Рок–роуди. За кулисами и не только

с Хендриксом, Элвисом, с Animals, Тиной Тёрнер и многими другими звёздами

Джеймс Таппи Райт при участии Рода Вейнберга

Благодарности

Таппи Райту было бы очень приятно поблагодарить всех членов его семьи и всех их друзей, в особенности, Элисон с Речел, Ребеккой и Диланом, а также Морин, Джеймса, Джоанн, Стива, Энтони, Керри, Жаклин, Александра, Вильяма, Ханну, Эндрю и Макса за их помощь, одобрение, долготерпение и любовь.

Роду Вейнбергу было бы очень приятно поблагодарить всю свою семью и друзей, в особенности свою жену, Джули, а также Джулию, Стивена, Аманду, Бена, Спенсера, Кристину, Себастьяна, Макса, Романа, Клару, Оскара, Маттео и Джаспера за всю их помощь, одобрение, долготерпение и любовь.

Также спасибо Элисон Чаплин, Бобу Левину, Брайони Чаплину, Гаю Роузу, Рэю Маршаллу, издательству Борковски (лондон), Морису Сазерсту, Рэю Гильёну, д-ру Тиму Ирвину, Нику Педжрифту, Роджеру Помфри, Салли Александер, Тони Гарланду, издательству JP Books, издательству Франк, Вёрджин Холлидей, Хард—Рок кафе, Гарри Шапиро, менеджменту клуба Гаучо, Питеру Джозефу, Джо Ринальди, Жанн—Мари Хадсон и издательствам Томас Данн Букс и Сент—Мартин Пресс.

Особенное спасибо Элисон Шоу—Хендерсон, за её неоценимую помощь Таппи Райту в самые ранние дни, когда только зарождалось ещё желание описать свои приключения.

Приносим наши извинения всем, кто хотел бы быть упомянут, но не попал на страницы этой книги.

Предисловие

Часто слышишь, «Если ты помнишь шестидесятые, тебя там не было». И это отчасти правда, так как никогда не было выпито, не скурено книг и не использовано всевозможных ингредиентов больше, чем тогда. Но единственной слабостью Таппи Райта были женщины. Отсюда и ясность его воспоминаний определённо самого невероятного периода во всемирной истории, ядро, которого в британской культуре, думаю, составляло всего каких–нибудь пять сотен человек, и Таппи Райт был в эпицентре этого кратковременного вихря, который изменил мир.

В 1996 году, когда я завершил работу над своей документалкой The Making Electric Ladyland, я подумал, что после проведённого мною исследования и всех этих интервью, которые я взял у людей работавших и знавших Джими Хендрикса, после всего, что я наслушался о Джими, многое казалось мне очень значительным.

Значительным до сих пор.

Рукопись Таппи Райта определённо отмела многие слухи и сплетни, о том десятилетии, и он определённо там был. Эта книга, будучи изданной, станет завершающей главой о жизни Джими.

Эту книгу будешь читать и перечитывать, часто возвращаясь к уже прочитанному. С огромным чувством юмора Таппи относится не только к своей страсти к слабому полу, но и к тому, что представляла собой гастрольная жизнь, когда поп–музыка Англии и Штатов ещё была только в коротких штанишках. Он сопровождал многих теперь уже легендарных участников рок–индустрии. Позднее он возглавил Лондонский отдел нарождающейся индустрии.

Один из истинных пионеров.

Особенно поразили меня приводимые в книге подробности, освещающие смерть одной легендарной личности, чья музыка изменила рок–н–ролльную историю в корне.

Роджер Помфри, режиссёр,

по крайней мере, самого начала The Making of Electric Ladyland.

Предисловие автора

— Пять минут, готовность, Таппи, — сказал голос за моей спиной, прервав размышления о смерти и лжи. — Готов?

Я кивнул и улыбнулся. Рабочий сцены ухмыльнулся и положил руку мне на плечо.

— Если кто и может это, так это только ты, Таппи. Ну и нервы у тебя! Неужели не нервничаешь?

— Нет…, — я хотел ещё сказать, но слова застряли комом в горле. Он толкнул большие стеклянные двери и исчез на сцене, оставив меня в пустынном коридоре наедине с отражением моей физиономии. Если откровенно, выглядел я ужасно.

Он прав, это — то самое, моё. Я провёл на гастролях уйму лет, почти всю свою жизнь, катаясь по миру с самыми величайшими группами, когда либо выходящими на сцену. Но теперь это его работа, которую я знаю, как никто, и сегодня сцена принадлежит мне, мне одному.

— Ну, Таппи, сделай их, — прошептал я своему отражению в стекле. Дружественное одобрение, скажешь тоже; как если бы этот человек в стекле был одним из моих бывших подопечных, нервно ожидающим за кулисами своего выхода перед выступлением. Вот–вот, тот же страх в глазах, который я видел тысячи раз прежде, но никогда не испытывал сам.

Я встряхнул головой и осмотрел критически себя: вполне. Вытерев пот со своих рук о штаны, поправил рубашку — немного староват, немного диковат, но волосы ещё при мне, и, благодарю бога, ещё густые. Дырка от серьги пуста. Ну, старый рокер, навстречу толпе. Но, хотя уже несколько дней я без серьги, но эластичный корсет на мне, и моей рубашке удаётся спрятать от любопытных глаз признаки моего гедонистического образа жизни.

— Ты сможешь, — повторил я себе и отступил шаг назад, так как рабочий сцены снова появился перед стеклянной дверью.

— Ну, Таппи, пора. Удачи, дружище.

Он открыл для меня дверь, я поправил ремень и ступил на сцену.

— Дамы и господа, позвольте представить, только что из Англии, один из величайших роуди шестидесятых… Мистер Таппи Райт!

Ну, вот и всё. Луч прожектора, но не то что аплодисменты — вой стаи волков и свист вёл меня к микрофону, у которого я остановился, с улыбкой обводя глазами ряды жаждущих лиц, с нетерпением ожидающих насыщенных разными подробностями рассказов о своих любимых героях. Я подождал, пока овации затихали, эхом отражаясь от стен зала. Кто–то закашлялся в тёмной глубине. Неужели я смогу сделать это?

Я чуть кашлянул, провёл трясущейся рукой по волосам и заговорил. Неожиданно мои нервы пришли в порядок, подбадриваемые хохотом толпы, ловящей каждое моё слово. В конце концов, ведь сцена — это мой дом, моя стихия и рассказы старого рок–роуди полились потоком, смывшим первоначальную нерешительность. Секс, наркотики, рок–н–ролл и правдивые, правдивые и ещё раз правдивые рассказы об Animals, Отшельниках Германа, об Элвисе Пресли, об Айке и Тине Тёрнерах и, конечно же и больше всего о легендарном Джими Хендриксе.

июнь 2004, Даллас, Техас

1. Клубы и клубы угольной пыли

Начнём с самого начала

Всё началось с одного маленького мальчика, самого обыкновенного сына шахтёра, выросшего в трудные, голодные послевоенные годы на северо–востоке Англии. Родился он в Уитли Бэе, небольшом городке по ту сторону от Ньюкасла, третий сын Айви и Джозефа Райтов, старающихся прокормить своих детей по карточкам, и, возможно, в тайне от него они баловали малыша леденцами Taffy, позднее их стали называть на французский манер — toffee. С ртом вечно вымазанном этой застывшей вокруг губ субстанцией, его и стали звать Таппи. И это детское прозвище никогда уже больше его не покидало.

Мне было двенадцать, когда я впервые взял в руки гитару. Мой школьный учитель, мистер Глегг захватил её с собой в класс и сыграл нам пару мелодий. Он научил меня трём аккордам, и пока я держал её в руках, а пальцы ударяли по струнам, я понял, чем станет моя жизнь: музыкой, музыкой и ещё раз музыкой.

Помните свой первый автомобиль? Запах его сидений; цвет окраски; гордость сидения за рулём, после всех лет ожидания? Ну, а я хотел гитару. Но на дворе стояли пятидесятые, и с деньгами было тяжело и не было способа позволить себе что–то вроде этого. Итак, с напутственными словами мистер Глегг передал меня в руки нашему столяру, учителю по труду и направил меня к моей собственной новоприобретённой страсти, я сделал её собственными руками.

Бедняга была неказиста, но настоящая из прессованных опилок и клея. Должно быть, и звук у неё был ужасен. Но, как этот первый драндулет не забыть никогда, для меня она была прекрасна, и я любил её.

Я принёс её домой и взял у кого–то или украл, не помню уже, пару самоучителей игры на гитаре. Каждый вечер к отчаянию моих бедных родителей я практиковался и практиковался, пока не выучил все аккорды. Я играл до тех пор, пока она не выпадала у меня из рук. Через некоторое время, откладывая понемногу, мне удалось накопить на Хофнер, и я, наконец, мог играть на настроенном инструменте. Теперь я стал настоящим гитаристом; всё, что мне оставалось — это собрать группу.

Таких как я было много. Депрессия, охватившая Англию после войны, ничего не оставила новому поколению, как искать что–то совсем другое. Рок–н–ролл проник через океан из Штатов, и мы были первыми слушателями. Я переходил из группы в группу. The Alley Cats: я на гитаре, Ронни на стиральной доске и Гарри на басу (швабре с натянутой верёвкой). Мы даже пробовали писать музыку.

Я уже играл много лучше и решил организовать свою группу. Мне было шестнадцать, и на «Мы ищем таланты» в Ньюкасл—Эмпайр познакомился с Хилтоном Валентайном. Никто из нас не получил никакую награду и, отправившись вместе на железнодорожный вокзал, мы сдружились, решив между собой, что победа в этом конкурсе всё равно ничего не означала. (Хэнк Марвин и Брюс Велш, победители, стали потом частью группы Клиффа Ричарда, The Shadows.)

Хилтон был тогда тощим волосатым подростком, даже ещё худее меня. Он жил в Северном Шилдсе, городке по соседству с Уитли Бэем, и вскоре после нашего знакомства мы сколотили свой собственный ансамбль. К нам присоединились мои старые школьные товарищи, Ронни и Гарри из Котов с переулка, и мы стали называть себя Дикими котами.

Мы с Хилтоном всегда ладили. Я потерял мать за год до встречи с ним, когда мне было пятнадцать. Мать Хилтона умерла, когда ему было четырнадцать. Оба так рано оставшиеся без своих матерей, мы хорошо понимали друг друга.

Участие в нашем ансамбле приносило мне некоторое утешение от трудностей домашней жизни. Мой отец — необыкновенный человек, но смерть матери была для него ужасным шоком. Они часто ходили на танцы, проходящие в танцзале гостиницы Рекс в Уитли Бэе и там, на мраморных ступенях лестницы, моя мама, одетая в вечернее платье и улыбающаяся моему отцу, поскользнулась и упала. Она ударилась головой о мрамор, и чуть позже кровоизлияние в мозг убило её. Мои братья, Алекс и Джордж, были, один на семь, другой — на четырнадцать лет старше меня. Они ушли из семьи сразу после смерти матери, поэтому после того трагического вечера наша семья уменьшилась до моего отца и меня.

Отец мой занимался тем, чем занимались почти все мужчины в этой части страны: работал на одной из угольных шахт и, несмотря на пережитое потрясение, работу свою не бросил. Мы вели жизнь обычной семьи; мать занималась домом, убирала, шила, готовила, стирала и, так как отец всё время пропадал в шахте, на меня легли все её обязанности, когда её не стало.

Возможно, Хилтон был единственным человеком, который в действительности понимал моё положение (его домашняя жизнь была даже ещё более запутанной, чем моя). Ранним утром я выполнял обязанности молочника, затем собирал отцу его обед и убирал по дому, а вечером отправлялся с Дикими Котами на выступление. Хилтон никогда не спрашивал меня ни о чём: я даже подозревал, что он немного меня ревнует к моему же отцу. Отец всегда был рад видеть Хилтона в нашем доме. Очень отзывчивый и мягкий человек, вот каким был мой отец, думаю, что он даже со временем стал смотреть на Хилтона, как на своего сына. И Хилтон с щедростью отвечал на его внимание: только благодаря Хилтону наш дом наполнился снова светом, смехом и радостью.

Но, помимо того, что он оказался верным и хорошим другом в это такое трудное для меня время, он оказался прекрасным музыкантом, что имело очень важное значение для развития нашей группы. Мы много выступали и, несмотря на все свалившиеся на нас беды дома, время это было для нас счастливым.

Слишком уж дикие для Диких котов?

В составе нашей небольшой группы мы выступали в клубах для рабочих по всему Северо—Востоку. Большинство крупных английских групп шестидесятых начинали в этих маленьких прокуренных берлогах, играя с плохонькими микрофонами для местных пьяниц. Репертуар и сцены менялись, но неизменными оставались эти парни с их пинтами старого доброго эля, наслаждающихся до поздна общением вдали от своих жён. В этих клубах выпивка была дешёвой, и рабочие обычно были заняты собой, но более молодая часть аудитории приходила сюда с друзьями или даже семьями. Мы начали узнавать многих среди них — росла наша популярность.

Мы приезжали на место и как обычно, вытащив наше оборудование из микроавтобуса, рассаживались с выпивкой в ожидании времени нашего выступления, но со временем мы стали замечать изменения в нашей аудитории.

— Как много девчонок сегодня, не правда ли? — однажды сказал мне Хилтон, закуривая и оглядывая столики вокруг нас.

— Прав, как всегда, сынок, — согласился Ронни. — Как будто чего–то ждут.

Теперь и я обратил внимание, как много дамочек стреляют на нас глазами, но парни были правы. Из всей мужской половины, находящейся в зале, мы оказались единственными симпатичными среди них. И действительно, место было буквально набито женскими телами, а то было время, когда женщины избегали заходить в пивные, за исключением тех, кто искал своих загулявших мужей.

На сцене происходило всё как обычно, выходили, рассказывали анекдоты, постукивая по микрофону, но эти девчонки с нетерпением украдкой поглядывали в сторону нашего столика, стоящего в самом дальнем углу. Без сомнения ждали именно нас. Наконец, конферансье объявлял наш выход.

— Ну, а теперь, дамочки, пришло время этим парням размять затёкшие от долгого сиденья ноги и пройтись из своего дальнего угла до сцены, чтобы усладить ваши юные сердца… и будьте к ним снисходительны.

Толпа сходила с ума, а мы со своих мест ловили взгляды, от которых и теперь бы холодели уши.

Я посмотрел на Хилтона.

— Что, собственно говоря, происходит здесь, чёрт возьми?

Вы, может, думаете, что в однообразной атмосфере послевоенной Англии, когда женщины с недовольством смотрели на своих пьющих мужей, оставляющих их наедине с мыслями о романтических отношениях, идея клубов стриптиза для женщин родится ещё только через десяток лет? Ошибаетесь, ещё в 1961 году, задолго до Чипидейлов и The Full Monty женщины в небольших клубах Севера уже знали точно, что им нужно.

За одичавшими котами наблюдали, разинув рты и протягивая руки в желании прикоснуться к ним, как и за молодым стриптизёром, расхаживающим по подиуму и демонстрирующим достоинства своего тела. Проведя всю свою жизнь, окружённым групиз, я не встречал больше настолько отрывающихся женщин, как те, но думаю, потому так говорю, что то было моим первым опытом осознания, насколько дикими могут быть они, когда им предоставляется такая возможность. Но больше чем реакция женской части аудитории нас поразила действительность, ведь именно за этим парнем выступать нам!

Мы допивали молча, собираясь идти в обход этой дикой толпы, и тихо пробирались по стеночке к нашему оборудованию. Мы уже были готовы к выходу, как стиптизёр вошёл, буквально впал за занавешенную от зрителей часть крошечной сцены, выжатый как лимон.

— Видно по тебе, парень, ты отработал свои деньги, — произнёс Хилтон, наблюдая как тот, пошатываясь, направляется к стопке своих вещей.

— Не думаю, мне бы добраться домой прежде, чем они разорвут меня в клочья. Удачи вам, ребята.

Нам было слышно, как девчонки вызывали на бис своего любимчика, пока конферансье объявлял нас.

Как только мы вышли на сцену, стало ясно, что совсем не музыку требовали эти ошалевшие от вида мужского тела тётки. И в воплях «Катитесь вон!» потонули первые звуки надтреснувшей нашей акустики.

Теперь это звучит, может быть, несколько странно. Вам не за что нас винить, ведь полный зал истошно вопящих женских тел — настоящая мечта любого подростка. Но по правде, чувствовал я себя тогда тошно, а что если бы они не стерпели и сорвали бы с нас одежду? И знаете, о чём я тогда подумал? Надеты ли на мне чистые трусы! Поменял ли я их утром или нет?

К счастью для нас, Ронни не был так застенчив как мы. После пары минут такого визга, он потерял над собой контроль и, перепрыгнув через свою ударную установку и оттолкнув нас, бросился в толпу.

— Ну, давайте, разденьте меня! — послышался его львиный рык, и он исчез в море жаждущих рук.

Надеюсь, у него уж точно, трусы были чистыми…

Итак, шёл 1961 год, год, когда русские побили американцев в космосе, и Юрий Гагарин пролетел над нашими головами. Я был в безопасности на своём месте со своей ритм–гитарой, а Хилтон лидировал. Берлинская стена тогда только возводилась, а Джон Ф. Кеннеди был выбран в президенты. Но для Таппи Райта и Хилтона Валентайна главным было не ударить в грязь лицом со своими гитарами и сохранить остатки одежды на своих спинах. Понемногу мы стали осознавать, что делаем первые шаги, чтобы оставить свой след в истории.

Соперники и просто верные друзья

Соперником Диких Котов на Северо—Востоке был Комбо Алана Прайса, они были популярной командой и играли в теперь печально известном клубе А–Гоу–Гоу в Хеймаркете в Ньюкасле. Они известны были своими зажигающими аудиторию выступлениями, особенно им удавалась Boom Boom и классическая вещь Рэя Чарльза Talking About You.

Они наблюдали за нами, мы наблюдали за ними. Перекрещивались мы постоянно. Мне сразу же понравился их солист. Эрик Бёрдон был невысок, самоуверен и обладал неповторимым голосом. Он всегда знал, где ему вести. Группа была названа в честь клавишника, Алана Прайса. Длинные волосы, миловидное лицо. Я был ещё совсем зелёным и завидовал его внешности, даже больше, чем его таланту. Но возвышался над всеми, даже над тихим барабанщиком Джоном Стилом, их басист, Час Чандлер. Целых 193 сантиметра, и он вырастал ещё больше на несколько дюймов, когда в особенно ярких местах его огромная шевелюра вставала дыбом.

Итак, мы были соперниками, но в таком небольшом пространстве мы встречались слишком часто, поэтому ни о какой враждебности не могло быть и речи. Как бы там ни было, но мы понравились друг другу. До сих пор я удивляюсь моментам, которые могут так цементировать дружбу. Для меня этим цементом оказалось пастбище с коровами, два полицейских и один очень короткий разговор.

Произошло это, когда один известный саксофонист, Найджел Стэнджер, пригласил нас и Комбо Алана Прайса к себе домой в Госфорт, поиграть у него на вечеринке. У ребят из Комбо не было ни своего транспорта, ни денег, чтобы нанять машину, поэтому все набились в мой микроавтобус. Мы спрессовались там как сардины в банке, смеющиеся и пытающиеся перекричать друг друга. Но на полпути они доспрессовывались до того, что Хилтону срочно приспичило. Ему становилось всё хуже и хуже. Вёл машину я, и единственным местом, которое мне пришло в голову, был пустырь, у местных прозванный «Городским пастбищем», обширное поле, обычно используемое для выпаса коров. Хилтон уже был готов выскочить, и я остановился.

На дворе стояли ранние шестидесятые, и мы все были ещё совсем мальчишками, едущими на вечеринку, так что не судите нас строго за глупое желание подурашлиться. Хилтон понёсся в поле, на ходу снимая штаны, а мы, воспользовавшись остановкой, вылезли из душного и переполненного микроавтобуса и тоже, решив облегчиться, последовали за ним. Вот стоим мы, с открытыми краниками, ласковый ветерок обдувает нас, и вдруг нам всем приходит одновременно наиглупейшая идея: у кого струя будет выше. В этот момент Хилтон заметил коров, которые стояли, тупо уставившись на нас, такие огромные, тёмные силуэты в сгущающихся сумерках.

Хилтон сорвался и с громким воплем понёсся по направлению к ним. Если это, конечно, можно было назвать бегом. Мы, смеясь, попадали все в траву от вида голой задницы сверкающей вдали, со спущенными до щиколоток штанами и тёмным пятном посередине от струящейся по ногам мочи. Но коровы, видно, не жаждали познакомиться с полуобнажённым лунатиком, который в недалёком будущем станет одним из знаменитых гитаристов мира, и бросились бежать, выбрасывая из–под копыт комья дёрна.

Чтобы не остаться в стороне, я решил помочь Хилтону в его преследовании.

— Ну, же дамочки, куда же вы, смотрите, что у меня есть, — кричал я вдогонку убегающему стаду, мои штаны мотались вокруг колен, а в руках я сжимал свой шланг.

— Давай, Таппи! — кричали, подзадоривая меня, парни.

Хилтон уже натянул свои штаны и смеялся вместе с ними.

— Давай, Тап, это лучшее предложение за вечер.

Да, именно в этот момент я понял, что не смогу в жизни обойтись без света рампы. Сцена, её центр, вот где я хотел быть. Я остановился посреди поля и стал размахивать моим орудием. Догнав одну из коров, я повернулся к бедному созданию голой задницей. Руки вверх! Я жду оваций! Ничего. Тишина. Совсем стемнело, я едва различал руку, вытянутую перед собой. Где все? И вдруг:

— Хорошо, сынок, достаточно.

Я подпрыгнул на месте, мгновенно натянул штаны и побежал по мокрой траве. Яркий свет ослепил меня.

— Ты арестован за непристойное поведение, красавчик.

О, боже!

В полицейском отделении в Ньюкасле меня ввели в ярко–освещённую комнату и полностью всё выведали о моих намерениях, как дальше я собираюсь жить. Всё правильно. Они были убеждены, что если бы они меня не арестовали, я бы совершил этот пресловутый «сексуальный акт» с одной из коров. А мне ещё предстояло объясняться с отцом!

Я заёрзал на жёстком пластике сиденья.

— Серьёзно, офицер, клянусь, ничего подобного. Мы с приятелями просто веселились.

— Ну и что за приятели это были?

Да, что за приятели? Как только они увидели полицию, они тут же все разбежались. Оставили меня одного с полуспущенными штанами в ожидании полицейской машины. Полицейские увидели на дороге покинутый микроавтобус и решили посмотреть, в чём дело. Затем, затаившись в темноте, они стали единственными, если не считать коров, зрителями всего спектакля. Моё первое выступление в свете прожекторов и моя аудитория убедили меня, что я оказался своего рода сексуальным извращенцем. Отец убьёт меня.

В конце концов, однако, принеся кучу извинений и даже не потребовав штрафа, они отпустили меня. У меня отлегло от сердца. Боже, благодарю тебя.

Я вызвал такси с грязного общественного телефона в приёмной, не переставая благодарить их, что не стали звонить моему отцу и объяснять ему какой у него сын урод. Офицер за стойкой нагнулся ко мне с улыбкой.

— Скажи мне сынок, ты знаешь разницу между четырёхногой тёлкой и той, у которой две ноги?

Грязный подонок. Я кивнул, прикусив язык, и попробовал улыбнуться.

— Вот тебе мой совет: втыкай только двуногим.

Я всё ещё слышал его смех, когда садился в подъехавшее такси.

Когда я, наконец, добрался до дома Найджела (опоздал на пару часов) музыка играла, и вечеринка была в полоном разгаре. Парни меня ждали. Как только я появился в дверях, Эрик заметил меня и крикнул в микрофон:

— Внимание, дамы и господа, здесь среди нас мистер Таппи Райт! Знаменитый любимчик коров! Вам никогда не встретить более ловкого любовника, если конечно, вам удастся завести его. Ну, разве я не прав, Таппи?

От хохота чуть не обрушился потолок. Парни видимо не теряли времени даром и рассказали всем, что происходило на пастбище.

— Какова скотина? Ну и скотина ты, мать твою! — сказал я, сам вместе со всеми умирая со смеху, но тут кто–то передал мне заслуженную выпивку. — Знаешь, Эрик, у свиней такие же грязные мысли, как и у тебя.

— У свиней, говоришь, тоже? Правда, Таппи?

