клетчатом полу. Там стояла она, освещённая яркой лампой, всё, о чём я мог только мечтать. Одинокая секси на кухне. На чужой кухне, чужая секси. Во мне проснулся дьявол. Как мне это всё нравилось. Как меня всё это заводило.

— Найдётся здесь что–нибудь перекусить? Я ужасно проголодался, — взглянув мельком на картофельные очистки в раковине, спросил я.

Её платиновые волосы блестели теперь, как хром. Я вошёл, перекинулся с ней ещё несколькими ничего не значащими фразами и открыл пару пива, в восторге любуясь, как она идёт скользящей походкой по коридору до дверей комнаты. Усевшись прямо на пол, передо мной открывался удивительный вид на очертания её ног, лодыжки и полные бёдра, удивительного цвета её ноги, заключённые в светлого тона капронки. Ощущения накатывались одно на другое, волнами покрывала меня её женственность, никогда я ещё не был так близок, так увлечён, так владел временем, моим временем, чтобы лучше рассмотреть её, почувствовать её, ощутить её запах и успеть, наконец, насытиться женщиной.

— Вот, готово — бобы и чипсы, — сказала она. — Соус будешь?

Мы сели ужинать, яркий свет от люстры заливал почти пустой стол. Босой ногой нащупал мягкую кожу её туфель на шпильках, повёл выше — шёлк её ноги. Я притворился, что ужасно голоден, ел против своего желания и трясущейся вилкой, запихивал консервированные бобы Хайнца себе в рот, губы пылали, набивая рот всем, что было на тарелке. Она ещё не кончила есть, а мои руки уже легли ей на плечи.

— А теперь чай, не так ли? — сказала она, обернулась и широко улыбнулась.

И так положила ногу на ногу, что стал виден верх её чулок, и снова улыбнулась, заметив, как свет заиграл тенями у меня между ног.

— А вот и десерт, — произнесла она, играя с молнией на моих джинсах, но снова улыбнувшись, оставила меня в растерянности. — Но сперва я бы хотела выпить чаю, милый.

Она поднялась из–за стола, улыбнулась, посмотрела на меня и провела ладонью по моему лицу, нарочно оставляя следы своими длинными ногтями, и будто электрический заряд пронёсся через всё моё тело.

— О, да, конечно, сейчас, — и остался один на кухне ждать пока закипит чайник.

Достал из буфета чашки, чай, молоко, сахар и обернулся — в коридоре лежали скинутые ею белые лодочки, за ними на перилах — тонкими струйками свисали чулки. Я шагнул в коридор.

— Чай! — окликнул я её.

Молчание.

— Чай готов, — повторил я.

Снова ничего. Я ступил в коридор, поднял белые лодочки, повертел в руках, поставил их у стены, затем направился в сторону чулок. Я уже почти поднялся вверх, как увидел, что разбросанное бельё ведёт в спальню.

Она лежала на постели, совершенно раздетая, руки разведены в стороны, и чертит в воздухе ногой какие–то знаки. Я быстро избавился от джинс, скинул футболку и, побросав их на пол, прыгнул рядом с ней на постель, пока она, дразня меня, то сводила, то разводила колени. Свет играл полутенями с её волосами… но вот её руки потянулись ко мне и ухватились за окаменевшую кость, и бурный поток понёс нас вниз по реке.

Внезапно, мне попался на глаза чёрно–белая фотография матери Чарли, стоящая на стиральной машине рядом с коробкой порошка Омо. Но тут она обвила меня правой ногой и направила меня в себя. Мы лежали на мягких хрустящих простынях, а наши языки неистово искали друг друга. Её дыхание становилось всё тяжелее и тяжелее. Её крики «Ещё, ещё, ещё» и «Да, да, да!» в конце концов слились в единый стон, низкий, грудной стон. Я утонул в её губах, затерялся в волосах. Кроме неё в какой–то момент вселенная для меня перестала существовать. Я был полностью отстранён от неё тем, что моя фантазия наконец–то была воплощена.

Новые ощущения я испытал в паху — тепло, блаженство. Она затихла ненадолго, затем издала странный долгий глубокий вздох. И вдруг спросила меня:

— Ну, тебе понравилось?

— О чём ты? — спросил я.

— Шутишь? Я такое проделываю не часто, знаешь ли? Ты меня разыгрываешь? Я просто спросила тебя, тебе понравилось?

— Да, очень. Просто потрясающе.

— Ты этим занимался прежде? — спросила она меня.

— Да, и очень часто, — соврал я.

Никакой реакции. Думаю, она поняла. Я прошёл испытание, хотя, должен признаться, не был уверен, что кончил. Она начала медленно поводить левой рукой, но определённо вдоль моего немного обмякшего древка. Я же занялся её грудью. Она была прекрасна, я ещё никогда не видел грудь такого размера так близко. Хотя она и не была большой, но очень приятной для моих ладоней и губ. С какой бы стороны не посмотреть на неё. Я долго над ней трудился, она порозовела и налилась, что ещё больше меня возбудило, и я готов был продолжать так, казалось, до бесконечности. Думаю, прошло несколько часов. Она продолжала лежать на спине, наслаждаться и шептать:

— Ещё, да, ещё так, пожалуйста, снова так ещё!

Она всё глубже и глубже тонула в постели. Я даже испугался за неё. Мог ли я ей там что–нибудь повредить? Но — нет, она была там влажная и мягкая.

Я почувствовал всё то, о чём думал, что должен почувствовать. Ожили все те рассказы, которые я слышал в школе, в туалете, за стенкой, за тайком выкуренной сигаретой, или за пинтой рядом с парнями с завода. В этот раз я всё испытал сам. В этот раз я знал, что это возбуждало её не меньше, чем меня. Я готов был остаться с этим навсегда. С усилием я оторвался от её лица, приподнялся, мои ноги нащупали край постели, мои ступни зарылись в пушистый ковёр. Я понимал, что мне никогда–никогда не забыть как–её–зовут, и что эта женщина, кем бы она ни была, оставит во мне неизгладимый след. И послужит образцом для всех моих последующих в будущем сексуальных подвигов.

В то время, похоже, девочки были доступны везде, и ничто не могло меня остановить, или, так или иначе, я так думал. Моей второй пламенной страстью была жена шахтёра, к этому времени я стал настолько самоуверен и нахален — что откладывать ни в малейшей степени не желал.

— Во всяком случае, — объясняла она мне, — он работает в ночную смену, а днём отсыпается.

Великолепная возможность гулять на стороне.

Смуглая шатенка, гибкая как лань, приятной наружности, гордая своей фигурой, давшей жизнь своему первому ребёнку. Входя, она сразу задирала свой свитер и начинала, глядя на меня через всю комнату, ласкать свою грудь со словами: «Тебе нравятся они, не правда ли они привлекательны?» Но я не отвечал — я действовал, секунда — и я зарывался в них. Она приходила на мои концерты, а когда торопилась домой к тому времени как просыпался её старик, то наклонялась для меня прямо на заднем дворе во время антракта или даже на остановке автобуса. Она по–своему запомнилась мне, и я многое почерпнул из общения с ней. Она была очень красива, и я понимал, где–то между строк — очень опасна. Но тогда я не брал ещё в расчёт, что значит брак для двух людей, не то чтоб я этим не интересовался, я просто ничего об этом не знал, и настало для меня время, когда я получил свой первый «большой урок».

Она сводила меня с ума до такой степени, что хотя кругом было полно цыпочек — стоило протянуть лишь руку — везде я искал только её. Так и случилось в тот вечер. Она предупредила меня, что в четверг у её старика выходной, и они пойдут потанцевать в Рекс, в приморской части города, на самом берегу залива Уитли. Но я всё же приполз туда. Мне просто необходимо было её видеть.

Только я вошёл, как наткнулся на Рыжего Алекса.

— Ой–ой, она уже здесь, — сообщил он, — я имею в виду ту брюнеточку, с которой ты, как я заметил, всё время уединяешься, верно?

— Да, ты верно вычислил.

Но он прервал меня и, наклонившись ко мне, сказал:

— Она здесь со своим стариком.

— Да, э… ничего нового, я знаю, она замужем, а что?

— Да то, что замужем на все сто. Он работает в том же забое, что и мой брат. А он–то тебя хорошо знает. Будь осторожен. Я тебя предупредил, — сказал мне Рыжий Алекс, погрозив пальцем.

Впервые я не на шутку перепугался и нервно оглянулся, в то время как Алекс дружески хлопнул меня по плечу.

Под красным огоньком над дверью в дамскую комнату увидел я её, в вечернем фиолетовом платье, настоящую сердцеедку, каждым дюймом своего тела. И тут я поймал её взгляд, на мгновение обернувшись (она придержала качнувшуюся в её сторону дверь) и блеснув огнями своих карих глаз. Я вскочил со стула и направился прямо к ней.

— Знаешь, мой старик здесь.

— Он? Но тогда почему ты преследуешь меня?

— Я не преследую тебя. Ты не хочешь со мной говорить, потому что мой старик здесь?

— Почему… что ты такое говоришь, о чём ты… ты хочешь сказать, он не догадывается?

— Он и не догадывался. Я вчера сама ему сказала.

— Ты… что ты…?

— Мне пришлось ему рассказать, Эрик. Я не могу продолжать так. Он здесь и хочет увидеться с тобой.

Я оттолкнул её в сторону, понёсся опрометью вон и выбежал на берег. Холодно. Под ногами мокрый песок. Я повернул на пляж, и вдруг передо мной возникла огромная мужская фигура.

— Вот ты где!

Я замер.

— Так это ты, тот самый чудак, который всё время поёт в клубе Downbeat в Ньюкасле?

— Да, это я. Ну и что?

— Хорошо, — его голос помрачнел. — Я слышу, ты хорошо знаком с моей госпожой. Знаешь, вот с той птичкой в фиолетовом, да–да с той, с которой ты только что говорил, пока не сбежал.

— Ну, положим, я не знал, что она замужем.

— Врёшь.

— О, нет, нисколько, — начал было я, но тут же понял всю безнадёжность этого — я был намертво схвачен огромной красной лапищей.

Один Бог знает, что говорят в такой ситуации. Гробовое молчание. Я ждал, ожидая, что вот грянет ливень на мою голову, или ногой в пах, или моя челюсть слетит с моего лица — всего.

— Слушай, дружок, — сказал он срывающимся голосом, — пожалуйста, не забирай её у меня, просто — не потакай ей. Я знаю, она — дикая штучка, но я люблю её, она — единственное, что у меня есть.

Я повернулся и посмотрел на него, огромные кулачищи он сжал так, что побелели костяшка пальцев. Что ж до меня, я страстно желал только одного: поглотили бы меня пески, или набежавшая волна смыла бы меня в море. Потрясённый его искренней простотой я сгорал со стыда.

И с того самого дня я обнаружил в себе нечто новое — уважение к чувствам другого мужчины.

*

Однажды, это было в 1958 году, в обеденном перерыве в колледже раскрываю свой любимый журнал, «Джазовый ежемесячник». Листая страницы, подскакиваю от радости, увидев нечто, что ждал многие годы. На джазовом фестивале в Антибах будет выступать ни больше, ни меньше как сам Рэй Чарльз со своим оркестром. Не верилось. Он будет там этим летом вместе с Рэйлетс и оркестром! Где достать денег и как туда добраться! Фестиваль состоится как раз в середине моих летних каникул, так что со временем порядок, да и денег я кое–как собрал. На встречу с Рэем Чарльзом я вышел из дома с «узелком» за плечами. Билет я купил по почте, воспользовавшись купоном в журнале. Я отправился в путь, о котором даже не думал и мечтать. Годами с проигрывателя не сходили ни «Рэй Чарльз в Ньюпорте», ни «Фестиваль в Атланте». Теперь же этим жарким летним вечером я шёл на юг увидеть Рэя Чарльза «живьём». Слишком всё это фантастично.

Автостопом пересёк Канал, и понял, если и дальше буду продвигаться стопом, то времени мне не хватит. Мне оставался один день, чтобы добраться до южного побережья. На следующий день было бы уже поздно. Подвезти меня никто не брался. Я даже себе плохо представлял, где нахожусь. Концерт в субботу, а наступила уже пятница.

Весь вечер я провёл на каком–то старом железнодорожном вокзале, закутавшись в свой мешок. В полночь подъехала машина. Француз вышел на перрон, огляделся и, видимо, понял что опоздал. Я подскочил к нему, оказалось, он даже не знал в какую сторону ему ехать. На ломаном французском, я пытался ему помочь, водя пальцем по карте. Похоже, нам было по пути. Как мог, я ему объяснил, что мне тоже нужно ехать, но брать меня он не собирался. Я так разошёлся, что уцепился в него мёртвой хваткой, кричал, визжал, даже начал угрожать ему.

— Окей, окей, — сказал он, — miu едет.

Я схватил свои вещи, вскочил в машину и мы снялись с места. Но я уже понимал, что времени у меня не оставалось. В Антибы я добрался к самому финишу. Рэй Чарльз уже давно упаковал свои вещи и уехал.

Вот так, свой шанс увидеть величайшего новатора и исполнителя на музыкальном поприще, обожаемого мною, я и упустил.

Развернувшись, отправился в обратный путь стопом до Парижа. Я был одиноким здесь английским подростком и языка не знал. Париж по–прежнему манил, как и тогда, когда я был здесь со своими родителями. Я уже видел этот прекрасный город с легкодоступными американскими пластинками. Но теперь Париж был весь в огне политических демонстраций.

Я ничего не понимал, что происходит вокруг, я только знал, что если внимательно следить за всем, то неприятностей можно и избежать. Полицейские с пулемётами в руках и отряды копов были повсюду. Везде были расставлены посты. Автобусы с армейской милицией на площадях и главных проспектах по всему городу. В поисках дешёвой студенческой гостиницы я добрался до Малакова, части города занятой коммунистами. Нашёл я такую у футбольного стадиона. Прямо на улице рядом с гостиницей было кафе с пластиночным автоматом. Там было полно французских подростков, они тусовались и пили коньяк с кофе. Без знания языка я умудрился навести мосты и приобрести кучу новых знакомых.

Автомат заполнен был почти полностью одними ритм–и–блюзовыми сорокопятками.

Однажды я подкреплялся там икрой минтая с репчатым луком, запивая всё красны вином. Подойдя к автомату и опустив в него монету, нажал кнопку, рядом с которой стояла надпись I Gotta Woman. Со всех сторон послышались возгласы одобрения. Я повернулся и улыбнулся.

— Рэй Чарльз, а?

— Oui, oui. Вива Рэй Чарльз! — кричали со всех сторон.

Пошло соло саксофона. Один из ребят вскочил и ста имитировать игру на саксе.

— Фэтхед Ньюман, — громко объявил я. — Да, вива Фэтхед!

Так мы сделались друзьями, и я провёл там много хороших вечеров за дешёвым красным вином, слушая вместе с ними замечательные записи. Владелец кафе позволял ребятам приносить свои пластинки — так вот почему оказывается в автомате не было свободных гнёзд!

Сюрпризы, сюрпризы. Однажды после полудня я, как впрочем и вчера и позавчера, бесцельно бродил по улицам, и вдруг увидел огромный плакат. Невероятный рисунок передавал человека, голова немного откинута назад, на носу тёмные солнцезащитные очки. Рэй Чарльз в Париже! Меня бросило в жар. Я должен его увидеть! Тем не менее я снова его упустил. Билеты были слишком дорогие. Я не был в состоянии за них заплатить. Это начинало становиться фобией — Рэй—Чарльз–фобией! Когда–нибудь я увижу его?

Вернулся в кафе. Передо мной чашка остывшего кофе, взгляд упёрся в пол. Входят мои французские друзья. У них тоже нет таких денег. Настроение хуже некуда. Но ничто не может помешать нам потусоваться рядом с тем местом, где должен выступить Рэй, огромным Аудиториумом в центре города. После шоу люди высыпали на улицу. Вдруг разнёсся слух. Мы и поверить боялись. Рэй Чарльз собирается поджемовать в одном хорошо известном клубе. Мы бегом туда. Вот мы и рядом. Одиннадцать вечера. В зале битком. Заплатив за вход мизер, мы направились прямиком к стойке бара и стали ждать. Я видел, как он приехал. Невысокого роста, я и не думал, что он так мал.

Его необычные почти кукольные движения, походка, делали его мистическим… нереальным. Рэйлетс вились вокруг членов его ансамбля. Рэю помогли подняться на сцену, усадили его за рояль, и, проверив микрофон, он заиграл, начиная с Rock House.

На всю жизнь запомнился мне тот вечер, когда я впервые увидел Рэя Чарльза. Клуб неистовствовал. Я со своими новыми французскими приятелями были на седьмом небе. Не верилось всему тому, что слышали наши уши и видели наши глаза. Весь клуб запел, когда Рэй начал What’d I Say. На самом деле самый запоминающийся вечер в моей жизни. После концерта, в метро, на пути к нашему Малокову было жарко и душно. Вдруг я почувствовал, как мои волосы завернулись вокруг шеи, как если бы их обдало горячим ветром из туннеля. Несколькими секундами позже — оглушительный удар и все побежали. Меня охватило ужасное ощущение паники, страх быть растоптанным толпой. Пластиковая бомба.

Ещё одно мне напоминание, что пора уносить ноги из Парижа. На прощание пригласил всех своих новых французских друзей к себе в Англию.

Но увиделись мы много позже, когда уже вместе с Animals я выступал в парижской Олимпии.

Au Revoir, Париж. Домой в Ньюкасл.

3. Счастливые времена

В Ньюкасле в начале шестидесятых ощущался подъём всеобщего настроения. Но несмотря на безумно проводимые выходные (с девочками, музыкой и джемами), мы постоянно дымили. Для нас, жителей Северо—Востока, как Париж, так и Лондон возбуждали воображение. Сидя в тёмном углу клуба «Новый Орлеан» на Мельбурн–стрит, я заслушивался рассказами Джона Уолтерса. Он рассказывал, что необязательно укуриваться, что без рецепта можно там достать тонкие маленькие таблетки известные как пурпуровые сердца. Они забирают сильнее, чем даже ньюкаслское тёмное. А ещё трава, без которой не обходится там ни один музыкант. Нечто, что называлось Блюз—Инк. Алексиса Корнера. И я понимал, что мне обязательно это всё надо перепробовать самому.

Тем временем Дорин, моя удивительная чёрнокожая подруга, мечтала о замужестве. Помню, как однажды вечером, выходя из Хеймаркета, нашего любимого кинотеатра, мы попали под холодный пронизывающий дождь, а я как раз говорил ей о своих планах, что собираюсь сразу, сдав экзамены, на ближайших же каникулах махнуть в Лондон, что хочу испытать судьбу, может даже прославиться. А она разревелась. Схватила меня за руку — автобус в Шильдс уже показался вдали на дороге — и стала умолять меня:

— Ради моей семьи, Эрик, ради приличия, не только ради меня, пожалуйста, обещай мне, обручиться. Купи мне колечко. Совсем не обязательно, чтобы оно было дорогое.

Её намерения были совершенно справедливы, ведь я любил её, и она убедила меня. Перед тем как уехать, я купил колечко. Как приятно было видеть её радостную улыбку! Но где–то глубоко в душе закралось сомнение, уверенности у меня не было. Я понимал где–то между строк, что мне предстоит выбор. Она или жизнь скитальца.

Денни и Пэт, мои чёрнокожие друзья, уже уехали из Ньюкасла в Манчестер, чтобы присоединиться там к какому–нибудь ансамблю, и прислали приглашение мне, Джону Стилу и любым, кто захочет приехать и посмотреть их в действии.

Как и было обещано, много, очень много, разных, совершенно невероятно разодетых женщин.

— И может быть, немного травки, друг.

Манчестерский район Мосс выглядел раем. Весь вечер мы кружили по нелегальным норам, где торгуют спиртным, в сопровождении Денни и Пэта, знакомящих нас со своими новыми друзьями. И везде, как они и говорили, можно было достать травы. Помню, как–то после полудня у них дома в районе Мосс увидел как Денни и Пэт скручивают первый в моей жизни косяк.

Я тогда не стал курить, но всё же сделал пару затяжек, что сказалось только уже потом, когда мы вышли от них — мне было трудно перейти улицу! Зебра пешеходного перехода начала двигаться вслед моим шагам. Люди, столпившись на тротуаре, корчились от смеха, наблюдая за нашими безуспешными попытками перебраться с одной стороны улицы на другую.

Затем был Лондон, где я очутился на Илинг—Бродвее, так как Алексис Корнер играл с гением губной гармошки, Сирилом Девисом, а все эти незнакомые мне лица ничего для меня не значили. Был март 1962 года. Я не знал этого, но история уже начиналась там. Все те лица, встреченные мною на Илинге тогда, вдруг, в одночасье, стали в будущем лицом рок–музыки и всемирно известными звёздами.

Около шести начинали открываться всякие места. Бродя по улицам, я заходил в одно из них, забирался в угол потемнее и ждал, пока что–нибудь не произойдёт. Помню, Дика Хеклстолла—Смита. Он пришёл тогда первым. Макинтош, очки, цилиндр. Саксофон подмышкой. Сразу прошёл к барной стойке, заказал пинту горького, направился к сцене, открыл футляр, достал сакс и заиграл.

Затем приехал и сам Алексис Корнер. Улыбка на лице. Распаковал гитару и начал строиться, постепенно подтянулись и другие члены ансамбля. Джек Брюс притащил на горбе свой контрабас. Прибыла и тучная лысая фигура Сирила Девиса с чемоданом полным губных гармошек, небольшим усилителем и звукоснимателем. И скоро все углубились в процесс. Совсем немного времени — и клуб полон танцующими людьми.

Не выпуская из руки кружки тёплого пива, я пробрался сквозь толпу к сцене. Поразительно, но белые англичане играли настоящий американский чёрный ритм–и–блюз. Уму непостижимо.

В Манчестере я уже слышал и ямайский реггей, и буги, и африканские барабаны, но чтобы белые так играли! Так убедительно. Настоящую американскую музыку! Скорбная, кричащая, пронзительная губная гармошка Сирила Девиса как по волшебству завораживала меня. А Алексис долго потом ещё удерживал за собой право называться первым и единственным британским блюзменом.

Участие приветствовалось. И народ по приглашению Алексиса поднимался на сцену и включался в трёх–аккордовый двенедцатитактовый блюз–джем. Из таких совместных выступлений выросли в дальнейшем величайшие супергруппы. Джек Брюс ушёл в Cream, как и другой джеммер полуподвальных этажей Илинга, Эрик Клаптон. Ударник Чарли Уоттс — в знаменитые Камни, а в Илинге его заменил Джинджер Бейкер, ещё один доблестный участник трио Cream. За свою карьеру Алексис поддержал и вдохнул веру в себя ещё многим десяткам замечательных музыкантов. Камни свой первый большой прорыв совершили с Блюз Инк. в Марки. К сожалению Алексиса Корнера не стало в 1984 году. Рак. А Сирил Девис умер от лейкемии в 1964 году.

Но вернусь к тому времени, когда в клубе Илинг—Бродвей Алексис и Сирил были ещё пионерами музыки. Я набрался смелости и подошёл к Алексису, когда тот стоял у барной стойки. Рассказал, что я приехал стопом из Ньюкасла в поисках группы, спросил, могу ли попробовать попеть с ним и его группой. Мы обсудили возможный репертуар, и он, положа руку мне на плечо, увлёк за собой к сцене, так как пора было начинать второе отделение.

Я стоял прямо перед ним, не выпуская из рук пива, и с нетерпением ждал кивка головой, чтобы выскочить на сцену. Рядом со мной стоял высокий худющий старшеклассник с короткой стрижкой и ровными красивыми зубами, пел и двигался вместе с музыкой. Пришло время, и мы оба запрыгнули на сцену.

— Как на счёт того, чтобы спеть вместе! — предложил великий тактик Алексис, сдвигая очки и вытирая пот со лба.

— Давай! Начинай! — вопила толпа.

— Знаешь I Ain't Got You? — спросил я.

— Конечно, — ответило зубастое животное, стоящее рядом со мной. — Вещь Билли Боя Арнольда, не так ли? Конечно, я её знаю.

Алексис кивнул.

— Кстати, познакомьтесь, это Мик, Мик Джаггер. А это — Эрик Бёрдон, он из Ньюкасла.

Ансамбль заиграл, и мы окунулись в ставшего уже классиком Билли Боя Арнольда. Следом пошёл другой блюз, мы же оставались на сцене — так захотела публика. В тот раз мы с Миком поучили неописуемое удовольствие. Ритм–и–блюз завоёвывал мир. Взрыв был уже совсем близок.

Ночь на понедельник я провёл на Эустонском вокзале, пытался заснуть, было холодно, да и полиция меня задержала. Если я намерен оставаться в городе, то у меня должно быть своё место, и я позвонил Дорин, здесь, в Лондоне жил её брат. Она сообщила мне адрес, и я поехал на встречу с ним. Линди Колдер был чемпионом в среднем весе по рестлингу. Пяти футов семи дюймов и крепок как кирпичная стена. Обладатель самой добродушной улыбки во всей вселенной, а его жена–ирландка сделала всё, чтобы я чувствовал у них как дома до самого вечера среды, когда я отправился в Сохо и вошёл в переполненный Марки.

На сцене уже был Алексис с банданой от пота на голове и Сирил Девис. Ронни Джонс пел. Он был первым чёрным ритм–и–блюзовым исполнителем, которого я видел, не считая тех в Ньюкасле и Рэя Чарльза в Париже — не считая вовсе не потому, что они были хуже или лучше, а потому что те были иностранцы. А эти родились и выросли у нас, в Англии, и нашли друг друга. Ещё я заметил там, путешествуя из клуба в клуб, юного Рода Стюарта и его одноклассника Долговязого Джона Болдри. То были запоминающиеся дни, полные событий и новых впечатлений.

Вернулся в Ньюкасл горящий энтузиазмом, ходил от приятеля к приятелю, рассказывал, что им обязательно, просто необходимо, своими глазами увидеть, что варится в котле Лондона. Специально съездил на работу к Алану Прайсу, в налоговую в деловой части города и сказал, что он должен побывать в Лондоне. Но Алан очень серьёзно относился к своей работе, и, будьте уверены, работал бы там всю оставшуюся жизнь. Но однажды, как–то раз, он тоже укурился.

После четырёх лет валяния дурака, отлавливания птичек и весело, в основном, проводя время, в последний год в колледже я зашевелился, усиленно делая вид, что тружусь, в надежде пройти мои выпускные экзамены, для получения Государственного диплома дизайнера, и на удивление всем — особенно моим педагогам — я выдержал их — но не то что б это сделало меня умнее. Из–за моего независимого характера, ноль мне помощи в получении хорошего места после окончания от администрации колледжа. Более того, разве не меня они обсуждали на всеобщем собрании студентов, разрешить ли мне ходить в джинсах или нет? Иметь или не иметь волосы длиннее положенной длины? И они умудрились заручиться поддержкой всех студентов! Помню, в последний день пребывания в колледже, после обеда, я шёл по Клейтон–роуд, направляясь к студенческому городку, за мной шёл новый директор, с приходом которого в нашем колледже установились и новые порядки — мистер Фут. Он поравнялся со мной и повис мне на уши.

— Ну, парень, теперь ты, выдержав все экзамены, полагаю, отправишься в Лондон и поступишь на работу в какую–нибудь престижную коммерческую фирму, не так ли? Или собираешься остаться в Ньюкасле? И, может быть, откроешь свою собственную студию, здесь, на Севере?

— Нет, я уже был в Лондоне, и собираюсь стать рок–звездой, — просто сказал я ему.

Он чуть не наделал в штаны. Он не знал, что сказать мне — я знал к чему он клонит — помощи от администрации колледжа на устройство на работу мне не светит. Поэтому, после пяти лет обучения в колледже Изящных искусств и дизайна, я кончил разнорабочим в бригаде электриков моего отца, но обещал ему, что ни одна душа на свете не узнает, что его сын работает на Национальную Электрическую компанию и, к тому же, в его бригаде, и ещё: он не хотел, чтобы его обвинили в пособничестве любимчикам — и я согласился. Это была тяжёлая работа, но, надо сказать, мне понравилось. От разных людей я наслушался столько всего, что у меня просто взрывались мозги. Особенно от одного разговора. В тот раз мы копали траншею с этим костлявым электриком джорди и разговор зашёл о механизме делания кино–звёзд.

Я начал говорить о величии Джона Уэйна. Он воткнул лопату в землю, повернулся ко мне и сказала:

— Джон Уэйн, забудь про своего Джона Уэйна. Я хочу сказать, вот такой парень как я, например — ты никогда не подумаешь, что я пережил два взрыва атомных бомб.

— Шутишь, — не поверил я.

— Вовсе нет, парень.

И его рассказ был не менее фантастичен. Во время Второй Мировой он был в Сингапуре, когда напали японцы, и его призвали, как минёра, и вместо пробивания железнодорожного туннеля в Бирме отправили руководить рабочими в Японском котле. После того как Япония вышла из войны, они должны были инструктировать оставшихся на Японских островах, но оказалось, что там были почти одни женщины. Он влюбился в одну японку, женился, завёл семью. Он работал на карьере, когда первую бомбу сбросили на Хиросиму. Туда он попал на следующий же день. Пустыня. Полное разрушение. Его забрали в госпиталь, который располагался в предместьях Нагасаки, и он лежал там, когда вторую сбросили на город.

Джон Уолтерс, также работавший в то время в бригаде, ждал повышения, когда я покинул Университет. Мы не только вместе работали, но и часто пели песни американских рабов, выучив их по пластинкам Алана Ломакса, пока рыли траншеи. Наши ирландские работяги считали нас сумасшедшими. Позднее Джон стал видным радио–продюсером на Би—Би-Си.

Отец был в гневе, что с дипломом дизайнера я не ударил палец о палец, чтобы получить хорошо оплачиваемую работу. Но в душе — рад, что я «не чураюсь никакой работы». Если честно, то я делал несколько попыток найти место в разных дизайнерских конторах, но везде мне мило улыбаясь отказывали, так как у меня не было никаких рекомендательных бумаг от администрации колледжа. Вот так, несмотря на успешно сданные экзамены и получение диплома, я оказался никому не нужен. Меня по–прежнему считали студенческим мясом.

Большинство парней, играющих по выходным в клубе «Новый Орлеан», также так или иначе были связаны с колледжами. Вот почему мы часто выступали в студенческих городках и колледжах. Многие даже думали, что я тоже студент, и у меня не было ни малейшего желания их разубеждать и вдаваться в подробности, почему не работаю по профессии.

Один из студентов Ньюкаслского университета и оказался именно тем человеком, сыгравшим ключевую роль в рождении и жизни Animals. Майк Джеффери, «Человек–в–солнцезащитных–очках». Хорошо это или плохо, но М. Дж., как все его звали, повлиял и на всю мою жизнь. Но он всегда был окружён ореолом таинственности, вплоть до самой своей смерти в авиакатастрофе в середине семидесятых. Джеффери был из прайда злодейского маэстро Свенгали, из породы антрепренёров поп–групп, которые оставили свой след на шестидесятых, таких как Брайан Эпштайн, Роберт Стигвуд и Кит Ламберт. Не так чтоб Майк обладал их талантами, совсем напротив. Но он как и они, был тем парнем, который знал, где и когда следует быть. Или если ты слишком долго задерживаешься и продолжаешь топтаться на одном месте, то он знал, где и когда нечего было ловить.

Майк Джеффери, который, в конечном счёте, стал импресарио Animals, а позднее и Джими Хендрикса (в партнёрстве с Час Чандлером), был типичны представителем первого послевоенного поколения британцев. Ему было достаточно лет, чтобы знать всё о наследии Империи и о прежних порядках. Ему хватало достаточно смелости, чтобы посмеиваться над её агонией и не поддаться удобной этике старого мира. Он и подобные ему горели желанием жить в новой эре. Он был настоящим шестидесятником. Воспитанник старой школой, он ворвался в деловой мир со стремительностью акулы, поглощающей всё на своём пути.

Но, как и знаменитой белой акулой, у Джеффери были сотни обожателей. Все обратили свои взоры в его сторону. Все попали под его обаяние. Это был деловой человек, бизнесмен, который понимал человека сцены.

Я смотрел на него, как на человека, который мог бы предоставить мне не работу, нет, но свободу. Ясно, конечно, что он использовал менее удачливых на пути к своей собственной свободе. Это человек, который с головой окунулся в водоворот страстей… ради самого себя. Когда дела шли хуже некуда, Джеффери, не принимая это близко к сердцу, шёл напролом. С гордо поднятой головой и крепко стоя на ногах. За этого его и уважали. Его увлечение музыкой началось где–то около 1958 года с организации в университете танцев. Он носил тёмные очки, прописанные ему врачом, достаточно тёмные, чтобы их принять за обычные солнцезащитные. Носил всегда тёмные костюмы в тонкую полоску и старомодный школьный галстук. В Ньюкасл Майк приехал из Лондона, в армии служил на Ближнем Востоке. Копия киногероя–мошенника Питера Селлерса. В те дни мне он казался удивительным человеком.

Познакомившись с ним, естественно я сразу стал просить поставить нас на разогреве у тех, уже зарекомендовавших себя групп, которые он привозил из Лондона. Конечно же он никогда нас не слышал и не был в нас уверен. И так было, пока мы не заключили контракт с двумя известными в Лондоне парнями, Ронаном О'Рэйлли и Микки Мостом. Вот тогда–то он и поступил, как всегда когда кто–то вставал на его пути: он отвоевал нас у них и прибрал Animals к своим рукам.

Итак, мы стали играть в его клубах, Downbeat и Club A Go–Go. И часто там бывая, мне удалось увидеть и Камни, и Долговязого Джона Болдри, и многих других. Вот так Майк Джеффери способствовал рождению нашей группы. Он предоставил место, где мы могли родиться, сыграться и вырасти, как это уже случилось с Битлами в Гамбурге, с той лишь разницей, что нам не пришлось покидать наши дома, ради приобретения опыта.

Майк, как и мы все, был мечтателем. В конечном счёте он создал деловую империю, простёршуюся от Англии до Парижа, и от Майорки до Багамских островов. Мы считали его идеальным для Animals импресарио, человеком, на которого могли положиться, который расчищал перед нами путь к нашему совершенствованию. Мы смотрели на него, как на своего Брайана Эпштайна. Мы были ещё невинны, не искушённые в жизненных перипетиях. Всё было для нас вновь, ограничений не существовало. Поэтому не удивительно, что Animals попали под его чары, даже несмотря на то, что мы подозревали, что готовил он на адском пламени.

Он с медалью окончил Ньюкаслский университет по специальности языки и социология, но быстро сообразил, что, используя свой студенческий опыт, сделает гораздо больше денег на музыкальном поприще, нежели займётся общепризнанной карьерой. Ему удалось вовремя поменять систему на рок–н–ролл.

Закрыв свой первый клуб на Нельсон–стрит, Майк открыл другой, назвав его Downbeat. Третий планировал назвать «Маримба» и сделать его немого комфортабельнее. Downbeat был слишком мрачен, несмотря на то, что в действительности был всегда набит звёздами. А по выходным там становилось не просто шумно — все превращались в диких животных. Можно сказать, что 1961 год стал годом нашего рождения, в том году я стал петь в этом клубе регулярно с постоянной группой, да–да, вы правильно подумали, именно той самой, известной вам под именем Animals.

Час Чандлер (бас–гитара) присоединился к нам, поиграв с рядом ньюкаслских групп. Джон Стил на ударных, Алан Прайс за роялем и органом, а Хилтон Валентайн — гитара. Пиво лилось рекой, цыпочки висли гроздями, а Животные курили букварь. Но вот, что странно, Майк Джеффери всё это время держал себя в руках. В действительности я никогда не знал о нём ничего, кроме того, что он был владельцем этих клубов в моём родном городе.

На Майка работало несколько устрашающего вида громил, в задачу которых входило предотвращение всяких посягательств на его клубы. Самым из них отъявленным и пользующимся дурной славой был Турок, который держал двух тренированных немецких овчарок. Он был скор на руку, а овчарки — выдрессированы сидеть у лестницы. Одна наверху, другая — внизу, и хулигану не оставалось ничего, как торчать на средних ступеньках и дожидаться своей участи.

Downbeat стал плодородной почвой, на которой давали ростки самые странные и необычные взаимоотношения и люди. Малькольм Сесил. Он играл на басу здесь по субботним вечерам с Майком и Яном Каррами и их джаз–бандом, а позднее стал одним из продюсеров Стиви Уандера и живёт теперь в Калифорнии. В клубе было отдельное помещение, специальный клуб, где Дейв Финли потчевал музыкантов и их подружек Ньюкаслским тёмным элем или кое–чем потяжелее, и оргии часто длились до самого рассвета.

Там были и дикие штучки, вроде одной дамочки, которую я близко знал, ассистентки зубного врача. С ней я прожил самые дикие мужские Фантазии, когда нечаянно узнал, что у неё есть дубликат ключа от зубного кабинета. Бесстыжая долговязая блондинка с удивительным чувством кокни–юмора. Я ей нравился из–за моего роста. Особенно в тени переулка. Меня всё в ней возбуждало, только представь, как мои короткие ноги обвивают её тощие длинные ласты, ха!

Отовсюду, из самых отдалённых уголков страны съезжались музыканты в Downbeat. Репутация клуба была очень высока, но Майк Джеффери строил грандиозные планы. Открывая Маримбу, предполагалось, что клуб будет служить центром всего Вест—Энда — смелая попытка создать в Ньюкасле свой «У Ронни Скотта».

На первом этаже — кафе, а в подвальном — джазовое помещение, вызывающее индустриальное настроение своими водопроводными, газовыми и канализационными трубами, проходящими вдоль и поперёк всего потолка. Но субботними вечерами он набивался человеческими телами, единственным в клубе источником тепла. Так что веселье полное. За музыку отвечали братья Карр. Почти все вечера я проводил в Маримбе М. Дж. с бутылкой водки в кармане и чашкой кофе в руке, одетый в пальто из бобрика, которое практически никогда не снимал.

Но однажды произошла с Маримбой одна странная вещь. Клуб был открыт уже примерно с год и набрал лучшую репутацию, чем Downbeat, и полиция туда редко заглядывала, думаю, возможно, из–за отсутствия латиносов, да и дохода он не приносил, пока не стали приглашать звёзд, как у Ронни Скотта. Однажды, одним зимним неприветливым днём, в воскресенье после полудня я торчал в «Виноградной лозе», пропуская стаканчик–другой с приятелями. Когда отзвучал последний удар колокола я решил пройтись по центру подышать воздухом.

Ноги меня вынесли к переулку, который вёл к Маримбе. Вдруг, навстречу мне из–за угла выбегает органист Майк Карр с лицом пепельно–белым.

— Эрик, Эрик, ты не поверишь, — задыхаясь от быстрого бега скороговоркой тарахтит он, — Маримба горит, и мои чёртовы инструменты вместе с ней. Наша ударная установка, мой виброфон, всё. Всё охвачено пламенем!

Я побежал к Маримбе. Верно. С подвала валил дым.

Клуб поглотил огонь. Спустя минуту на переулке было уже не пройти, пожарные кареты, лошади, шланги, помпы. Старались спасти клуб от полного разрушения. Приехал Майк. Видно было, что его подняли прямо с постели. Он качал головой и поглядывал сквозь свои тёмные очки, как горит его клуб.

Провели расследование причины пожара, и в газетах написали, что виновником оказалась плохая электрическая проводка в подвальном этаже. Я прочитал эту заметку отцу. Он смотрел телевизор, но встал, выключил его и сказал:

— Слушай, вот что я сейчас тебе скажу, этот парень, владелец того места, Майк Джеффери, это его рук дело. Это я тебе говорю. Я знаю, потому что я сам прокладывал кабели, и мои провода не могут стать причиной пожара. Когда я что–то делаю, я всегда делаю это качественно. Попомни мои слова, здесь попахивает тухлой рыбой.

Я посчитал тогда, что отец слишком уж засолил. Тем не менее, несколькими месяцами позднее Майк получил значительную сумму от страховой компании, которой покрыл расходы на открытие нового своего детища — Club A Go—Go. Странно, но он попытался завязать дружбу со мной и, отклонив предложения профессиональных дизайнеров, предложил мне оформить клуб на моё усмотрение. Конечно я согласился, ведь нашей же группе предстояло там выступать!

Он взглянул на меня из–за своих тёмных очков и, поправив их на переносице, произнёс:

— Ну, я не знаю. Посмотрим. Но сначала помоги мне привести клуб в божеский вид. Я намереваюсь получить с него много денег. Можешь делать всё, что захочешь. Начинай рисовать эскизы прямо сегодня. Обсудим их, и я выскажу своё мнение.

Вот так это и было. Так мне предложили первую работу по моей специальности. А когда я закопался в чертежах мне на помощь пришли Винстон Скотт и Филип Пейн. Мне одному было бы никогда не справиться. И пока мы корпели над бумагами в городе произошло важное событие. Приехали Битлы. Они играли в Сити—Холле. Я специально сделал крюк, чтобы посмотреть что за концерт. Никто до них так ещё не всколыхнул национальное сознание. Я не верил своим глазам. Очередь по трое дважды обернула здание. Я чувствовал, что должно произойти нечто действительно большое. Музыку я обожал, многие группы подхватили их идею.

Казалось, мы навечно зароемся в ворохе чертежей, смет и бумаг, плотницкие, малярные, мебельные работы, но всё же открытие нового клуба на радость всем нам состоялось. Он находился в одном перелёте по Перси–стрит. Я был вполне доволен проведённой дизайнерской работой. Два просторных помещения, один концертный зал с буфетом и помещения для администрации. Триста мест для слушателей, сцена, танцпол. Другая половина клуба предназначалась для юных посетителей с лёгкими напитками и большим танцполом, способным вместить до полутысячи танцующих.

По субботам он заполнялся полностью. Молодёжь обычно танцевала до полуночи. В другом помещении, для более старшего населения, алкоголь ограничивался только установленными в клубе правилами. Майк выписывал только лучших исполнителей, таких как Джон Ли Хукер, Сонни Бой Вильямсон, Грэм Бонд, Yardbirds и Камни. Нам тоже удавалось выступить там в выходные, затем сразу гнали через весь город в Downbeat и играли уже там до ночи.

Хотя у нас уже было достаточно много своих поклонников из местной молодёжи, мы с удовольствием оставались послушать и других исполнителей, выступающих в этом клубе, особенно старались не пропустить Джона Ли Хукера или Сонни Бой Вильямсона. Во время одного из таких вечеров в клубе играл Грэм Бонд. Видимо, мы ему запомнились, так как по возвращении в Лондон он рассказал о нас Ронану О'Рейлли, парню, который работал в тот самый момент над проектом создания Радио Каролина. Рассказал, что видел в Ньюкасле одну местную великолепную группу и что не плохо бы было её пригласить выступить и вообще взять под свою опёку. Ронан появился в Ньюкасле вместе с Джорджо Гомельски, импресарио Yardbirds. Ронан взял на себя все расходы об отправке нас Лондон и нашем там пребывании, и мы провели несколько концертов совместно с Yardbirds. Именно там, во время нашего первого появления в Лондоне, в одном из пабов и родилось название нашей группы «Животные» в пику известной местной банде «Животноводы». Выступил Боров и сказал, что мы хотим представить на суд слушателей свою собственную музыку, полной свободы, немного приправленной анархией и много–много дикой природы и хорошего настроения. Так мы, став Animals, стали синонимом Club A Go—Go. Клуб стал центром, тем самым перекрёстком, на который ведут все пути молодёжи Ньюкасла с их уличной униформой: джинсами, длинными волосами и матросскими тёмно–синими куртками. Каждую субботу они выстраивались перед клубом в очередь, чтобы получить свою порцию сумасшествия.

Группа начала много ездить по пригородам, поэтому мы нашли одного парня, который бы заботился о нашем реквизите и о нас. Самая невероятная личность, какую мне приходилось встречать в жизни — Джеймс Таппи Райт, стал нашим гастрольным менеджером.

Из денег, которые мы выручили за наши выступления мы заплатили за синий Коммер, в котором должна была уместиться вся группа со всем нашим имуществом. Это было жизненно необходимым шагом, так как наши поездки вышли из границ города и пригородов, и мы начали гастролировать по всей стране. Теперь это кажется немыслимым, но на ранней стадии всё наше оборудование и личные вещи умещались в одной машине. Вместе с нами, конечно, в лице, Алана Прайса, Хилтона Валентайна, Джона Стила, Час Чандлера, меня, нашего роуди Алекса «Рыжего» Тоса и гастрольного менеджера Таппи Райта. И каким то чудом, каждый раз на удавалось запаковываться в этот синий Коммер.

Ранним утром в понедельник Таппи прикатил совершенно новенький синий Коммер, а вернул его уже к вечеру четверга. Люди в гараже не могли поверить, что за это время можно было успеть накатать шесть тысяч миль!

Наши самые ранние гастроли были сравни аду наяву, особенно с точки зрения роуд–менеджера, так как ещё не было никакой организационной поддержки. Мы должны были, например, выступить в Ньюкасле и Лондоне, а на следующий вечер в Ливерпуле, а затем в Эдинбурге, и после вернулись домой, в Ньюкасл. Невозможно понять логику гастрольного плана, но с Таппи Райтом нам казалось, что можно преодолеть всё, и было напевать, поскольку денег нам хватало. Перед Лондоном, мы совершили мини–тур, который и вывел нас на национальное радио. «Субботний клуб в живую» на Би—Би-Си поставил нас перед всей аудиторией радиослушателей Великобритании.

Приехав в Ливерпуль на этом совершенно новеньком пахнущем синей краской Коммере, мы и предположить не могли, что он будет весь исписан номерами телефонов и записками всякого, даже непристойного содержания красной, розовой и фиолетовой помадой…

Возвращаясь в Ньюкасл, мы настолько устали, что промахнулись, не заметив под снегом островка безопасности в конце автострады и пронеслись на всей скорости мимо патрульной машины. На следующий день в конторе клуба А-Го—Го нам показали записку от шефа полиции: «Эй, скажите своим охламонам, чтобы в следующий раз, возвращаясь домой, полегче съезжали с автотрассы!»

В другой раз, перед тем как отправиться из Ньюкасла в Лондон на концерт, мы обегали весь город в поисках пурпуровых сердец, чтобы не заснуть в дороге. Как назло, их нигде не было. В Ньюкасле тех дней в отличие от Лондона не были так популярны лёгкие наркотиками. Так или иначе, Таппи удалось найти у какой–то девицы таблетки, но не пурпурового цвета, а какого–то розово–красного. И она уверила его, что они достаточно сильны, чтобы не заснуть. Всю дорогу до Лондона он не сомкнул глаз, не сомкнул и на обратном пути, и только уже дома выяснилось, что ему дали женские противозачаточные таблетки.

Мы становились всё популярнее и популярнее. Иногда развязнее, иногда мелодичнее, так что в один прекрасный день Микки Мост объявил нам, что купил для нас время на студии, нарезать нашу первую сорокопятку Baby Let Me Take You Home.

Что произошло тогда с нашим менеджментом до сих пор никому не вполне ясно, но Ронни О'Рейли сошёл с картины, а нарисовался Микки Мост, и у нас неожиданно появился канадской сборки полуфургон Форд—Галакси, великолепный экземпляр, удобный во всех отношениях.

От Лондона до Манчестера он с комфортом домчал нас всего лишь за два часа. Нам было с чем сравнить его удобства, вспоминая старый наш Коммер. Но у Таппи продолжали пропадать зеркала и фары, а сам фургон стал быстро покрываться слоями губной помады. Таппи стал нашим шестым полноценным членом, и мы без него никуда и шагу не ступали. Без хорошего роуд–менеджера и группа — не группа, сколько бы слаженно ребята не работали.

С этого момента Ньюкасл для нас остался далёкой родиной, а домом стал Лондон.

Хилтон Валентайн, Таппи Райт и я поселились насколько возможно ближе к центру, в Эрлс–Курт. Час и Алан выбрали более тихий район — Холланд–парк, а Джон Стил место, откуда было ему удобнее добираться до Ньюкасла, так как при любой возможности он нёсся домой. С год мы жили на Редклифф–сквер, затем переехали в дом номер 64 по Кранли–гарденс, ставший знаменитым «Клубом-64» из–за вечно открытых настежь дверей. А то и окон!

Выступали, записывались, снимались на телевидении и, конечно же, тусовались по клубам. В Лондоне их было полно. Энергии и находчивости владельцев можно было позавидовать — любыми способами старались они отбить у друг друга посетителей. Музыкантов они относили к VIP-категории, и мы были окружены всевозможными привилегиями. Бесплатная выпивка, бесплатный вход, и любая птичка по выбору. Что ещё можно захотеть? И так из клуба в клуб, вечер за вечером.

Одним из наиболее «в» из самых–самых был The Ad Lib за Лицестер–сквер. Где в помещении наверху часто можно было встретить Великолепную Четвёрку и многих других из народившейся лондонской поп–элиты. Душой и сердцем клуба был чёрнокожий диск–жокей–повар, только ему удавалось одновременно на кухне жарить вам яичницу с беконом и переворачивать сорокопятку на проигрывателе. Обычно он крутил Камней, Битлов, Отиса Реддинга, Джеймса Брауна, Бобби Блу–бенд и Вильсона Пикетта.

Другим не менее элитным клубом был клуб Сцена в Хам—Ярде, где мы сыграли свои первые лондонские концерты, и ставший в скором времени местом, где собирались все городские Моды. Остаётся перечислить остальные не менее значимые клубы: клуб в Илинге Алексиса Корнера Ритм–и–блюз, Фламинго на Уордаур–стрит братьев Рика и Джона Ганнелли, и «Мешок гвоздей» недалеко от Карнаби–стрит, а также Скоч–в–Сент–Джеймсе, Килт в Сохо и Кромвеллиан на Кромвел–роуд.

*

Однажды в Кромвеллиане, это было день рождение Кармен, девушки Джорджи, все посходили с ума. Да, конечно же и Клайв был там, что твой Джорджи Фейм. Да, что говорить, собрались все, и Эппи, и Рик Ганнелли, и Ринго. Ринго оделся как арабский шейх — вылитый шейх, со своей новой бородой. Эппи надел на себя балетную пачку балерину, а лицо раскрасил как у циркового клоуна — одну сторону белой, другую чёрным гримом. Он с ног до головы обрызгался золотистым спреем, а Рик — младенцем с огромны подгузником на его необъятном теле.

Пол МакКартни — в форму лейтенанта Юга времён Гражданской войны, и это очень ему шло. Усы, сигара. Потрясающе.

И тут я увидел Джорджи. Ну, попробуйте угадать, кто? Распутин, тот самый сумасшедший монах. Вид и на самом деле был грозен — с огромной бородой. Да, поистине фантастическая вечеринка. А Кармен, спросите вы? Конечно испанкой. Надела настоящее старинное испанское платье, выдержанное в традициях, классная вещь.

Еда — тоже на высоте. Гостей было много, но места для танцев хватало. Думаю, не мне одному день рождения Кармен запомнился на всю жизнь. Я в очках, накладных усах, в деловом костюме, воротничок и галстук, всё такое. Чудо, но меня никто не смог узнать. Гудели все три этажа бедного Кромми.

Джорджи страшно вращал глазами и, запуская всю пятерню в чёрную бороду, вытирался ею после каждого глотка красного вина.

— Ты только посмотри, как они дурачатся! Дети!

Я повернулся и увидел, Рика и Эппи на самой середине танцпола. Рик, как херувимчик–переросток, пытался смутить Брайана Эпштайна. Но Эппи был на высоте и тоже сильно нагруженный. И в такой весёлой компании, смутить его нелегко, и только не в тот вечер. Гордым видом ступая, вдруг пошёл шагом примадонны. Рик попытался подхватить Эппи, но промахнулся и оба рухнули на пол. Взрывом хохота откликнулись наблюдавшие эту картину. Эппи пытался продолжать танцевать, держа нос по ветру. Как кит в море. Плохой рыболов Рик, но Эппи не собирался сдаваться. Они начали кататься по полу как два больших малышика, и пока ещё картина не стала внушать отвращение, я бросился к огнетушителю, одному из таких, которые делают пену.

Увидев, задуманное мною, Распутин загорелся завистью. Все — в истерике. Рик и Эппи — два голышика в пенной ванне. Он шагнул ко мне и, толкнув, закричал мне прямо в ухо, стараясь перекрыть вой толпы и громкую музыку:

— Бёрдон, если играешь в пожар — играй с огнём! Поехали! Покажу как надо.

И, вытащив из кармана зажигалку, направился прямо к задрапированным декорациям и завешанным шторами стенам и… стал их поджигать. Тут же приехали пожарные в ярко жёлтых робах и касках, держа наготове пожарные рукава. Все участники высыпали на улицу, одни смеялись и не могли остановиться, другие плакали и их трясло от ужаса. У меня была с собой ампула с амилнитратом, и я поделился ею с одним из друзей, чтобы не умереть от смеха.

*

Наше первое лондонское выступление состоялось в клубе Сцена, приютившимся в вымощенном булыжником переулке Хем—Ярд, а ныне заведение с чрезмерно высокими ценами. Мы попали на период его трансформации из чисто джазовой норы в рок–клуб. Посетителями его были на тот момент военнослужащие Американских ВВС, в большинстве своём чёрные, поэтому нет нужды говорить, что диск–жокей следил за всеми новинками, и в клубе имелась совершенно фантастическая коллекция пластинок. Всё самое свежее, американское.

Перед клубом разыгрывались целые баталии из–за девчонок между американскими солдатами и ямайскими. Тебе бы вовремя удалиться на цыпочках, но это возбуждало. Пурпуровые сердца были в ходу каждый день — их можно было найти в Сохо везде, всего за несколько пенсов. Во время наших выступлений до нас доплывали облака сладковатого терпкого дыма, заполнявшего всё пространство клуба, добавляя таинственности в наши перевозбуждённые головы.

Находящийся в самом центре танцпол был небольшим и по субботам с трудом вмещал не более двухсот танцующих, запакованных как сардины в бочке. Но если вы приходили, например, во вторник, могли с лёгкостью потанцевать под отличную музыку среди двадцати–тридцати таких же как вы желающих отдохнуть. Не стоит и говорить, что сцена была крошечной. Передвигаться по ней не было никакой возможности и мне часто приходилось просто сходить вниз и петь с пола, рядом с танцующими, а иногда и самому к ним присоединяться. Почти вся она была занята ударной установкой Хилтона и роялем, Час же нашёл себе на сцене нишу и туда втискивался каждый раз, так что для меня пространства уже не оставалось.

Итак, получилось, что я оказался в первых рядах, а всё из–за этого огромного белого слона на трёх ногах, оставшегося в наследство от ночного клуба — джазовые музыканты обычно имеют обыкновение аккомпанировать себе на таких монстрах.

Всё же однажды мне удалось выпустить всю накопившуюся к нему ненависть. Может, конечно, виною были пурпуровые сердца, но должен сказать, чувствовал я себя в тот вечер отлично. На мне были ковбойские сапоги, ну, и почему нет? Я и взобрался на этого белого монстра. Должен заметить, что одна единственная его функция, которую он выполнял в клубе — это свободная плоскость для опустошённых бокалов. И когда, наконец, мне удалось на него залезть, я начал прыгать в такт музыке. Фужеры, рюмки, стаканы захрустели под толстыми кожаными подошвами моих сапог. Публике это страшно понравилось, народ буквально сошёл с ума. К великому удовольствию моих ребят, а особенно радовался Алан Прайс, ненавидящий его до дрожи в коленях, я прыгал долго и яростно. Он даже, знаете, ни разу не притрагивался к его клавишам, считая его простой столешницей для использованной посуды, но этот стоял там и убирать они его никуда не собирались, так что мне предстояло сделать всё за них. Я продолжал прыгать на радость всем, но тут от крышки рояля откололась большая щепа, за ней другая, затем моя нога провалилась на струны. Господи, какой сладостный это был звук! Особенно, когда Алан поднёс к ним микрофон. Вы бы видели его улыбку, когда он держал шуровский микрофон рядом с лопающимися струнами! Но тут трое вышибал, дежуривших у дверей, направились прямо к сцене бесцеремонно расталкивая локтями публику, решив, видно, поинтересоваться у нас, что, чёрт побери, здесь происходит. К тому времени, как они до меня добрались, от рояля, благодаря помощи со стороны аудитории, практически ничего уже не осталось. Громилы, наконец, добравшись до сцены и увидев перед собой груду бесформенных обломков зашлись безумным хохотом. Оказалось, они тоже его тихо ненавидели.

Джорджи Фейма можно было постоянно увидеть во Фламинго. Особенно Джорджи обожали жители Вест–Индии. Он играл в стиле чёрных музыкантов, в котором практически никто кроме него в середине шестидесятых здесь не играл, и послушать его всегда собирались многочисленные иммигранты с Ямайки. Они обожествляли своего кумира, называли его своим королём.

Хозяевами Фламинго были два брата, Рик и Джон Ганнелл. Помимо клуба они держали некое агентство и вели свои дела прямо из клуба, когда не было возможности устроить их где–либо в другом месте. Одним из таких «дел» был другой их клуб «Мешок гвоздей», где постоянно выступали и Джорджи Фейм со своей группой Blue Flames (Sic!), и Крис Фарлоу со своими Hunderbirds, и Big Roll Band Зута Мани, и Джино Вашингтон, и Ронни Джонс, и Bluesbreakers Джона Майалла.

Рик вместе с Джоном установили свои правила в порочном Вест–Энде, приправив их юмором, так, что незаметно для тебя самого ты без них уже не можешь обходиться, этаким своеобразным личным манифестом в своей тяжёлой игре. Их любили, их обожали, их ненавидели многие.

Джон Ганнелл придумал для себя программу All–Nighter, эдакую настоящую лабораторию любви. Могу с полным правом сказать, он был одним из самых лучших британских комиков–разговорников. Ему было наплевать уходит или остаётся публика, но многие любили его за змеиный язык. В своём клубе он был звездой, и не обходил репликой ни одного вновь входящего, будь то мод или растаман, американец или представитель закона.

Однажды уже ближе к полуночи в четырёх кварталах от Фламинго полиция нагрянула в Сцену. В тот вечер я пришёл в клуб раньше обычного, около половины двенадцатого, чтобы послушать All–Nighter. В клубе яблоку негде упасть. И тут Джону позвонил из Сцены Лайонел, администратор клуба, предупредить его, что полиция может нагрянуть и к нему.

Джон запрыгнул на сцену, приведя в смятение Криса Фарлоу:

— Эй, дружище, мы только вошли в драйв, ну же, дай нам доиграть.

— Копы на подходе. Отдохните, — прервал он его, и продолжил, обращаясь к публике:

— А вы, друзья, избавьтесь по–быстренькому от всего, что у вас в карманах лишнего. Отправьте по назначению. Проглотите, выбросите, сожгите, наконец, к чертям собачьим. Не знаю, как вы это сделаете, но ради бога не тяните.