Необыкновенный вечер. Стоит пошутить, и вот тебе, сексуальный извращенец, смех до изнеможения, и… да, ладно, самый необыкновенный вечер. Кто мог подумать, что эта глупейшая выходка, могла так много для меня сделать? Всё оставшееся время я был в центре внимания. Люди, которых я знал, и которых не знал, подходили, хлопали меня по плечу и требовали, чтобы я рассказал им всё снова. Таппи Райт стал ходячей легендой. Я показал им всем, что я буквально человек с яйцами, а мои способности невероятны. Я стал популярен, и вместе с Эриком, Часом, Хилтоном, Джоном и Аланом мы долго вместе ещё смеялись. Я сдружил их так, как не смог бы сделать даже в мечтах.

Наконец–то Звери

Менеджером Комбо Алана Прайса был Майк Джеффери, владелец клуба A Go Go в Ньюкасле, где и выступала постоянно группа. Впервые я его увидел, когда Дикие Коты играли в другом его ночном клубе, Downbeat. Он выглядел, как какой–нибудь лондонский пройдоха–спекулянт: тёмный в полоску костюм, поверх которого неизменно была надета длинная кожаная куртка, тёмные, по плечи волосы, всегда гладко зачёсанные назад, что придавало ему немного утончённости. Но отличительной чертой его облика были тёмные очки, которые он никогда не снимал, думаю, носил их он только для того, чтобы изменить внешность, так как стёкла были тонкие, явно без диоптрий.

Он был успешным бизнесменом, даже немного пугающим окружающих. Он служил в Специальных войсках на Ближнем Востоке и где–то в конце пятидесятых переехал жить из Лондона в Ньюкасл и, поступив на факультет иностранных языков в университет Ньюкасла, увлёкся музыкальной индустрией. К тому времени, как я с ним познакомился, он уже окончил университет и построил несколько ночных клубов. Они пользовались известностью в нашем регионе и заработали хорошую репутацию, и Комбо Алана Прайса не знали забот.

Не прошло и двух недель после моего ареста, Как Майк созвал свою группу и объявил им, что он записал их на программу Би–Би–Си, Субботний Клуб, в Манчестере. В то время одно из самых популярных британских радио–шоу, и для Комбо Алана Прайса это было отличным шансом показать себя.

То были дни, когда ещё не было коммерческого радио и пиратские радиостанции ещё не захватили эфир над Британией. Когда только Би–Би–Си правило частотами и только–только набирало обороты телевидение — не так уж много возможности, чтобы услышать поп–музыку в Соединённом Королевстве. Но была только одна потеря… гитарист.

Хилтон был (и есть) отличным музыкантом, но также он и невероятный шоумен. Возвращаясь мыслями к Диким Котам (как помните, это было начало шестидесятых), вспоминаешь, как он носился по сцене, игнорируя годы английского воспитания, ради одного только номера, разрывал в клочья на себе рубашку и катался по полу. Комбо Алана Прайса уже видели наши выступления, так же как и мы видели их на сцене, и, зная, что предстоит очень для них важный день, они пригласили его. Хилтон согласился, и они сыграли для начала вместе в A Go Go.

Эрик Бёрдон, Алан Прайс, Час Чандлер, Хилтон Валентайн и Джон Стил были впервые вместе на сцене, и я безумно за них был рад. После выступления Майк Джеффери зашёл к ним и поздравил с успехом, сказав, что пришло время назвать группу по–новому. Они были заявлены на нечто большее, и Майк считал, что коммерчески старое название, Комбо Алана Прайса, не будет иметь успех. Мы несколько часов просидели вместе после выступления — смеялись, пили и придумывали разные имена. Наконец, кто–то произнёс слово «animals», и оно тут же всем понравилось, оно отвечало нашим характерам своей гротескностью, своей приземлённостью. Одно только было возражение, и поступило оно от Алана Прайса. Он всегда всех уверял, что именно его имя может стать крепким фундаментом каждой группы, где он играл. Но радио–шанс приближался стремительно, возражению недолго оставалось жить: недолго нам оставалось быть щенками, так родились Звери.

Сейчас вы, возможно, думаете, что я остался разочарован от такого поворота событий: потерять Хилтона ради новоиспечённых The Animals, и быть выкинутым из состава группы? Но Хилтон — мой лучший друг и по сегодняшним стандартам это звучит предательством, переход в другую группу, но поглощения и смены состава были для шестидесятых обычным делом, как и в нашей небольшой музыкальной общине. Как бы там ни было, я был за них безумно рад. Они все — мои близкие друзья и у меня не было ни капли сомнения на их счёт. И как показало будущее, я не остался не у дел.

Перед самым Рождеством 1962 года приближался день Субботнего Клуба. Несмотря на то, что они были заявлены большим сюрпризом, в афише The Animals были набраны некрупно, также как и Комбо Алана Прайса, стоящие перед ними. Час нашёл меня и предложил подкинуть их всех на микроавтобусе Диких Котов, и я с радостью согласился им помочь.

Они прошли прослушивание и были записаны на эфир в следующую субботу. Запаковавшись снова в микроавтобус, который всего несколько коротких месяцев назад их вёз на вечеринку к Найджелу Стэнджеру, всю дорогу до Ньюкасла парни праздновали. Они обретали будущее, стояли на пороге больших свершений, первых строчек в списках популярности, мировых гастролей и выкрикиваний их имён на сотнях языков. Как я и думал, через неделю повёз их в Манчестер снова я, так стал и я их неотъемлемой частью.

Выступление в Субботнем Клубе всех держало в напряжении. Все группы, малоизвестные и уже зарекомендовавшие себя, должны были играть вживую перед аудиторией, и нервы были на пределе. Я уже играл с Хилтоном и многих парней перевидал за эти годы, поэтому понял, что в этот раз происходило что–то особенное.

Очевидно, все это тоже почувствовали. Ну и полились предложения. Лучшим из всех было то, что Animals выступят в лондонском клубе Сцена, на площади Пикадилли. Грэм Бонд, один из ведущих лондонских джазменов услышал по радио передачу и уже видел игру Animals в клубе A Go Go, он и предложил им эту серию выступлений в январе 1963 года.

Удобный случай только поджидал их. В один из вечеров, когда они играли в Сцене, Дон Арден и Питер Грант (которые впоследствии стали агентами группы) привели одного никому неизвестного пластиночного продюсера по имени Микки Мост посмотреть на игру Animals. Шарон Озборн собрала много случаев, описывающих жёсткие методы своего отца, Дона Ардена, и он был одним из тех людей, как и наш менеджер Майк Джеффери, которых лучше, как ты заешь, иметь на своей стороне. Поговаривали, что в деловых разногласиях он редко пользовался услугами адвокатов. Адвокатами Дона Ардена были двое громил, которые «отсортировывали» проблемы без бумажной волокиты. Питер как раз и был одной из этих правых рук, но был для Дона ещё и гастрольным менеджером для всех его подопечных.

Микки Мост был счастливчиком, появляющимся в нужное время и в нужном месте, а то, что он вёл компанию с Доном и Питером доказывало, что он ещё и верно выбирал друзей. Но в тот вечер он оказался не единственным среди публики пластиночным продюсером, кто мог бы распознать новые таланты.

После шоу Микки, довольный тем, что услышал и увидел, подошёл к ребятам и предложил записать их. Естественно, они согласились. Но вскоре после того как Дон с Питером, удовлетворённые успешным завершением переговоров, ушли, к ребятам подошёл ещё один человек. Ян Сэмюелз, также пластиночный продюсер, но ещё с большей дурной репутацией, чем Микки Мост. Он работал с Клиффом Ричардом и уже спродюсировал его первую успешную сорокопятку Move It. Сэмюелз без лишних слов сразу предложил парням подобный контракт тому, который Микки предложил им минутой раньше.

Микки слышал разговор Сэмюелза и по нему видно было, что он вот–вот закипит, но он поспешил к выходу и тут же вернулся с Доном и Питером, которые, как я успел заметить, тоже были уже на взводе. Дон просто подошёл, нагнулся и что–то прошептал Сэмюелзу на ухо. Затем наступила очередь Сэмюелза выйти из себя, но ему пришлось быстро остыть. Как и Майк Джеффери, Дон Арден не был тем человеком, которому бы вы стали перечить. Жизнь Animals началась с правильными людьми и на их стороне.

Только не думайте, что Таппи Райт был забыт в этом ожидании надвигающейся звёздности. Должен, правда, отметить, что пару моментов таких было, когда парни с возбуждением обсуждали только что заключённый с ними контракт, и я был близок к тому, чтобы рвануть обратно в Ньюкасл и озаботиться возрождением Диких Котов с Ронни и Гарри, пока те будут отражать сопротивление гламурного Лондона. Но чтобы не распускать нюни, я подошёл к ребятам.

— Вот что, если хотите, я могу вас подвезти, парни. То есть, вы будете заняты выступлениями в Лондоне и всё такое. И с этим контрактом и ещё с чем… — я прервался, запутавшись.

— Ради Христа, Таппи, мы рассчитываем на тебя! Ты будешь возить нас всюду. Но не как шофёр, а как наш роуд–менеджер. Ты нам нужен, Тап.

Итак, они стали The Animals, а я с ними остался до конца.

2. Клыки, когти, хвосты

Прощай Ньюкасл… Здравствуй Лондон

Итак, шесть парней из рабочего класса из Ньюкасла оказались в Лондоне. В Большом Смоге. Шесть Диков Уиттингтонов ехали за золотыми пластинками, набившись снова в мой верный микроавтобус Бедфорд. Боже, если мы думали, что нам тесно по дороге на ту вечеринку в Ньюкасле, то что нам оставалось думать теперь, в этом длинном путешествии в Лондон с оборудованием и чемоданами для каждого.

Жутчайшее получилось путешествие. Несмотря на наше воодушевление, мы почти ничего не знали о Лондоне. Шёл 1963 год, и мне — девятнадцать, большинство из нас были едва ли старше меня. Что мы знали о Лондоне? Что это будет одна длинная вечеринка, с красивыми девушками, бесплатной выпивкой и общением со звёздами… уверяю вас, так и случилось!

Казалось, всё начиналось правильно. Когда мы приехали, нас уже ждал Ронан О'Рейли, большой человек, ирландец, импресарио, он вкратце ввёл нас в курс дела и снял для нас квартиру. По слухам отец Ронана был одним из основателей Ирландской республиканской армии и у него были связи и деньги. Деньги были использованы для проживания, а связи доказали позднее, что они были истрачены не зря.

Ронан был владельцем первой в Англии частной радиостанции, Радио Каролина. Судно дрейфовало в Северном море в трёхмильной зоне морской границы и передавала музыку, которую Би–Би–Си считали неподобающей для нежных ушей подрастающего поколения, то есть музыку, которую нежные уши подрастающего поколения отчаивались услышать. О’Рейли нравились The Animals, и он крутил нашу музыку, обеспечивая их популярность и рост заявок на государственных радиостанциях. Также, используя свои связи, он знакомил нас с нужными людьми и устраивал нам выступления в различных ночных клубах по всей округе. Я и сейчас удивляюсь, как ему удавалось убалтывать всех этих людей, вселяющих в наши души страх только своими именами.

Мы переехали жить в его квартиру в Южном Кенсингтоне, она оказалась, как он и обещал, огромной, но совершенно пустой. Там не было никакой мебели. До этого мы три месяца каждый жил у себя дома, там мы поставили раскладушки и стали спать, как туристы, в спальных мешках. Проспав пару часов, мы шли есть в ближайшее кафе, одно из многих безликих захудалых заведений, слишком для гламурного Лондона! Но нам и в голову не приходило выразить ему наше недовольство. О’Рейли был для нас настоящим другом, но меня пугали тёмные закоулки его паутины.

Вы, может, подумали, что Дон с Питером забыли про нас. Какой там, наоборот. Мы стали часто выступать по всему городу.

(Так часто, что укатали мой несчастный Бэдфорд. Однажды, возвращаясь домой, он отказался даже ползти и умер прямо посреди улицы. От усталости нас хватало только на пару слов, перед тем как забираться в свои импровизированные постели; наши собственные маленькие мирки после тяжёлого трудового дня. А я не мог даже отогнать его, когда заменил на Коммер, так и оставил его припаркованным напротив дома Ронана, как свидетельство нашего скромного образа жизни.)

И пока мы сидели на студии с Микки Мостом, записывая нашу первую сорокапятку Baby, Let Me Take You Home, Дон с Питером нашли для нас великолепную возможность, стать теми, кем мы хотели больше всего на свете стать, к чему мы так стремились.

Чак Берри ещё только готовился погрузиться на самолёт, чтобы лететь на свои первые британские гастроли, как Дон спросил, не хотим ли мы отправиться вместе с ним. Дон Арден специализировался именно на такого рода гастролях: он прекрасно ориентировался среди рок–звёзд того времени, и знал, что от кого можно ожидать. Особенно ему нравилось (и удавалось) составлять мозаику из популярных артистов и совершенно неизвестных имён. И такие его «заполнения пустот» оказывались золотыми билетами в прекрасное будущее (именно так Камни стартовали к своим вершинам, будучи присоединёнными Доном к гастролям Бо Дидли и братьев Эверли). Думаете, подарок Судьбы? Да для нас это было честью выступать вместе с настоящей легендой, музыку которого мы так любили!

И вот Дон повернулся вдруг ко мне и изрёк:

— Слушай, а не присоединиться ли тебе в качестве ассистента Питера, Таппи? Чем не возможность проявить твои способности гастрольного менеджера, а?

Так я попал в помощники человеку, который в будущем станет менеджером великих Цеппелинов. Питер Грант был одним из лучших в музыкальных деловых кругах. И он ещё спрашивал, хочу ли я? Да я бы без него прополз бы на коленях всю Англию в поисках такого шанса!

Чак и Карл

Чак Берри был моим героем, и я с нетерпением ждал того момента, когда увижу его на сцене; услышать Johnny В Goode и Roll Over Beethoven, сыгранные им прямо перед тобой! Я с трудом привыкал к мысли, что мы с ним будем по одну строну. Я успокаивал себя, что это моя работа, что я — помощник гастрольного менеджера, и мне не должно мешать стеснение или благоговение перед звездой в моей первой большой работе. Но это же, чёрт побери, Чак Берри!

Вторым на афише стояло имя Карла Перкинса — знакомое имя, но я знал о нём, только, что он с Юга и записывается на массе Sun, и что это он автор Blue Suede Shoes, ставшей так популярной в исполнении Элвиса Пресли.

Вообразите, что я мог испытывать в предвкушении видеть их обоих в работе на протяжении всех гастролей, и всё ещё не придя в себя от моей новой должности, я уселся посмотреть, как парни будут репетировать. Оказалось, у них не было строго намеченного плана.

Конечно же, рядом с нами был и Майк Джеффери. Но, несмотря на то, что музыка уже была отличной, наш делец от музыки имел ещё более широкие планы как привести Зверей к коммерческому успеху. Первая сорокапятка, Baby, Let Me Take You Home, уже достигла двадцатого места в горячем списке, но предстояло ещё много поработать, если хочешь продержаться на вершине. Во–первых, вопреки всеобщему недовольству, пришлось сменить футболки и джинсы на приличные сценические костюмчики, которые привели ребят на одну линию с другими британскими начинающими группами, как например, Битлз. Дальше ещё ужасней — Майк нанял хореографа, полагаю, из желания привнести в сценическое действо некие рутинные телодвижения.

Но попытка воспротивиться всему этому всё же была. Парни начали путать ноги и спотыкаться один об другого — и ярость отразилась на их лицах. Долго так продолжаться не могло, и Эрик вспылил:

— Ну, мы согласились на эти костюмчики а-ля Битлз, мать твою, но мы, Майк, не мыльные пузыри вроде тех Теней, мать их!

Такое доскональное описание, предоставленное Майку, убедило его, и он отстал со своими танцевальными па. Всему этому помог и мой смех, я никак не мог остановиться, видя малиновое от натуги лицо Час Чандлера, пытающегося сконцентрироваться, чтобы выучить хотя бы элементарные повороты.

Итак, с песнями, но благодарим Создателя, без танцев, парни готовы отправиться в своё первое турне.

9 мая 1964 года, Астория, Финсбери–парк. Место это стало в будущем знаменитым лондонским театром Рейнбоу. Ларри Бамс, конферансье, представил Чак Берри, как «живую легенду ритм–и–блюза», и я присоединился к всеобщим аплодисментам и овациям, встречающим его выход на сцену.

Он оказался именно таким, каким я и вся эта толпа с их плакатами и лозунгами надеялись его увидеть. И вот, что скажу тебе, дорогой мой дружище! Чак Берри так же отлично владел толпой, как и своей гитарой! В своём блестящем, сияющем костюме с бархатными вставками, и всем этим сумасшедшим гламуром, которые чёрные музыканты довели до совершенства в пятидесятые, он довёл британцев до настоящего исступления! Менеджеру Астории пришлось опустить занавес, отделив его от воющей, взбесившейся толпы в самом конце его выступления. Второй концерт прошёл этим же вечером, причём многие уже танцевали в боковых проходах, а к концу его выступления сцена превратилась в настоящую танцевальную площадку, и поклонники его таланта танцевали уже прямо рядом с Чаком.

В Хаммерсмит–Одеоне публика также заняла сцену, но уже через пятнадцать минут после начала его выступления. Нам пришлось опустить занавес, спасая Чака от не в меру обожающей его толпы. Кто–то включил Национальный Гимн, пытаясь вернуть публике осознание, что они всё ещё продолжают быть англичанами; казалось, невозможно было представить, что так смогли вести себя представители пятичасового чая, воскресных обедов и плотно сжатых губ. Толпа утихла, тогда мы снова выпустили Чака на сцену. Но как только Берри прошёлся своей знаменитой «утиной походкой», толпа снова взорвалась визгами и воплями. Чак явно обожал свою публику. Он наслаждался, видя как они импровизируют с казачком под эти прославленные мелодии, с совершенством вплетённые в его гитарные пассажи.

Чак Берри имел оглушительный успех. Он ни разу не сбился за всё время этих гастролей. Толпы воплями и своей признательностью обессмертили права на быстрый темп Guitar Boogie,прямо после медленного блюза Wee Wee Hours. Вы, может быть, подумаете, что этот его триумф британского дебюта сделал его счастливым и разговорчивым за кулисами? Нет, отнюдь, напротив, он оставался всё время очень замкнутым и с трудом шёл на контакт.

Теперь я льщу себе, что я был тем счастливчиком, которому повезло быть за кулисами, смеяться и болтать там. Но собственно концерт был крошечной частью моей работы, и монотонность течения жизни на гастролях, разгрузки, погрузки, репетиции скрашивались добродушным подшучиванием и рассказами о происходивших смешных или грустных ситуациях. Но, с каким бы я уважением не относился к этому человеку и, несмотря на мои многочисленные попытки узнать его поближе, Чак Берри вёл себя заносчиво, даже надменно, и временами не проходило даже дня без этого.

Совсем другое дело — Карл Перкинс. Это настоящий южанин, джентльмен до мозга костей, готовый в любой момент покорить сердце молодого гастрольного менеджера бесконечными рассказами об Элвисе Пресли, Джерри Ли Люисе, Джонни Кэше, обо всех тех великих, которых я обоготворял в то время. Он с удовольствием взял на себя на время гастролей роль моего приёмного деда и заботился обо мне, как если бы я в действительности был ему внуком, особенно, когда я познакомил его с нашей жареной картошкой с рыбой, его новой страстью.

— Ты только представь, Таппи, у нас в Штатах такого лакомства не достать.

Мы останавливали наш автобус у каждого «чиппи», попадавшегося нам на пути, Карл вбегал внутрь и возвращался гружёный засаленными газетными кульками. Я не удивился, если бы к концу гастролей у него выросли бы жабры. Приятный парень и отличный профессионал.

Несмотря на то, что на афише его имя стояло после Берри, что могло вселить страх в сердца каких–нибудь менее сильных людей, его выступления имели оглушительный успех даже у поклонников Берри. В контраст яркому поведению Чака на сцене, Карл Перкинс обыкновенно прохаживался по сцене как заблудившийся ковбой. Аккомпанируя себе на гитаре, он спел What’d I Say, Big Wheel, Match Box, Mean Woman Blues и в завершение исполнил свою Blue Suede Shoes. Аудитория взорвалась овациями.

Группе Swinging Blue Jeans выступать приходилось после Карла Перкинса, толпа продолжала вызывать на сцену Карла, жаждала ещё бисов, поэтому, когда ребята выходили на сцену и начинали играть, музыка тонула в выкриках: «Вон! Вон! Вон! Вон!» Музыкальный мир жесток, но надо отдать им должное, они продолжали играть, невзирая на все эти свистки, хотя, однако, я думаю, едва ли они с любовью вспоминают эти гастроли.

Как бы мне ни нравился Карл Перкинс и вопреки моим проблемам с Берри, было нечто, что очень меня смущало: они едва общались между собой. Невинный английский паренёк, каким я был, никак не мог понять, почему два замечательных музыканта из Штатов, путешествующих и выступающих практически вместе, не смогли наладить отношения за все эти годы. Во–первых, я отнёс это к заносчивости Берри, которую я испытал на себе, но однажды, когда Берри сел в самом конце автобуса, а Карл, заметив это, сел в начале, я не выдержал и спросил Перкинса, что он думает обо всём этом. Не в ссоре ли они? Не услышу ли я какую–нибудь новую историю, связанную с этими именами, вроде тех, которые я уже читал несколькими месяцами ранее в разных журналах и газетах?

— Он же чёрный, сынок.

Это был ответ, какого я совсем не ожидал, что и прочёл Карл на моём лице.

— Таппи, — произнёс он, понизив голос, — у меня нет никаких предубеждений против чёрных, тем более против чёрных музыкантов. Чёрт побери, мне она нравится, музыка чёрных, но если дома узнают, что я общался с чёрным, даже если этот чёрный был самим Чаком Берри, они разобьют все окна в моём доме. И моя семья будет полностью изгнана из нашего района. Мне нужно думать о своей семье.

Понять я ничего не мог. Эта была моя первая встреча с проявлениями расизма и исходила она от человека, которого я полюбил и которому доверял. Но Карл не был расистом; он был просто человеком, который изо всех сил старался в стране полной предубеждений просто защитить своих домочадцев. Неужели Америка шестидесятых была так далеко от Англии шестидесятых? Оглядываясь назад, понимаешь, что так оно и было, но даже тогда, я был рад, что родился англичанином.

Вы спросите меня, а как же Звери, ведь это и их были первые гастроли? Они не испытали такого разочарования, какое выпало на долю Swinging Blue Jeans, и наладили отличный контакт с толпой. Овациями, как и ожидалось, была встречена Baby, Let Me Take You Home, но в истинный шок повергла публику небольшая американская народная песенка XVIII столетия об одном публичном доме, The House of the Rising Sun.

Восходящее солнце

— Перерыв, парни, — объявил Микки Мост, покидая студию Кингсвей. — Вернусь буквально через пару минут.

Передышка. Хилтон развалился прямо передо мной, сигарета в углу рта, да и гитара всё ещё висит на ремне. Звери здорово поработали на гастролях Чак Берри. Мы прибыли в студию сразу после последнего концерта; сначала поездом до Лондона со всем нашим оборудованием, там наняли носильщика и прямиком в студию. На это ушла уйма времени, но группа была уже почти на финише, записав все дороги для своей первой долгоиграющей пластинки. Только подумать! Одним ранним утром все эти знаменитые номера вышли из тёмного подполья, студии, спрятавшейся в самой глубине под банком Мидленд в Кингсвее. На студии стоял плёночный четырёхдорожник, прадедушка нынешних цифровых монсторв–стодорожечников. Я часто вставал на своё старое место, вспоминая времена Диких Котов, с ритм–гитарой в руках, отпуская Хилтона сконцентрироваться только на ведущем мотиве. Но сейчас был перерыв, несколько дополнительных минут отдыха, перед тем как вернётся Микки, оттуда, куда он направился по неотложным делам. Эрик молчал, поглядывая, как Хилтон лениво перебирает струны, а из под его пальцев вырывались до боли знакомые ноты.

— Всё, мать твою, — неожиданно произнёс Бёрдон, вскакивая на ноги. — Пошли писать The House of the Rising Sun. Всего пять минут. Нам никогда не сделать этого, если Микки будет рядом.

Звукоинженер согласился, и с первого раза был записан один из величайших номеров. Ещё Микки не успел вернуться из уборной, а он уже был полностью готов.

Каждая сорокапятка в шестидесятых длилась приблизительно около двух с половиной минут. И четырёх с половиной минутная The House of the Rising Sun могла рассчитывать только на место в долгоиграющей пластинке. Но Эрику нравилась она, нравилась с того самого момента, когда он впервые услышал её в исполнении Боба Дилана (с того же альбома откуда была взята и Baby, Let Me Take You Home), и Хилтон, наигрывая мелодии во время одного из джемов, сыграл эти знаменитые акрпеджио (несколько аккордов), а Эрик буквально как настоящий адвокат, вступил в единоборство с EMI, чтобы она увидела свет. Со временем они с большой неохотой согласились выпустить The House of the Rising Sun сорокопяткой, и к 22 августа 1964 года она заслуженно заняла первое место в британском горячем списке.

Но вот что странно. The House of the Rising Sun — народная мелодия XVIII столетия, а слова были написаны в 1928 году. Всё это означало, что её авторы, Джорджия Тёрнер и Берт Мартин, умерли задолго до того как она освободилась от авторских прав. Это было для нас отличной новостью, и, следовательно, права на новую аранжировку, а так же и на название The House of the Rising Sun полностью могли теперь принадлежать Зверям. Однако когда сорокопятка вышла в свет, Майк Джеффери сказал, что будет выглядеть нелепо, если под заголовком будут стоять все пять имён. Поэтому, то ли из–за просто симпатии, то ли в память об продолжающихся настаиваниях Алана изменить название группы, не могу точно сказать, но там оставили только имя Алана Прайса, и только его имя было уже напечатано на яблоке. Замысел состоял в том, чтобы все права принадлежали одному Алану, но в контракте был один пункт, по которому все члены группы получали равные доли. Это соглашение, о котором мы все дружно забыли, привело в будущем к неожиданным последствиям.

Но Великой Британией не собирался ограничиваться успех.

Перед выходом The House of the Rising Sun группа заключила шестинедельный контракт на концерты на волноломе Блэкпул вместе с Манфред Мэнн. Целых две недели мы держали своё обещание, но пришло одно известие, о котором мы мечтали ещё два года назад в нашем родном дождливом Ньюкасле. Группа попала в заокеанские горячие списки популярности. 5 сентября 1964 года сорокопятка The House of the Rising Sun заняла первое место среди самых популярных песен в Штатах и держала его целых три недели!

Это была настоящая победа. Единственной отечественной группой, которой удалось взобраться на пик популярности в Штатах до этого, были только Битлз. Наш агент записал нас в шоу Эда Салливана, которое планировалось выйти в эфир уже в следующее воскресенье.

Мы заплатили неустойку, разорвав контракт на выступление на волноломе Блэкпул, и немедленно вылетели в Нью–Йорк. Всё произошло очень быстро. Всего каких–нибудь пять недель назад, не было ещё ни успеха в Британии, ни звукозаписывающего контракта, ни первых гастролей. И вот, достижение невероятного успеха, самолёт в Америку со Зверями на борту и номером первым по обе стороны Атлантики, а я — их роуд–менеджер, этих шестерых зверей, и тоже лечу с ними в Нью–Йорк.

Прощай Англия… Привет Штаты

Вот и аэропорт; тел не чувствуем; затёкшие ватные ноги нас не слушаются, чего бы никогда не одобрила ни одна мать, в особенности ни одна мать из пригородов Ньюкасла. Но мы оказались не где–нибудь поблизости от Ньюкасла, мы оказались в Нью–Йорке, окружённые множеством намазанных толстым слоем помады губ, вопящих и выкрикивающих… наши имена. Мы, самые обычные парни с Северо–Востока, оказались зажаты в кольце настоящей потасовки, и старающиеся не подать вида, что нам страшно.

— Сюда. Ну, дайте же пройти.

Невысокий круглолицый человек пробивал себе дорогу.

— Я — Боб. Здесь слишком ветрено. Держитесь меня. Я занимаюсь приезжающими.

Звери, как выяснилось, оказались первой британской группой, которой предстояло пройти иммиграционный контроль по новой усовершенствованной схеме, обеспечивающей приезжающим музыкантам нечто подобие защиты от встречающих их вездесущих поклонников.

Боб Левин взглянул на меня и улыбнулся:

— Твоё лицо мне знакомо.

Боб был одним из американских роуди. Он работал с разными великими именами, такими прямо как Гленн Миллер, Дорис Дэй и Франк Синатра. Франк Барселона из Премьер–Таланта, один из ведущих нью–йоркских агентов, послал его встретить нас в аэропорту. Он был ни на дюйм выше своего роста (метр шестьдесят два), а костюм на нём был, похоже, на два размера меньше, так что обтягивал его, как плёнка колбасу. Я шёл по пятам за его сверкающей лысиной, ловко пробирающейся к выходу, где нас всех ожидал лимузин. Я и не думал тогда, что иду за человеком, сумевшим изменить в будущем всю мою жизнь.

— Твоё лицо мне знакомо, — повторял он.

Заняв всю заднюю часть этого огромного лимузина, мы выглядели испуганной группкой рабочих парней из Англии, придерживающихся семейных традиций и неуклюже пробирающихся задними дворами, и, тем не менее, встречаемых с королевскими почестями. А дальше ещё больше. Наш агент пересадил каждого из них из лимузина в их собственный Кадиллак, с откидывающимся верхом, где они могли, сидя на заднем сиденье приветствовать взмахом руки проходящих мимо ньюйоркцев. Это были шестидесятые и The Animals обладали властью, большей, чем сами короли. Они были поп–звёздами. Девочки визжали от восторга, и мы с лёгкостью могли уединиться с любой из них.

Америка для нас оказалась настоящим культурным шоком. Она ослепила нас. Всё здесь было больше, ярче и действовало возбуждающе. Проезжая через Нью–Йорк, я вдруг осознал, что совсем не вижу неба. Не верилось, что могут существовать такие высокие здания. В тот вечер в нашей гостинице я впервые увидел цветной телевизор. Мы все выросли в одноэтажных домах с уборными на улице, и для нас всех было непривычно, что не нужно было выходить из номера на улицу, чтобы пописать, и у каждого в номере был цветной телевизор! А эти девочки… да, девочки это было лучшее из всего.

За пятидневный визит в Штаты в сентябре 1964 года, Звери выступали по пять раз на дню в театре Парамаунт на Таймс–сквер. Можно считать, состоялись их первые американские гастроли, а в воскресенье 13 сентября появились на телевидении в передаче Шоу Эда Салливана. И надо сказать, поклонницы не отступали от нас ни на шаг.

Групиз, групиз, они везде

Америка сошла с ума. Девочки взбирались по пожарным лестницам нашей гостиницы и дежурили напротив наших окон, в надежде поймать взгляд кого–нибудь из зверей. Они выкрикивали имена ребят, но я был с парнями неразлучно, поэтому девочек хватало и на меня, также как и им хватало парней.

Разве с тобой такого не случалось? Мы были молодыми, а ползающие по пожарным лестницам куколки были так близко от нас. Одному только правилу Merry Оf England мы строго придерживались, быть предельно вежливым. И если они умоляют тебя впустить… хорошо, но только из вежливости, верно?

Не хочу, чтобы вы неправильно меня поняли. Я спал со многими, и каждая из них была по–своему уникальна. Женщины шестидесятых, кто они? То были прекрасные, удивительные дни, ты мог встретить женщину любую, по своему выбору. И думаю, каждая уступала мне с радостью.

Но как же их было много! Все мы были молоды и, хотя внимание к нам было фантастичным, иногда ты просто боялся выйти из своего номера. Америка нашего первого визита так и запомнилась мне — своими нейлоновыми коврами, цветными телевизорами, уборными в номерах и вопящими женщинами.

Подъехав к телестудии, нас окружила плотная толпа, девочки нахлынули волной, море рук оказались в наших волосах, на нашей одежде. Охрана проталкивала нас к служебному входу, я вошёл последним и за мной они захлопнули двери. Я повернулся, и три пальца упали к моим ногам. Мы оцепенели, ужас сковал нас, невольно разглядывая три окровавленных пальца с накрашенными ногтями, просто лежащими перед нами на бетонном полу. Джон Стил в отчаянии рванул дверь и впустил раненную девушку внутрь. Мы, как могли, старались успокоить её, пока вызывали скорую, но она будто не замечала оторванных пальцев и кровоточащей руки, наслаждаясь вниманием со стороны ребят.

Шоу Эда Салливана ещё та штучка (помните, именно это шоу познакомило Америку с Битлз), и Звери гордились собой. Невозможно объяснить насколько влиятельной была эта программа в Штатах, и я не думаю, что мы даже хоть чуть–чуть понимали это в то время. Выступая на одной сцене с разными артистами, от фокусников до эстрадников с их куплетами, мы рассматривали шоу Эда Салливана, как ещё одну развлекательную телепрограмму. Но когда ко мне после выступления подошёл Пол Саймон и спросил меня, не смог бы ли я познакомить его с Эриком Бёрдоном, я подумал, что мне стал нравиться успех в Америке, который так многое означал для нас.

Но покинули мы Америку, так же неожиданно, как и прибыли. Звери были группой номер один и их требовали дома также как и за границей. Поэтому с новыми засечками на столбиках наших постелей и с не меньшими сердечными ранами парни вместе со мной прямо со сцены Шоу Эда Салливана прыгнули в ожидающий нас у выхода лимузин. Не успев как следует познакомиться, мы уже прощались с Бобом Левиным, с воплями провожающих в аэропорту и гламуром Нового Света. Путь наш вёл обратно, домой, в Соединённое Королевство.

3. Стопроцентный зверь

Прощай, Час Чандлер?

Мы возвратились в Англию, в Манчестер, если быть точным, и прямо на сцену. Когда я говорил, что мы покинули Штаты внезапно, я имел в виду именно это. Музыкантов отвезли прямо на концерт, в тех же костюмах, с теми же причёсками, в том же виде, в каком они выступали в шоу Эда Салливана.

Пришло время объяснить прозвище, которое я приобрёл, работая у Зверей, «капитан Негодяй–Синяя–Борода». Вы, может, подумаете, что это, что–то связанное с девочками, но хочу сказать, что это из–за моей физиономии прилепилось ко мне это прозвище. Я иссиня–чёрный как цыган, и лицом и волосами. Если утром побреюсь, к полудню обрастаю трёхдневной щетиной. Видок у меня становится, как у вашего знакомого сутенёра, и пусть уж лучше думают, что я негодяй, чем так. Вот парни и приклеили ко мне, не задумываясь, за эту мою природную особенность такое прозвище.

Меня это зацепило. Устав от их подкалываний, я даже решил прибегнуть к макияжу, стал днём наносить тени. Начищал своё лицо как сковороду, так делал пару раз, пока однажды я не заметил, что Алан смотрит на меня как–то по–особенному.

— Таппи, — начал он, и вдруг взорвался хохотом. — Ты, чёртов трудяга, ты начал краситься!

И как если бы этого оказалось мало, взгляд мой упал на газетную статью, в которой нас поздравляли с возвращением в Соединённое Королевство, а именно, на строчку: «Шок! Британская группа красится как девчонки перед выходом на сцену!»

Благодаря нашей популярности, а особенно The House of the Rising Sun, мы были избавлены от возвращения в пустую квартиру Ронана О’Рэли. Эрик, Хилтон, Джон и я сняли себе квартиры в Эрлс–Корт, а Час с Аланом — в Кенсингтоне. Именно в этом районе Лондона начиналось всё то, что потом назовут бурлящим Лондоном шестидесятых. Нашими соседями были художники, музыканты и вообще просто искатели приключений. Но, если честно, и деньги, и выигрышное расположение были для нас растрачены впустую. Нам просто некогда было жить там. Внимание к нашей The House of the Rising Sun не ослабевало, и мы становились всё более и более востребованной группой.

В целом всё было здорово. Мы были закадычными друзьями, знали друг друга почти всю свою сознательную жизнь, и нам всем представилась возможность войти в этот новый мир вместе. Но хотя сам по себе гастрольный автобус и был забавен, но из–за постоянных переездов тебя начинала постепенно охватывать отчаянная тоска и клаустрофобия. И сидя за баранкой в те лихорадочные дни, я начал видеть отличия в наших характерах, которые постепенно раздирали нас по разным углам.

Самым проблемным из нас оказался Час Чандлер. Из того сильного духом и широкой души человека, которого мы знали в Ньюкасле, он превратился устрашающего задиру. Каждый, кто хоть сколько–нибудь хорошо знал Часа, избегал перечить ему. Для той команды, которой мы были в Ньюкасле, играющей почти даром, это было даже полезно, но теперь наступили великие времена, и наши доходы стали сильно зависеть от климата внутри группы. Деспотичный характер Часа не подвергался контролю и стал невыносим.

Единственным из нас, на кого не распространялись его взрывы настроения, был Эрик. Час понимал, даже, может быть, лучше всех нас, что без голоса Эрика группа умерла бы, и даже в худшие моменты его изменчивого настроения, не думаю, что он желал бы ей такого конца, и для меня не стало неожиданностью, когда именно Эрик попросил меня остановиться на долгом переезде после нашего концерта из Шотландии в Лондон, чтобы утихомирить не в меру разошедшегося Часа.

Было раннее утро и все ребята, по крайней мере, я так думал, мирно спали на задку нашего микроавтобуса, когда Эрик вдруг крикнул мне остановиться, Хилтон, Джон, Час и Алан стали друг друга будить.

Похоже, никто не из них не понял, что произошло, и все хотели узнать причину остановки, поэтому я спросил:

— Что такое, Эри?

На самом деле мне было всё равно, я уже вёл машину несколько часов, и Эрику приспичило нас задержать на неизвестно сколько. Вроде все были уже в порядке и снова уже готовились погрузиться в сон и…

— Нужно поговорить. Час, мы очень сожалеем, но лучше для нас всех будет, если ты уйдёшь из группы.

Вот те раз!

— Что ты хочешь этим сказать, мать твою? — выпалил Час, сон как рукой сняло, и все приготовились к мордобою.

— Только то, что я сказал, Час.

Может, это и не было так уж неожиданно. Я повернулся на своём водительском сиденье и увидел, что остальные парни смотрели куда угодно только не в сторону Час Чандлера, а сам Час что–то бессвязно бормотал Эрику.

Похоже, даже и у нашего крикуна, Эрика Бёрдона, сдали нервы.

— Это исходит не от меня одного, мы все с этим уже согласны, проголосуем? Поднимите руку все, кто считает, что без Часа нам будет лучше.

Подняли руки Эрик, Алан и Джон. Хилтон, который уже успел пыхнуть и сидел со стеклянными глазами, сделал обеими руками какие–то дикие движения в воздухе. Я же руки не поднял. Я определённо не хотел ввязываться во всё это.

— Ну же, Таппи, — произнёс Эрик, вид его был много увереннее, чем у всех остальных зверей, выглядывающих из–за него. — Подними свою руку, сынок.

— Это некрасиво, Эрик. Это не ко мне. Я даже не член группы, так что оставь.

— Ты, Таппи, шестой зверь, и ты это знаешь, поэтому кидай кости и присоединяй свой голос.

Медленно, избегая взгляда Часа, я поднял руку. Час мне по–своему нравился, но его характер на глазах становился всё тяжелее и тяжелее, и это делало всех нас несчастными. То, что последовало дальше, было просто ужасным.

Окружённый лесом рук, Час начал реветь. Наш огромный Час Чандлер всхлипывал как малый ребёнок. Он просил нас дать ему время исправиться, говорил, что раскаивается и просит прощения. Поистине ужасная сцена. Определённо и время и место работали на Часа — два часа ночи, на скользкой от дождя дороге, сгрудившись в моём микро — хорошее же ты время выбрал, Эрик!

Заговорил первым Алан.

— Погодите, парни, разве нет другого решения? Мы не должны так поступать с ним. Пусть это будет нашим ему предупреждением, а?

Эрику это не понравилось, но слёзы на щеках Часа заставили ребят согласиться. Час остаётся до следующего прокола.

Остаток пути прошёл в полном молчании. Заснуть уже никто не смог, только Хилтону удалось немного поспать в ту ночь.

Я был зол на Эрика, он вынудил меня за минуту до того, как Алану удалось смягчить сердца ребят. Час любил The Animals, он никогда ничего не сделал во вред группе, а я, я был всего лишь роуди. Хотя Эрик и назвал меня шестым зверем, но не думаю, что Час считал меня незаменимым. А что если я окажусь тем самым крайним, на кого падёт месть Часа за пролитые им слёзы?

Но обернулось всё по–другому, я ошибся на счёт Часа. После этого случая Час действительно стал стараться поменять в себе многое, и мы снова обрели надёжного друга. Думаю, он тогда многое осознал, когда мы все отвернулись от него. Час не был тем человеком, которому не стоит переходить дорогу, но он никогда ничем не напомнил мне о той ночи. Может быть, Час, как и Эрик тоже принимал меня за шестого члена группы?

Одна капризная дама

Когда у нас выдавались выходные в нашем плотном графике, и мы не были заброшены в какие–нибудь отдалённые уголки нашей страны или даже за границей, нам удавалось проводить их в Лондоне. Август 1964 года я провёл в своей квартире в Эрлс—Корт. Наверху прямо надо мной жили две молоденькие сестрички. Я знал, что они иностранки, и одна из них учится у нас на врача. Временами мы сталкивались с ней в парадной или на лестнице, и мне всегда приятно было сказать ей доброе утро или привет. Она кивала мне и улыбалась в ответ, пряча лицо в свои длинные белокурые волосы. Во мне всё перевернулось. Я превратился в нетерпеливого, дрожащего от волнения поклонника и всё время прислушивался, не услышу ли я стука её каблучков по лестнице. Но состояние такое мне нравилось, я даже находил в нём какую–то нежность.

Итак, как я уже говорил, мы были по уши в работе, и я возил ребят, колеся по всей стране, от одного выступления к другому. Моя квартира была местом, куда я доползал, уставший как собака, в попытках восполнить недостаток сна и дать отдых моим ноющим конечностям. Но улыбки на лестнице восстанавливали мои силы с большим успехом. И хотя я почти все эти лихорадочные месяцы только и думал, что о моей хорошенькой соседке, оказалось, капризная Судьба затаилась и выжидала своего часа.

Так много их…

Несмотря на нашу преданность британским поклонницам и чудесную возможность возвращаться домой после концертов, успех выступления Зверей на шоу Эда Салливана и их концерт в Парамаунте предопределил им первые американские гастроли. Ещё до того как я узнал об этом, мне пришлось покинуть мой новый дом (и милые улыбки и встречи на лестнице) и в начале 1965 года меня повезли вместе со всеми в Штаты.

Там, как мы уже знали по прошлому нашему посещению, нам было гарантировано более чем просто улыбки наших поклонниц, и, поверьте мне, по нашему вниманию там уже успели соскучиться, но, как любил говорить Боб Левин, всё происходит так быстро, что даже не успеваешь этим воспользоваться.

Пусть я фактически и не был членом группы, моё положение роуди часто давало мне преимущество перед ребятами. Эти девочки жаждали познакомится со зверями поближе, но обычно сразу после окончания концерта их увозили в гостиницу, а меня оставляли паковаться на радость поклонницам, которые набивались за кулисы в надежде найти там своих кумиров. Таким бы раскладом у себя дома, в Англии, я бы с лёгкостью воспользовался, но здесь, в Штатах, гостиницы, в которых останавливались The Animals, были также на осадном положении, как и закулисья концертных залов. Девочки просто вставали лагерем и устраивали дежурства напротив окон музыкантов. Ребята были своего рода заключёнными в своих гостиничных тюрьмах, и когда им хотелось общения, меня отсылали на охоту, и я доставлял им дичь. В чём и заключалось моё преимущество: свобода выбора. Я был гостеприимными воротами Зверей. И обладая некоторым шармом, я сам не испытывал трудности уговорить какую–нибудь красотку разделить постель с шестым зверем.

Иными словами, в эти наши первые гастроли нам выпала изрядная доля женского внимания. Мы были молодыми дурнями, которым Судьба посылала таких роскошных девушек, каких нам не приходилось ещё встречать, и мы были благодарны ей за это, но шок очень скоро прошёл. Мы стали вести с ними некую игру, чтобы удостовериться, которая из них лучшая в постели.

Однажды вечером мы с Эриком остались одни в номере, пили, курили, смеялись и всё такое. Мы хвастались, предоставляя друг другу доказательства этих лёгких побед и заявлений одно нелепее другого. И вот вдруг в наших головах созрел план. Не помню, кто именно предложил это, но идея эта расцветила наше вынужденное пребывание в гостиницах на весь следующий месяц.

Каждому из нас был выдан чистый листок бумаги, и каждый нарисовал на своём листе большое улыбающееся лицо. Под носом мы прилепили кусочек двустороннего скотча. Зачем? Чтобы прилеплять волосы. Чужие волосы. По одному волоску с каждой женщины, с которой мы переспали за тот месяц. Каждый внёс по сто долларов в свинью–копилку, и мы прилепили наши портреты внутри гастрольного автобуса. Победителем станет тот, у кого будут к концу месяца самые пышные усы.

Не помню, чтобы я очень усердствовал в этом направлении. Но без хвастовства, в наших постелях перебывало много женщин, думаю, за тот месяц не около семи–десяти, а около семидесяти. Но, как я уже говорил мы были самоуверенными дурнями и испытывали полнейшее разочарование, когда попадались чисто–выбритые а–ля–бразилийки, и урожай, как говорится, погибал на корню.

Мы все старались побить Эрика, но его голос, подобный голосу Воющего Волка, похоже был напрямую связан с выпирающей возвышенностью у него в штанах, кстати, такого огромного я у никого ещё не встречал. Может быть, размер и не имеет такого уж большого значения, но я обматывал эластичным бинтом основание моего копья и вытягивал моего Дика в надежде, что от этого он вырастит. Затем я брал его в руки и использовал по назначению…

Однако ребята так и не стали собирать лобковые волосы, чтобы клеить их на наши портреты, может быть, мы все были слишком заняты, чтобы так сходить с ума. Но зато, несколько лет спустя, когда я уже работал с другой группой, я как–то вспомнил тот разговор с Эриком и постарался тогда на славу. И с гордостью скажу вам, что те упражнения с эластичным бинтом привели к хорошим результатам, потому что к концу месяца на моём бумажном лице светилась улыбка под великолепными пышными усами, оказавшимися много пушистее, чем у других парней. Итак, у меня было занятие, которое мне нравилось, да и ещё карман наполнялся от этого деньгами, и я понял, что со мной всё хорошо. За годы, проведённые с Энималз, я приобрёл такой опыт, о котором даже и не мог мечтать. Бог, да храни Америку!

Эрик и Али

К сожалению, то были времена, когда лёгкая доступность женского внимания не оставляла нам времени для себя. Эрик предпочитал белым чёрных. Даже вернувшись в Ньюкасл в начале шестидесятых, у него была чёрная подруга (что всех в то время удивляло). Но он обнаружил, что, будь то чёрная или белая, но есть один способ, которая из них лучше подойдёт тебе в постели, узнать прежде, чем ты разденешь её. И, хотя, как я уже говорил, мне часто приходилось выбирать девочек для музыкантов, клянусь, мне это ничего не стоило.

То было в конце лета 1964 года, мы с Хилтоном смаковали завтрак в одной из нью–йоркских гостиниц — Сити–Сквайр. Я только потянулся за маслом, как краем глаза заметил, как на плечо Хилтона легла чья–то огромная лапища.

— Который из зверей спал с моей сестрой?

Рука принадлежала Кассиусу Клею, одному из самых великолепных боксёров из всех живущих на этом свете, теперь его все знают под именем Мухамеда Али. Под тяжестью руки Клея Хилтон весь задрожал. Мы сразу поняли, что это был Эрик, но не собирались выдавать его из милосердия, видя ярость Клея. Мы прикинулись дурачками — что мы ещё могли сделать?

Кассиус Клей остановился в нашей гостинице со всей своей огромной семьёй, друзьями и своими тренерами. Он все сидели тут же и завтракали. Мы дожевывали свой завтрак, под пристальным взглядом Клея, затем я поспешил к телефону и позвонил Эрику в его номер, стараясь выглядеть как можно беспечнее.

— Да, у меня уже есть одна, Таппи, и если ты не против, то я хотел бы вернуться к ней снова.

— Эрик, я не о ней, тут её брат.

— Да нет же, её брата тут нет. Собственно, такого рода вещи меня не возбуждают. Слушай, что там у тебя случилось, Таппи, в чём собственно дело?