Вокруг меня все наши ямайские слушатели повскакивали с мест и лихорадочно начали опустошать свои карманы, пытаясь запихнуть пакетики с чёрным гашишем себе в рот. Стадо жующих коров! А на пол посыпались пурпуровые сердца. Вдруг, неожиданно, один парень в теннисных туфлях, джинсах и в белом свитере запрыгнул на сцену, выхватил микрофон из рук Джона и замахал перед его носом ордером:

— Так, ладно, это полиция, никому не двигаться, — прокричал он фальцетом.

Джон отнял у него микрофон и начал, подражая раста–английскому, запел рифмову:

— Хладнокровие, ребятки, избавьтесь от дерьма, съешьте его до последней крошки.

Но тут в клуб волной хлынули полицейские в форме, а сержант с красной шеей и вздутыми синеватыми венами на висках закричал:

— Эй, ты, пошёл прочь со сцены, а вы, чего? Вмёрзли в пол, что ли, тоже давайте сюда, — махнул он музыкантам Криса Фарлоу.

Баритон Ник с расширенными от травы зрачками затряс головой.

— Что за дерьмо, дружище, прямо на середине моего соло. Целый час ждал я его.

Молодого переодетого копа взбешённые ямайцы прижали к стене, в то время как остальные копы своими сапожищами стирали в пыль пурпуровые сердца, раскатившиеся по всему клубу. Белым налётом они осели на их синей униформе, и те закашлялись, стали чертыхаться и кричать. Джон продолжал свою речёвку, пока копы снимали его тело со сцены, вели к выходу и везли в участок.

А однажды в клуб послушать своего кумира, Ти–Боун Уолкера, пришёл Эрик Клаптон и стал наблюдать за ним из артистической.

Ти–Боун в отличие от всех великолепно технически играющих блюзы придерживался старой школы игры. К своей гитаре он прикрепил длиннющий телефонный провод, который позволял ему, играя, передвигаться среди слушателей, надолго и далеко отделяясь от своих музыкантов. Должно быть, кто–то из них дал знать Ти–Боуну, что пришёл Эрик Клаптон посмотреть его игру, потому что во время очередного соло Ти–Боун со сцены отправился прямо в артистическую. Спустившись, он, продолжая играть, прижал Эрика Клаптона к стене, гитарой показывая ему молчать, но губами посылая бедному Эрику, прижавшемуся от неожиданности и страха к стене, проклятия. Совершенно другую картину наблюдала оставшаяся в зале публика. Недоумевали, что происходит. Группа продолжала играть, а из динамиков лилось соло Ти–Боуна, причём шнур от его гитары уходил куда–то вниз. Знали бы они, что в этот самый момент он прижимает Эрика Клаптона гитарой к стене, а тот даже пикнуть не решается!

— Я — первый из всех, я — самый великий, усёк? Усёк, усёк?

В другой раз в том же Фламинго какая–то блондинка–стриптизёрша, помню, ворвалась за кулисы. На сцене Крис Фарлоу с головой ушёл в блюз, и скорбный вопль его гитары заставлял публику переживать вместе с ним. Они все были у него в руках. «Well, baby, baby please don't go». А в это время в артистической среди горы пурпуровых сердец, бутылок водки и банок фанты, мы надирались и всё более и более окосевали. А эта блондинка занялась, подстрекаемая Риком и Джоном, тем, что у неё лучше всего получается.

В конечном итоге она, совершенно голая — а её вещи остаются висеть, лежать там, где упали или повисли, пока она раздевалась. Она усердно отрабатывала всё, чему её учили прямо перед нашими расплывшимися мордами, и было совершенно очевидно, что ей здесь не хватает места. И чего не миновать, то и случилось: танцуя и ища себе пространства, она попадает на сцену. Бедный Крис! Глаза его закрыты, и поёт он в этот самый момент как раз: «Крошка, не покидай меня», а за его спиной показывается наша распутная блондинка, совершенно голая, если не считать туфель на высоченных шпильках. Её розовые сиськи вздрагивают и раскачиваются в такт волнообразным движениям её рук, все ребята тут же собираются и подхватывают её ритм, тихо подпевая хором Крису, а публика, что тут можно сказать? У публики просто поврзывались сердца. Жестокая шутка. Бедняга Крис. Но если бы Фарлоу был с нами в артистической, а не на сцене, он первым вляпался бы.

Хорошо запомнились три волшебных вечера, прошедших в клубе Фламинго. Те три вечера, когда между американцами и растаманами прекратились на время всякие споры из–за женщин, или территории.

Одним из таких вечеров мне поручили сопровождать Нину Симон.

Она хмуро посмотрела на меня:

— И, Эрик, это что, шутка? Ты же собирался мне и моим друзьям показать Лондон, так?

Но попав во Фламинго, согласилась, что, будучи проездом, она смогла всё же совершить увлекательное путешествие. Самые сливки лондонского общества собрались в этой берлоге посмотреть лучшие британские ритм–и–блюзовые коллективы. Там же видел пару вечеров Джорджа Харрисона, укрывавшегося от битломании и утоляющего ностальгический голод по временам Гамбурга. И в конце всех этих «Ночных бдений» невероятное ощущение всплывало из темноты этого клуба. Ночь на воскресенье проходила, снаружи светало, веяло утренним холодом, свежий ветер гонял мусор по улицам Сохо. Я шёл в первый же газетный киоск, брал свежий номер, заходил в индийский ресторанчик, шёл домой, забирался в постель и спал всё воскресенье. Вот такие выходные во Фламинго.

Теперь у меня не было никаких сомнений. Музыкальные коллективы хлынули в Лондон, и я ими был совершенно очарован. И хотя я по–прежнему питал глубокие чувства к мисс Колкер, я сделал выбор. Я предпочёл жизнь скитальца.

4. Мы становимся командой

Мы накрепко осели в Лондоне, он для нас стал родным домом. А Ньюкасл? Не более как местом для нанесения визитов, когда, конечно, у нас выдавалось свободное время. Ронан О'Рейли сошёл со сцены, уступив Майку Джеффери место импресарио Animals, разрулившему дела так, что с группой был заключён контракт со звукозаписывающей компанией. Синий наш Коммер вдоль и поперёк исколесил Объединённое Королевство с Таппи Райтом, нашим штурманом. Некоторые концерты проходили легко и нас тепло встречали. На некоторых, публика разделялась, женская половина нас боготворила, обожала, мужская — ненавидела, встречала лютой завистью, а некоторые выступления были похожи на Мерипорт в Камберленде. Вы, должно быть, спросите, что мы можем понять за минуту, как появляемся в дверях? А вот что:

Несколько банд тэдов — кожаные куртки, синие джинсы — расположились в углах по всему залу. Таппи устанавливает с помощью местных ребят наше оборудование. Выглянул из–за занавески — сизые облака дыма плавают по всему залу. Всё пространство забито сумасшедшими участниками субботней гулянки. Один из местных, помогающих нам с аппаратурой, замечает:

— Как–то сегодня слишком тихо, даже непривычно, знаешь.

— Я так не считаю, дружище, смотри, какую толпу мы собрали, — долетают до меня слова Таппи.

— Да, согласен, но всё же сегодня на удивление тихо здесь.

Как оказалось, парень знал, что говорил.

Как только заиграли, мы это поняли. Это место, Мерипорт — да они туда не танцевать приходят! Подраться, побузить — вот чего они там ищут. Конкурирующие банды, все со своими девочками, набрасываются друг на друга. И завертелось, закрутилось. Великолепное месиво. Но нас — ни–ни, не трогают. Мы играем, они — дерутся. Думаю, так было и со всеми остальными группами, которые выступали здесь. Мы наращиваем темп — они становятся всё яростнее, а когда мы доходим до кульминации нашего выступления, номера братьев Айсли, Shout, в котором темп ускоряется как с крутой горки, а в аккордах меняется ключ, всех будто выворачивает наизнанку, даже пожарный топор исчезает со стены. Кто–то им уже машет прямо перед сценой, ввязываясь в самую гущу дерущихся. В крови весь пол, а мы? Мы принимаем всё как должное и продолжаем играть, аккомпанируя этим безумцам.

Но были и другие города, как Лидс, например. Там нам никак не удавалось навести мосты. Помню, стоим мы на сцене, а из толпы выкрики:

— Убирайтесь, откуда пришли, вы, паршивые джорди!

Наконец, не выдержав, я соскакиваю с микрофоном в руках со сцены и, уверенный в своей правоте, кричу прямо в микрофон:

— Сами пошли вон, вонючие задницы! Если ищите проблем, мы ждём вас за кулисами.

— Ну так, мы готовы, джорди–свиньи!

Нас окружает вопящая толпа, и нам ничего не остаётся, как уносить поскорее ноги, пока ещё целы. Успокоиться после такого приёма не могло быть и речи, нас всех трясло, как если бы только что попали в ад. А тем временем плотным кольцом всё увеличивающаяся толпа разъярённых тэдов оттесняет нас к нашему мини-Коммеру.

Нутром чувствуем, что не миновать нам «танцев». Час, самый высокий из нас, вспомнив один из приёмчиков того Турка из ньюкаслского А-Гоу—Гоу, подзывает пальцем одного из самых отвратительных тэдов.

— Э, простите, не уделите ли вы мне минутку вашего драгоценного внимания?

Парень делает шаг ему навстречу. Час, как если бы приготовился что–то ему сказать, наклоняет голову, затем резко выпрямляется — парень даже не успевает моргнуть глазом, как из носа у него хлещет кровь. Мгновение, и мы запрыгиваем в автобус, захлопывая за собой дверь, а Таппи нажимает на газ. Мы мчимся в ночь. Но у кого–то из тэдов Форд—Кортина и — за нами уже погоня. Весь Лидс наполняется визгом шин, пока мы не выскакиваем на трассу и не отрываемся от преследователей.

На тех гастролях нас догнало отличное известие — Декка заключила с нами годовой контракт. Это была полностью заслуга Микки Моста, и мы отправляемся на студию нарезать свою первую сорокопятку Baby Let Me Take Your Home. Майк Джеффери в свою очередь подписывает договор с агентством Гарольда Дэвидсона и Дик Кац лично занимается нашими концертами. Благодаря известности этого агентства и нашей замечательной музыке, эта первая наша запись влетает на пятнадцатое место национального списка популярности. Выступления проходят ещё с большим успехом и с ещё большим количеством обожательниц.

К всеобщей радости Питер Грант становится нашим личным роуд–менеджером, а Таппи Райт — верным хранителем нашего оборудования. Что за парень, этот Питер Грант! Десяти футов в окружности и шести футов ростом, но при этом обладатель очень мягких манер, и мы все его очень сразу полюбили. Бывшей борец рестлинга, он со временем становится одним из самых мощных движителей в музыкальной индустрии.

Но муки рождения Animals были ещё ой как далеки до завершения. Насыщенные гастроли, набитый до отказа мини-Коммер, а чуть позже Форд—Галакси; часы, проведённые в дороге в жуткой тесноте, и в гостиницах всё время вместе, послужили причиной совершенно нелепых ситуаций. Помню однажды, мы остановились заправиться. Парни вылезли размять ноги, и гуськом поплелись через всю заправку к газетному киоску прикупить журналов, газет и разных сладостей. Час вернулся в автобус первым и сел на место Хилтона Валентайна. Пришёл Хилтон. Его возмущений не было границ.

— Что ты делаешь на моём сиденье!?

— Что ты хочешь этим сказать, что это твоё сиденье? Это же автобус, и у него есть сиденья. И подразумевается, что они предназначены для сидения. Они не твои, и я не могу сидеть на твоём сиденье.

— Но здесь же моя сумка, ты, скунс!

— Я не возражаю, зануда, полезай в автобус, мы опоздаем из–за тебя на концерт.

В знак протеста Хилтон уселся прямо на траву, растущую на обочине автотрассы М1. Проезжающие мимо с удивлением оглядывались на нас. Только представьте, вот мы, молча сидим в автобусе, уткнулись в свои только что купленные журналы и газеты, а Хилтон сидит по–турецки на траве рядом.

В эти же самые дни и в не лучших условиях приходилось передвигаться из города в город, с концерта на концерт и Камням, и Yardbirds, и Битлам, и Айку и Тине Тёрнерам, и Supremes, и Отису Реддингу, и Джеймсу Брауну, и Чаку Берри, и Малышу Ричарду, и даже Рэю Чарльзу и Бо Дидли, и многим–многим другим звёздам. Удивительный разноцветный мир исполнителей сплетался в единый музыкальный ковёр по обе стороны Атлантики, благодаря продолжительным гастролям, следующим за выпуском их новых пластинок. Рок–н–ролл неумолимо завладевал всей планетой.

Мы дикими зверьми ворвались в мир, находящийся под пристальным прицелом прессы, телевидения и радио. И, будучи в эпицентре внимания, мы всё делали от нас зависящее, чтобы получить как можно больше тепла от той музыки, которую люди вроде джазового промоутера Нормана Гранца любили хаять. И если джаз был грубо обработанным бриллиантом, то рок–н–ролл — пластом угля, дающим людям тепло и огонь в очаге. Я всем говорил, что к джазу никакого отношения не имею, и что пусть лучше меня считают рокером, вступившим в нескончаемую борьбу и желающим пробудить в душах людей адские желания и привнести радость в сердца миллионов. Дальше — больше, даже у наших роуди журналисты стремились взять интервью!

Газета Нью—Мюзикл-Экспресс в лице Кита Альтхема, репортёра, известного своими горячими репортажами, получила у нашего замечательного роуди эксклюзивное интервью. Он назначил Киту встречу перед концертом в ближайшем пабе в Южном Лондоне. Пришёл Кит — блокнот, огромная ручка, макинтош — вылитый молодой Бульдог Драммонд и записал бессмертные слова Таппи Райта, нашего роуд–менеджера, вырвав их прямо изо пасти этого экстраординарного животного, и накормил ими всю рок–н–ролльную прессу. Кит, быстро сообразив, что уже на часах десять минут девятого, а синий автобус стоит ещё не разгруженным напротив паба, спросил Таппи, почему он не торопится разгружать инструменты к предстоящему концерту? Таппи начал объяснять ему, что это лично им придуманная техническая уловка — начать готовить сцену, как можно позднее, но при этом успевая вовремя. Только так он может заставить устроителей, пытающихся сэкономить на грузчиках, подсуетиться о помощниках. В противном случае, начни он устанавливать сцену заранее, в три или четыре часа дня, ему пришлось бы всё тащить на собственном горбу. Таппи настолько был взбешён, что это его откровение стараниями Кита попало на страницы NME, что уже никогда ни одному журналисту было не вытащить из него ни единого слова. И следующим нашим шагом мы решили нанять в помощь ему второго роуди, Алекса «Рыжего» Тоса.

У Алекса были огненно–рыжие волосы, и он не только носил очки как у Троцкого, но и придерживался как и он откровенно радикальных взглядов, его радикализм проистекал из его любви к американской чёрной музыке, которую он почти досконально знал. Он сводил всё к одной теории: боль приносят друг другу люди, она передаётся от брата к брату, и ни кем иными как братьями. Вот такая игра воображения.

Да, вот именно, Алекс очень глубоко завяз во всём этом. Каждым удобным случаем, каждой свободной минутой он пользовался, чтобы заводить физиологические, метафизические, политические и блюзосодержательные разговоры с любым из наших.

Вот так Таппи и Рыжий Алекс стали нашей силовой группой.

Таппи Райт позднее оказался свидетелем всех наших приключений и путешествий, когда мы начали экспериментировать с разного рода ингредиентами и «веселящими» веществами. Это помогло Тапии осознать, что ему сверх всего необходимо было оставаться в совершенно трезвом сознании, пока музыканты находились за гранью реальности. Началось с того вечера, когда Хилтон переусердствовал, проводя опыты с кислотой. Каким–то образом кислота Хилтона попала в рот Таппи. Теперь уже никто не сможет объяснить как, но всё кончилось тем, что в предрассветные часы он оказался у Лондонского Тауэра. Стоя на травяном холме рядом с Тауэром он оказался свидетелем, как, захватив среди ночи Англию, парусные корабли Испанской Армады входили в Темзу. Сдавайся, Англия! Но не таков наш Таппи, чтобы стоять сложа руки. Он начал сражение и одним взмахом руки потопил весь неприятельский флот! За этот подвиг королева произвела его в рыцари, и к шести часам утра он уже вернулся домой, поделиться хорошими новостями со своей подружкой. Но она не поверила ни одному его слову. Нет, нет, и ещё раз нет, слава богу, какое счастье для нас, что Таппи, быстро осознав, что стал жертвой своего воображения, успел приготовить сцену до начала нашего выступления, кто–то ведь должен оставаться в сознании в этом мире — и он взвалил эту ношу себе на плечи.

Было время, когда Хилтон особенно увлёкся кислотой. Он нашёл дома старую роговую оправу от бабушкиных очков и вставил вместо стёкол пластиковые красные автомобильные отражатели. Шесть, может быть семь, месяцев он с ними не расставался. Совершенно ясно, что ему в них видно ничего не было, и бедняге Таппи приходилось его сопровождать, куда бы он ни ходил. Продолжая грузиться кислотой и смотря на мир через рифлёные стёкла, он, должно быть, представлял, что находится в каком–то совершенно другом окружении. Довольно эксцентрично. В итоге, неожиданно среди нас появился слепой, следующий за нами всюду, а Хилтон,

зараза, на протяжении всего этого времени так ни разу и не снял своих очков. На сцене он отрывался на полную, и чем правильнее был поставлен свет на сцене во время концерта, тем в больший отрыв он уходил, к тому же свет, преломляясь в пластиковых рифлёных очках, играл дикими бликами на его лице. Поклонники были в восторге от всего этого, ведь свет пятнами носился по его лицу, по развивающимся прядям волос под засаленной шляпой юного панка, по широчайшей улыбке, и когда он тряс головой и прыгал по сцене как одержимый с очками на самом кончике своего носа.

Но однажды очки эти, наконец, пришли в негодность. Мы с Таппи и Хилтоном на выходные решили съездить в Ньюкасл. Мы взяли Форд–Галакси.

Все остальные остались в Лондоне, а мы сазу после концерта направились на Север. Все трое были безумно уставшими. Хилтон спал на заднем сиденье (или же он разглядывал через свои круглые очки пробегающие мимо огни? Не знаю). Я вёл машину, и у меня не было никакого шанса, временами пытаясь добудиться до Таппи, измотанного больше нашего, хотя бы ради последних нескольких десятков миль! Пошёл снег. Добудиться я до него не мог. С заднего сиденья поднялась голова Хилтона, и красные стёкла–отражатели уставились на меня:

— Я поведу, дружище.

— Нет, ни в коем случае, Хилтон.

— Нет, я в порядке. Я поведу — я вполне бодр. Я уже успел выспаться.

Мне с трудом верилось. Что я слышу? Я ни секунды не верил в его слова. Похоже, прошло несколько месяцев с тех пор, как я в последний раз видел его глаза. Очки сползли вниз. И он в упор посмотрел на меня. Я взглянул ему в глаза. Вполне ясный взор, хотя по носу бегали красные блики. Я так устал, что у меня не было сил спорить с ним, и я согласился.

— Вот, садись за руль, а я пересяду в середину, — кивнул я на свободное сиденье рядом с Таппи. — Но езжай осторожно, снег повалил.

Он перебрался на водительское кресло, а я плюхнулся на пустой ряд позади. Мы тронулись, до Ньюкасла было ещё далеко.

Не прошло и минуты, как я погрузился в сладкий сон. Проснулся я от страшного скрежета чего–то твёрдого по днищу нашего автобуса. Я вскочил. Хилтон головой и руками показывал куда–то вперёд в ночь на длинную американскую фуру. В свете фар не было видно ничего кроме одного белого снега. Снег был кругом, но и дорогу тоже занесло снегом. Вокруг нас простиралось поле. Когда я снова взглянул в окно, я увидел, что поле сменилось деревьями, затем ещё какими–то белыми силуэтами. Боже, мы закружились на месте, провернувшись в воздухе раз пять. Громадный столб, пробив ветровое стекло, надел на себя весь наш автобус, промелькнув между головой Хилтона и рулевым колесом. Господи, вовремя же Таппи успел наклониться! Как в замедленном кино здоровенная доска проскочила в дюйме от его уха и нацелилась в меня. Каким–то чудом мне удалось избежать её, но она также прошла насквозь через весь салон и застряла в задней стенке. Авария! Двигатель заглох. А мы–то отклонились всего на каких–нибудь несколько ярдов от дороги! Микроавтобус пришёл в полную негодность. И некому ни заметить нас, ни услышать наши крили. Нам суждено мёрзнуть здесь неизвестно сколько часов. А очки Хилтона валялись на переднем сиденье разбитые вдребезги. Аминь.

После гибели Галакси наши водительские навыки радикально изменились. Алан Прайс никогда не покидал места рядом с водителем. Его паранойя и страх разбиться не раз нас спасали: карта всегда у него была расстелена на коленях, и он тщательно следил за каждым поворотом.

Со временем я приобрёл свою собственную машину, небольшой двухместный Триумф TR6. Я купил спортивный автомобиль, потому что это избавляло меня от объяснений, почему я предпочитаю путешествовать в одиночестве. Но с другой стороны, моё неряшливое отношение к часам приводило к большим неприятностям — так, однажды, я опоздал на концерт. Я приехал, когда уже всё кончилось. Помню, беззаботно бросив свой Триумф снаружи, я вбежал в артистическую. Меня встретили равнодушно холодными взглядами. Питер Грант, эдакая гора, приблизился ко мне:

— Где, мать твою, по–твоему, ты был?

— Э… я ехал на концерт, разве что–то не так?

— Но ты опоздал!

— Я опоздал? Но я ехал, как мог быстро.

— В следующий раз выезжай раньше, ты, скунс!

И он пихнул меня с такой силой, что я пролетел футов десять, не меньше, прежде чем удариться о стену и свалиться на пол. Больше я никогда не опаздывал. Питер знал своё дело. Это был такой человек, который был мне нужен. Был нужен нам всем.

Однажды после одного ничем ни примечательного концерта Питер принёс нам замечательные новости.

— Вам, ребятки, будет приятно узнать, что Гарольд Дэвидсон только что подписал вас на гастроли с Чаком Берри.

Мы все словно окаменели. Разве в это можно было поверить. Гастроли с самим Чаком Берри! Мы благоговели перед этим именем со школьной скамьи. Мы все искренне верили, что Чак — поэт номер один Америки и что, возможно величайшая рок–н–ролльная звезда, когда–либо ступавшая на сцену. И мы поедем с ним на гастроли! Наконец–то по–настоящему наращиваются обороты!

В одном из театриков в Северном Лондоне в три часа обычного серого сентябрьского дня была назначена первая репетиция для гастролей. Когда мы приехали, King Size Taylor уже репетировали. У микрофона в центре сцены стоял чёрный американец в огромных сапожищах с красным двурогим Гибсоном на шее, его длинные нервные пальцы бегали по ладам. Одетый совершенно не к месту в плакированный белый макинтош.

— Так, ладно, вы, парни, теперь всё сначала. Три–четыре, поехали! — отсчитал он ребятам, и все начали ногой отбивать ритм.

I looked at my watch

It was quarter past seven

Man, I was up in a seventh heaven,

A reelin', a reelin' and a rockin'…

— Стоп, стоп, стоп!

Ребята перестали играть. Чак Берри подошёл к музыкантам и обратился к барабанщику:

— Э, послушай, дружище, когда я стукну ногой, вся вселенная перестаёт кружиться. А теперь всё сначала, ещё раз. Начали!

Каждый коллектив Британии хотел бы участвовать в этих гастролях. Yardbirds, Камни, ведь так вы их зовёте, все бы посчитали за счастье работать с Чаком Берри, и мы были безмерно рады свалившейся на нас удаче. Для нас это означало самою большую рок–н–ролльную аудиторию в концертной истории нашей страны, и мы, Animals, получили именно такие гастроли и именно такую возможность появиться на публике, которая нам так была необходима. Я понимал, что все группы, участвующие в этих гастролях, каждый музыкант постарается показать самые свои лучшие стороны перед первым мистером Рок–н–Роллом! Счастливчиками кроме нас оказались: Swinging Blue Jeans и King Size Taylor. Карл Перкинс был заявлен вместе с Чаком Берри с самого начала.

Моя идея заключалась в том, чтобы избежать тяжёлый, жёсткий рок–н–ролл. Если нам удастся побить аудиторию блюзовыми, лирическими и мелодичными песнями и довести их до исступления, мы будем более выигрышно смотреться на фоне двух других британских групп, придерживающихся в своей игре жёсткого ритма. Нам предстояло в кратчайший срок сделать новую аранжировку «Дома восходящего солнца» и мы чувствовали, что другого такого удобного случая нам не предвидится. Все единодушно со мной согласились, и на первом же концерте мы испытали мой план — реакция предвосхитила все наши ожидания. В Манчестере нас догнал звонок Микки Моста, нашего продюсера — срочно со всем нашим реквизитом мчаться обратно в Лондон на небольшую студию в Кингсвее, где был четырёхдорожечный студийный магнитофон и записать её.

Мы всё сделали от нас зависящее — сели в поезд до Юстона, дали сверх положенного перронному носильщику и он на своей тележке докатил наши инструменты через весь Вест—Энд до студии. Прибыв на место, быстро развернулись, проверили звук, сыграли раз, а на второй мы уже сделали запись. Эта запись разошлась миллионным тиражом (она и до сих пор хорошо продаётся). И когда утром перед самым закрытием этой крошечной студии Час Чандлер пошёл расплачиваться за студийное время, выяснилось, что запись её стоила нам четыре фунта десять шиллингов и ноль пенсов.

Вернувшись на следующий же день обратно, я уже стоял на сцене в боковом нефе и с восхищением смотрел на работу Чака. Он действительно был величайшим артистом. Как–то я с ним разговорился и сказал ему, что, когда будем в Ньюкасле, он найдёт там совершенно особенную публику, с нетерпением ожидающую его приезда. Хорошо помню, как стоял в одном из крыльев нашего родного Городского Зала, а Чак в середине своего выступления прошёлся своей знаменитой утиной походкой через всю сцену до того места, где стоял я, взглянул на меня и произнёс:

— Ты оказался совершено прав — они великолепны.

Затем утиной походкой развернулся лицом к публике — она неистововала. Последний его концерт состоялся в Лондоне, публика требовала его снова и снова, требовала сладкого. Тэды в своих лучших шмотках, их подруги — как с картинок модных журналов, все вызывали своего рок–н–ролльного идола. Все словно обезумели. Они не давали уйти ему со сцены. На балконе подростки начали бить плафоны, свет погас, а девчонки стали спрыгивать прямо вниз на публику, находящуюся в партере, крича: «Ещё! Ещё! Ещё!» Продолжая вопить, ринулись на сцену и танцуя окружили Чака, но надо отдать им должное, они не помешали ему продолжать играть. Помню, оглянувшись, увидел обеспокоенные лица Дона Ардена и Питера Гранта. Совершенно очевидно было, что они уже подсчитывали суммы нанесённого ущерба и как много с них запросит администрация театра.

Под конец Чак своей утиной походкой подошёл к краю сцены и крикнул Питеру Гранту:

— У вас хватит денег на всё это?

— Нет, не думаю, — покачал головой Грант.

Он вернулся утиной же походкой на сцену и продолжил игру ещё одной вещью. Сказать, что аудитория сошла с ума — это ничего не сказать. Он снова прошёлся утиной походкой через всю сцену и снова крикнул Гранту:

— У вас хватит денег на всё это?

Питер снова покачал головой и улыбнулся. Не прекращая идти утиной походкой, Чак отключил свою гитару и спустился вниз в ожидающий его на улице лимузин, который отвёз его в гостиницу, где он, возможно, вытянув уставшие ноги, насладился чашечкой английского чая, в то время как беснующаяся публика продолжила разносить театр на куски.

Чак на удивление хорошо разбирался во всех бумагах и хитросплетениях деловых взаимоотношений. Годы, проведённые в тюрьме, сделали его очень осторожным и разборчивым в выборе агентов и импресарио. Помню, перед одним из выступлений Дон Арден и Питер Грант стояли на коленях под дверью его уборной, умоляя скосить им один единственный фунт. Чак был неумолим и требовал оплаты вперёд, в то время как публика рвала театр на части. Поговаривают, что даже кто–то стрелял из пистолета, что совершено необычно для такого города как Лондон. Прибыла полиция со своими дубинками — сплошное месиво.

Чак был непреклонен, холоден к мольбам, когда касалось денег. Я зашёл к нему на последнем нашем выступлении и застал пакующим свои гитары и костюмы.

— Мистер Берри… — постучавшись, вошёл я к нему. — Чак…

— Да, что случилось, сынок, — обернулся он и заулыбался мне.

— Ну, я только хотел сказать, что мне доставило огромное удовольствие работать с вами. Вы превзошли все мои ожидания, и я хотел сказать, как мне нравится ваша музыка.

— Спасибо, мне тоже было очень приятно, мы здорово поработали вместе. Но не переживай так, сынок, наши пути ещё пересекутся.

Да, мы делали одно дело. Так держать, Чак Берри!

Наш коммерческий директор, Микки Мост, по моему глубокому убеждению так никогда и не стал великим продюсером, но он был гением желаний публики, он всегда точно знал, что она хочет, но у него даже и в мыслях не было, чтобы записать наш «Дом восходящего солнца» не то что выпустить его сорокопяткой! Нет, что вы! И не то, что мы его постоянно пели и не то, каким успехом он пользовался во время гастролей с Чаком Берри, но убедило его, что мы были правы, только при содействии продюсеров программы Ready, Steady, Go!, которые поверили в его жизнеспособность и предоставили нам эфирное время и возможность выступить с ним по телевидению, что и сделало «Дом восходящего солнца» номером первым по всему миру всего за каких–нибудь две недели.

Мечты сбываются. Снова гастроли, теперь уже по западным окраинам нашей страны. Мы прибыли в очередной зал, все билеты были уже давно распроданы и парень, отвечающий за сцену, подошёл к нам и стал поздравлять и жать всем нам руки, оказалось, а мы и не знали, что «Дом восходящего солнца» взлетел накануне на вершину английского горячего списка. Мы ещё не вышли на сцену, а телефонная трубка уже накалилась от постоянных звонков, звонили отовсюду, чтобы только поздравить нас. А из агентства даже сообщили нам, что уже в плане стоит американское турне. Мы были на полпути к исполнению наших главных мальчишеских желаний — выступить с нашей музыкой на земле, которую мы уже успели так полюбить — в Америке, родине блюза.

В тот вечер мы играли как никогда. Нас любили, мы любили своих верных слушателей. Такое было чувство, что я нахожусь дома, в кругу родных. Когда пришло время «Дома восходящего солнца», лица всех наполнились светом. Я спустился со сцены, большего воодушевления я не испытывал за всю мою жизнь. За кулисами нас ждал фуршет, окончившийся грандиозной вечеринкой. При первой же подвернувшейся возможности я удрал с него, схватил свой портплед, взбежал по лестнице и заперся в пустой гримёрке. В портпледе у меня был спрятан небольшой пакетик из обрывка газеты, внутри которого лежала африканская травка, которой меня когда–то снабдил Грэм Бонд. Свернув косяк, я молча его выкурил, вспоминая кем мы были, и через что нам пришлось пройти, вспомнил и напутственные слова, сказанные Грэмом в тот момент, когда он мне её давал.

В действительности это была первая трава, которую мне пришлось держать в руках. Я пробовал курить как–то раз гашиш, но впервые я курил траву. Я скурил всего–лишь половину, но она меня так сильно зацепила, что меня начало буквально трясти от смеха, когда я вспомнил слова Грэма. Мы сидели с ним у меня в лондонской квартире друг против друга на полу по–турецки скрестив ноги. По его словам, прошло много лет, прежде чем ему удалось выйти на отличную траву. Он вскрыл пакет и сказал, чтобы я запустил туда свои пальцы и, взяв шепотку, растёр её между ними и поднёс к носу. Запах приятный и довольно сильный. Он скрутил козью ножку, и протянул мне со словами:

— Вот, пыхни, она придаст тебе настроение, и если ты собираешься жить блюзами, тебе предстоит провести всю жизнь в поисках настоящего блюза, и вот ещё, что я тебе сейчас скажу — у людей по всему свету на устах будет твоё имя, но ты так никогда и не заработаешь больших денег.

Приступ смеха перехватил дыхание, когда в памяти вспыли его слова. Запись заняла первое место по всему миру. Должно быть, он просто шутил.

5. Американская мечта

Прямо с самого начала я испытывал к Америке любовь–ненависть. Сперва я даже собирался наняться на торговое судно, чтобы только попасть туда. Колледж и рок–н–ролл уберегли меня от этой затеи, и теперь я, вольный стрелок, лечу туда первым классом, спасибо тебе, музыка. Но от слова «начали!» не осталось и следа, наш скромный коллектив толкали, загоняли в отдельные помещения и подолгу коптили нас там. Хотя и видно было, что они старались нас уберечь от чего–то. До боли стыдно.

Мы летели переполненные чувствами, но как только ступили на землю Америки, наши активы улетучились без следа. Всё было сделано, чтобы лишить нас крыльев. Не надо и говорить, что нам стало невесело.

С того самого момента как наш самолёт приземлился в нью–йоркском аэропорту Кеннеди, мы попали в карнавал сумасшествия, карнавал, который отдалил от нас потенциальную нашу аудиторию, какие–то клоуны, животные, канатоходцы, карманники, толкачи, полицейские со своими невероятных размеров пушками, всё это вынудило нас пробираться закоулками, чтобы избежать назойливых приставаний. Но по крайней мере, именно среди этих уродов и монстров временами нам попадался нормальный, хороший народ.

Приобретя печальный опыт встречи британских групп, Битлз, Камней, Дейва Кларка Файв, когда разбивались стеклянные двери и выносились окна, а стены испещрялись надписями, власти аэропорта решили пресечь появление в зале прибытия обезумевших поклонников. Служба безопасности настолько ожесточила свою работу, что даже репортёров и фотографов держали за барьером. А телевидению и радио было вежливо рекомендовано вообще игнорировать прибытие британских групп. В результате ни радостных выкриков встречающих, ни их улыбок и воздушных поцелуев, когда мы покидали борт Боинга-707. Ещё не зная всех этих ухищрений, мы были страшно разочарованы.

— Я даже подумал, что наши поклонники от нас отвернулись. Был совершенно уверен, что нас встретят гораздо приветливее, — сказал Алан Прайс на пресс–конференции, устроенной позднее в гостинице.

Но надо отдать должное нашей американской граммофонной компании Метро—Голдвин-Майер, они постарались нас встретить брызгами шампанского. После прохождения таможенного контроля каждого из нас ждал Форд—Мустанг с откидным верхом и девушка, наряженная в симпатичного пушистого зверька в сетчатых чулочках и мохнатыми лапками вместо ладоней. С улыбками за своими милыми масочками. И каждый из нас тут же страстно захотел превратиться в кошака среди таких цыпочек.

Сидя с открытым верхом и обдуваемый свежим ветром, я мог бы закоченеть проезжая по мосту Линкольна, если бы не жаркое соседство соблазнительной цыпочки, прижимающейся ко мне своим бедром, а вид её восхитительных ножек в чулках–сеточках согревал мой взор.

По пути к центру мы приложили всё наше обаяние, стараясь обворожить наших моделей, но ни одна из них не поддалась на наши уговоры. Со всех сторон мы были окружены полицейскими автомобилями и мотоциклами, и по всему пути следования ни одного подростка, ни одного счастливого улыбающегося лица. Все они были одурачены и оттеснены службой безопасности.

Всё же, несмотря на неуступчивость, я крепко прижал к себе мою девушку, поскольку по радио передавали наши записи, и из динамиков лился мой голос. Сопровождающий меня чиновник, сидящий рядом с шофёром, всё время нервно поглядывал в зеркальце заднего вида, старался увидеть, что же происходит у нас на заднем сиденье. В машине впереди нас везли Хилтона, и я видел его улыбающуюся морду, когда он обернулся ко мне и, смотря через плечо своей девушки, помахал мне рукой.

— Как клёво, не правда ли, Эрик? — звонко крикнул он мне.

Едва ли на улицах нам мог попасться хоть один случайный прохожий — всюду виднелись одни копы, поэтому всё наше внимание было обращено на изучение прелестей наших соседок, продолжающих улыбаться и махать своими мохнатыми лапками в сторону несуществующей толпы встречающих. И к тому времени как мы добрались до гостиницы Лоуис—Мид-Таун—Мотор-Инн, расположенной почти рядом с театром Парамаунт, где мы должны выступать, мы все были хоть и до чёртиков замёрзшими, но воодушевлены до предела. Мы готовы были поставить эту Америку буквально на колени!

Не из соображений ли, что этот знаменитый театр скоро должен был закрыться навсегда, устроители впихнули нас в Парамаунт. Мы должны были стать частью их последнего шоу, в котором планировалось выступить невероятному созвездию рок- и ритм–и–блюзовых талантов. Одну из звёзд мы знали очень хорошо. Попробуйте угадать? Да! Чак Берри! Это несколько поубавило наш темперамент, на афише над нами стояло имя того, кого мы идолизировали, и особенно после того, как мы совсем недавно имели счастье работать у него на разогреве в Англии!

Перечислю другие имена на афише: Дайенна Уорвик, Ди–Ди Шарп, Dixie Cups и Малыш Ричард. Не много ли? А когда узнали, что предстоит нам сыграть три концерта в будни и пять (пять!) в выходные, у нас совсем вынесло мозги. Вот это ритм! Чисто по–американски. Помимо этого нас вписали в шоу Эда Салливана, самое престижное телешоу в мире. Конечно, нервничали, но мы были уверены в успехе и победили этот Парамаунт за время наших там недель. Мы отвоевали самостоятельность в Нью–Йорке и приобрели уважение как Чака Берри, так и Малыша Ричарда. Было практически невозможно после феноменального успеха Битлов и Камней, но мы сделали это, вопреки бездействию нашего импресарио.

Сперва мы столкнулись с формальностями. В первый же день в вестибюле нашей гостиницы мы прошли через лес протянутых к нам рук восторженной толпы к ожидающему нас лифту. Оформление заселения почти ничем не отличалось от прохождения таможенного контроля. Лифт выбросил нас на 122 этаже и каждого из нас отвели в отдельный номер. Чёрные горничные в розовых униформах последними движениями разглаживали льняные покрывала на наших постелях.

Включил телевизор. Послышался жужжащий звук, и на экране вспыхнула картинка. Не надо было ждать часа, пока нагреется, как это происходило обычно у нас дома. Неожиданно, в ящике оказались мы, я даже не успел поставить свои саквояжи. Показывали меня в аэропорту. Выглядел я не ахти. Я пододвинул стул поближе, чтобы лучше рассмотреть себя. Алан смотрелся куда лучше, улыбается, счастливец. Но вот снова я — ничего себе! Такой вид, будто меня только что вынули из мешка, качаюсь, испуганно озираюсь. Ба! Прервали рекламой. Стук в дверь.

— Эй, Эрик, как дела? — загорелое лицо, оливковая кожа, длинный тонкий нос с висящими на кончике очками, шерстяной пиджак в крупную клетку. — Добро пожаловать в Америку — добро пожаловать в Нью–Йорк.

Человек из звукозаписывающей компании так тряс мою руку, что чуть не оторвал её.

— Через десять минут пресс–конференция. Времени на душ нет. Буду ждать внизу. Помни — десять минут.

На слове «десять» он развёл руками. Но всё же я залез в душ. Что за ощущение, особенно после стольких часов в самолёте! Правда, было несколько смешных эпизодов, которые мне напомнили струи горячего душа. Вспомнил, как среди ночи мой взгляд выхватил в центральном проходе нашего Боинга Дона Ардена, Питера Гранта и Майка Джеффери, спящих сном младенца высоко в чёрном небе над Атлантикой, и находящихся, может быть, в фантастическом мире грёз. Но не расстающихся со своими миниатюрными наушниками, связывающих их с деловым миром шоу–бизнеса. Соблазн был слишком велик — я не устоял и опустился на колени, бесшумно отсоединил наушники от специальных гнёзд в ручках их кресел, взял трубочки для коктейля и, со всей силы дунув им в уши, стремглав умчался в дальний туалет прежде, чем они смогли обнаружить виновника. Скука и бездействие. Они воистину поедают человека изнутри!

Посмеиваясь, обмотанный полотенцем, выхожу из душа и вижу оливковокожего представителя звукозаписывающей компании, сидящим на моей постели.

— Пора, Эрик, пошли, я же сказал, десять минут. Прошло уже пятнадцать. Вся пресса внизу, ждём только тебя. Второй канал собирается запустить тебя в свой ближайший выпуск новостей. Мы должны успеть к «Девятичасовым новостям». Одевайся!

В конференц–зале непрерывно жующие свою жвачку операторы в одинаковых полиэстеровых костюмах с камерами на плече, только и ждали, чтобы вырвать кадры с нами попикантнее.

— Эй, кто из вас самый главный тигр? Ты? — один из них направил свою камеру на расплывшегося в широчайшей улыбке Алана Прайса. Затем бросил: — Я сделаю о тебе репортаж для RSPCA.

Очевидно, он не предполагал, что его слова могли вызвать дружный смех.

— Эге, а кто из вас лев? Ну же парни, порычите в камеру, как один большой голодный зверь. Все вместе! — без тени смущения продолжил он.

«Мать его, что за чёрт», — подумал я и опускаюсь на четвереньки в своём новёхоньком итальянском костюме.

— Ну же, парни, только один разочек, специально для папочки. На четвереньки и рычим как звери!

И что вы думаете, все как один, начиная с Часа, выстроились в линию, встали на четвереньки и рыкнули на всех этих людей, как настоящие дикие звери. Ещё им было интересно узнать, разве в состоянии белый петь блюзы?

Вернул меня на землю Джон Стил. Он вертел в руках номер Нью—Йорк-Дейли—Ньюз, открытый на странице объявлений.

— Смотри, Эрик, Джеймс Браун выступает в Аполло. Вот это да!

А тем временем визжащие цыпочки выстроились в очередь за нашими автографами. У одной, четырнадцатилетней пуэрториканочки, ни блокнота, ни ручки. Стоит улыбается. Ну, и как прикажите, мне дать ей автограф? Она медленно опускает широкий ворот своего свитерка. Две гордые смуглые сисечки появляются прямо перед моим лицом. Здесь! Но её тут же выводят двое копов. Я не мог дождаться, и не выбежать на улицу вслед за ней. Но, к несчастью, был оттеснён визжащими поклонницами. И если голова одного из нас возвышалась надо всеми, тут же с улицы доносился взрыв воплей, стоящих внизу и не попавших внутрь. Опасность этого мы осознали, когда Джонни оказался прямо у окна — оглушающе взвизгнули тормоза. Мы бросились к окнам. Прямо под нами внизу какая–то девушка, завидев голову Джона, бросилась перебегать улицу, не дождавшись зелёного.

Время от времени оливковокожий пытался собрать нас вместе, чтобы отвести нас вниз в подземный гараж, где нас ждали наши Кадиллаки. Наконец ему это удалось, и мы медленно выехали на улицу, облепленные со всех сторон улыбающимися лицами. Игра состояла в том, чтобы как можно аккуратнее набрать скорость, оставив их позади себя. Мы чуть отъехали от Мотор—Инн в сопровождении главы Метро–Голдвин–Майер, Франка Манчини, парня с очень специфическим чувством юмора — как шутят только истые обитатели Большого Яблока. Несколько ребят побежали по тротуару вдогонку за нами. Наши лимузины добавили скорости. Удивительно, но один из ребят не отстал! В руках у него ручка и наша пластинка, и со всего размаха врезается он в фонарный столб, падая навзничь. Кадиллак по тормозам. Парень без движений. Шофёр сдаёт немного назад. Манчини через затемнённое стекло:

— Эй, парень, ты не ушибся?

— Э… думаю, нет.

Восторженными глазами смотрит он на нас, забыв всё на свете.

— Он в порядке, поехали, — скомандовал Манчини шофёру. — Эй, парень, помни, покупай пластинки, покупай пластинки, покупай пла–с–тин–ки!!!

Майка Джеффери мы не видели пока не приехали в Нью—Йорк. Он был с головой загружен работой, это случалось, когда что–то начинало идти не так. Он вникал во все мелочи, даже такие, как запись группы для коммерческой рекламы жевательной резинки Риглис—Сперминт. И у нас уже была пластинка, которая заняла первые места по обе стороны Атлантики! Отличная работа, Майк.

— Что–нибудь ради хорошего для нас, Майк?

— Что–нибудь ради хороших денег, — с гордостью взглянув на контракт, проговорил Майк. — Остаётся минутное дело: чиркнуть вам здесь, здесь и здесь, чтобы он запел.

Нас не спросили, с нами даже не посоветовались, просто потребовал поставить свои подписи, и всё. Во мне начало расти недовольство манерой, с какой М. Дж. вёл дела. Я уже писал, что испытал жуткое неудобство, когда во время Американских гастролей он вместе с Доном Арденом надел на нас эти блестящие костюмчики и потребовал пригладить и зачесать волосы. Я сердцем понимал — это не наше, это от дьявола. Нас любили за то, какие мы есть сами, простые дети шахтёрского Ньюкасла. И это прекрасно до тех пор работало. Кому нужны чистенькие мордашки? Для рекламы жевательной резинки, если только. Моё мнение, с чистенькими мордашками не становятся настоящими командами. У меня сводило живот от одной только мысли, что нам, прямо на наших глазах, не спросив, подрезают крылья.

Возвращение в Англию совпало с выходом нашей третьей сорокопятки, выпущенной следом за «Домом восходящего солнца». Это была моя с Аланом совместная работа, I'm Crying. Она родилась там, чуть ли ни в первые дни наших Американских гастролей. И чтобы выпустить пластинку в Англии Джеффери отправил нас самолётом домой, а заодно и выступить в Ready, Steady, Go! и в других телепрограммах. Идея заключалась в том, чтобы снять нас прямо с гастролей, не прерывая план концертов. Большой риск, но и шанс не мал. Мы улетели из Нью—Йорка сразу после шоу Эда Салливана, у нас даже не было времени смыть грим. Спали мы в самолёте и проснулись уже, когда приземлились в Лондонском аэропорту, обнаружив, что погода дома ужасная, а нам ведь предстояло ещё добираться до Манчестера. А потом ещё и Глазго. Нам потребовалось два дня на дорогу из Глазго на юг, и, естественно, мы опоздали на Ready, Steady, Go! и сбили им все планы. В придачу, когда мы вернулись в Америку, оказалось, что пропустили два важных выступления.

Наши руководители приложили кучу усилий, чтобы вернуть нам приличный, по их мнению, вид и чтобы мы, не дай Бог, не сболтнули чего лишнего. Хотели быть уверены, что мы не начнём говорить про Вьетнам или делать политические заявления, даже наняли нам хореографа, чтобы он научил нас ходить по сцене! Ненавижу! Чушь какая–то. Но не подумай, что каждую минуту мы излучали ненависть, мы вдоволь посмеялись друг над другом. Но, что за чёрт? В итоге мы вошли во вкус, да и обошёлся он нам не дёшево.

Одним зимним морозным днём я сорвался. Мне надоели утомительные однообразные репетиции, душные встречи и конференции и этот чёртов пятидесятый этаж на Манхаттане с подёрнутыми инеем окнами. Счета, стопки документов на круглом столе орехового дерева. Я встал. Извинился. Спустился на лифте вниз и вышел на улицу.

Шёл снег. Вокруг кружились снежинки, и было чертовски холодно. Но мне было наплевать. Взяв такси, я поехал в Гарлем. Остановились у Аполло. Увы, закрыто. Тротуары завалило снегом, и продрог я до костей. Но я здесь, на этом знаменитом месте, наконец–то, и уходить я не собираюсь.

Оглядываюсь, всеми неонами высвечиваются великие имена. На той неделе Джеймс Браун был на самом верху, и Отис Реддинг, и Биби Кинг, и Shirells. О, мой Бог! Я стою на этом тротуаре почти по колено в снегу, и мне остаётся только смотреть на освещённые афиши!

Замёрз, хотелось срочно куда–нибудь зайти согреться. Рядом с Аполло замечаю вывеску «Палм бар». Внутри жарко, пахнет жареными рёбрышками с овощами, выпивкой и духами женщин. Стойка уставлена всевозможными ликёрами, но в самом дальнем конце — всё же свободное место для таких замёрзших дудликов, каким оказался я. На крошечной сцене укороченный Хаммонд с колонками Лесли, за ними — ударная установка и тарелки.

Заказываю большой скоч со льдом и выбираю столик прямо у сцены.

Из–за органа сначала появляются чёрные руки, затем и голова среди проводов и фузов. Последние приготовления. Подсоединили кабель — в Лесли громко щёлкнуло. Орган тихо загудел. Ужас. Немного подстроив инструмент, из–за него как чёрт из табакерки выскакивает чёрный с сигаретой приклеенной к краю огромного рта. Улыбка по всему его лицу, стряхивает пыль со своего белого дождевика. Джеймс Браун.

Поверить трудно. Джеймс Браун, один на сцене. За органом. Он ударил по клавишам старенького домашнего В3, и все парни за барной стойкой тут же, разом, развернули свои тела и напрягли уши. Неописуемой красоты эбонитовая полуобнажённая девушка выпорхнула из–за ударника, и следующие тридцать пять минут я сижу, потягивая виски, слушая Джеймса Брауна и неотрывно следя за волнообразными движениями бёдер чёрной красотки.

Но вот со сцены ушёл Джеймс, девушка испарилась, и место заполнилось гулом голосов. Мне ничего не оставалось, как отправиться обратно в свою гостиницу.

Чувство полнейшей эйфории завладело нашими сердцами, понимая, что мы сделали это, сыграв вместе в Парамаунте с такими именами, как Чак Берри и Малыш Ричард. Со всей Таймс–сквер были видны огромные светящиеся красные буквы «Animals».

Было тяжело. Никогда в Англии мы так много не работали. Мы жили в гостинице почти в том же квартале что и театр. И было два способа добраться до работы. Первый, забравшись в лимузины, проехать сто пятьдесят ярдов, затем с боем пробиться внутрь. Лимузины стоили не дёшево, к тому же каждый раз владельцам после этого приходилось заново их полировать и красить. Другой способ: добираться под прикрытие всего департамента нью–йоркской полиции и бравых ребят из агентства Бринкс, нанятых администрацией театра на все дни нашего пребывания в Парамаунте. Каждый раз, окружённые плотным кольцом копом, мы пробивались к служебному входу театра.

Однажды группа пуэрториканок каким–то образом просочилась сквозь охранников в полуподвальный этаж гостиницы и оттуда уже поднялись на двадцатый, где обитали мы. Они рассредоточились по коридору в ожидании, когда прибудет полиция сопроводить нас в театр на первый дневной концерт, но одна из них появилась на нашем, двадцатом этаже.

Капитан Бёрнс с огромной толстой шеей, яркий представитель агентства Бринкс, посоветовал не высовываться из наших комнат, до того, как он не уберёт с дороги этих девиц. Через пару минут, решив, что путь свободен, мы направились к лифту. Ожидая лифт, начали строить всякие предположения, но вот, наконец, дверь открылась. Вижу, внутри сержант капитана Бёрнса, один из его верных дуболомов скрутил двух перепуганных пуэрториканок, одну, невысокого роста и ужасно худую, другую — довольно толстую и высокую.

— Мы ещё не совсем очистили от них этажи, — рявкнул он. — Вы, парни, постойте пока здесь, а я препровожу этих дам вниз и затем вернусь за вами. Придётся обождать.

И двери лифта закрылись прямо перед нашим носом.

Неожиданно к нашему удивлению, раздался звонок, и двери лифта снова открылись. Толстая пуэрториканка, видимо завладев дубинкой, душила ею сержанта. С посиневшим лицом он лежал на полу, прижатый огромным её весом. Другая, тощая и невысокая, выскочив из лифта, схватила Хилтона Валентайна за фалду пиджака и так рванула, что оторвала буквально часть спины. Мы бросились врассыпную по коридору к своим номерам, пока не добралась до нас та, толстая. Наконец, появился коп, и взял всю ситуацию под контроль, он сгрёб этих двоих девиц, запихал в лифт и они уехали.

Для Боба Левина деловой Нью—Йорк был родным домом. В театре Парамаунт он заведовал постановочной частью. К счастью для всех нас со временем, он стал нам отличным другом, и более того, гастрольным менеджером наших Пан—Американских путешествий. Всегда встречающим нас у служебного входа, чтобы увериться, что нам никто не причинит вреда. Как–то раз нам пришлось остаться в театре на весь день, так он устроил нам нечто вроде импровизированных постелей, чтобы мы могли отдохнуть между выступлениями в нашей артистической на шестом этаже.

Всё время, как мы выступали там, хаос царил в районе Таймс–сквер, и не только театр был забит до отказа, но и на улице оставалось не меньше, если не больше желающих, не попавших внутрь. Но мы не единственными англичанами оказались в этом шоу, с нами приехал из Англии Элки Брукс. Элки, поклонник музыки чёрных, также как и мы был поражён созвездием артистов, проставленных на нашей афише. Но однажды, в субботу, во время вечернего концерта Чак Берри с лёгкостью разбил лёд нашего восторженного оцепенения. Мы, как и во все предыдущие выступления заканчивали самыми популярными нашими вещами, и публика уже вовсю неистовствовала. Это был завершающий субботу концерт и поэтому зал был наполовину уже опустевшим, многим приходилось уходить, не дослушав до конца, чтобы успеть домой на последний поезд или автобус. Поэтому мы углубились в блюзовую импровизацию. Я стоял лицом к публике почти на самом краю сцены и как всегда пел с закрытыми глазами, но в тот момент, когда решил сказать, что посвящаю блюз жителям Нью—Йорка, краешком глаза замечаю с краю сцены какое–то движение. То был Чак, подключающий свою гитару к одному из усилителей и, видимо, решивший присоединиться к нам в заключительном блюзе. Невероятно.

Во время первого нашего концерта в Парамаунте нам и в голову не могло прийти, что их старая сцена способна автоматически уходить вниз. Так было принято прежде, так оканчивались выступления старых команд во времена их расцвета — оркестры просто опускали вниз. Но с такими рок–н–ролльными группами, вроде нас, это не сработало. Мы это поняли, когда во время исполнения последнего номера, нас начали опускать вниз. Публика, вскочив со своих мест, бросилась через барьер к нам. И дождём человеческих тел обрушилась на сцену, кроша усилители, растаскивая по частям ударную установку и разрушая оставшееся сценическое оборудование. Надолго запомнился нам этот урок — никаких старомодных приколов, оставшихся от больших джаз–бандов.

Бобу Левину стоило больших усилий восстановить всё. И когда Малыш Ричард сменил нас, он почувствовал, и вполне справедливо, приближение сердечного приступа, так как оставалось ему всего двадцать минут сценического времени. Двадцать минут, чтобы ввести публику в состояние полного исступления. И он проделал это, но я не могу воспроизвести здесь всё, сказанное в его адрес Бобом Левиным, что если бы ему было предоставлено больше времени, всё шоу целиком пришлось бы закрыть — городским властям ущерб нанесённый театру обошёлся в десять тысяч долларов. Но это мелочь в сравнении с тем, как выкладывался Малыш Ричард. Мне пришлось часто видеть его выходящим со сцены. С него буквально градом лился пот, когда он входил в лифт, чтобы подняться в свою уборную, встречаемый прямо в лифте своим костюмером с раскрытым огромным махровым полотенцем, в другом углу лифта ждал его чёрный коп, держа наготове зажжённую сигарету. Он проводил за кулисами, всё оставшееся время, сопровождаемый повсюду своей охраной. Малыш Ричард радовался как ребёнок произведёнными его публикой разрушениям.

— Отличное шоу, Ричард, — сказал как–то раз я, — отличное шоу, потрясающий материал, ты действительно сделал их всех.

Не успели двери лифта закрыться, вошёл Боб Левин.

— Ричард, я уже тебя предупреждал, и не собираюсь повторять ещё раз, если ты задерживаешь своё выступление хоть на десять минут, всё шоу сбивается на целых двадцать, и ты лишаешь времени остальных ребят, ты сокращаешь время выступления и Animals. Ещё одна такая выходка и ты свободен.

Малыш Ричард, видя, что в лифте вместе с ним находится один из зверей и является невольным свидетелем слов Боба, вспылил и, сорвав с головы парик и закатив глаза, взвизгнул пронзительным, старушечьим голосом:

— Слушай, ты, Мазерфакер! Я из кожи вон лезу, чтобы спасти твоё чёртово шоу. Побереги лучше свою задницу!

Боб Левин, набросившись на него, вцепляется Ричарду в загривок, тот в свою очередь попытается увернуться и наскочить на Боба, но тут решает вмешаться коп, до этого стоящий как статуя в углу лифта. Ни один мускул не дрогнул на его лице, строго посмотрев на Ричарда, он глубоким грудным голосом, который мог родиться только из под фуражки нью–йоркского чёрного полицейского, произносит:

— Эй, парень, если ты не заткнёшься сейчас же, я сделаю дырку 38–го калибра прямо между твоих глаз.

Малыш Ричард тут же затих, и не проронил ни слова, пока лифт поднимался до шестнадцатого этажа, на котором находилась его артистическая уборная.

В Парамаунте мы играли не счесть сколько недель. Нам казалось, что мы там уже бесконечность, мы стали чуть ли ни частью Тайм–сквер, неотъемлемой достопримечательностью самого сердца Нью—Йорка. Нам понравилось эта площадь. Мы полюбили этот город. Полюбили нью–йоркцев. Полюбили эту духовную столицу Америки.

Когда, наконец, кончился наш марафон, мы не уехали, мы остались в Нью—Йорке и продолжили наши выступления в других районах Нью—Йорка и пригородах. Везде, где бы мы ни бывали, всюду я бы хотел остаться, стать частью этой жизни, больших распродаж, толкотни и суеты, джаз- и стрип–клубов, шоу и бурлесков, чудиков и гомиков, сутенёров и дешёвых танцовщиц, винных нор и копов, патрулирующих свои районы — как мне нравился запах всего этого!

Мы переехали в более дешёвую гостиницу, Горхем, где жили, работая не только в районе Нью—Йорка, но и в Бостоне, и в Мериленде и в Южном Вашингтоне, но всегда возвращались на своих Кадиллаках обратно в Нью—Йорк. Не счесть чудесных рассветов, встреченных нами по пути из Манхаттана, развалившись на широких сиденьях нашего лимузина.