Но после того, как мне пришлось объяснить, что та чёрная красотка, которая в данный момент дожидается его в постели, очевидно любимая младшая сестрёнка Каллиуса Клея, им обуяла слепая паника, и он был готов выпрыгнуть в окно.

— Прошу тебя, Таппи, приди и забери её от меня. Чёрт, мать твою, он же убьёт меня. То есть… Боже! Кассиус Клей!

С помощью Хилтона нам удалось уговорить её покинуть номер Эрика и вернуть её в фойе гостиницы, да так удачно, что даже, находясь под пристальным вниманием, Клей ничего не заметил. Всё ещё находясь под впечатлением, перепуганный до смерти Эрик заперся у себя в номере, наотрез отказавшись выходить.

Ясно, всё оставшееся время, как Клей оставался в гостинице, Эрик ел, не выходя из своего номера, и с опаской покинул его, только когда уже нужно было грузиться в наш огромный гастрольный автобус, который остановился как раз напротив его окна. Причём через весь его борт красовалась надпись:

«Кассиус Клей — мировой чемпион»

Перед концертами он в последнюю минуту покидал свой номер и мчался вниз по лестнице из страха встретиться в лифте с Клеем.

Я прекрасно понимал, чего опасался он: встречая на пути своём Кассиуса Клея, ты испытываешь на себе чудовищную силу, быстроту движения и животную мощь, исходящие от этого человека. Когда он шёл, люди просто останавливались в благоговейном трепете. И когда Хилтон или я попадались в поле его зрения, видно было как сжимались его кулаки и звероподобный рык вырывался в нашу сторону. Да, я с полной уверенностью могу сказать, чего именно опасался Эрик, быть растерзанным этим диким зверем.

Снова в работе

Так мы продолжали очаровывать девочек и увёртываться от родственников этих очаровательных созданий, но настоящую работу ещё никто не отменял. Мы приняли участие в рождественской программе, с Лайзой Минелли в роли Красной Шапочки, и Сэмми Дэвисом Мл. — Серого Волка, и нам казалось, что они вжились в свои персонажи.

Красная Шапочка оказалась очень дружелюбной, всегда готовой прерваться и поболтать с тобой или посмеяться, или и то и другое. Серый Волк, напротив, относился очень насмешливо к нашим музыкальным способностям, как, впрочем, и к любой другой из современных поп–групп, и не упускал случая, чтобы не сказать нам об этом. Всякий раз, когда он был уверен, что кто–нибудь из нас услышит его, он начинал язвить об этих поп–звёздах, «бесталанных», не умеющих ни танцевать, ни двигаться на сцене, ни петь», и которые утонули бы без следа в «старые добрые времена», на которые пришлось время его карьеры. Настоящий Серый Волк из сказки, каким я его всегда себе представлял.

У себя в Англии я уже по уши был наслышан об этих «старых добрых временах», но то были всякого рода политиканы, котелки и чопорные зонтики, которые штурмовали по утрам свои поезда, не забывая каждый раз напомнить нам о том, что они сражались на войне ради нас, этих «неблагодарных бездельников». Но в отличие от них Сэмми Дэвис Мл. работал на той же ниве что и мы. Мы своим трудом заработали своё место и продолжали трудиться в том же направлении. Он же попросту полностью игнорировал нас и с пренебрежением относился к любой нашей попытке завязать разговор.

Он мне не понравился даже больше, чем его старинный приятель, Дин Мартин. Я познакомился с ним, когда мы вместе с этим рождественским шоу выступили в телевизионной программе Дина Мартина. Когда я говорю, что познакомился с ним, то имею в виду, что Дин даже не позаботился о том, чтобы предоставить нам время для репетиций. Он снизошёл до нас только в день эфира, и уделил нам ровно столько внимания, сколько требовала от него роль ведущего этого телешоу. (Чуть больше, чем мы получили от Сэмми Дэвиса Мл.) Когда камеры заработали, и девочки начали по команде режиссёра визжать, Дин сыграл роль гостеприимного хозяина и стал воспевать и Зверей и всю поп–музыку шестидесятых.

Но не лицемерие самое грустное с чем нам пришлось столкнуться, а то, что мы всё детство провели с именами Дина Мартина и Сэмми Дэвиса Мл. на устах. Это были люди, о встрече с которыми мы мечтали, с которыми хотели бы побеседовать и у которых хотели многому научиться. Но они почувствовали угрозу своему положению, исходящую от нового племени музыкантов, и это их чувство страха сделало их такими грубыми и заносчивыми. Для нас же это оказалось попусту растраченным временем.

Интернациональные сексуалки

Как видите, мы не всегда оказывались в кругу доброжелателей и друзей, и даже наши игры и развлечения с поклонницами временами нам доставляли много хлопот, но свои главные американские гастроли мы начали на плечах успеха тех первых концертов. Мы покинули этот удивительный Нью–Йорк с его небоскрёбами и стали колесить по штатам. И странные вещи стали нас преследовать — после одного случая с нашим беднягой Хилтоном Валентайном в один из незабываемых вечеров в Сан–Франциско.

Это произошло осенью 1964 года, ребята только что отыграли свой концерт в сан–францисском стадионе со странным названием Коровий дворец. Толпа визжала и требовала бисов, и, как я уже говорил, самое время, когда мне выбирать из групиз, пока звери спешат в свои гостиничные клетки. Но в тот вечер ребята задержались на пару минут в артистической. Мой взгляд вырвал пару девиц из первого ряда. Невысокую блондиночку и яркую шатенку с тщательно уложенными кудряшками. Они отчаянно махали руками, стараясь привлечь моё внимание, прекрасно понимая, что роуди — это лучший способ проникнуть к музыкантам.

Я зацепился с ними языками пока убирал сцену. Одну звали Донна, другую — Сюзи, и они показались мне очень милыми тётками, поэтому я решил познакомить их с ребятами, и пока те ещё не уехали, им удалось урвать пару поцелуйчиков и автографы.

Кажется, я ещё не говорил о том, что иногда та лёгкость, с которой я знакомился после концерта с тётками, служила предметом зависти парней, и мне было совершенно ясно, о чём подумал в тот вечер Хилтон Валентайн, когда не сел в автомобиль вместе с остальными, а вызвался помогать мне паковать оборудование и музыкальные инструменты.

Перевозбуждённые от близкого знакомства, Донна и Сюзи потратили уйму времени на уговоры, чтобы заманить Хилтона и меня к себе в гости. Поэтому, когда всё оборудование было уже аккуратно уложено в автобус группы, мы чинно проследовали за ними к ним домой, но Хилтон всю дорогу бубнил, которая из тёток кому достанется, когда мы доберёмся до места. Я же не разделял его оптимизма. Они казались мне такими милыми, и возможно мы могли только рассчитывать не более чем на чашечку кофе или рюмочку дешёвого вина, за которыми бы последовал только прощальный поцелуй, и я никак не думал, что мог так сильно промахнуться.

После нескольких рюмочек в их крошечной гостиной, беседа плавно перетекла в откровенный секс. К нашему удивлению, они вдруг заявили, что являются экспертами в области секса. «Интернационального», по их совам.

— Что значит «интернационального»? — спросил Хилтон.

— Хорошо, — сказала Сюзи, допивая остатки своего вина. — Мы — Интернациональные сексуалки. И вам следует нас испытать, получите массу удовольствия. Что скажешь, Донна, покажем им?

Донна улыбнулась и провела рукой по своим каштановым кудрям.

— Конечно. Пошли, парни.

Переглянувшись, мы с Хилтоном затушили свои сигареты и потопали за ними к двери, ведущей в большую залу — ничего подобного я прежде, да и потом, никогда не видел.

— Прошу, — взмахнув рукой, произнесла Сюзи. — Это наш интернациональный сексодром. Во всём мире вы не найдёте ничего подобного. Знаете, это наш исследовательский центр, — добавила она, и рассмеялась, заметив наш растерянный вид.

Всё там было невероятно. Мы уже многое перевидали, много разных вещичец, которые бы привели в шок наших бедных родителей, но, поверьте мне, это было нечто! Помещение было наполнено странными предметами, кровать была придвинута к стене, а посередине стоял стол, покрытый одеялом, на котором лежало несколько подушек, а над ним висела большая корзина.

— А это ещё зачем? — спросил я, толкнув корзину.

— О, это моё самое любимое, — подала голос Донна, погладив с любовью прутья корзины и одарив меня такой улыбкой, от которой расплавилась бы и сталь. — Мы зовём её мексиканской корзиной.

— Не хочешь попробовать? — спросила меня Сюзи. — Что–то вроде благодарности за то, что провёл нас за кулисы.

Чересчур для непорочной милашки. Всё шло к тому, что этот вечер должен запомниться, и у меня не было ни малейшего желания пропустить такую возможность и не воспользоваться обещанным удовольствием. Несмотря на то, что я всё ещё находился в недоумении насчёт использования корзины.

— А как же я? — голос Хилтона чуть не сорвался. — Неужели я недостаточно хорош для мексиканской корзины?

— Что ты! — сказала Сюзи, беря его за руку. — Но только после Таппи, ведь это он познакомил нас с музыкантами.

— Так я же и есть, этот чёртов музыкант! — запротестовал Хилтон.

— Знаю, миленький, — откликнулась Донна, стараясь снять с себя своё платье. — Почему бы тебе не прилечь на постельку и не посмотреть пока?

Вид голого тела, казалось, успокоил Хилтона, и он заполз на кровать, наблюдая, как постепенно исчезают остатки одежды с девичьих тел. Но не удержался и застонал, когда прямо перед ним появилась пара чисто–выбритых писечек. Хилтона в группе прозвали «Быстрым стрелком», и теперь всё это было для него уже слишком.

— Лучше поторопись, Таппи. Не думаю, что смогу продержаться долго.

— Заткнись, Хилтон. Это мой черёд, сынок. Лучше закрой глаза и думай об Англии, потому что я использую это время с толком.

Девочки положили меня на стол и раздели. Уложив мою голову между подушек, Донна полила моё тело тёплым маслом. Пока Сюзи залезала в корзину, Донна, нежными круговыми движениями втирая масло в кожу, всё ближе приближаясь к области паха, и вдруг её рука скользнула по всей длине моего древка. В этот момент у меня промелькнула мысль, что я совсем скоро разделю с Хилтоном его прозвище; я был готов взорваться. Донна обернулась на меня и рассмеялась, казалось, прочитав мои мысли.

— Ну вот, Сюзи, кажется, я уже приготовила его для тебя.

— Подними меня, — попросила Сюзи. — Надеюсь, ты не боишься, Таппи. Я собираюсь выдоить тебя так, как никто ещё до этого с тобой такого не проделывал.

Донна отошла к стене и начала тянуть за верёвку. Понемногу корзина с Сюзи оторвалась от пола и стала подниматься, пока не повисла надо мной. Ноги Сюзи свисали через край, и через отверстие в донышке мне открылся великолепный вид на чисто выбритый вход в розовую пещерку. Медленно, очень медленно Донна стала опускать корзину, ещё чуть–чуть и Сюзи коснётся самого кончика моего бушприта, затем верёвка вдруг резко дёрнулась и норка Сюзи его полностью поглотила. Я застонал от наслаждения, но это оказалось только началом. Донна, снова подтянув верёвку, подняла корзину до прежней высоты и стала её закручивать.

Также медленно, как и в первый раз, она стала раскручиваться надо мной, всё наращивая обороты, и мой намасленный Дик буквально ввинтился на всю глубину. С пронзительным криком я взорвался с такой силой, что испытал дикую боль.

Еле дыша, в изнеможении оставался лежать я на столе; никогда ещё прежде ничего подобного со мной не происходило. Корзину снова подняли, и прямо над собой я увидел смеющиеся глаза Сюзи.

— Спасибо, — только и смог я, задыхаясь, прошептать.

— Теперь я. Ради бога, теперь моя очередь, — вскочил Хилтон, поспешно раздеваясь и сталкивая меня со стола прежде, чем я смог перевести дух.

Глупо улыбаясь, он растянулся на столе — он, в отличие от меня, знал уже, что его ожидает.

— Ну, Донна, поднимай корзину. Только не промахнись, надевая девочку на его крючок.

Я дополз до кровати, наблюдая как Хилтона обрабатывают по–мексикански, но ждать мне пришлось совсем немного, всё кончилось в одну секунду. Они действовали безукоризненно, и когда Хилтон в изнеможении присоединился ко мне, я уже снова был готов к испытаниям.

— О-о, — проворковала Сюзи, склонившись надо мной и целуя моего Дика.

Её шелковистые белокурые волосы окутали моё бедро.

— Похоже он готов для большего. Как на счёт отведать немного японского?

Донна легла на пол, широко разведя ноги. Со всей страстью я набросился на неё, рассчитывая оправдать себя и продержаться дольше. В конце концов, как я мог удержаться?

— Ну, Сюзи, пора! — скомандовала Донна, когда я начал яростно долбить её.

Неожиданно, кто–то легонько похлопал пару раз мне по лопаткам, и вниз по спине потекли ледяные струйки. Но как только они достигла моих яиц, меня охватил бурный оргазм. Я дёрнулся последний раз, захрипел как дикий зверь, и тело моё осталось лежать обмякшим прямо на Донне. Она смахнула пот с моего лица и улыбнулась.

— Ну, как тебе понравились яйца по–японски?

— Яйца?

Она была права. Я оказался полностью залит сырыми яйцами и чувствовал себя ужасно липким.

— Не переживай так, Таппи, я с тебя сейчас это всё смою.

Очень нежно Донна меня всего намылила, вымыла и насухо растёрла всё тело полотенцем, и я полностью удовлетворённый вернулся в постель и улёгся рядом с Хилтоном.

— Не уверен насчёт яиц, Таппи, — немного испуганно зашептал он мне на ухо.

— Будь, стоит попробовать. Тебе понравится.

Хилтон наморщил лоб — всё–таки и его разобрало любопытство, и смело направился к Донне. Но прежде чем приступить, он обернулся к Сюзи:

— Знаешь, любовь моя, поосторожнее с этими яйцами, прошу тебя. У меня очень нежная кожа.

Сюзи рассмеялась, и вскоре я стал свидетелем, как Хилтон взвизгнул, когда ледяные яйца потекли по его спине.

Когда всё кончилось, девочки сварили кофе, и мы уселись в их интернациональном секс–зале. Болтали о всякой чепухе и смеялись. Но тут я заметил, что Донна стала вязать из длинного шёлкого шарфа тугие узлы. Перехватив мой удивлённый взгляд, она рассмеялась, и ещё более удивив меня, засунула его себе в рот и начала жевать.

Сюзи, тоже увидев, что Донна вытягивает сквозь зубы мокрый шарф и наматывает его себе на руку, произнесла:

— Ну, а напоследок, мальчики, мы приготовили вам ещё один сюрприз. Почему бы вам, перед тем как уйти домой, не попробовать наше блюдо по–китайски.

Хилтон с силой швырнул свою чашку об пол, видимо собираясь наконец–то выразиться по существу.

— Всё, хватит, если по–китайски, то это для меня! В этот раз я первый, — воскликнул он, предупреждающе сверкнув глазами в мою сторону.

— Ладно–ладно, — его гнев рассмешил Сюзи. — Ну, ложись на бок. Вот так.

Хилтон послушно сделал всё, как сказала Сюзи, а Донна легла рядом с ним и стала покусывать и сосать его стручок.

— Донна, прошу тебя, теперь можешь не так нежно, — произнёс Хилтон, зачем–то подмигнув мне и сжав рукой голову Донны. — Так жёстко, как сможешь. Чем крепче, тем мне приятнее, люблю это дело, и не важно, по–английски, по–американски или по–китайски это назвать.

Он застонал, так как Донна делала всё, как её просили. Сюзи же зашла сзади и без предупреждения стала засовывать этот чёртов мокрый шарф прямо в задницу бедняге Хилтону. Но Хилтон, видимо, слишком был увлечён действиями Донны.

Как только по усиленному дыханию и хрипам Хилтона стало ясно, что он на подходе, Сюзи неожиданно выдернула шарф. Похоже, каждый узел пытался разорвать его задницу, так пронзительно закричал Хилтон, думаю, удовольствия он от этого не получил.

Я решил уклониться от такого «по–китайски», и мы, забравшись в мини, поехали к себе в гостиницу.

— Каков чёртов ублюдок, — бормотал себе под нос Хилтон со своего пассажирского сиденья. — Почему мне первому пришлось испытывать это на себе? Я где–то читал о китайских пытках водой, но это удар ниже пояса.

— Точно, ниже пояса.

— Ну, да, смейся…

Не поверите, я покатывался со смеху.

— Ладно, только обещай мне, что никто из наших об этом не узнает.

Я дал ему обещание, только вот пальцы я держал скрещенными. Только вот назавтра это стало главным предметом нашего с Эриком разговора. И только вот остаётся напомнить, что Эрик из всех нас — самый величайший хранитель тайн. И вскоре об этом уже знали все. Прости, Хилтон, но ты же сам сказал мне смеяться.

Тоже зверь, но другой породы

С этого дня мне нравилось проводить время вместе с группой, но я никак не мог предвидеть, насколько приблизит меня одна случайная встреча к тому, чтобы чуть не стать полноправным членом одного из самых выдающихся коллективов тех лет.

Помню, мы впервые попали в Лос–Анжелес, осенние гастроли 1964 года близились к завершению, и наш промоутер, специализирующийся на Западном Побережье, Эл, определил нас в гостиницу Беверли–Вилшир, расположенную как раз напротив Родео–драйв, улицы с самыми дорогими в мире магазинами. Эл появился в первый же день, как мы туда заселились, и представился каждому из нас. Это был человек высокого роста, уверенный в себе, с не сходящей с лица улыбки сверкающей рядами зубов, которая так отличает американцев от всех остальных людей. Добавьте сюда короткую стрижку чёрных как смоль волос и карие глаза, которые делали его слишком симпатичным, для того чтобы быть промоутером, по крайней мере я так считал, сравнивая его с теми грубыми ослами, с которыми мне приходилось иметь дело у нас дома, в Англии. Но это же был Голливуд. Здесь все до единого, казалось, были звёздами экрана, к тому же Эл оказался отличным парнем, и мы все сразу с ним сдружились.

Эл знал и любил Голливуд, и с радостью начал делиться этой любовью со мной, найдя в моём лице благодарного союзника.

— Таппи, у тебя есть кто–нибудь на примете, с кем бы ты хотел, чтобы я познакомил тебя, пока ты здесь?

— Да есть один человек…

— Ну же, Таппи, это же Голливуд. Имя, назови имя.

— Джерри Люис, — после некоторого замешательства, произнёс я. — Ещё подростком я пересмотрел все его фильмы. Мне нравится этот человек. Он — живая легенда.

Сказал, и посмотрел на Эла.

Он посмотрел на меня поверх солнцезащитных очков и одарил меня своей кинозвёздной улыбкой.

— Ну конечно. Я знаю Джерри уже давно. Предоставь это мне, Таппи; я подумаю как устроить вашу встречу.

Мне всё больше нравился Эл, и он определённо считал себя большим человеком, но здесь, в Лос–Анжелесе, как я уже успел заметить, каждый отлично выглядел и каждый считал себя большим человеком. Поэтому я уже было подумал, что из этой затеи ничего не выйдет, но самое поразительное оказалось впереди. Представьте: раннее утро, (я уже стал забывать о вчерашнем нашем разговоре, а надо сказать, эти американцы, до сих пор не понимаю, как им это удаётся, быть приветливыми в такие ранние часы?) я, еле передвигая ноги, плетусь по улице, возвращаясь от очередной тётки, с которой провёл бурную встречу, стараясь придать хоть какое–то движение моим измотанным костям и вдруг слышу:

— Эй, Таппи! — это меня Эл окликнул из своего автомобиля, сбавив скорость и пристраиваясь ко мне рядом.

— Что…? Кто…? Какого чёрта…? Что тебе, Эл?

— Ну же, Таппи! Ты же не будешь винить Санта—Клауса, что он появился слишком рано со своими волшебными санями в этом году.

— Слишком рано, верно сказано. Ты хоть знаешь, который час? Да и вообще, о чём ты толкуешь?

— Я выполнил твою просьбу, ну, запрыгивай. Коламбия и Джерри Люис тебя ждут. Но если ты будешь стоять здесь разинув рот и дальше, то уверяю тебя, через минуту он будет полон москитов, а я… я — опоздаю. Ну, так как, остаёшься?

— Что ты! — воскликнул я, прихлопывая рот и впрыгивая в машину Эла.

Он нажал на газ и весело запел в полный голос Jingle Bells.

Я не врал, когда Эл спросил меня, с кем бы я хотел, чтобы он познакомил меня. Джерри Люис был моим кумиром. Но от одной мысли о встречи с ним меня начинало трясти. В Голливуде у него была репутация самого отвратительного субъекта. Представить не мог его реакцию на встречу с каким–то парнем из Англии, которого он и в глаза то не видел никогда. Я только молил Бога, что слова Эла, что он «знает Джерри давно» окажутся правдой. Или, что совсем уж невероятно, Джерри окажется фанатичным поклонником нашей группы.

Когда мы подъехали к воротам этой знаменитой студии, нам объявили, что мистер Люис «на эпизоде» его новой картины, Three on a Couch. Казалось, Эл знал своё дело, он оставил меня в какой–то комнате, сказав, чтобы я ждал его там и что он скоро вернётся с целым мешком «подарков от Санты».

Я остался сидеть в совершенно пустом помещении, стараясь собрать остатки нервов. Вот только что я плёлся по улице, засыпая на ходу и с одной лишь мыслью — побыстрее добраться до душа, и вот теперь я здесь, в ожидании встречи с Джерри Люисом. А мысли только о душе.

Не прошло и пары минут, в комнату зашли ещё несколько человек и сели рядом со мной. Сначала я удивился такому повороту событий, но потом решил, что может быть, в этом нет ничего плохого, пусть сидят. Думаю, что у такой звезды, как Джерри Люис должно быть полно «друзей друзей», которые уж и не надеялись познакомиться с ним. Может у них такая отработанная схема, для экономии времени, собирать кучу поклонников и устраивать им одновременное знакомство, чем с каждым по отдельности. Не без удовольствия я подметил, что остальные так же сильно нервничают, как и я. Поглядывая друг на друга, мы обменивались лёгкими кивками и улыбками, но заговорить не решались.

Но вот дверь приоткрылась и показалась женская головка. Она обвела нас взглядом, кивнула мне и пригласила следовать за ней. Женщина провела меня по коридору и остановилась у одной из дверей.

— Удачи, — прошептала она и сжала мою руку, затем открыла дверь и мягко подтолкнула, приглашая войти. Как же страшен был Джерри Люис, если мне понадобилось чьё–то пожелание удачи?

За большим столом сидело двое мужчин в дорогих костюмах. Джерри Люиса там не было. Немного сконфуженный я улыбнулся и сел на свободный стул, стоящий перед столом.

— Привет, я — Боб Рафелсон, а это — Берт Шнайдер, — сказал один из них, кивнув в сторону своего компаньона.

— Привет, я — Таппи Райт, — произнёс я и, привстав, потянулся через стол пожать им руки.

— Хорошо, мистер Райт. Перейдём прямо к делу. Каков ваш опыт в пении и танцах, и какого рода ваши устремления.

— Простите?

— В пении и танцах, — повторил Боб.

— Гм, я не пою и не танцую.

— В таком случае не будете вы так любезны сказать нам, за какого чёрта вы сюда пришли? — подал голос Берт.

— Я пришёл на встречу с мистером Люисом.

— Мистером Люисом? Вы хотите сказать, Джерри Люисом?

— Совершенно верно.

Мужчины переглянулись.

— Видимо произошла ошибка. Вы пришли на прослушивание, мистер Райт. Вы попали на набор музыкантов для новой группы, которую мы намереваемся продюсировать. Полагаю, не это было вашим намерением?

— Нет, но…

В этот момент раздался стук в дверь и в комнату вошёл Эл.

— Извините, я только…

Тут он увидел меня.

— Таппи, где тебя черти носят? Я повсюду тебя ищу.

Под общий смех, конфуз быстро рассеялся. Как оказалось, я ошибся дверью, я должен был выйти на съёмочную площадку, а попал на прослушивание. Вот так я чуть было не стал членом новой группы, которую собирались продюсировать Боб с Бертом — The Monkees! Если бы я знал тогда, какой огромной популярности добьются эти Обезьяны, я бы тогда приложил гораздо больше усилий. Таппи Райт мог бы стать Дейви Джонсом!