Наш шофёр оказался замечательным парнем, и мы все его сильно полюбили. Звали его Джо Тигр. Итальянец. Стопроцентный нью–йоркский итальянец. Юная копия Виктора Матюра, в своей лучшей роли, безупречно одетый, белоснежная сорочка, чёрный галстук–шнурок, шёлковый костюм, остроносые туфли, а в дождливое время неизменный макинтош. Мы колесили с ним из города в город, вдоль и поперёк изъездили весь штат, с концерта на концерт, большей частью по колледжам и университетским городкам — в любую погоду. Сперва мы вели себя очень сдержано. Нам нестерпимо хотелось запалить наши козьи ножки, но мы не знали, не были вполне уверены, как воспримет он наши действия.

В то время мы многим просто не доверяли. Как только отъехали, мы нажали на кнопку и стекло, отгораживающее пассажирский салон от шофёра, поднялось. Но знай мы тогда, что кондиционер, обновляет воздух каждые пятнадцать минут! А это означало, что воздух, циркулируя по системе, попадал и в шофёрский отсек. Мы въехали в Нью—Йорк ранним утром, Джо вёл машину как–то не совсем так. Он ехал по всем четырём полосам, проехал несколько раз на красный, а когда подъехали к гостинице, остановился напротив. Выбравшись из машины, мы увидели Джо, стоящим с поднятыми к небу руками и смеющимся во всю ширь своею голливудской улыбкой.

— Эй, парни, — повернулся он к нам, сверкая рядом ровных зубов, — не знаю, что вы там курили, но, друзья, уверен, мне бы хотелось попробовать, только когда я не за рулём Кадиллака!

Нью—Йорк был полон всякими слухами. Что только не говорили о LSD. Час до сих пор уверен, что оно разжижает мозги и превращает тебя в имбицила. Прайси говорил, что слышал, что это — тяжёлая дрянь. Хилтон, он просто улыбался или смеялся над всеми нами. Конечно, все они оказались правы по–своему.

Как–то раз в Ундинах, я танцевал с одной цыпочкой, с которой только что познакомился и рассчитывал на её внимание ко мне тем же вечером, как нас грубо прервал Хилтон, схватив меня за рукав.

— Эй, Эрик. Ты должен мне помочь, — сказал он. — Они хотят меня ограбить. Вот, сохрани мой бумажник, я на тебя надеюсь, хорошо?

Я тут же сообразил, что ему выдалось на редкость мучительное путешествие. В его бумажнике лежала тысяча наличкой. Брайан Джонс тоже был там и стремительно носился от столика к столику, крутясь как дервиш. Глупейшая улыбка расползлась по лицу Хилтона. Я снова увлёк свою миниатюрную блондиночку танцем, но тут снова появился Хилтон и протягивает мне кусочек сахара. Я проглатываю его и, продолжая танцевать, жду результата. Блондинка плавно проплывает прямо перед моими глазами, движения её сексуальны, её громкий смех звучит у меня в ушах. Ребята кончают играть, но я продолжаю танцевать, ловя ритм во всём, в звоне стекла, в шуршании ног.

Я начинаю отъезжать, мягко стелясь по залу и ища глазами красоту вокруг себя. Вот с Хилтоном сидит за столом девушка. Черноволосая красавица, мягкие плечи и чрезмерная, как два нераспустившихся бутона грудь — в жизни такой красоты ещё не встречал. В дальнем углу Час, что–то шепчет на ухо Бобу Дилану. С лицом бледным, ещё бледнее оно кажется в контрасте с чёрными очками и бликами, отбрасываемыми настольной лампой по его худощавому лицу в дыму сигареты, зажатой в его длинных паучьих пальцах. Я танцую в одиночестве, в лучах прожекторов. Я потерял где–то свою блондинку. Она ушла. Я одинок и мне наплевать — я наверху, но ноги перестают слушаться, даже когда трубач заиграл своё соло. Наконец, добираюсь до столика, где сидит Хилтон со своей таинственной незнакомкой. Сажусь. Ему невдомёк даже представить меня ей, такой неординарной, такой необычной. А мы, он, я, мы все — джорди. Сказала, что танцует в Метрополе.

Я пытаюсь перекричать музыку, кричу ей прямо в ухо:

— Метрополь? Я думал, Метрополь уже закрыт. Это был джазовый клуб. Было время, я туда ходил слушать Мейнарда Фергюсона.

— Это место, где я работаю, я танцую там, топлес, меня зовут Джерри.

Я взглянул поверх плеч на её невероятные буфера.

— Потанцуем, — предложил я.

Сквозь сизые облака дыма видел, как встал и ушёл Боб Дилан. Какие–то другие силуэты зашевелились и последовали за ним. Когда я попытался потискать Джерри в перерыве между номерами, она отстранилась и более того, отпугнула меня, сказав:

— Знаешь, я не могу, сегодня я забочусь о Хилтоне. Пойдём, сядем.

Схватив меня за руку, она потащила меня сквозь толпу танцующих к столику, где всё ещё сидел улыбающийся Хилтон, посасывая свой скоч с кокой.

— Это… э… и впрямь тяжёлая дрянь, Хилтон… это именно то, о чём ты мне рассказывал? — схватил я его за руку.

Он расплылся в улыбке и взглянул мне в глаза. Что, мы все торчим на этом?

— Нет, дружище, только для тебя и меня, — сказал он.

Я обвёл взглядом происходящее в клубе. Только что вошёл Митч Райдер. Я узнал его. Он поёт с Detroit Wheels. Я направился к нему. Только я подошёл к его столику, как вдруг мимо меня справа промелькнул стул и ударился прямо ему в грудь. Митч отлетел, ударившись о стойку с фужерами и коробками с вилками и ножами. Две блондинки завизжали и стали ловить руками воздух. Люди бросились врассыпную, кто куда. Казалось ниоткуда появились двое мужиков, держа стулья за ножки, стали бить ими Митча Райдера. Митч лежит на полу, отбиваясь от них ногами, а руками пытаясь защитить лицо. В ход пошли сапоги. Я оглянулся. Народ разбегается в разные стороны. Бар пустеет, кроме двух барменов за стойкой, явно пытающихся выбрать оружие по серьёзнее. Бросили Митча прямо на полу, покалеченного и истекающего кровью. Бармены кричат, один размахивая огромным тесаком для мяса, другой — угрожающе держа крупную металлическую цепь. Крутит ею над головой и кричит:

— Ну, давайте же, педики, подходите, что испугались, грязные ублюдки? Сегодня я угощаю!

Не могу сказать, правда ли это или моя фантазия, но край танцевального подиума показался мне оконечностью и началом другого мира. Я взглянул за край в темноту клуба. Вот только что Митч лежал на полу, а теперь его уже нет. Может быть, кто–то его поднял и вынес на улицу, но мне казалось, прошло не более двух секунд. Помещение опустело, даже барменов не видно.

Никак не мог постичь причины атаки. Может быть, Райдер чем–то не угодил гангстерам? Я так этого никогда и не узнал. Я огляделся вокруг, пусто, дым от сигарет, всюду битое стекло, перевёрнутые столы, мусор. Прибыли копы, меня обвинили во всём, и мне пришлось увидеть всё это с другой стороны.

Официант протянул мне счёт на восемьсот долларов.

— Что это? Что вы хотите этим сказать?

— Ну, вы один остались здесь, а мне нужно же кому–то этот счёт дать.

Он пожал плечами и удалился. В итоге я выбрался оттуда, взял такси и поехал домой. По крайней мере, я остался жив, после моего первого кислотного путешествия, которое случилось в городе Нью—Йорке.

Уже много позже я как–то проходил мимо Метрополя. Джаз–клуб преобразовали в топлес–бар. Я вспомнил, что там танцует девушка Хилтона, и мне стало любопытно, настолько ли она фантастична, или это наркотик сделал её такой красавицей в моих глазах. Я просто обязан выяснить это для себя.

И вот выдался подходящий случай. Я вошёл внутрь и нашёл место подальше от этих грязных стариков, которые буквально пускали слюну. Один мужик рядом со мной трясущейся рукой держал стакан, пока девушка танцевала прямо перед его мордой. Она действительно была хорошенькой, она заметила меня и в перерыве подсела ко мне. После работы я проводил её домой. У дверей мы поцеловались, и своими горячими ладонями я погладил её великолепную грудь. Оказалось, не только я был восхищён её формами. Самой красивой грудью Нью—Йорка назвал её Энди Уорхал.

— Да, — улыбнулась она, — Энди Уорхал собирается сделать из меня звезду!

Ей нравилось, что ею восхищаются.

6. Снова в Соединённых Штатах

Для нас пребывание в Нью—Йорке стало постоянным праздником. Хотя бы взять наших поклонников — завязывалось общение с ними прямо на улицах. Они на удивление были быстрыми, но мы оказывались ещё быстрее их. За короткое время мы умудрились перезнакомиться с кучей народа. Но жить с такой ежесекундной популярностью становилось часто затруднительно.

Например, собираясь пройтись пешком, выходить из гостиницы вместе с Часом было небезопасно. Из–за его роста нас быстро узнавали, и мы не успевали и шагу ступить, и чтобы поймать такси или сесть в лимузин нам приходилось пробираться чёрным ходом по задворкам или чуть ли не бегом покидать гостиницу.

«Эй, когда ты собираешься выходить? Через несколько минут? Встретимся в вестибюле», — звонили мы друг другу.

Мы старались поодиночке пользоваться лифтом, но внизу встречались все вместе и посылали Алана и Хилтона на разведку, они через вращающиеся стеклянные двери проверяли, чисто ли всё на улице и тогда все остальные выбегали как сумасшедшие, проносясь мимо Часа, по обыкновению, стоящего в отдалении:

— Что случилось? У меня что, дурной запах изо рта?

За городом всегда можно найти, где укрыться. Мы провели много времени в театре Аполло, для многих групп — меккой в конце долгого пути паломника или, если хотите, золотой чашей, в которую упирается радуга одним из своих концов. Щенячий восторг, карт–бланш за кулисы со всеми моими фотоаппаратами, с личным пропуском, подаренным мне Хани Коулом, антрепренёром. Только много лет спустя я к своему удивлению узнаю, что Хани не был только театральным антрепренёром. Он, оказывается, был ко всем своим остальным талантам и самым величайшим чечёточником Америки!

Он не расставался с небольшим котелком, чудом держащимся на его огромной шевелюре. Один только раз я побывал в его кабинете, и улыбаясь, он, кивнув мне, сказал:

— В любое время ты здесь желанный гость, сынок, в любое время, я распоряжусь, чтобы тебя всюду пропускали, и не теряй времени, наслаждайся.

Чудесный человек. Я даже ни разу не воспользовался этим пропуском, он умудрился предупредить всех, чтобы я беспрепятственно мог ходить везде, в любое время, на любой концерт. Я много фотографировал и у меня составилась отличная коллекция портретов. С восторгом вспоминаю то время.

Однажды, за кулисами, я зацепился языками с Биби Кингом и Руфусом Томасом, мы стояли и болтали, пока Биби в лучах послеполуденного солнца готовил свою гитару, Люсиль. А Руфус, он уже тогда был много старше меня (как, впрочем, и теперь), этот удивительный музыкант и беспрестанный проказник с не сходящей с лица широчайшей улыбкой. Этот великолепный танцор, разве можно устоять, слушая его Walking the Dog! Это был его год, песня обошла весь мир. Не найти человека, который бы в 1966 году не танцевал под Walking the Dog. Я был на том дневном концерте. Народу в зале было немного, но Биби был великолепен, отлично отыграл и прямо со сцены Аполло пригласил меня, даже не подумав, что я единственный белый среди них. Все тут же повернули головы в мою сторону, так как многие знали кто я. Меня обуревали смешанные чувства, тем более что чувствовал я среди них себя как дома. Совершенно фантастическое место. А субботние вечера с Джеймсом Брауном в Аполло? Они просто непостижимы.

Зал переполнен. Люди стоят в проходах и боковых нефах. Билетёры проверяют все ли сидят на своих местах. Запах духов. На хорах — чёрные девушки в белокурых париках. Меха, мужчины по моде сороковых–пятидесятых в мешковатых брюках на подтяжках и пиджаках с широкими плечами, на дамах украшения и шляпки с перьями и цветами, не много ли? А какими словами описать выступление Джеймса Брауна? Его видели во всех уголках планеты. Он выступал перед совершенно разной публикой. По всему миру разбросаны фан–клубы Джеймса Брауна, и многие действуют до сих пор, двадцать лет спустя.

Джеймса захлёстывала эмоция невероятной силы и глубины, бескрайний океан. Блюзы его — это плачь, взрыв души, эмоциональное откровение. Колени подгибаются, и он падает на пол. Один из его роуди бросается к нему из–за кулис мимо стенящих, воющих медных духовых и накидывает красный плащ на плечи всесильному ритм–и–блюзовому королю, Джеймсу Брауну.

— Джеймс, Джеймс, — прокричал он над ухом Джеймса, — не надо так надрываться, не убивай себя, никто этого не достоин, Джеймс, послушай своего чёрного брата, Джеймс.

Слёзы брызнули из его глаз, и крупными градинами скатлись по его чёрной коже. И как если бы Господь услышал его, он вскочил с колен, красный плащ соскользнул с его плеч на пол, он оттолкнул своего роуди, схватил микрофон и переметнулся в другой свой номер,

Please, Please, Please!

Baby, please don't go

begging, pleading,

please stay, don't you go.

Но это не было простым вечером, это был вечер сюрпризов. Луч прожектора выхватил выскочившего на сцену Отиса Реддинга! Два ритм–и–блюзовых чемпиона в тяжёлом весе выкладывались полностью прямо перед моим изумлённым взором в этот субботний вечер на сцене театра Аполло! Здание ходило ходуном, казалось, качались стены. Несколько бисов было исполнено, прежде чем, казалось, даже сама публика выдохлась, почти как и исполнители. Забегая вперёд, скажу, сколько концертов я не перевидал в будущем в этом Аполло, то был последней величайшей дуэлью двух мировых гигантов. До сего дня яркий пример, как надо работать на сцене. А нам предстояло провести ещё много концертов в те гастроли.

Три дня напряжённых репетиций перед нашим появлением на телешоу Эда Салливана. Эд Салливан — это американская энигма. Это сердце самого настоящего монстра, называемого всеми телевидением. Можно сказать, он контролировал поток радиоволн, несущих в массы моду, что можно было бы определить термином «быть в себе». Несмотря на то даже, что в основном, в его субботних передачах выступали клоуны, цирковые акробаты, фокусники, жонглёры и дрессированные животные — всё, что могла представить театральная Америка на суд зрителей. Он диктовал пристрастие зрительской аудитории на следующие несколько месяцев. Но даже обладая такой властью над душами людей, он был самым, что ни на есть анти–деловым в шоу–индустрии.

Прошло много лет с тех пор, и он мне сейчас напоминает Ричарда Никсона. Пожилой человек, широкоплечий, большая крупная чклюсть, тёмные проницательные глаза и огромные длинные руки, которыми он размахивал, как патрульный полицейский на своём перекрёстке. Совсем скоро мы испытали на себе магию мистера Салливана. Он совсем не был похож на тех равнодушных продюсеров телевидения Би—Би-Си, которых ты отпугивал своими помыслами и увлечениями, и те в лучшем случае отворачивались от тебя. То был Эд Салливан!

С первой же секунды мы поняли, как нельзя работать с ним, когда решили поменять нашу программу. Мы хотели представить нашу новую сорокопятку. У нас в багаже была новая песня, и нам хотелось её толкнуть. Алан и я недавно написали I'm Crying; великолепная идея и мы готовы были её исполнить. Но он намеревался всё эфирное время посвятить нашему «Дому восходящего солнца», который и без него приобрёл невероятную популярность. Мы не понимали его, а он отказывался понять нас. Другими словами, продолжи мы настаивать своём, мы могли бы поставить под угрозу всё наше появление на его шоу.

Настал последний день съёмок. Вместе с нами должны были появиться и Supremes. К концу съёмок Эд Салливан довёл девочек до слёз. Я не мог поверить своим глазам — три очаровательные медово–коричневые девушки, и в слезах. А мистер Салливан ещё и продолжает на них кричать! Что послужило поводом? Проходя мимо их уборной, я услышал истерический вопль Салливана, что никогда снова они не появятся на его шоу. Старик Эд на самом деле оказался одиноким осколком последних динозавров индустрии развлечений.

Поскольку мы продолжали упорствовать и не хотели выступать с «Домом», он пошёл на компромисс и выделил нам дополнительное эфирное время. Мы были представлены в его шоу двумя номерами. Один, это «Дом восходящего солнца», который хотел он, и другой — наша последняя сорокопятка. Но так случилось, что после трёх суток приготовлений и репетиций всё в шоу пошло не так. Когда пришло наше время и мы заиграли «Дом восходящего солнца» он ожидал нашего появления с левой части сцены, тогда как мы появились справа, и выглядели полными ослами. Затем, когда время пришло нашей новой песне, какой–то маньяк выскочил к нам с трибун зрителей и начал выкрикивать антивоенные и анти-Линдон Джонсон лозунги, всё оставшееся нам время его пытались выпроводить и утихомирить.

В итоге телевизионщики в связи с войной во Вьетнаме решили вырезать всю часть посвящённую Animals. Единственным счастливым моментом всего этого стало то, что Хилтон успел познакомиться с Дороти и Мэри Вильсон из Supremes и сообщил мне, что мы пригашены на ужин с двумя из Supremes. Я с радостью согласился, и мы провели с ними замечательный вечер. Мы посетили один или пару клубов, где немного выпили, подкрепились и вообще, вели себя не в пример респектабельно, проводили их до их гостиницы, и уставшими, но счастливыми вернулись к полуночи в свою.

На следующий день какой–то гастрольный автобус остановился у дверей нашей гостиницы. Но это был не наш автобус. Он принадлежал мировому чемпиону по боксу, Мухаммеду Али.

Я встретил Хилтона уже с другими двумя цветными красавицами. Он их, похоже, подцепил на вечеринке, устроенной в честь Кассиуса Клея.

— Хилтон, — сказал я, — где ты всё время находишь этих восхитительных птичек?

Только что я провёл вечер с Дороти и Мэри. Теперь же предстоял ещё один замечательный вечер с ослепительно коричневыми крошками. И мы, вчетвером, отправились в Деревню. В Медном рельсе мы встретили Боба Дилана. Мы профланировали к нему поздороваться. Боб глаз не мог оторвать от той, с которой был я. Вот уж не думал, что он так на неё западёт. Сначала о Бобе никто ничего не говорил, как об одном из фолк–певцов, который написал несколько неплохих песен. Но затем по миру среди молодёжи проснулся интерес к нему: «Эй, я думаю, это тот самый Боб Дилан, парень о котором говорят Битлы, и тот самый, который записал «Дом восходящего солнца» до Animals».

Когда поклонники стали ходить за ним толпами, он просто не мог в это поверить. Это его удивляло, это беспокоило его. Он проскальзывал в свой лимузин и спешил удалиться. Мы его долго не видели, с тех пор как он стал таким популярным.

Мы встречались с ним, мимолётно, то в Ундинах, в «Медном рельсе». Но в английской прессе, вы, наверное, уже читали, что я отлично знал его. Дилан тоже про это читал, прежде чем приехать к нам в Англию, и искренне верил, что это правда. Но совершенно очевидно, что ему не вполне симпатичен был такой поворот, в чём я скоро убедился.

Эта провокационная статья была напечатана в одном из музыкальных изданий, по–видимому с единственной целью — привлечь внимание к тиражу: «Я и мой лучший друг, Боб Дилан, со слов Эрика Бёрдона». Он оказался настолько глуп, что поверил, что я мог сказать такое. Так что отношения между нами заранее уже были испорчены. Вопреки его способности писать о «вселенском опыте человека», он, по существу, был сыном рабочего класса, очень проблемной части населения, чтобы растопыривать пальцы. Он безумно остро чувствовал несоответствия нашего мира, и его природная интеллигентность не позволяла в открытую проявлять неприязнь, он осторожничал во всём, своего рода паранойя. Но мне он нравился как музыкант, и я с радостью встречал каждую его новую пластинку. Я ждал только удобного случая, чтобы познакомиться с ним по–настоящему.

Поэтому посчитал встречу в «Медном рельсе» не подходящей и быстро увёл свою девушку в другой клуб, где выступал Молния Хопкинс. Старик Молния был в ударе, аудитория принимала его хорошо, но моей девушке он не понравился. Он ей быстро наскучил:

— Старое блюзовое дерьмо, — заключила она и встала, чтобы уйти.

У меня сразу пропал к ней всякий интерес, и я отвёз её обратно в гостиницу.

Как только я вошёл в лифт, чтобы подняться в свой номер, за мной следом вошла гора. И я сделал вид, что с интересом читаю старый номер Нью–Йорк–Дейли–Ньюз. Но шестым чувством ощутил, что этот парень пристально меня изучает.

Огромный чёрный с чуть светлее, чем его кожа скорее ближе к медному волосами, и громадными мясистыми ручищами. Как понимаете, мне совершенно не хотелось встречаться с ним глазами.

— Эй, не ты ли один из этих музыкантов, этих Animals? — неожиданно спросил он. — Мне говорили, их парни увели у моих двух женщин сегодня вечером.

Но в это время лифт поднялся до моего этажа, и я попытался выйти.

— Извините, но это мой этаж.

— Слушай, — сказал он, делая неопределённый жест рукой в воздухе. — С тобой говорит чемпион мира в тяжёлом весе, Кассиус Клей. Я могу придавить тебя одной ладонью, мальчик. Ты и твой дружок увели сегодня куда–то двух моих двоюродных сестёр. А я отвечаю за них головой. Мне их доверили.

— Уверяю, вас, это был не я, — пробормотал я. — Это был другой парень, Час Чандлер. Он живёт в номере 1503. Благодарю вас и спокойной ночи.

Я стремглав пустился по коридору, и он не последовал за мной. Но я повесил знак «не беспокоить» и, заперев дверь, позвонил портье, чтобы меня не беспокоили звонками. Меня трясло, но я был в безопасности. Позднее я узнал, что этим всё не кончилось. Клей посчитал, всё это очень забавным.

На следующий день пришло сногсшибательное известие. Бобу Левину и Майку Джеффери удалось устроить нам выступление в качестве специальных гостей в Аполло. Принёс новости Майк, он зачитал нам телеграмму, полученную им утром из театра, как если бы это была королевская грамота. Но так они и было. Грамота чёрного королевства. Нас пригласили играть целую неделю вместе с Shirelles и Чаком Джаксоном. Ого! Какое это волнующее состояние, играть в мекке чёрной музыки. Наш первый концерт должен состоятся в дневное время, которое обычно отводили новым именам! Если те проходили испытание, то перед ними открывалась волшебная лестница, ведущая к вершине музыкального мира. Но мы также выяснили, что если аудитория встречала их холодно, то их лодка тонула безвозвратно, а сами они камнем шли на дно. Стоя за кулисами, нервы наши были на пределе, в сотый раз перебирая струны гитары и проверяя усилители и стараясь сообразить, что станется с нами, если что–то пойдёт не так. Надо лечить нервы.

Но оказавшись на сцене, мы почувствовали себя как дома. Это напомнило мне парижскую Олимпию. Мы начали с I'm Crying и We've Got to Get Out of This Place, только с третьей, классики Сэма Кука, Bring It On Home to Me, публика вскочила со своих мест. Мы играли три дня подряд, три замечательных дня проведённых в Аполло, по три концерта в день, и каждый был запоминающийся и удачный. Конечно, на дневных концертах было меньше публики, даже меньше, чем я прежде видел у других исполнителей. Я был законченным грубияном и имел право на это. Даже Алан Прайс улыбался, как вдруг, в конце третьего дня нам пришёл отказ.

М. Дж., не снимая своих чёрных очков, промямлил какие–то извинения, полученные от профсоюзов, сводя всё к возможному конфликту в связи с нашим контрактом: видите ли, раз мы работали в двух разных местах в одном городе, то мы не имеем права выступать полную неделю. Я так никогда и не выяснил подробности, но думаю, это как–то связано с проблемой организации надлежащей безопасности. Белая молодёжь следовала за нами на окраины, чем вызывала возмущение чёрного населения. Что касается меня, то я уверен, что это пустая болтовня, но в душе я гордился, что мы добились признания. Что мы это сделали.

Однажды на Манхаттане я увидел афишу о концерте в Радио—Сити Мюзикхолле Джо Тэкса и Чарли и Инес Фоксов, два концерта, которых я должен был увидеть прежде, чем умру. Когда Чарли и Инес вышли на сцену, я услышал за мной возглас, кричал явно англичанин. Я огляделся, тремя рядами за мной сидел Мик Джаггер. Он был в восторге и улыбался. Он помахал мне в ответ.

— Великолепно, не правда ли?

Чарли и Инес завершили своё выступление песней Mocking Bird и аудитория ответил взрывом оваций. Следом вышел Джо Тэкс со своей фанковой See See Rider, песней, на которою я сильно запал. В будущем я часто использовал подобную аранжировку. И Мик тоже попал под её влияние. Когда в следующий раз я увидел выступление Мика, он делал пассы руками, воздевал их к небу и делал какие–то магические движения, рассекая воздух.

Комбинация обращения Джо Тэкса с микрофоном и замечательных танцевальных движений Чарли стала в будущем визитной карточкой Джаггера. Мы встретились уже после концерта на улице и остановились у ярко освещённого театра. Он находился под впечатлением увиденного и весь вид его говорил, что он счастлив. Под руку его держала невероятная юная красотка. Он легонько подтолкнул меня локтём и произнёс:

— Только ничего не рассказывай Крисси, дружище, не рассказывай Крисси.

Он боялся, что я ненароком обмолвлюсь Крисси Шримпсон, что видел его с новой цыпочкой. Я понимал его нетерпение, так как за нами следовала толпа фотографов, а мы пытались поймать такси, но все проезжали мимо. Вдруг остановилась полицейская машина и перед нами вырос коп, вооружённый своей дубинкой.

— Ну вот, проблемы, — с беспокойством выдохнул Мик.

— Эй, вы двое, подойдите–ка, — сказал и полез в задний карман.

Я подумал, что сейчас вытащит жевательную резинку, но в руках у него оказался блокнот.

— Быстренько, вы двое, чиркните здесь. Если я расскажу своей жене, что упустил вас, она меня убьёт.

Мы с Миком не возражали.

— Большое спасибо, — бросил нам коп, нырнув обратно в свою патрульную машину.

— Ну, он мог бы подбросить нас до Деревни, говнюк, — выругался Мик.

То было время, когда я впервые был поражён волшебством одного джазмена, Роланда Кирка. Мы тогда на две недели застряли с концертами в Бёрдленде. У меня уже была завидная коллекция его пластинок, и мне бы очень хотелось увидеть этого человека во плоти. В живую его, оказалось, сравнивать было не с кем. Его ощущение ритма было нереальным. Кирк — слепой, и он играл одновременно на трёх инструментах. Он также пел с госпел–хором и был непревзойдённым профессионалом, владея удивительной техникой, позволяющей играть соло, не прерываясь на дыхание. Он был настоящим гуру чёрной Америки.

Когда я впервые увидел его на сцене, он напомнил мне взлохмаченного японского воина, всего обвешенного сверкающими серебром и полированной медью инструментами, похожими на кинжалы и короткие самурайские мечи. Кроме того, он был обвешан проводами, звукоснимателями, миниатюрными диктофонами, всё это было подключено к усилителям и эхо–примочкам. Он был, как он сам себя называл, «Звучащим деревом».

Один чёрный журналист из журнала Тайм нашёл меня в гостинице Горхем. До него дошли слухи, что какой–то белый ансамбль играл в Аполло, и ему стало интересно узнать, почему мне это было интересно. Состоялся забавный разговор, в конце которого он предложил отвезти меня в гарлемскую церковь Отца Грейса, которая примыкала с тыльной стороны к Аполло, и оказывалась таким образом внутренним нефом закулис театра. Она действовала с двадцатых годов и являлась в стране самой большой церковью для чёрных. Репутация Отца Грейса была невероятно высокой.

Он никогда не стриг ни своих волос, ни ногтей на пальцах и однажды потребовал, чтобы впредь его паства собиралась справа от окна и молилась на мозаичном полу, доказывая ему свою любовь. Не так уж много белых побывали в этом месте, куда он меня пригласил. Я поверил ему. Но он мне вдруг протягивает пропуск за кулисы.

— Ну, что ж, идём, — говорю.

Помещение церкви поразило меня размерами, думаю, рассчитанное на не менее полутора тысяч человек, и как только мы вошли, меня охватило ощущение, что я попал, по крайней мере, лет на пятьдесят в прошлое. По большей частью заполнена она была женщинами, детьми и пожилыми людьми. Мы сели где–то в ряду двадцатом, в середине. На паперти напротив прихожан стоял очень старый чёрный проповедник, собирающийся увещевать кулаком и словом.

Перед ним — три юные девушки, две из них явно беременны, третью он скорбным голосом обвинял в том, что она забеременела:

— Вы вступили на путь греха, дьявол ведёт вас туда, где единственно смерть явится вашим спасением, — кричал он визгливым голосом на этих троих перепуганных юных девушек.

Вдруг одна из них закатила глаза и упала навзничь, даже я, со своего места, услышал, как грохнулась её голова об пол, как какой–то кочан капусты. Затем тело её начало жутко корчиться, а она заверещала на каком–то странном незнакомом наречии. Это передалось людям, сидящим в первых рядах. Две оставшиеся совершенно потеряли самообладание, а проповедник, возвышаясь над ними, хлестал их потоком брани. За ним по правую руку сидел за органом седой человек, когда он обернулся, я был поражён, он оказался белым.

Он был явно очень стар, длинные седые волосы, длинная седая борода. На своих коленях он держал чёрного мальчугана. Ребёнок играл его бородой, с невинным восторгом и любовью в глазах он смотрел в сторону того брата, который стенал и причитал, обращаясь к своей пастве и предрекая огонь, камнепад и адские муки.

Несколько женщин с платками на голове и цветастых юбках и с совсем маленькими детьми стояли вокруг очага, готовя еду и раздавая горячий суп собравшимся. Запах тушёных овощей распространился по всей церкви, и это казалось ещё более странным, если вспомнить, что мы находились почти в самом центре Нью—Йорка.

У самой дальней стены прохаживались несколько детективов в сопровождении вооружённых полицейских, которые, как оказалось, находились здесь, чтобы предотвратить возможные эксцессы. Это уже было слишком для моих нервов: церковь со своей действующей кухней, своей собственной полицией, да ещё этот бесноватый проповедник, старающийся над своей паствой, и пытающийся изо всех сил предостеречь их, внушая мысль, что дьявол повсюду. Я был загипнотизирован им, его действиями и тем, насколько огромной властью над всеми этими людьми он обладал. Я понял вдруг, где корни народной музыки, откуда она черпает свою силу — из энергии огня, рождаемого молитвой. Вот где рождается чувство, вот как человек обретает силу. Молитвой, молитвой, молитвой.

Было уже поздно, когда мой журналист, с которым я успел подружиться, отвёз меня обратно в гостиницу. Во всю ширину стены огромными буквами было выцарапано: «Эрик Бёрдон любит нигеров».

«Вот именно, — подумал я, — полагаю, именно таким я и являюсь».

Я повернулся к моему чёрному другу–журналисту. Мы одновременно рассмеялись. Я пожал ему руку и от всего сердца поблагодарил.

М. Дж. и Питер Грант подписали контракт на серию концертов по югу и к западу. Джо Тигр довёз нас до аэропорта, откуда мы должны были вылететь в обе Каролины, где начнётся северный куст наших гастролей. Всё это меня несколько встревожило. Нам предстояло иметь дело с красношеими и копами, которые совсем недавно разогнали демонстрацию чёрных, протестующих против расовой дискриминации.

К тому же у нас появился новый роуди, чёрный парнишка из Нью—Йорка, который влился в нашу команду. Сонни мы нашли за кулисами в Аполло. Боб Левин хорошо знал его и предложил его нам в помощь. С каждым разом наша команда всё увеличивалась и крепла. Сонни оказался очень приветливым и работящим парнем, но меня грызли сомнения на счёт его, чёрный парень на юге, да ещё среди белых англичан? Или же он уже бывал в южных штатах с какими–нибудь чёрным ансамблем? Ну что ж, узнаем со временем. И я собрал всю свою отвагу в предвкушении первых наших южных гастролей.

7. Путешествие в прошлое

Обратно в Мемфис

Где жить бы хотел

В одной из песен слышал я

Что есть на свете

Мемфис, штат Теннеси

Казалось, жара никогда не спадёт в то лето 1965 года, а нам ещё предстояло лететь на юг во время нашего большого Американского турне. То были гастроли полные неожиданностей и волнений, требующие от нас напряжения всех наших сил. С нами поехал и Боб Левин со своей дамой сердца, Кати. В Нью–Йорке Боб успел организовать наш фан–клуб — место, где мы перезнакомились со многими замечательными людьми во время нашего сезона в Парамаунте. С нюхом не меньшим, чем у Боба Хоупа, он оказался великолепным роуд–менеджером. А его пассия — чистой, безгрешной манхаттанской копией, тех голливудских девушек, приходящих ко мне в моих снах. Она была не только хорошенькой и умеющей заваривать отличный чай, но и несла мир в наши души. Она была единственным женским существом на наших гастролях, но Бог наградил её талантом успевать делать и первое и второе.

Место ассистента Боба занял Сонни, помните, тот самый чёрный парнишка, с которым мы познакомились в Аполло. Сонни подменял Таппи Райта, у которого оказались срочные дела в Европе. Мне не хватало смеха, шуток и розыгрышей нашего Таппи, но, как оказалось, Сонни обладал не меньшим чувством юмора. У руля стоял Майк Джеффери, по–прежнему не снимающий своих чёрных очков и отметивший наш успех в Америке приобретением золотых наручных часов. Вот такие собрались ребята в нашей команде и, чтобы быть уверенным, что никто из них не выбьется с пути, не хватает сказать несколько слов о Питере Гранте. Я всё время удивлялся, глядя, как ловко Питер ориентируется в американской среде. Но тут узнаю, что он, оказывается, не был чужаком в Америке. Он уже провёл в этой стране целых три года с Джином Винсентом, когда тот участвовал в съёмках The Girl Can't Help It в Голливуде. Бывало, рассказывал нам всякие жуткие истории про Джина, и то, как его ограбил он.

Питер родился с любовью к музыке в своей душе, но начал он свой путь борцом на ринге, а чуть позднее снимался в кино на эпизодических ролях. Он сам, без чьей–либо протекции в свои неполные тридцать стал одним из лучших агентов в деловом мире, и если забегать вперёд, то приобрёл славу мозгового центра управления Цеппелинов.

Нам было за что уважать Питера. И не только из–за его устрашающих размеров, поверьте, было за что!

Мы летали в специально нанятом на время гастролей для нас самолёте, так как расстояния, которые нам предстояло покрыть, превышали возможности передвижения по дорогам. Наш собственный самолёт! Мы, наконец, убедились, в чём же скрывались преимущества славы и успеха. Наш лётчик, Бобби Мак, оказался не только ветераном Второй Мировой войны, из так называемых «летающих кожаных воротников», но и величайшим любителем выпить. Нет, алкоголиком его было не назвать, но вот, что странно, ходил он всегда чуть покачиваясь. Тем не менее, даже теряя над собой контроль, он умудрялся всегда ровно сажать самолёт. В общем, мне его винить не в чем. Он не заставлял меня нервничать. В своих «покачиваниях» и профессионализме он в точности был похож на меня. В любом случае, у него всегда было припасено для нас пара–тройка занимательных рассказов о войне. Обычно по утрам в руках у него оказывалась бутылка водки, взявшаяся просто ниоткуда, и в утренние часы, на свежем воздухе, это всегда предвещало начало хорошего дня.

Самолёт, на котором мы летали, был двухмоторным Мартином, настоящий старый трудяга, что–то наподобие Дакоты DC3, быстро взмывающим в воздух при взлёте. Когда он набирал высоту, казалось, мы летим вертикально вверх, прямо к солнцу! Они друг друга отлично понимали друг друга, лётчик и самолёт. Сразу за кабиной были убраны несколько рядов кресел, чтобы мог разместиться стол для игры в карты. Яростные карточные бои разыгрывались в долгие часы, проведённые в воздухе. Они начались неожиданно для всех нас. Первыми сели за стол Майк Джеффери, Час Чандлер и Питер Грант. Позднее на тех гастролях к нам присоединились Отшельники Германа, и Питер Нун, их редкозубый солист, оказался азартным игроком. Ставки взлетали до семи тысяч долларов. Время от времени удача отворачивалась от Питера Нуна, но он упорно оставался в игре. Час, напротив, часто вставал из–за стола с раскрасневшимся лицом, улыбающийся и пытающийся засунуть неподдающуюся стопку банкнот себе в карманы брюк.

— Вот так то, стоит по этому поводу открыть бутылочку Джека Ди, — приговаривал он при этом, широко улыбаясь.

Сзади, через два ряда, Хилтон возбуждённо корпел над колумбийской травкой, готовя её для всех нас. Вскрывал пакет и перетирал её между пальцев, а я, сидя напротив и разложив перед собой стопку бумажек, скручивал козьи ножки, чтобы потом их разжечь.

Алан Прайс, по обыкновению, проводил время пялясь в окно и изучая просторы, раскрывающиеся перед ним с высоты птичьего полёта. За ним были сложены наши усилители, гитары, его орган. Застелив их кое–как, часто на них спал Хилтон. А Сонни проводил большую часть времени в туалете, занимаясь стиркой и развешивая затем мокрое бельё прямо над усилителями. Сонни часто нам доказывал, что веселить он нас умел не хуже Таппи.

Когда мы сели в Мемфисском аэропорту, то ступили сразу на небольшую дорожку, сшитую из разноцветных лоскутков хлопчатобумажной ткани, разложенную перед нами в доказательство, что мы прибыли на Старый Добрый Юг. Одна юная охотница за автографами объяснила нам, что администрация аэропорта специально расстилала такую дорожку перед приезжающими, чтобы первое, что они увидели, это хлопок, которым богат их край. Мило, не правда ли?

Как только мы выгрузили весь наш реквизит, Сонни завернулся во флаг конфедератов, звёзды, полосы, который ему подарил кто–то из наших поклонников. Мы с Часом тут же ухватились за края и, накинув их себе на плечи, подняли Сонни, как в гамаке. Мы торжественным шагом понесли его по лоскутной дорожке и запели

Are you from Dixie?

Yes, I'm from Dixie,

well I'm from Dixie too,

к восторгу всех работников аэропорта и наших поклонников. А журналисты, они не слова не говоря, как по команде все опустили свои фотоаппараты. Два белых осла и чокнутый нигер, завёрнутый в бравый Южный Крест, да ещё смеются и машут руками! Должен пояснить, что как раз в эти дни президенту Джонсону отказали в поддержке его закона о расовом равноправии, и расовая проблема обострилась с новой силой. Ну а мы? Мы понимали, что должны выдержать эту битву до конца. И гордо прошагали так всю дорожку.

Мемфис, штат Теннесси. Родина Элвиса Пресли. Что говорить. Дух Элвиса вселился в нас, и всё время как мы там находились, его песни не выходили у нас из головы. Мы вышагивали по коридорам гостиницы, распевая Blue Moon Kentucky или Just Keep on Shinin' Bright…

Заразная она была, эта белая южная штука. И вот теперь, мы оказались в самой её гуще.

Публика была ужасна. Многие из них оказались тупоголовыми юными школьницами, Мы ещё толком не разыгрались, а они уже превратились в трясущихся дервишей, штурмующих сцену. Они бросали в нас свои лифчики, трусики, брекеты со своих зубов, студнеподобные жертвы битломании, бросались печеньем в виде фигурок зверей, выпеченным специально для нас, расчёсками, записными книжками — что только было под рукой. Кулисы после каждого концерта неминуемо превращались в пекарню сдобных булочек.

— Мы спекли вам пирожок, — пели мы в унисон, при виде входящих в нашу артистическую стаек девочек. И далее. — Если подойдёте ближе, мы угостим вас пирожками.

И Алан Прайс вторил нам:

— Эй, красавицы, что спекли для меня, как насчёт того, чтобы приготовить для меня что–нибудь особенное?

Помню первый вечер Сонни на Глубоком Юге.

— Почему бы нам не проверить, есть ли действительно у него чувство юмора, или это нам только казалось? — спросил я.

— Давай, разыграем его, дружище. Схожу, позову Прайсика. Сделаем вид, что нас целая толпа, — подхватил Час меня и тут же начал стаскивать наволочку со своей подушки.

Воспользовавшись стащенным с ужина ножом, мы прорезали в наволочках по две дырки для глаз и подкрались к номеру Сонни. Окна были завешены, но слышно было, как работает телевизор. Дверь заперта. Натянув наволочки на головы, мы оценивающе осмотрели себя в отражении от стеклянной панелей. Расставили зажжённые зажигалки вокруг бассейна и до чёртиков довольные, разошлись по сторонам. Ну, вточь как твои знакомые привидения.

Я тихонько постучался к нему.

— Извините, сэр, обслуживание в номерах, — стараясь подражать южному выговору.

Тишина.

— Извините, сэр, ваш гамбургер и молоко.

— Я не заказывал ни вашего чёртова гамбургера, ни тем более молока, — раздался из–за двери приглушённый голос.

Я продолжил настаивать. Молчание. И только я постучался по сильнее, как два глаза засверкали в окне. Что они могли увидеть? Мужчин в белых колпаках с зажжёнными маленькими факелами в руках, отбрасывающие неясные блики на движущиеся в темноте фигуры. Видно было, как обезумевший от страха Сонни отпрыгнул футов на шесть и задёрнул занавеску.

— Отвалите от меня, мать вашу! Я звоню в полицию!

На следующее утро я увидел, как Сонни молча грузит свои саквояжи в машину. Не оборачиваясь, краем глаз завидев меня, что–то пробурчал. Что–то вроде «мать вашу, ублюдки».

Мы продолжали углубляться на юг, в места, которые лучше пусть здесь останутся безымянными. Там нас пригласили посетить губернаторский дворец. Что сказал нам губернатор с глазу на глаз должно было окружить нас неприятностями со всех сторон. Даже теперь, двадцать лет спустя.

Губернатор, как оказалось, был большим любителем музыки. Конечно же, только кантри и вестерн. Тем не менее, был уверен, что наш рок–н–ролл сможет помочь ему набрать больше голосов среди молодёжи. Мы встретились с ним в его дворце, такой Белый Дом на холме.

— Знаете, теперь здесь введён сухой закон, — сказал губернатор, не вытаскивая изо рта сигару. — Алкоголь вне закона, но если мои копы не смогут достать для вас лучшего кукурузного самогона, я им к чёртовой матери головы–то поотрываю.

Губернатор сдержал своё слово. Позднее этим же днём, днём нашего прибытия, перед нашей придорожной гостиницей остановились две полицейские машины. Четверо крепких копов выскочили из них и взвалив на плечи по огромной бутыли «лунного ликёра», мутноватой с пенкой «белой молнии». Я–у–у! Эти старики были великолепны!

Никто из них не понимал нашего английского, так же как и мы не могли разобрать ни единого слова, но мы со всем соглашались и дружно кивали головами, так как один из копов присел, при этом кожа на его кобуре пронзительно заскрипела и в комнате распространился запах машинного масла, и сбил пробку с «белой молнии». К всеобщей радости он достал четыре чистых, запакованных в целлофан пластиковых стаканчика. И следующее, что я помню, это то, как пошатываясь пересекаю дворик перед гостиницей и падаю в лучах заходящего солнца в бассейн, полностью одетым. Много позже, в тот же вечер, всё ещё находящиеся под впечатлением, мы с Часом отправились в один клуб, открытый допоздна, где можно было бы посидеть. Это означало, что нас ввели в члены клуба с личными ключами от своих личных шкафчиков с ликёром. В баре ты получал только коку и севен–ап со льдом и всё, а пользуясь привилегией, мог дополнить их ликёром. Только так мы могли достать выпивку. Это эти копы организовали нам ключи и личные шкафчики. Замечательные парни!

На следующий день у нас был концерт в Мемфисском Колизее. Но у нас было несколько свободных часов перед проверкой звука и нас пригласили на запись Отиса Реддинга. Проезжая через весь Мемфис, всюду встречались нам одни англо–саксонские лица. Неожиданно всё поменялось. Кругом стало черным–черно. Чёрные копы, чёрные лица, чёрный бизнес, чёрная музыка. Приятного вида диск–жокей провёл нас на знаменитую звукозаписывающую студию Стакс–и–Вольт, старый, приспособленный под студию кинотеатр в самом сердце чёрного района. Атмосфера внутри бывшего кинотеатра требует отдельного описания. Это было как раз то, что я так давно хотел увидеть, новый юг, новая Америка. Где чёрные вместе с белыми сообща творили музыку соул.

Мы попали в главный зал. Кружком, напротив микрофонов сидели музыканты, мы, перешагивая через провода, пробрались сквозь расставленные всюду инструменты — рояль, ударная установка, тарелки, барабаны. За барабанами мы увидели Эла Джаксона, и Стива Кроппера, гитариста. За микшерским пультом сидел их продюсер, Джим Стюарт, ещё один белый, владелец яблока Стакс–и–Вольт, которое имело дочерние компании по всей Америке. Основной их звездой был Отис Реддинг, гений соул–музыки. Мы сгорали от нетерпения увидеть его и перекинуться с ним парой слов. Но он так и не появился. Я был страшно разочарован, когда увидел, что в студию вошли Сэм Мур и Дейв Пратер, новый вокальный дуэт, наращивающий свою популярность. Оказалось, студию готовили в этот день для них. Отис был занят, он работал, как нам сказали, над материалом для своей новой пластинки. С ним мы встретились чуть позже. Но в этот момент на студии творилась история — две упаковки динамита. Музыкальный взрыв. Спустя всего какой–то час и вот тебе, уже на девятнадцатом месте! Hold On I'm Comin', который станет совсем скоро их самой популярной сорокопяткой. Сотворение классики прямо на наших глазах.

Стюарт наклонился к своему микрофону:

— Так, вы, парни, готовы ещё разок? С чувством.

— Ладно, поехали, ещё одну дописку. Начнём с того же места. Сэм, Дейв, готовы?

Мёртвая тишина. Две чёрные головы высунулись из вокальной будки. Обе они одновременно попробовали голос, обе улыбнулись в сторону операторской:

— Окей, поехали, мы готовы.

Дубль двадцатый.

Три–четыре.

If you ever feel sad,

Call me when time get bad.

Мы выбрались из искусственной прохлады темной студии под обжигающие лучи солнца. Настроения идти куда–то и проверять звук не было никакого. Мы находились всего в нескольких кварталах от гостиницы Холидей—Инн, где остановился Отис. Позднее я узнал это место на фотографиях. Именно там был убит Мартин Лютер Кинг Джеймсом Эрлом Рэем, благополучно скрывшимся в Лондоне. Но тогда я оказался там ради одной исторической встречи — с великим Отисом Реддингом.

Дверь спальни была слегка приоткрыта, кондиционер был включён на полную, был включён и телевизор. Отис лежал на кровати перебирая пальцами струны гитары, подключённой к усилителю. Листки со стихами покрывали всю постель, а в воздухе висели облака табачного дыма.

— О, заходите. Устраивайтесь поудобнее.

Он был высок и мускулист, этот боксёр в среднем весе. Не удивительно, что они с Джеймсом Брауном так великолепно смотрелись со сцены. Оба бывшие боксёры, у обоих отличная реакция и подача. Бум!

Из нашего разговора я многого не помню. Я недолго у него находился. Свободного времени уже не было. Я только скажу, что знаю, как много этот парень выкладывался на сцене, иначе он и не мог. А тогда, перебирая струны своей гитары, он подбирал песню, которую собирался записать. Day Tripper, битлов. Совершенно ясно, что его сердце и душа не были открыты только для бесконечного кружения в соул–музыке. В будущем он бы многого смог бы достичь и в других направлениях. Он пригласил нас поприсутствовать на своей записи на следующий день, если конечно, мы не будем заняты. В свою очередь я пригласил его на наш концерт.

— Не знаю, смогу ли я, но уверен, вам здесь понравится, и вы ещё не раз вернётесь в Мемфис, — улыбнулся он.

В то лето 1965 года I've Been Loving You Too Long Отиса вышла сорокопяткой и имела колоссальный успех. За ней последовали многие другие, такие как Try A Little Tenderness, Mr Pitiful, Respect и Satisfaction. Прошло чуть больше двух лет со дня нашего знакомства, как он погиб 10 декабря 1967 года в авиакатастрофе над озером Монона в штате Висконсин.

Что же такого я увидел в тот день, что сделало меня таким счастливым? То был новый Юг, в котором чёрные вместе с белыми работали рука об руку. Но затем, неожиданно для всех нас, когда мы подъехали к Колизею, на гребне холма мы увидели их. Они стояли там под большим дубом, лучи заходящего солнца играли их развивающимися балахонами, зловещие мерцающие блики отбрасывал огромный огненный крест в их руках. Ку–клукс–клан. Плотным кольцом светло–голубых рубашек полицейских окружено было море колпаков, пока наша машина медленно пробиралась вдоль строя полицейских. Потом нам рассказали, что только так можно было избежать кровопролития, проезжая мимо раздающих свои нацистские листовки членов клана.

Питер Грант сидел впереди, мы все — в пассажирском отсеке. Казалось, на него всё это не производило никакого впечатления. Но мне этого только казалось. Только мы пересекли ограждения, в руках у меня уже была целая стопка их листовок, без всякого умысла набираемые мною как сувениры Юга. Тут он взорвался.

— Вы, расистские ублюдки, белые недоноски!

Он опустил окно, и его раскрасневшаяся физиономия высунулась наружу.

— Подотритесь своими листовками, говноголовые! — кричал он группе людей в белых одеждах.

Он бесновался и метал молнии. Естественно, я сидел тут же и в моей голове проносились всякие варианты, Питер же еврей! Мне только в тот момент начали открываться глаза, что из себя представляет на самом деле расизм, что это означает для общества, и как мы мало знали об этом. Другими словами, что за дурацкую шутку мы с наволочками на головах разыграли тогда перед окном Сонни? Да, весело получилось, не скажешь. Мурашки по коже от этих воспоминаний. И вот, к началу концерта, я был весь возбуждён и озлоблен, и, по общему мнению, был грозен.

Уже в Колизее перед выходом на сцену, впервые я испытал чувство негодования, увидев авторитарную фигуру полицейского. В существующем обществе он готов был исполнить любое требование своего правительства, не задумываясь, даже если ему пришлось бы применить силу, направленную против одного гражданина, поправ права другого. Мне захотелось иметь, висящую на двери туалета табличку «только для цветных», которая была последней точкой в этой дурной цепи. Но у меня не оказалось под рукой отвёртки, и я удовлетворился, сделав фотографию полицейского на фоне надписи «только для цветных». Придёт время, и я испытаю это на собственной шкуре.

После концерта нас пригласили отужинать в местном Дворце Съездов, и я прихватил туда свой портативный японский магнитофон с намерением, когда начнутся разговоры на интересующие меня темы, я незаметно включу его, а затем, уже в Нью—Йорке проиграю запись своим чёрным друзьям. В доказательство процветания расизма на Юге. Вот это и станет на этот вечер моей миссией.

Концерт прошёл отлично. Публика принимала нас с энтузиазмом, и к нашему удивлению, чем чернее мы играли, тем им больше нравилось. Что за парадокс? Играешь чёрную музыку, приезжаешь, к примеру, сюда, но тебе не дадут сыграть её здесь, если ты чёрный. Но если ты — белый, но играешь чёрную музыку, перед тобой всюду открыты двери. Странно. Никак мне этого было не понять. Никогда, да, никогда и не хотел бы этого понять. К тому времени я уже знал наверняка, где настоящие корни и никому не удастся переубедить меня. В чёрном.

Все эти известные политические деятели, которых я встретил на приёме, предоставили мне роскошный материал, с которым я мог без тени смущения появиться в Нью—Йорке. «О, да! Мы с женой собираемся завтра поутру на охоту. Приглашаю вас всех, ребятки, уверен, у меня найдутся и для вас отличные ружья. Вы получите громадное удовольствие от охоты. Ну как, согласны?» Кругом радостные, улыбающиеся лица. Как нам здесь нравилось! Ужин — великолепен, вино отличное, а затем стали разносить всем белую молнию.

Но вот вдруг было произнесено это магическое слово. «Нигер!» Словно механического зайца выпустили на стадион, и все гончие начали его преследование. «Ты когда–нибудь держал в руках старый добрый Браунинг? Великолепное оружие. Как–то я одним выстрелом уложил десятерых нигеров. Мы ещё поговорим с тобой, парень, о подробностях предстоящей охоты. Уверен, тебе понравится». Под столом, на моих коленях работал портативный японец, и поверьте, записан был отличный материал. Когда же подали белую молнию, я обернулся, строй копов охранял наш стол, и я возненавидел каждого из них. Впрочем, то было замечательное время. И тревожное. Мне нравился каждый прожитой мною день. Сознание того, что однажды Юг перевернётся, придут изменения, и Америка с новыми силами бросится вперёд.

Ещё один концерт, и ещё один штат в южном направлении. Лицом к лицу, с обжигающим дыханием. Впервые в Миссисипи. В гостинице Холидей–Инн парень за стойкой регистрации отказал Сонни, узнав, что он вместе с нами. Боб Левин, наш гастрольный менеджер, бросил ему перчатку:

— Так, слушай меня внимательно, мистер, мы останавливались уже много раз в ваших гостиницах. Мы собираемся потратить в них много денег и провести много времени в ваших номерах, разъезжая по городам, а ты отказываешь моему технику в месте, где он мог бы провести ночь? Знаешь ли ты, что будет, если один из самых величайших музыкальных коллективов из Англии откажется от одной из ваших гостиниц? Одному чёрному и одному еврею из Нью—Йорка отказали в проживании в вашей гостинице! И кто? Ты, грязная шмакодявка!

Тигром он набросился на парня. Кати, его подруга, стояла у входа в гостиницу с гордо поднятой головой и расправив плечи. Она была рада за своего старика, как, впрочем, и всегда.

В дверях появился Питер Грант, своей огромной фигурой он заслонил солнечный свет, проникающий в вестибюль, и со своим ист–сайдским выговором произнёс:

— Эрр, в чём дело, Боб? Неприятности?

Парень за стойкой тут же переменился. Мы сломали лёд. Думаю, это была первая гостиница на всём Юге, которая, благодаря нам, изменила своё мировоззрение задолго до появления закона о равных правах.

Этот день был наш. Мы праздновали победу. Мы гордились, особенно был счастлив Боб Левин, но наше радостное настроение оказалось недолгим. Колизей был пуст, концерт отменён. Весь остаток дня и вечер мы просидели на двенадцатом этаже нашей гостиницы. Я, Майк Джеффери, Час Чандлер и Дик Кларк, телерепортёр. Внизу, из окна номера Дика виднелся город, погружённый в вечерние сумерки, мы в растерянности молчали, говорил один только Дик, он говорил что–то об Америке с её яблочным пирогом, даже о расовом законе, как они его тут понимают. Несмотря ни на всё, он возмущался им, хотя ему и приходилось уживаться с действительностью. Он попытался нам что–то объяснять, живя у себя в Англии, где нет такого большого чёрного населения как здесь, мы почти ничего об этом не знали. Он был, конечно, прав. Реальность, как таковая, это совсем другое. Реальность, с которой мы столкнулись впервые здесь, и хотя мы выдержали бой, но Сонни пришлось поселиться в отдельно стоящем от основного здания флигеле. Концерт был отменён, многие потеряли из–за этого свои деньги. А Сонни отказано в посещении бара и ресторана, те принадлежали частному клубу, а не гостинице, и у владельцев были на этот счёт свои установленные правила.

Так мы и просидели там, кляня бедного Дика за его расизм и всю эту чёртову американскую систему заодно, пока Сонни шнырял по той части города, где жили его чёрные братья, и, познакомившись с парой чёрных сестричек, не вернулся в свой гостиничный флигель, не в состоянии вымолвить ни слова и уставший как собака. По всему было видно, что он давно так хорошо не проводил время.

За нашей загрузкой в аэропорту наблюдали из–за своих солнцезащитных очков трое копов. В помощи моей Сонни особо не нуждался, и я пожал ему руку. Все остальные были на позднем завтраке в ресторане аэропорта.

Как только был погружен последний усилитель, один из копов крикнул в нашу сторону:

— Слышь, эй, не забудьте вернуться и встретиться снова с нами!

Я обернулся и улыбнулся, сказав только:

— Благодарю за всё, дружище.

Сонни отреагировал по–своему, он помахал им рукой и тоже произнёс:

— Спасибо, друг.

Один из них крикнул в ответ:

— Нет, только не ты, ты, мать твою, чёрная задница. Тебе бы лучше оставаться в своём Нью—Йорке, где у тебя, как ты знаешь, много оставлено приятного на свою задницу!

Мы улетали с чувством облегчения. Впереди был Новый Орлеан, страна наших снов и бдений, следующий наш пункт в путешествии по Югу.

8. Новый Орлеан

В день прилёта с неба лились потоки воды. Это было время муссонов: жарко, липко, бесконечный дождь. В лимузинах отвезли нас из аэропорта прямо в гостиницу. Расположенная во французском квартале Мартиника, наша гостиница, была великолепна. Ещё очень рано. Но нас ожидало не менее дюжины интервью, за которыми и прошло всё утро. Я надеялся, что у меня будет возможность посмотреть город; об этом я мечтал с самого детства. Я сгорал от нетерпения, ведь то немногое, что нам удалось увидеть, въезжая в город, снесло мне голову. Всё это я уже видел в книгах по истории джаза.

Песня Боба Дилана «Дом восходящего солнца» явно ассоциировалась с Новым Орлеаном, и нашу версию мы посвятили ему. Везде нас очень тепло принимали и радиоведущие, и журналисты, и промоутеры звукозаписывающих компаний, все кого мы встречали. В конце последнего радиоинтервью за тот день, ведущий спросил меня непосредственно в прямом эфире:

— Знаете, сэр, здесь в Новом Орлеане есть один дом, все его зовут «Домом восходящего солнца». Скажите нам, вы хотели бы взглянуть на этот роковой дом, ну, скажем, сегодня вечером?

— Я всегда искал его, — был мой ответ.

Он рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

— Рад услышать это от вас — добро пожаловать в Новый Орлеан. А вам, мои дорогие слушатели, хорошего сегодня вечером концерта. Надеюсь, стадион вместит всех желающих.

Для нашего выступления устроители выбрали стадион. Сцену построили прямо на футбольном поле, оставшуюся половину отдали публике. Отличная, вполне адекватная, дикая толпа и мы, на двух лимузинах въезжаем прямо на траву под лучом прожектора, вырывающего нас из полутьмы, и двигаемся в сторону сцены. Толпа выла, как стая диких зверей. Наша первая вещь Baby Let Me Take You Home вызвала настоящий фурор. Хилтон, играя своё соло, дико тряс своими длинными волосами прямо в свете рампы, чем ввёл в исступление девчонок, вдобавок прыгая туда–сюда и носясь по сцене.

А когда зазвучали вступительные аккорды «Дома восходящего солнца» все повскакивали со своих мест. Полное безумие. Замечательный концерт. Удивительная публика. На бис исполнили версию Talking About You, и нам показалось, что всех мы отправили на Луну.

Я не мог дождаться, чтобы побродить по улицам. Концерт кончился рано, и мы все были в предвкушении свободного вечера.

Вернувшись в Мартинику, я подошёл к окну. Обвёл взглядом расстилающийся передо мной город, выбирая в какую же сторону мне пойти, и сделал глубокий вдох, наполнив лёгкие ароматами Нового Орлеана. Однажды я поклялся себе, что проведу здесь, может быть, месяцев шесть, может быть, год. Невыполнимое желание, но в один из тех дней я дал себе клятву и выполню её. Я снова и снова обещал себе… ах, этот Новый Орлеан — город, являющийся мне во снах.

Позвонил Хилтон и попросил зайти к нему. Я спустился на этаж ниже и постучал к нему в номер. Щёлкнув щеколдой и звякнув цепочкой, он распахнул дверь, высунул голову, посмотрел вправо, влево и широко улыбнулся.

— Заходи, дружище, — произнёс он, настойчиво добавив, — скорее!

И захлопнул за мной дверь.

Я был заинтригован. На телевизоре увидел два кубика сахара с явными следами LSD. Заправившись кислотой, мы приготовились пережить психоделическую ночь в Новом Орлеане и примерно без четверти одиннадцать пошли искать Бурбон–стрит.

Улицы в огне! Живой город. Мы прошли мимо множества блюзовых нор, музыка лилась из каждого окна и каждой раскрытой двери этой главной

артерии. Можно было зайти в любую из них, найти себе столик, и больше никуда не двигаться, но что–то нас удерживало, и мы шли и шли вперёд. Шли с открытыми от удивления ртами, буквально глазами поедая музыку, сопровождающую нас по этому волшебному ковру. Где остановиться? Уверенности у нас не было. Я ждал действия кислоты, которую мы приняли перед выходом, но пока ничего не происходило. Я спросил Хилтона. Он разразился целой тирадой мудрости.

— Не жди, дружище, не ищи, знаешь? Это поездка другая, знаешь, такая, что ты получишь всё, когда оно само придёт, но ты никогда не найдёшь, если будешь искать сам.

Мы переходили из одной норы в другую. Мы даже сунули нос в клуб Фэтса Домино. Никакого Фэтса Домино, но отличная рок–группа. Мы зашли внутрь, остановились у барной стойки и в восхищении наблюдали за работой ребят. Они были великолепны. Чёрный басист и ударник, не отрываясь смотрели друг на друга, как если бы это был телеграф в каких–нибудь африканских джунглях. Бедно одетый солист пел, посылая свои послания куда–то поверх голов присутствующих. Ноги его танцевали свой рок–н–ролл, он же покачивался в такт музыке.

Новый Орлеан был переполнен молодыми талантливыми музыкантами, родившимися в «кустарниках» Луизианы. Они все приехали в город, чтобы показать себя. Они были готовы играть за гроши и за выпивку в баре, возможно за горсть мелочи, но не более того. И они с нетерпением ждали паузы, чтобы выскочить на сцену и показать себя. Они приезжали в город, имея в кармане лишь свой талант и свою музыку, такого я ещё никогда до тех пор не видел.

О, видит Бог! Как мне было хорошо там! Но тут реальность хлестнула меня обжигающим холодом. Сердитые, грубые голоса донеслись до моих ушей из дальнего угла — скрипучие, взвизгивающие, яростные возгласы. Меня невольно, как магнитом притянуло туда. Трое бледнозадых грубо склонились над одним чёрным дудликом. Чёрный с необыкновенно выпученными глазами, смирившись со своей участью, смотрел на этих троих белых буйволов, угрожающе наседающих на него. Руки сжаты в кулаки, не выпуская своих сигар изо рта, в предвкушении хорошей взбучки этому бедняге–чёрному. Субботний вечер — отличное время для драк.

Когда до моего сознания дошло, что здесь затевалось, я попытался встать и убраться отсюда пока ещё цел, но не смог. Я оставался там как столб, сторонним наблюдателем происходящего прямо перед моими глазами. Чёрный парень крепко стоял на ногах, его шея, казалось, раздувалась при каждом его вздохе. Они говорили, не приближаясь и издавая какие–то булькающие звуки, и тут меня осенило — эти трое бледнозадых были обычными вышибалами! Они говорили чёрному парню, что если он не уйдёт, они будут вынуждены вызвать полицию, которые и помогут ему вытащить его задницу вон. Я был поражён, и это происходило здесь, в Новом Орлеане, на родине джаза! Даже на этой святой, чуть ли ни на священной земле, люди сталкивались лицом к лицу с дерьмом, этими Южными предрассудками: расовой дискриминацией. Мои чувства обострились — всё это приносило мне ощутимую боль.

Чёрный в замешательстве продолжал стоять в углу. Он говорил, что–то себе под нос, то обращаясь к земле, то к небу. Но вот он шагнул вперёд. Я слышал его бессвязную речь, казалось, он гневно спрашивал себя, что же он сделал не так. И, подумав, насколько странно здесь всё, я последовал за ним на улицу. Чёрные музыканты играют на сцене бара, переполненного белыми слушателями, но чёрному посетителю не позволено входить? Расовые предрассудки идут вразрез всем человеческим представлениям. Они не поддаются никакой логике, когда ты сталкиваешься с ними лицом к лицу. Человек шёл, что–то бубня, но заметив, что я иду следом, обернулся и немного посторонился, давая мне пройти. Приступ стыда за цвет моей кожи вспыхнул в моём сердце. И я, нарушив молчание, заговорил с ним.

— Послушай, дружище, я полностью с тобой согласен, это просто ужасно, всё, что там произошло, знаешь, хочу сказать, пошли они, мать их, друг, скоро этого не будет. Я здесь чужой, я приехал из Англии. Это всё слова, но вот тебе моя рука, друг, я на твоей стороне.

— Я солдат, — проклокотал он басом. — Я из разведки, друг. Я был во Вьетнаме ради них, вот уже год как я здесь и ничего не понимаю. Знаешь, я просто хотел посидеть, отдохнуть, ничего более.

— Вернёмся, дружище, вот увидишь, они обслужат тебя, как какого–нибудь маменькиного щенка, — я почувствовал, что должен вмешаться. — Ну, даже если мы зайдём туда же, я угощу тебя выпивкой, дружище, пошли.

«У проф. Длинные—Волосы» было прохладно. Мы нашли свободные два места, на сцене браво играли какие–то ребята, и хотя самого профессора Длинные—Волосы я не увидел, меня вполне устроило то, какую музыку я услышал. Казалось, солдат почувствовал здесь себя много лучше. По выражению на его лице, я понял, что он немного оттаял. Но, чёрт возьми! Эти его глаза! Этот его, мать его, взгляд! Странно. За столиком прямо напротив нас, все обернулись и посмотрели на меня. Я что, параноик? На предыдущем концерте, семнадцать тысяч пар глаз там было. Некоторые из них, может, и были там. По лицам понял, что меня узнали. Но ни малейшего движения приблизится ко мне не сделали, неплохое начало, несмотря на то, что меня вычислили. После повтора выпивки, группа взяла перерыв. Один из музыкантов подошёл ко мне. Спросил, не хотел бы я спеть для собравшихся, так как многие меня узнали. Я ответил, почему бы нет. Он обвёл взглядом всех, те одобряюще закивали, и он сказал, что чуть позже вместе сыграем джем.

Я обернулся к моему чёрному компаньону. Он улыбался и радостно кивал мне.

— Ну и ну, вот дела, ты, оказывается, поёшь, парень!

Я кивнул, а он с горечью в голосе продолжил:

— Готов поменяться с тобой в любое время. Я подписал контракт на три года. «Зелёные береты», знаешь. Но на базе меня предупредили, чтобы в форме меня не видели в городе. В городе, хочу сказать. То есть, за воротами базы. Впервые я на Юге, настоящем Юге. Все мои товарищи родом из Гринборо.

Я знал, что это дальше к северу, так что мы оба вкусили то, что все называют Глубоким Югом.

Группа снова вышла на сцену, ребята играли ещё горячее и с ещё большим энтузиазмом. Публика им с жаром аплодировала, и моя грусть стала понемногу замещаться простыми чувствами, обычными ощущениями счастливого вечера. Великолепные приключения, даже и кислоты не надо. Огромный кусок моих детских фантазий воплощался наяву, прямо здесь. Музыка захватила меня, завладела моими мыслями и перенесла в другой мир. Люди кругом зашевелились и встали из–за своих столиков, чтобы потанцевать. Стаканы взмыли в воздух и стали опустошаться большими глотками — некоторые с дикими криками начали прыгать со стола на стол.

Но тут я вспомнил, что меня пригласили на сцену, но никто за мной не пришёл. Что за чёрт? Мне и так хорошо. Я почти полностью забыл об этом, если бы мой чёрный солдат мне бы не напомнил, и хотя выступление подходило уже к своему финалу, меня по–прежнему не звали. Странно. Они кончили играть. Я был в замешательстве.

— Не хочешь ещё выпить или, хочешь, ещё сходим куда–нибудь? — спросил мой компаньон.

Я был смущён.

— Э, думаю, нам лучше уйти, — заключил я.

Я поставил мою выпивку на стол и попросил счёт, бармен принёс его и я расплатился. Только мы собирались встать и уйти, как кто–то положил мне на плечо руку.

— Эй, послушай, брат, мне необходимо объяснить тебе, почему тебя мы не позвали, дружище. Я хочу сказать, что все мы были бы рады с тобой сыграть, но мы совсем забыли предупредить тебя, что в этом городе существует одно правило, в Новом Орлеане запрещено белым и чёрным пользоваться одним и тем же микрофоном, ты понимаешь, что это значит? Это жёстко, дружище, но… полное дерьмо, что я ещё могу сказать?

Я стоял, слушая его с открытым от удивления ртом. И не верил своим ушам.

— В самом деле? — с недоверием переспросил я.

— Ты уже слышал, дружище, мне противно повторять это. Чёрные не имеют права пользоваться теми же микрофонами, что и белые, так написано в правилах.

Я вдруг почувствовал в себе жалось пополам с сочувствием к моему чёрному супер–десантнику. Я испытал на себе боль тех же предрассудков, что приносили и ему. И подумал, что вот она реальность, которую я встретил впервые в Миссисипи, когда увидел отдельные туалеты для цветных и белых, но только теперь я смог почувствовать, что же это означало на самом деле. Солдат поймал моё настроение и предложил:

— Эй, не навестить ли нам Алжир? Об этом месте многие мои чёрные братья рассказывали, хотелось бы посмотреть самому, что скажешь?

— Да, наверное.

Я тоже был страшно голоден. И подумал, что, может быть, это единственный шанс отведать южной кухни, о которой я так много слышал. По крайней мере, мы поедим. И прыгнув в такси, поехали искать Гамбо.

Совсем как Бурбон–стрит, Алжир представлял из себя шумный муравейник, столики на улицах, всё в движении. Отовсюду слышна музыка. Поразительно, но это место не посещалось туристами, это была обычная атмосфера чёрного района Алжира Нового Орлеана. Мы высадились у места, где стоял отличный музыкальный автомат. К тому же у них оказалось превосходное меню.

— Эй, — воскликнул солдат, выхватывая из моих рук меню, — позволь мне. Я кое в чём разбираюсь, особенно в этой южной еде — разреши мне заказать ужин для тебя.

После сражения с огромной тарелкой, доверху наполненной жареными рёбрышками, горохом и чёрной фасолью, я подошёл к музыкальному автомату. Великолепный экземпляр, заполненный отличной музыкой. Но тут двое солдат вошли в ресторан. Безукоризненно одетые, сверкая нашивками и наградами и стреляя глазами, они как–то очень странно посмотрели на моего товарища. Они, оба чёрные и гордые, внимательно оглядели всех, но с явным презрением к моей особе. И пусть те двое были в форме, а мой товарищ нет, в присутствии своих сослуживцев он тут же превратился в бравого чёрного солдата. Стали смеяться, шутить и дружески хлопать друг друга по плечу. Я направился к нашему столику, сел и вернулся к своей выпивке, кивнув им и поприветствовав. Три стриженые наголо головы сияли, мерцая в свете зажигалок, двигаясь взад и вперёд, прикуривая сигареты, щёлкая зажигалками, болтая, перебивая друг друга, о каких–то армейских новостях, в чём я совершенно ничего не смыслил. Мой чёрный десантник про меня забыл, окунувшись в свой родной мир. Я взял такси и поехал через весь город в строну Французской части, с удивлением обнаружив, что всего только час десять ночи. Мои ребята договорились встретиться там около двух. Красивые бульвары, освещаемые газовыми фонарями заслоняемыми колышущимися кронами деревьев и отбрасывающими танцующие тени на мокрую брусчатку улиц. Я чуть не проехал мимо них, одетых в одинаковые костюмы. Они стояли на углу Бурбон–стрит, пялясь на окно в четвёртом этаже, в котором было видна танцующая женщина, стоящее зрелище, такого я никогда прежде не видел. Женские формы в ясных чётких линиях, тенями на окне увеличивались раза в три–четыре, и руки, и ноги, и грудь. Она расчёсывала свои длинные волосы. Тремя этажами ниже того окна, горел красный фонарь. Не отрывая взгляда, я полез в свой бумажник.

— У меня осталось пятьдесят баксов, — сказал я Часу.

— Алан уже узнавал, — отозвался Час. — Это будет тебе стоить три сотни за ночь, а у нас на всех всего сто восемьдесят пять, но мы все уже спеклись, я хочу сказать, все глаза проглядели.

Мы снова посмотрели вверх, на колыхающийся силуэт.

— Будем тащить соломинку, как бы там ни было, ста восьмидесяти пяти хватит на билет, должно сработать, есть шанс.

Джонни вытащил пару сигарет из пачки, разломил одну и зажал между пальцами.

— Ну, Час, которая короткая из них?

— Значит, которая? Фу, чёрт, длинная, мать её, — выругался Час.

— Ну, твоя очередь, Алан, ну, которая короткая?

— Чёрт, длинная.

— Хилтон, теперь ты.

Хилтон, не говоря ни слова, с лицом расплывшимся в улыбке, повернулся и беззаботно вытянул… длинную. Даже он крякнул, и с лица его слетела улыбка, когда до него дошло, что он вытянул не ту. Настала моя очередь. «Ну, же, короткая, давай, короткая». Тяну. Короткая!

— Окей, — ухмыльнулся я. — Выворачивайте карманы.

Пройдя резную чугунную решётку ворот, я очутился в чудесном саду среди цветов, под кронами пальм и магнолий, склонивших свои головы над фонарями улиц и отбрасывающие причудливые разноцветные тени на дорожки, прямо мне под ноги. Психоделическими цветами растекаясь по моим кровеносным сосудам.

До меня донеслись звуки гортанного саксофона Эрла Бостика. Он так исполнял фламинго, что, казалось, ещё чуть–чуть и у меня вырастут крылья и полечу. Невысокая и пухленькая с округлым личиком чёрная дамочка возникла в дверях.

— Добрый вечер, как дела?

— У меня есть немного денег и хочу их потратить, и интересуюсь, смогу ли я у вас их оставить?

— Ну, немного денег доставят вам немного удовольствий, но всё равно входите, испытайте вашу удачу, осторожно, здесь ступеньки. Я буду вашим провожатым в страну несбыточных снов, — произнесла она.

— Я готов увидеть их, — улыбаясь и кивая в сторону лестницы, ответил я.

— Будь осторожен, сынок, многое, что ты увидишь, будет только тебе казаться.

Сунув руки в карманы, расправил брюки и снова сказал:

— О, мадам, у меня не так много времени осторожничать, оставим это на потом. А сейчас, я знаю, чего хочу.

— Да, но у нас на всё своя цена, — резко ответила мне, — здесь всё стоит денег.

Я сунул ей полторы сотни.

— Вот, — подмигнул я ей, — это вам. Хватит?

— Да, вполне, — кивнула она.

А я поставил ногу на ступеньку винтовой лестницы, ведущей вверх, к исполнению моих снов. Откуда–то из глубины до меня доносились звуки гитары, растворяющиеся в жарком воздухе ночной Луизианы.

И вот, наконец, тот этаж, где мы видели её в окне. Она по–прежнему расчёсывала свои длинные волосы, волнами ниспадающие на её осиную талию. Оливковокожая, в тунике из зелёного шёлка, а золотистые босоножки на высоченных шпильках только оттеняли её точёные ножки. Когда я вошёл, она подняла глаза.

Заговорила она первая.

— Долго или быстро? Необходимо обговорить это с самого начала. От этого зависит, как мне вести себя, — улыбнулась она, блеснув совершенным рядом жемчужно–белых зубов.

В полумраке её огромные зелёные глаза, казалось, излучали свет.

— Хорошо, я дал мадам три сотни, — солгал я, — и она только сказала, чтобы я поднялся по лестнице, так что я понимаю, что всё в порядке. Позвоните, если хотите проверить.

Похоже, ложь сработала. Она повернулась и плавным жестом пригласила меня следовать за собой, оставляя след ярких духов. Я уже был взвинчен до предела и едва переставлял ноги. Мы поднялись по узкой металлической винтовой лестнице, ведущей ещё выше, в аттик, устроенный под крышей.

— Покажи мне какой–нибудь один из своих милых трюков из твоей маленькой записной книжечки, — попросил я.

Она рассмеялась. То что она прошептала мне на ухо, разожгло во мне огонь. Тыльной стороной ладони она провела по моей щеке, затем руки её легли мне на грудь, на ремень, и профессионально одним движением расстегнули его, руки скользнули поверх моих брюк, и снова она повернулась ко мне лицом, обжигая своим дыханием.

— Долго или быстро? — повторила она, затем быстро сжав пальцы, произнесла. — Ну конечно, быстро, ты уже готов, ты на подходе.

Конечно же я уже был готов! Я не мог ни секунды сдержаться, и забрызгал все мои брюки. Так и остался стоять в смущении.

— Ну, что ж правило гласит: «Кончил — уходи». Вот так–то, сколько бы ты ни заплатил, всё теперь пропало.

— О, нет, вы не вправе так поступить со мной, — прося и запинаясь, стал я её умолять, — пожалуйста, не говорите так — я просто немного перевозбудился, у меня никогда не было такой женщины как вы.

— Какая жалость, — проворковала она, — вы мне так симпатичны, я говорю правду, но правило есть правило.

— Послушайте, — сказал я, — пожалуйста, поверьте мне, вы просто должны поверить мне. Я не пришёл к вам ради себя одного — я здесь от всех моих друзей. Вы невероятно женственны. И вы, дорогая, гоните меня? Нет, вы не можете поступить так со мной.

Похоже, я убедил её.

— Только быстро, ладно? — примирительно сказала она.

Она отвернулась, расстегнула молнию на платье, шёлк соскользнул, и она грациозно вышла из него, направившись к французским окнам, занимающим всю противоположную двери стену. Вскоре и я оказался рядом, оставив после себя разбросанными на полу свои носки, ботинки и брюки. Я обнял её за плечи и притянул к себе, её ноги раздвинулись, руки вцепились в дверной косяк.

Мы любили друг друга в утренних лучах солнца, только–только появившегося из–за горизонта. Сначала, я слышал только её учащённое дыхание. Затем, в ранних утренних часах над крышами раздался скорбный вопль множества сирен. Нет, не одной, но многих, аккомпанирующих нашим любовным трудам.

— Что за отличное начало нового дня, — произнесла она, затем легонько толкнула меня локтём. — Эге, смотри, что там вдалеке?

По всему обозримому горизонту, к нашему удивлению, дома были объяты пламенем. Вой сирен приближался. Вертолёты кружили над центральным районом Нового Орлеана. Редкие звуки ружейных выстрелов и пулемётные очереди доносились издалека.

— О, нет! — воскликнула она, — почему именно сейчас, испортить такое утро! Что ж там случилось?

Я обнял её и взглянул на город. Военные вертолёты кружили над сине–чёрными клубами дыма, на фоне кристально чистого голубого неба.

— О, мой бог, забудь, милая, — произнёс я, покрывая поцелуями её ноги, поднимаясь всё выше, целуя обводы её груди и посасывая коричневые сосочки.

Весь горизонт в огне. И перед тем как приземлится на её теле снова, промелькнула у меня мысль, что, может быть, в этот самый момент, мой чёрный десантник со своими товарищами на высоте; может быть, кусочек Вьетнама спустился в центральный район Нового Орлеана. И под треск вертолётов, под пулемётные очереди, вспышки, и гром взрывов, мы любили друг друга с новой силой, послав всех к чёрту.

Я проснулся на задке нашего автомобиля со страшной головной болью. Меня кто–то завернул в одеяло, мои саквояжи свалены были рядом. Из–за импровизированной баррикады до меня доносились голоса ребят, сидящих на передних сиденьях.

— Утро доброе, — через силу пробормотал я.

— С добрым утром, — обернувшись, крикнули они мне. — Что там у тебя произошло той ночью?

— Чёрт его знает, дружище, слишком уж перебрал.

— Ладно, через час с четвертью мы будем в Денвере — у нас концерт в Денверском Колизеуме.

— Концерт, уже сегодня, ого.

Чувствовал я себя отвратительно, замёрз, проголодался. И тут же снова заснул.

Меня разбудили уже на стоянке. как обычно газетная стойка. Заголовки через всю страницу:

«Террористы в Новом Орлеане захватили заложников — в помощь полиции были вызваны армейские вертолёты, чтобы снять нарушителей с крыши гостиницы — фотографии на развороте».

По словам журналистов в предрассветные часы люди, живущие в пригороде, по пути на работу в Новый Орлеан были задержаны огневой стрельбой с крыши одной из центральных гостиниц. Первой моей мыслью, пока я читал статью, не засели ли на той самой крыше тот чёрный десантник со своими товарищами? Час сказал, что слышал, как троих чёрных видели на крыше той гостиницы, а по мнению полиции, те владели приёмами ведения боя. Полиция была вынуждена привлечь армейские вертолёты, чтобы снять их.

— Странное чувство, Час, — сказал я, — у меня такое ощущение, что прошлой ночью я познакомился именно с ними.

Он обернулся и посмотрел на меня, глаза чуть не вылезли из орбит, полгамбургера так и остался на губах, остальная — застряла в горле.

— Ты бы лучше рассказал нам, как нашёл «Дом восходящего солнца» прошлой ночью, — расхохотался он.

9. Земля обетованная

— А где Хилтон? — поинтересовался я.

— Спит в машине. Пошли, пора в путь, Денвер ждёт!

Только мы вошли в гостиницу Денвер, как навстречу нам направился М. Дж., в своих неизменных чёрных очках, тёмном костюме, в красной рубашке и с красным же галстуком.

— Как вам Новый Орлеан — как прошёл концерт?

— Великолепно, Майк, просто фантастика. Концерт — отлично, и мы замечательно провели там время. Тебе обязательно надо там побывать.

— Да, жалею, что не поехал с вами. Дела в Нью—Йорке. Нам необходимо поговорить, новое для вас. Не голодны, все поели? Может быть, соберёмся перед концертом в артистической?

Концерт прошёл хорошо. Публика замечательная, а в городе чувствуется дух Дикого Запада. Но позднее нам сказали, что оказывается, мы были под неусыпным присмотром, хотя со сцены мы ничего подобного не заметили. Мы же возразили, что как и везде публика визжала и сходила с ума. За кулисами мы встретили М. Дж., который попытался нам объяснить, что Запад наше самое слабое звено. В Нью—Йорке мы приобрели сильную поддержку, и на Юге тоже, наша пластинка была безукоризненна. Но Запад… не поддавался.

В Нью—Йорке у М. Дж. были неотложные дела с Микки Мостом по поводу скорейшего продвижения на Запад, не только нас, Animals, но и Отшельников Германа, и женского коллектива из Нью—Йорка, Голди и Имбирные Пряники. Майк хотел заключить с девочками контракт и вывезти их в Англии, так как в Штатах шанса на успех у них не было никакого. Ещё он намеревался пригласить Отшельников Германа, у которых сорокопятка уже занимала первое место, в совместные с нами гастроли по Западу. С нашей стороны возражений не было, раз это могло привлечь внимание дополнительной публики.

М. Дж. принёс нам новости по поводу разработанной им схемы, как уберечь заработанные группой в Нью—Йорке и Лондоне деньги от жадных лап налоговой инспекции.

С начала наших гастролей каждый из нас получал две сотни в неделю, остальные перечислялись в Нью—Йоркский банк, и должны были накапливаться там до окончания гастролей. Было бы глупо с нашей стороны переводить их в Англию, где бы с них содрали огромный налог, поэтому был разработан особый план.

Но он стоил бы нам двадцать пять тысяч вложенных в эту схему, по тем временам огромные деньги. Данное прибежище должно было контролироваться неким английским бизнесменом. Наша компания, вместе с несколькими другими, должна иметь акционеров в Нассау, на Багамах.

В этом случае наши деньги останутся в безопасности вдали от налоговых инспекторов и будут выдаваться нам по первому нашему требованию. Если конечно, мы сами их попусту не растратим. Воистину Майк сделал нам великолепный подарок. Отличный менеджмент, Майк! По его словам, ему оставалось посоветоваться в ближайшем будущем с его Светлостью и проинформировать его, когда пять акционеров компании Animals Co проведут пару недель, чтобы обеспечить успех его операции. Дело было обделано быстро (что меня сильно насторожило). Наличка была переведена юристу, который представлял фирму в Лондоне. М. Дж. предложил назвать компанию, Ямета. «Animals наоборот», — шутил он.

— Ну а теперь, — сказал М. Дж., вытаскивая белоснежный носовой платок и громко сморкаясь, — вернёмся к нашим мирским делам и поговорим об окончании Американских гастролей. Думаю, эти новости придутся вам по сердцу, парни, мы заключили контакт с Чаком Берри и он присоединится к нам также как и Отшельники. Он подключится к нам после Альбукерки в Нью—Мехико. Мы должны будем встретить его в аэропорту и в Сан—Франциско полетим вместе.

Все с радостью подхватили идею увидеться снова с Чаком. После концерта в Денвере, у нас было три дня выходных. Он предложил взять напрокат пару универсалов и сгонять на юг провести концерт, чтобы вкусить немного Запада. Как вам это нравится?

Он для нас как вожатый для скаутов. Он действовал методом кнута и пряника. В этот раз мы получили пряник. Мы направились в Альбукерку через Ларами в Вайоминге и собирались остановиться в туристическом кемпинге. Два универсала мчались на юг в серебряных лучах полной луны. Я сидел на задке и баловался со своим Никоном, мечтая о более светочувствительной плёнке, пытаясь заснять эти невозможно красивые пейзажи. Мы были на краю пустыни и чувствовали её дыхание. Красота неописуемая.

Вёл машину Хилтон, а мы следили за картой, чтобы не пропустить повороты. Спать мне совсем не хотелось. Промелькнул знак, Ларами, штат Вайоминг. Вот мы наконец и добрались. Пыльные улицы, витрины магазинов, машины–вседорожники с винтовками с оптическим прицелом в багажниках, бескрайнее чуть светлеющее в восходящих лучах небо и голубые высокие горы, виднеющиеся вдалеке. Центр, фермеры, овцеводы, игроки, стрелки, шерифы, пожилые ковбои, соломенные шляпы, рассказы о Диком Западе, ножи мясников, винтовки, сёдла, подседельные сумки, ковбойские сапоги. Ого! Оказывается, я сам не свой до оружия.

Тут же приобрёл настоящий Кольт (реплику, конечно). В превосходной выделки рыжей кожи кобуре. Но когда я неожиданно столкнулся с Часом, который купил миниатюрный небольшой двадцать второго калибра, я обменял свою реплику на похожий револьвер, чтобы стрелять по мишеням.

Даже такой хладнокровный ко всему и не увлекающийся член нашей команды не пожалел денег, чтобы заполучить такой же. Хилтон Валентайн с револьвером! Я не верил своим глазам. Но вот такой он всегда. Бах, бах и рикошет!

Когда М. Дж. увидел нас с револьверами и кобурой на ремне, с ним случился нервный припадок. Он выстроил нас в ряд и прочёл целую лекцию.

— Ладно, раз так, я хочу вас предостеречь, парни. Не стрелять в воздух или в чужое имущество. Никогда не стреляйте более пяти барабанов за раз. Пожалуйста, не направляйте оружие друг на друга. Всегда разряжайте револьвер после выстрелов. Никаких случайных выстрелов…

Продолжая жужжать, он пошёл вслед за нами к ближайшему леску. Он всё ещё продолжал бубнить свои наставления, когда, наконец, мы оказались среди деревьев.

— Вы должны уяснить себе раз и навсегда, что оружие в ваших руках может убить. Вы должны быть предельно осторожны.

Его голос потонул в грохоте выстрелов, а среди деревьев поплыл в лучах солнца сизый дымок. Кролик — я вижу кролика!

Я бросился за ним вдогонку. К счастью для него у меня не было никакой идеи, как мне действовать в таком случае. Я побежал, одновременно стреляя в скачущего из стороны в сторону кролика. Задача оказалась мне не по силам.

Поужинали мы в стиле дикого запада, жаренные на костре ломти мяса, бобы и маис, поданные на оловянных тарелках и кофе в оловянных же кружках. Потрясающее удовольствие.

Во мне и в Джоне Стиле проснулся дух озорства.

— Давай, оставим здесь всех, а мы с тобой сходим вдвоём в город, пройдёмся, выпьем чего–нибудь. Посмотрим, поглазеем. Никогда не знаешь, что найдёшь в новом месте!

Мы «взяли попользоваться» грузовиком, который тут же опрокинули в озеро. К нашему стыду спасли положение двое рабочих в касках на зерноуборочном комбайне. И, провожаемые насмешливыми возгласами, мы направились в сторону города.

— Эй, вы двое, не заблудитесь в лесу, приятно вам провести медовый месяц!

С собой мы прихватили наши револьверы, спрятав их в карманы курток.

Мы зашли в первый же бар. Жарко, дружелюбная атмосфера, всё в стиле вестернов. В автомате крутились самые свежие сорокопятки с кантри–музыкой. Раскрасневшиеся лица охотников, рабочих с ближайшей стройки и ковбоев наполняли прокуренный зал. Пили, курили, играли в бильярд, вели беседы. Мы сразу к стойке бара.

— Два больших виски, пожалуйста. Поменьше льда, — произнёс Джонни и обернулся ко мне. — Пойду, посмотрю есть ли что–нибудь рок–н–ролльное у них в этом автомате.

Пересёк зал и углубился в изучение содержимого игрального автомата. Рядом со мной сидел человек со скуластым лицом, в джинсах, ковбойских сапогах и шерстяной куртке. Я повернулся к нему, так как он слегка тронул меня за плечо.

— Э, надеюсь, не против, если я спрошу, незнакомец, не оружие ли у тебя в кармане куртки?

— Оружие? — переспросил я. — О, имеете в виду пистолет?

— Да, пистолет, оружие. Э, послушай, сынок, не хочу быть навязчивым, но ты мне нравишься, и вот что хочу тебе сказать, все имеют право иметь личное оружие, но запрещено законом прятать его. Ты можешь носить личное оружие, но ты не должен его прятать. Сейчас мне пора к бильярду, но хочу сказать, что и шериф здесь, и тебе следует воспользоваться моим советом. Сходи, оставь его у бармена на время или позаботься о кобуре.

Меня застал врасплох его серьёзный тон, и я рассмеялся. Не обратив внимания на мою реакцию, он сказал, чтобы я подозвал Джонни. Да, ситуация.

Джонни вспыхнул. Этот парень видел в нас двух туристов, старающихся соответствовать Дикому Западу. Ну и картина. Два английских придурка под внимательными взглядами несколько стрелков подвязывают свои ремни. Видно было, что шериф давно так не смеялся. Мы угостили его выпивкой и объяснили, что мы два музыканта из Англии.

— Ого! В таком случае, добро пожаловать в Вайоминг.

И когда он прикончил своего Джека Даниэльса, серьёзно на нас так посмотрел и произнёс:

— Хотите на самом деле повеселиться? Ну, тогда, раз я уже свою партию в бильярд сыграл, вот, что я вам скажу. Собирайтесь, у меня тут грузовик на улице.

Мы вышли. Чернильно–чёрная ночь. На обочине стоял старый полицейский четырёх–приводной. Под сиденьем лежал револьвер 38 калибра и Кольт–вудсман 22 калибра, а на задке с дюжину дробовиков. Мы нырнули в ночь, под лучами луны на просторы дорог в поисках добычи.

Джек, помощник шерифа, сел за руль своего джипа, а мы с Джонни, встали за кабиной широко расставив ноги с пистолетами наголо, с полной обоймой в предвкушении обещанной охоты. Прожектора управлялись прямо из кабины, вырывая в чернильно–чёрной темноте ночи край широкой белой полосы дороги. И если кролики появятся в лунном свете, то мы без труда заметим их в лучах прожектора, нам оставалось сущая безделица — хорошенько прицелиться и выстрелить. Голова Джека высунулась из кабины:

— Ну, начинайте, если, конечно, сможете пристрелить их своим 22 калибром. Думаю, вам это не удастся.

Совсем скоро мы убедились в его жестокой правоте. До чего же он был прав! Мы открыли огонь. Как сумасшедшие мы разрядили свои револьверы в несчастного кролика. Взвизгнув тормозами, машина остановилась в облаке пыли, гром выстрелов ещё звенел в наших ушах. От азарта у нас тряслись руки. Из кабины вылез Джек, откупоривая на ходу прихваченную нами бутылку виски.

— Вот, передохните. Так вы никого не подстрелите. Вот, попробуйте этим.

Из кабины появился дробовик. Реальный монстр. Теперь бедным кроликам предстояло встретиться лицом к лицу с настоящей артиллерией. Мы были уже на взводе, просто на гране помешательства. Господи, что за смертельный коктейль: алкоголь и заряженное оружие. Несомненно, у американцев появится однажды потребность обязать полицию ужесточить контроль над одновременным использованием огнестрельного оружия, алкоголя и табака. Любой из перечисленных в одиночку способен принести непоправимую беду, что говорить о совместном их влиянии — смертельный исход неминуем.

Но вот перед нами мелькнули три кролика. Джонни встретил их залпом своего дробовика. Убиты двое, ранен один. Опять взвизгнули тормоза, и мы тут же покрылись толстым слоем пыли. Я прикончил раненного кролика своим мелкокалиберным. Жажда крови, мы чуть не тронулись умом. Выкрикивая какие–то бессвязные слова, гогоча и дико прыгая, мы пустились в поиски новых злодейских проказ. Очень опрометчивый поступок с нашей стороны, который тут же, в одну секунду охладил наш пыл. Только мы завернули за угол, как перед нашим джипом возник величественный вид множества рогов. Целая армия взрослых окружало молодых бычков. Великолепное зрелище, и, несмотря на то, что мы только что представляли собой помешавшихся от пролитой крови убийц, мы в восхищении от увиденного опустили свои ружья. Джек так и остался сидеть с включённым двигателем. Божьи твари медленно и чинно пересекали лучи наших прожекторов, затем, вдруг, понеслись, как выпущенные из арбалета стрелы, и исчезли в кромешной темноте.

Голова Джека высунулась из кабины.

— Эй, парни, что, впечатлило? Целыми семьями, друзья, целыми семьями. Природа покоряет своей красотой!

По дороге домой мы подстрелили ещё пару кроликов. Уже начинало светать, когда Джек довёз нас до нашего ранчо. Зверски уставшие, но счастливые мы поднялись наверх и забрались в свои постели. Шкурки пяти кроликов украсили изголовья наших и остальных ребят кроватей. Мы ликовали как два старшеклассника.

Мы с Джонни гордились своим видом, с каким на следующее утро появились в аэропорту. На запылённой, в пятнах грязи нашей одежде виднелась кровь убитых нами животных. В нас проснулись настоящие охотничьи инстинкты. И Аризона — наша следующая цель!

Полёт над пустыней из Нью—Мехико в Аризону — вещь, которую мне никогда не забыть. Перегретый жар бесплодной поверхности вызывал все ветры пустыни, и полёт на низкой высоте нашего небольшого Марина походил на скачки куска пробки в океане.

Концерт оставил ощущение первобытного хаоса. Аризона. Всё бронзовокожее женское население Аризоны. Голубые глаза. Белокурые волосы, Атлетические тела. Яблочный пирог и Звёздно—Полосатый. Возбуждающие и желанные, но когда их пятнадцать тысяч, юных, пятнадцатилетних, забрасывающих сцену своими брекетами, трусиками и желейными конфетами, это становится опасным. Но мы остались живы.

Во время одного из последних бисов, Talking About You, там где в новой аранжировке все хором мне подпевают, а я из всех сил воплю: «Ежедневно, изо дня в день, и по понедельникам, только о тебе и говорю; и по вторникам, говорю о тебе; и по средам», затем резко всё прекращается и Джон Стил завершает своими барабанами. В этот момент я обычно оборачиваюсь к публике, подпрыгиваю и воплю изо всех сил. В этот же раз, только началось его соло, как вдруг всё смолкло. Ничего. Оборачиваюсь и к своему ужасу вижу огромную косматую гориллу, без видимых усилий поднявшую своею лапищей Джона Стила над его ударной установкой, а Джонни, не выпуская своих барабанных палочек, молотит руками и ногами воздух. А эта сволочь исчезает вместе с Джонни со сцены! Мы не верим глазам своим, чёртова горилла, в самом кульминационном месте! Мы ринулись в длинный коридор по направлению к нашим уборным, откуда доносятся вопли и крики Джонни. Он так разошёлся, нападая на парня в костюме гориллы, что вены вздулись у него на шее. А парень, держа голову гориллы под мышкой, стоит перед ним весь в слезах и то смотрит на Джонни, то на носки своих ботинок (то есть, конечно, на концы своих лап), сгорая от стыда. Джонни же ему выговаривает скороговоркой:

— Дурак, тупица, чтоб никогда такого не делал, идиот, на чёрта ты это устроил! В самой середине моего соло! Угораздило же тебя влезть! Ты, чёртов дурак!

После концерта мы помчались в сопровождении полицейского эскорта. Весь день мы ничего не ели, кроме пары гамбургеров, съеденных где–то в начале дня, и я был страшно голоден.

Мы съехали с шоссе. Огромная неоновая вывеска соблазнительно вещала:

У Ивана. Бургеры. Рёбрышки. Мороженое.

Да, да, это то, что нам как раз и нужно. Полицейский джип исчез вдали.

Мы завалились к Ивану. В белоснежном фартуке среди огромных жаровен стоял сам Иван, готовый удовлетворить все наши вкусы.

— Одну пиццу, пожалуйста, со всем что есть, кроме анчоусов, таких маленьких рыбок, знаете ли, вроде килек. Э… и самую большую субмарину, со всем что есть. Ребята, что пить будем? Да, всем по апельсиновому соку. Мы смешаем его с водкой и заберём к себе в лимузин.

В одну секунду всё кругом преобразилось, завертелось, засуетилось. Принимая заказ, он, внимательно разбирая наш акцент, с подозрением нас разглядывал — группа длинноволосых парней, ворвавшаяся в его ресторан. Странно. Да ещё и одеты в одинаковые костюмчики. Очень странно.

Мгновенно все места были заняты, и мы замерли в ожидании своих заказов. Большой Час Чандлер водрузил свой каркас за главный, по–видимому, стол, сев спиной к Ивану. Джон Стил сел лицом к нему, ногу закинув на край жёлтого стула. Джонни машинально наклонился и пустил ветры, неожиданно для всех, потому что раньше мы не замечали за ним этого свойства, и как взбесившийся слон, он рванул через всё помещение. У Ивана от удивления чуть не вывалилась челюсть, и, будто какой–то злобный шутник руководил этой неразберихой, он подумал, что это у Часа не сработал шлюз.

— Ты, маленький грязный ублюдок, — закричал он на Часа во всю мощь своих лёгких.

И я подумал, «О, нет, только не опять». Час обернулся и перед своим изумлённым взглядом обнаружил дуло огромного винчестера.

— Я уже сыт по горло вами, малолетки. Всё, с меня хватит! Убирайтесь отсюда ко всем чертям! — орал он своим ужасным иностранным акцентом.

— Полегче, приятель, это же не я! — пролепетал Час.

Хилтон с Прайсом уже выскочили на улицу, Джонни проскользнул вслед за ними их уже, как говорится, и след простыл. Иван всё ещё держал своего монстра прямо перед лицом Часа, затем сделал им медленный жест в сторону двери.

— Пошёл вон. У меня от вас одни неприятности.

Час предательски ретировался, оставив меня наедине с Иваном. Вы, конечно, понимаете, никакой вины за собой я не чувствовал. Воздуха я не портил, а парень которого обвинили в этом, не был вовсе тем, кто забавляется этим в общественных местах. Для всех нас это был неожиданный конфуз. Нелепая вещь направлять ружьё на человека по нечаянности испортившего воздух.

— Послушайте, Иван, мы все из Англии, мы не из местной шпаны…

— Я тоже иностранец здесь, — произнёс он. — Я из Белой России и я горжусь этим. Но все кругом так и норовят уязвить Ивана. Все думают, я — коммунист. Они все сумасшедшие.

— Товарищ, мы не хотели причинить вам вреда.

Дуло медленно опустилось. Одно русское слово, которое я знал, растопило лёд.

— А теперь на глупи. Мы все страшно голодны, мы весь день ничего не ели.

— Да ваши пиццы уже готовы. Но некому здесь мне за них заплатить!

— Я заплачу за всех.

Но тут снаружи заскрипели тормоза джипа и Хал, аризонский коп постарался засвидетельствовать нашу защиту, вытащив револьвер, другой рукой молниеносно выхватив приклад. Профессиональная работа.

— Так, всем не двигаться.

Но я перед этим уже убедил Ивана опустить ружьё, и он уже собирался поставить его на место.

— Минуточку, — вскричал я. — Я уже только что объяснил ему всё, и он собирался убрать ружьё.

— К чёрту, разговоры, — перебил Хал. — Я слышал, он грозил вам ружьём. и я должен арестовать его.

Очень осторожно я объяснил, что это было лишь нелепое недоразумение.

— Да, да, это ошибка, — подтвердил Иван.

— К тому же, Старушка Бетси не заряжена.

Он отложил ружьё в сторону.

— Но вот этот заряжен, — вытащил он из ящика под кассовым аппаратом весь в масле револьвер 38 калибра.

— Угрожаешь офицеру? — вспылил коп. — Эрик этого парня совершенно точно необходимо изолировать.

Но тут вбегает в пиццерию Дейв, наш шофёр.

— Хал, Хал, быстро, твой Джип!

Джип катился задом по склону, медленно набирая скорость.

— Боже праведный!

Он спрятал свой револьвер, и мы все выбежали на улицу. Потребовались усилия всех нас шестерых остановить джип и предотвратить столкновение его с проносящимися по шоссе автомобилями. Хал прыгнул в кабину и нажал ручной тормоз. Утерев пот с лица, он вывел его на обочину. Он еле дышал и был совершенно без сил.

— Всё, с меня хватит. Мне просто необходим выходной.

Но что делать с Иваном?

— Пусть катится на все четыре стороны. Всё. Достаточно. Я отвезу вас обратно в мотель и покончим с этим!

Мы залезли в наш лимузин и всю дорогу слушали вой полицейской сирены.

Позднее я с содроганием вспоминал инцидент с Иваном, что стало бы с нами, прихвати мы с собой наши револьверы? Уж точно нас всех бы повязали, и были бы совершенно правы.

Нас встретили встревоженные лица Питера Гранта и М. Дж. О конфликте с этим полусумасшедшим стрелком они уже слышали..

— Доживём ли мы до конца наших гастролей? — первое, что спросил я Майка, войдя в его номер, чтобы узнать о наших следующих передвижениях.

— Ну, жизнь полна неожиданностей, — рассмеялся М. Дж.

В аэропорту Сент—Луиса мы встретились с Чаком Берри. Он должен был присоединиться к Западному кусту наших гастролей. Я думал сначала, что он — одиночка–рок–н-ролльщик, путешествующий налегке с одной своей гитарой из города в город, с концерта на концерт. Только позднее я узнал, что Чак путешествовал налегке не из–за любви к искусству. Скопив немного денег в банке, ему приходилось уже много лет экономить на всём, потому что американская публика его игнорировала, и только благодаря Британскому Вторжению, его карьера переживала возрождение.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Ну–ну, Animals. Как поживаете, парни? Мы выступаем в Сан–Франциско, верно? Жди настоящего взрыва.

Какая великая честь выступать с величайшим поэтом Америки. В самолёте наши кресла оказались рядом, и под искромётными взглядами хорошенькой стюардессы он написал на салфетке незабываемую песню, «Земля Обетованная». Путешествуя по миру, даря свои стихи людям, вооружённый верным Гибсоном, Чак отдавал всего себя людям. «Им не нравится — их право». Такова была его жизненная позиция. Со временем это стало и моим кредо.

Я считаю его своим наставником. Он обладал репутацией несговорчивого и очень непростого в обхождении человека, но я не замечал ничего подобного по отношению ко мне. В Сакраменто он пригласил отобедать с ним меня одного. Разговор зашёл о наркотиках и алкоголе.

— Не позволяй, сынок, завладеть им твоим разумом, как это случилось со мной, — строго, по отечески наставлял он меня.

Этим же вечером у себя в номере я почувствовал гордость и за себя, и за всё, что мы делали, читая в местной сан–францисской газете статью о нашем приезде в их город. Вот, что я в ней тогда прочёл:

«С новой удивительной силой Британское Вторжение распространяется по стране. А именно, Animals, катализатор, без которого не вскрыться нашему собственному музыкальному потенциалу. И хотя они сами — талантливые представители английской музыки, которая насчитывает сотни лет своей собственной истории, их музыка — это блюзы негритянского населения, сошедшие со склонов холмов нашего Юга. Стара как мир поговорка, что не видишь того, что лежит у тебя под носом, и мы должны благодарить англичан, что открыли нам глаза на нашу же сокровищницу, Жуки, Камни, и вот теперь — Звери».

То было перед самым Сан–Францисским взрывом психоделии. То был Фриско Керуака и Джона Стейнбека.

Не концерт, в прямом смысле этого слова, но фестиваль огромного количества рок–н–ролльных коллективов, который возглавляли мы, вместе с Чаком Берри. Но, похоже, уже пришло в привычку руководства М. Дж. и это стало, чуть ли не нашей визитной карточкой, что когда мы прибыли в огромный зал с двадцатитысячной аудиторией, ни одного рабочего, ни одного роуди нас не встретило. Нам самим пришлось всё затаскивать на сцену и устанавливать оборудование, потому что, как оказалось, никто, кроме нас не был знаком с подобной работой! Нам пришлось вылезать на сцену в бейсбольных кепках и огромных не по размеру рабочих робах, маскируясь под грузчиков, устанавливая наши колонки, усилители, микрофоны и ударную установку. Семенили и суетились, из всех сил стараясь быть неузнанными, в противном случае, представить страшно, что было бы, если хоть одна единственная душа из этих двадцать тысяч узнала бы нас. Что и произошло, только уже после окончания шоу. Лимузин, присланный за нами неожиданно для всех попал в настоящий водоворот тел. Как только за нами закрылась дверь, ведущая на сцену, два сан–францисских копа, взабравшись на капот лимузина устроили настоящую битву, стаскивая за загривки, за волосы, за всё что попадалось им под руку несчастных детей и сбрасывая их на землю, но тут же на освободившееся место устремлялись новые потоки, взбирающихся на крышу нашей машины. Мы были в ужасе. Крыша начала угрожающе прогибаться и в итоге покоробилась настолько, что дверцы искривились и выскочили со своих мест. Мы поняли, что крыша вот–вот продавится совсем. Нам стало не по себе — положение пугающее, и просто чудо, что нам удалось выбраться из этой стальной ловушки. Нас под руки довели до другой, и через несколько минут мы уже мчались по автостраде, по направлению к центру, следя, как за нами по бескрайнему чёрному небу, раскинувшемуся над Сан—Францисским заливом, следует, не отставая, полная луна.

Следующим был Сакраменто. Затем Фресно. Расслабляющая погода. Жара. Пыль. Кругом одна пустыня. Я даже засомневался, живёт ли там вообще кто–нибудь, и стоит ли там проводить концерт. Но вечером, чуть ли не из жаркого душного воздуха они все неожиданно материализовались.

Именно там я и увидел впервые другого Чака Берри. То был Чак, который следовал своему принципу, когда понимал, что публика не выказывает ему свою признательность и ей наплевать, что он там им играет. Reading and Rocking он превратил в очень скучную, грязно сыгранную фальшивку, не затрагивающую сердца юной аудитории. Он подмигивал и улыбался нам, выкрикивая грязные нецензурные слова своих стихов. Когда же он приблизился ко мне, чтобы подрегулировать свой усилитель, я схватил его за руку в порыве поддержать его словом.

— Эй, Чак.

— Что, не так что–то? — сказал, вытирая со лба пот.

— Странная публика сегодня, не правда ли?

— Не говори, сынок.

— Послушай, захотелось тебя поддержать, видя, что публика никак не реагирует — почему бы тебе не сыграть им блюз, дружище?

— О, брось, я не пою блюзы, это поприще Мутных Вод. Я всего лишь рок–н–ролльщик.

— Чак, ну же, один разочек, дружище, и я больше не буду к тебе приставать. Спой The Wee Wee Hours, а?

Он подошёл к микрофону, промямлил что–то об изменениях в программе, бросил несколько слов своей группе и углубился в наисладчайший, наинежнейший блюз, который когда–либо мне приходилось слушать.

In the wee wee hours,

that's when I think of you,

I wonder if you

still remember

all the things

we used to do,

in the wee wee hours.

Из Сакраменто путь наш лежал на юг в Лос—Анжелес. Впервые я увидел Лос—Анжелес, город ангелов, впервые я увидел и Голливуд. Я знал, что в один прекрасный день я буду там и проведу там не один день. Я был поражён. Восхищён. Покорён. Обескуражен. А его студии, на которых снимались все эти фильмы! Целый небольшой город. Семь пригородов окружают центр. Каждый прекраснее другого. Роскошные виды. Роскошные женщины. Целлулоид влечёт женщин, как нефть доллары.

Однажды в одном из лучших ресторанов города, куда я пришёл в свой выходной со своей подружкой, я заметил Джеймса Гарнера, известную кинозвезду, сидящего в кабинке прямо напротив нас. Гарнер явно смотрел в нашу сторону, я уж подумал, не положил ли он глаз на мою пассию, но он, оплатив счёт и собираясь уже уходить, вдруг свернул к нашему столику и спросил меня, не один ли я из Animals. И, получив утвердительный ответ, сказал, что не уйдёт домой без моего автографа. Его слова закинули меня на седьмое небо. Верилось с трудом. Мы, со своим рок–н–роллом, оказывается, могли соперничать и даже привлечь внимание таких звёзд кино с их немыслимыми гонорарами и популярностью. Для меня это стало настоящим откровением.

Нас пригласили выступить в наихудшем месте, где приходилось давать концерты группе Animals. Театр был похож больше на помещение цирка с вращающейся в центре круглой сценой, чтобы каждая часть зрителей могла тебя хорошенько рассмотреть. В теории великолепная идея. Но. Если музыканты у тебя начинают вращаться, то и звук тоже вращается вслед за ними. В итоге получаешь звуковую кашу, и ни публика не получает удовольствия, ни ты от своего выступления. Получается, что ты только несколько секунд играешь для определённой части слушателей, к4оторая в данный момент находится непосредственно перед тобой. Сплошная нелепость. Да к тому же нам отрезаны все пути к отступлению. Оставалось только окружить себя строем полицейских и накрыть на стол. Всё, как говорится, завязано на любви и войне, и я, взглянув в сторону Чеса, крикнул публике:

— Вперёд, за ним, за тем Великаном!

Всё как обычно. В любом случае, мы все собрались и сделали всё, что от нас зависело. Но особенно в тот вечер постарались мы с Хилтоном. Мы поработали на славу. И, как всегда, публику мы завели. Они забросали сцену своими мокрыми трусиками и пакетиками с печеньем в виде зверушек, всё как всегда. Когда пришло время нашей финальной Talking About You, того места, где мы поём хором, народ полностью сошёл с ума.

Охране пришлось изощриться, чтобы снять нас со сцены, хотя я не видел и шанса спуститься оттуда в безопасности. Их идея заключалась в том, чтобы Питер Грант подал им сигнал, когда начнутся наши последние номера. Затем, окружив нас плотным кольцом, вооружённые только дубинками, сопроводят они нас за кулисы. Один из копов повернулся ко мне.

— Ну, всё готово, теперь только держись покрепче за мой ремень. Три, четыре… пошли…

Мы пробивались, расталкивая локтями, работая дубинками, расчищая себе дорогу через весь зал в дальний конец к входу в коридор, ведущий в наши уборные. Час шёл прямо передо мной и возвышался как гора. Слева от меня — Хилтон, его мелко трясло, волосы слиплись, глаза вращались от ужаса. А я, прямо за ним, стараясь изо всех сил не отстать от моего спасителя–копа. Хотя, в душе всё это мне представлялось совершенно невыполнимым.

Но тут мне пришло в голову, что эти копы, всё это проделывали уже не раз, и, будьте уверены, они знали свою работу. Мне просто оставалось следовать полученным инструкциям, и, спасая свою жизнь, я вцепился мёртвой хваткой в его ремень. Но тут кто–то выскочил сзади и свалил меня с ног. Нужны были лишь секунду, чтобы снова ухватиться за спасительный ремень, но их у меня уже не было. Сзади напирали. Из последних усилий я сделал рывок вперёд и уцепился за кобуру. Ствол его пистолета ударил меня по губе, и я соскользнул по его ноге. Жгучая боль пронзила мои губы. Осколки зубов остались у меня во рту.

В артистической я нашёл Хилтона в ещё худшем состоянии. Его светло–серый сценический костюм изодран и в пятнах крови. А сам, обхватив голову руками, забился в угол дивана, бормотал проклятья и был страшно зол.

Нам всем срочно нужно было что–то предпринять.

— Никаких больше театров с круглой сценой, Майк, пожалуйста.

Все находились в бедственном положении. Затем в тот же вечер, в гостинице мы привели более веские аргументы:

— Какого чёрта мы вообще играем в этой Сан—Фернандо, мать её, Долине?

Я так никогда и не сыграл в знаменитой Голливудской Чаше, пока не отыграл там концерт уже несколько лет спустя с Новыми Animals.

10. Ушедшие в отрыв

Мы стали «Ушедшими в отрыв», юными лордами нового привилегированного класса в наших королевских апартаментах — закрытых клубах рок–музыки. Женщины выстраивались в очередь в ожидании аудиенции, мы растолстели и тратили деньги не считая.

В Лос—Анжелесе мы вкусили глянца жизни, которая очень скоро нам приелась, и мы заскучали. Интервью, телевидение, адвокаты, фан–клубы, звукозаписывающие контракты… деньги. Что мы собираемся делать со всем этим? Что всё это сделает с самими нами?

Джон Стил играется со стеклянными дверьми. Хилтон Валентайн практикуется в гипнозе на пьяницах, чтобы те пили не виски, а водку. Час с Аланом запустили в бассейн акул. А мы с Таппи висим по большей части на телефоне, кому из нас двоих удастся собрать больше девочек–по–вызову.

Со временем мы вернулись к реальности. Мы приехали домой, в Ньюкасл. Вскоре мы все собрались в пабе Тайнсайд. Когда Битлы вернулись в свой Ливерпуль после триумфального шествия по Америке, их встретили с пренебрежением, и нам было любопытно, как нас встретят на родине. Мы не ждали ничего особенного. Но когда в восемь часов вечера наш поезд прибыл на Ньюкаслский Центральный, мы услышали странный гул. Какое–то завывание, похожее на нестройный хор гудков.

— Что это, Час? Как думаешь, Час, это какой–нибудь из современных дизельных локомотивов или что–нибудь ещё?

Час поднёс трубочкой ладонь к уху и прислушался.

— Нет, это точно не дизель, это крики подростков.

В это было трудно поверить. Мы уже были испытанными ветеранами и не были так глупы, чтобы высовываться из окон навстречу чуть ли не бунтующим массам. Сотни подростков, мальчишек и девчонок, заполонили вестибюль вокзала. Стихия. Паровоз медленно приближался к концу пути, за чугунными воротами, ведущими на платформу — устрашающая картина. Сплетённые в неуправляемое стадо, на грани помешательства. Пешие, конные полицейские, с ними не справлялись. По крайней мере, находясь за оградой, они не могли выскочить на пути. Мы с Хилтоном попрощались с ребятами и пошли в конец поезда. Пришло время каждому действовать самостоятельно, а мы оба жили в самом конце пригородной ветки. Перекинув через плечо наши дорожные сумки, мы прошли верхом по пешеходному переходу и спустились к пригородным поездам, чтобы попасть на побережье, всё ещё опасаясь встречающей толпы.

Нам повезло, затерявшись среди остальных пассажиров, мы остались незамеченными. Но мы слышали вдали усиливающийся вой толпы. Мы успели как раз вовремя, наш паровоз уже разводил пары и только мы сели, как поезд тронулся, увозя нас в Уитли—Бэй. Моя станция была предпоследней, Хилтону же выходить на конечной. Странное ощущение. Через какие–нибудь десять минут моя родная платформа. Родные улицы типичного английского пригорода. И вот я иду, сумка через плечо, домой, по знакомой с детства улице, а прохожие с глупым видом пялятся на меня.

Пинком ноги открываю дверь и кричу вверх на лестницу.

— Привет, есть кто–нибудь дома, это я, транжира и мот. Я вернулся.

Я сбросил саквояж на ступеньку лестницы и поднялся наверх.

Встретила меня мать, как обычно, своим «Э-э», всякий раз, когда была удивлена, или кто–нибудь приходил в гости. Её лицо пряталось за огромной роговой оправой очков, стёкла которых делали её глаза ещё больше.

Вышел отец.

— Эрик? С приездом домой, сынок.

Ну, вот и дома, родной Ньюкасл. Неизменный чай и ячменные лепёшки. Господи… этот телефон, звонит не переставая.

— По телевизору тебя показывают, ты в новостях, прямо сейчас!

Снова звонит телефон, и одновременно кто–то стучится во входную дверь.

— Кто там?

— Какая–то школьница, пришла за автографом.

Сумасшедший дом. А родители в восторге. Нужно срочно пройтись. Я уже дома с восьми вечера. К половине одиннадцатого я вылез в город потусоваться с приятелями. Брожу по улицам, пытаясь подбодрить себя. Я уже сросся с рок–н–роллом и без новых впечатлений как не свой.