Но волнения дня на этом не окончились. Мы направились в Третью студию, где должен был работать Джерри Люис. У меня, наверное, был очень нервный вид, пока Эл беседовал с моим кумиром, но тут со мной произошло затмение, я напрочь забыл о Джерри Люисе, увидев, как на расстоянии вытянутой руки прошла самая красивая женщина, которую мне когда–либо доводилось видеть, прошла мимо меня и улыбнулась мне. Совсем юная Джанет Ли, жена Тони Куртиса и в будущем мать Джейми Ли Куртис. Она оказалась даже много ослепительнее, чем когда я её видел на экране.

— Снова ловишь москитов, Таппи? — вернул меня к действительности голос Эла. — Пошли знакомиться с Джерри.

К нам приближался Джерри Люис. Я вытер ладонь о брюки (мне совершенно не хотелось подавать ему потную от волнения руку) и сглотнул комок, застрявший в горле.

— Привет, я — Джерри Люис, как дела?

Я пробормотал что–то несуразное и крепко пожал протянутую мне руку.

Он рассмеялся.

— Слышал, вы работаете с Animals, верно? С этой английской группой?

Джерри Люис оказался горячим их поклонником! Кто бы мог в это поверить?

— Совершенно верно, — ответил я, почувствовав облегчение и отпуская его руку.

— Тогда вот что, у меня есть полчаса до следующих съёмок, почему бы нам не выпить по чашечке кофе?

Мы отправились в кофейню, и Джерри начал расспрашивать меня об Англии. Его сын, Гари Люис, был в это время на гастролях в Англии вместе с группой Playboys, и Джерри очень беспокоился на счёт его. Я заверил, что Гари там понравится, и мы проболтали о том, о сём всё это время, пока Джерри не нужно было возвращаться на съёмочную площадку.

— Очень рад был познакомиться с вами, Таппи, — произнёс он, на прощание пожав мне руку. (В этот раз я отпустил его руку гораздо быстрее.)

Что за день! Прослушивание в новую группу, Джанет Ли и затем кофе с Джерри Люисом! Я не знал, как отблагодарить Эла, но он отбросил все мои попытки, отмахнувшись фразой: «Эй, обычное дело!» Эл был отличным парнем, видной фигурой на голливудском горизонте, с лёгкость держащим своё слово, и я остаюсь до сих пор благодарным ему за то знакомство с самым главным кумиром моей юности. Но меня до сих пор раздирает любопытство, как бы сложилась моя жизнь, если бы я тогда стал одним из обезьян.

Мой самый счастливый и одновременно самый просто–осуществимый шанс

Наши гастроли тем временем оказались очень успешными. Помните, того лысого толстого коротышку, который встретил нас в нью–йоркском аэропорту в наш первый визит в Америку, когда мы прилетели на шоу Эда Салливана? Ну, так вот, этот Боб Левин был с нами всё эти гастроли, и с тех пор мы стали очень близкими друзьями. Очевидный успех наших первых американских гастролей привёл к тому, что Боб загорелся идеей устроить вторые и что, как только они подойдут к концу, он тут же отправится к себе в Нью–Йорк, чтобы составить план. Следующие, по его словам, будут много продолжительнее, и ему понадобится помощь знающих в этом толк людей.

— Я полагаюсь на твою помощь, Таппи, — сказал он мне, и рассмеялся, увидев панический ужас в моих глазах. — Я очень на тебя рассчитываю, Таппи. Некому кроме тебя присматривать за ребятами и вести денежные дела, другой такой возможности не предвидится. Всегда надо держать под рукой кучу денег. Если не уговорить промоутера, группе не выступить. Всё очень просто. Просто держи руку на пульсе, и всё будет прекрасно.

Боб обожал шутки и любил повеселиться, но когда я пришёл к нему в контору, он оказался великолепным вдумчивым серьёзным профессионалом. Он объяснил мне, что многие группы проигрывают, запрашивая слишком большие суммы. В таких случаях концерты оказываются не выгодными устроителям, и они теряют деньги на продаже билетов. И если у группы нет своего капитала, можно пропустить шанс выступить, если устроители не способны выплатить группе запрашиваемую ими сумму. Вот это и было тем простым правилом, которым руководствовался Боб.

Просто? Совершенно верно. Отличная возможность отрылась мне. Гастрольный американский менеджер, не правда ли великолепно звучит, а? Вот Боб, не дожидаясь окончания наших гастролей, и оставил меня за главного. Он рванул в Нью–Йорк, а Animals отправились на концерт в Альбукерку в Нью–Мехико со мной любимым.

Мы приехали в Нью—Мехико, я представился промоутеру и поднял вопрос о нашем гонораре. Это был совсем другой человек, ничего общего с улыбающимся Элом из Голливуда. Он отказал мне сразу, сказав, что группа получит деньги только после выступления. Помня указания, полученные от Боба, я попробовал начать настаивать. Судьба предоставила мне шанс, но должен признаться, насколько я был тогда наивен. Не выдержав, я позвонил в Нью–Йорк, но Боб только повторил мне то же, что сказал перед тем как мы расстались. Я повторил всё снова промоутеру.

— Нет денег, нет выступления.

— Вам заплатят, но только после…

— Тогда мы уезжаем, немедленно.

Промоутер в ярости. Он начал кричать, ссылаясь на контракт и угрожая судом, и в конце сказал, если мы не выйдем на сцену, он меня пристрелит. К этому времени я уже познакомился с американками, и давно понял, что многие американцы просто посходили с ума, но этот парень был настроен серьёзно, и охваченный ужасом я пробормотал что–то насчёт шерифа.

Ещё немного и я психанул, я снова позвонил Бобу.

— Боб, вытащи нас отсюда! Промоутер — псих, мать его. Отказывается платить и обещает пристрелить меня, если ребята не выйдут на сцену. И ещё Боб, этот шериф… он оказывается его брат…

— Отправляйся в гостиницу и жди. Я что–нибудь придумаю.

Я наплёл промоутеру какую–то муть, вроде того, что наша нью–йоркская контора будет более чем рада поработать с сумасшедшими ковбоями и сбежал от него в гостиницу. Не прошло и полчаса, как явилась полиция штата и спасла нас. В сопровождении эскорта мы покинули Нью—Мехико, оставив угрозу смерти позади. Я никогда в жизни больше не возвращался в Нью—Мехико, да и наша группа тоже, по крайней мере, полным составом.

Вперёд–назад, но лучше забыть

Вторые американские гастроли последовали буквально по пятам первых, с небольшой остановкой в Англии, где мы для полного счёта дали кучу концертов. Мы были невероятно заняты. Весь мир теперь был нашей территорией. Оглядываясь назад, понимаешь, что те годы превратились для нас в одну большую размазанную кляксу из стран, городов, языков и гостиничных номеров. На нашем пути было множество встреч, более откровенных, чем те мимолётные улыбки моей прекрасной лондонской соседки. Шёл 1964 год, и мне было всего двадцать, не так уж много, чтобы пускать корни. Кроме того, я был популярен и быстро открыл для себя, что когда дело касалось женщин, мой ледоруб оказывался прочен, как сталь. К сожалению, как я понял однажды в Нью–Йорке спустя несколько месяцев, среди них не оказывалось дамочек, ложащихся в ожидании именно Таппи Райта.

После Англии я был рад снова увидеть Боба. Этот невысокий человечек заменил мне на многие годы отца. Всему, чему я научился в музыкальном бизнесе, каждой уловке, каждой хитрости, я обязан Бобу Левину. Он нежно заботился обо мне всё время, пока я был в Нью–Йорке, хотя и не удержался, чтобы несколько раз не разыграть меня.

В Нью–Йорке на мою долю выпало не меньшие испытаний, чем в Лондоне, но после счастливого спасения, благодаря Бобу, из Нью–Мехико, я стал безоговорочно верить и подражать ему во всём.

Моя гостиница была напротив дома, в котором он жил, на Западной 57–й, невдалеке от Центрального парка, и это было замечательно, потому что каждое утро мы могли видеться и обсуждать текущие дела за чашечкой кофе, в гостиничном баре.

То были дни больших дел и изнурительные вечера, длиннее которых у меня ещё не было. Помню, однажды, очень уж было поздно, после одного из наших выступлений, когда я уже отчаялся добраться до постели, где бы мог хоть часок вздремнуть, появляется Боб, и как ни в чём не бывало, говорит мне.

— Предлагаю пропустить по стаканчику на ночь, а Таппи, как ты на это смотришь?

Я замотал головой и начал треть глаза, не в состоянии даже ему что–то ответить.

— Ладно, вижу, тебе надо отдохнуть. Но знай, утром ты мне нужен умытый, причёсанный и с ясной головой. Ради бога, ничего не говори, иди спать. Тебя разбудят вовремя, я распорядился, утром нас ждут важные дела. Не подведи меня, Таппи.

Я пробормотал что–то ему в ответ и поплёлся в свой номер. Полностью бездыханный, я уже думал о том, что лягу, даже не раздеваясь. Казалось, прошла всего минута, как раздался телефонный звонок. Это был Боб, и он был взбешён.

— Ты, тупой недоумок! — раздался его возмущённый возглас в трубке. — Мне нужно было вчера обсудить с тобой одно важное дело, а ты только и думал, как добраться до подушки, да ещё проспал будильник. Если тебе не нужна эта работа, Таппи, то так мне это и скажи. Я с лёгкостью найду тебе замену!

Чёрт! Чёрт! Чёрт! Который сейчас час?

— Нет–нет, что ты, Боб. Мне нужна эта работа. Прости. Я сейчас спущусь и буду весь в твоём распоряжении.

— Лучше бы тебе поторопиться, мать твою, — и бросил трубку.

Умылся, оправил одежду, в которой я так и заснул, схватил куртку и выскочил из номера. Я не стал дожидаться лифта, слетел с лестницы, пересёк улицу и вбежал к нему наверх. Боже праведный! Боб был готов убить меня. Когда, наконец, я добрался до его дверей, ноги ныли, я весь взмок и с трудом переводил дыхание.

— Боб, — выдохнул я. — Боб, прости. Прошу тебя.

Я взглянул на Боба, он стоял прямо передо мной и смеялся, слёзы текли по его щекам, в руках он держал свои очки.

— Как насчёт того, чтобы по стаканчику на ночь, Таппи?

Я посмотрел на часы. Что, прошло всего несколько минут? Я спал на самом деле всего несколько минут? Этот негодяй разыграл меня!

Признав его победу, я согласился на его предложение по стаканчику. Потом ещё по одному. Потом ещё. В итоге мы пили до самого утра и разошлись только в шесть. Так, по словам Боба, я сумел уберечься от того, чтобы проспать будильник.

Но были не одни только шутки и розыгрыши. Ну, может так, а может быть и не так, только я не ожидал от него ничего другого. Мне пришлось провести той осенью 1965 года в Нью–Йорке целых два месяца, и, не переставая меня подначивать и разыгрывать, он показал мне, как вершатся дела в этом городе.

Однажды вечером, мы с ним сидели в одном из фешенебельных ресторанов Виллиджа. И вдруг перед моими глазами возникла одна из тех замечательных достопримечательностей, которыми так богат этот город. Прямо передо мной появились самые шикарные сиськи, которые я когда–либо встречал. К ним прилагались огненно рыжие волосы, и было совершенно очевидно, что они собрались с кем–то на свидание. Это чудо запрокинуло голову и рассмеялось в ответ на сказанное им. Боже, она была великолепна, и к тому же уже в возрасте, и я почувствовал шевеление в своих штанах. С её стороны это больше походило на свидание, а кто бы обвинил его. Отведя глаза от очевидного, я посмотрел на её руку. Кольца не было. Ну, начинается сильная игра, подумал я.

Изо всех старался не пялиться, стараясь вникнуть в то, что говорит Боб, и, стараясь (совершенно безуспешно) отвлечь моего Дика, особенно когда эти огненно–рыжие волосы, и эти великолепные холмы проплыли мимо нашего столика. Я извинился перед Бобом и последовал за ними. К тому времени, как она дошла до дверей дамской комнаты, я уже был рядом с ней.

— Простите меня, мэм, — (мой акцент, неужели всем американкам нравится британский акцент?) — может быть, это вам покажется это несколько сентиментальным, но у меня есть, что сказать вам. — (Боже, надеюсь, моя улыбка была достаточно сексуальна. Не хотел, чтобы она подумала, что я какой–нибудь маньяк.) — Думаю, вы самая красивая женщина здесь сегодня вечером. — (Возможно, в этот момент самое умное было оставить эти сиськи в покое.)

Он улыбнулась и исчезла за дверью. Улыбнулась. Чего я добился? С унынием в лице я вернулся к нашему столику.

— Ха! Мимо? — не удержался от комментария Боб, когда я вернулся на своё место. — На рыженькую зазевался? Таппи, ты лучше помечтай. Постучи по дереву, что она?

— Никак. Я только и успел сказать, что она красива.

— Мать твою, девчонка, такая как эта и без твоих слов знает, как она красива! — Боб рассмеялся и вернулся к своей выпивке.

Но я выжидал. Она должна была, возвращаясь, пройти мимо нашего столика, и улыбнуться мне, или не должна? Я уже потерял терпение, но тут чья–то рука коснулась моего плеча и на колени мне упала записка. Она не посмотрела в мою сторону, не произнесла ни слова, просто прошла мимо, направляясь к тому мужчине, который ждал её на другом конце ресторана.

У Боба отвисла челюсть.

— Ты, сукин сын, как тебе это удалось? У неё же свидание! Ну, давай, Таппи, что там в этой записке? Что она пишет?

В записке был вложена узкая полоска бумаги — её имя, Ронда, и номер её телефона. И ещё там был билет на новую бродвейскую постановку Энтони Ньюли, The Roar of the Greasepaint — The Smell of the Crowd. Я оглянулся в её сторону, но она, казалось, была полностью занята своим мужчиной.

— Думаю, лучше бы тебе не вертеться, любовничек, — произнёс Боб. — Пока этот бедняга не просёк, что здесь происходит.

Мы расплатились, и, покидая ресторан, записка Ронды потонула в самом моём потаённом кармане.

У меня не было времени позвонить ей в тот день. На следующий вечер, используя мой британский акцент во всей красе, я позвонил очаровательной Ронде, и мы договорились встретиться после её выступления в The Roar of the Greasepaint. У них там был приём после спектакля, и она предупредила меня, чтобы я пришёл один.

Пьеса мне понравилась, я любовался её игрой, и тем как она непринуждённо ведёт себя на сцене, и я намеревался продвинуться в своём желание чуть дальше. Я только надеялся, что моё поведение в ресторане не станет препятствием получить её расположение, и молился, чтобы удача не покинула меня в этот час. Так уж вышло, что не пришлось завоёвывать расположение Ронды, потому что как только я встретил её выходящей из дверей, она попросила мне проводить её до лимузина — что ещё ожидать английскому джентльмену. Всё может быть, может она хотела мною кого–нибудь разозлить?

Когда мы прибыли, вечеринка шла полным ходом. Отис Реддинг руководил пластинками, и пары танцевали в клубах марихуаны. Это была ещё та вечеринка; даже если бы здесь не было Ронды, там были женщины, ради которых я обыкновенно пересёк бы океан.

Но эта огненно–рыжая снова скоро завладела моим вниманием. Как только мы вышли на площадку для танцев, она стала покрывать меня поцелуями и прижиматься к моей груди своими великолепными сиськами. Нежно покусывая мои губы, она начала тихо постанывать и тереться своим телом об меня, пытаясь бедром нащупать моё отвердевшее естество.

В конечном итоге, чувствуя, как она пытается овладеть мною прямо на подиуме и лезет в мои брюки, я подхватываю её на руки и тащу к дивану. Похоже, здесь всех гостей ожидал подобный финал. В стороне от остальных пар, которые всё ещё извиваются под звуки музыки, всё свободное пространство пола было занято спутанными клубками тел. Как паровые молоты сверкали тут и там обнажённые белые задницы. Я оказался среди океана нагих тел, длинных гладких ног и грудей, колыхающихся подобно морским волнам в такт оставшимся танцующим парам. Отис Реддинг пытался теперь состязаться со всё нарастающим крещендо воплей, стонов и радостного заливистого смеха. Что называется настоящая народная гулянка, казалось, мне никогда не выбраться оттуда, пока не произведу полную оценку происходящего.

Ронда, вся такая непостижимо красивая, а теперь превратившаяся в мою персональную сексуальную куклу, толчком скинула с дивана меня на ковёр. Улыбаясь, она сорвала с себя своё платье, и, сдвинув в бок свои трусики, с размаху опустилась мне на лицо. И я очень удивлюсь, если теперь, какая–нибудь женщина, прочтя эти строки, будет не знать, как заполучить двадцатилетнего парня себе между ног, и не сможет научить его, тому чему научила меня эта рыжая бестия. Она была великолепна, соки её заливали мне лицо, а я старался изо всех сил. Но вот её стоны стали громче, дыхание участилось, и, поняв, что делаю всё правильно, я стал сам получать от этого наслаждение.

Ничего подобного я прежде не испытывал — удовольствие чувствовать женщину, переживать с ней эмоционально, но вот Ронда повела себя к следующей кульминации, и я даже не заметил, как щёлкнула молния на моих брюках. Неожиданно я почувствовал, как мой вздыбленный дружок был сдавлен так, как никто его никогда не сдавливал прежде. Кто–то ещё схватил его ртом и начал яростно сосать. Чёртов бог, мать его, я попал на оргию! Мне ещё больше нравится эта вечеринка, но то, что было сделано с моим Диком не описать. Его сосали, его грызли, его сдавливали, и ещё что–то, что я не мог уже понять. За всё время, проведённое мною с Animals я не могу назвать и нескольких девочек, которые не становились передо мной на колени, но такого со мной не вытворял никто. Уму непостижимо.

Я почувствовал, как мои яйца сжали, и подступил оргазм, одновременно Ронда последний раз дёрнулась и скатилась с меня. Она, тяжело дыша, лежала рядом со мной и нежно гладила моё лицо, а я чуть не задохнулся и кончил. В глазах потемнело. Чьи–то губы по–прежнему трудились надо мной, теперь вылизывая его начисто.

— Мать твою!

Я вскочил, трясущимися руками стараясь натянуть брюки.

Какой–то мужик сидел на полу у моих ног. Мужик. Большой волосатый мужик, мать его! Он улыбался мне и слизывал остатки моего сока со своих губ! Затем рассмеялся и откатился, чтобы присоединиться к другой группе, тут же на полу.

Я стоял как вкопанный, с трудом сдерживая приступ тошноты, всё удовольствие тут же было забыто. Я высвободился из объятий Ронды и бросился вон оттуда. Как мне стоило поступить? Думал я, шагая по улице. Может, вернуться и набить морду этому ублюдку? Не мог поверить, что мне только–что впервые доставил такое наслаждение мужик! Не значит ли это, что я стану гомиком? Нет. Нет. Просто нужно забыть об этом. Этого никогда не было. Просто забыть.

Первое, что я сделал, когда вернулся в свой номер: разорвал на мелкие клочки записку с номером Ронды и спустил их в туалет. Я стал обходить стороной тот ресторан, где впервые увидел её. Больше я её никогда не встречал. Вскоре мне к счастью нужно было возвращаться в Англию. Однако, многие годы после этого злополучного вечера, я испытывал странные ощущения каждый раз во время орального секса. Мне всё время виделось это улыбающееся лицо с вытекающим из его рта моим семенем. Мне не верилось, что смогу забыть его. Так продолжалось, пока не наступила одна незабываемая ночь на берегу Северного моря, в моём родном Уитли Бэе.

4. Бурлящая Англия, Возвращение зверей в Соединённое Королевство

Не только рок–н–ролл

Тем временем работу ещё никто не отменял, и все мы трудились в поте лица своего. Несмотря но то, что стало возможным возвращаться каждый раз к себе домой и спать в своей постели, я начал осознавать, что всё чем я занимаюсь, это вожу наш микроавтобус со спящими на задних сиденьях музыкантами. К концу лета 1965 года я оставил свою небольшую квартирку со встречами с Леди—Судьбой и переехал жить к Эрику с Хилтоном. Однажды вечером Эрик взял меня с собой в клуб Фламинго, в Сохо.

Я говорю «взял», потому что у Эрика есть ещё одно восхитительное свойство: не слышать ничего, что он не хотел бы услышать. Я был совершенно без сил, но Эрик и слова не дал мне сказать. И вот мы сидим за столиком. На сцене играл Джорджи Фейм со своими Blue Flames, что означало полностью забитый слушателями клуб. Несмотря на то, что я понимал, что Джорджи — великолепен, а Эрик был его горячим поклонником, как только они начали, я попытался испытать наш столик в качестве подушки. Но тут над нами нависла фигура Рика Ганнелли.

Рик вместе со своим братом Джоном держали Фламинго, и оба были одними из моих лучших друзей, что часто меня выручало. Их слушались все в этой части Лондона, как говорится, великие и ужасные, пропитанные грубым юмором Вест—Энда, и всё зависело от того, в каких отношениях они с тобой были, в противном случае тебе бы никто не стал завидовать, дело оборачивалось ужасными последствиями. Я разделил с Animals их счастливую звезду, и был им за это благодарен.

— Привет, Таппи, рад тебя снова видеть, — сказал Рик, сжимая мою руку. — Только что звонил Майк. Он говорит, это срочно. Перезвони ему, можешь воспользоваться нашим телефоном.

— Ну, что ещё, теперь? — пытаясь подавить зевоту, промямлил я и поплёлся за ним в его контору.

— Майк. Это Таппи. Что случилось?

— Ну, наконец. Я тебя повсюду ищу. Нужно чтобы ты слетал в Ньюкасл и привёз мне мой портфель.

— Ньюкасл! Майк, нельзя подождать до завтра? Я чертовски устал.

— Это срочно, Таппи. Прости, что порчу тебе вечер, но мне нужен этот портфель к девяти утра. Понимаешь?

Деваться некуда, я повесил трубку, не перечить же ему! Майк приказывает, я выполняю. Чего проще. Он менеджер Animals и мой непосредственный начальник, и пока мне нравится на него работать, определённо я буду на его стороне. Вернувшись в помещение клуба, я описал Эрику ситуацию.

— Понимаешь, мне прямо сейчас нужно уехать. Но дело в том, Эрик, что я не знаю, как доеду. Мне хоть спички вставляй в глаза, чтобы в дороге не сомкнулись веки.

— Я тебе помогу, — понижая голос до шёпота, произнёс Эрик и положил передо мной на стол розовую таблетку. — Одна крошечная таблетка, Таппи. Она придаст тебе сил, и ты мигом домчишься до Ньюкасла и обратно.

Мне часто говорят, когда кто–нибудь вспоминает шестидесятые, что меня там не было. Но я там был и наделал там много глупостей, но среди ни одной из них не было наркотиков. Не пытайтесь напялить на меня стереотип обкуренного роуди–торчка. Я даже и не заметил, как они постепенно проникли в наши жизни, трава, пурпуровые сердца (известные как спиды) и LSD. Многие коллективы, с которыми мне пришлось работать, сидели на наркотиках, как результат испытываемого ими давления, но мимо меня они прошли стороной. До этого момента.

— Что это, Эрик?

— Мы называем их пурпуровыми сердцами, — улыбнулся Эрик. — Они — ответ на все твои молитвы.

Не задумываясь ни секунды о том, что я делаю, я проглотил таблетку и запил стаканом воды.

— Впервые вижу такое. Эрик, а как скоро она начнёт действовать?

— Это дело минут, мой друг. Можешь отправляться прямо сейчас, и всё будет прекрасно, — Эрик снова мне улыбнулся, а я, схватив ключи от микроавтобуса, выбежал из клуба.

Действительно, не прошло и нескольких минут. Дорога бежала на север, моя нога жала на акселератор, а я… я чувствовал себя превосходно. Что за чудесная таблетка, которую мне дал Эрик. Глаза мои открыты, а я необыкновенно бодр и внимательно слежу за дорогой. Ночной прохладой обдувает меня через открытое окно, и я мысленно уже спрашиваю Эрика ещё таких пурпуровых сердец, чтобы с лёгкостью возить ребят долгими ночными часами после каждого концерта. Я давно так хорошо себя не чувствовал.

Я в рекордное время добрался до Ньюкасла, забежал в контору Майка в клубе A Go Go, схватил портфель, задержался ровно настолько, чтобы успеть выпить чашечку кофе, развернул машину и помчался обратно на юг, в Лондон. Дорога пролетела незаметно.