После Ньюкасла снова Лондон. Это наша рабочая студия. М. Дж. с Аланом и Часом сняли себе жильё в Холланд–Парке. Таппи с Хилтоном — в Эрл–Курте, я же поселился в Далмени–Курт, 6, Дьюк–стрит, в самом сердце Вест–Энда. Надо же чувствовать себя как дома.

Мне нравилось жить в Сент—Джеймсе. В моей парадной висела элегантная хрустальная люстра, а лестница была оборудована старинным с вычурной решёткой лифтом, которым я пользовался исключительно редко. Он так медленно поднимался, что каждый раз меня удивляло, что он вообще работает. Когда ко мне приходили гости, и я хотел произвести на них впечатление, я сажал их в этот лифт, нажимал кнопку, а сам взбегал на четвёртый этаж по лестнице, открывал квартиру и ждал их в дверях.

— О, заходите, будьте как дома, бокал Бужелё или Ньюкаслского тёмного эля?

Это действовало безотказно, особенно на курочек. Бужелё я доставал у одного из самых крупных импортёров ликёров, расположившегося непосредственно перед моим домом в Сент—Джеймсе, а тёмным элем снабжал меня Таппи Райт, привозя его в своём синем Коммере прямо из Ньюкасла. Ах, да, Сент–Джеймс, W.1. там было всё, что нужно молодому поколению. Запирающийся гараж для моего Корвета напротив, через улицу и итальянский ресторан внизу, откуда всегда мне приносили еду прямо в кровать в те редкие дни, когда я болел. Уютный небольшой паб на углу, будто сошедший со страниц диккенсовских романов, мощённые булыжником дворы и глухие переулки, ведущие к одному известному клубу, Скоч–в–Сент—Джемсе. Владельцем этого ночного клуба был Луис Браун, а вёл все дела в нём Джо Ван Дайкс, парень, который стал мне настоящим товарищем. Видишь ли, ему нравилось жить прямо над своей работой, но его увеличившаяся семья вынудила его съехать с его холостяцкой квартирки.

Я был в восторге от всего этого. Группы, музыканты, просто интересные личности, на которых я раньше взирал издалека и пластинки которых имелись в моей коллекции, теперь стали постоянно попадаться мне на пути. Занят ли я был работой или свободен, я непременно заходил в один из местных клубов, более того, это вошло в привычку.

Из этой богемы характеров сформировалось небольшое общество известное, как «Ушедшие в отрыв». «Быть в отрыве» означало для нас заниматься собой полностью, физически и духовно, стопроцентно ничего кроме отличного времяпрепровождения, каждого мгновения суток. Когда ты «в отрыве», любишь весь мир, у тебя нет ни единого врага.

Дом Зута Мани на Фулхем — это ещё то приключение. Я стал горячим поклонником Big Roll Band с того дня, как увидел их в одни из выходных в Лондоне ещё до того, как Зут переехал со своим коллективом сюда с южного побережья. Несколько его музыкантов жили там же, на Фулхем, у него в доме. Подвальный этаж занимал гитарист Энди Саммерс. Зут со своей старушкой, Ронни, жили в бельэтаже, над ними их барабанщик, Колин Аллен. Их дом стал для приезжающих в Лондон музыкантов магическим перекрёстком. Как–то раз я зашёл к нему ненадолго, и задержался там на много часов, познакомившись со множеством интереснейших людей, с которыми проболтал на всевозможные под нашим солнцем темы. С увлечением мы говорили о наших планах; как их достичь и что в первую очередь необходимо предпринять. Мы все верили, что нам, именно нашему поколению, даётся шанс создать новый мир, оставив старые ценности далеко в прошлом.

Для города таких размеров достать наркотики было не так уж много путей и на весь мегаполис, возможно, было всего сотен пять закоренелых нарков. И в те времена веселились без них. Мы отрывались на всём, на чём могли. Любой, кто находил способ сократить потерянные часы на сон, считался среди нас чуть ли не Спасителем. «Ушедшими в отрыв» был облюбован клуб для музыкантов «Адское пламя». Возможно, с той только разницей, что он не стал для нас штаб–квартирой. Мы были в постоянном движении, не переставая переходя из одного клуба в другой. Владельцы клубов, заслышав, что к ним движется толпа, испытывали смешанные чувства радости и ужаса, так как уже знали по опыту, чем грозит им наплыв таких «влиятельных» людей. В лучшем случае косметическим ремонтом помещения.

В «Ушедших в отрыв» были вхожи и люди со стороны, не музыканты, такие как Кит Альтхем и Ричард Грин, пара молодых журналистов, которых с самого начала отрядили писать отчёты о Британской волне начала шестидесятых. Думаю, самое время привести здесь один комментарий, вышедший из–под пера Грина:

«В Лондон влились «Ушедшие в отрыв», несомненными лунатиками которых были Animals. Где бы ни появлялись эти парни из Ньюкасла со своим устрашающим слух выговором и располагающими к себе дружелюбными физиономиями, они всюду оставляли за собой след самых что ни на есть безбожных кутил. Animals, среди всех групп — образец. Отрываются на полную, остальные лишь жалкое подражание. Бессомненно, в ночных попойках им нет равных. Джордж Бруно Мани, руководитель группы Big Roll Band, и Эрик Бёрдон — братья по бузе в компании с Брайаном Огером».

Я свято верю, что именно мы с Зутом были первыми Братьями Блюз. Сутью Отрыва было кружение по Лондону по местам квартирования групп, поздравляя их с их успехами и, время от времени, засиживаясь у них допоздна. Ушедшим в отрыв нравились Steam Packet Брайана Огера, и Род Стюрт, и Джули Дрисколл и Долговязый Джон Болдри. Ах, эта красавица Джули Дрисколл! Незабываемая — никогда! И вот, все эти люди собирались поджемовать в Кромвеллиане, что означало полное заполнение на все вечера, и никаких случайных выпивох, никаких сутенёров — только узкий круг наших муз и близких друзей. Кромвеллиан — одно из самых любимых мест, к тому же дежурил на входе, подрабатывая вышибалой, Джо Ван Дайкс, мой закадычный друг. Помните, который помог мне с квартирой на Дьюк–стрит?

К удивлению всех, музыка не тонула в шуме разговаривающих, что обычно происходило, когда все собирались внизу за огромным круглым столом в главной зале. В нём, в этом столе, было что–то средневековое. Еды поглощалось невероятное количество, вино вливалось в наши глотки галлонами, но скоч с кокой и метедрин были среди наших любимых, и ни у кого из сидящих за столами всю ночь напролёт не закрывался рот, пока челюсти не немели и народ уже не был в состоянии вымолвить ни слова. Затем все выходили на утреннюю прохладу встречать рассвет, облизываясь, как собаки–ищейки, так как где–то группы продолжали играть. Некоторыми вечерами случались настоящие облавы — рейды слоняющихся в поисках работы банд гитаристов и не желающих играть на других инструментах, если им всё же что–то предлагали.

Одной из таких банд были СЛАГСы — Сборище Лунатиков—Алкоголиков-Гитаристов. Их основателем был Эрик Клаптон, вождём у них был Энди Саммерс, играющий в группе у Зута Мани, а также ядро составляли: Роско Роскамз из Пятёрки Марка Леммона, Джон МакЛафлин, Джефф Бэк, Пит Таунзенд и Его Присутствие Хилтон Валентайн. Стиви Винвуд также хорошо играл на рояле, как и на гитаре, и ему разрешалось присоединяться к этой дружной семье.

Весть мгновенно разлеталась по городу, когда Кромвеллиан оккупировали эти дикие и удивительные гитаристы, но будто вторя им или, напротив, в пику им, другая сногсшибательная банда музыкантов врывается бурей в клуб и занимает всё пространство. Приходит время перкуссионистов. Они сразу, с палочками наголо, минуя буфет, стартуют вниз в главную залу и принимаются барабанить по своим тренировочным барабанам, извлечённым из своих карманов. И ножи, и вилки тоже шли вход. А крышка огромного Кромового обеденного стола превращалась в полиритмический ударный инструмент. Никто не мог сказать, кто они и откуда свалились на наши головы, пока уборщица не обнаружила на соседних столиках для более скромных в средствах посетителей их визитные карточки. Они оказываются Союзом Думающих Подвижных Перкуссионистов или, попросту СДПП, куда входили Микки Уолтер, Мич Мичелл, Брайен Дэвидсон, Джинджер Бейкер, Колин Аллен и Вив Принс.

Другим нашим любимым прибежищем был Скоч–в–Сент–Деймсе. И хотя он не был так хорошо приспособлен для слушания музыки, там происходило множество других интересных вещей. По возвращении в октябре 1965 года мы с новой силой атаковали его. Луис Браун уже был осведомлён о нашем прибытии и встречал нас у входа.

— Добрый вечер, друзья, нам вас очень не хватало.

Но что–то странное было в том, как он встретил нас. Возможно, он был обижен, что мы его игнорировали так долго? Отрывщики тут же, поднявшись по лестнице, заполонили собою бар и бесплатный скоч с кокой полились рекой. Крошечное пространство мгновенно ожило, благодаря таким бездонным глоткам, как Брайан Огер и Долговязый Джон Болдри.

Но Люис трезв, как Судия, полностью отстранившийся от общего действа. Ничего не понимая, спускаюсь вниз. Пусто. Что за чертовщина? Льётся нежная танцевальная музыка, несколько пар в тени. Затем одна пара в танце выходит на приглушённый свет. Сажусь за резервированный за нами столик, там даже медная табличка с названием нашей группы. Обвожу взглядом зал.

Ха, узнаю танцующих. Да это же принцесса Маргарет с Энтони Армстронг—Джонсом!

«Чудненько, — думаю. — Они спрятались от всех в местном танцевальном клубе! Они же живут неподалёку, там дальше, по этой самой улице, во дворце!»

Только теперь понимаю откуда беспокойство, написанное на лице Люиса. И как он со всем этим управится? Это новое высшее рок–общество может всё ему испортить. Ну, и конечно же, все спускаются вниз! Среди толпы замечаю очки Джона Леннона. С ним его гитара. Вальсирующей походкой, идёт через весь подиум, этакий клоун, с глупейшим выражением на лице и спущенными на самый кончик очками. Коварный мистер Панч, скользя по полу, подскакивает к танцующей паре королевских кровей и шепчет слова приветствия на ушко Маргарет. Её Высочество улыбается ему. Она тоже уже ушла в отрыв.

Когда настало лето, Клубландия протянулась до Пальмы на Майорке, куда М. Дж. распространил своё влияние, открыв под нашим именем три клуба. Для него мы там провели несколько концертов. Он использовал нашу популярность, чтобы пробить себе дорогу в политические сферы города Пальмы. Мы открывали фестиваль, устраиваемый администрацией города на открытом воздухе прямо на улицах. На рейде, чуть ли не в самом центре Пальмы — невероятной красоты пятидесятифутовая парусная яхта, отданная в наше полное владение.

Как только мы приехали, Терри Пилюля, старинный мой лондонский друг и коллега, пришёл меня навестить. Он теперь работал в одном из новых клубов Майка Джеффери. Пил выглядел вполне респектабельно в белых летних джинсах, лёгких парусиновых туфлях и полосатой футболке. Мы проехались по узким улочкам, миновали главную площадь и направились в сторону пляжа в Хайме. По дороге он просветил меня, что из себя представляет и что творится в «Майорковом Подразделении М. Дж.»

— О, да, — произнёс он со своим ливерпульским выговором, — я здесь отлично устроился. У М. Дж. на меня огромные планы, но не угадаешь, здесь Джон Блум со своей яхтой и ему нужен кто–то, кто бы за ней присматривал. Он собирается скоро уехать, так что я теперь ещё и капитан, вот.

И он рассмеялся.

— Так вот почему ты вырядился как моряк? — рассмеялся я вместе с ним и хлопнул его по колену.

— Да, верно схватил, не угостишь меня выпивкой, а? — произнёс он, пытаясь предать своему голосу матросские интонации.

Я переступил порог одноэтажного пляжного домика Майка. В нос ударил стойкий запах травы, Отис Реддинг стоял за проигрывателем, а помещение было переполнено знакомыми лицами. Но, похоже, только один, как и я, твёрдо стоял на ногах среди пошатывающихся в полумраке тел. Терри Пилюля указал мне на террасу с которой открывался шикарный вид на сверкающий песок и бескрайнюю синеву Средиземного моря. Я не сразу его узнал. Последний раз как я его видел, у него были усы, а до этого много лет он ещё носил и бороду. Теперь же передо мной стоял чисто выбритый с маленьким подбородком и страшно загорелый словно кофейное зерно, человек. Уже было около полуночи, но неизменные тёмные очки были на нём. Перед ним на столе лежало снаряжение ныряльщика, баллоны, маска, ласты и нож. Безмерное счастье было написано на лице Джеффери. Его любимым времяпрепровождением было собирать всевозможные приспособления. Совершенно очевидно он намеревался сейчас же заплыть на глубину. Подводное плавание и разные такие штучки были всегда частью жизни нашего секретного агента М. Дж. Будучи в Нью–Йорке он не пропускал ни одной новинки среди глубоководного оборудования или портативных радиостанций и коротковолновых передатчиков. Он был первым, как я знаю, владельцем мобильного телефона. поэтому ничего удивительного в том, чтобы встретить его здесь, такого трезвого и рассудительного, среди всех этих явно сильно нагруженных и укуренных, готовящегося к утреннему заплыву. Он оторвал взгляд от стола:

— Привет, Эрик. Прилетел только что? Пил встретил тебя, всё хорошо? Ты здесь отлично отдохнёшь. Э… я бы показал тебе всё здесь, но уже стемнело. Может быть, утром, а?

Он повернулся посмотреть на меня, по крайней мере, я так думал, что он смотрит на меня — никогда не знаешь, что творится за его тёмными очками.

— Но думаю, ты здесь зависнешь как эти все на всю ночь, но я собираюсь с первыми лучами понырять, самое лучшее для этого время. Я бы показал тебе, как пользоваться этими аквалангами, как, ты не против?

— Было бы здорово, — воскликнул я с неподдельной радостью.

— Да, кстати, — сказал он, — не удивляйся, если увидишь на рейде целый флот военных эсминцев. Видишь те огни?

Он кивнул в сторону моря. В кромешной тьме я не видел ничего кроме мерцающих где–то вдалеке огней.

— Это американцы — Седьмой флот, сынок. Когда взойдёт солнце, ты увидишь их во всей их своей красе.

— А что они здесь делают? — удивился я.

— Э, ты разве ничего не слышал, о тех двух атомных бомбах? — подал голос Пил.

— Каких двух атомных бомбах? Что за чёрт, какие атомные бомбы! — я уже почти был готов рассмеяться. Джеффери снова обернулся ко мне.

— Это правда, американцы потеряли где–то в прибрежных водах Испании две атомные бомбы. Вот они и ищут их здесь, э… народу всё это очень не нравится. Они все очень возмущены этим, эти испанцы, особенно местные. Пальма буквально вся заполонена американскими матросами. Вечерами даже невозможно покататься на яхте. Противно даже появляться в городе. Вот почему здесь все так нагрузились. Они перевернули вверх дном все клубы, драки, попойки, мародёры, одним словом. Ну, во всяком случае, парни, я хочу пожелать вам спокойной ночи, не знаю как вы, я меня ждёт уютная кровать. Пил покажет тебе твою комнату, не правда ли, Пил? Всё, спокойной ночи.

И он ушёл, а я поплёлся за Пилом на кухню нанести визит жаркому, перед тем как пыхнуть в кругу друзей и знакомых.

Проснулся, когда солнце уже давно взошло. На пляже было полно народу. Ласковое октябрьское солнце сильно не припекало. Кто загорал, кто купался, кто плавал с маской и ластами, а кто выходил в море на яхтах среди живописных скал залива. Песок обжигал мои босые ноги, и после вчерашнего меня немного трясло. Невероятно, но прямо на меня из воды появился М. Дж., в резиновом костюме с баллонами за спиной и ластами в руках, и по–прежнему в своих чёрных очках.

«Как же он выглядит без них», — подумал я, я не мог даже представить ни на секунду его без них.

— Я уже здесь с шести утра. Вода отличная и совершенно прозрачная, просто чудо, — первое, что он произнёс.

Вдалеке выстроились в ряд серые громады крейсеров Седьмого флота.

— Великолепный вид, не правда ли? — произнёс он.

Я спокойно впирал себе в коже масло для загара, в душе завидуя тёмному лоснящемуся цвету кожи Джеффери. У неё был такой вид, будто он провёл здесь целый год. Она была почти чёрной.

— Если захочешь выпить, махни рукой и официант принесёт тебе что–нибудь из бара прямо сюда, — сказал он, снимая баллоны с кислородом.

— Спасибо, всё бесподобно, — сказал я, — кто может желать большего? Водка с апельсиновым соком, пожалуйста.

Майк отказался, загадочно пообещав показать мне что–то очень интересное. Всё его поведение вызывало во мне нехорошие подозрения.

Он развернул пляжное полотенце и поставил на колени небольшой чёрный ящичек.

— Что это? — поинтересовался я.

— О, это одна из моих игрушек. Совсем недавно я привёз её из Швейцарии. И теперь самое время испытать её в действии.

Отойдя футов на пять от меня, он подсоединил проводки к аккумулятору стоящему на песке, и, подняв голову, взглянул туда, где небо упиралось в море, всё ещё не выпуская маленький ящичек из рук.

— Готово, — сказал они и, обводя взглядом горизонт, продолжил: — Теперь остаётся ждать подходящего момента.

— Подходящего момента? Что пора закатывать рукава? — спросил я.

— Хочу тебя предупредить. Видишь те буйки? Они связаны межу собой сетью, отгораживающей пространство для купающихся от проходящих судов, так что сюда им запрещено заплывать. Но сегодня на рассвете я уплыл за пределы огороженной зоны. О, погоди, вот, тот самый момент!

Он повернул ручку на маленьком чёрном ящичке.

Бум! Бум! Бум! Бум!

Послышались один за другим взрывы, поднявшие столпы брызг, а над водой поплыли клубы дыма. Люди на пляже запаниковали и побежали. А я стоял, ничего не понимая, с открытым ртом.

— Какого чёрта! — вырвалось у меня.

М. Дж. быстро завернул чёрный ящичек в пляжное полотенце, лежащее у его ног, широкая улыбка озарила его лицо. Я стоял рядом, сражённый зрелищем купающихся, ещё минуту назад мирно резвящихся в медленно набегающих волнах, а теперь пытающихся в спешке выбраться на берег. Я взглянул на Майка. Он из всех сил сдерживался. Мускулы его живота нервно вздрагивали. Он схватил моё полотенце и бросил его на своё снаряжение, быстро завернув в него и маску, и ласты, и баллоны. Мы поспешили к нему домой, еле сдерживаясь от приступов смеха. В баре уже вовсю обсуждалось происшествие.

— Это американцы?

— Что это было?

— Они что, взорвали свои атомные бомбы?

— Лучше поскорее отсюда убраться!

Исключительное чувство юмора М. Дж. произвело в баре полное замешательство.

*

В Пальму пришла телеграмма от Большого Питера Гранта. Нам с Майком срочно нужно возвращаться. Чаша лилась через край. Он был вне себя. Впервые Малыш Ричард участвует в программе Ready, Steady, Go! Но в последний момент сцепились Малыш Ричард с Доном Арденом, директором агентства. Срочно необходим кто–то, кто смог бы дополнить программу, причём желательно лучше Animals, нужна группа, подходящая для работы на телеэфире. Всё это выходило за рамки понимания сути концертирующего артиста, но всем было ясно как день, что Эрик Бёрдон не смог бы спеть под фонограмму.

Но в этом я был отнюдь не одинок. Многие группы предпочли бы выступить вживую. Точное совпадение — непосильное занятие и выглядело бы неестественно, сколько бы мы не репетировали свои самые популярные вещи. Да, к тому же и публика на Ready, Steady, Go! почувствовала бы подлог. Главный редактор программы Майкл Линдси—Хогг рискнул попробовать, придя к выводу, что для всех, включая и операторов, и звукоинженеров, достижение эффекта совпадения было бы слишком затруднительно, но чисто теоретически, эффект, конечно, был бы поразителен. Так родилась, возможно, самая лучшая рок–телепрограмма в мире, в которой исполнители работали вживую, а не под фонограмму — «На старт, внимание, начали!» На ней выступили такие величайшие исполнители, как Джеймс Браун, Отис Реддинг, Нина Симон, Камни, Yardbirds, Pretty Thing, Манфред Мэнн и The Who. Они стали постоянными участниками программы, потому что они были до мозга костей артистами, а не студийными ремесленниками–мануфактурщиками успешных пластинок. И мы все могли гордиться этой своей, хотя и небольшой, но победой.

Но первое, с чем мы справились в Лондоне — записали В-сторону. Уже два часа ночи, а работы конца не видно. Микки Мост в операторской, свежий и бодрый по–прежнему, как старшеклассник, не желающий сдаваться. Поскольку группе нужна была эта запись — он здесь — карандаш в зубах, в продюсерском кресле, ноги на микшерском пульте. Связь с ним через вспомогательный комбик. Говорит голосом Бога, ведь продюсер же.

— Так, парни, если вы считаете, что нужно ещё что–то доделать, действуйте. Вам нужна песня для оборотной стороны новой вашей сорокопятки. Какие мысли?

Посреди студии — А. П. за красного цвета Воксом—Континеталем, нога отбивает такт, пальцы бегают по клавишам, занавешенный со всех сторон студийными звукопоглощающими портьерами.

Играет быстро, presto, жарко и грязно. Я — в отдельной будке, в наушниках. Прайси начинает, пробираясь через все изменения. Хлопает входная дверь, в руках Часа и Джонни коричневые бумажные пакеты, доверху наполненные едой. Перерыв, два часа ночи, мы набрасываемся на светлое пиво и бутерброды, так как что–то начинает проясняться. И снова, Большой Час берёт в руки свой бас, Хилтон — лидер–гитару, Джонни — за свою ударную установку, а Прайси — за Вокс—Континенталь. И мы погружаемся в I'm Crying.

I want to hear you knock upon my door,

I don't get your loving any more,

I'm crying, I'm crying, Baby, I'm crting, I'm crying.

Покидаем студию с восходом солнца, положив ещё одну бобину в алюминиевую коробку. Всегда такое хорошее чувство, когда выходишь со студии в предрассветные часы, солнце только–только появляется из–за горизонта, пробуждая весь мир к новому рабочему дню, открываются двери контор на следующие восемь часов, пока мы будем спать, а музыка будет продолжать звучать в наших головах.

Совсем скоро уже появится трещина в дружном коллективе Animals, и газеты запестрят заголовками.

Первые тревожные сигналы пришли на гастролях в одном из колледжей юга прямо на концерте. Где группа разминалась перед большим европейским турне. Мы приехали в Оксфорд сыграть в университете. Мы, полдюжины чурбанов из Ньюкасла, чуть не утонули в академическом океане. Может быть, именно это послужило началу странного поведения Алана Прайса.

Но нет, всё началось до нашего приезда в Оксфорд, в машине, по пути туда. Мы выехали из Лондона в нашем сверкающем Форде—Галакси, на предельной скорости, на какую всегда был заточен Таппи, но несмотря на это из графика мы выбились, и когда прибыли на заправку, времени перекусить у нас не оказалось. Нам бы наполнить баки и — фюить. Согласны? Раз надо, останавливаемся залить бензин.

Все высыпали на морозный ночной воздух и побрели на заправку запастись жевательной резинкой, выпивкой и ещё чем–нибудь, что можно было бы забрать к себе в машину. Таппи возится с шлангом. Наша большая Галакси баллонами заглатывала бензин. Поднял капот, проверил масло, воду в радиаторе.

— Всё, можно ехать.

Мы полезли обратно в машину. Таппи повернулся сосчитать головы.

— Минуточку… а где…?

Постоянно всегда кто–нибудь да исчезает, мы прилипли к окнам. В ресторане А. П. явно предавался одному из основных грехов. Он ел.

— Что за мать вашу? — с раздражением проворчал Час.

— Он хоть понимает, что он делает, — воскликнул Хилтон.

Видел бы ты Таппи — хмурый, трёхдневная щетина, кожаная кепка надвинута почти на глаза, ну, точно, твой вчерашний нью–йоркский таксист.

— Ну, кому–нибудь из вас сходить бы за ним, мне не по чину.

— Схожу–ка я за этим молокососом, мать его, — вызвался Час.

Джонни за ним. Я из любопытства вылез и встал рядом с машиной, посмотреть. Джон Стил и Час Чандлер влетели как две шаровые молнии в кафешку. Прайси прожёвывал кусок сосиски, заедая чипсами, и только собирался откусить снова, как они оказываются рядом. Подхватывают за руки и несут как лягушку к машине, на глазах изумлённых дальнобойщиков.

— Нам бы успеть, если, конечно, больше не будет задержек, — проворчал Таппи, заводя мотор.

В студенческий городок мы прибыли с опозданием. Видно было и по публике и по тому, как нас встретили устроители. Но мы уже здесь, разворачиваемся, в волнующемся море улыбок, пока они мешаются под ногами, выражая своё негодование за наше опоздание.

— Чего это они вырядились все как пингвины, — недовольно фыркнул Таппи.

Ни закулис нормальных, ни артистических или хотя бы грим–уборных. Какая–то огромная кухня, где они, может быть, готовят еду. Титан с чаем, ячменные лепёшки с сосисками, вот и всё. Туалет общий и для артистов, и для двух тысяч посетителей смежного с ним танцзала. Я уже отлил и уходил, когда заметил А. П.

Он вдруг появляется в дверях и прямо ко мне. Он, как Карл Перкинс, пьёт водку с апельсиновым соком. Ты тоже можешь выпить и водки, да и апельсиновый сок тоже наверняка пьёшь, но если они одновременно попадут тебе в рот, это свалит тебя с ног, уж точно. Всё говорило о том, что вечер будет особенным. Наконец, после всего этого идиотского слабоумия, которое происходило здесь вокруг нас, мы выползли на сцену. Пуфик за Воксом оказался пуст.

— Где этот чёртов Алан, мать его? — возмущённо комкая сигарету и с ожесточением втирая её в пол, произнёс Час. — Ну же, дружище, все уже на сцене.

Джонни растерянно озирается, сидя за своими барабанами, пожимает плечами.

— Таппи! — заорал я. — Где Алан?

Никто. Ничего. Никаких признаков А. П. Я костями чувствовал, что с ним что–то случилось, хотя знал, что начинаем мы без него, ему вступать позже. Тот случай в кафе на заправке не в его привычках, так обычно поступал Хилтон. Да ещё та вечеринка, когда он перебрал у Д. Т.

— Не знаю, дружище, у меня нехорошее предчувствие, — услышал я голос Таппи, пошедшего разыскивать Алана.

Он вернулся. С беспокойством на лице. Море пингвинов со своими подружками, начали вопить. Они хотели рыбу. Таппи направился прямиком к нам с Часом.

— Э, простите, парни.

— Что случилось? — в один голос воскликнули мы.

— Он в туалете, в отключке, описался. Лежит на полу ничком рядом с горшком. Почти пустая бутылка водки и апельсиновый сок почти весь вылакал.

— Ни Христа себе, — сказал Час.

— Мать твою, чёрт побери, — вырвалось у меня. — Так и знал.

Да, вот так оно и случилось.

Помнится, последний раз мы с ним виделись довольно давно. Звонил пару раз, но увидел я его только в фильме Боба Дилана «Не оглядывайся», где они с Бобби за кулисами в Ньюкасле обсуждают, что же произошло с Animals. Алан по–прежнему по–карлперкински пил водку с апельсиновым соком.

Чудо, но нам удалось добраться до конца в тот вечер. В Швеции к нам присоединился юный Микки Галлахер, заменив клавишника из Ньюкасла. Бедняга Микки, он до этого и на сцену–то никогда не выходил, а тут, впервые в его жизни, да ещё перед двенадцатью тысячами — в знаменитейшем Копенгагенском Тиволи—Гарден. Мы напрягли все свои силы, чтобы выдержать контракт, пока не нашли достойную замену Алану. Дейв Рауберри пришёл к нам от Саунда Майка Коттона. Дейв был достаточно компетентен и привнёс в группу новые оттенки. С коммерческой точки зрения он даже многим был похож на Алана Прайса, сложением, цветом волос, даже схожей манерой игры. Так что, думаю, все должны были остаться довольны, хотя я стал замечать, что всё же, некая искорка исчезла, несмотря на то, что на записи Дейв Рауберри показал себя с хорошей стороны и группа снова вышла на поп–рынок, мы ожили, словно открылось второе дыхание.

Примерно тогда позвонил мне Алан Прайс, видно звонит издалека.

— О, привет, рад тебя слышать.

В трубке треск.

— Да, я на гастролях как Боб Дилан. Думаю, это для меня подходит. Я не мог уже быть с ребятами, стал пить, вечные эти переезды. Остановиться не в силах. Надеюсь, ты понимаешь.

— Конечно, понимаю, — сказал я. — Будь спокоен.

Меня смутил это разговор. Я не знал, что сказать. Да и ему сказать было мне нечего. Думаю, он позвонил только сказать, что всё ещё на плаву.

— Передай мои поздравления Бобу Дилану. Чем занимаешься сейчас, просто встречаешься или всё же гастролируешь с ним, или ещё что–нибудь в этом роде?

— Да, думаю, я ещё некоторое время побуду с ним. Понимаешь, что я имею в виду?

Он так никогда ничего и не предпринял.

*

Однажды утром, стоя в одних носках на кухне моей лондонской квартиры, я готовил завтрак. Бесшумно ко мне сзади подошла моя новая чернокожая пассия, Селина. Всю ночь она меня удивляла своими способностями, но я не мог даже представить такого. От её просьб, куда только исчезло моё хладнокровие! Я чувствовал, что наступит момент и я пойму причину, почему кровь ударяла мне в голову, и сердце принималось дико биться. Но при ней каждый раз такое со мной происходило. И вот теперь, она снова приближала это.

Стоя сзади, она обвила меня своими руками и разломила прямо под моим носом капсулу с амилнитратом. Сущий дьявол. Не вполне понимая, что происходит, но пары сами нашли путь прямо ко мне в мозг. Ты бы видел меня в тот момент, стою на кухне голый, руками пытаюсь раздвинуть воздух, будто он какой–то вязкий, а она берёт из картонный коробки, стоящей рядом со мной на кухонном столе, яйцо и, протянув руку, разбивает его о мой живот! Жёлто–белая масса стекает вниз прямо на мой инструмент, который, похоже, только этого и ждал, всегда готовый ринуться в бой. Ещё одна из её ямайских штучек. О, мой Бог, чувство, словно вся Вселенная обрушивается на нас.

Не в моей привычке обсуждать мои переживания с кем–нибудь ещё, но я не в силах был устоять, чтобы не поделиться впечатлениями со своим приятелем, Терри Пилюлей, моими с Селиной опытами.

— Вот это дела, — сказал он. — Яйца, мать твою!

Вот тогда–то я и приобрёл среди друзей прозвище «Яйца». Оно приклеилось ко мне на долгие годы, хотя многие люди полагали, что Я. Б. означает просто «яйца на завтрак». Эггмен, другими словами.

Я потерял Селену из вида, но в конце семидесятых я столкнулся с ней в Мейфэйер на улице.

— Как дела, милый, — спросила она, пряча глаза за огромными солнцезащитными очками. — Не виделись тысячу лет.

— Привет, Селина, — я крепко обнял её и поцеловал в щёку.

Но её крупные красные губы уже нашли мои. Она хотела знать, что я делаю в городе.

— О, я здесь по кое–каким делам. А так, наслаждаюсь пока, — сказал я.

— Да? А где ты остановился?

— Тут, недалеко, есть Хилтон, может быть, там.

Мы решили, остаток дня провести вместе. Я уже и забыл к этому времени, что яичный бум начался именно с этой женщины.

До гостиницы оставалось пара шагов, и мы сняли номер. У меня взорвались мозги и, думаю, у посыльного тоже, когда он возник в дверях с сияющей как на рекламе Филип—Морриса лицом. Вошла она, полуобнажённая, со стройными длинными ногами в обтягивающих капроновых чулках, с сиськами как двумя чашами, готовыми расплескать коричневый виндзорский суп, колыхаясь, они заняли чуть ли не всю комнату.

— Вот, — произнесла она, протягивая посыльному пятифунтовую банкноту, — погладьте это платье.

Она повернулась и взглянула на меня своими огромными карими глазами.

— Ты не возражаешь, если я побуду здесь немного, Эрик, к ужину платье будет готово.

— Замечательно, — сказал я, — пожалуйста, располагайся, будь как дома.

— Впрочем, не надо, я сама поглажу его, — продолжила она, обращаясь к мальчику–посыльному, ничуть не смущаясь своей наготы, — и принесите нам бутылочку Моёт, лёд и, э… дюжину сырых яиц.

Я чуть не провалился сквозь землю и не пролетел все эти двадцать три этажа, расположенные под нами. Снова нахлынуло то чувство, или лучше сказать, оно вернулось. В любом случае, мы отлично провели день. И яйца сыграли здесь не последнюю роль. К концу дня, мы, совершенно уже ошалелые и друг от друга, и от выпитого, выползли на балкон и стали кидать яйца в рабочих, копошащихся на лесах напротив нашей гостиницы. Попасть нам не удалось ни в кого, но мы здорово повеселились.

Секс? Оргии, а не секс. И как если бы я хотел удовлетворить своё детское любопытство, я хотел всё испытать, обо всём узнать. Вот и в тот раз, эта грудастая блондинка–монстр с томным взглядом однажды вечером подхватила меня под руку в баре Скоча–в–Сент—Джеймсе и, подмигнув мне, сказала:

— Сегодня я устраиваю дома что–то вроде вечеринки.

— Я буду один, — ответил я.

Кивки, подмигивания, лёгкие толчки, как тут не соскользнуть в бездну «Мировых новостей»? Печальное место для каждого почившего, но огромные возможности для игр, флирта, опасно, скажешь ты, и будешь прав.

Должен признаться, что сперва я нервничал, как если бы мне снова предстояло впервые расколоть свой орех. Тот же страх, до того как войдёшь во вкус. В первый раз может и не понравится, но признаться кому–нибудь, да, ни за что! Но раз пересилив его, придёт либо наслаждение, либо презрение к сексу. Не надо многого, лишь раз или два и мне хватило, чтобы понять, что я совсем не нуждаюсь в общении с людьми на таком уровне. Но я выяснил одну странную вещь, меня как магнитом стало тянуть к чтению воскресных газет. Никогда не знаешь, куда тебя занесёт, поразительно.

В квартире на Мейфэйер свет только от 16–миллиметрового проектора, дающего небольшой стробоскопический эффект. На плёнке царапины, впечатление, что снята она в тридцатые годы. Женщины — уродливые, безобразные, и все в масках. Я улёгся на пушистом белом ковре, руки за голову, более интересуясь людьми в комнате, чем происходящим на экране. Нахожу странным, что собравшиеся не произносят ни слова, думаю, все они знают, для чего собрались. Пока расселись вдоль стен. У блондинки рядом со мной, сидящей в кресле, шикарные ноги. Протягиваю руку, дотрагиваюсь до её лодыжки. Перекатываюсь поближе и рукой скольжу по её ноге вверх. Она смотрит на меня сверху вниз, улыбается, слышен лёгкий вздох. Убирает мою руку и, вдруг, смеётся.

— О, нет, — произносит она, отталкивая меня и показывая огромную резиновую штуку. — Я уже запаслась самым большим, который смогла найти.

Обладательница шикарных ног встаёт и уходит, я же продолжаю лежать на полу. Чья–то голова заслоняет проектор, отбрасывая на экран огромную тень. Знакомое лицо. Ха, так и есть! Я знаю его.

— Эй, как дела, Джонни–малыш?

Ярко освещённое, чисто выбритое лицо. Джон Леннон, в тонкую полоску костюм, наклоняется, выходя из луча света, пересекает комнату и уходит вслед за той блондинкой.

Снежно–ледяная с огромной грудью блондинка в сетчатых чулках и на высоченных шпильках направляется прямо ко мне.

— О, наконец–то, вы пришли, — широко улыбаясь, произнесла она, ни малейшего намёка, просто одобрение. — Сегодня мой день рождения. Куча подарков, там, в спальне, не хотите взглянуть?

— Ах, конечно, ваш день рождения, — более глупейшего ничего не мог сказать я.

— Так идёмте же, покажу вам всё.

Я присел на кровать. Она прямо передо мной.

— Нравится? — произнесла она, проводя рукой по своей ноге в чулке в крупную сетку.

Пока она говорила, я понемногу начал раздеваться. Никаких подарков я по–прежнему не видел. Если не считать небольшого белого хлыстика. Он щёлкнул, оказавшись в её руке.

— Вы не против чего–нибудь ещё? — произнесла она, а в глазах безумные искорки.

Я не вполне уверен, что значит «чего–нибудь ещё». Я видел в одной книге, которую проездом купил в Амстердаме, какие–то странные картинки, но у меня и мысли не было к чему это могло привести.

— Встаньте, — просто произносит она.

Не думая ни о чём, встаю.

— Повернитесь.

Не знаю, но что–то в её голосе заставляет меня повиноваться.

— Ну а теперь, это «что–нибудь ещё».

Свист. Ужасно больно. Взвыв, прыгаю чуть ли не через всю комнату.

— О–у–у-у.

Как загипнотизированный возвращаюсь к ней. Прыжок, выхватываю из её рук хлыст и грубо загоняю её в угол комнаты. Вот что, оказывается, ей нравится.

Какая–то азиатка рядом с блондинкой, как две капли похожей на Патти Харрисон. Наклонились, сверкая голыми задницами. Предлагаю им вдохнуть амилнитратаю. Благодарят. Затем пошли в ход яйца, нашлись для каждой. Обе вскричали от неожиданности, но затем стоны удовольствия от движения моих колен. Дверь холодильника открыта, отбрасывая свой мертвенный свет на этот причудливый дует. За нами в полутени в дверях появляется Джонни в своих очках еле держащихся на само кончике его носа.

— О, продолжайте, не буду вам мешать, Эггмен. Занимайтесь дальше. Я уже это проходил, очень мило. Но я всё. Увидимся.

Корабли уходят с утренним приливом.

*

Жилище Брайана Эпштайна в Белгравии стало рок–н–ролльной меккой. Теперь трудно понять, чтобы человек в таком шатком положении сделал бы своё прибежище домом с открытыми для всех дверьми, но ему мы могли позвонить в любое время суток, и он всегда был рад приютить нас. По всем признакам он был человеком очень болезненным, но когда его мальчики счастливы и собирался всякий народ, чтобы провести хорошо время (за его счёт), боль проходила. Эппи — первый в моей жизни человек настолько богат, насколько одинок. В продюсерстве он нашёл смысл своей жизни и был бы очень милым парнем, если бы не впадал в гомосексуальное слабоумие в те моменты, когда его одолевала депрессия. Тем не менее, Эппи сделал вклад в рок–музыку в виде некоей пипетки с магическим снадобьем импортируемым из Швейцарии. Эти крошечные ёмкости, говорю с уверенностью, послужили, по крайней мере, частично, созданию новой психоделической волны в жизни Битлз, которая привела к появлению их монументальной пластинки «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера».

Он оказался замечательным собеседником, нам было интересно всё, о чём он говорил, особенно мы расспрашивали его о том, как принимала Америка его ребят. Брайан был в восторге от театра Аполло, но очень сожалел, что из–за своей всемирной известности те не могли посетить эту цитадель чёрной музыки, и сразу же загорелся идеей создать в Лондоне ему аналог.

«Какая великолепная, замечательная идея», — подумал я тогда.

Театр Савилль на авеню Шафтсберри должен был стать его лондонским Аполло. Первым делом Эппи подумал о лицензии на продажу спиртных напитков и решил ангажировать на открытие Малыша Ричарда.

— Не против, принять участие в шоу? — спросил он меня. — Ну же, Эрик, отличная образовалась бы схема, ты просто обязан согласиться.

«Какая честь», — подумал я что–то в этом роде.

Вот и торжественное открытие. На афише имя Малыша Ричарда крупными буквами.

— Дамы и господа, хочу представить вам ведущего этого вечера, Эрика Бёрдона из группы Animals!

Боже, у меня душа ушла в пятки, когда услышал своё имя и на сцену полетел всякий мусор. Публика представляла собой один бурлящий котёл валлийских Тэдов. Они не были обычными слушателями рок–н–ролла, рок–н–ролл был их стилем жизни, их религией и Малыш Ричард был их Верховным Богом. К чёрту Animals, к чёрту Камни, к чёрту Битлов!

Здорово было увидеть снова Ричарда, мы не виделись с самого Нью—Йорка. Ричард одним представлялся диким ярким фламбойантом, другие знали его как проповедника из Джорджии. Действительно, временами он читал проповеди, но основное время он занимает почётное место рок–н–ролльной звезды всех времён и остаётся одним из немногих не только ныне живущих, но и не выживших из ума реликвий. Малыш Ричард поразил меня с того самого раза, как я впервые увидел его. Это был фильм The Girl Can't Help It. У него, как и Чака Берри есть что–то необыкновенное во взгляде, будто и тот, и другой существуют в другом измерении, там, куда мне всегда хотелось попасть. И вот я здесь, делю сцену с Малышом Ричардом, снова как раньше.

Никто не может побить Малыша Ричарда. И зачем только я согласился влезть в эту схему? Но Брайан — импресарио от бога.

— Всё в порядке, — уверяет он меня. — Запомни, Эрик, этот вечер. Он войдёт в историю. Не представляешь, как я рад, что ты согласился. Ты — это рок–н–ролл, поэтому я спокоен, всё пройдёт просто замечательно.

Я решил последний раз взглянуть на обстановку. В коридоре, ведущем в уборную Ричарда, было не пробиться, тэды прижали меня к стене. Ещё больший шок я испытал, выглянув за занавес. Волнующееся море немытых сальных волос, на котором там и тут колыхались улееподобные женские причёски, барьеры видимо уже давно сдались под натиском потных тел. Даже балконы приобрели новую драпировку из свисающих с них ног, рук и тел, готовых в любой момент, свалиться на толпу, бурлящую под ними, в партере. Что я здесь буду делать? Мне срочно нужна помощь. Звоню своему приятелю, которого все знают, как Ястреба.

— Бери такси и срочно сюда, — вгрызаюсь я в телефонную трубку. — Крис Фарлоу недавно подарил мне оставшуюся у него с войны каску американского артиллериста. Хватай её и быстро дуй с ней сюда, захвати ещё что–нибудь, что сможет защитить меня от этой сошедшей с ума публики. Они все абсолютно невменяемы. Валлийцы прорвались через границу переполненными автобусами!

Валлийские Тэды не были обычными поклонниками рок–музыки. Для них она была стилем их жизни, смыслом их существования. Эппи, предатель, не задумываясь, просто бросил меня на передовую, в самую гущу огня. За кулисами, кто–то подал команду:

— Пятнадцать минут!

Из зала скандировали:

— Мы хотим Ричарда, мы хотим Ричарда!

Но Малыш Ричард по–прежнему находился в своей уборной, набирая обороты, чтобы выпустить всю энергию на предстоящем шоу. И по–прежнему никаких признаков моего приятеля. Но вот дали свет на сцену, и зал погрузился в полумрак. Я вышел на сцену.

— Яру-у!

Встретила меня толпа воем и градом всевозможных снарядов. Увёртываясь от летящих в мою сторону предметов, я добрался до микрофона.

— Театр Савилль с радостью и гордостью в сердце представляет…

Микрофон умер. Кто–то где–то, задев за шнуры, порвал их. Казалось, толпе только и нужно это было — поломка всей системы.

Я мгновенно ретировался. Но в этот самый момент соседняя со сценой дверь распахнулась и сквозь неё, с трудом выбравшись из такси, ввалилась почти четверть тонны Ястреба, держа в руках американскую каску, полную экипировку со стальной сеткой, прозрачный щит и мегафон с автономным питанием.

— Ястреб, ты — гений.

Он рассмеялся и, щёлкнув каблуками, отсалютовал «хай–гитлер».

— В этом я могу смело выйти на сцену! — обрадовался я, принимая у него из рук военное снаряжение.

Под прикрытием прозрачного щита, с каской, надвинутой по самые уши, и мегафонов в руке, я смело шагнул на сцену.

— Хорошо же, мать вашу, бездельники, мусор улиц, дождались, наконец, мы начинаем. Встречайте, Малыш, мать его, Ричард!

Здание заходило ходуном, стены зашатались, когда появился Ричард:

A wop bop

A loo bop

A wop bam boom!

Дикие джунгли. Но я был удовлетворён. По крайней мере, я выполнил полностью обещание, данное Брайану. С гордостью думая, что и частичка моего труда есть в его попытке воссоздать дух Аполло в Лондоне. И время показало, что он был прав.

*

Певец Крис Фарлоу был всеобщим любимцем. И Камни, и Битлы были в восторге от его кокни, его грудного голоса и от его собственного небольшого оркестра, Thunderbirds, которого он с удовольствием предоставлял таким мастерам, как Карл Перкинс, Алберт Ли и Дейв Гринсдейл. Но и у самого него была летом 1966 года суперпопулярная сорокопятка Out Of Time. Он имел контракт на менеджмент и запись с братьями Ганнелли, но каждому было ясно, что время от времени ему приходилось всё управление брать в свои руки, потому что Рик с Джоном по природе своей были достаточно ленивы, чтобы продвигать дело с надлежащей скоростью. Поэтому всем хотелось иметь дело с Крисом, они его любили и за удивительную способность оказываться самым востребованным певцом в городе. Но сам он более всего мечтал об отпуске.

Звонит он мне однажды на Дюк–стрит.

— Эй, Эрик, как дела, это Крис Фарлоу, — слышу в трубке его сипловатый голос.

Спрашиваю, как у него…

— О, я‑то в порядке, знаешь, Эри, не угадаешь, что тут произошло. Пол МакКартни — знаешь его, тот Пол из Битлз?

Конечно, я слышал о нём.

— Так вот, заваливается он ко мне домой где–то около полуночи, а я в это время ещё на концерте. Ему открыла моя мать, и он оставил для меня демо, чтобы я послушал.

Замечательные новости. И когда Крис собирается на студию, нарезать этот подарок Богов?

— Э-э, — протянул он. — Мне не понравилось. Совершенно не в моём стиле, слишком слащаво. Знаешь, мне нужен крепкий рок, а не какие–то там расшаркивания.

— Да, но Крис, — сказал я. — Ты же такой человек, с которого всё когда–то начинается, то есть, я хочу сказать, ну и пусть это будет какой–то балладой, кто кроме тебя пойдёт и нарежет её?

— Нет, не хочу, — продолжал настаивать он, — слишком слащавая.

— И что ты собираешься делать с этой песней?

— Отошлю её назад, я не я буду.

— Название–то у неё есть?

— «Вчера», — сказал, как отрезал.

*

Этот разговор пришёлся на то время, когда Animals вместо Малыша Ричарда, который отказался участвовать в программе, появились без фонограммы на Ready, Steady, Go! Для нас этот выступление оказалось очень важным событием, ещё более укрепив нашу репутацию и подняв престиж, и показало, что мы на самом деле являемся отличной рок–н–ролльной командой. RSG, как все мы её ласково называли, оказалась жизненно важным ингредиентом для «запуска» Animals в мир поп–индустрии.

На одном из RSG-шоу я пел вместе с Крисом Фарлоу и Отисом Реддингом, разыграв джем на троих. Когда несколькими неделями позднее поставили в план передачу с участием Нины Симон, администрация программы забеспокоилась, что та слишком замкнутая, да к тому же настроенная против белых, да и вообще, по слухам, очень несговорчивая особа. А у нас как раз в январе 1967 года вышла сорокопятка с нашей версией её песни Don't Let Me Be Misunderstood, а мне к тому же чуть позднее удалось познакомиться с Ниной. Вот Майкл Линдси—Хогг и позвонил мне, с просьбой выступить посредником между ним, аудиторией RSG-шоу и Ниной.

Никогда не забуду эту первую с Ниной встречу. Это случилось во время наших американских гастролей, как раз когда нашу Don't Let Me Be Misunderstood постоянно крутили по радио, а сорокопятка находилась на вершине списка популярности. Мы всей гурьбой отправились посмотреть её выступление в студенческом театре Хантер–колледжа.

Меня удивило, что всё её внимание было обращено ко мне и моим ребятам. Я слышал, что она дама с особенностями. Контрамарки нам устроила наша подруга — фотограф, Линда Истман (МакКартни). Студенческая публика сидела как завороженная, буквально не дыша. Баллады о боли и любви лились одна за другой, «Раб и Марта», «Предчувствие свободы» и «Проклятие белой расы». Огненным штормом её музыкальное стремительное нападение безжалостно и неослабевающе теребило натянутые как струны души двух тысяч сидящих перед ней, разделяющих с ней и боль, и страдания, и муки, нашедшие прибежище в сердце этой прекрасной чёрной женщины. Она удивительна. С трепетом ждал и почти догадывался, что скажет она, когда объявит Don't Let Me Be Misunderstood. Холодно, сквозь зубы, сказала, что песня эта стоит в списках популярности в исполнении какой–то популярной рок–н–ролльной команды, и я почувствовал на себе её пронизывающий взгляд. Она узнала того самого коренастого невысокого парнишку из Animals, кто отважился спеть песню Нины. Конечно, все головы повернулись в мою сторону. Плевать, я здесь, как и они, пришёл посмотреть на неё и какая разница мне, что они все подумали.

Но когда она подошла к концу, и замолкли последние ноты её собственной версии этой песни, я проникся симпатией ко всем ним. Какой же я болван. Какие мы все болваны играть её четровски быстро. Мы каждый раз играли её слишком быстро.

«Она великолепна, но она не жалеет себя, так петь», — подумал я.

После нескольких бисов и букетов цветов Нина покинула сцену, и публика стала расходиться. Линда Истман предупредила, чтобы мы сразу не сбегали. Она усадила нас и повторила, увидев, что я уже был готов уйти, чтобы мы подождали немного и зашли потом за кулисы, ей очень хотелось познакомить нас с мисс Симон. За кулисами толпился народ, слышны были слова благодарности. Мы проторчали там минут пятнадцать, прежде чем за нами пришли и сказали, что Нина готова принять нас. Мы вошли в большую гостиную, в которой уже никого не было, кроме невысокого, коренастого и очень суетливого джентльмена, который, как мы выяснили позднее, был мужем и импресарио Нины — бывший нью–йоркский полицейский. В углу в кресле сидела Нина.

— А вот ты какой, этот маленький крикун, укравший мою песню, ради своей выгоды, не посчитавшись с моей музыкой. Тебе придётся объясниться, чтобы успокоить разволновавшуюся старушку, скверный мальчишка.

Говоря, он стоял, скрестив на груди руки, и, окончив свою тираду, повернулся к своей женщине.

— Худшая интерпретация этой песни, какую я когда–либо слышала, мистер, — сказала Нина, отворачиваясь к зеркалу.

Я онемел и изо всех сил старался собрать воедино свои мысли и чувства и заставить заработать свой мозг, чтобы как–то защитить себя.

— Не собираюсь оправдываться за то, что сделал, — ответил я.

— Не собираешься оправдываться? Не собираешься оправдываться? Почему ты…

— Минутку, — перебил я её. — Я принесу свои извинения, конечно, я извинюсь, если вы принесёте извинения тем несчастным беднякам, которых вы оставили за бортом, которые по–прежнему гнут спину на полях Миссисипи. Если вы отправитесь туда и попытаетесь оправдаться перед теми парнями, за то, что записав их песни, не поставили на пластинке их тюремные клички и номера. [Мисс Симон только что записала долгоиграющую пластинку, поместив на неё песни батраков, прежде уже записанные продюсером Аланом Ломаксом прямо на полях Миссисипи и Алабамы.] Потому что это их песни, не ваши, и я хочу напомнить вам, что с тех пор как моя группа записала вашу Don't Let Me Be Misunderstood, имя Нины Симон стало очень популярным у нас в Англии среди публики, покупающей пластинки. И теперь они с нетерпением ждут встречи с вами, хотят услышать ваш голос и ваши замечательные песни, они все стремятся купить ваши пластинки, мисс Симон, — сказал я и повернулся, чтобы уйти.

Она встала, схватила меня за руку, пытаясь удержать, затем протянула мне руку.

— Зови меня просто, Нина. А как твоё имя, малыш? Сядь, прошу тебя, — улыбка расплылась на её лице.

*

К счастью для всех нас, что одно из первых наших появлений на публике после исчезновения Алана Прайса в мае 1965 года состоялось на Ричмондском фестивале уже августе. Дейв Рауберри, заменивший Алана Прайса, пришёл к нам из группы Майка Коттона, которая прежде называлась Джазмены Майка Коттона, так что Дейв оказался как у себя дома в нашем Биг–Бенд–эксперименте. Три дня репетиций в Марки и мы зазвучали, словно три года играли вместе. Оставалось только выйти на сцену и сыграть наши любимые ритм–и–блюзовые номера пятидесятых: Outskirts Of Town, Let The God Times Roll, Roll 'Em Pete, Two Years Of Torture и I Believe To My Soul. Всё это под соусом «Рэй Чарльз встречается с Каунт Бейси».

Между репетициями я забежал в контору М. Дж. на Джеррард–стрит. Его секретарша протянула мне телеграмму. Отправлена из конторы Врайана Эпштайна. Такого содержания: «удачи биг–бендом выходные тчк поздравления тчк битлз тчк коллектив тчк».

Готовлюсь к выступлению, затем еду в Ричмонд.

Публики полный комплект. Воскресенье. Погода нам благоприятствует. Над народом тут и там поднимаются сизые облачка дыма и тают на фоне голубого неба. Всю вторую половину дня здесь играли традиционный джаз. Перед тем как нам выйти на сцену, выступил Джимми Джеймс со своей группой Vagabonds. Ближе к вечеру в облаках пыли увидел два Остина—Принцесс, медленно пробирающихся сквозь толпу. Приехали Битлы. Становилась реальностью моя уверенность великих перемен с духовой секцией. То был первый раз, когда я увидел их, одетых в то, что теперь все зовут психоделическим платьем. Джон впервые появился на публике в ставших позднее знаменитыми очках его бабушки, прочно сидящих на его носу, а также цветастом лоскутном пиджаке, бархатных бутылочного стекла брюках и сандалиях на босу ногу. Пол также был одет во всё цветастое, дикое, психоделическое. Элегантный как всегда, Джордж ограничился кожаной сумкой с индейской бахромой. Парни изо всех сил старались, не привлекая внимание, как все подойти к пивному ларьку, но разве могло это им удасться? Только–только вовсю начал наращивать обороты музыкальный институт групиз. С отвращением Джон Стил ретировался к вагончику Донована. Сидя на ступеньках, произнёс, глядя на всколыхнувшуюся толпу:

— Чёрт возьми, горько мне за ребят, дружище. Знаешь, думаю с этого дня им и появиться на людях будет нельзя без охраны. Смотри, сколько за ними тёток увязалось.

Да, как в воду смотрел. Даже за кулисами. Все хотели дотронуться до них, урвать хоть частичку от них, так беднягам и пришлось уйти ни с чем.

— Ладно, парни. Десять минут, и пинок под зад, — появился Таппи в палатке духовиков, и Animals стали готовиться к выходу на сцену.

Какое–то новое удивительное ощущение находиться среди разыгрывающихся медных, смазывающих, проверяющих свои сверкающие инструменты. Но вот слышим, нас объявляют:

— Дамы и господа, Ричмондский фестиваль представляет вам Animals–Биг–Бенд!

Звук медных буквально засосал меня в себя и, подхватив как тростинку, закрутил в диком вихре волн. Удивительное, чудесное чувство. Ни от гитар, ни от усилителей похожего не ощутить. Как если бы тебя ласково так гладили и растягивали. Уши звенели, такова сила медных мелодий. То же чувство захватило и слушателей. Пассажиров летучего корабля, отправляющегося в далёкие неизведанные края.

Первое отделение близилось к концу, парни играли от всего сердца. Джазовые коллеги с восхищением взирали на своих духовных партнёров и осознавали себя новой, нарождающейся аудиторией. Замечательный великолепный эксперимент. И он работал!

Я понял, мы смогли восполнить утрату Алана Прайса. Роль Алана велика, но его уже не было с нами, с ним ушла первая фаза Animals. Впереди перед нами открылась дорога для новых испытаний.

11. Женитьба

Звали её Анджела Кинг. Англо–индианка. Чем она завела меня, не поверите. Ещё в пятнадцать лет, будучи подростком, я поклялся себе, что первой вещью, которую я испытаю в своей жизни, станет глубокое, запоминающееся, выразительное и сильное эротическое чувство по отношению к представительницам каждой этнической группы. Совершенно определённо существует громадная разница между дамочками, толкущимися за кулисами сценических площадок, и теми, кто иногда фантастическими путями оказываются или в твоей постели, или даже в твоём туалете, или у порога дома твоих родителей. Громадная разница между первыми и бандами лондонских тусовщиц, называющих себя твоими подругами, и которых ты видишь на всех официальных приёмах и неофициальных вечеринках, готовых каждый вечер предоставить тебе своё тело для любых твоих фантазий. Говоря о них, я имею в виду таких, как Кати Этчингем Хендрикса. С ней я познакомился ещё до Джими и сразу мы стали очень близкими друзьями. Но когда она влюбилась в него, мы виделись уже постоянно. Ещё Линда Кит из Нью—Йорка. Человек свободолюбивый, самостоятельный, сильный характер. Помню, как–то в гаме одного из нью–йоркских клубов она наклонилась к моему уху и, пытаясь перекричать шум, поделилась со мной своими откровениями:

— Да, я — групи, можешь называть меня так, мать мою, групи. Я уже с восьми лет групи для Джона Ли Хукера!

Это та самая девушка, которая высмотрела в Нью—Йорке среди всех прочих Хендрикса и уговорила Час Чандлера пойти с ней и послушать его. Вот кто в действительности открыл Джими. Ах, и Энджи была одной их таких девушек. Одной из истинных дам в этих бандах, любящей и уважительной. Энджи была всегда рядом, на каждой стоящей вечеринке, на каждом значительном событии.

В первый же раз, как я увидел сосочки Анджелы, моё сердце остановилось. Она сидела на ступеньках кинотеатра в Вест–Энде на премьере фильма, снятого нами в Польше. Майк Джеффери, гений своего дела, постарался, и получилась небольшая шикарная bona fide премьера, были приглашены известные лица, Джули Кристи пришла. Среди сидящих на ступеньках и Анджела. На ней маячка с глубоким вырезом и оттуда, где стоял я, чуть выше её, на лестнице, каждый раз как она двигала рукой, видны были очертания её прелестных остреньких сисечек.

Зачем ехать мне в Индию, подумал я тогда, если могу здесь поймать в силки эту птичку — загорелся я. Её и прежде я уже встречал. Обычно мы болтали, смеялись, сидя на заднем сиденье по дороге домой из Фламинго в предрассветные часы. Но тогда я решил отвезти её к себе, это милое личико. Забавно, что вид случайно подсмотренной груди может перепотрошить всё сознание и любые сколько–нибудь разумные доводы улетучиваются словно в открытое окно. Она жила с Энди Саммерсом в полуподвальном этаже дома Зута в Фулхеме, и тот день стал последним для неё с Энди. Мы стали, как обычно говорят в таких случаях, ходить под руку и всё такое. Но прежде чем она переехала ко мне, и я подготовил себя к совершенно сумасшедшей мысли о женитьбе, я прошёл через период экспериментирования ещё с кем–нибудь. Но она всегда меня находила, где бы я ни был. Участвуй я в оргиях или лёжа не один в постели, оглядывался и всегда видел её горящий взгляд, следящий за мной.

Затем она попала в опасное положение. Один старый богатей собрался увезти её на юг Франции. Здесь, со всеми этими лондонскими соблазнами и легко доступными наркотиками у неё будущего не было. Она уже было согласилась, чтобы этот старый пень увёз её к голубому Средиземному морю, к пальмам и пляжам. И, несмотря на то, что все кругом ей говорили, чтобы она ехала, я рванул в аэропорт и увёз её в Эдинбург, где мы должны были выступать в тот день. В поезде я и Энджи. Вот и Шотландия. Незабываемые выходные в старой шотландской гостинице среди белоснежных простыней её светло–шоколадное тело, сверкающие глаза, кружева белья, купленного ею в Лондоне. Я на седьмом небе. Вот так всё и случилось. И свадьба. И куча друзей и знакомых.

После выходных в Эдинбурге мы решили расписаться. С того дня Энджи только смеялась и улыбалась и ни о чём другом уже не помышляла. Первые несколько месяцев прошли в раю. Квартирка моя была мала для нас двоих, и мы решили переехать, но и расстаться с дорогим моему сердцу местом, где всё напоминало о моих любовных приключениях, было жалко. К тому же расположение прямо над Сент—Джеймсовском Скочем, делало мою квартирку очень привлекательной. И я решаю оставить её за собой — можно переночевать в центре, если что. А для жилья мы выбрали место подальше от делового центра.

Всё было тип–топ. Сорокопятки по–прежнему занимали лучшие места. Много работали на телевидении. До свадьбы я знал Энджи два года. А прожили вместе всего шесть месяцев. И всё.

Слишком много кислоты. Не ясность мышления, а сплошные галлюцинации. День, другой, каждый час на счету, не представляешь, что несёт следующий. Старые добрые времена. LSD уходило тоннами. Особенно в гостях. Проводили время, обмениваясь идеями. Доджер, Пилюля, Эппи, Зут и Хилтон. Все мы были целеустремленными домоседами, предавались медитациям, а затем с жаром обсуждали свои впечатления и делились приходящими в голову фантазиями.

Помню, однажды выдалась особенно нагруженная ночь в доме Доджера (Хитреца). Кроме самого хозяина и меня были там, Барри Дженкинс, Энди и его подруга–индианка. Энди на семи панелях написал фрески, описывающие рождение мира, как учил Кришна. На последней, седьмой, изображена среди деревьев Кали, богиня смерти и разрушения. Тем вечером, после долгого смотрения на эту богиню среди листвы деревьев, под воздействием наркотиков, начал различать идиллический женский образ. Конечно Энджи. Англо–индианку. Ежедневно встречаемую мною, или, по крайней мере, раза три в неделю. После пристального вглядывания в богиню Кали я впал, лёжа на полу, в кому, окружённый остальными, не менее нагруженными. Мы все почти достигали крайней точки. Все примерно одинаково далеко заплывали, а потом обсуждали и дискутировали о тех местах, где побывали.

— Кто–нибудь видит Лестницу? — услышал я голос Энди.

И приказывает мне взобраться по ней. Но я упираюсь в небо, полным–полно вокруг меня звёзд, вдруг все они превращаются в глаза, в миллионы глаз.

— Следуй за одним, — снова Энди.

Выбираю один, и двигаюсь к нему. И… сталкиваюсь лицом к лицу с Кали. Вокруг меня — пустота. Темнота. Затем я слышу голос, который спрашивает меня, зачем я здесь и по какому праву потревожил Кали.

— Я просто один из людей, — отвечаю.

— Что заставляет тебя думать, что быть человеком достаточно, чтобы тревожить меня, когда я занимаюсь любовью?

— Моё внутреннее «я» говорит мне, если у меня есть возможность изменить мир — у меня есть и силы сделать это.

— А, так ты пришёл за советом, — произносит Кали. — В таком случае, я жду от тебя подарка.

Я не знал, в какой из миров я попал. Мой собственный остался далеко позади.

— Я не в состоянии видеть тебя. Ты уже забрала мои глаза, что ещё хочешь, чтобы я отдал тебе?

— Многое ли ты можешь подарить мне? — зло смеётся она.

Мрак же только усиливает ощущение холода.

— Мою жизнь, — отвечаю.

Чувствую, как жизненная сила утекает из моего тела. Лишаюсь рассудка. Растекаюсь по полу. Всё. Умер.

Прихожу в себя, первое, что вижу — глаза Анджелы. Они — самое прекрасное, что мне приходилось видеть в жизни.

— Давай поженимся, — первые мои слова.

Вот так это и произошло. Кали оказалась Анджелой, богиней смерти и разрушения, на ком я собрался жениться!

*

Мои холостяцкие приключения начались за сутки до поднятия бокалов в Кромвеллиане. Отмечать мы начали гораздо раньше, наедине с Пилюлей. Мы сидели в одном из баров и обсуждали за пинтой реальности преимущества предстоящей женитьбы — я ощущал себя сумасшедшим первопроходцем, первым из отчаянных лунатиков, решившихся на жертву. И мне жизненно необходима была дружеская поддержка. Но Энджи очень нравилась Пилюле, как и он ей. Пилюля очень хорошо разбирался в людях, и именно поэтому я вверил ему свою судьбу.

Окончательный консенсус его был таков:

— Желаю удачи. Она милая девушка. Женись на ней. Такая тебе и нужна.

Мы чокнулись пивными кружками, продолжили в баре Судна, дальше по дороге от Марки. Кое–что начало проясняться. Окончательное решение пришло в Спикизи, в кругу знакомых. Терри согласился с моими мыслями, что это событие очень личного характера, чтобы делать объявление. Но идея одеться неформально пришла только в назначенный день. Терри же пришёл в цилиндре и во фраке! Здорово же мы тогда над ним посмеялись! Пилюля был моим в то время единственным самым близким другом — старый состав группы распался, а новый только входил в мою жизнь. Один только Пилюля не променял своё ко всем миролюбивое отношение. Оставаясь по–прежнему закадычными друзьями, заставил его поклясться перед мальчишником, который мы наметили на половину двенадцатого ночи, что прежде чем я женюсь, он поможет организовать мои встречи с лучшими лондонскими дамочками, засев на телефоне, и я успею получить их всех по очереди до того как встретимся с парнями около полуночи.

— Без вопросов, — заверил он меня, — начнём же прямо сейчас.

Таковы были условия, и он собирался позвонить мне, пока я буду развивать тему яиц с Сильвией.

— Начинай, я готов, — ответил я ему.

Улыбка расползлась по его лицу. В предвкушении он даже потёр руки. Пилюля был готов доказать, что именно он лучший в мире роуд–менеджер. Он всегда мечтал работать с Animals, но Таппи Райт крепко держал свои позиции, да ещё и был одним из нас, так что Пилюля ни разу не смог размять с нами свои мускулы, несмотря на то, что справился бы не хуже Таппи.

Он составил для меня плотное расписание, сел на телефон, и возил меня на такси в разные места, держа руку на пульсе моего яичного эксперимента. Я предупредил его, что, очень может быть, это последний такой эксперимент в моей жизни.

— Вот здесь я всё расписал. Начнём с Мейфэйер, завтра в полдень. Я привезу тебя к Пэм, вы познакомились на Ready, Steady, Go!, помнишь? Она будет тебя ждать в баре гостиницы Хилтон. Твоё дело, как ты проведёшь с ней время, но, гарантирую, этот полдень с ней ты запомнишь, и будешь вспоминать даже среди ночи со всеми твоими тётками из моего списка.

Следующей — Шана в Фулхеме, за ней в семь вечера снова в Мейфэйере — Сильвия.

— Это та, с сырыми яйцами, — предупредил меня Пилюля. — Обо мне не беспокойся. Я буду неподалёку в телефонной будке.

Мы оба рассмеялись.

В половине десятого — Джени из Нью—Йорка над квартирой Джими. В десять — «Зигги».

— На неё у тебя только сорок пять минут, а ты должен знать — она любит поболтать. Затем поедем к Сью. Она будет тебя ждать к себе, в Мейфэйер. Далее, Ева в полночь, так же в Мейфэйере. Потом в час ночи я должен забрать ребят в баре в Кромвеллиане (а не в Спике, как предполагалось ранее). Последний вопрос. Стоит как всегда?

— Как скала!

Я многого уже не помню, что тогда произошло между полднем и той полуночью. Вспоминается одно хлюпанье и чавканье. Да, именно лучшего описания не найти — сплошное хлюпанье и чавканье.

Пэм, моё первое свидание, чёрная прелестница. Она ждала меня в баре гостиницы Хилтон.

— Доброе утро, — сказала она насмешливо. — Знаешь, я ещё никому в своей жизни не назначала свидания в два часа дня.

Привстав со своего стула, она крепко обняла меня, при этом так взвизгнув, что произвела переполох среди всех, находящихся в баре. Ужасно неловко. Но она была восхитительна.

— Ты такой большой ребёнок. Никогда не повзрослеешь. Для тебя жизнь — сплошной праздник. Выпить хочешь? Да, кстати, у нас уже есть номер? Ведь для этого же ты позвал меня сюда, — рассмеялась она своим очаровательным Ист–Эндовским кокни.

— Ха, будь уверена. Пэм, мне не обойтись без твоего прелестного ротика, было бы просто непростительно. Что тебе заказать? Я плачу.

— Отлично, я бы выпила очень большой скоч с кокой, — рассмеялась она.

Всё остальное произошло на высоте, на двадцать четвёртом этаже, в номере, так благоразумно заказанном заранее для меня Пилюлей.

Мы провели всё начало дня в любовных утехах, и на прощанье я чмокнул Пэм в щёку. Я всё ещё завязывал свои шнурки на ботинках, когда такси въехало в район Фулхем. Шана ждала меня у Зута. Дверь нараспашку, дома никого. Взбираюсь по лестнице. Темно. Луч света. Это Шана. Ощупью идём по лестнице. Разговариваем о женитьбе. Она, оказывается, собирается выйти замуж. Поговорили, поцеловались.

— У меня назначена встреча, — сказал я.

— Конечно, не опоздай. Пока.

Возвращаюсь в Мейфэйер для встречи с Сильвией. Домофон. Открывается дверь, автоматически. Поднимаюсь по лестнице. Пилюля уже здесь, в одном из шкафов, затевает нашу старую игру. В любом случае, я здесь, Яйца–на–Завтрак, пока Пилюля на своём наблюдательном посту.

После всего мы сели выпить пива, втроём. Мы здорово посмеялись тогда. Прощай Сильвия. В девять я уже на пути в Сохо, спешу к Джени. Рассыпаюсь в извинениях, хочу, чтобы она послушала мою новую пластинку. Она великая любительница розыгрышей. Половина десятого. В квартирке Джими Кати нет. Болтаем. Целую и говорю, что увидимся завтра на церемонии. Десять часов. Зигги. Она как всегда на крыше, глаза устремлены в космос. Наблюдает за летающими тарелками. Мне потребовалась вечность, уговорить её спуститься вниз. Когда же мне это удалось, мне пришлось исполнить задуманное прямо на полу, продолжив в лимузине. Было холодно, неудобно, но всё же сделал это.

Уже без четверти одиннадцать. Еду к Сью. Её нет, а обещала. Я забираюсь к ней через окно по водосточной трубе. Нахожу её нижнее бельё, разбросанное на постели. Входит с бутылкой шампанского, готовая к моему последнему акту.

— О, привет! Что ты делаешь!? Как ты сюда попал? У тебя же нет ключа, ведь так, да? Бёрдон, снова через окно! Ты не исправим. Слушай, а твоя жена знает о твоей страсти к женскому белью?

— Нет, но думаю, скоро догадается.

— Стой! Что ты ищешь в моём шкафу? Закрой его! — бьёт меня корсетом, вывалившимся из её волшебного сундучка со всякими женскими штучками.

— О, нет! Никакого больше шампанского! — взмолился я.

— Где ты был всё это время, пока не пришёл ко мне?

Сообразительная девушка. Пришлось мне сочинить для неё целую историю, почистив горох из стручка. Она нашла всё это очень забавным. А сама — голая на полу, в руке бутылка шампанского.

— Ну же, миленький, иди сюда, хочу посмотреть, осталось ли в тебе, что–нибудь и для меня.

Приключения под стать Гераклу — настолько тяжело мне пришлось, что я уже почти весь выдохся, чтобы испытывать наслаждение. Устал до чёртиков, и всё же пришлось смириться. Но к тому времени как она кончила надо мной трудиться, мир уже снова мне казался таким удивительным. Ушёл я от неё с боем часов, в двенадцать. Последней в списке была Ева — снова в Мейфэйер. Такси уже ждало меня на углу. Я уже был близок к тому, чтобы оставить после себя только следы пепла. Ева — немка, прекрасное тёмноволосое создание.

Потрясающе красивая и совершенно помешанная. В моём вкусе. Позднее в Лос—Анжелесе, когда я узнал её ближе, мы провели вместе много радостных вечеров. А возвращаясь к тем дням, скажу, что тогда мы только ещё присматривались друг к другу. В своём окружении Ева была звездой. Меня ни сколько не удивило, что когда лифт поднял меня до её этажа, тот чёрный парень, которого я давно заприметил по лондонским клубам, в раздражении шёл мне навстречу, тяжело дыша. Бросив на меня сердитый взгляд, прошёл мимо, оставив дверь в квартиру Евы открытой.

— И закрой за собой эту чёртову дверь, мать твою! — услышал я её визг.

Я отскочил от двери, опасаясь, что ему вдогонку полетят какие–нибудь предметы, и вместо него попадут в меня.

— Ева! Ева, это я, Эрик.

— О, Эрик, заходи.

Толкнул дверь спальни. Зажжённые свечи и две девушки на постели — Ева с блондинкой. О, нет, стой! Две блондинки! На Еве был белокурый парик. В свете свечей, из–за её несколько смуглой кожи она выглядела особенно эффектно, впрочем, как и её подруга. Что здесь сказать? Всё, о чём бы любой мечтал.

К тому времени как я добрался до Кромвеллиана, был уже час дня. У меня, должно быть, такое было написано на лице, что все, с сияющими лицами, тут же взорвались аплодисментами и хором запели старую мелодию, I’m Getting Married In The Morning.

— Сделайте одолжение, налейте срочно мне выпить, — произнёс я. — Умру от жажды.

Снова шампанское. О, нет!

Меня окружили знакомые лица, Крис Фарлоу, Джефф Бэк, Кит Мун. Сколько их было «За тебя!», пока я был в состоянии поднять бокал.

Мы с Пилюлей остались одни в полумраке пустынного помещения клуба. Наверху в баре подсчитывали выручку. Здесь, внизу, только я и Пилюля.

— Скоро будет светать, и через нескольких часов ты женишься.

Пилюля встал.

— Удачи.

И растаял в темноте. Пора. Пешком добрался домой, лифт поднял меня на четвёртый этаж. Дверь, соседняя с моей, вела в жилище Вильяма Берроуза. Было тихо как всегда. Я вошёл. Последний раз я здесь один. Я надел новые джинсы и эффектный ярко–голубой с золотой вышивкой афганский жакет, который купил в прошлые выходные. Воистину нетрадиционная предстоит свадьба.

Хорошо помню, как шагал я в эти ранние часы через Сент—Джеймсовский парк в сторону Pretty France, временами поглядывая на часы, чтобы убедиться, что не опаздываю. Мне очень не хотелось заставить её ждать на улице. Я стал шире шагать, надеясь, что от быстрой ходьбы алкоголь, всё ещё пытающийся циркулировать внутри меня, скорее испарится. Вот уже и каменные львы, символ Британского владычества прошедших эпох. Семья, неприкосновенность, брак, дети. Великолепно!

Дышится легко, чувствую себя всё лучше и лучше, и тут вдруг, вот уж чего совсем я не ожидал. Заворачиваю за угол и вижу их, головные платки треплет ветер, сотни женщин с колясками, у многих на руках дети. Не обойти и не свернуть. Откуда они здесь взялись в это время, понять не могу. Одичавшее стадо женщин. И прямо перед моей росписью!

— Ах, ты, подлец, Пилюля, — говорю я себе, и в голове моей начинает кое–что проясняться, — так вот как ты обещал мне тихую и незаметную свадьбу!

Но винить мне некого. О ком я всё время думаю, спрашиваю себя, ну, конечно же, о женщинах, вот и получил. Поворачиваюсь и иду к ЗАГСу.

Толпа эта выделялась бы в любой точке земного шара, а сам стоит на самой высокой ступеньке в своём цилиндре. Очень умно. Выше и солиднее. Единственно он одет подобающе случаю. Все вырядились у кого на что хватило фантазии. Даже я выглядел на фоне них довольно строго. А вот и мой отец, очень даже симпатичный, строгий и консервативный, совершенно непринуждённо чувствующий себя среди этой дикой, но прекрасной толпы хиппи, и принимающий поздравления с не сходящей с лица широкой радостной улыбкой. Рядом с ним, сияющая как чеширский кот моя мама, её глаза стали казаться ещё больше в новых очках. Не толпа, а огромный сад цветов, все здесь. Кроме неё.

Никто её не видел.

— Кто–нибудь видел Энджи? — вырвалось у меня.

Беспокойство, смешанное с отчаянием, отражается на лице женщины, когда ей приходится объяснять нечто подобное мужчине. Что–то среднее между любовью и ненавистью, болью и наслаждением, когда они собираются сказать тебе о том, о чём они знают, что не в их силах предотвратить что–то неизбежное. Они симпатизируют тебе, и одновременно посмеиваются над твоими возможностями. Последовала следующая попытка объяснить мне:

— Нет, она ещё не прибыла. Она немного задерживается. Не беспокойся.

Я присел на ступеньках лестницы вестибюля регистрационной конторы, стараясь не попадаться на глаза прессы. Приехала съёмочная телегруппа Би—Би-Си. Всё пришло в движение, а я начал испытывать беспокойство. Кругом знакомые лица, взгляды одобрения, большие пальцы вверх. Вот рядом вижу Джеффа Бэка и Hollies всем составом.

Наконец, она приехала. Прекрасная, в лучах утреннего солнца выходит из лимузина, одета в ярко–оранжевое сари, с белым венком в волосах. Полный переполох. Но я счастлив и влюблён. Просто ослеплён любовью.

Близится опыт юного, горячего, обречённого–с–самого–начала брака. О, как легко они начинаются, и как тяжело рвутся. Кольцо на пальце, кольцо в носу. Грубо. У нас были такие отличные отношения. До женитьбы. Словно все черти ада только и ждали этого. А тогда, я не видел никого, кроме неё. Держа в руках старую фотографию, мне остаётся только улыбаться. Рассмеялся, разглядывая пожелтевшие карточки, ах, так вот что весь мир зовёт подружками невесты! Вот они все, улыбающиеся. Пэм, Шана, Сильвия, «Зигги», Джени, и Сью, и Ева. Мать Анджелы улыбается и улыбается моя мать, и, по–видимому, изо всех сил храбрясь, мой старик локоть о локоть с моими самыми что ни на есть хиппиевыми друзьями. Пилюля, Зут Мани, Энди Саммерс и бесконечная череда друзей и знакомых. Эх–хе! старые добрые времена!

Затем после церемонии мы вернулись продолжить наши возлияния в ближайшем, а им оказался Спикизи, клубе. В полумраке Спикизи, вдали от официальной части нашей церемонии, я, наконец, вздохнул с облегчением, каждый пытался найти местечко в баре. Дамочки в одной части зала, мужская половина гостей — в другой. Множество известных лиц вливались непрерывным потоком через раскрытые двери, и все Animals, и вся моя новая группа. Вижу незнакомое лицо, блондин, очевидно впопыхах стремился нарядиться поэкстравагантнее, и ничего лучшего не нашедший куртки лётчика, с запоминающимся лицом и выпирающей нижней челюстью. На шее у него тридцатишестимиллиметровый никон, а в руках — пентакс. И не переставая жуёт резинку. По любому случаю пытается снять меня, я ему и говорю, лучше бы обратил своё внимание на Энджи. Вот и посеяны семена ревности.

Приём поздравлений окончен. Остались немногие. Остались только мы с Анджелой у барной стойки в опустевшем Спикизи. Подол сари, окутывающий её тело, загрязнился и замахрился. Она устала. Пора домой. Должно быть, было уже девять. Такси поймать не реально. Обнаружил в кармане ключи от микроавтобуса Animals. Он так и остался стоять на Маркет–стрит, где мы однажды нашли его покрытым слоями губной помады, надписями неистовых поклонниц.

— Пошли, поедем домой на гастрольном автобусе.

Внутри он был забит оборудованием, так что Энджи в её элегантном сари пришлось лечь прямо поперёк рядов вокс–усилителей. И под плавные качания микро под тяжестью груза я повёз Энджи домой. Невеста среди гастрольного груза. Мне показалось это забавным.

Но ей совсем не показалось.

12. В Калифорнию

Новый состав с Дейвом Рауберри, Барри Дженкинсом, Часом, Хилтоном и мною вернулись в Америку в 1966 году. Мы все надеялись на успех и удачные выступления. Но дела начали складываться наперекор нашим желаниям, и я почувствовал иллюзорность всего предприятия.

М. Дж. уехал на Багамы организовать задуманную схему, с которой все согласились, перед тем как покинуть Лондон. Майк заверил нас, что познакомит нас с нужным человеком, который всё сделает за нас. Встреча должна произойти на его яхте. Тем временем от обязательств перед американским телевидением нас никто не освобождал. Нас пригласили выступить в Рождественской программе Лайзы Минелли в качестве Little Red Riding Hood. Мы должны были изображать волков. Большое дело! Но где здесь, скажите, рок–н–ролл? Меня это сильно задело, но ребята восприняли это вполне серьёзно. Мне бы хотелось вместо этого поджемовать в нью–йоркских клубах, но я бы попал в немилость американским музыкальным профсоюзам. Майк пытался отговорить, ссылаясь на то, что это могло поставить под угрозу вообще все наши американские гастроли.

Я чувствовал себя заключённым и строил планы побега. Меня угнетали тянущиеся бесконечно часы съёмок эпизодов этой Рождественской программы. Успел возненавидеть наши роли маленьких волчат с бутафорскими ушами и серую шерсть на наших лицах. Гримировали нас не менее трёх часов, сожравших наше утреннее время. М. Дж. всё ещё не терял надежды сделать из нашего лишённого кожи блюз–бенда поп–группу. Мне это совсем не нравилось. И я начал понемногу всех ненавидеть. Но похоже, все были другого мнения. Им даже нравилось. Час просто ошалел от близости Лайзы Минелли. Сиял как начищенный медный таз. Но всё когда–то кончается. Кончились съёмки на телевидении. Пришло время возвращаться к рок–н–роллу. Нам предстояло дать несколько концертов на севере штата Нью—Йорк. И снова мною завладело странное чувство среднее между паникой и безразличием. Чем–то необходимо было пожертвовать и этим чем–то был я.

Клаустрофобия. Не разорвать путы. Ни с кем не попрощавшись, я ушёл и направился в Центральный парк. Мне просто необходимо было увидеть моего любимого зверя. Вот и он, великолепный индийский тигр. Ходит взад–вперёд по своей клетке. Люди платят, чтобы увидеть его, этот символ дикой природы, свободы, бескрайних пространств. Увидеть его в безопасной для них клетке, так и я оказываюсь для них для всех безопасным с этой новой группой. И очень может быть, он уже давно свихнулся, проведя всю свою жизнь в тюрьме. От символизирует собой всё, что есть в моей жизни верного и неправильного.

Не знаю сколько времени я провёл у его клетки, ловя его гипнотизирующий взгляд. Но уже сгустились сумерки и зоопарк опустел. Я понимал, что уже опоздал на важное для всех выступление. Мне бы сейчас лететь на север, но я пропустил свой самолёт.

На следующий день М. Дж. устроил мне головомойку. Каким–то чудом ребятам удалось сыграть без меня этот концерт. При свете дня я осознал, как плохо я поступил с ребятами, бросив из на произвол судьбы. И я пообещал перед ними всеми до конца гастролей загладить свою вину. М. Дж. вздохнул с облегчением, как и все в группе. Оно были рады моему возвращению, и мы были снова вместе одной командой. Но несмотря ни на что всё по–прежнему шло наперекосяк. Начал высказывать нам своё возмущение Дейв Рауберри, видите ли, ему кажется, что ребята его сторонятся.

Всё прояснилось с нашим прилётом на Багамы. Там мы должны были познакомиться с нашим налоговым экспертом. Начнём с того, что поселили нас не в гостинице, а на яхте. Вот там то и пришёл конец нашим Animals. Все стали слишком разными. Нет с нами Алана. Ушёл и Джон Стил. Хотя и нравились мне влившиеся в наш коллектив ребята, но некое волшебство, которое связывало нас, испарилось.

Мы стойко выносили напряжение тяжелейших гастролей, но за такую адскую работу мы не получили должного вознаграждения. Невероятно, но мы получали по две сотни фунтов в неделю. Может показаться, что это большие деньги для тех лет, но это на самом деле мелочь по сравнению с капиталом, который делали на нас наши хозяева.

М. Дж. собирался рассказать нам о мешках денег, которые будут в безопасности лежать на наших счетах в офшорном хранилище. Вот одна из многих причин, почему мы торчим здесь, на яхте, параллельно записываясь на этой передвижной студии с новым продюсером, Томасом Вильсоном, у кормило, и нам казалось, что записи вроде Don't Bring Me Down будут иметь коммерческий успех. Всё говорило за это. И успех наших американских гастролей, и завоевание новых территорий, таких как Польша, например. Но понятие «коммерческий», угнетало меня, оно было для меня сравни «распродаже». Утрата волшебства — вот что важнее было для меня в тот момент, и если оно не возвратится, я просто по–английски уйду.

Безусловно находиться на Багамах и жить на яхте, ранее принадлежащей членам королевской семьи, было замечательно. Я мог бы там остаться навсегда, но где–то в глубине моей души я чувствовал, что мы никогда не увидим плоды нашего труда, живя там. Как–то утром выхожу я из своей каюты, измученный последствием чрезмерного возлияния прошлым вечером. Перед глазами всё ещё стоит картина отвратительной драки между нашим роуд–менеджером Таппи и Часом.

Они, что, все увольняются? Нам бы собраться в кают–компании. Иду по коридору, Тпппи на камбузе готовит завтрак.

Оказалось, страсти за прошедшую ночь не улеглись. Таппи стоит у стола с огромным кухонным ножом в руках, отрезая маленькие куски свежего мяса и бросая их через иллюминатор в Карибское море, где совершал свой утренний заплыв Час. Этим Таппи хотел, по–видимому, привлечь акул, надеясь, что они завершат произошедшее прошлым вечером. Чёрт, это уже перебор. Последняя капля. Всё. Ухожу. Днём, под полуденным солнцем, на верхней палубе, у нас у всех, включая остальных членов группы, был разговор с М. Дж.

Я сообщил им, что не собираюсь больше так продолжать. Что мне необходим глоток свежего воздуха. Чего–то совершенно нового.

— Думаю, поживу некоторое время в Лос—Анжелесе, — сказал я им. — Хотел бы создать совершенно новый ансамбль. Хочу борьбы, хочу чего–то психоделического, хочу нового звучания. А мы завязли и становимся мочой больного носорога.

Сказал и ушёл. Ушёл, пожав им всем руки. Трудно мне было им сказать всё это, но поступить по–другому я не мог. Этого требовало от меня моё внутреннее чутьё.

Получил письмо от одной подруги. Я познакомился с ней в Сакраменто. Теперь она жила в Сан—Франциско.

«Не поверишь, что здесь происходит, — писала она. — Приезжай, это надо видеть, прежде, чем будет слишком поздно. С любовью, Джуди Вонг».

Прыгаю в первый же самолёт и лечу в Сан—Франциско. Когда я там был в последний свой приезд, то была земля битников и холодного джаза. Только приземлился мой самолёт, сразу увидел произошедшие изменения. Даже в аэропорту молодёжь вся в цветастых одеждах, сандалиях на босу ногу, индейских головных повязках. Всюду длинные волосы и раскрашенные лица.

А вот и жёлтое такси. Протягиваю клочок бумаги юному длинноволосому «уродцу» за рулём. Взглянув на адрес, бросает мне через плечо, повернувшись ко мне лицом:

— Откуда прилетел?

— Из Лондона, — отвечаю, — через Багамы.

— Из музыкального бизнеса? — продолжает интересоваться.

— В точку, — отвечаю.

— Будешь играть в городе?

— Нет, просто осмотрюсь. Хочу отдохнуть. Моя подруга пишет, тут многое изменилось.

— Ну, значит, она тебе ничего не сказала, многое здесь только начинается, здесь много новой музыки, она нарождается прямо у нас дома, во Фриско. Прямо- таки на глазах у всех, тебе понравится. Особенно, если торчишь на старом добром блюзе и буги. Хочешь, довезу тебя до Билла Грэма в Филморе, это немного дальше, за старым Хайт—Ашбери. Слышал там сегодня вечером собираются играть джем. Старший Брат и Держатели Акций, Кантри Джо и Рыба — выступают сегодня в Филморе. Мой тебе совет — обязательно сходи туда.

— О, уверен, моя подруга уже всё продумала, как занять меня этим вечером, — отвечал я. — Спасибо, буду иметь в виду.

Вскоре мы миновали Кэндлстик–парк и необъятное скопление домиков Нового—Мира. Неожиданно шоссе окончилось и привело нас в самый центр Сан—Франциско.

Такси остановилось по адресу, написанному на клочке бумаги у небольшого дома, неподалёку от доков. Джуди жила с Крис Брукс, хорошо сбитой, ясноглазой, круглолицей, остроносой, весёлой и общительной женщиной с двумя детьми, оставшихся от её бывшего мужа, какого–то джазового музыканта. Невысокая, радушная, всегда улыбающаяся, восточная красавица, Джуди — очень тёплый человечек.

Дом пуст. Прохожу весь его, насквозь. Удивляюсь, где девушки? Ладно, думаю, скоро вернутся. У меня с собой была пара долларов, и я решаю пройтись, осмотреться. Набережная должна быть где–то совсем близко. На Рыболовецком причале нашёл английский паб, торгующий гинессом и свеже–сваренным пивом. Как тут устоять? Остаюсь, заказываю полпинты. Великолепно. В противоположном углу сидит длинноволосый блондин с индейской банданой на голове и жуёт из бумажного пакета, полного рыбы и чипсами. В руке полпинты гинесса. Его глаза — то в пакет, то на меня. Покончив с пакетом, встаёт и, вытирая на ходу жирные пальцы о свои джинсы, направляется прямо ко мне. Со стуком ставя свою кружку на соседний со мной столик, говорит:

— Ты — Эрик, верно?

— Да, э… временами меня так зовут.

— Я тоже Эрик, так же как и ты англичанин.

Ага. Северный выговор. Смеюсь. Вот совпадение! Первого человека, которого встречаю в Сан—Франциско, и то англичанина, да ещё зовут как меня, Эриком.

— Местные меня знают, как Эрик–Башка, — говорит и протягивает мне для пожатия руку.

На ладони и остаются следы от жирных чипсов.

— Прости, руки липкие.

— Ничего, у меня тоже, от пива.

— Ты же Эрик Бёрдон из Animals, верно? Слышал группа твоя распалась. Неизбежность не миновать, — произнёс, рассматривая свои ноги.

Большой нос. Голубые глаза, не сходящая с лица улыбка (даже больше моей), длинные соломенные волосы и борода, кожаная сумка на ремне с большими медными заклёпками.

— Я здесь уже год. Просто сошёл с корабля, не сил больше оставаться там. С того самого дня я и здесь, нравится мне этот город. Маленькая Англия, здесь, в Америке.

— Действительно, я заметил, здесь всё как–то по–европейски, — подтвердил я и добавил: — Я остановился у друзей, там, дальше, по этой улице, у Крис Брукс.

— Крисси? О, все знают Крисси. Отличная девчонка. Она точно позаботится о тебе. Можно я угощу тебя выпивкой?

— Конечно, полпинты гинесса.

Он заказал выпивку.

— Удачи, Эрик, — сказал он, пожимая на прощание мне руку. — Ещё увидимся, дружище. Я‑то собираюсь в Филмор, хотя Билл ко мне последние дни немного уклончиво относится. Уверен, Крис, уже всё продумала на счёт тебя. Скоро увидимся, сегодня вечером будет настоящий сан–францисский джем.

Пешком прогулялся обратно, всего несколько кварталов. Вот и дом Крис Брукс. В доме тихо. Дети уже спят. Вижу записку. Крис. Она у соседей, недалеко, через два дома. Джуди — в Филморе. На моё имя будет лежать контрамарка на служебном входе. Там меня встретит человек. Её увижу позднее.

Проверив содержимое карманов, нахожу сорок долларов. Живём. Я вооружён. Выхожу. Сан—Франциско ночью шикарен. Направляюсь в сторону Хайт—Ашбери.

В Хайт–Ашбери когда–то было сан–францисское негритянское гетто. Местные перекрёсток улиц Хайт и Ашбери прозвали «Ненавистным местом», по созвучию (The Hate), из–за новой философии мира и любви. Если ты не за мир и любовь — ты из другого мира, внешнего Хайт—Ашбери, мира, где идёт война во Вьетнаме, где зверствует полиция, где есть расовая дискриминация и межнациональная вражда и где безграничная власть правительства.

Стою на улице этого гетто, передо мною массивная стальная дверь, ведущая за кулисы Филмора Билла Грэма. Несколько харлеев припарковано рядом. Двое копов, явно чувствующие себя чужаками в окружающем их мире, переговариваются по своим рациям. Никто не обращает на них внимания, на этих, вооружённых до зубов инопланетян — толпа бурлит около служебного входа в надежде проникнуть внутрь. За дверью тоже коп, чёрный, постарше тех двоих, снаружи, с благодушной улыбкой на лице, но зорко следящий, чтобы ни одна душа не проскользнула мимо. Но нет, всё же вижу одного–двух счастливчиков, пробравшихся с улицы внутрь. Мой человек пришёл, я назвался. Он закачал головой: дверь для меня закрыта. Кляц. Разворачиваюсь и перехожу на другую сторону улицы.

Копы оседлали свои харлеи и исчезли в наступивших сумерках, сверкая жёлтыми и красными огнями своих мигалок. Длинноволосая молодёжь одета по–индейски. Большинство парней по пояс голые, без футболок — ночи здесь тёплые, а воздух, словно он мягкий. Ремни, пояса плетёные с вышивкой, самодельные, джинсы и ковбойские сапоги. Чёрные, местные, те кто жили здесь до вторжения этой молодёжи, в основной своей массе детей убежавших из дома и прибывающих сюда со всех уголков Америки, совершенно смешались с толпой и у некоторых бумажные пакеты с самодельным дешёвым вином, которое они производят без намёка на виноград. Но вот что меня более всего удивило, здесь, на территории Соединённых Штатов Америки — свободное общение без различия расовой либо этнической принадлежности. Абсолютно никакого напряжения или неловкости.

Вдруг небольшая дверь, ведущая за кулисы, открывается и вижу голову с копной волос, повязанную разноцветной тесёмкой, принадлежащую девушке в голубых джинсах и обтягивающей маечке, кивающую в мою сторону, видимо, старающуюся обратить внимание копа на меня. Палец, сначала показывающий в мою сторону, теперь манит меня, приглашая подойти. Знакомое лицо, где–то я его уже видел. Не могу вспомнить где. Нет, не помню.

— Эй, Эрик, — позвала она меня с сильным южно–техасским выговором, — скорее, давай, тебе разрешили войти.

Я подошёл, она взяла меня за руку — пальцы в кольцах, браслеты на запястьях. Подставила щёку для поцелуя и увлекла внутрь.

— Джуди где–то здесь, наверху, но хотела, чтобы я спустилась и проводила тебя. Я — Джанис, пою со Старшим Братом и Держателями Акций.

— Джанис Джоплин? — переспросил я. — О, я много о тебе слышал.

— А ты — Эрик Бёрдон из Animals? — воскликнула она. — Я тоже наслышана о тебе.

Мы оба прыснули от смеха.

— Рада с вами познакомиться, мистер Бёрдон, — сказала она, даже немного усиливая свой южный акцент.

Она пожала мне руку, с силой встряхнув. И я почувствовал что–то оставленное ею в своей ладони. Взглянул — пурпуровое сердце осталось в моей руке.

— Вот, возьми, хорошо забирает, — произнесла она. — Оузли, тебе понравится, настоящее хорошее дерьмо.

Я сунул его в рот и положил под язык. Сладковатый запах марихуаны медленно плыл, растекаясь по лестнице, пока я поднимался, чтобы попасть в главный зал.

Я стянул куртку, завязал рукава на поясе и огляделся.

— Ого, Джанис, невероятно, просто невероятно!

— Да–да, идём, — тянула она дальше. — Джуди ждёт тебя за кулисами.

Посреди танцпола сидит парнишка, рядом с ним огромный эльзасец застыл как изваяние. Перед ним — плакатные краски и кисти, а сам аккуратно выводит психоделические рисунки прямо на полу, отгоняя танцующих со своей работы.

— Эй, дружище, не наступай на мой рисунок, обойди.

Подхожу к нему, и стою как завороженный. Рядом не терпится увести меня — Джанис.

— Э, ну, Джанис, я же здесь в гостях, позволь посмотреть.

Она рассмеялась и осталась тоже посмотреть, как парень рисует. Всюду по залу мерцают вспышки сигарет с марихуаной. Дьявольский цветок прямо на моих глазах распускается в этом зале любви. Группа парней, взявшись за руки и встав вкруг танцуют. На их спинах — крылатый череп, символ смерти. А чтобы яснее было — цветастая надпись декларирует:

«Ангелы Ада

Оукленд Калифорния»

Они веселятся. Их огромные стальные шлемы, мотоциклетные сапоги с пряжками в унисон двигаются в такт танцу. Брызги красного на полу бьют по глазам так сильно, что чувствую боль. Приглядываюсь внимательнее. Ярче ещё ничего не видел в этом разнообразно расцвеченном помещении — человеческая кровь. Какой–то бедняга — игрушка в их руках. Будто играя в мяч, они пинают его, передавая от одного к другому. Ужас пронизывает меня. Инстинктивно дёргаюсь к танцующим черепам. Джанис грубо хватает меня за руку.

— Стой! Пошли отсюда! Не вмешивайся, они убьют тебя.

Вот тебе и философия любви и мира!

— Но, — продолжила Джанис, будто прочтя мои мысли, — некоторые из них действительно довольно милые парни. Но как решать свои дела — это их право, дружок. Я бы не стала мешать им. Успокойся. Пошли, найдём Джуди.

Нам потребовалось целых четверть часа, чтобы добраться за кулисы. Мы попали в узкие коридоры с множеством дверей по обе стороны, за каждой слышались, то настройка гитары, то регулировка усилителя, рабочие сцены, монтировщики сновали вперёд и назад по этим лабиринтам.

Меня знакомили с рабочей группой Благодарного Мертвеца и Старшего Брата, делающие последнее приготовления для выхода музыкантов на сцену. Один из них прикрикнул на Джанис:

— Джанис, сорок пять минут тебя ищем, смотри, вылетишь отсюда!

Какой–то длинноволосый кареглазый симпотяга прислонился, стоя в углу, чёрные кожаные ковбойские штаны с широким чёрным ремнём, на ногах ковбойские сапоги. Король ящериц, собственной персоной.

— Хочу познакомить тебя с Джимом Моррисоном.

— Привет, Джим, как дела?

— Нормально, работать пришёл или как?

— Э, Animals распались, дружище, вот я и приехал погостить, оглядеться. Здорово здесь, мне нравится.

— Да, верно. А я только вернулся из Канады, гастроли, всё такое, знаешь. Остальные в Лос—Анжелесе. А ты когда туда? Там тоже приличная обстановка.

— Очень может быть скоро, — говорю.

Он протягивает мне банку холодного Бадвайзера. Знакомое лицо промелькнуло в толпе. Крючковатый нос, голубые глаза, длинные светлые волосы завязаны хвостом на затылке, борода и улыбка через всё лицо принадлежали Эрику—Башке.

— О, ты, наконец, решил поучаствовать, да?

— Я только посмотреть, Эрик, действительно только посмотреть.

Крис Брукс выскользнула из темноты — в руке банка пива. И сразу ко мне. Целую её в щёку.

— Видишь, что я имела в виду? — говорит, а сама гордая как сова.

— Да, просто невероятно, фантастика, что здесь происходит, — подхватывает Эрик—Башка. — Кто мне скажет, что ничего не изменилось, увидев такое? Ты хоть заметил здесь что–нибудь плохое? Четыре сотни танцующих фриков и никаких беспорядков.

— Но, а Ангелы, там настоящая драка, — пытаюсь возразить я.

— Ну и что, Ангелы тоже становятся другими, меняются, — настаивает на своём Эрик.

— Да, я уже об этом слышал.

— Вот увидишь, нам удастся изменить здесь всё. Так мы изменим весь мир. Жизнь — это химия, — сказал он, — есть плохая химия, есть хорошая, и в Сан—Франциско сегодня мы стоим за лучшую философию — которая нужна всему миру. Мы сможем прекратить войну во Вьетнаме. Вот почему я уехал из Англии год назад. В Америке есть шанс всё изменить, грядёт революция. Если повести дела правильно, всё заработает. Ты только взгляни как заправляет здесь всем Билл Грэм. Только кажется, что здесь всё хиппи–дитти, этот человек делает и деньги тоже и музыканты у него хорошо зарабатывают. Все они профессионалы, а это только новый взгляд на все старые вещи, новый способ звукоизвлечения. Более открытый. Более искренний. Возвращаемся к корням.

Пока он стоял так, раскрывая передо мною свои взгляды на новый мир философии, вокруг нас образовалось плотное кольцо слушателей.

— Почему только на недельку, дружище, — сказал, снова широко улыбаясь, — жди, вот сейчас придут лётчики, в форме, во всех своих делах, с военной базы, тут неподалёку их база, и хотят, уж не знаю как, — тут он засмеялся пуще прежнего, — они тут летали, летали, знаешь, высоко, а на следующий день, просыпаются и обнаруживают, что все их атомные бомбы исписаны граффити белой краской: «Чёрт, мы никуда не полетим» и «Соска для военных», и дальше, в таком же роде. Я хочу сказать, что ничего не изменится, если ничего радикально не менять, и я не знаю, что будет с нами, если стоять на месте.

Дверь артистической открылась. Широкое, с карими глазами, славянское лицо промелькнуло под кепкой рабочего сцены. Рукава закатаны, явно страшно занят, без сомнения это — он, директор зала, Билл Грэм, стоит посреди комнаты. Приветливо улыбается.

— Джанис, у тебя восемь минут, детка, собирайся.

— Вот так, всё будет хиппи–дитти — Билл крепко стоит у штурвала. Увидишь сам. Пошли, надо обязательно увидеть выступление Джанис.

Мы вышли в переполненный коридор. Случилось так, что я шёл буквально плечо к плечу с Моррисоном, и он успел рассказать мне, что в Калифорнийском университете в Лос—Анжелесе изучал кинематографию до того как присоединился к Дверям и что целью его было создать новое кино в Голливуде. Я сказал ему, что очень интересуюсь будущим кинематографа и что было бы не плохо встретиться и обсудить кое–какие идеи.

— Да, — согласился он, — будешь в Лос—Анжелесе, обязательно встретимся.

Эрик—Башка, как оказалось, знал в Филморе каждый закоулок и хорошо разбирался в лабиринтах коридоров и переходов. Мы шли за ним сквозь толпы почти в полной темноте и вдруг оказались среди огней и расцвеченных стен, так что я от неожиданности даже зажмурился. А тем временем таблетка мескалина, которую мне в руку сунула Джанис, постепенно проникала в мои внутренности, заражая мозг и увеличивая приток вибраций, воспринимаемых моими органами чувств. Мы с Эриком поднялись по узкой лестнице и попали в осветительную, заставленную прожекторами, 16–миллиметровым кинопроектором, ящиками с цветными фильтрами и огромным эпидиаскопом, в котором на стекле смешивались масляные краски и прижимаясь другим стеклом, давали причудливую проекцию на пол сцены и на экран над ней хаотично расплывающихся и смешивающихся цветных клякс.

Оператор следил за интенсивностью цветов и добавляет масляных красок то слева, то справа. В зависимости от музыки и ритма он двигал стекло, добавляя красок по своему желанию и весь зал погружался в пульсирующую игру всевозможных оттенков. Как я понял, такой режиссёр света в новом мире сан–францисского психоделического искусства играет не меньшую роль, чем сами музыканты. Созданное его воображением — оказывается визуальной частью музыки, а сам он — глазами этого психоделического экспириенса.

Джанис — на сцене, купаясь в луче прожектора. Погасили психоделические цветные разводы, падавшие на сцену. На ногах — красные шпильки. На ней — мини. Не могу оторвать взгляд от её сосочков, пытающихся прорвать тонкую ткань обтягивающей маечки, каждый раз, как она топает ножкой в такт или посылает жестом в толпу свою эмоцию. Следя за её выступлением, я снова и снова убеждаюсь с какой силой новая психоделическая эра отвоёвывает пространство у прежнего мирового восприятия. Никакая другая женщина, как эта южно–техасская подруга со своими мамочкиными причитаниями не смогла бы, сколько бы она не топала ножкой, завладеть вниманием и сердцами целого театра так, как это делала Джанис. Ни на какой записи этого не отобразить. Никакая магнитная плёнка нигде в мире не в состоянии передать исполнительское мастерство такого артиста, как Джанис во плоти. Эрик скрутил козью ножку и протянул мне. Я пару раз затянулся и передал Ящерице. Когда она пошла по второму кругу моей головой полностью завладела музыка, я улетел, меня здесь нет, мыслями я уже дома.

Вдруг что–то возвращает меня на землю. несколько полицейских протискиваются через толпу. Косяк тут же слетает с моих губ. Кровь приливает к голове, представляю, как меня выводят отсюда, заставляют глотать такую одну чёртову штуку. А Эрик—Башка заходится от смеха.

— Всё хорошо, это друзья Билла.

Двое чёрных копов вырастают рядом с нами и Эрик передаёт им наш косяк.

— Премного благодарен, дружище, — говорит один из них, смачно затягиваясь.

Перекур на службе. Если рассказали бы, не поверил, но вот я здесь, стою рядом и ничего со мной не случается. Надо ковать, пока горячо. Подходит ко мне Ящерица и громким таким шёпотом, стараясь перекричать музыку, мне на ухо:

— Тебе обязательно надо в Лос—Анжелес, дружище, вот где всё. Ты можешь, конечно, застрять здесь, но тут слишком уж всё заурядно. Если тебя увлекает кино, дружище — там твоё место. Во Фриско хорошо побывать, но жить здесь, нет, упаси боже.

Куй, пока куётся. Посмотрим, как карта ляжет. Для меня не стала неожиданностью статья в журнале Life, напечатанная несколькими неделями ранее, где я прочёл о прогнозах «Смерти хиппи», имея в виду хиппи Хайт–Ашбери.

*

Моё первое жильё в Лос–Анжелесе — снятая комната в огромном старом Том–Миксе у самого подножия бульвара Лорел–Каньон. Дом облюбовали в основном недавно приехавшие в город, такие же как я, среди них оказался и Франк Заппа со всей своей командой Матерей. Прямо напротив, через улицу, стоял дом, некогда принадлежавший Гудини, знаменитому фокуснику. Люди говорят, существует подземный ход из его дома до самого Каньона. Вся округа эта вошла в историю кинематографа. Как мне там понравилось!

Том–микс–дом построен в стиле Дикого Запада. Он так велик, что я даже не видел всех обитателей, за исключением Матерей Изобретения, постоянно возившихся со своими харлеями у нас во дворе. Следующие несколько лет я провёл, мотаясь между Лос–Анжелесом и Лондоном. И пока я в Лос–Анжелесе, мой друг Пилюля присматривал за моим Долмени–Куртом.

За всё это время жену свою я видел лишь мельком. Но однажды в один из проморзглых дождливых вечеров Энджи нарисовалась у дверей моего лос–анжелесского дома. Ветер кружил и завывал — жил я на одной из самых высоких точек Каньона. По тротуару неслись потоки воды — с такой силой лил дождь. На Энджи был чёрный макинтош и совершенно мокрые джинсы.

— Привет, это Энджи. Я не одна, с другом.

Парень сделал шаг вперёд, на нём тоже был макинтош. Их обувь была мокрая насквозь. Совершенно очевидно, у них у обоих огромные неприятности — в Лос–Анжелесе никто не ходит пешком. Приглашаю их в дом, предлагаю горячего чаю. Никогда не видел Анджелу, такой уставшей, несчастной и измождённой.

Наливаю им чай, а сам думаю, слишком много, наверное, кокса, вид у них уж сильно невменяемый, да, думаю, и нагрузились же они. А она — дошла, думаю, до точки. Со своим новым парнем остались без денег. Она в отчаянии: срочно нужно возвращаться в Англию. В посольство идти не хочет, если там появится — закроют ей визу, а она намеревается вернуться ещё в Штаты. Чем я‑то могу помочь?

— Ладно, но у меня сейчас трудно с наличкой, Энджи, но… не знаю, дай подумать, может быть…

Вдруг вижу выход. Счастливый случай привёл их ко мне. Упустить не должен. Конечно, я дам ей возможность вернуться в Англию, им обоим, если… Если поставит она свою подпись на клочке бумаги, расторгая все брачные узы. Я взял чистый лист и две 25–центовые почтовые марки и быстро составил небольшое соглашение:

«Я, Анджела Бёрдон, сим заверяю, что отказываюсь от всех прав на моего мужа Эрика Виктора Бёрдона».

Проставляю дату и обе наши подписи на почтовых марках.

Этот не совсем ещё документ, но для начала процесса он сгодится. На следующее утро я снял для неё денег со своего счета в банке. И она ушла. Ушла из моей жизни, к счастью.

13. Монтерей

Animals пришли к своему логическому завершению, а я составил себе новый ансамбль. Зиму я провёл на Западном Побережье и возвратился в Лондон в поисках подходящих музыкантов, которые могли бы внести свежую струю в новый музыкальный поток, пионерами которого стали Благодарный Мертвец, Кантри Джо и Рыба, Аэроплан Джефферсона и Старший Брат и Держатели Акций.

В Англии, казалось, не понимали цветочной власти. Говорю всем, что это политическое, радикальное движение с целью остановить грязную, аморальную войну во Вьетнаме. Попытка людей противостоять. Но в Англии таких проблем нет. Руки Британии чисты, до поры до времени.

Я вернулся в Калифорнию в 1967, думая остаться там уже теперь надолго.

Дэнни МакКуллок — бас,

Джонни Вайдер — гитара, скрипка,

Вик Бриггс — гитара,

Зут Мани, мой старый добрый компаньон, безумный сумасшедший и

Барри Дженкинс из распавшихся Animals остался на ударных.

Энди Саммерс присоединился к нам позднее в этом же году (он играл с Зутом в его Биг–Ролл–бенде и Колеснице Данталиона) на второй гитаре.

Тем временем Час Чандлер вернулся в Лондон, решив попробовать свои силы в роли рок–импресарио, и его первым артистом стал Джими Хендрикс, великолепный молодой американский гитарист. Он составил трио, найдя двух английских парней, Мич Мичелла (ударные) и Ноэла Реддинга (бас). Так как Опыты быстро приобрели баснословный успех в Лондоне, он решает попробовать их в Америке. Майк Джеффери также становится их импресарио. Я не слышал ни слова от М. Дж. о продлении со мной контракта, поэтому никаких новостей — уже были хорошим известием.

У меня был новый импресарио — Кевин Деверидж, а Терри МасВей стал моим роуд–менеджером. Одним из первых наших выступлений был исторический Поп–Фестиваль в Монтерее, легендарное событие 1967 года, где стартовали все величайшие команды нового психоделического движения. Он стал настоящим манифестом революции Западного Побережья, которая захлестнула в итоге и Англию, а оттуда волной прошлась по всему миру.

Дерек Тейлор из конторы Битлз руководил большинством организационных вопросов, и несколько английских групп были выбраны, чтобы представлять нашу Родину, конечно же, среди них оказались и Новые Animals.

Мне пришлось срочно вылететь в Лондон, подписать контракт на выступление на этом фестивале. С огромной радостью я возвращался обратно вместе с английскими музыкантами, летящими из Лондона в Монтерей. Только подумайте, в одном самолёте вместе с Брайаном Джонсом, Джими Хендриксом, Час Чандлером и целым отрядом репортёров. Весёлая команда — ещё не взлетев, все начали сходить с ума.

Опаздываю. Никаких проблем. Служащие Британских Авиалиний связались по радио с пилотом, и он ждёт меня на взлётной полосе. На служебном джипе они подбросили меня прямо к самолёту, совершенно новой по тем временам модели, Боингу-707. Дверь за мной захлопнулась, оставив снаружи рёв двигателей, и меня встретили улыбающиеся лица разодетых «уродцев», уже, видимо, отлетевших достаточно высоко. Вся носовая часть, занимаемая первым классом, превратилась в шумную вечеринку.

Встал со своего кресла Брайан Джонс и, подойдя ко мне, сунул мне в руку две белые пилюли, тут же мною проглоченные. Наконец, я уселся и перевёл дыхание. Через проход рядом со мной сидел Джими Хендрикс, улыбающийся и восторженно разглядывающий остальных пассажиров.

— Вот, хлебни, помогает в полёте, — протянул мне он бутылку Джека Дениэлса.

Все прежние барьеры между мной, Часом и М. Дж. рухнули, и мы с жаром принялись обсуждать, что же Монтерей может принести Джими Хендриксу.

— Он выведет его на мировой уровень, — сказал Час, и через всё его лицо расползлась огромная улыбка.

— Да и твоей новой группе обеспечен успех, — сказал Майк. — Они собираются заснять фестиваль на киноплёнку. Это будет новый «Джаз летним вечером», даже, думаю, более удачный.

Но вот, наконец, мы все и добрались до места, волнующее чувство, отличная атмосфера. Все стремятся попасть за кулисы, пожать друг другу руки.

— Что за знакомый парень? Неужели сам, собственной персоной, — старался привести его в бешенство Пиг–Пен из Благодарного Мертвеца, в упор разглядывая Брайана. — Сейчас я его напугаю!

Но ничто не могло пронять Джонси. Он так и провёл весь уикенд в облаках.

Что касается меня, должен сказать, моё выступление на Монтерее прошло на достаточном уровне. Без звёзд, но вполне крепко. Похоже, всем понравилась наша новая версия старой мелодии Grinhouse Blues. Сделали мы всё правильно, публике понравилось, но состав группы был новый и многое ещё предстояло сделать, чтобы ребята зазвучали. В субботу к концу дня, спасибо мистеру Джоплину, я поправил здоровье большой охапкой травы. Скрутил пару громадных косяков и засунул их за голенище моих ковбойских сапог, а чёрной лимузин докатил меня до мотеля, где остановился Джими со своими парнями из Опытов. Всем, кто хоть сколько–нибудь были близки к Джими, было ясно насколько важным было это выступление для него самого. Это было его первое в Штатах появление перед публикой, с того дня, как он два года назад покинул Америку ради Англии. И, более того — не только возвращение Джими на Западное Побережье, но и выступление наравне с лучшими мозгами своего поколения! Если он выступит успешно, то войдёт в историю рок–н–ролла, как первый ансамбль смешанных музыкантов. Американские музыковеды уже успели состряпать ему эпитет «Чёрного Элвиса», а слепая Судьба свела его имя на афише рядом с английской группой The Who, которые так же, как и Хендрикс, прибегали к разрушению в своих сценических представлениях, как часть их радикально нового видения роли концертирующего артиста. Для обоих коллективов это оказалось неожиданностью и суровым испытанием, но тот вечер принёс им обоим славу, буквально ошеломив двадцатитысячную аудиторию монтереевского фестиваля.

Иконостасом были расставлены в номере Джими его гитары, и, о, горе, по крайней мере, одна из этих фендеровских красавиц будет вечером принесена в жертву. В лучах заходящего солнца он стоял перед ними на коленях в сверкающем серебристом поясе, белых полусапожках, цыганском жилете и фиолетовой рубашке, рядом с ним — этюдник с масляными красками. Он был один. Я постоял с минуту. Картина из жизни навахо, индеец, собирающийся на войну. Он поднялся с колен, отошёл, с восторгом рассматривая свою работу, присвистнул. Через двор в проёме открытой двери вижу Мич Мичелла с развивающимися на ветру светлыми волосами, как если бы тот хотел их взбить. Он сидел на кровати среди всевозможного размера барабанов.

— Пыхнем, Джими?

— О, да, конечно, спасибо. Как кстати. Как дела?

— О, молодцом. Вечером всё решится?

— Твоими молитвами.

Я запалил косяк, глубоко затянулся. Джими нагнулся, обмакнул кисть в жёлтую краску и начал что–то рисовать на белоснежной гитаре. Жёлтые ромашки, белая гитара. Я протянул ему косяк. Он затянулся и, не вынимая его изо рта, произнёс:

— Знаешь, я слышал они для каждого дня недели придумывают свой цвет для капсул с кислотой, осталось только три вечера, они и приготовили для них три цвета, красный, голубой и фиолетовый. Не правда ли, забавно, а?

Он повернулся, промыл кисть, вытер её и обмакнул в другую краску, на очереди чёрно–белый Фендер.

— Да, выдумщики, — машинально подтвердил я, наблюдая за его длинными чёрными пальцами, наносящими краску на Фендеры.

— Единственное жалко, что нет четвёртого цвета, потому что четвёрка, очень важное число, понимаешь о чём я говорю?

— Да, — сказал я, рассматривая четырёх Фендеров, выстроенных в ряд вдоль стены.

— Вот именно, четыре положительно очень значимое число, — повторил он.

Я сказал ему, что слышал, что после окончания шоу народ собирается дать альтернативный концерт на футбольном поле, принадлежащем какому–то колледжу.

— А ты, пойдёшь? — спрашиваю.

— Конечно, обязательно. Это такое место, где мы все могли бы сыграть вместе отличный джем, а ты как?