Остановив машину у дома Майка, я с трудом дотащил портфель до дверей его квартиры. Уму ни приложу, чем может быть он так набит, и почему он такой тяжёлый. Может быть, бумаги Майка или контракты, которые ему могли срочно понадобиться для утренней встречи? Моё любопытство было оттеснено чудесными свойствами волшебной таблетки Эрика.

Я ещё даже не позвонил, как Майк открыл дверь.

— Боже, да храни тебя, Таппи, ты спас мою жизнь. — Он схватил портфель и открыл его.

Я присвистнул. Толстые, засаленные пачки банкнот, плотными рядами заполняли всю внутренность портфеля. Зная Майка, зная его нелюбовь ко всяким расспросам или недомолвкам, я быстро попрощался, пожелал ему хорошего дня и уехал.

Теперь нужно было найти Эрика. Было очевидно, он провёл ночь более продуктивно, чем я — я нашёл его лежащим в постели с обвившейся вокруг него спящей чёрной красавицей.

— Эрик, что за чёртовски волшебную таблетку ты мне дал! — вскричал я, вихрем вломившись к ним в спальню. — Откуда она у тебя? Посмотри на меня, я даже ещё не ложился! Определённо, ты мне должен достать ещё таких. Я вот подумал, было бы здорово возить парней… — я заткнулся, как только встретился с двумя парами смеющихся глаз, уставившихся на меня. — А что? Что я такого спросил?

— Таппи, мой дружок, подойди к нам и присядь, — сказал Эрик, освобождая от одеяла краешек кровати. — Боюсь, я немного тебя разочарую.

— Что ещё, ты приготовил для меня? — насторожился я, в то время, как эбонитовая куколка Эрика, подхватив с пола его рубашку, со смехом выпорхнула из комнаты.

— Вот именно. Та таблетка, Таппи, которую я дал тебе, это не было пурпуровым сердцем.

— Но, как же так? Серьёзно, она же подействовала, я хочу сказать, вот посмотри на меня…

— Таппи… я дал тебе контрацептив…

Эрик ржал так, что слёзы брызгами лились из его глаз.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что это был контрацептив?

Но Эрик был уже не в состоянии вымолвить ни слова.

— Эрик, я пока ещё в своём уме, я презерватива не глотал, дружище, — смешного в этом я по–прежнему ничего не находил.

Эрик долго не мог успокоиться, и только, когда он поборол удушающие его приступы смеха, он заговорил.

— Это женская противозачаточная таблетка. Понимаешь, таб–лет–ка. Я дал тебе таблетку, и ты умчался в Ньюкасл и примчался обратно, думая, что это пурпуровое сердце. Таппи, я тебя люблю, ты — неповторим! Видел бы ты Рика и Джона, когда ты вчера ускакал, с ними случилась настоящая истерика. Только посмотрите на эти ясные глаза! Ни капельки сна я в них не вижу. Боже, не думаю, что мне придётся ещё раз так когда–нибудь смеяться.

Из кухни, в поддержку Эрику доносилось ржание Хилтона и заливистый смех Эриковой эбонитовой куколки, видимо оба слышали весь наш разговор в мельчайших подробностях. Ну, разве я не идиот! Сколько ещё сумасшествий случалось в эти безумные шестидесятые! Я, вдруг, представил, что все эти женские гормоны носятся в данный момент в моём теле. От этого мне стало дурно, я почувствовал себя несчастным и больным, и, ничего не сказав Эрику, я молча поплёлся к себе в спальню. Мне просто необходимо было поспать, что я в итоге и сделал. Мой первый и последний опыт с наркотиками окончился огромной дозой сна в полностью завешенной от дневного света комнате, но я просыпался каждый час, с ужасом ощупывая себя, не начинает ли расти у меня девичья грудь.

*

Время шло. Грудь, слава богу, у меня не стала расти, и я продолжал пользоваться своим мужским началом на полную. Потребовалась бы не одна доза женских гормонов, чтобы сломить дух Таппи Райта! Но тут вдруг Хилтон объявил всем, что заразился триппером, и для большей убедительности сказал ещё, что подхватил его у той тётки, которую мы с ним делили поровну.

Я вознёс молитвы к Богу и отправился в ванную. Вроде всё показалось мне в порядке, но я не был уверен, что именно я должен был найти. Чёрт побери, ну, пожалуйста, только не это!

Ничего не оставалось, как идти нам в клинику Хаммерсмит. Ничего не скажешь, хорошее название для КВД (Кузнечный молот!), тем более что идти мне туда приходилось впервые. Я слабо надеялся, что этот раз станет для меня и последним, но то дело, которым я занимался, а занимался я заботой о рок–звёздах, было в этом смысле очень опасным. Хилтон оказался после меня в очереди, и стал нервозно теребить свой номерок, кстати был сорок вторым. Легко понять, что я был сорок первым. Что сказать о помещении, в котором нам пришлось ждать? Отличное место для тех, кто думает о смерти.

Нас вызвали одновременно, но мы оказались разделены ширмой. Наконец, я повеселел, всё что от меня требовалось, это пописать в баночку, и в голове стали крутиться слова моей матери: раз пришёл к доктору, терпи и делай всё, что он велит. И вот ещё, о чём я тогда подумал, к чему это она тогда мне говорила? Стоял я так там и ломал голову. Так или иначе, но всё утро я ещё не писал, и уже был готов наделать в штаны, пока дожидался своей очереди. Медсестра принесла мне баночку и вышла. Я слышал, как она говорила Хилтону, стоящему здесь же рядом за ширмой, те же слова, что и мне.

Ну вот, наконец. Шлюз открылся, и баночка начала стремительно наполняться. Неприятность возникла сразу, как только она переполнилась — мне было не остановиться. Моча полилась мне на пальцы и… хлоп! эта злополучная банка выскальзывает у меня из рук! Летит, ударяется о каменный пол и вдребезги разбивается.

Передо мной возникает возмущённая физиономия сестры, а штаны, все обрызганные моей мочой, спущены.

— Мистер Райт! Что вы наделали?

Я стал изображать извинения, но назначением ширмы не было звукоизолировать нас с Хилтоном, поэтому ярко представил, как он там корчится от смеха.

— А вы, мистер Валентайн, — с негодованием вскричала сестра. — Извольте вести себя тихо!

Ну вот. Теперь вся клиника знала, что один из Animals и их роуд–менеджер схватили триппер. Мистер Райт, вы нам больше не нужны, а вот с мистером Валентайном, когда мы вас сможем увидеть снова? Я чувствовал как мои уши горят, слыша, перешёптывающиеся голоса, после того как наши имена были так громогласно озвучены. Мне следовало бы быть поосторожнее после того случая с коровами в Ньюкасле и избегать писать в общественных местах вместе с Хилтоном Валентайном.

Когда всё кончилось, и нас оттуда выпроводили, мои анализы подтвердили поговорку, в которой говорится, что смеётся тот, кто смеётся последним. Я оказался чист, Хилтону же прописали лечение.

Великий день, громкие имена

Оставив все преграды позади, 22 декабря 1964 года я встретил своё 21–летие. Сейчас, оглядываясь назад, удивляешься, насколько молоды мы все тогда были. Избегнув участи сына рабочего класса, я объездил почти весь мир, у меня в постели перебывало столько женщин, как ни у одного человека из всех, с кем свела меня Судьба, у меня была любимая работа и более того, я был в ней лучший, я был окружён замечательными друзьями и вот только теперь (а произошло это в ночном клубе Скоч Сент–Джеймса в Лондонском Вест–Энде) я стал совершеннолетним.

Вечеринка была организована всеми Animals. Они все хотели посмотреть на меня в мои двадцать один, а список приглашённых требует отдельного разговора. Если честно, вечеринка сама по себе ничего особенного не представляла, что ещё ожидать от молодых возбуждённых парней, которым только–только поисполнялось двадцать. И хотя мы были окружены самым гламуром Лондона, они не нашли ничего лучше, чем отметить моё 21–летие в духе Северо—Востока: парни накачивались нашим ньюкаслским тёмным элем, а тётки потягивали розовое вино и детское шампанское.

Помещение было просто забито тётками, я всегда с сожалением думаю, что времена мини прошли навечно, оставшись символом начала шестидесятых. Голые ноги, раскрашенные лица, казалось, были частью интерьера, и мне безумно нравился такой декор. Мне нравилось, что многие лица в этой толпе были мне знакомы, и все эти сильно подведённые глаза сверкали в направлении одного парня, именинника, и этот именинник с восторгом обсуждал со своими товарищами эти пронизывающие до самых внутренностей взгляды.

Но вот стихла музыка, погас свет, и внесли наиогромнейший торт с зажжёнными на нём свечами. Я подошёл к большому столу, вокруг которого толпа пела мне Happy Birthday. И когда песня перешла в общий гул поздравлений, Эрик объявил, чтобы я задул свечи.

— За один раз, Таппи, иначе желание не сбудется.

Я набрал в лёгкие побольше воздуха и подался вперёд. Вдруг чья–то рука схватила меня за шею, и одним сильным движением моё лицо оказалось полностью погружённым в торт. Только я высвободился из липкого плена и оттёр глаза от крема и фруктов, как весь клуб взорвался аплодисментами и смехом. Больше всех смеялся виновник происшедшего, стоящий прямо рядом со мной.

— С днём рождения, Таппи, — сказал Джон Леннон. — Вкусный торт?

— Стоит попробовать и тебе, Джон.

С этими словами я запустил руку в сладкую массу, оставшуюся от моего днярожденческого торта и, попробовав захватить побольше, поднял руку и, прежде чем Джон успел перевести дух от смеха, размазал её по всему его лицу. Я поймал взгляд Эрика и не мог сразу понять, оценил ли он мой порыв, обмазать его любимого кумира деньрожденческим тортом. А Джон Леннон в этот момент языком слизывал его со своих губ.

— Действительно хорош, — со знанием дела подтвердил Джон.

— Война! Война! — вскричал Хилтон и, зачерпнув изрядную пригоршню моего торта, метнул его в Эрика. Но рука его дрогнула, и он попал в Брайана Джонса, обделав сладкой массой его новенький костюм и всего его самого.

Вскоре на всех присутствующих оказались следы моего праздничного торта. Все эти голые ноги и лица с тщательно наложенным макияжем были обрызганы белым кремом и фруктовым сиропом, никто не уцелел. К концу веселья, когда на подносе не осталось ни крошки, кроме сладких разводов, все мои гости и всё помещение, включая светильники и стулья, были отмечены как приглашённые на моё совершеннолетие.

Единственным человеком, который вошёл позже всех и которому уже не досталось торта, оказался хозяин Скоча. Но, похоже, он не стремился разделить с нами нашей радости и успокоился только тогда, когда все мы хором заверили его, что возместим ему все убытки. Радостные и счастливые мы покидали клуб, ещё ни у кого из нас так весело не проходил ни один день рождения, стоит ли добавлять, что наше первое знакомство с Джоном Ленноном превратилось потом в крепкую дружбу.

Ready, Steady, Go!

Вот так завершался 1964 год всеобщим сражением, в котором все оказались отмечены моим праздничным тортом, но должен сказать, что Эрик ни в коей мере не собирался принимать сторону побеждённого, даже от такого знаменитого бойца, как Джон Леннон.

Перед самым Новым Годом Звери получили приглашение выступить в Ready, Steady, Go! Одной из самых популярных британских, и одной из самых лучших, телевизионных поп–шоу. И если в Top of the Pops всё действие происходило под фонограмму, то в Ready, Steady, Go! все группы играли вживую. Попасть на эту программу означало гораздо большее, чем просто отыграть концерт, и даже больше чем провести гастроли. И Эрик был готов к тому, чтобы воспользоваться этой возможностью с полной выгодой для себя.

Звери делили артистическую с Камнями. Мы, конечно, были знакомы с Камнями, бедный Брайан Джонс, он ушёл с моего дня рождения, как и все гости, перемазанный моим праздничным тортом, и нам было очень приятно, разделить с ними не только время, но и пространство.

Хочу рассказать об очередной проделке Эрика. Пока Камни были заняты съёмкой, Эрик заметил оставленный в артистической Крисси Шримптон (подружкой в то время Мика Джаггера) фотоаппарат, так как фотографирование во время съёмок группы воспрещалось, и у Эрика родилась идея преподнести Крисси сюрприз, который будет ей напоминать о 1964 годе всю жизнь.

— Вот, Таппи, держи, — предавая камеру мне.

Он спустил свои штаны и вытащил из трусов свой писюн. Да–да, я помню, что уже описывал вам его размеры, но, поверьте, стоит повториться. В штанах у него жил настоящий монстр, это уж точно. После пары жёстких движений кулаком прямо у нас на виду, он ввёл всех нас в замешательство. Зная Эрика достаточно долго, чтобы понять, что он прекрасно знал, о чём могла мечтать Крисси, я встал на колени и, еле сдерживая приступ смеха, сделал пару снимков его вздыбленного чудовища.

— Ну, а для сравнения, — загоготал Эрик, поворачиваясь ко мне задом, — сними мою задницу крупным планом.

Отклячившись, он раздвинул ягодицы, и я сделал снимок, представляя, как волосатый зад Эрика пополнит коллекцию Крисси. Когда же вернулись Мик с Крисси, её фотоаппарат лежал на прежнем месте, а штаны Эрика успели возвратиться в исходную позицию.

Нас всех внутренне трясло. Нам удалось сдержать себя, так что даже Мик Джаггер ничего не заподозрил, но мы были уверены, что когда Крисси принесёт проявленную плёнку из местного фотоателье, Мика взбесит её порнографическое содержание, ну, и может быть, она стащит штаны с него для сравнения?

К счастью для нас Мик нашёл это очень забавным. И из того, что он нам рассказал о её реакции (она скрыла от всех содержание своей плёнки, когда получила отпечатки), мы поняли, что это помогло всем надолго избавиться от назойливой Крисси Шримптон.

Двойник, нахлынувшие воспоминания, опасность и столичный репортёр

Итак, прошу всех вас вместе со мной отправиться в 1965 год и вернуться в Ньюкасл. Наше возвращение к родным Пенатам, было именно тем глотком свежего воздуха, в котором мы так все нуждались. Казалось, что покинули мы эти места давным–давно, не от нас зависело, но когда мы были в стране, всегда стремились по мере возможности попасть на Север, хотя повидать отца не всякий раз мне удавалось.

Наше выступление в городской ратуше мне показалось лучшим из всех у Animals. Все, как и я, радовались своему возвращению домой, а народ определённо был счастлив снова увидеть нас. Девочки с ума сходили по Эрику, и вот я всё думаю, неужели на самом деле они мечтали дотронуться до оригинала, который попал в фокус фотоаппарата Крисси?

После выступления мы отметили наше возвращение в клубе Пески нашего родного Уитли Бэя. Начиналось всё очень чинно, поздравления, новые знакомства, рукопожатия, но вскоре, как всегда в таких случаях, всё закружилось и завертелось.

Я подошёл к одной из стаек девочек и представился. Почему именно к ним? Да они слишком уж активно меня рассматривали.

— Вы не Таппи Райт, — сказала одна из них.

— Нет, ошибаетесь, я тот самый и есть. Ну, по крайней мере, им я был вчера, — рассмеялся я, но безуспешно.

Парень, стоящий рядом, покачал головой.

— Слушай, не знаю, кто ты, но Таппи Райт наведывается к нам сюда в Пески почти каждые выходные. Он работает у Animals и, знаешь, у него уже набралась куча проблем с… э… ну… со всеми этими женщинами.

Невероятно. Но к счастью, все наши и даже Кит Альтхем, из газеты Нью—Мюзикл-Экспресс, подтвердили, что именно я, а никто другой, и есть Таппи Райт, и они начали наперебой нам рассказывать об этом самозванце. Надо же, у этого плута, оказывается, ещё большие аппетиты до женского пола, чем у меня! Он утюжит улицы нашего родного городка, прикрываясь моим именем, набивая себе цену. И, похоже, авторитет моего имени, оказывается, достаточно высок. Вокруг него всегда вились пара–тройка девочек, и многие парни точат на него обиду за то, что он уводит их подружек прямо из–под их носа. Да этот приятель, оказывается, работает, даже лучше меня! Забегая вперёд, должен сказать, что в последние годы он порядком уж поизносился. Как бы там ни было, я дома и выслушиваю рассказы о своих похождениях, ну, в общем, скажу я вам, я мог бы и призвать к ответу того, «другого» Таппи.

После всего мы с Animals решили прошвырнуться с тётками на пляж — ничего более нашего неприветливого Северного моря с его холодным дыханием, но спасибо, выпитому нами изрядному количеству горячительного — мы устроили купание нагишом. Смеясь, мы сбросили с себя одежду и рванули в темноту моря. Одна из тёток, поскользнулась и растянулась прямо рядом со мной. Я потянулся помочь ей подняться, но она рассмеялась и дёрнула меня за руку так, что я с размаху грохнулся чуть ли не на неё.

«Что за чёрт», — промелькнуло в моём мозгу, когда она впилась в меня губами. Я определённо не собирался трахнуться с этой голой тёткой, лежащей на холодном песке.

На пляже было темно, хоть выколи глаза, но сквозь шум волн я различил голос Хилтона, зовущего меня по имени. Но в этот момент эта дикая штучка задрала ноги и обхватила ими меня за пояс — ну что ж Хилтону придётся подождать, но только я начал её долбить, как на меня сверху навалилось чьё–то тело. От неожиданности я заорал. Хилтон, голый и мокрый, вылезая из воды, споткнулся и навалился на нас со всего размаху, да так «удачно», что его отросток врезался мне в низ спины. Тут же меня охватил ужас, вспомнился тот случай в Нью–Йорке, который я поклялся себе забыть, мозги мгновенно захлестнуло яростью. Я соскочил со своей кобылки и набросился, вопя страшные ругательства, на беднягу Хилтона. Я вцепился ему в горло, повалил на песок и, не помня себя, стал душить.

— Таппи, чёрт тебя дери, — хрипел, задыхаясь, он. — Да, что с тобой?

Но только когда ярость, завладевшая мной, немного поутихла, пальцы мои разжались. Я отпустил Хилтона, и обернулся, моя тётка уже была далеко и шла по пляжу, явно направляясь домой. Попробуйте представить, что я чувствовал, только что не задушив своего лучшего друга, из–за того подонка, которому я, ничего не подозревая, позволил отсосать у меня тогда, в Нью–Йорке?

Я потерял из виду Кита Альтмана, того журналиста из Нью—Мюзикл-Экспересс, после вечеринки в Песках. Я предложил ему переночевать в доме моего отца, но он не пошёл с нами на пляж, и если честно, я из–за пережитых волнений, просто про него забыл. Ну и какого же мне было, когда я, вернувшись домой, весь в песке, вспотевший и всё ещё сгорающий от стыда из–за происшествия с Хилтоном, обнаруживаю Кита (которого впустил мой отец) лежащего в моей постели, да ещё не одного, а с какой–то юной красавицей.

— Я ненадолго, — вскричал он, услышав, как я открываю дверь своей спальни.

— Ничего, ничего, продолжай, — сказал я, улыбаясь, по крайней мере, хоть у кого–то выдался удачный вечер. — Я пойду, приготовлю всем чай.

Я спустился на кухню и поставил чайник.

Кит был молодым преуспевающим репортёром, который поехал от газеты с нами в Ньюкасл, чтобы написать статью о наших выступлениях. Из под его пера выходили отличные статьи (а надо сказать, NME тогда была, как и сейчас остаётся, одной из лучших британских музыкальных изданий), высокий, привлекательный шатен, дамочки не обделяли его своим вниманием, что он и доказывал в данный момент, находясь в моей спальне.

Только я себе налил чаю, как входная дверь затрещала под ударами чьего–то кулака. Чёрт! Чёрт! Принесла же нелёгкая Дейва Финли! Самого известного в Ньюкасле задиру и хулигана.

— Где она? — зло зарычал Дейв.

— Кто?

— Моя подружка, вот кто, — сильно втягивая воздух прямо перед моим лицом, гневно прогремел он, как если бы хотел учуять на мне её запах.

— Её здесь нет, Дейв, честно. Я видел её сегодня в Песках, но я только что вернулся с моря. Прости, дружище, но я устал и мне смертельно хочется спать.

— Мне сказали, она ушла с одним малым. Я убью этого ублюдка, мать его, попадись он мне.

С этими словами он развернулся и быстрыми шагами стал удаляться к калитке.

Я прикрыл дверь и посмотрел на потолок, сквозь доски которого доносился всё убыстряющийся скрип моей несчастной кровати. Вздох вырвался из моей груди. Дейв Финли. Кличка его была среди наших — «Головамолот», потому что он укладывал всех наповал одним ударом своей головы, и это было счастьем для поверженных, потому что обыкновенно он этим и ограничивался. А прямо надо мной, мой друг, красавчик, изысканно одетый столичный журналист, затачивал своё древко, нисколько не предполагая, чья под ним подружка.

Я её сразу узнал, когда они спустились ко мне на отцовскую кухню, такие удовлетворённые и взъерошенные. Выражение блаженства мигом слетело с лица Кита, как только я рассказал о визите Дейва Финли, и о том, на что этот человек способен, когда ему что–то не нравилось.

— Я должен исчезнуть, — запаниковал Кит.

— Ты сейчас один никуда отсюда не уйдёшь, сынок. Если, вдруг, Финли вернётся и найдёт её здесь, он подумает, что это я её драл.

Подружке Дейва, судя по всему был неинтересна наша перебранка, она молча сидела, разложив на кухонном столе свою сумочку, и тщательно подводила помадой губы. Кончив, она спрятала своё зеркальце и встала.

— О, мальчики, прекратите. Он не так уж плох. — Она одарила нас очаровательной улыбкой и поправила волосы. — Я бы не отказалась от чашечки чая, поухаживаете за мной?

— Слушайте, дамочка, вы уйдёте с ним. Вы оба сейчас же уйдёте. Я серьёзно, Кит, ты заберёшь её отсюда, немедленно, куда угодно, ей здесь нельзя оставаться.

Я вызвал такси. Быстро проверив пустынную улицу, на предмет её дружка, я вытолкал их из дома, и она уехали. Дейва Финли нигде, к счастью, поблизости не оказалось. Со вздохом облегчения я поднялся наверх, сдёрнул испачканные простыни и рухнул без сил на голый матрац. Ну и вечерок!

На следующий день, проспав всего несколько часов, мне предстояло возвращаться в Лондон. Попрощавшись с отцом, которому, как вы понимаете, понравились наши ночные приключения, я снова выехал на трассу.

Милый дорогой папочка

Мой отец, Джозеф Райт — был невероятно фантастический человек. Он всегда много работал, но и любил он нас тоже очень сильно. Всю свою жизнь он провёл на угольной шахте, и он был страшно горд, что я сам выбрал себе путь. Честно могу сказать, что в наших отношениях не было место никаким шероховатостям. Вопреки моему чудовищному жизненному расписанию, я всегда старался выкроить время и навестить его в Уитли Бэе.

Расскажу об одном незабываемом случае, который произошёл в один из моих визитов домой, который показывает насколько стабильной может оказаться домашняя жизнь. Живя в Лондоне и постоянно мотаясь по гастролям, начинаешь думать, что весь мир заболевает музыкальной лихорадкой и заражается сумасшествием беззаботной жизни, какую вели мы. Но на наш Северо—Восток свободный дух шестидесятых проникал с трудом. Там продолжали править традиция и мораль. Все эти знаменитости, перебывавшие у нас дома, воспринимались отцом, либо как «малыш Хилтон, уставший с дороги» или же как «одни из друзей нашего Таппи». Но один или два раза даже он почувствовал на себе влияние лондонских бурлящих шестидесятых, но так толком и не осознавав в то время, что с ним произошло.

Одному такому случаю мы благодарны Хилтону Валентайну. Отец как прежде проявлял заботу по отношению к Хилтону, считая его своим четвёртым сыном. Когда мы приезжали на Север с гастролями, Хилтон всегда оставался ночевать у нас, и не упускал случая пообщаться с моим отцом. И вот однажды, в один из таких наших приездов, отец озадачил меня вопросом, нет ли у меня тех тэбов, которые курит малыш Хилтон. (У нас на джорди для сигареты есть своё слово — «тэб».) Здесь надо сказать, что из всех зверей Хилтон первым стол экспериментировать с наркотиками, и я редко видел, чтобы он что–либо курил помимо травы.

А дело, оказывается, было так, однажды Хилтон забыл свои сигареты у нас. Отец в поисках тэбов, нашёл лежащую на столе пачку, оставленную Хилтоном в гостиной, и взял её с собой в паб. Но Хилтон в сигаретных пачках хранил собственные самокрутки с травой, и мой отец пустил в пабе пачку по кругу!