— Да, должно быть здорово.

Он снова пыхнул.

— О, мой бог, отличная травка. Я с надеждой жду вечера, дружище. Вечером многое решится. Я весь на нервах. Сегодня вечером для нас стартует космический корабль.

Пришёл М. Дж. и принёс мне окончательный расклад сегодняшнего вечера, кто за кем выступает.

— Хорошие новости, Эрик, Джими выступает после The Who, а не до них, как было намечено ранее. Только не спрашивай меня, как нам это удалось устроить. Была куча проблем с этим, мать их.

Сказал и удалился, широко улыбаясь и потирая от удовольствия руки.

Я подумал о Часе. Отличный парень, просто герой. На его плечах, его кровью, это всё даётся. Расклад получился. Всё, о чём они мечтали и о чём молили Бога. Он стоял у плиты, где две подруги решили приготовить что–то из еды, желая накормить его. Но он остановил их, сказав, что не голоден, что недавно уже поел. Он нашёл свободное место и сел к столу рядом с одним чёрным парнем с лицом ребёнка и широко открытыми глазами, Бадди Майлзом, так все звали этого парня. Затем пришли Ноэл с Мичем и присоединились к Джими, уже сидящим за общим столом. Я оказался последним, и как только я вошёл, Джими изрёк:

— Пурпуровые.

— Да, действительно, пурпуровые, — подтвердил я.

Он рассмеялся.

— Увидимся позже, удачи, — сказал я и хлопнул ему по ладони.

Я вышел и, встретив на улице Брайана Джонса, пошёл с ним смотреть выступление Отиса Реддинга. Великолепная работа, слов нет. Прохладный вечер, облака над сценой несутся так низко, что казалось, ещё чуть–чуть и они зацепят навес. Пошёл дождь, но никто не стал обращать на него внимания, хотя облака, как назло, нависли прямо над сценой и не собирались уходить на протяжении всего выступления Отиса. Впервые после того как познакомился с ним в Мемфисе, я увидел Отиса. Совершенно другой человек. Окружённый мощными чёрными черепами и полностью поглощённый чёрным сознанием. Действительно, удивительно, но он сторонился меня, хотя в тот раз, мне показалось, что расстались мы друзьями. А теперь, здесь, перед этой белой психоделической и совершенно отъехавшей аудиторией он казался потерянным и пытался произвести впечатление, хотя понимал, ради чего те здесь собрались и что все эти люди перед ним думают только о любви. Он открыл им своё сердце, каждому вне зависимости от цвета кожи. А когда запел об уважении, вся эта аудитория превратилась в один комок нервов. Кто–то из прессы подошёл к Джонси: было бы здорово, если бы именно он представил Джими. И Джонси согласился.

Мне захотелось проверить нашего парня. Внизу за сценой было небольшое пространство для настройки, там стояла пара усилителей AC 30 Vox для того, чтобы гитаристы перед выходом могли бы по–быстрому проверить свои гитары. Я спустился по ступеням в плохо освещённое помещение, находящееся прямо под сценой. Джими уже там, и в этот момент как раз подключал свой Фендер с дымящейся сигаретой между струн у колков к одному из Воксов. Бадди Майлз, прислонившись к стене напротив и скрестив на груди руки, широко улыбаясь, следил за каждым его движением. Ноэл Реддинг выглядел очень солидно в дикой психоделической рубашке и узких хорошо скроенных брюках, подчёркивающих худобу его ног и делающих его даже ещё более стройным и высоким. Он кивнул мне, улыбнулся, и протянул мне руку. Мич, со всё ещё развивающимися на ветру волосами, сделал неопределённый жест в мою сторону, будто резал воздух мечом. Джими — в тускло освещённом одной лампочкой неудобном помещении под сценой, веки слегка прикрыты, шевелит губами, будто что–то шепчет, вращает глазами, раздувает ноздри, и растирает мышцы рук. В руках гитара и бесконечно играет: «вака–така, вака–така, вака–така.» Бадди Майлз сделал шаг вперёд и начал ладонями отбивать ритм, а Мич — негромко палочками по стене. Мы все собрались здесь, Час с М. Дж. тоже начали аккомпанировать ладошами. Так, незаметно для себя стали стучать всё громче и громче. Из проёма двери высунулась голова Билла Грэма:

— Эй, тише вы, мать вашу. Вы же под сценой, там наверху всё слышно.

— Так, слышали, что вам сказано — чтоб вас слышно не было! Сидите тихо! Все поняли? Джими, гитару настроил? — выступил вперёд Час.

— Да, дружище, всё в порядке.

— А как сам?

— Великолепно, удивительное чувство.

Все, как и импресарио, сражающийся за них, были готовы к решающему матчу за своё будущее.

The Who уже давили сцену, когда я вышел от них и направился к палатке репортёров. Таунзенд летал по сцене, Долтри по–ковбойски как лассо, крутил микрофонный шнур, «лунный» Кит Мун яростно набрасывался на свои барабаны, вскидывая руки и его чёрные кудри были, казалось, везде. А Бизон, Энтвистл, возвышался как скала, дёргая струны своего Фендера.

— My Generation, да в ней и поётся как раз о моём поколении, вот так–то, да…

Я огляделся. Джонси нигде не было видно. Дальше было то, что сцена оказалась как после бомбёжки, вся в обломках. Откуда–то пошёл дым. От ударной установки осталось только воспоминание. Рассудок Муни помутился. Он крушил всё, что попадалось ему на глаза. Билл Грэм решил, что на них напали террористы и выскочил на сцену, думая оказать первую помощь, и заметался между ними влево, вправо. Съёмочная бригада не верили своим глазам. Они тоже решили, что музыкантов атаковали кто–то из сан–францисских радикалов. Для них для всех происходящее оказалось настоящим сюрпризом. Никто не знал, как на это реагировать. The Who разошлись, круша всё. Взрыв насилия заполонил сцену. Явно вся аудитория была шокирована, они повскакивали со своих мест и наблюдали за происходящим на сцене с открытыми ртами. Никому не верилось в то, что видели их глаза и слышали их уши. Никогда в жизни, ничего подобного они не видели.

Джонси вынырнул из–под сцены, и его появление было подобно выходу Королевы. Публика приветствовала его громом аплодисментов. Он представил всем Джими, как своего лондонского друга.

— Дамы и господа, из Лондона, Англия… из Сиэтла, штат Вашингтон… впервые в Америке, встречайте Опыты Джими Хендрикса.

Джими выглядел великолепно. Впрочем, как и всё трио. Мич сел за невообразимо расцвеченную всеми цветами ударную установку. Джими накинул на себя какую–то несуразную штуку, взятую им взаймы у одной из девиц, ярко красные боа из перьев. Что–то сказал несущественное в микрофон, вроде того, что он «не голубой, знаете», но что у него «отличное настроение и чувствует себя хорошо».

Начали с Foxy Lady.

Look out comin' to get ya'.

Let me stand next to your fire.

Аудитория пришла в восторг. Слушали затаив дыхание, как натянутая стальная струна. Наиболее понравившимися оказались дилановские Like A Rolling Stone и All Along The Watchtower. Эти песни Дилана очень хороши были в исполнении Джими, как если бы были написаны специально для него. Слайд–гитара в All Along The Watchtower звучала как утренний ветер, прорывающийся сквозь проёмы окон старого замка, высящегося на крутом морском берегу.

Нужен был великолепный феерический финал, Джими знал об этом и, спасибо «особому департаменту эффектов» Хендрикса. Как произвести большее впечатление, чем это сделали выступившие до него The Who? Ответ пришёл сам. Бороться с огнём можно только огнём, и именно это он и сделал. За голенищем сапог у него был спрятан баллончик с бензином для зажигалок. И в самом финале, достав его и положив перед собой на сцену свой Фендер, он выжал на него его содержимое и поджёг его. Акт жертвоприношения. Наглядная демонстрация «Бога дающего и Бога забирающего.» А пока он, сидя на коленях перед ней, вызывал пламя, Мич с Ноэлом продолжали нагнетать накал ситуации, вызывая гром на ударных и бас–гитаре, так что аудитория впала в полный транс от происходящего. Хендрикс поднял продолжающий пылать свой томагавк, пластиковая поверхность которого покрылась пузырями и, сделав несколько шагов к публике и замахнувшись, высоко поднял его над головой и с силой ударил о пол сцены. Пламя соскочило и повалил тяжёлый сизый дым, освещаемый сильными прожекторами, мощный фидбэк понёсся в толпу и обратил их в колыхающуюся в едином порыве восторженную массу, а Джими разбитого на куски и всё ещё тлеющего Фендера начал кидать зрителям, как матадор, кидающий отрезанные уши быка своему королю. Он сделал это. Он побил Англию, и вот теперь оседлал Штаты. Звезда его взошла, чтобы никогда не остановиться и не упасть на землю.

14. Побег из Японии

Новые Animals показали себя успешным коллективом, по крайней мере в то время у нас были успешные сорокопятки такие, как например, Sky Pilot, которую мы писали вместе с Королевским Шотландским Гард—Пайпом и оркестром военных барабанщиков. Те гастролировали по Америке и задержались в Лос—Анжелесе, где мы и записали пластинку вместе с ними. Затем мы наложили пулемётные очереди и звуки взрывов и слили всё в одну дорожку. Крупная работа! У меня было желание сделать первую в мире стерео–сорокопятку, а концертное исполнение Sky Pilot совместить со световым шоу и стробоэффектами. Бунт часто бывает следствием похожих опрометчивых фантазий. Альбом назвал «Ветры перемен». Другие нарезки, вошедшие в пластинку это — Yes, I Am Experienced, San Franciscan Nights и Good Times.

Предстояли японские гастроли. Я с удовольствием вспоминал первое своё посещение земли восходящего солнца, но эти доказали, что не всё так хорошо, как хотелось бы. К моему удивлению в аэропорту нас встретил человек в сером костюме и с белыми перчатками на руках, который, как оказалось, намеревался сразу с поля отвезти нас на пресс–конференцию.

— Э, так это мистер Биг, — сказал Зут Мани, ещё не отдышавшись, когда прибыл этот человек, посланный агентством.

Кевин, наш импресарио, пожал руку мистеру Бигу, который и пригласил нас в свою страну. Ростом он был пяти футов, добавьте сюда жёлтую кожу и зловещую улыбку. Улыбаясь, сверкал он золотым зубом. Что–то в нём было пугающее. Я приготовился к худшему. Тем не менее, я всё же надеялся, что гастроли протекут спокойно, раз с нами поехал Терри МакВей, в качестве роуд–менеджера.

Три дня скучнейших, утомительных интервью, наконец, прошли, и мы стали готовиться к первому нашему выступлению этих японских гастролей. Осака. Мы приехали на место в новейшем, делающим 100 миль в час, скоростном поезде. Концерт прошёл, как один оборот стрелки часов. Отличное получилось шоу. Таким началом мы все остались довольны. Аудитория аплодировала, как принято в Японии, достаточно сдержанно, но могу сказать, им понравилось. Всю следующую неделю мы мотались из Токио, на разные большие, хорошо организованные концертные площадки.

Все под впечатлением японской обходительности и манер, так, одним вечером, в конце нашей первой гастрольной недели мистер Биг пригласил нас на обычную в таком случае обжираловку. Вся наша группа полным составом и сотрудники агентства принимающей стороны, уместились за огромным продолговатым столом в одной из задних комнат лучшего Кобе–стек ресторана, находящегося на Гинзе, одной из главных улиц Токио. Мистер Биг в своём костюме из ткани, которую здесь за чрезвычайную прочность и мягкость зовут акульей кожей, сел в конце стола и потирал руки, от удовольствия его лицо ещё более расползлось, оставив от глаз одни щёлочки. Обожравшийся сметаной котяра. Он посмотрел на меня и, слегка кивнув, произнёс:

— Сегодня вечером, Бёрдон, сынок, Нам предстоит большая работа. Мясной кобе, а?

Я тоже улыбнулся, кивнул ему и сказал:

— Да, конечно.

Я оглядел присутствующих — сияющие как баклажаны лица, и радостные возгласы при виде полдюжины японских красавиц, вносящих столовые приборы и закуски. Белоснежные накрахмаленные салфетки, как детские слюнявчики, были всем нам повязаны нежными японскими ручками, владелицы которых, как мы скоро к нашему нескрываемому удовольствию расселись рядом с каждым из нас и стали готовить кобе–биф прямо на столе перед нашими изумлёнными взорами, для каждого в отдельности! Волшебная страна, настоящий мужской рай!

На следующий день, расплатившись с такси, я задержался перед зданием, в котором предстояло нам выступать. То, что оно находилось на самой дальней части Центра, в конце Гинзы, ничуть меня не удивило. Я уже привык, что в Японии концертные площадки могут располагаться в самых странных местах. Но когда лифт меня поднял на шестой этаж, я с удивлением услышал, как из темноты помещения донёсся голос Денни МасГаллока:

— Не моё это дело, дружище, но здесь даже нет места поставить басовый усилитель. Выглядит всё ужасно. Я не могу его положить набок, это убьёт весь звук, да и усилитель может сгореть.

Слышу, ещё чей–то голос:

— Зут, а Зут, они собираются расширять сцену, для вторых клавишей, а?

— Нет, не думаю.

В темноте слышались недовольные голоса ребят. Затем услышал я уверенный голос Терри МакВея.

— Ладно, к чёрту пререкаться, мужики, мы увеличим сцену партекаблями, скрепив их между собой, всё будет путём.

Я крикнул в темноту:

— Терри, Терри. Что там у вас, я ни чёрта не вижу.

— Погоди.

Лучик фонарика, танцуя, приблизился ко мне.

— Что здесь происходит? Это здесь? Здесь мы должны выступать?

— Да, в общем–то так, но сцена маловата, мы занимаем обычно больше места, но мне думается, мы уместимся. Это всё из–за контракта, — извиняющимся тоном сообщил мне Терри.

Это настолько сбило меня с толка, что я даже не побеспокоился переговорить с остальными парнями. Я повернулся к выходу и столкнулся в дверях с Кевином. У него был такой вид, будто он только что пробежал олимпийский марафон.

— Ладно, Кевин, что за история с этой площадкой? То есть, мне интересно, мы собираемся здесь работать или что? То есть, я хочу сказать, это то мест?. Мы группа, которая создана выступать перед разумным количеством людей. Для этого мы и приехали в Японию и делали это пока достаточно успешно. Почему вдруг нас впихнули в такой небольшой клуб, вроде этого? Это что, прихоть мистера Бига? Или это просто его клуб?

Молчит… Смотрит в пол, затем взглянул всё же на меня:

— Да, верно, это его клуб, разве это что–то меняет?

— Ага, вырисовывается ясная картина, — говорю. — Сколько здесь запланировано выступлений? Пару вечеров для мистера Бига и для его гангстеров? Знаешь, я хочу видеть этот наш контракт и желательно на английском языке, или я выхожу из игры.

Сказал и направился в Гинзу. Пройдя несколько кварталов и нисколько не успокоившись, а только ещё более вскипев, я вдруг понял, что заблудился. Никаких мыслей в какую сторону идти нет. Поддавшись импульсу, захожу в первую же попавшеюся мне лавку. Со света попадаю в тёмное помещение, глаза постепенно справляются, и вижу, что вокруг полным полно мечей и огнестрельного оружия.

Купил газовый пистолет, сунул его в карман и тут же почувствовал себя гораздо лучше. Глупо, но так это и было. Кевина встретил в вестибюле вместе с мистером Бигом, как всегда расточающего море улыбок. Кевин упёрся глазами в пол, думаю, решает сменить ли дизайн носков своих ботинок или нет.

— Ну, так как, каков расклад? — спрашиваю.

Кевин продолжал смотреть в пол.

— Понимаешь, кажется, они чего–то недопонимают, я никак не могу им втолковать, э, знаешь, это наше право иметь при себе контракт на английском языке.

— Да, думаю, тебе бы всё же надо им втолковать это, Кевин, — говорю.

Мистер Биг, как если бы не видев нашего замешательства, улыбнулся, церемонно поклонился и, щёлкнув каблуками, сказал:

— Сегодня вечером, ещё много действия. Позднее.

Повернулся и пошёл к лифту.

— Это было в контракте, Кевин? Ты знал об этом?

— Не знаю, что и сказать тебе, — произнёс он.

— Ну, а я знаю, что сказать тебе. Знаешь, я не работал в таких маленьких клубах как этот со времён ньюкаслского Даунбита, с тех пор прошло много времени. То есть, ты ждал от меня, что я соглашусь на эту берлогу? Не будет этого. Ты наш импресарио, так, да? Так уведи нас отсюда и сделай так, чтобы мы выступили в достойном месте. Я отказываюсь потакать чёрному рынку, мать его!

Я распалялся всё сильнее и сильнее. Я бушевал.

— Слушай, там напротив, через улицу, я видел кафе, приведи туда всех ребят, я буду жать вас там, и мы обговорим все подробности, чтобы такого больше не случилось.

Я вошёл в кафе вместе со всеми. Мы расселись за длинным столом в углу, подальше от остальных посетителей. Там уже были двое клоунов мистера Бига. Кевин кивнул этим мордоворотам. Один из них поднялся и подошёл к нашему столу и на отличном английском спросил, что нам заказать из выпивки.

— Позвольте вас угостить? — сказал он. — Выпьете за вашего верного промоутера. Могу я предложить всем вам скоч?

Мы как один всплеснули руками. Скоч, здесь, в Японии. Я сбился с ног в его поисках. Это высший знак уважения, знак того, что вы в гостях, и ваше любое желание для них закон. Шесть рук взмыли в воздух, шесть порций виски было заказано. Однако официант принёс семь стаканов — шесть с виски, седьмой пустой, если нем считать льда на его дне. Виски тут же было распределено на столе. Пустой стакан со льдом так остался стоять там, где его поставил официант, напротив нас. Никто ни словом не обмолвился.

Один из клоунов мистера Бига, тот кто заказал нам виски, сел рядом с Кевином и принялся шептать ему на ухо что–то по–английски. Подошёл к нашему столу и второй, но встал рядом, садиться не стол, а молча стал наблюдать за происходящим. Только я решил произнести тост, как этот парень извлёк свою правую руку из кармана и занёс кулак над пустым стаканом. Пальцы разжались и в стакан со звоном упала пуля 9–миллиметрового калибра. Энди Саммерс, наблюдая за всем этим широко раскрытыми от удивления глазами, под столом легонько пнул меня ногой.

— Видел?

— Конечно, — ответил я.

Я стоял, стакан виски в руке.

— За здравие, — и, поставив виски обратно, я снова в гневе выскочил на улицу.

Широко шагая, старался я побыстрее уйти от этого чёртового кафе. Пальцы невольно до боли сжимали рукоять немецкого газового пистолета. Чёрный рынок, парни явно заигрались в гангстеров. Проклятье! Я в этом не собираюсь участвовать. Клянусь. Ни—За-Что! Но нужно было ещё кое–что выяснить. Звоню Терри.

— Они собираются нам платить? — кричу я в трубку.

Половина денег уже перечислена нам на счёт в банк в Америке.

— А остальная половина? — полез я в бутылку.

Я точно дойду до конца!

Терри прекрасно понимал о чём я и каковы мои чувства.

— Хорошо, я постараюсь выяснить, я найду Кевина и выведаю у него, что здесь происходит.

Повесив трубку, направился к лифту. Останавливается он на пятом этаже, открывается дверь и я вижу в коридоре Кевина с белым как его костюм лицом. Сначала подумал, что он поправляет галстук, но когда он опустил руки, увидел страшную огромную улыбку под его челюстью. От уха до уха через всё адамово яблоко протягивался отвратительный красноватый след.

— Боже праведный, что с тобой случилось? — вскрикнул я и нажал кнопку первого этажа.

— После того как ты ушёл, они прижали меня в угол. Все ребята уже ушли, я остался один. Тот парень, который бросил пулю в стакан, выхватил короткий самурайский меч и полоснул им мне по шее. Сказав: «Или вы играете, или ты умрёшь».

Я бросился в свой номер и начал обзванивать парней, чтобы они ни при каких обстоятельствах не вылезали из своих номеров, паковали свои вещи и были готовы вылететь утренним рейсом. Затем позвонил Терри, чтобы он заказал билеты на Пан—Ам.

Никто из нас так и не сомкнул глаз в ту ночь. Все сидели запершись в своих номерах и смотрели по телевизору самурайские фильмы, пока не погас экран. В животах колит, нервы ни к чёрту, на пределе, все ждём рассвета. Я лежал на постели, когда Терри МакВей, поднявшись на мой этаж, сообщил, что багаж весь упакован и готов к отправке. Только я кивнул в ответ головой, как зазвонил телефон.

— Доброе утро, сэр. Сейчас четыре тридцать утра, вы просили вас разбудить.

Скоро мы все собрались внизу в полуосвещённом вестибюле. Терри расплатился за гостиницу и вызвал такси. Кевин, несмотря на подавленное состояние, исчез как обычно, сославшись на неотложные дела. Сквозь моросящий дождик вынырнуло первое такси. Мы уже были все на улице и следили как двое молодых японцев, служащих гостиницы, помогали нам грузить наш реквизит на крышу такси и вязать узлы.

Затем, вдруг, совершенно неожиданно, от тени на противоположной стороне улицы отделились трое, достаточно крупных, видимо очень чем–то рассерженных, японцев. Скрестив на груди руки, они молча стояли, наблюдая за тем как мы грузим наше оборудование. Как только первое такси было готово ехать, они сдвинулись с места. Первый японец, поспешив перегнать остальных, подошёл к нашему таксисту и что–то ему сказал. Таксист нажал на тормоз и поставил машину на нейтралку. Терри МакВей, не вынимая, как обычно прилипшею к губам сигарету, пошёл за уже чуть отъехавшей машиной и прорычал этому японскому таксисту:

— Мы играем здесь за деньги, ты, несчастная твоя душонка. Чего ты слушаешь этих парней. Езжай, давай, двигай!

И он разразился таким потоком брани, что таксист не мог не согласиться с приводимыми им доводами. Он включил зажигание, снял ногу с тормоза и начал понемногу двигаться вперёд. Тут включились те трое мордоворотов, они начали что–то кричать и угрожающе размахивать руками. Но всё же позволили уехать первой машине и подошли ко второй. Но та, в которой сидели Энди, Зут и Денни МакКаллок, уже тоже успела отъехать. Они так и не выразили своё недовольство второму таксисту. Итак, две уже были в пути, а третья только собиралась отъезжать. В ней должны были ехать, кроме меня, ещё Терри и Кевин. Мы втроём насели на нашего таксиста. И погнали в аэропорт.

Кевин отчаянно пытался расплатиться кредиткой. Он пробовал объяснить девушке, что наличных денег у нас ни у кого нет и что могла бы она пойти нам на встречу и, приняв во внимание наше бедственное положение и пойдя против правил, принять оплату по карточке. Те трое клоунов приехали в аэропорт как раз в тот момент, когда он пытался объяснить, что нас здесь задерживают против нашей воли. Девушка мгновенно оценила ситуацию и стала выписывать билеты. Минута, другая, нервы напряжены, ногтями отбивает он такт. Вся группа ждёт, расположившись в кружок на сияющем кафельном полу посреди огромного зала аэропорта прямо перед стойкой регистрации. Ну, прямо кадр из старых вестернов — составленные в круг фургоны в ожидании атаки индейцев. Один из вражеского лагеря отошёл позвонить, в то время как двое остались нас сторожить. Наконец, билеты были оформлены и посадочные талоны выданы. Тогда Кевин неспеша, стараясь придать себе безразличный вид, с портфелем в руке направляется прямо к нашим врагам. Он вернулся ни с чем, сказав, что никто из них не говорит по–английски, но, как он догадался по их жестам, представитель Агентства уже в пути к аэропорту. Медленно раскрылись автоматические двери и в зале появился мистер Биг. Они с Кевином отошли в сторону, чтобы всем остальным не было слышно их разговора. Казалось, говорили они вечность. Наконец, Кевин вернулся в наш осаждённый лагерь.

— Он говорит, что очень сожалеет, что всё так повернулось и что это величайшее недоразумение, и разрешить его может только его начальник, за которым уже послали машину. И скоро приедет настоящий мистер Биг.

— Так что это? Значит ли это, что он не мистер Биг? — заволновался и поднял брови Зут.

— Ты прав, и его начальник прибудет с минуты на минуту.

Снова распахнулись автоматические двери, и перед нами возникла фигура настоящего мистера Бига. Ростом он был даже ниже меня. Круглые, в тонкой оправе, с очень большими диоптриями очки. Худой и тщедушный, болезненного вида человечек в безукоризненно сидящем деловом костюме с белоснежным сменным воротничком и галстуком, явно слишком большим для него. Начищенные до блеска кожаные ботиночки и складной зонтик с портфелем дополняли картину. По обе стороны от него, на полшага отступя, высились двое его телохранителей. Они пересекли зал по направлению к своим соотечественникам и, видимо, начали обсуждать сложившуюся ситуацию. Затем позвали Кевина. Оставив нам свой портфель, он подошёл к ним и сел за стол напротив настоящего мистера Бига.

Солнце начало всходить и небо порозовело и начало светлеть. Было ещё темно, когда мы приехали и время тянулось мучительно долго. Казалось, мы сидели здесь так уже несколько часов. Кевин вернулся за портфелем.

— Простите, что так долго, — сказал он, — но у них до сих пор нет нашего контракта на английском, чтобы мы могли его прочитать. Но они заявляют, что всё было оговорено с самого начала и что мы, оказывается, согласились дать несколько выступлений в этом клубе и они не понимают, из–за чего весь этот сыр–бор.

Все плотным кружком обступили Кевина, с тревогой вслушиваясь в каждое, произносимое им слово. Но тут вмешался Зут:

— Чёрт бы их побрал, они «не понимают из–за чего весь этот сыр–бор!» Да вы посмотрите на шею Кевина, а та пуля в стакане со льдом, что они говорят об этом? Господи, да, мне никогда не понять этих людей.

— Да, Кевин, — поддержал его я, — не забывай, ты именно тот, кто теперь носит шрам от клинка на своей шее.

— Ладно, — пожимая плечами сказал Кевин, — вы правы, я не должен забывать об этом и поддаваться на их уговоры. И пока не пришло время посадки, пойду, займу их разговорами, попробую отвлечь их и успокоить.

Прохаживаясь внутри нашей импровизированной крепости, я всё время сжимал рукоять пистолета, лежащего у меня в кармане. Но когда я увидел какого размера их пушки, я почувствовал полную беспомощность и совершенную бесполезность моего крошечного газового пистолетика против этакой громады живого мяса. Не отрываясь, все следили за переговорами, происходящими на другом конце зала. Наконец, Кевин поднялся и держа в руках свой портфель вновь направился к нам.

— Вот что, похоже, мы влипли. Ситуация практически неразрешима. То есть, нет никого, кто бы смог нам помочь вести переговоры. Они плохо говорят по–английски, а я совсем не знаю японского. А что ты думаешь по этому поводу?

Я резко обернулся, передо мной стоял мистер Биг, настоящий мистер Биг. Он взглянул на меня сквозь свои очки, его губы приоткрылись, обнажив ряд чудовищно крупных жёлтых зубов.

— Мистер Бёрдон, почему вы отказались петь в моём клубе? Зачем вы разочаровываете ваших японских поклонников? Почему вы хотите сейчас уехать?

Вот такой вот состоялся разговор. Лицом к лицу. Во всём винили меня одного. Я вскипел. Я смотрел прямо ему в упор, и ярость растекалась по всему телу. Не осознавая, что говорю, рот мой сам выкрикивал слова.

— Почему я разочаровал японских поклонников? Почему я отказался петь? Вы не понимаете, сэр, впервые я приехал в эту страну не так давно, примерно год назад. Всю жизнь мне внушали, что японцы наши враги. За свой первый приезд я понял, что японцев недооценили. Почему — я понял тогда, что ваш народ очень деликатен, общителен и образован. Я полюбил вашу страну и ни в коем случае не хотел бы разочаровать или огорчить наших японских поклонников, мы уважаем их до глубины души. Но вы, вы разрушили моё представление о японцах. Я перестал уважать вас и вашу страну. Я не хочу выступать здесь, и я не хочу больше об этом говорить. Вы понимаете?

Он стоял передо мной, то смотря на меня, то в пол. К моему удивлению, слёзы выступили у него на глазах, увеличиваясь в размере стёклами его очков. Большими градинами скатывались они по его щекам и падали на костюм в тонкую полоску. В абсолютной тишине. Девушки за стойкой Пан—Ам замерли, глядя на нас в немом изумлении. С открытыми ртами. Молчание, которое длилось, казалось, часы, затем, вдруг, все три автоматические двери, ведущие на улицу, распахнулись, и словно океан ворвался в вестибюль аэропорта — японские школьники с блокнотами и карандашами обступили нас.

— Автограф! Автограф! — послышались отовсюду возгласы.

Они облепили всех нас и наш багаж. Досталось и грузчикам и стойке Пан—Ам. Откуда они взялись, как они узнали, я не знал, но и не хотел знать. Стал раздавать автографы, один, ещё один, сколько успею. А они всё прибывали и прибывали. Мистер Биг, ассистент мистера Бига, Кевин, грузчики, всех захлестнула волна синей школьной униформы и улыбающихся, счастливых лиц. Под прикрытием этой живой волны мы медленно продвигались через зал, продолжая сражаться со своим багажом, к выходу, ведущему на посадку.

Опыт Новых Animals стоил мне дорого. Но, несмотря на всё, я всё ещё предан рок–н–роллу, всё ещё с надеждой смотрю вперёд.

15. Невразумительная каша

На обратном пути, разговаривая с Кевином о тех убытках, которые мы понесли из–за провала японских гастролей, в чём я был перед ним полностью ответственен, выяснилось, что ему пришлось подписать целую кипу чеков примерно на четверть миллиона долларов, чтобы нас выпустили из страны. К счастью, у нас была короткая остановка в Гонолулу, которая пришлась по времени на рабочие часы, и он успел позвонить в банк и отменить эти чеки. И с лёгким сердцем мы уже летели домой в Лос—Анжелес. По крайней мере, мы так думали.

Это единственное за те летние месяцы, что особенно запомнилось, не считая той небывалой жары и смога, который создали миллионы автомобилей в долине Сан—Фернандо, так что дышать было чрезвычайно трудно. Мы прилетели из Гонолулу в Лос—Анжелес, когда смог уже навис над городом. Стояла нестерпимая жара и влажность, последнее было совершенно неожиданно, так как Лос—Анжелес расположен на самом краю пустыни. Я уже слышал от людей о лос–анжелесском смоге, но это было моё первое с ним знакомство и с непривычки меня чуть не вывернуло наизнанку, я с трудом добрался до такси, которое отвезло меня домой в Лорел—Каньон.

Пока ехали, таксист (чёрный) своей болтовнёй пробудил во мне сознание, и я мысленно прогуливался по Каньону, вспоминая людей, которых здесь узнал, и с надеждой думал о том тёплом приёме, который окажут мне дома.

Я выглянул из такси и сразу увидел Альвинию, мою прекрасную эбонитовую Альвинию, от неё навстречу мне помчалась Принцесс. И Большой Боб был тут же, все были рады видеть меня. Я никак не мог дождаться снова обнять их всех, дорогих моих, близких мне людей. Я стал говорить шофёру, как легче туда проехать:

— Вот сюда, по этой дорожке, пока не упрётесь в тупик, просто езжайте и не о чём не думайте, пока я не скажу, когда остановиться.

— О, мой Бог, и я не знал, что сюда ведёт проезжая дорога, мы поднялись чуть ли ни к облакам.

— Ты совершенно прав, приятель, — подтвердил я. — Выше этого ужасного смога.

Я выбрался из такси, и шофёр помог мне с моими чемоданами. Расплатившись и пожелав ему удачного спуска, я шагнул в открытую дверь. Дома. Терри МакВей задержался в аэропорту, спасая наш багаж и выдерживая натиск, произведённый нашим появлением. Открыв стеклянную дверь и выйдя на террасу, я окинул взглядом просторы Каньона — чернильно–чёрное полотно, прошитое в нескольких местах ниточками освещённых дорог. Моя собака, которую я оставил у соседей на время моего отсутствия, видно почувствовала меня и прыжками стала взбираться на холм, пронеслась через все двери и прыгнула, чуть не повалив нас обоих, на меня, бешено виляя хвостом. Но вот подъехала ещё одна машина, это МакВей. Он остановил её прямо на дороге, и только после того, как выгрузил багаж, поднял руки к небу и воскликнул:

— О, как счастье — возвращаться домой!

— Да, так оно и есть.

Я посветил ему, спуститься в свою квартиру, расположенную чуть ниже по склону. Мы включили везде свет — проверить всё ли в порядке. Всё было чисто.

Из дома Альвинии по всему Каньону разносилась музыка. Я решил пройтись пешком. Псы за её оградой выли, лаяли и пытались меня укусить сквозь решётку, пока я шёл мимо них по тротуару. Гип в восторге от моего возвращения неотступно следовал за мной, скалил зубы и старался отогнать их своим грозным рычанием. Вот и дом Альвинии. Двери открыты. Как всегда. Гулянка в самом разгаре. Дикие пассажи ударных инструментов прорываются наружу. Пройдя небольшой садик, я остановился у порога. Я колебался, думая, в праве ли я вторгаться, затем, поразмыслив, решил, что ничего же такого не могло случиться в доме Альвинии за моё отсутствие. Я вошёл в помещение и оказался окружён знакомыми мне всё лицами. «Хей! Бёрдон, как ты? Где пропадал?» Пожимая протянутые со всех сторон руки, глазами я нашёл свою прекрасную, высокую, эбонитовую Альбинию, танцующую в самом центре зала. Кружась, она подлетела ко мне и своими объятиями чуть не сбила с ног.

— Рада тебя видеть, малыш, как прошли гастроли?

— Только не сейчас, потом, всё потом.

На кухне смешивал напитки Стю, продюсер и близкий друг Хьюи. Я пробирался сквозь толпу. Многих знал, многих видел впервые. Боже, как я рад, что вернулся. Ну и что ж, что опоздал на ужин, Альвиния успела позаботиться и об этом. Я был голоден как волк, но она оставила для меня лучшие куски, предусмотрительно завернув их в фольгу. Её стряпня всегда приносила мне наслаждение. Мы со Стю поговорили о погоде.

— Да, дружище, ужасный смог, — подтвердил он, — там невозможно находиться. Мне пришлось быть в центе весь день — сплошная пытка. Он выедает глаза, нос, лезет в рот. А эти сумасшедшие водители.

— Да, к слову сказать, эти сумасшедшие водители, — встрял в наш разговор один человек, с ужасно знакомым лицом, но имени его я никак не мог вспомнить, — разные вещи рассказывают про них.

— Какие? — его реплика заинтриговала меня.

— Ну, такое впечатление, что все эти толпы хиппующих превратились в жителей пляжей и занялись съёмками, знаешь, «кокаинового кино» и продают плёнки воротилам из Голливуда. Полный бардак.

— Да, — подтвердил Стю, — пополнились этим летом подростками, бежавшими со Среднего Запада и Восточного Побережья в поисках Калифорнийской мечты и торчащих на всей этой дряни, сходящие с ума, ворующие, и обкрадывающие несчастных жителей, да, дела… всё пошло наперекосяк, скажу тебе. Копы, те так просто оборзели, зверствуют.

Я пытался вникнуть, о чём они толкуют, но слова влетали в одно ухо, а вылетали в другое. После Японии возвращение в Каньон было сродни сошествию с Небес на землю. Жизнь в Каньоне вызывает такое чувство, что деньги обесцениваются и что то, что происходит в мире, где–то внизу, тебя совершенно не беспокоит. Чёрт побери, мы же находимся над верхней границей этого поганого смога!

Альвиния танцевала среди толпы, гремящей разнообразными ударными инструментами. Я схватил бубен. Все отрывались, как могли. Ручку проигрывателя вывернули на полную — в аду тише. Я мог бы остаться, но решил придерживаться своих планов — успеть навестить остальных жителей Каньона, мне было интересно, кто здесь остался из знакомых. Гип ждал меня на крыльце. Ему не терпелось отправиться меня сопровождать.

— Малыш, ты уже уходишь? — поцеловал я на прощанье Альвинию.

— Да, хочу пройтись. Надышался гарью, знаешь, хочется глотнуть свежего воздуха, пока есть возможность.

— Пока они все не начнут заводить свои машины и не отравят снова воздух в такую жару. Увидимся на недели, пока, милый.

— Пока.

Я поднялся до конца квартала, свернул направо, спустился немного вниз, до второго поворота налево, затем стал медленно подниматься по наклонным ступеням к дому Принцесс — сказочной блондинки, в ком я принимал дружеское участие.

Принцесс владела магазином париков на бульваре Голливуд, а когда она не была занята в своём магазине, она раздевалась за деньги в Долине. Мы сдружились через общего знакомого, моего соседа Боба Гордона. Я поднялся по ступенькам ко входу, дверь была заперта, и в доме погашен свет. По всем признакам в доме никого не было. Затем заметил записку на двери. Читаю: «Уехала из–за неблагоприятных вибраций». И подпись: «Принцесс».

«Странно, всё это, — думаю. — Ну, девочка она, положим, необычная, но как раз это–то и привлекает меня в ней».

Я отошёл и ещё раз оглядел внимательно дом, пока пёс мой обнюхивал кусты.

— Ну, пошли, что ли. Заглянем к Бобу, а ты сможешь повидаться и со своим приятелем.

В кромешной темноте огромный пёс Большого Боба по кличке Барон понёсся навстречу моему Гипу, при встрече для порядка порычали друг на друга, затем, обнюхав, завиляли хвостами. Я спустился к дому Боба.

— Эй, Боб, дома ты?

— Да, дома, входи, открыто, — раздался его голос откуда–то из глубины.

Нашёл я его на террасе, позади дома, расставляющего фотоаппараты на стеклянном столе.

— Входи, входи, я сейчас, чуть–чуть надо ещё тут кое–что сделать. С возвращением, — сказал он, пожимая мне руку. — Там в ящике со льдом найдёшь вино, только налей себе сам.

— Спасибо, думаю, не откажусь.

Его дом был над самым Голливудом, миллионы огней ярко сверкали сквозь постепенно оседающий смог. Посасывая прохладное вино, я залюбовался видом. Вот несётся с воем полицейская машина, мигая красными огнями, отмечая свой путь где–то далеко внизу. Их сирена завывала, как раненная собака, и наши два пса, сидя рядком на крыльце, выли ей в унисон. Жуть.

— Я был у Принцесс только что, никого дома.

— Да, — сказал Большой Боб, отрываясь от своих фотоаппаратов и смахивая с бороды капельки пота, — знаешь, Принцесс, она странная девочка. Она слишком увлекается своими путешествиями, ещё и кокаином заправляясь, похоже. Но она вошла сейчас в светлую полосу, дружище, по её словам, хочет сменить имя, образ жизни, дом, переехала в район Говер, где у неё теперь замок. Теперь она называет себя Принцесс Ла Луна, что значит, «Лунная принцесса», ну, как тебе? По–моему, цыпа совсем тронулась, но я её люблю. Она оставила мне свой телефон, если хочешь, можешь позвонить. Чуть позже я тебе его дам. Думаю, ради тебя она сойдёт со своего трона, и вы сможете поболтать.

С востока задула Санта–Ана. Мы сидели на террасе, курили траву, и я делился с ним своими японскими впечатлениями. Мы проговорили до самого рассвета, и когда солнце резко очертило линию горизонта, мне показалось, что со мной рядом сидит не Боб, обративший свой взгляд в сторону Тихого океана, а сам Будда, улыбающийся всему тому, что я наговорил ему про Восток.

Боб включил приёмник. Услышанное по радио заставило нас присвистнуть от удивления.

— Ого, ты только послушай, — сделал он погромче радио.

Массовое убийство совершено в наших Каньонах, совсем рядом с нами, в каньоне Бенедикт, откуда я только что прибыл. Было найдено несколько человек, жертвы какого–то ритуала чёрной магии. Среди убитых были известные личности — актёры и общественные деятели Лос—Анжелеса. Шарон Тейт, Абигейл Форджер, Джей Сибринг и ещё какой–то друг Романа Поланского, все убиты на вилле Поланского в Бенедикт–каньоне. Сам Поланский был в это время в Европе на съёмках своего нового фильма.

Солнце уже полностью поднялось над городом ангелов. Только подумать, всего в нескольких склонах от нас полиция пытается восстановить обстоятельства резни, сцену массового убийства совершенно невинных людей. Койот вышел на охоту.

Лос–Анжелес вдруг охватила паника. По сведениям вездесущих газетчиков, продажа револьверов в Беверли–Хиллз возросла до пяти сотен штук в день. А цены на сторожевых доберманов в Сан–Фернандо подскочили до полутора тысяч долларов, обладание же немецкой овчаркой стало считаться призом. Всё вокруг в мановение ока изменилось. Предсказание, сделанное несколькими месяцами назад обитателями Хайт–Ашбери, стало сбываться. Конец хиппи. С этого дня любой волосатый в голубых джинсах и с отрешённым взглядом становится мишенью массовых полицейских рейдов по всем Соединённым Штатам. Появились новые и более сильные наркотики, гораздо сильнее LSD. Я сам сначала этому не мог поверить. MDA, трёхкомпонентная смесь пентотала натрия, метедрина и псилоцибина, и ангельская пыль (так называемый п–с–п, транквилизатор для лошадей), которую стали курить, в попытке отгородиться от реальности. До смерти перепуганы одинокие женщины. Каролин Вильямс, бывшая модель, с которой я познакомился на фестивале в Девенширском Провале, стала одной из первых одиноких женщин, с которыми случился нервный срыв. Каролин постоянно висела на телефоне. Бывало, я часто, спасаясь от обоюдного одиночества, ночевал над её комнатами. Копы на улице при любой ситуации хватались за оружие. Вечерний Голливуд превратился в настоящую сумеречную зону.

Я был один, когда поздно ночью услышал, как к моему дому подъехала машина и засигналила. Я рванул к входной двери, и меня тут же ослепил яркий свет фар.

— Выключите фары, — закрываясь рукой, заорал я.

Двигатель заглох, свет погас. Я узнал двухцветный Корветт Классик 1957 года. Принцесс. Она так и осталась неподвижно сидеть за рулём. Подойдя, я наклонился к дверце машины:

— Принцесс, что случилось?

— О, со мной всё в порядке, — промурлыкала она. — Кстати, должна сказать тебе, зови меня теперь Лунной Принцессой. Я купила тебе небольшой подарок.

Она повернулась и с пассажирского сиденья достала внушительного размера картонную коробку.

— Вот, держи, это тебе.

Я, невольно взвешивая её одной рукой и сгорая от любопытства, что могло быть в ней такого тяжёлого, другой открыл дверцу, помог Принцесс вылезти из машины и провёл её в дом. На ней было светло–белое атласное платье, белые босоножки на высоченных каблуках, белым лаком были выкрашены ногти на пальцах ног и рук, и один–два чёрных пера, оттеняли её белоснежную кожу. Её грудь была практически ничем не прикрыта, если не считать золотистой сеточки с крупными ячейками, как если бы они были рыбками, пойманными удачливым рыболовом. Её светло–белокурые волосы (или же это был один из её париков?) были взбиты наподобие шапки одуванчика. Её глаза, её голубые глаза, были широко раскрыты. Я не мог не удержаться и пялился на её длинные ноги, которые предательски выглядывали при каждом её шаге из узкого облегающего платья с до невероятия глубоким вырезом на спине. Она вошла в дом. Её духи одурманивали.

— Ты один? — обвела она взглядом помещение.

— Да, как всегда. Располагайся, будь как дома.

— Я переехала.

— Я знаю. Я был у тебя. Закрыто из–за неблагоприятных вибраций. Что всё это значит?

— О, это долгая история. Видишь ли, я шла как–то мимо дома, принадлежащего одному хорошо известному человеку. Он продавал двух замечательных псов по совершенно сказочной цене, и они проводили меня домой, честно, я ничем их не приманивала, ничем, они просто неотступно шли за мной, как если бы, знаешь, были моими всегда, эти милые зверушки.

— Да, представляю, — сказал я.

— Так или иначе, эти чёрные произведения искусства следуют за мной, куда бы я ни пошла, ведь однажды вечером меня схватили, когда я выходила из Виски, и я ещё не успела сесть в машину, как они начали меня жестоко избивать. Они держали над моей головой распятие, угрожали и говорили, что их послал один хорошо известный в Голливуде человек, который пожелал, по их словам, остаться неизвестным, чтобы изгнать из моего тела дьявола!

— Как это всё ужасно, — согласился я, предлагая её выпить.

— О, я пью теперь только одну воду. У тебя есть вода? Я хочу сказать, бутылочка воды?

— Да, думаю, найдётся. Я набрал родниковой воды здесь, в Каньоне. Будешь?

— Да, конечно, только ещё немного льда и ломтик лаймы, если есть. Знаешь, что скажу, за это время многое изменилось к худшему в городе, стало очень много неблагоприятных вибраций.

Я сказал, что читал уже об этом в газетах.

— То только вершина айсберга, дорогой. Лишь вершина. Единственное решение одеваться только в белое. Полностью в белое. Сейчас у меня белая полоса, и я не собираюсь никогда её покидать, — сказала она, открывая свою сумочку и доставая оттуда небольшой бумажный пакетик.

На столе появились несколько белых дорожек и стодолларовая бумажка. Пару дорожек она предложила мне.

— О, нет, спасибо.

Она с ловкостью профессионала провела свёрнутой в трубочку банкнотой по белым дорожкам, облизала кончики пальцев и, втянув ртом возможные остатки из трубочки, аккуратно вернула её в сумочку.

— Да, знаешь, кокаин помогает мне сосредотачиваться и ещё, удерживает меня в белом. Видишь ли, после случая с этими сатанистами, после того, что произошло с бедной Шарон и её друзьями, я решила, что единственным способом, которым я смогу защитить себя, это окружить себя белым светом. Только так я смогу отразить от себя неблагоприятные вибрации, распространяющиеся в этом городе. Большинство женщин перепуганы до смерти, они думают, купив себе собак и оружие, они оградят этим себя. Перепуганы все.

— Расскажи поподробнее, — прервал я её. — У меня подружка в Говере, и она дружила с Шарон Тейт, так она места себе теперь не находит.

— Она не виновата. Но мы должны как–то по–новому решить эту проблему. Её не решить, если отвечать насилием на насилие. В любом случае, если ты почувствуешь угрозу, ты сможешь всегда укрыться в моём замке, там совершенно безопасно. Сегодня вечером ты обязательно должен поужинать у меня. Я пригласила несколько новых друзей, и очень хочу познакомить тебя с ними, так что обязательно жду тебя у себя. Ну, так, когда же ты, наконец, откроешь свой подарок?

— О, да. Я и забыл, прости.

Я потянул за ленточку, развязал бант и открыл коробку. Внутри лежал человеческий череп.

— Ого! — воскликнул я. — Большое спасибо, как это чудесно, дорогая.

— Её высочество, Принцесса Ла Луна, — напомнила она мне.

— О, прости, милая, забыл.

Я поставил череп на одну из моих огромных колонок JBL-проигрывателя, отошёл на пару шагов и оценивающе обвёл его взглядом.

— У тебя свечи есть? Рядом с ним обязательно должны стоять свечи, так будет правильно.

— Несомненно, — согласился я.

После того как свечи были найдены, помещены на место и зажжены, она ушла, на прощание поцеловав меня своими холодными губами в лоб. Корветт взревел мотором и умчался.

Я вернулся в дом. Пёс ещё долго грозно лаял ей вслед. Я вошёл в гостиную, в свете свечей на меня зловеще смотрел своими пустыми глазницами её подарок, за ним лежало зеркало, я взглянул на себя — на лбу красное пятно от помады — след от её поцелуя.

— Ну, ну, — сказал я сам себе. — Забавно, чертовски забавно.

Но я знал наверняка, что бы мне кто ни говорил, никто и ничто не в силах свернуть меня с намеченного пути. Посмотрел на часы, так, два тридцать ночи. Включил ящик. Показывали «Мексиканского вампира». Поудобнее устроившись на огромной уютной красной кушетке, я растворился в старом чёрно–белом готическом кино.

На Сансет–стрип открылся новый клуб, в пику знаменитому Виски — чтобы музыкантам было, где поджемовать в городе. Особенно тем, кто ещё нигде не играет, но горит желанием, можно было за бесплатное пиво и бесплатный вход им играть со сцены хоть весь вечер. Клуб назвали Опыты. На наружной стене клуба, владельцем которого стал Маршалл Бравиц, была нарисована огромная голова Джими Хендрикса, и чтобы попасть в клуб, нужно сначала было войти в широко раскрытые уста Джими. Когда Джими приехал в город, я отвёз его и показал ему это место. Он посчитал это сравни воротам в ад и закатился от смеха, и только вернувшись ко мне в Каньон, он угомонился. Он привёз с собой из Лондона одну свою новую демо, которую ему очень хотелось показать именно мне. По возвращении мы сразу поставили плёнку на магнитофон. Он не удержался, и стал комментировать — наложения, бас. У меня взорвались мозги. Меня просто сдувало психоделическими звуками, несущимися из динамиков. Часть колонок была подвешена на цепях к потолку, и были ещё две, которые я обычно использовал для внутреннего оповещения, но чаще присоединялись к басовому усилителю.

На колонке слева, стоящей недалеко от раздвижной стеклянной двери, ведущей на террасу, и был поставлен подарок Принцесс, освещаемый одинокой свечой. В какой–то момент фидбэк баса был настолько силён, что череп закачался и, соскользнув с грохотом на пол, покатился мимо нас прямо в открытую на террасу дверь и свалился куда–то в кусты, растущие вниз по склону.

— Чёрт, — сказал Хендрикс. — Чертовщина какая–то.

Вооружившись моим обрезиненным непромокаемым фонарём, при усиленной поддержке Терри МакВея, мы обыскали весь заросший плющом сад, но так его и не нашли. Не нашли до сих пор. Со временем происшествие с черепом обросло яркими подробностями, мы представили, как в ночи вдруг прилетает сверху череп и обрушивается на юные девичьи головы. С тех пор летающий череп стал постоянным героем наших с Джими анекдотов.

Паранойя, охватившая Лос—Анжелес, и состояние осады не прошли и за месяц, а по всем признакам только усилились. И официальная мировая пресса, и неофициальная, оказались в равных условиях — строились предположения, высказывались догадки, находились свидетели, которые что–то видели или что–то слышали, открывались какие–то сомнительные каналы, по которым просачивались непроверяемые никем сведения, но все сходились в одном: жди продолжения. Тем более, после повторного массового преступления. На фоне обоих преступлений начали появляться политические лозунги написанные кровью на стенах и даже, несмотря на то, что полиция Лос—Анжелеса взяла под опеку многих подозрительных хиппи, Эль Койот всё ещё рыщет. Люди перестали устраивать приёмы и вечеринки, а в Лос—Анжелесе, это означает одно: конец общественной жизни, так, всё в городе к двум часа ночи уже стало закрываться, время обычные для перемещения весёлых компаний ради продолжения к кому–нибудь одному домой.

Теперь, если вы решитесь среди недели переступить порог таких мест как Виски, которое обыкновенно в летнее время гудит как улей, вы не встретите людей, кроме как одной Принцесс. Очень может быть, что её теория окружить себя белым светом работает. Вечерами, когда бываю свободен, я беру грузовичок и дрейфую к Виски. На пустынной клубной стоянке одиноко торчит двухцветный Корвет Классик 1957 года. Внутри, кроме бармена и одного–двух обязательных завсегдатаев, пустынно, музыка оглушает динамиками, вращается психоделическими лучами шар. Несмотря на пустующий почти ежедневно клуб, Элмер Валентайн старается поддерживать в нём хоть какое–то подобие жизни, а на танцполе одиноко кружится Принцесс, облаком проплывая мимо пустых столиков, её мерцающе–белое с голой спиной платье не скрывает её напудренную кожу, а её длинные руки вытянутыми пальцами указывают куда–то в потолок. С высоко поднятой головой она танцует, не обращая внимания на остальной мир, бросая вызов всем этим неблагоприятным вибрациям.

В Лос–Анжелес прилетел Хилтон Валентайн. С тоской в глазах по Лондону, в поисках работы, любой, даже готовый пойти простым роуди, как он мне сказал.

— Шутишь? — последовала моя реакция на его настроение.

— Нет, нисколько, я уже работал роуди.

— Так, я пока живу один. Остановишься у меня, — тоном, не допускающих никаких возражений, сказал я. — От Энджи никаких известий, поэтому можешь располагать мною сколько захочешь, пока не соберёшь воедино свои мысли, намерения и дела.

— Потрясающе! — только и сказал он.

Я дал ему отоспаться после самолёта и не будил до самого вечера. В половине десятого растормошил словами:

— Собирайся, пошли в Виски, посмотришь, как танцует Принцесс.

— Принцесса?

— Да, вставай, я познакомлю тебя с ней.

И как всегда, её машина одиноко маячила на клубной стоянке. Мы зашли, уселись за столик, поприветствовали партнёра Элмера и заказали скотч и коку.

Похоже, Хилтон вообще не обратил внимания, что творится в городе, на все эти изменения, едва ли даже заметил, что мы одни во всём клубе.

— Как здорово. Вот я и снова в Лос—Анжелесе.

Постепенно всё же вечер входил в свои права, и начали появляться знакомые лица, правда совсем немного, лишь те кто отважился вылезти на улицу в такое время, перебежками пробираясь от дома к дому, ведь на часах уже было около половины второго ночи. Я уже перебрал — полные баки. Принцесс покинула свою поляну, для неё уже там стало слишком тесно.

— Привет, Принцесс, — догнал я её уже у дверей.

Резкий свист каблуков — только она так может с лёгкостью развернуться на шпильках.

— Да? О, это ты Эрик, как ты? — рывком сдёргивая солнцезащитные очки и открывая моему взору свои голубые с расширенными зрачками глаза. — Я собираюсь домой, здесь становится лишком людно, трудно дышать.

— Э, знаешь что, тут один мой хороший друг только что прилетел из Англии — Хилтон. Нам было бы очень приятно, если конечно, у тебя нет никаких срочных других дел, воспользоваться твоим приглашением и навестить тебя прямо сейчас, что скажешь?

— Конечно, мой сладенький, я буду ждать вас на стоянке. Ты же знаешь мою машину.

— Я на пикапе, мы поедем следом.

Мы катили по пустынной Сансет–стрип. Окна открыты. Ещё одна невыносимо душная летняя ночь. Похоже, Принцесс не замечала ни редких полицейских, ни пешеходных переходов, оранжевые и красные огни её Корветта мерцали впереди, казалось, отпугивая тени на тротуарах, чёрных, бродяг, хиппи. Очень подозрительных. Мне передалось её волнение, по Сансету нельзя так гнать машину, как она свой Корветт. В любую минуту нас могли остановить. Хилтон высунулся из окна, его длинные волосы развевались на ветру, и обдуваемый прохладным бризом, думаю, не замечал ничего вокруг. Свернули на Ла–Ценику. Взобрались на Холмы по восточной части скоростной развязки. И тут вдруг Корветт пропал, будто по волшебству в одном из гаражей. Автоматическая дверь мгновенно за ним захлопнулась.

Принцесс выпорхнула на улицу.

— Просто припаркуйтесь здесь, где хотите. Прижмитесь только поближе к поребрику.

Мы сделали всё, как она сказала. Улица была очень крута. А вот и замок, в котором она поселилась. Он возвышался на одном из самых высоких холмов этого района, своими летящими ввысь башнями напоминая нам волшебные замки из старинных арабских сказок. Как и полагается, он был окружён высокой стеной с тяжёлыми коваными воротами и железной оградой поверх кирпичей. На крутом склоне двора был разбит сад, заросший так, что не видно было даже тропинок. В этом влажном и жарком климате он больше походил на тропические джунгли, чем на творение рук человеческих. Принцесс, казалось, излучала вокруг себя неоново–белый свет и, приподняв подол своего платья, взбиралась по ступеням вверх. Мы же старались ни на шаг не отстать. Вот сейчас на тебя набросится из кустов какой–нибудь дикий зверь или столкнёшься нос к носу с аллигатором. Арабские мелодии лились из верхних комнат, свечи громоздились одна на другую, образовывая на громадном столе причудливые холмики из застывших потоков расплавленного воска.

В застывшем воске были погребены туфли на шпильках, рука пластмассовой куклы и, конечно же, неизменный человеческий череп.

— Знаешь, Принцесс, твой череп — он решил пройтись.

— Что, так сразу? О, он обязательно вернётся, — сказала она, направляясь к своему саквояжу.

Села к столу и, вынув небольшое зеркальце из сумочки, укрепила его на расплывшемся воске. И тут же на нём появилось несколько белых дорожек.

— Я боюсь, что из всех напитков у меня только найдётся вода Перрьер и фруктовый сок, но вы можете заварить чай, если хотите, — взглянув на нас поверх зеркала, произнесла она.

— Я организую чай, — вызвался Хилтон и большими шагами направился на кухню.

Вдруг, из неоткуда появился невысокий совершенно обнажённый чёрный мальчуган с собачьим ошейником на своей шее.

— Я приготовлю вам чай, сэр. Какой вы предпочитаете? Выберите из тех, что здесь, на полке буфета.

Хилтон оглянулся, ища расширенными от ужаса глазами меня. Он быстро ретировался и вернулся под мою защиту. Тени вдоль стен пришли в движение, то оказались немногочисленные слуги. Через узкие стрельчатые окна в стиле рококо в длинную средневековую столовую проникал свет луны. Высокое блондинистое создание неопределённого пола выплыло из темноты и заняло место во главе залитого воском свечей стола. Одето оно было в тунику золотистой тонкой ткани.

— Добро пожаловать в храм, — произнесло оно.

— Спасибо, — заикаясь, пролепетал Хилтон. — Премного благодарны.

Маленькими глотками мы потягивали воду со льдом, я достал заранее приготовленный огромный косяк. Арабская музыка кружила голову. Вернулась Принцесс, видно было, что самочувствие её гораздо улучшилось, весь нос её был в белом порошке и дурные вибрации с улицы её уже не тревожили. Подойдя к громадному камину, спичкой зажгла газ. Огонь сразу придал всему ощущение жизни. Резко повернувшись, она улыбнулась Хилтону.

— Хилтон, не хотели бы вы взглянуть на мою мамми?

— О, ваша мать тоже здесь живёт? — удивился он.

— Нет, я имею в виду мумию, как в Египте. У меня в спальне есть настоящая мумия. Идёмте, почему бы и тебе, Эрик, не взглянуть?

Она обняла своими припудренными длинными руками Хилтона и повела его по направлению к спальне. Я пошлёпал за ними. Над круглой кроватью, застеленной атласными простынями, естественно, белого цвета, огромный балдахин, свешивающийся тяжёлыми складками чуть ли ни с самого потолка. Белые стены, белый ковёр и телефонный аппарат, тоже белый. Угол, рядом с окном, задрапирован от потолка до пола белым саваном. Принцесс сделала несколько шагов и отдёрнула занавес.

— Здесь.

Продолжая держать Хилтона под руку, она легонько подтолкнула его вперёд. На помосте, задрапированном шёлком, также белым, стоял небольшой саркофаг, всего футов в четыре в длину. Внутри него останки ребёнка, запелёнутого в бинты, останки по виду древние и похоже, ещё не разложившиеся, с открытыми глазами, устремлёнными в небо. Видны были небольшие зубы, но боковые, как у вампира, со следами засохшей давным–давно крови. А на его голове — крошечная рюмочка со спиртным, такая, какую обычно оставляют себе на ночь.

— Боже праведный! — отскочил в ужасе Хилтон.

Как выпущенное пушечное ядро он пронёсся через гостиную вниз по лестнице — скорее сесть в машину и унести отсюда ноги. Я был другого мнения. Я просто взорвался от смеха.

— Тебе он понравился? — повернулась, улыбаясь, ко мне Принцесс.

— Принцесс, очень! Великолепный экземпляр! Это именно то, что нужно. Он отгонит от тебя все дурные вибрации, идущие с Залива.

Обняв её за осиную талию, поцеловал в щёку.

— Не этот ли страх заставляет людей убегать или ты просто так веселишься, разыгрывая гостей?

Она взглянула на меня, её глаза выражали удивление.

— Ты даже представить не можешь, какая сила заключена в нём. Весь штат в панике, все думают, что купив себе собак и оружие, могут что–то изменить. Бороться с огнём нужно огнём, вот что я скажу тебе.

Впервые, как я с ней познакомился, видел её такой серьёзной. Всегда казалось, что она ни на что никогда не обращала внимания. Выйдя из спальни, прежде чем спуститься, мы постояли на площадке.

— Знаешь, такие парни, как Тимоти Лири, мнящие себя богами, пророками новой веры, пытаются учить нас всматриваться в самих себя, чтобы понять служим ли мы хорошему или дьявольскому. LSD или другие таинства посланы нам, чтобы позволить заглянуть за границу нормального, и увидеть из чего на самом деле состоит человек. Эти таинства мы можем увидеть и среди животного мира в их отношениях, как равных друг другу, они очень великодушны, даже несмотря на то, что всё, что мы для них делали — это убивали их с самого начала времени. Тёмные повелители завладели этим городом, и я — воин, пришедший спасти его силами белого света. Мы пробиваемся в будущее. Течение времени убыстряется. Взять хотя бы этот новый клуб, Опыты. Напряги своё зрение и слух. Вот где течение истинной истории. Белое. Всё дело в белом. Битлы — Белый альбом, ты уже слышал его?

— Конечно, я прослушал его целиком.

— Ты прослушал его или слушал? Дурное завёрнутое в белую обёртку.

Она замолчала и внимательно посмотрела мне в глаза.

— А «Helter Skelter» — что это? — продолжила она. — Детская игра в Англии. Они играют в неё в парках ради забавы, в общественных парках и на пустырях, знаешь? Платишь свои пенни, взбираешься на башню, садишься на подстилку и съезжаешь по спиральному металлическому жёлобу на своей заднице.

Она прервалась, в задумчивости посмотрела в потолок и хлопнула в ладоши.

— Вот именно, по спирали! — воскликнула она. — Именно так, никак не иначе.

И начала спускаться в гостиную. Я не отставал.

«Ха, — подумал я, — эта цыпа не так проста, как кажется с первого взгляда».

Хилтон забился в угол, его по–прежнему мелко трясло от вида этой чёртовой мумии ребёнка.

— Давай, Хилтон, собирайся, пора домой.

— Да, да, — не прошло и секунды, и он уже был на ногах.

— Принцесс, я исчезаю. Пока, увидимся в Виски на недели, или около того, — начал я спускаться по ступеням, ведущим вниз.

— Хорошо. Очень рада, что навестили меня. Будьте хладнокровны и помните: «Думай белым».

В это странное лето 1969 года полиция в итоге арестовала человека, ответственного за убийство Шарон Тейт. Им оказался Чарльз Менсон, чьи последователи совершили попытку развязать расистскую войну, связав свои идеи с песнями из Белого альбома Битлз, которые, как показалось Менсону, были пророческими. Позднее я часто задавался себе одним вопросом. Я много раз с ним пересекался. Менсон вращался в тех же кругах, что и я, и жил той же лос–анжелесской жизнью. Но не думаю, чтобы он хоть раз зашёл в Маршалла Бравица клуб Опыты, настолько он ненавидел чёрных, или хоть раз бы послушал музыку Опытов Джими Хендрикса. Ко всему к этому клуб Опыты оставался единственным работающим местом в этот период массового террора, вплоть до его ареста.

Тротуар напротив клуба пылали хромом Харлеи. Но на углу располагалась стоянка полицейских машин, и своими жёлто–красными мигалками они создавали ещё более эксцентричную обстановку. Я вошёл в уста Джими. Лысеющий пузатый юпитероподобный Маршалл Бравиц стоял в дверях.

— Ого, мистер Бёрдон, вы впервые здесь, не так ли? О, Хилтон Валентайн, как ваши дела? — мы пожали друг другу руки. — В любое время мы для вас открыты, «бесплатное пиво, бесплатный вход, если решите поджемовать».

— О, да, мы подумаем над этим.

Сцена была упакована полностью, многие лица были мне знакомы. Громко, много шума, но они старались играть вместе. Ни одного свободного места, и нам пришлось забиться в угол. Маршалл знал своё дело, и Виски чуть дальше по Стрип грозила смерть. На сцене в этот момент солировал один парень на губной гармошке, он был белым, но волосы его были взбиты на африканский манер.

К нам подошёл Маршалл.

— Буду очень признателен, если вы решите поджемовать у меня, в любое время.

Сказано это было таким тоном, который ясно нам говорил: «Быстро тащите свои тощие задницы, мать вашу, на сцену, или убирайтесь вон из моего клуба к такой–то матери».

— О, спасибо, — поблагодарил я его. — Я бы с удовольствием, но не вижу на сцене свободного места.

К счастью, их джем скоро окончился, и часть музыкантов вернулась к своим столикам. Я взобрался на сцену и сразу направился к тому парню с губной гармошкой, который как раз в этот момент встряхивал о ладонь свою гармошку и вытирал ряды.

— Привет, вечер добрый, — подошёл я к нему.

Он поднял глаза, ясные, большие, невинные, ему не дашь и двадцати двух.

— Привет.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Меня зовут Ли Оскар, я из Копенгагена.

— Рад познакомиться, а я…

— О, я хорошо знаю вас. Может, сыграем блюз?

И прежде, чем я что–то успел сказать, мы уже углубились в до–минорный блюз. Толпа стала подбираться к сцене, покачивая бёдрами и хлопая в ладоши, одна–две пары расчистили себе место и заскользили по полу. Крича, ещё, ещё, ещё! Мы проиграли его снова, но уже ускорив темп.

— Давай попробуем изменить тональность, — предложил я.

— Я не могу, у меня с собой только одна, — сказал Ли, показывая на гармошку.

— Ладно, в другой раз.

Мы снова соскользнули на прежний темп. Народу нравилось. Они не отпускали нас.

Когда всё кончилось и народ начал расходиться, мы с Ли разговорились, я предложил встретиться снова и поиграть вместе, может быть, создать в будущем, какой–нибудь совместный проект. Хотя он только что приехал в Америку, но у нас оказался общий знакомый — Стюи, продюсер Хью Масекалы. В два ночи мы с Хилтоном вышли из клуба, и поехали в сторону каньона Лорел. Домой.

Дело Элмара Валентайна постепенно глохло. Я старался заглядывать в Виски, по крайней мере, дважды в неделю, просто, чтобы дать ему понять, что всё ещё поддерживаю его клуб, несмотря на то, что он хорошо знал, что джемовать хожу в Опыты.

Однажды вечером, захожу к нему, не спится, нагружен, зрачки расширены, ищу приключений. Принцесс и следа нет. Ехать в Говер в её замок в половине двенадцатого, видеть всех этих её уродов — нет, спасибо. И поехал обратно в Каньон. Проехал мимо Альвинии, тихо, свет погашен. Чёрт. Вывернул на улицу, вот и старый дом, где жила раньше Принцесс. Возбуждение не проходило, я вертелся как на сковородке в аду. Мне срочно нужно было кого–нибудь найти. И тут я вспомнил про одну блондинку, Максин, живущую неподалёку. Хохотушка. И всегда я у неё желанный гость. Вот незадача. у неё тоже темно. Я объехал вокруг, о! в спальне горит свет. И тут, как назло, выпитый мною виски смешался с химией в моих мозгах. Не осознавая насколько я нагружен и какую силу придали мне наркотики, я, видимо, слишком сильно нажал на входную дверь и очутился лежащим на ковре посреди прихожей.

Поднявшись на ноги, я увидел полоску света, сочащуюся из спальни. Преодолев ещё одну дверь, совершенно не задумываясь о своих действиях, я, чуть продвинувшись вперёд, схватился за медную ручку, открыл дверь, ввалился в комнату и грохнулся на кровать, раскинув руки.

— Чёрт бы тебя побрал, Бёрдон, ну и свинья же ты!

Острые кулачки забарабанили по моей спине и голове, затем две голые ступни упёрлись мне в живот и грудь и столкнули меня с кровати на пол. Скатываясь с кровати, я инстинктивно за что–то уцепился обеими руками. То, за что я зацепился, оказалось волосами Ли Оскара.

— Боже! Ты, маленький ублюдок. Как ты оказался первым?

Максин стояла на постели, её огромные сиськи не скрывала, а только подчёркивала ночная рубашка. Я поднялся, я был настолько нагружен, что не понимал, что делаю. Полагаю, что был в совершенном ауте.

Я сгрёб в охапку Ли, всё ещё не выпуская из рук его волос, и вытолкал его за дверь спальни в гостиную, с таким треском захлопнув её за ним, что слышно было, наверное, на другом склоне. Далее, не произнеся ни слова, я схватил Максин и, бросив её на постель с такой силой, что тело её почти всё зарылось в простынях, совершил над ней дикий, безумный, животный акт любви. И почти сразу отключился. Следующее, что я помню, это то, что меня разбудили лучи солнца, падающие прямо на моё лицо через окно спальни. Рядом спала Максин. Меня обуял стыд. Вскочив и быстро натянув штаны, с рубашкой в одной руке и ботинками — в другой я выполз из дома. На кушетке спал Ли Оскар. Домой я рванул по Брайер–драйву. Я проклинал себя на чём свет стоит, особенно, когда обнаружил, что забыл у Максин свои часы. Съедаемый чувство вины, я представлял себе, как буду возвращаться к ней за часами.

«Чёрт, чёрт, — выругался я про себя, — я заберу их в другой раз».

Я добрался до своей постели и почти в бессознательном состоянии зарылся в простынях.

На следующее утро стук в дверь. Я спускаюсь вниз, открываю дверь. Перед домом стоит Ли Оскар.

— Привет, Эрик, вот ваши часы. Вы забыли их там. Простите, — сказал он, — я не знал, что она ваша женщина.

Мы оба прыснули от смеха.

— Это не я был, — сказал я. — Боже, я не был способен контролировать себя прошлой ночью. Заходи, ли. Располагайся. Будь как дома.

И мгновенно мы с Ли стали хорошими друзьями. Он напомнил мне меня в молодости, a lost lonely muso in search of the end of the rainbow.

Страхи и дурные вибрации поползли вверх по склонам Холмов, добрались и до каньона Лорел. Из записки, приколотой к входной двери, я узнал, что Альвиния Бриджес улетела в Нью—Йорк. Многие мои друзья вернулись домой в Лондон. На пару концертов нам пришлось уехать из города, вернувшись, обнаружили, что ни телевизионной установки, ни плёночного студийного магнитофона, ни других ценных вещей дома не оказалось. Нас ограбили. Мы были в бешенстве.

Из заголовков газет мы узнали, что в двухстах ярдах от того места, где мы однажды с группой жили, в Беверли—Гленн, был найден пистолет, из которого Менсон совершал свои кровавые убийства. А копы всё ещё не знают, всех ли убийц они задержали или нет. Жесть. Я бежал в пустыню, и мотоциклы и багги стали моими новыми игрушками. На некоторое время я переехал в Пустыню и Стив МакКуин стал моим соседом. Пустыня великолепное место для творчества. На выходные все собирались у меня, где пыхтели над новым материалом для следующей пластинки. Похоже, она будет для всех нас последней. В группе начались брожения. Наш басист, Денни МакКулох, написал песню прямо лёжа у бассейна и был уверен, что она станет психоделическим гимном. Мне она сразу не понравилась и я чувствовал, что девать её мне некуда.

— Почему бы тебе самому не спеть её, Денни? — спросил я. — Мы включим её в пластинку в любом случае.

Он так и сделал, но когда впервые он услышал себя по радио, он выпал в осадок. Это стало началом конца второму поколению Animals. Скоро Денни заключит контракт с Капитолем и начнёт репетировать со своей собственной группой.

Получив аванс, он выписал свою девушку из Лондона, снял дом на Мулхолланд–драйв и купил Роллс—Ройс, старой модели, конечно.

Сразу после того, как мы скомплектовали нашу последнюю вместе пластинку, Денни ушёл с головой в репетиции со своей новой группой. Лето кончилось, приближалась зима, присылая перед собой ливневые грозы, слякоть и хаос. Самое время уезжать, но я не мог расстаться с соблазнами Голливуда. И решил, что лучшее, чем я могу заняться, это выбрать себе новое жилище. Им стал старинный особняк на Траусдейл—Эстейт, принадлежавший в своё время Борису Карлоффу. Карлофф из–за своего кинематографического амплуа всегда оставался тёмной тенью в моём воображении. И я был заинтригован тем, что дом его оказался полной противоположностью. Величественным, белым, светлым, с просторными залами и со вкусом обставленным в испанском стиле. Великолепный сад оканчивался бассейном, окружённым в стиле тридцатых бело–голубыми полосатыми тентами — отличным местом для барбекю.

Я приехал туда прямо с гастролей одним жарким летним вечером. Меня встречала Луис, верный секретарь моего в то время импресарио и показала мне мой новый дом.

— Уверена, тебе здесь понравится, Эрик. Вот кухня, не правда ли, она чудесна?

Через широкие французские двери вошли во внутренний испанский дворик.

— А вот замечательное место для приёмов, здесь ты, уверена, очаруешь многих дам, — она улыбнулась, вертя на пальце ключи от дома.

Первая необычная вещь, с которой мне пришлось столкнуться в этом доме, это небольшое окно, расположенное наверху, почти у потолка на одной из наружных стен, как раз напротив огромного камина. Оно было слишком высоко, чтобы кто–нибудь мог до него дотянуться и слишком маленькое, чтобы могло осветить зал. Мне стало интересно, это чисто архитектурная деталь или оно имеет какую–то определённую цель. Сижу, пыхаю, наблюдаю за горящими в камине громадными поленьями, жду Принцесс, а мысли так и вьются вокруг этого чёртова окна. Какую же цель, всё–таки, преследовали строители? Но вот и звонок в дверь, открываю, мерцает в лунном свете, стоит она, чуть ли не прозрачная.

— Привет, Принцесс, заходи. Добро пожаловать в дом дядюшки Бориса.

Только ступила она в переднюю, как широкой улыбкой озарилось её лицо. Я снял с неё белую меховую тунику, укрывающую плечи, и мы прошли в гостиную. В камине потрескивали поленья.

— М–м–м, как чудесно пахнет, даже снаружи слышно. О, как мне здесь нравится! — раскинув руки, прокружилась она на своих шпильках, окидывая взглядом гостиную.

Луна неуклонно следовала по небу. Мы с Принцесс пыхнули и голубые струи слоями поплыли к потолку.

Так мы сидели у огня, наблюдая как клубы дыма, кружась, медленно ползли вверх. И прежде чем достигнуть потолка они проплывали мимо этого чёртова окна. Вдруг полная луна пролила сквозь него свой серебряный луч.

— Смотри, настоящее волшебство! — воскликнула она. — Как эффектно.

И тут я понял, зачем Борис Карлофф поместил это маленькое окно так высоко! Приятный сюрприз. Мы одновременно улыбнулись, нам вспомнились эффектные тени в фильмах Бориса. Определённо, весь дом пропитан его духом, несмотря на то, что его самого уже давно нет.

Чуть позднее я имел удовольствие поводить Принцесс по дому. Все уже ушли. Мы были одни с ней.

— Истинное великолепие, — произнесла она. — Здесь, даже лучше, чем в моём замке.

Да, здесь было ещё нечто, чего нет в её замке. Сад. Более всего впечатляли размеры пруда. Я щёлкнул выключателем, и вода засветилась светло–бирюзовым и осветила ветви склонившихся над её поверхностью деревьев.

Она быстро стала раздеваться.

— О! Я должна, я должна…

— Нет, нет, не сейчас, прежде мы должны поужинать, — сказал я, уводя её от кромки воды.

Она же не видела ещё внутреннего дворика, великолепного испанского внутреннего дворика!

— О! Если бы я жила здесь, я бы отсюда никогда никуда не уходила! Жила бы, принимала бы только гостей и подарки, — растворился её звонкий смех в жарком ночном воздухе.

После того, как мы поели, я показал ей ещё одно место в доме, от которого я знал, она придёт в полный восторг. Комната для молитв, расположенная под главной лестницей, ведущей в гостевую, непосредственно перед дверью в мою спальню.

— Ого, начинаются настоящие приключения! — воскликнула она, когда я толкнул дверь и осветил свечой путь в небольшую молельню. — Какое замечательное место, позволь мне здесь побыть и немного помедитировать, пожалуйста!

— Изволь, хоть сию секунду. Чувствуй себя свободной делать, что хочешь.

Она провела там, казалось, несколько столетий.

— Эй, Принцесс, как ты там? Не заснула? Не вздумай умереть там у меня на глазах, слышишь?

— Нет, что ты, я в порядке, я просто немного медитирую и впитываю вибрации, — послышался из темноты её голос. — Знаешь, на следующей неделе, я прочла в теле–программке, ты будешь справлять новоселье, о, нет, не может быть! Это не может быть простым совпадением! На следующей неделе по Каналу-13 будет проходить ретроспектива фильмов Борис Карлоффа!

— Шутишь! Действительно?

Всё так и оказалось. Каждый вечер на следующей неделе показывали по одному фильму с участием Бориса Карлоффа. Я оставил её и направился к огромному телевизору, стоящему в главной гостиной. Программа на следующую неделю лежала рядом с Лос—Анжелесскими Таймс. В понедельник вечером — The Dark Room, ну и ну, неужто совпадение, думаю я, нам же об этом было ничего не известно. Вторник — The Black Cat, среда, Night Key, четверг, British Intelligence, пятница, Black Friday, суббота, You’ll Find Out, а в воскресенье — один из моих любимых его фильмов, Targets. Пробежав глазами программку и убедившись, что она ещё не ушла, я не мог так просто стоять там ни секунды. Я бешено захотел её.

Я быстрыми шагами пошёл обратно с твёрдым намерением схватить её в охапку и вытащить оттуда. Я потянул дверь, и что интересно, она вдруг заскрипела, чего раньше не было. Свеча всё ещё горела, хотя осталось гореть ей совсем немного, пара мерцаний и всё. К моему удивлению Принцесс проверяла углы.

— Что ты делаешь?

Она обернулась и посмотрела на меня.

— Э-э, смотри, вот я поворачиваюсь на одной ноге, и шевелится этот один из тех деревянных квадратов, которыми выстлан пол.

Она подковырнула ногтём дощечку и вынула её из гнезда.

— Здесь что–то есть под ней. Пол не бетонный, а деревянный и под ним пустота.

— Это просто обычный деревянный пол, — сказал я.

Я наклонился, пытаясь заглянуть ей через плечо.

— Да, но остальной пол из каменных плит, а здесь — они деревянные. Зачем делать было здесь деревянный пол? Одну из них мне удалось вынуть. Вот, сам посмотри.

Пока я ходил за своим обрезиненным фонарём, она вынула ещё несколько плашек. Посветив фонарём, мы увидели под ними какую–то металлическую гладкую поверхность. Это было очень возбуждающе. Но нас ещё сильнее затрясло, когда увидели бронзовый циферблат. Под полом находился небольшой металлический сейф.

— Это сейф! — от возбуждения её всю трясло. — Бориса секретный сейф!

Теперь затрясло меня, я даже подпрыгнул от неожиданности.

— Дай посмотреть, — сказал я, пытаясь отстранить её.

— Нет, это я его нашла, дай мне фонарь.

Из–за фонаря мы чуть не подрались как кошка с собакой. Кто ещё? Кто ещё может знать об этом секретном сейфе Бориса? Расставаясь, мы договорились сделать всё возможное, чтобы выяснить, что спрятано внутри сейфа Бориса Карлоффа.

На следующее утро, вооружившись фонарём, ломом и молотком я удалил остальные деревянные плашки и лаги, на которых они крепились, чтобы добраться до небольшого зелёного металлического сейфа с бронзовым циферблатом. Вечером около одиннадцати позвонила Принцесс.

— Ты лазал туда?

— Да, конечно, я прокопался почти весь день, мне удалось разобрать пол и теперь сейф виден как на ладони.

— Хорошо, тогда слушай, — возбуждённо произнесла она. — Я звонила моими друзьями из «Магического круга» в Голливуде, и они рассказали мне, что в двадцатых была группа, состоящая из режиссёров, актёров, магов и чародеев, в неё входили такие известные личности, как Кинг Видор, Чарли Чаплин, Мак Сеннетт и ещё многие другие, кто разделял теорию, что жизнь на нашей планете может измениться под влиянием новоизобретённого кинематографа. Конечно, многие их считали абсолютно невменяемыми и сумасшедшими, но теперь с наступлением эпохи телевидения и экспериментами с двадцать пятым кадром пятидесятых, мы убеждаемся, что они отнюдь не были сумасшедшими. И я уверена, что в сейфе Бориса спрятаны протоколы их тайных заседаний. Иначе, с какой стати Борису потребовалось бы так тщательно его прятать?

— Ладно, а как насчёт, личных вещей, фамильных драгоценностей, камней, жемчуга, денег, наконец, а?

— Ну, даже если и так, разве это не пробуждает в тебе исследовательского духа? Желания раскрыть тайну?

— Думаю, нам обоим лучше держать язык за зубами. Я имею в виду, что я же дом не купил, а только снял его, и сейф не может принадлежать нам.

— Да, — она приехала, так быстро, я даже ещё не отошёл от телефона. — Я уверена, что там свитки, что–нибудь такое, что Борис не хотел бы, чтобы видели другие. Очевидно из–за этого и спрятан сейф так тщательно, да ещё в молельне. Слушай, мне сейчас надо ехать на эту чёртову работу в клуб, но обещай мне, на следующей неделе, в тот вечер, когда они начнут ретроспективный показ на Канале-13 Бориса Карлоффа, ты позволишь мне прийти к тебе, и пока будет идти фильм, провести некоторые исследования. Хорошо?

— Конечно, — сказал я. — В понедельник вечером, уверен, никто нам не помешает.

В ходе дальнейших исследований, которые я провёл этой же ночью, выяснилось, что сейф имеет марку и серийный номер, выгравированные на его передней стенке. Потратил несколько часов, вращая медный циферблат, в надежде, что случайно наберётся нужная комбинация и сейф откроется. Ничего. Не сработало. Следующим моим действием было: сесть на телефон и в Нью—Йоркской Центральной справочной попытаться локализовать производителя и посмотреть, смогут ли они мне чем–нибудь помочь.

— Э… я только что унаследовал старый дом, — придумал я им легенду, — а вместе с ним и сейф.

Я дал им серийный номер и прочее описание. К моему большому огорчению, они сообщили что их отдел по производителям сейфов лишь недавно образован, и что они планируют заниматься исключительно обслуживанием. Но они дали мне номер телефона в Цюрихе, в Швейцарии. А тем временем Принцесс разрабатывала свою систему, основанную на нумерологии, используя дату рождения Бориса Карлоффа, даты рождения его детей и число, фильмов с его участием. По её словам, она напала на след, и скоро у неё будет нужная комбинация.

Я связался с людьми из Цюриха. Перед тем как сказать, что им необходимы бумаги, доказательства, что я являюсь собственником дома и, как следствие, сейфа, они сообщили очень ценную для меня информацию, связанную с взламыванием сейфа, особенно, с взрыванием секретного механизма, что в таком случае содержимое сейфа может быть уничтожено. Следующим моим действием стал поход в музыкальный магазин на Сансет. Я закупил пару контактных микрофонов, затем помчался чуть ли не через весь город в магазин медицинских принадлежностей, где прикупил стетоскоп. Следующие два дня я провёл в обнимку с сейфом, пытаясь с помощью стетоскопа подобрать нужную комбинацию. Я протянул кабели от механизма сейфа через весь коридор в мою студию и подсоединил стетоскоп к мощным усилителям Макинтош и колонкам Алтек—Лансинг, так что, когда я вращал ручку каждый щелчок, каждое движение циферблата усиливалось в несколько сотен раз.

Мы с Принцесс с головой ушли в проблему. Мы планировали встретиться в понедельник во время показа первого фильма по Каналу-13. Невероятное совпадение — показывали The Dark Room. Принцесс сказала, что нам просто необходимо посмотреть его, чтобы распутать клубок. Теперь она уже твёрдо была убеждена, что сейф содержит материалы контролирования планеты с помощью кинематографа, телевидения и журналистики. В доказательство этого она сказала, что только что прочла книгу по критоптике общества, книгу, запрещённую ЦРУ ещё в пятидесятых, в которой рассказывается о возможности контролировать жизнь американцев с помощью телевидения и двадцать пятого кадра. Мы с большим интересом посмотрели фильм Бориса. По ходу Принцесс делала замечания. Ни в сценарии, ни в диалогах я не нашёл ни ниточки, чтобы размотать наш клубок, но Принцесс была убеждена, что даже в заголовке давались указания.

После фильма мы перебрали все возможные под солнцем комбинации. По–прежнему ничего. Сейф не поддавался. После многочисленных попыток я понял, что надо что–то менять. В этот вечер она приехала в костюме чёрной кошки, который приобрела где–то на улицах Беверли—Хиллз, надеясь, что он принесёт ей удачу. Ещё она приволокла огромную сумку книг по истории Голливуда, книг, описывающих всех великих голливудских актёров, снимавшихся в фильмах–ужасах, но в них мы ничего и близко не нашли, что подсказало бы нам, как вскрыть сейф Бориса.

Накатился вторник. Фильм назывался British Intelligence. Просматривая телевизионную программку, я вдруг вспомнил медвежатника Эдди Чапмена, моего земляка с Северо—Востока Англии, знаменитого преступника времён Второй Мировой войны, тогда Британские Вооружённые Силы выписали его из тюрьмы, где он сидел за взрыв сейфа. Им нужен был кто–то, кто мог бы взламывать сейфы и несгораемые шкафы, оставшиеся от врага на территории оккупированной Франции. Они обещали ему неприкосновенность от судебных преследований, если он с отрядом десантников добудет сейфы и несгораемые шкафы немецкого командования и вскроет их во имя короля Георга VI и Родины. Вот бы мне хоть чуточку его умения. Мой мозг заработал как мотор гоночного автомобиля. Так, кого я знаю в Лос—Анжелесе способного на такие штуки? Да, признаюсь, я знал некоторых из тёмной жизни города, но никто из них не обладал таким искусством.

Затем в моей памяти вспыхнул Эдди «Бум—Бум» Тейлор. С Бум—Бумом я познакомился через моих голливудских знакомых киношников. Он был экспертом по пиротехнике, и хвалился, что может взорвать всё и где угодно. Однажды я загорелся желанием воспроизвести обложку одной пластинки, для этого необходим был огненный шар над озером, который, казалось создать было невозможно. Но Бум—Бум заявил, что это для него сущие пустяки, он уже проделывал такое с взрывом газолина в пустыне, и всё дело упирается только в деньги. Может быть, если я найду Бум—Бума, он помог бы мне. В пятницу Канал-13 показывал «Чёрную пятницу» Бориса. Я пригласил Бум—Бума к себе. Он работал над одним очень ответственным военным проектом студии Юниверсал и предупредил меня, что зверски устал, но сказал, что обязательно приедет, когда узнал, что у Принцесс для него приготовлен отличный кокаин. После нескольких дорожек я перетёр с ним все возможности искусства взрывания небольших металлических объектов.

— Это нужно для обложки пластинки? Я прав?

— Нет, не совсем, — отвечал я уклончиво.

— Ага, ты говоришь о возможности взорвать сейф. Я не хочу участвовать ни в чём таком, я слишком хорошо зарабатываю, чтобы стать преступником.

Естественно, я не сказал ему, что дом я снял. И поскольку он был уверен, что я его купил, Принцесс решила вытащить кота из мешка, и сказать ему, что речь идёт о сейфе Бориса Карлоффа, то Бум—Бум мгновенно оживился. Я отвёл его в темноту молельни и показал ему, что лежит под разобранным деревянным полом.

— Ну, что ты на это скажешь? — спросил я.

Он окинул его профессиональным взглядом.

— Да, кстати, — сказал я, — я связался со специалистами из Цюриха, и они меня предупредили, что если взрывать сейф такой модели, то взрыв уничтожит вместе с сейфом и его содержимое.

— Да, верно, — сказал Бум—Бум почёсывая затылок, — это похоже на правду, но они имели в виду способ, если просверлить дырку и заложить заряд. Теперь же если укрепить пластиковую взрывчатку снаружи, например С4, то такой проблемы можно и избежать.

— Что скажешь? Думаешь, сможешь?

— Ну, полагаю, что да, но, чёрт побери, займёт много сил. Тебе придётся разобрать весь остальной пол, предстоит много грязной работы и мне понадобятся разные инструменты, а ещё небольшая тележка на обрезиненных колёсах. Если нет, тебе придётся приобрести её.

— Ты хочешь сказать, что у тебя получится? — спросил я.

— Да, я с ним быстро справлюсь. Я свободен на этих выходных. Но ради бога, никому ни слова, понял? Никому! Держи это всё в тайне.

— Чёрт, я понимаю, в тайне, но это такая тайна, которую я просто обязан раскрыть.

Мы договорились встретиться на следующее утро. Мы взяли мой Чеви—Блейзер, спустились в город и взяли в аренду нужное нам оборудование и инструменты и отправились в пустыню Мохаве. Бум—Бум взял из реквизита к фильму над которым он работал пластиковую взрывчатку, моток проволоки, провода и детонатор.

Нестерпимо ярко светило солнце, было ещё довольно рано, но мы с Принцесс поехали в одно знакомое место, где напрокат дают всевозможное оборудование для съёмок фильмов, и взяли у них тележку на обрезиненных колёсах и небольшую ручную лебёдку, без которой нам было бы не вытащить сейф на поверхность. Уже в десять тридцать мы были на пути в пустыню, потягивая водку со льдом из пенопластового контейнера в нашем багажнике и слушая рок–н–ролльные плёнки. Я вёл машину, а Бум—Бум с Принцесс подыскивали подходящий овраг, где было бы не слышно взрыва и могли бы спокойно взломать сейф без лишних свидетелей.

— Всё, стой, приехали, как раз то, что нам нужно, — сказал Бум—Бум. Я нажал на тормоза, и нас заволокло облаком пыли.

Это был небольшой петляющий овраг. Переключив передачу на все четыре колеса, я направил свой Блейзер по ухабам прямо вниз, на самое его дно. Я развернул машину, чтобы удобнее было выгружать сейф, и с помощью лебёдки Бум—Бум осторожно опустил его на землю. Принцесс пошла проверять, нет ли никого поблизости. А я, свернув на место лебёдку, отвёл Блейзер на безопасное расстояние, пока Бум—Бум прилаживал пластиковую взрывчатку С4 к внешней обшивке сейфа. Затем он размотал кабель на несколько ярдов и завёл его за большую скалу, присоединив к детонатору.

И мы все втроём спрятались за выступом скалы.

Бум–Бум развернул свою бейсболку козырьком назад, зажал зубами сигарету и посмотрел на меня. Его холодные голубые глаза горели от возбуждения.

— Итак, Принцесс, ты готова? Скрести пальцы и читай молитву.

Он повернул небольшой ключик в чёрной коробке с детонатором. Наступила неземная тишина. Затем вдруг, последовал, нет, не громкий взрыв, а просто громкий хлопок! Сразу после хлопка Бум—Бум высунул голову из–за скалы. Я тоже высунул, затем высунулась и Принцесс. Мы увидели небольшой чёрный предмет, летящий на фоне голубого неба. Сейф, сделав несколько пируэтов в воздухе, кувырком покатился по склону, круша всё на своём пути, на самое дно расщелины. Затем всё стихло. Мы втроём, пробираясь среди острых камней, еле переводя дыхание, с огромной осторожностью добрались, наконец, до сейфа. Принцесс босиком, с босоножками на шпильках в руке, подошла последней к этому маленькому зелёному злодею.

— Ну как? Получилось? Что внутри?

Бум–Бум снял бейсболку и провёл рукой по своим спутавшимся длинным светлым волосам.

— Не много же. Чёрт возьми, — сказал он, с отвращением отбросив свою бейсболку в сторону.

Перед нами лежал сейф и, словно издеваясь над нами, поблескивал чуть поцарапанными гладкими своими боками, нисколько не повреждённый. Кипя от негодования, Бум—Бум повернулся и направился к машине. Борис нас побил, мы так и не смогли раскрыть его тайну. Принцесс стояла в слезах. Бум—Буму срочно потребовалось выпить. Водка кончилась. И он зашагал в сторону небольшого посёлка, который мы заметили, когда ехали сюда. Я остался рядом с сейфом, разочарованный, с грустью оглядывая этого зверя и проклиная его на чём свет стоит.

И тут я услышал смех, это дух Бориса Карлоффа смеялся над нами. Мне потребовалось три часа, чтобы погрузить сейф в машину, и мы повернули обратно в Лос—Анжелес. Подобрали Бум—Бума в ближайшем баре и вернулись как раз к началу последнего фильма из ретроспективы Карлоффа, который назывался You’ll Find Out.

У меня ушла неделя, работая тайком, чтобы владелец дома ничего не заподозрил, чтобы вернуть сейф на место и восстановить деревянный пол. Я запер помещение молельни на замок и забыл про их существование.

Последний раз я видел Принцесс на моём выступлении в Рокси в Голливуде. Затем она исчезла. Слышал, рассказывают, она была похищена своим собственным отцом, богатым плантатором. Её забрали прямо с улицы, угрожая пистолетом, прямо перед Виски, и больше её никто никогда не видел. В газетах я прочёл большую статью о ней в связи с чёрной магией.

Её теория о связи деятельности Чарльза Менсона с Белым альбомом Битлз оказалась верна, это выяснилось в ходе судебного разбирательства. Но как оказалось, всё дело в одном из её ухажёров, сценаристе, кому удалось присутствовать на конференции по поводу убийств, совершённых Менсоном, устроенной Лос—Анжелесской полицией. Он видел это сообщение о Белом альбоме, написанное мелом на доске в комнате заседаний Паркер—Центра полиции Лос—Анжелеса, и рассказал её об этом. В это время он работал над документальном фильме о «Семье». Злоупотребление LSD — вот истинная причина, побуждающая к действиям как Принцесс, так и Менсона.

16. И моргнуть не успеешь

Без гроша в кармане. Живу на одном из холмов Голливуда и отхожу от раннего успеха Новых Animals. Два года провёл лунатиком. Купил дом. Пара любимых автомобилей. Старый Э. В. Б. — ловкач. Живу со своей женщиной, зовут Каролиной, и кое–что появляется на дне корзины, когда она выходит на охоту со своими психоделическими подушками. Так, занимаясь уличной торговлей от дома к дому в районе Беверли—Хиллз, ей встретились два парня, и сказали, что они заинтересованы во мне. Ну, я и пошёл на встречу с ними.

Моих новых импресарио все знали как Близнецов—Золотая-Пыль, Стив Голд и Джерри Голдштейн. На пластинках всех их подопечных стоял небольшой штампик: «Очередной Голд–н–Голдштейн Хэппенинг». Такая вот фишка звукозаписывающего отдела Юнайтед—Артистс, они же приклеили к ним этикетку Близнецы—Золотая-Пыль. Они — эссенция голливудского ширпотреба. Оба — евреи и оба приехали с Восточного Побережья. С очень разными характерами и взглядами на жизнь, но когда собираются вместе, они безжалостны и норовисты. Голова с двумя ртами.

Причина, по которой я связался с ними, понять жизнеспособен ли проект «Эрик Бёрдон и Война». Сделка заключалась в том, что я отдаю им свой талант, а они мне — пинок под зад, чтобы продвинуть меня вперёд как артиста. Eric Burdon and War — дитя, рождённое в голове Стива Голда. Когда впервые его я встретил, он продавал поп–постеры вместе со своим партнёром Джерри Голдштейном, который стал продюсером ребят. Скоро наша контора переехала на бульвар Сансет. После многих часов тяжёлой, изнурительной работы и выматывающих репетиций в рамках одного года мы создали конкурентно–способный соул–ансамбль. В MGM произошла мощная реорганизация, и мы стали первыми, кто дал им золотые пластинку и сорокопятку.

Ленни Брюс вдохнул душу в бывшего аудитора и комика–разговорника, Голда, и тот уже никогда не возвращался к пройденному. Несмотря на то, что он был остёр умом и скор на словцо, он каким–то образом умудрился провалиться на театральном поприще. Никогда не говори себе «всё кончено»! Он превратил свой кабинет в арену для прокладывания собственного пути в индустрию звукозаписи, считая жадность здоровым инстинктом. Он внёс анархию в деловые круги, а затем и террор, используя все возможности «Холлиблуда», в конечном счёте, неся страх, паранойю и манию величия во всё, в чём участвовал. Много раз мне приходилось чувствовать, что я чужой в Far Out, но у них было нечто, что я хотел иметь… поэтому я и затусовался с ними.

Они, поманив меня золотой морковкой, заковали в цепи. Они обещали, что я приму участие в документалке о Джими Хендриксе. У кинокомпаний было своё мнение на этот счёт. Мы записали кое–какой материал. И снова я был совсем рядом с чем–то стоящим. Но, конечно же, хотя это и отняло у меня массу времени, неимоверное количество денег и здоровья, выяснилось, что прав у них на этот фильм могло и не быть. Не было их, оказывается, с самого начала. Они продали весь записанный материал, ни слова мне об этом не сказав, другим кинематографистам, снимающим фильм на ту же тему.

Ещё один очередной провал. Слишком легко украсть у музыканта его труд, что отнять конфету у ребёнка — немудрёное дело. Грустно становится, и всё это из–за лишнего доллара. Затем родилась у них идея отправить меня на гастроли, играть концерты — это гарантировало бы им приток наличных денег.

С самого начала проект Eric Burdon and War продвигался чрезвычайно плохо, и чтобы спасти положение, я принял радикальное решение: отвезу–ка ребят в Англию. Разве мог я знать тогда, что это рискованное приключение совпадёт с самой большой трагедией в истории рок–музыки, со смертью Джими Хендрикса.

На дворе 1970 год. Начало нового десятилетия. Новые группы, новые концепции. Рок фестивали стали прибыльным делом. Летом Джими играл на острове Уайт. И я был убеждён, что всё идёт отлично.

В смысле пластинок, за предыдущие два года у меня было две успешные сорокопятки, попавшие в Америке в горячую десятку — Sky Pilot и San Franciscan Nights.

После того, как мой брак окончательно распался, я вступил в Войну, прогрессивный ансамбль, полностью состоящий из чёрных музыкантов. Наша первая пластинка так и называлась: «Эрик Бёрдон объявляет войну». Как продюсер, Голдштейн великолепен. Голд же в это время расшатывал твердыню Метро—Голдвин-Мейера, стараясь снять с меня цепи. И, оберегая от них Войну, заключил контракт с Юнайтед—Артистс. Близнецы—Золотая-Пыль, казалось, были полностью на моей стороне.

В сентябре я добился, чтобы Война выступила в джазовом клубе у Ронни в Сохо. Мне нравилась идея ввести рок–музыкантов в чисто джазовое место и посмотреть, что из этого выйдет. Поэтому после наших гастролей по Штатам и Канаде мы прилетели в Лондон, сыграть целую неделю у Ронни.

Это было для нас очень престижно, и в Войне была некая степень сплочённости, которая заставляла нас быть всё время вместе. Мы все полностью были поглощены работой и заставили–таки эту джазовую аудиторию пошевелить своими задницами. Даже Близнецы—Золотая-Пыль отложили свои дела, чтобы посмотреть на мою работу. Англия настолько мала, что если побить Лондон, то и вся страна будет лежать у твоих ног — такова моя теория. И новость фидбеком ударила по Штатам, и — в яблочко! Международный успех.

В понедельник вечером мы начали. Публика была довольна, и это передалось группе. В восторге был и Стив Голд. Ещё одна его «лично им осуществлённая» мечта воплощалась прямо пред его немного выпученными глазами.

В первый же вечер в клуб пришёл Эрик Барретт, роуди Джими Хендрикса. Он сидел у барной стойки, потягивая свою пинту. Меня он заинтересовал. Молодое, открытое лицо, длинные чёрные вьющиеся волосы чуть прикрывают ясные глаза.

— А где Джими?

— С этим я и пришёл сюда, хочу поговорить с тобой о нём, — сказал Эрик.

Выяснилось, что Джими хотел бы встретиться. Он уже торчит в Лондоне целый месяц, сидит у себя, никуда не выходит и ничего не делает. Последний раз я видел его сильно нагруженным. Ну, в тот раз, в Бель—Эйр, когда он побил одну из своих подружек. Слышал я про него разные слухи, даже то, что однажды его похитили, и, попробуйте угадать, кем было организовано это похищение? Ни за что не угадаете! … М. Дж. — вот кем!

Я предполагал, что Джими не упустит возможности, и это было бы здорово, прийти в клуб и поджемовать со мной и моей Войной. Я сказал Эрику, что очень сожалею, что у Джими депрессия и что он не выходит из своего номера, но вот, что мы сделаем:

— Мы всё время здесь, знаю, он обязательно объявится. Скажи ему, что мы его ждём, что мы даём по два концерта и будем рады его видеть, скажи, чтобы захватил гитару, и мы сыграем с ним джем. Приведи его, наконец, сам!

Джими нарисовался следующим же вечером и пришёл от всего этого в восторг. С ним была его гитара, но его так качало из стороны в сторону, что играть он был не способен, поэтому я сказал ему, чтобы приходил завтра. И он ушёл под руку с этой его новой девочкой, Моникой Даннеманн. На следующий вечер он пришёл, но уже одетый в свой любимый психоделический костюм и выглядел совершенно безукоризненно. Он сидел за столиком вместе с Моникой, и вид у него было довольно мирный.

Я подошёл и шепнул ему на ухо, что подам знак, когда придёт время. Мы отыграли уже почти целое отделение, и когда пришло время Tobacco Road, Джими поднялся на сцену и включился в игру. Он сделал попытку повести, но никто из ребят даже не обратил на это внимания. С драматическим эффектом он окончил своё соло. Для него оказалось большой неожиданностью, что вела группа. Он не был их боссом, а всего лишь гостем, они даже толком не знали, кто он, и могу сказать, что это его сильно задело. Он уже сделал шаг, уйти со сцены. Я перехватил его и сказал:

— Ты не уйдёшь отсюда, дружок, не всё ещё кончено.

Он развернулся и снова, подключив гитару, заиграл аккорды «wacka diddy wacka diddy». Парни осознавали, что находятся на вершине славы, но мы его удержали и сыграли с ним Mother Earth, Мемфиса Слима.

Он привёл в ступор нашего гитариста, Говарда Скотта, сыграв лучшее соло, которое я когда–либо слышал, и сорвав гром аплодисментов. Джими подошёл со своим извинениями к Говарду, который стоял, просто опустив руки, совершенно невменяемый от услышанного только что. Мы продолжали играть, пока Ронни Скотт не стал подавать нам сигналы руками, что пора сворачиваться.

В артистической раздавались возгласы поздравлений, и нам всем стало ясно, что Джими, наконец, разбил свою ракушку, в которую забился и не вылезал вот уже целый месяц, и впервые за это время заулыбался. Но тут он вдруг вспомнил, что его ждут в другом месте. Забрал свою гитару и исчез.

У него уже не стало своей группы. Опыты давно распались, а Цыганский оркестр был расформирован. Нравилось ли ему или нет, но Час Чандлер отошёл в сторону, оставив М. Дж. возможность полностью контролировать процесс.

Джими вышел за дверь артистической у Ронни Скотта, и больше я его уже никогда не видел.

Я вернулся домой и забрался в свою постель под бочок к Альвинии, которая последовала за мной в Лондон. Мы были оба так измотаны, что закутавшись в одеяло, тут же провалились в сон. Помню, последняя мысль, перед тем как сомкнулись мои веки, была о Джими — вот было бы здорово снова вернуть его Лондону, он здесь всегда чувствовал себя лучше, чем в Нью—Йорке. Разбудил звонок. Альвиния подняла трубку.

— Это Моника Даннеманн. Она с Джими, и он настолько нагружен, что она не может его разбудить.

Сквозь сон, я сказал, чтобы она сварила ему крепкий кофе и побила по щекам. Если это не поможет, пусть позвонит снова.

Моя девочка, моя дорогая Альвиния, стала успокаивать меня слова:

— Моника — хорошая, она присмотрит за ним.

Я несколько успокоился и снова залез под одеяло. Не знаю, сколько я спал, но звонок снова раздался рядом с моей головой. Только–только начинало светать. За окном шёл дождь.

— Моника! Альвиния, дай мне срочно телефон Моники!

Порывшись в своей записной книжке, она протянула мне раскрытую страничку.

— Моника, это Эрик. Слушай, делай то, что я тебе скажу, и не задавай вопросов. Звони срочно в скорую.

А она мне:

— Я не могу впускать сюда посторонних, тут полно всякого.

— Наплевать, слей всё в туалет, сделай всё, что сможешь, и вызови скорую, мы сейчас приедем.

Я бросил трубку. Альвиния уже успела одеться и стояла в дверях, бросив через плечо:

— Я поймаю такси, адрес на тумбочке рядом с кроватью. Собирайся как можно скорее.

И за ней закрылась дверь. Я почувствовал себя чуть лучше, когда очутился в такси, направляющемся к её квартирке в цокольном этаже одной из гостиниц в Бейсуотере. Когда такси выехало на улицу, я увидел мигалку скорой, которая заворачивала за угол. Ноги подогнулись, в животе сжался комок. Я расплатился с таксистом. Я взглянул вниз, с минуту не решаясь спуститься. Но тут до меня донёсся снизу плач. Две женщины обнимают друг друга. Невысокая блондинка, вся в смятении, с красными глазами, слёзы ручьями текут с её щёк на пол. Высокая чернокожая старается как–то успокоить первую. Я прошёл через кухню в комнату.

Газовый рожок с трудом освещает помещение, белый Фендер лежит на своём футляре на столе в углу. Простыни смяты. На постели только след от его тела. Джими нет. Слёзы навернулись на глаза, но времени реветь нет, полиция будет здесь с минуты на минуту и, конечно же, стервятники из прессы. Но до этого необходимо успеть здесь прибраться.

Что я мог сделать для девочек? Чтобы они не сошли с ума? Занять их делом.

— Моника, паспорт, где его паспорт, Моника? Полиции он потребуется.

Паспорт она нашла среди его рисунков рядом с постелью. Поверх стопки рисунков лежали листы, исписанные его почерком. Буквы расползались, налезали друг на друга, курица своей лапой и то накарякала бы лучше, но всё–таки разобрать было можно.

История Иисуса стара как мир

Его распяли, женщина одна

Рукою показала.

История Иисуса, вся Библия о нём

Пройдя пустыню

В самом сердце отыскал он

Розу.

Вопросов нет

Лжи тоже нет

И счастливо женившись

Сколь слёз пролив

Ныть не к лицу мужчине.

В борьбе погибнув

Душа его всё бродит по земле.

И в небе ангелы парят

В то воскресенье

И имя им восхода солнце.

Писать историю решатся люди, кто

За правдою стоит, кто бережно

Тот крест несёт и за чертой

Мы свет тот видим лишь тогда, когда

Любовь в объятьях мы сжимаем

И женщина всегда запомнит то мгновенье

Когда мы умираем.

И всё что знаем мы наверняка

Бог с нами, а что сказал он нам тогда

Услышать просто, понять

Нам не дано.

Быть одиноким — никогда

Уважать должно другое сердце

История Иисуса, рассказ о нас с тобой

А одиночество не выход

Я в поиске твоём дарю тебе свободу.

Рассказ всей жизни — быстрее взгляда

Любви рассказ — привет–прощай

До встречи новой.

Смешанные чувства, боль, грусть, гнев, вскипели во мне.

«О, Джими, Джими, Джими, — подумал я, — ты теперь так далеко, ты достиг своей вершины».

Моника и Альвиния читали поэму вместе. Вдруг меня охватило разочарование, мне предстоит жить ещё долго с этим. Мог ли я предупредить это? Не обошёлся ли я с ним слишком жестоко? Когда он звал меня, я не пришёл. Я сказал, чтобы он пришёл ко мне. Я думал, что поступаю правильно. Увидеть его снова улыбающимся, услышать снова его игру, что могло быть тогда важнее, и мы добились от него этого. Но я не смог добиться от него всего, и поэтому его нет. Он мог бы иметь чудесную жизнь, у него было так много, что он мог дать людям. Сможет ли он когда–нибудь простить меня? Было ли что–нибудь, что я должен был сделать, чтобы предотвратить это?

Затем мы извлекли его проекты, которые он хотел, чтобы Моника воплотила в своей живописи. Он взял с неё слово, она обещала ему исполнить все его замыслы и наброски, оставленные им ей.

Ну, что ж, это вполне осуществимо, Джими, вполне.

Позднее, когда мы более тщательно стали рассматривать его наброски, мы обнаружили, что все числа, все измерения состояли из одних девяток и шестёрок. Девять дюймов, шесть миллиметров, шесть футов, шестьдесят девять миллиметров, девяносто шесть дюймов и так далее и, конечно, он не мог не проглотить девять таблеток, будьте уверены. У нас в руках было послание. И мы с Моникой поклялись друг другу, что не жалея сил своих, сколько бы времени это ни заняло, мы воплотим в жизнь все его проекты, все его наброски, в прекрасный фильм, в произведение искусства, которое могло бы донести людям его мировоззрение, его чувства, эти Близнецы—Золотая-Пыль, сделали же уже почти полностью документальный фильм о Джими и его Опытах, засняли их последний концерт в Альберт—Холле. И я сделаю всё от меня возможное, я поклялся в этом всем и вся, будьте уверены — всё его задуманное предстанет перед вами в лучшем свете.

Теперь же, я должен обезопасить его девушку, прежде чем прибудет пресса. Они уже у дверей, выстроились в очередь, с магнитофонами, с камерами, со вспышками, вооружённые ручками и раскрытыми блокнотами толпы стервятников. Копы пробивают себе дорогу сквозь толпу и спускаются по узкой лестнице в его квартиру. Следующее, что мне хорошо запомнилось, как мы стоим на платформе вокзала Кинг–Кросс, ждём поезд, чтобы увезти Монику подальше от них под защиту моей матери. Стою там, на вокзале Кинг–Кросс, Фендер Джими в одной руке, другой — поддерживаю его женщину.

Первый бой выдержали прямо здесь, на платформе, друзья с прессой. Я почувствовал огромное облегчение, когда поезд тронулся, и мы оказались на пути к Ньюкаслу и чашке ароматного чая, приготовленного руками моей матери. Но неясная ноющая боль поселилась в моём сердце, впервые, за всю мою жизнь, смерть подошла ко мне так близко, обдала меня своим холодным дыханием. Моника побудет в доме моей матери, сколько потребуется, затем самолётом улетит через Гамбург в свой Дортмунд. С тяжёлым сердцем я вернулся в Лондон, чтобы окончить серию концертов у Ронни Скотта. Не описать, как ужасно одиноко было снова выходить на эту сцену.

Позвонил сотрудник Би–Би–Си и сказал, что мне нечего опасаться, что я могу полностью доверять Би–Би–Си, и что приедет за мной Кеннет Аллсоп, чтобы взять интервью. Разве он меня услышит? Но я согласился. Глупец. В пику всем и вся, и во имя всего за что боролся Джими, я нагрузился перед интервью. Аллсоп выворачивал меня наизнанку, чуть ли не поджаривал на сковороде. Я не могу вспомнить ни слова из того, что я тогда ему наговорил, плевать. Мне только не плевать, что я был настолько глуп, чтобы позволить себе публично сказать о смерти друга. А мои чувства? Я не мог их даже выразить словами. Мешанина, бессвязное бормотанье, бесчувственный поток. Не слова, но чувства переполняли меня. Аллсоп выиграл сражение. Пьём за здравие журналистики! Ещё один гвоздь в гроб мечты. Когда я покидал телестудию, я узнал одного сотрудника с Полидор–Рекордс, стоящего недалеко от стеклянной двери главного входа. Он схватил меня за рукав и взглянул в мои перегруженные глаза.

— Зачем, зачем ты это говорил, сынок, ты теперь никогда, хоть ты понимаешь это? Никогда не сможешь снова работать в Англии.

Я вышел со студии Би–Би–Си, покинул музыкальную сцену, уехал из Лондона, уехал из Англии, оставил друзей. Попрощался с мечтой.

*

Я надолго уехал из Англии. Шестидесятые окончились смертью многих моих друзей и кумиров; Джими Хендрикс, Роланд Кирк, Джим Моррисон, Брайан Джонс и Джанис Джоплин. Прежде чем развалиться у Войны была долгая жизнь, и я вдруг осознал, что у меня нет денег. Слух донёс до меня, что «Дом восходящего солнца» снова популярен в Англии. И я вылетел назад, надеясь, что получу небольшую поддержку от сборов, что позволит мне организовать новый ансамбль и новую карьеру. Даже поговаривали о возрождении Animals.

Прилетев в Лондон, я обнаружил, что многое изменилось. Старые мечтания ушли в прошлое. Новые подростки, новая музыка, новые ориентации. Панк–рок у кормила. Стены домов испещрены бесконечными граффити, в том числе и стены штаб–квартиры старой звукозаписывающей компании. В прошлом и униформа швейцаров. Зашёл. Всюду незнакомые лица, за исключением одного пожилого сотрудника.

— А, Эрик, с приездом в родные пенаты. Немного денег? Уверен, дадут немного, пойдём, я провожу тебя в бухгалтерию.

Мы нашли главного бухгалтера.

— А, мистер Бёрдон. Да «Дом восходящего солнца» сейчас очень популярен. У нас на телевидении развёрнута большая промоутерная капания, может, слышали?

— Да, и я надеюсь на аванс, — горячо сказал я.

— Хорошо, минуточку, сейчас гляну. В соответствии со счетами, учитывая примечания первоначального контракта с Animals, скорость поступлений и затраты на продвижение, вы нам задолжали 675 фунтов. Можете взять фотокопию счёта.

Я был ошарашен. Сел в автобус домой в Фулхем, и мне вспомнились слова покойного Грэма Бонда:

«Да, становишься знаменитым, весь мир знает твоё имя, но не вздумай изменить блюзу, останешься без гроша в кармане».

Слава. Она у меня есть. Но будущее? Будущее ускользает от меня.

Эпилог

Горько? Ничуть. Скорее, сладко–горько. По крайней мере, я жив, и могу рассказывать. Деньги? Накопленные в дни славы Animals? Растрачены, растаяли без следа, как морские суда в Бермудском треугольнике.

Вскоре после распада Animals, мы послали доверенное лицо в Нассау для выяснения нашего финансового положения. К нашему ужасу банка не стало. Люди, с которыми мы имели дело уже не живут там с тех пор, как сменилось правительство и ввели новые законы. Изменилась политика государства.

По отдельности, а иногда и вместе, Animals пытаются найти концы утраченных счетов, но кончается всё конфликтом со звукозаписывающими компаниями, агентами, импресарио, а иногда и между нами самими. Нанимали адвокатов и бухгалтеров, но успех был мизерный и обходился нам в копеечку.

Ямита была обманкой в обход налогам, придуманной М. Дж. для выгоды его подопечных. Юристы исследовали этот вопрос и выяснили, что от одного до пяти миллионов долларов прошло через руки М. Дж. за то время пока он был импресарио Animals и Джими Хендрикса, включая три клуба в Пальма и ещё несколько других в Ньюкасле. К несчастью, через несколько лет М. Дж. был объявлен погибшим в авиакатастрофе где–то между Францией и Испанией в 1973 году. Никаких следов денег не было найдено, и свою тайну он унёс с собой.

До сих пор я много работаю и пою, даю концерты по всему миру. Насчёт ребят из группы — мы редко видимся. У нас была пара гастролей–возрождения группы, даже сделали совместную запись, но у всех них своя жизнь, а у меня — моя. Что касается Ньюкасла, у меня остались только одни воспоминания.

Может быть, именно это и удерживает меня, что я не перестаю петь. Одинокий голос среди усилителей прожекторов, компьютеров и прочих электронных новшеств.

Я по–прежнему верю в человеческий голос, несущий послание.

О, матери, детей своих

Не повторить мой путь

Греха, отчаяния

В том доме, где Солнца Всход…

8 мая 2019 Барселона, Каталония

First published in 1986

by Faber and Faber Limited

3 Queen Square London WC1N 3AU

Photoset and printed in Great Britain by

Redwood Burn Limited, Trowbridge, Wiltshire

All rights reserved © Eric Burdon, 1986

This book is sold subject to the condition that it shall not, by way of trade or otherwise, be lent, resold, hired out or otherwise circulated without the publisher's prior consent in any form of binding or cover other than that in which it is published and without a similar condition including this condition being imposed on the subsequent purchaser.

British Library Cataloguing in Publication Data

Burdon, Eric

I used to be an Animal, but I'm all right now.

1. Burdon, Eric 2. Rock musicians — Great Britain — Biography I. Title

784.5'4'00924 ML420.B/ISBN 0–571–13492–0

Library of Congress Cataloging–in–Publication Data

Burdon, Eric, 1941–I used to be an animal but I'm all right now.

Переводчик: sasikainen

Content

Раньше я бывал зверем, теперь со мной всё в порядке

Предисловие

1. Наша улица

2. Выпускник

3. Счастливые времена

4. Мы становимся командой

5. Американская мечта

6. Снова в Соединённых Штатах

7. Путешествие в прошлое

8. Новый Орлеан

9. Земля обетованная

10. Ушедшие в отрыв

11. Женитьба

12. В Калифорнию

13. Монтерей

14. Побег из Японии

15. Невразумительная каша

16. И моргнуть не успеешь

Эпилог