— Они всем понравились, эти новые иностранные, и пахнут приятно. Спроси для меня у Хилтона, может ли он мне ещё таких привезти.

Ну вот, приехали, мой дорогой старикан–отец стал первым нарком в Уитли Бэе. Ему даже сделали заказ все его приятели–завсегдатаи того паба, после того как они все там обкурились. Мой отец — толкач! Я, было, попытался ему объяснить, но вовремя решил оставить всё как есть, и что лучше для нас всех будет не заострять на этом внимания.

Другой раз мой отец соприкоснулся с лондонским гламуром, после того, как Кит Альтхем поспешно свинтил из его дома после той вечеринки в Песках, устроенной Animals. Хотите узнать, как мой отец стал единственным модником среди всех шахтёров Ньюкасла? Да? Тогда слушайте. Подхожу к дверям своей лондонской квартиры только ещё приехав из Ньюкасла, слышу телефон надрывается, это Кит наконец до меня дозвонился, с того раза, как я его выпроводил с подружкой Дейва Финли из дома отца.

— Привет, Таппи. Слушай, хочу поблагодарить тебя за вчерашнее, — сказал, а сам смеётся. — Спасибо, что спас мою шкуру. Но вот какое дело, впопыхах, спасая свою жизнь, я оставил там мою новую пару хаш–паппиз.

— Чтоб мне провалиться! — нынче никем не удивишь хаш–паппиз, но тогда, в шестидесятых, это был последний писк моды. — Не переживай так, Кит. Я привезу их тебе в следующий наш приезд.

— Спасибо, но прошу тебя, дружище, уж ты не забудь. Они стоили мне целое состояние.

— Не паникуй. Не забуду. Через пару недель у нас снова концерты на Севере.

— Ну вот и хорошо, скоро они ко мне вернутся.

Только не через две недели, а заметно позже мне снова удалось навестить отца, но я не забыл об обещании, данном мне Киту, и спросил отца, не видал ли он где–нибудь забытую ночным гостем пару коричневых замшевых туфель.

— А, эти что ли? — Он показал рукой на пару засаленных ботинок, в чёрных разводах со следами уличной грязи и угольной пыли. — Я нашёл их на кухне, под столом. Они пришлись мне как раз. Знал бы ты, как в них удобно работать. Кое–кто из ребят стали мне даже завидовать, — добавил он не без гордости.

— Они твои.

Мой дорогой, милый старикан, надел наимоднейшие туфли и пошёл на работу в угольную шахту. Ну, что ж, это может научит Кита Альтхема, как кувыркаться с бабой Дейва Финли. Месть всё же настигла его, и ранила Кита там, где ему было больнее всего.

Через два дня Кит уже знал всё, и хорошую новость, что его драгоценные хаш–паппиз по–прежнему в доме, и плохую новость, что они сейчас на ногах шахтёра, который умудрился износить и порвать их в две недели. Даже Дейв Финли не смог бы придумать лучше, и трудно было удержаться, чтобы не посмеяться над несчастным Китом.

Даже теперь, когда нам приходится видеться, я слышу от него вздохи и ахи сожаления о «безвременно погибших хаш–паппиз, мать их».

Расплата

Мстительный характер проявил Кит, предав гласности много лет спустя через свою газету NME многие из моих профессиональных секретов. Ему часто приходилось брать интервью у каждого из зверей, хотя, конечно же, по большей части это были интервью с Эриком, и постепенно он стал частью нашей как профессиональной, так и личной жизни. Он всегда делал всё на высшем уровне, и когда он сказал мне, что хочет написать серию статей об одном из дней жизни роуд–менеджера, я с готовностью согласился поучаствовать.

Он собирался описать жизнь роуд–менеджеров трёх ведущих британских групп, и доказал, что его шарм действует не только на тёток с Севера, но и на нас, так что он получил согласие от всех:

1. У Яна Стюарта, роуд–менеджера Камней.

2. У Малькольма Эванса, роуд–менеджера Битлов.

3. У Таппи Райта, роуд–менеджера Animals (… но вы–то знаете, что моё согласие он получил уже заранее).

Хотя я и не знал в то время, но я, оказывается, входил в ту малочисленную группу пионеров, которые пробили дорогу всей ныне существующей армии роуди. Как бы там ни было, но теперь, ни одно большое событие не может обойтись без целой сотни роуди, работающей на протяжение всех гастролей, в то время, как в шестидесятых, этим занимался буквально один человек. То есть, на примере Animals, таким человеком был я, в одиночку занимающийся организацией, выставлением звука, заботой о музыкантах, распаковкой до и запаковкой оборудования после выступления. Не так уж много найдётся людей, которые могли делать то же, с чем справлялся я один. Так что идея Кита написать статью показалась мне очень своевременной, и, более того, она могла подытожить наш опыт и описать наши достижения.

Но не только это оказалось предметом исследования. Я часто слышал, как он расспрашивал парней и что–то быстро писал в своих блокнотах во время концертов, но то уже было совсем другое — всё касалось лично меня!

Кит позвонил, и мы договорились встретиться перед концертом в Южном Лондоне. Начало было назначено на восемь. Парни должны были добраться до места самостоятельно, а мне хватило бы часу поставить сцену. Я припарковал свой микробус и встретил Кита в местном пабе за пару часов до начала.

Мы сидели и болтали о том, о сём. Мы заказали по второму кругу, и когда я принёс выпивку к нам на стол, мне показалось, что Кит чем–то встревожен.

— Ты уверен, что у нас ещё есть на это время, Таппи?

— Уйма.

Он сдвинул рукав пиджака и показал мне часы.

— Уже семь. Начало в восемь, так? Надо двигаться, не успеешь поставить сцену…

— Пустяки. Я сказал, у нас полно ещё времени. Всё под контролем, Кит, успокойся.

Мы продолжили наши возлияния, но Кит не переставал нервно поглядывать на часы каждые пять минут и выглядел всё встревоженнее. Помните, я уже говорил, что мы были старыми с ним друзьями, и совершенно не важно, что мой отец сделал с его туфлями, и я никак не предполагал, что он охарактеризует Таппи Райта, как самое большое бедствие в музыкальной индустрии.

В 7:40 мы были уже на сцене в Кройдоне. Промоутер стоял поодаль, и выражение лица у него было сродни тому, какое было у Кита последние полчаса. Ну что ж вы мне не доверяете. Всё их беспокойство не могло не отразиться на моём самочувствии.

— Прости, опоздал, — начал я. — Пришлось сменить колесо по пути, сущий ад.

Я надеялся, что как всегда Кит Альтхем меня поддержит в моём вранье. Даже без его драгоценных хаш–паппиз, он выглядел, стоя здесь, так безукоризненно, что никто не смог бы спутать его с каким–нибудь роуди.

— Всё в порядке, — сказал один из местных охранников, оценивающе оглядев Кита. — Мы поможем, в два счёта справимся.

Не прошло и пяти минут, спасибо четверым гигантам–охранникам и паникующему промоутеру, всё тяжеленное оборудование было расставлено и готово к эксплуатации. Я даже не успел вспотеть. Animals появились на сцене вовремя.

Я пожал плечами.

— Полагайтесь на меня, и будет всегда всё вовремя. Я лучший в этом деле, это же твои слова, Кит. Пару трюков иметь про запас за пазухой в этом и заключается талант, разве не так?

Кит рассмеялся, но вскоре стало ясно, что я дорого расплатился за испорченные моим отцом туфли Кита. В первых же строчках Кит описал Таппи Райта как невероятного, вечно опаздывающего — настоящее бедствие гастролей.

Даже моё прибытие в последнюю минуту, было награждено гениальной фразой из пяти слов: «Мать твою, Таппи. Справляйся сам.»

5. Звери суть звери: начало конца

Помощь пришла

После разоблачения Китом в прессе самых моих любимых секретиков, я решил, что пришло время действительно нанять кого–то себе в помощь. Animals были заняты как никогда. К этому времени мы уже провели полгода в Нью–Йорке и полгода в Лондоне, и, несмотря на то, что статья Кита Альтхема не попала пока в поле зрения американских читателей, меня всюду шпыняли.

Вот так у меня появился Алекс Тос. Приятный, весёлый уроженец Ньюкасла с огненно–рыжей копной волос, на вид достаточно крепкий, как раз такой, какой мне и нужен был в помощь. Так я надеялся, что у меня всегда будет под рукой кто–то, кто сможет поишачить вместо меня, пока я выполняю всё возрастающие капризы группы и даже на долгих переездах по Англии и по Штатам мог бы немного поспать. К моему огорчению, всё пошло совсем не так, как я предполагал…

В первый же раз (и единственный) как Алекс сел за баранку микроавтобуса, я понял, что мы нахватаем кучу проблем. Оказалось, источник весёлого нрава Алекса очень даже искусственного происхождения — этот парень умудрялся всё время быть обкуренным до чёртиков! Всякий раз, приближаясь к перекрёстку с круговым движением, он считал излишней тратой времени вливаться в поток и вёз нас напрямую через то, что там обычно находится, цветочная клумба, группа деревьев или просто газон.

Нервозность Алана Прайса мною много раз уже была описана на этих страницах, и такие ралли с невменяемым обкуренным пилотом стали для него последней каплей. Визг Алана, доносящийся с заднего сиденья, думаю, был слышен даже в Вестминстерском аббатстве, он требовал немедленной остановки и убегал в поле, пока не приходил в себя после приступов охватывающей его истерии. И только после долгих уверений и обещаний, что Алекс никогда больше не сядет за руль, можно было уговорить Алана вернуться в наш микроавтобус.

Не много ли хлопот с нанятым работником? Вместо добавочной пары рук я получил лишнего пассажира, и часы, проведённые им на задке автобуса, ненамного отвлекли Алекса от пагубной привычки. И, похоже, это были часы его последнего отдохновения. Нам недолго пришлось тянуть его на буксире, в первые же американские гастроли трос лопнул, и он оказался в тюрьме, пять лет ему дали за распространение наркотиков. Жизнь рядом со звёздами может смешать все карты, ведь у Алекса, когда его взяли почти ничего не нашли (он имел обыкновение делиться со всеми музыкантами), к тому же не поп–звездой он был, а всего только каким–то роуди. Жестокий урок для всех молодых людей — живя их жизнью, не делает тебя членом группы.

Мне и сейчас, когда думаю об этом, хотелось бы, чтобы самообман не уводил так далеко невинные души. На своём опыте сосуществования с Animals я испытал ещё раз, что наркозависимость незаметно завладевает нашими жизнями, и нужна встряска, вроде шока, который мы все испытали, когда на глазах у всех нас его арестовали.

Хилтон в облаках

Как я всех их любил, этих милых моему сердцу зверей, даже несмотря на то, что очень часто они просто сводили меня с ума, но более всего всё же близок был мне Хилтон Валентайн, мой единственный и самый драгоценный друг. Наверное поэтому я очень переживал за его пристрастие к экспериментам с наркотиками. Светлой души человек, этот Хилтон, но временами эти его поиски приносили ему больше вреда, чем пользы.

Хилтон первым среди зверей пристрастился к траве и, думаю, уже к 1965 году почти всё время он был укуренным. Но вплоть до одного вечера в Нью–Йорке я не подозревал, что дела ушли так далеко.

Мы остановились в какой–то гостинице, и чтобы сэкономить, мы делили с Хилтоном один номер на двоих, и надо сказать, нас поселили на 52–м этаже. Среди ночи я проснулся от страшного холодного ветра, который чуть было не сдул меня с кровати. Бесполезно пошарив по стене в поисках выключателя, весь синий я вылез из постели и поплёлся к окну. Какой идиот мог оставить открытым окно на такой высоте? Но тут я увидел его. Хилтон сидел на подоконнике, свесив ноги и вытянув руки в сторону бескрайнего неба.

Я просто оцепенел от страха.

— Хилтон, — наконец, произнёс я шёпотом, боясь его спугнуть. Он, что, готовился к прыжку? — Что с тобой, сынок?

Он обернулся и посмотрел на меня с укоризной.

— Ну же Таппи, мне одному не справится. Эти облака, Таппи, мы должны им помочь, без нас они могут замёрзнуть. Слишком холодно.

Он подвинулся ещё ближе к краю и стал загребать руками. Моё сердце готово было выскочить. Мне ничего не оставалось делать, как осторожно приблизиться к нему и повторять за ним движения рук, как если бы я тоже стал ловить облака и заполнять ими наш номер. Если б я этого не сделал, боюсь, он соскользнул бы с подоконника, а до земли было ой как далеко.

— Слушай, Хилтон, — сказал я, стараясь придать голосу спокойствие и рассудительность. — Залезай обратно, будешь накрывать их одеялами, а я помогу тебе их ловить. Вдвоём у окна мы только будем мешать друг другу.

Хилтон посмотрел на меня и медленно повернулся, перекинув ноги в комнату. Теперь я действовал быстро, я сгрёб его, и мы кубарем покатились на ковёр, в безопасную глубину комнаты. Он не сопротивлялся, но был совершенно окоченевший от холода.

— Всё будет хорошо, Хилтон, — обнял я его и прижал к себе ещё сильнее, как если бы он был маленьким испуганным ребёнком. — Всё будет хорошо. Нам сейчас нужно одно, поскорее согреться. С облаками будет всё в порядке, не беспокойся о них.

Мы так и провели всю ночь на полу, завёрнутые в одеяла, а я шептал ему всякую чушь, пока у него не прошли галлюцинации. Наркотики могут сделать с людьми много забавного и определённо они помогают писать замечательные волшебные песни, которые потом по достоинству составили золотой фонд поп–музыки, но когда это происходит рядом с тобой, и ты воочию наблюдаешь их действие, трудно убедить себя после этого в их ценности.

Гипноз

Грустно говорить, но тот случай с открытым окном на 52–м этаже мало повлиял на отношение Хилтона к наркотикам. Думаю, скорее всего, виной была ранняя смерть его матери. Это несчастье, которое выпало нам обоим, разница лишь в том, моя мать умерла вследствие несчастного случая, смерть же матери Хилтона была настоящей трагедией, и у него не было отца рядом, который мог бы его поддержать в трудную минуту. Может быть, отсутствие родительской заботы толкнуло Хилтона к постоянному желанию бежать от реальности? До сих пор точно не знаю. Но Хилтон шёл всё дальше по пути создания иллюзорного мира, и следующим шагом стала его страсть к гипнозу.

Новый его интерес не столько беспокоил меня, как его пристрастие к наркотикам. Он и раньше прибегал к нему, чтобы защитить свою кличку, «Быстрый стрелок». Он внушал групиз уверенность, что они приобретят небывалый опыт, проведя с ним ночь страсти (если честно, счастье, когда мог продержаться более пары минут). Среди ребят — вечный предмет нескончаемых шуток и намёков, но которые привели к неожиданному результату в одну из лос–анжелесских ночей.

Нас всех расселили в гостинице Беверли—Родео-Хайатт–Хаус (теперь она называется Люкс–Родео) по 360 Норт–Родео–драйв. Я тут же подцепил миниатюрную блондиночку с намерением подарить ей что–нибудь вроде тех сказочных ночей, о которых Хилтон внушал своим избранницам. Только мы собрались пристроиться к друг другу, как кто–то стал стучаться в дверь. Проклиная всех и вся, я высвободился из объятий и поплёлся к двери.

— Таппи, ты должен мне помочь!

Угадайте с одного раза, конечно это был Хилтон.

— Я немного вообще–то сейчас занят, — натягивая штаны и кивая в сторону постели, говорю ему.

— О, ты не можешь мне отказать, — взмолился Хилтон. — Это очень серьёзно. У меня там в номере одна девушка…

— Ну, и у меня тоже. Не вижу, почему я должен…

— Слушай! Заткнись и выслушай! Она, ну… Я практиковался в гипнозе и теперь её не могу вернуть. Она там сидит до сих пор. Таппи, мне без тебя не обойтись, ты должен мне помочь!

С неохотой я принёс извинения моей блондиночке и последовал за Хилтоном в его номер. Будьте уверены, у него действительно в номере находилась тётка, сидящая прямо как палка на стуле, рядом с его кроватью.

— Что нам делать? — умоляюще посмотрев на меня, Хилтон плюхнулся на кровать, обхватив голову руками.

— Ну, поступим по–другому, придумаем что–нибудь особенное…

Мы перепробовали всё. Мы хлопали в ладоши, брызгали водой ей в лицо, кричали прямо в ухо, трясли её, (в полном отчаянии) даже стали щипать бедняжку. Ничего. Она как сидела на этом злополучном стуле, так и продолжала сидеть, оставаясь молчаливым и неподвижным созданием, каким я увидел её, когда только вошёл в номер к Хилтону. Хилтон близок был к истерике, слёзы безмолвно выступили у него на глазах. Так мы просидели рядом с ней, не помню сколько времени. Нужно было придумать что–то, что могло вывести её из транса.

— Так, Хилтон, подожди, у меня, кажется, есть идея.

Оставив Хилтона, следить за своей жертвой, я помчался к Джону Стилу. Недолго порывшись в комоде, он нашёл, что искал: свой револьвер 38 калибра, уже заряженный холостыми. Идея проста, она должна почувствовать, что её намереваются пристрелить, сработает инстинкт самосохранения, который и вернёт её в реальность. Джонни не любил, чтобы пистолет ходил по рукам, но это был единственный план, поэтому, заткнув его за пояс, он отправился вместе со мной в номер Хилтона.

Вы уже наверное догадались, чем занимался Хилтон, пока я бегал к Джонни, ну конечно же, чтобы как–то снять стресс в связи с не приходящей в сознание девушки, к тому моменту как я снова постучался к нему в дверь, он уже совершенно укурился. Итак, когда мы появились у него в дверях, размахивая пистолетом, он уже не был в состоянии, вникнуть в мой план.

Хилтон бросился к моим ногам и, обхватив их, стал умолять меня не убивать девушку, и вот, в этот самый момент Джонни направил на неё пистолет и выстрелил. Хилтон заверещал, но, то ли от направленного на неё пистолета, то ли от громкого хлопка выстрела, девушка пришла в себя. Но к несчастью, вместо благодарности, что её вернули в реальность, при виде полуголого человека с пистолетом и Хилтона, рыдающего тут же на полу, с бедняжкой случился нервный припадок, решив, наверное, что её действительно собирались убить. Теперь мне предстояло уже иметь дело с двумя ревущими и вопящими созданиями.

Слава Богу, что Час Чандлер оказался рядом в этот самый момент. Услышав выстрел, он решил проверить, всё ли в порядке. Пытаясь перекричать вопли Хилтона и его «пациентки», я попытался вкратце описать ему ситуацию, и общими усилиями мы успокоили сначала девушку, затем и Хилтона. Надо ли говорить, что это был последний раз, когда я слышал, чтобы Хилтон практиковал гипноз.

Алан и подслушивающее устройство

Но не только у Хилтона проявлялись странные особенности, когда дело касалось групиз. Animals тогда были самой популярной группой и в тётках недостатка не было, и так как меня часто посылали за ними, я обнаружил, что это стало больше походить на список того, что надо купить, когда отправляешься в гастроном.

Мы это называли отправиться «наловить рыбки». Парни обыкновенно, удрав от назойливых поклонниц в гостиницу, посылали меня «поудить рыбок».

Наживка была проста, я брал наш микроавтобус, который к этому времени был уже весь разрисован и покрыт поздравлениями и признаниями в любви, написанными губной помадой или маркерами, останавливался где–нибудь в оживлённом месте, для пущей ясности прислоняя к заднему стеклу кожу от бочки (на которой обычно писалось имя группы), закуривал и ждал. Совсем скоро начинался клёв. Тётки стучатся мне в окно и спрашивают, не знаю ли я кого–нибудь из Animals, и если знаю, то не мог ли я их с ними познакомить. Оставалось немного поводить, подматывая леску, и рыбка оказывалась на крючке.

Но что касалось Алана Прайса, его волновали не столько хорошенькие личики, сколько то, что обычно расположено несколько южнее. Алан сходил с ума от женских сисек, чем они были крупнее, тем лучше. Всё переставало для него существовать вокруг, если сиськи были невероятного размера.

И часто, какую бы уродину я ни находил, но если у неё была огромная грудь, я немедленно доставлял её Алану. Это стало даже своего рода игрой. Каждый раз я, думая, что он даже не притронется к ней, он доказывал мне, что я грубо ошибался, всем своим выдохшимся и счастливым видом, рассыпаясь в благодарности, что я нашёл ему такую чудесную пару! И поговорка «неважно как выглядит камин, если угли горячие» не сходила с его уст.

И хотя Алан не переставал меня удивлять своими пристрастиями, было в нём нечто, в чём я даже не пытался разобраться.

До нас доходили разноречивые слухи, чем именно занимается Алан со своими грудастыми дамочками, и однажды вечером любопытство оказалось сильнее нас. Мы с Хилтоном тихо подкрались к его номеру и стали вслушиваться, что же происходит внутри. До этого мы встретили на лестнице Алана вместе с одной полногрудой брюнеточкой, поднимающихся в его номер. Мы приникли к стаканам, прижатым к двери его спальни, надеясь, наконец, раз и навсегда выяснить правду из всего того, что нам понарассказывали.

Сначала было тихо. Мёртвая тишина. Я — разочарован, но Хилтон, похоже, знал больше меня, потому что спокойно зажёг сигарету и сказал:

— Он ещё не начинал. Потерпи, — улыбнулся он.

Ну вот, наконец, началось, мы услышали, как она стала умолять Алана, ещё, ещё. Вот так, молодец, наш Алан. Я даже начал входить во вкус, шпионя за ним. Только представьте, двое, Хилтон и я, стоят в коридоре со стаканами прижатыми к своим ушам и подслушивают, как в соседнем номере другие двое занимаются обычным делом, которым занимаются все люди каждый день. Ну и не извращенцы ли мы после этого, ну уж никак не Алан. Может быть, все эти сплетни разносят просто злые языки? Но вот я услышал это… раскатистый, невероятно громкий пук!

Вот об этом–то все только и говорили: о прелюдии Алана. Итак, очевидно было, что было гарантом Алана, но кроме обязательной просто гигантской груди, ещё и «замечательный пук». Он вдувал воздух в свою подружку и затем наслаждался полученным звучанием треска или грохота или шипения, с каким воздух выходил из вагины. И чем громче это происходило, тем сильнее заводился наш Алан.

Ну, должно быть он был очень счастлив, услышав то, что услышали мы. Это было подобно землетрясению. Стакан буквально дребезжал под моим ухом! И вдруг, стакан Хилтона выскальзывает из его пальцев и, ударившись об пол, разлетается на множество осколков. За дверью наступает гробовая тишина, а мы с Хилтоном превращаемся в ледяные статуи, с трудом сдерживаясь, чтобы не взорваться оглушительным хохотом. Я снова прижимаюсь ухом к двери, в надежде услышать продолжение. Но тут, чтобы ещё добавить комичности возникшему положению, распахивается дверь и, от неожиданности, будто сражённый молнией, падаю к его ногам. Ладони вспотели, уши горят.

Алан в ярости не стал разбираться, что да как, и, с воплями набросившись на меня, стал пинать ногами, чего я, в общем–то, и заслуживал. А Хилтон застыл как статуя, уставившись в глубину комнаты, я, перекатываясь по полу и увёртываясь от ударов Алана, умудрился проследить его взгляд, направленный на предмет его интереса. На постели лежала голая девица, её невероятного размера сиськи распластались как две выброшенные на берег медузы, обе её ноги были запрокинуты вверх и широко разведены, одна за лодыжку была привязана поясом от банного халата, а другая — чёрным галстуком. Чем не бондаж, ай да Алан! Увидев нас, она завопила и стала кричать нам, чтобы кто–нибудь её развязал.

Я не верил глазам. Даже в своих поисках самых уродливых тёток с самыми большими сиськами, я не предполагал, что такую уродину как эта, могла создать Природа. Страшно торчащие наружу зубы, размера, которого я уже никогда больше не встречал за всю свою жизнь, едва ли могли они, по моему разумению, разместиться в девичьем ротике. У нас с Хилтоном случилась истерика, мы ржали и не могли остановиться. Вся ситуация была полностью невероятной. К реальности нас вернул Алан, пинками вытолкнув из своего номера и описав соответствующими словами, что с нами обоими произойдёт, если мы ещё хоть раз вернёмся. Но у нас всё было при себе, и мы просто так Алана не отпустили, чтобы он продолжил забавляться подобным образом.

На следующее утро он был встречен хором голосов остальных зверей, «Как дела, док?», так непохоже на него было его настроение. Ума ни приложу из–за чего. Хотя, должен вам сказать, у меня уже не было желания смеяться над ним, после того, как всю долгую дорогу до Манчестера он изсверлил глазами мою спину.

Эрик и Час: два характера и война

Живя в тесном коллективе, находишься всё время под прицельным обстрелом, они знают о тебе практически всё, и используют это знание для постоянных над тобой шуток и розыгрышей.

Затрудняюсь словами описать чувство клаустрофобии, которое развивается, находясь в продолжительных гастролях. Переезжая из города в город, из гостиницы в гостиницу, часто нет ни сил, ни времени сбегать в магазин, и еле успеваешь переодеться и побриться. Постоянными на фоне вечно меняющихся пейзажей, площадок и тёток оставались только мы сами, но временами эта стабильность теряла свой некий комфорт и превращалась в настоящее внутриобщественное бедствие.

После того памятного разговора, год назад, на заднем сиденье нашего микробуса Час приложил уйму усилий, чтобы исправиться. Увидев лес рук, голосующих за его изгнание из группы, казалось, он пережил потрясение и решил поумерить свой дикий нрав и навести порядок в личных качествах. Но Час продолжал оставаться сильной личностью, за что мы все его и любили. Эрик Бёрдон, Алан Прайс и Час Чандлер составляли ядро нашей маленькой Вселенной, Хилтон исчезал в свои наркотические видения, а Джон Стил каждый раз прятался от всех, предчувствуя, когда что–то затевается, и я всё более начинал ощущать себя в роли роуд–менеджера Animals.

Сильным аргументом доказавшим мою роль в группе, стало одно происшествие в Швеции. Началось с того, что Час толкнул Эрика, потом всё дальше и больше, подогреваемые взаимными оскорблениями. Эрика в этом не перегнать, но если бы я уже и раньше не справлялся с такими скачками с препятствиями, ситуация со стороны могла выглядеть забавной. Представьте себе Эрика, стоящего на цыпочках и вопящего, что он собирается поколотить Часа, или даже убить, или угрожая, что расправится с ним сию секунду. Представьте Часа, возвышающегося над коротышкой Эриком пяти футов шести дюймов роста (1,62 м), и Эрика подрыгивающего перед ним, пытающегося заглянуть ему в глаза. Меня, однако, мало это беспокоило, я знал, что дальше угроз Эрик не пойдёт, но в этот раз Эрик почувствовал более серьёзные, чем обычно, намерения Часа и счёл самым лучшим скрыться у себя в номере. Думаете, на этом всё и кончилось? Ну, ваше право так думать, но если бы вы знали Эрика, как я его знаю…

Утром, за завтраком я искренне подумал, что Эрик собирался доказать мне, что я не прав. Спустился Час со своей подружкой, и они присоединились к нам; Эрик: улыбки, доброе утор, и всякое такое. Думаете, острый на язык Бёрдон заткнулся?

— В общем, я думаю, мне надо пройтись, и сейчас же. Раньше начнёшь, знаешь? — вдруг сказал Эрик, поднимаясь из–за стола и допивая свой кофе. — Я только вот возьму один бутерброд с собой.

Он нагнулся ко мне, схватил тост с ветчиной и прошептал мне на ухо:

— Я собираюсь проучить этого громилу–сукина–сына раз и навсегда, за всё.

Подмигнув и улыбнувшись мне, он вышел. Ох, слишком глубока вода под мостом. Со всё возрастающим беспокойством за Эрика, так как от него зависело наше будущее, я быстро доел свой завтрак и пошёл его искать. Наконец, когда я нашёл его, вид его был угрюмый и сосредоточенный, и пока мы доедали наш завтрак, он мне не сказал ни слова.

— Не стоит беспокоиться, Таппи. Скажу только, что я наказал Час Чандлера и ушёл. Чем меньше ты будешь знать об этом, тем лучше.

— Ради бога, Эрик, я должен знать. Мне же приходится всё потом расхлёбывать и убирать за вами. Что там у вас?

— Всё вылезло наружу, — произнёс Эрик, нервно потирая нос. — Ненавижу такие сюрпризы.

Потрясающе, и это всё! Но через пару дней полных забот я уже забыл о таинственном секретном плане Эрика. Гастроли продолжались, и в тот момент всё было мирно. Мир продолжался, пока подружка Часа не проявила плёнку.

— Ах, ты подлец, мать твою! — войдя в гастрольный автобус, набросился на Эрика Час, повалил и вцепился ему в глотку. — Вот так ты добр ко мне! Я придушу тебя, мать твою, ты, маленький грязный извращенец!

Я вскочил и бросился их разнимать. Я никогда прежде не видел Часа в таком состоянии, даже в самые тяжёлые дни, когда мы только начинали, и не ожидал, что он настолько силён. Даже призывая на помощь всю свою силу, я не мог расцепить его пальцы, цепко обхватившие горло Эрика. Казалось, Час даже меня не замечал. Наконец, с помощью подоспевшего вовремя Хилтона, мы высвободили Эрика из его объятий, и он с трудом перевёл дыхание.

— Отпусти, Час, — вскричал Хилтон. — Ради Христа, ты же мог его убить.

— Это всё он, этот извращенец, мерзкий подонок!

Скажу нетерпеливому читателю, что нам с Хилтоном удалось оттащить его, и Эрик без сил распластался на полу. Я склонился над ним, проверить, жив ли он, но к моему удивлению, обнаружил, что Эрик смеётся. Этого–то как раз и не надо было видеть разъярённому Часу. Я повернулся, заслоняя собой Эрика и взглянул на Часа, которого всё ещё еле сдерживал Хилтон.

— Что с вами, чёрт побери? Может кто–нибудь мне объяснить?

— Я скажу тебе, что произошло, — вскричал Час, высвобождаясь из рук Хилтона. — Этот грязный маленький подонок не собирается делать перерыв в гастролях. Вот, что происходит.

Он сплюнул на протянутые ноги Эрика и выскочил из автобуса.

Мы с Хилтоном переглянулись, затем перевели взгляд на лежащего у наших ног Эрика, потирающего свою шею и корчившегося от смеха.

— Какова звезда, мать его! Он ушёл? — спросил Эрик, пытаясь увидеть сквозь наши ноги дверь автобуса. — Звезда. Час, мать его, Чандлер, кого он из себя возомнил? Думает, что лучше меня, поверите?

И снова взорвался хохотом.

— Эрик, что происходит? Что тут смешного? Он чуть не задушил тебя, сынок.

— Я в порядке, Таппи, говорю тебе, я в порядке. Если ты хочешь, что–то сделать для меня, то найди Часа и спроси его про фотографии.

— Какие фотографии? — спросил Хилтон, очевидно, так же как и я, ничего не поняв из происшедшего на наших глазах.

— Иди, давай, и спроси про них, — сказал Эрик, поднимаясь на ноги и вытирая слёзы, выступившие от обуявшего его смеха.

Хилтон, пожав плечами, отправился на поиски Часа. Тем временем я помог Эрику отряхнуться и привести себя в порядок, хотя он мне даже не дал ни единого намёка на то, что могло послужить их стычке. Он только начинал смеяться при одном упоминании. Может, с ним случилась истерика? Может быть, шок от удушья?

Через пару минут вернулся Хилтон, вид у него был человека, перенёсшего потрясение. В руках сжимал пачку фотографий. В довершение через всё лицо пересекал свежий кровоподтёк.

— Подарок от Часа, — сказал, пытаясь на распухшем лице изобразить улыбку. — Похоже, он сошёл с ума. Он взбесился, когда я упомянул о фотографиях и ударил меня в лицо кулаком. Я принёс их тебе, Эрик, но вид у Часа несчастный.

Всё это выходило из–под контроля. Я хочу сказать, что в мои обязанности входило также следить за дисциплиной в группе, и только что на моих глазах мой басист пытался убить или ранить любого члена группы, идущего на контакт с ним, что прикажете мне теперь делать с солистом с не проходящим приступом истерии и гитаристом с огромным кровоподтёком на лице? Что, за чёрт побери, происходит с Animals?

— О, Таппи, перестань на меня так смотреть, — вернул меня в реальность Эрик. — Взгляни лучше на эти фотографии.

Я взял пакет, который принёс Хилтон, помните, как Эрик разыграл подружку Мика Джаггера, Крисси, кажется, так её звали? Ну, так вот, это был акт второй. Да–да, та же волосатая задница Эрика, только теперь уже с пропеллером: в ход пошли зубные щётки Часа и его подружки. Совершенно верно, вы уже догадались, в тот день, когда мы завтракали, после известных препирательств между Эриком и Часом, Эрик экспериментировал с камерой Часа и их зубными щётками. На снимке видны были торчащие в разные стороны розовая и голубая ручки, остальная, рабочая их часть была скрыта в заднице Эрика! Но этого мало, снимок сделан за неделю до того, как плёнка была проявлена. А ведь Час и его подружка чистили зубы ими каждый день! Не мудрено, что Час рассердился.

Стоит ли говорить, что мы с Хилтоном присоединились к Эрику. Позже в одном из моих величайших достижений в поп–дипломатии, используя всё моё джорди–красноречие, мне удалось успокоить Часа, и уговорить его больше не убивать Эрика. Я также клятвенно обещал ему никогда не рассказывать об этой фотографии его подружке и приготовил для неё подходящее объяснение произошедшему. Ясно, что всё это сохранялось нами в строжайшей тайне много лет. И, казалось, даже Час был готов простить Эрика, ведь к утру зубные щётки блестели чистотой, как новенькие.

Встреча с Hollies

Я не знаю, насколько далеко они зашли в своих разногласиях, но пререкания не прекращались и в наступившем году. Всё, что я могу сказать, это в апреле 1965 года я устал от них. Мы вернулись в Штаты, и я благодарен Бобу Левину за содействие в утихомиривании приступов гнева внутри Animals.

Думаю, что Боб догадался о моём состоянии, когда мы все приехали в Нью–Йорк, потому что мне позвонил Франк Барселона (агент Animals в Премьер—Таланте и начальник Боба). Франк хотел, чтобы я встретил одну группу 16 апреля в аэропорту Кеннеди. Hollies. Они приобрели популярность в Англии, и это были их первые гастроли по Штатам. Конечно, я уже многое о них слышал, мы даже несколько раз с ними пересекались, гастролируя с Animals по Англии. Мне нравилась их музыка, я был рад сделать, что–то для Франка, да и отдохнуть от Animals на некоторое время мне не мешало.

Встретить их было не так просто, примерно то же было и с Animals, когда мы приехали на наши первые гастроли (у них даже и выступление в Парамаунте в день их приезда было, совсем как у нас). Только теперь их встречал я, а не Боб, и мне пришлось проводить их сквозь толпу поклонниц к лимузинам. Они выглядели ужасно; я стоял, улыбаясь, и махал им, чтобы они меня заметили, стараясь выглядеть убедительнее, и, в конце концов, они увидели меня.

— О, Таппи, и ты здесь. Что за чёртовщина. Вот уже не думал, что увижу тебя здесь, встречаешь? Я тут видел твоих парней.

Великолепно. Они посчитали, что я здесь встречаю Animals. Что мне от них и здесь никуда не деться?

— Я вас встречаю, идиот. Франк прислал меня. Шевелите ластами, лимузины ждут.

Было здорово увидеть свежие лица, меня захватили воспоминания ранних дней с Animals, так что когда Франк предложил мне поработать с Hollies на их американских гастролях, я подпрыгнул от радости. Не странно ли, что какое–нибудь незначительное решение может изменить всю твою жизнь. Таким решением оказалось работа с Hollies, оно привело меня к тому, что я оказался рядом с Бобом Левиным за кулисами театра Парамаунт на шоу Супи Сейлза. Это было то самое выступление, хотя я ещё в то время не мог осознать этого, на котором я встретил человека, чья жизнь и смерть, в корне изменила меня самого.

Мастер–класс хороших манер

Первым американским выступлением Hollies было на шоу Супи Сейлза. Супи — комик, очень популярный среди подростков. Его телевизионная программа шла каждую неделю, но театр Парамаунт вмещал много зрителей и Супи именно в нём снимал свои шоу. Для Hollies это было отличной возможностью, и они знали об этом.

Боб Левин был нанят в качестве стейдж–менеджера, и хотя я выполнял обязанности их гастрольного менеджера, я понимал, что ему не обойтись там без моей помощи. Во всём, что касалось работы, Боб был перфекционистом. Мы потратили уйму времени на обсуждение мельчайших деталей; от каждой группы или исполнителя было заявлено по четыре номера, и ни при каких обстоятельствах не допускалось бисов. Время было ограничено рамками программы, и Боб был вынужден применить характер, независимо от статуса исполнителей, а моей задачей — как можно быстрее, по возможности, помочь музыкантам покинуть сцену и проводить их до лифта в артистические. Что может быть проще схемы Боба? Вышли на сцену — сыграли четыре номера — покинули сцену — лифт — возвращение в артистическую. Что здесь может не сработать?

Супи всегда забавлял публику, и в театре никогда не оставалось свободных мест. Когда же я услышал рокот восторженных слушателей и оглушительные аплодисменты, то даже начал беспокоиться сможет ли перекрыть их наша звуковая система. Не много ли для американского телевизионного дебюта Hollies, если кроме рёва толпы ты ничего не услышишь? Что скажет в этом случае Франк Барселона о моих талантах гастрольного менеджера?

Но я зря волновался, Hollies отыграли без изъяна, и народ их встретил хорошо. Всё же я успокоился только тогда, когда встретил их у лифта и проводил в артистическую. Удивительно, но я даже испытал некое удовлетворение.

— Эй, Таппи, — закричал мне Боб с другого края сцены. — Проверь, готовы ли следующие. И трудно поверить в то, что ты сейчас увидишь.

И сразу же в динамиках загудел голос ведущего:

— Дамы и господа, поаплодируем Малышу Ричарду и его группе, Апсеттерс и Кингпинс…

Несмотря на то, что Малыш Ричард со своими Апсеттерс не были тогда на вершине популярности, но в шоу Супи они были одной из самых главных приманок, и Боб оказался совершенно прав, говоря, что трудно будет поверить даже в увиденное собственными глазами. У Малыша Ричарда только что с большим успехом прошли гастроли по Соединённому Королевству. Он был доволен и решил, что немного специй не помешает в шоу Супи. Вот такова старушка Англия, вот таков Малыш Ричард.

Несколько роуди возились на сцене; один из них выдвигал на самый центр необъятных размеров золочёный трон, другой — раскатывал красную дорожку. Когда всё было готово, Малыш Ричард с гордо поднятой головой вступил на красную дорожку, великолепная бело–красная накидка колыхалась своими фалдами. Приблизившись к трону, он повернулся к переполненному залу театра Парамаунт, со всеми камерами, направленными на этого человека, играющего в короля. Я уже с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться, но тут на сцену за ним вышли его музыканты. Может быть, для преисподней это и было бы отличной идеей (где он поднабрался этому, я так никогда, наверное, и не узнаю), но все вырядились в красную военную форму и выглядели как засахаренные вишенки с торта на гладкой поверхности сцены, в дополнение ко всему на их плечи были наброшены огромные чёрные медвежьи шкуры. Настоящая королевская свита, а не музыканты.

Когда они заиграли, я подошёл к Бобу.

— Как считаешь, Боб, он похож больше на короля или всё же на королеву?

Мы рассмеялись.

Но нелепость разрасталась, его величество Малыш Ричард выколачивал из своих самых популярных номеров самый громкий звук, а его бедные музыканты всё более и более вспотевали под лучами софитов. Похоже, одному чёрному гитаристу пришлось совсем туго: его медвежий капюшон съехал на лицо, но он из всех сил старался продолжать играть. Я поймал его взгляд, и он улыбнулся мне в ответ. Бедняги все были мокрыми под своими меховыми одеяниями и только–что наложенный макияж начал стекать с их лиц. Многие уже потеряли свои меховые шапки, потому что Малыш Ричард носился по сцене, а его несчастные музыканты продолжали выступать в роли королевской свиты, едва при этом успевая играть.

Но Супи Сейлза это не впечатлило, видя Малыша Ричарда насквозь: тот пытался превратить его шоу в своё. И когда четвёртый номер завершился, он оказался совершенно прав.

— Приготовься, Таппи, — сказал Боб, подготавливая следующих выступающих. — Давай спасай этих несчастных парней со сцены, и сделай это как можешь быстрее.

Но у Малыша Ричарда были на этот счёт свои соображения. Когда прозвучал заключительный аккорд, стало ясно, что покидать сцену он вовсе и не собирается.

— Что такое, Нью–Йорк? Разве вы не хотите ещё? Я не слышу; что вы сказали? Ещё?

Толпа взорвалась визгом и, быстро метнув на Супи, стоящего рядом с нами, испепеляющий взгляд, Малыш Ричард окунулся в пятый номер. Толпа дико завыла, а Малыш Ричард, медленно вернувшись на сцену, вышел вперёд. Супи побагровел от гнева:

— Гоните этого парня со сцены! — крикнул он Бобу и мне. — Отключите это чёртово питание!

Одним сильным рывком Боб разъединил силовой кабель, и театр погрузился в тишину. Малыш Ричард, не дойдя и до середины песни, что–то по инерции продолжал ещё мямлить в уже неработающий микрофон. Публика начала смеяться, и он в сердцах швырнул микрофон об пол. Мы ещё толком не дошли до угла, за которым нас ожидал лифт, как Боб включил питание и конферансье объявил следующих исполнителей. Но Малыш Ричард ринулся к Бобу:

— Ты! — закричал он, вцепляясь в горло Бобу. — Ещё никто не смел отсоединять питание, когда Малыш Ричард на сцене!

С помощью нескольких роуди я оттащил его от Боба. С благодарностью должен заметить, что нам помогал ещё и тот гитарист из его группы, успевший уже сбросить с себя медвежью шкуру. Так, полувисящего у нас на руках, корчищегося и пытающегося вырваться, мы запихнули его в лифт. Но как только за ним закрылась дверь, к нам подошёл Супи Сейлз.

— Думаю, самое время научить его величество хорошим манерам, — сказал он и отжал какую–то кнопку рядом с лифтом.

Лифт вздрогнул и остановился между этажами, и все услышали вопли, угрозы и ругательства, доносящиеся изнутри.

— Таппи, предупреди людей, чтобы пользовались только лестницей, пока мы там подержим его некоторое время. Пусть остынет, не хотелось бы причинять ему вреда. Чёртовы поп–звезды, кто меня дёрнул связаться с ними?

Так, мы с Бобом, сохраняя предусмотренный хронометраж, под вопли благодарности, нёсшиеся из застрявшего у нас над головами лифта, провели оставшуюся часть шоу. После его поиска внимания (и украденного эфирного времени) ни одна из остальных выступающих групп не проявила желания заступиться за временно заключённого Малыша Ричарда. Да, к слову сказать, никогда уже больше я не видел, чтобы поп–звёзды с такой радостью пользовались лестницами. Никто из них не споткнулся и не оступился. И ещё надо сказать, что когда через пару часов Малыша Ричарда освободили из заточения, он оттуда вышел кротким и смиренным. Он даже попытался принести подобие извинений Супи Сейлзу. Вот это уже действительно не верилось глазам своим.

К сожалению, такое его состояние продержалось недолго, и он лишился выступления на шоу Супи Сейлза несколькими днями позднее. Он ушёл, забрав с собой того чёрного гитариста, который мне помог справиться со своим боссом и дотащить его до лифта, тогда я так и не выяснил его имени, но пройдёт всего каких–нибудь несколько лет и мир уже никогда его не забудет.

Элвис в гостинице

До моего возвращения из импровизированного отдыха от зверей, нам с Бобом выпало ещё одно небольшое приключение, наша случайная встреча с будущим королём рок–н–ролла стала самым запоминающимся событием всей жизни. Хотя, я до конца так ничего и не понял из неё.

Боб работал с Отшельниками Германа, группой, которая ураганом ворвалась в 1965 год. Я встречал их пару раз и проникся симпатией к их молодому солисту Питеру Нуну. Боб предложил мне слетать с ними на Гавайи, на короткие гастроли, и даже если останется время то и поиграть с ними, как я мог от этого отказаться, тем более побывать в самом красивом месте планеты.

Мы все остановились в Хилтон—Гавайи-Виллидже, роскошной гостинице, состоящей из отдельно стоящих башен прямо на необъятном и бесконечном Вайкики—Бич. Я делил номер с Питером и Бобом, и двери наших спален выходили в общую гостиную. Только Питер Нун пошёл спать, а Боб куда–то выскочил по делам, как зазвонил телефон. Я торопливыми шагами пересёк гостиную и прикрыл плотнее дверь Питера, чтобы не разбудить его — на парня навалилось много работы, и ему совершенно необходимо было хорошенько выспаться.

— Алло, слушаю?

— Салют, — роскошный американский выговор с медлительностью поплыл из телефонной трубки. — Мне дали верный номер? Это номер Питера Нуна из Отшельников Германа?

Хотя это и был мужской голос, но так часто поступают групиз. Они готовы пойти на всё, чтобы только узнать, где живёт их кумир, и я не собирался так легко сдавать Питера Нуна.

— Пожалуйста, кто говорит?

— Ах, да, конечно, Элвис Пресли у телефона. Я хотел бы Питера Нуна, не мог бы он подойти, сказать привет и всё такое. Хотелось бы с ним переговорить.

— А, верно. Элвис Пресли!

— Да, сэр, это я.

— В таком случае я — царица Савская! Слушай, дружище, я не знаю, кто ты, и мне наплевать. Но, ни мистер Нун не любит таких шуток, ни я. Прощай.

Я бросил трубку и закурил. Я не мог поверить, что даже в такого высокого класса гостинице, мы должны страдать от таких жалких шутников. Заглянув к Питеру — он мирно посапывал — я спустился в лобби, с полной решимостью объяснить им их обязанности.

Девушка за стойкой увидела, как я приближаюсь к ней, и одарила меня улыбкой, достойной обложки глянцевого журнала.

— Простите, мэм, я работаю на мистера Нуна. Не могли бы вы меня уверить, чтобы ему никто не звонил без предварительной проверки? Только что звонил один шутник, назвавшись даже невозможно вообразить кем. Я буду признателен вам, если вы отсеивали бы звонки всех этих шутников, выдающих себя за «элвисов пресли». Мистер Нун с ними не может иметь ничего общего.

— Обязательно, сэр. Это у нас в правилах, — её взгляд стал жёстче, — мы всегда оберегаем наших клиентов и проверяем все звонки. Мистер Пресли остановился тоже в нашей гостинице, но в соседнем корпусе, и он лично попросил связать его с мистером Нуном.

— Вы хотите сказать, что я только что говорил с Элвисом Пресли… с–тем–самым Элвисом Пресли?

— Да, сэр. С–тем–самым Элвисом Пресли. С вами всё хорошо, сэр?

Я обхватил голову руками и остекленевшими глазами уставился в полированную поверхность стойки. Что я наделал? Король рок–н–ролла только что нам звонил, и я с ним обошёлся как… как… Идиот.

— Пожалуйста, не убивайтесь так, сэр.

Я перестал биться лбом о деревянную поверхность стойки и взглянул на девушку.

— Не могли бы вы связать меня с номером мистера Пресли?

— О, да, пожалуйста.

С помощью молодой симпатичной служащей я, наконец, услышал голос Элвиса. После тысячи принесённых мной извинений я уверил Элвиса, что они смогут увидеться с Питером завтра днём на съёмках новой картины с участием Пресли Paradise, Hawaiian Style, и поспешил к себе в номер, объяснить ситуацию Питеру.

Боб уже вернулся, и хотя он покрутил рукой у виска и сделал страшные глаза, когда услышал о моей ошибке, и он, и Питер с воодушевлением восприняли возможность увидеться с Королём.

Как только мы запихнулись в машину, чтобы поехать на место съёмок, Питер вдруг занервничал, и его состояние передалось всем нам.

— Слушайте, парни, — сказал я, кладя руки на руль. — Элвис хотел с тобой познакомиться, Питер, а я был близок к тому, чтобы этому помешать. Если ты хочешь, чтобы я остался, я не буду возражать, я пойму.

— Знаешь, Таппи, — рассмеялся Питер, — что меня беспокоит, так это только то, что всё это продолжение розыгрыша, и если мы сейчас близки к тому, чтобы всё это услышать собственными ушами, то лучшего хохмача, думаю мне не найти.

Но когда мы все доехали до места и вылезли из машины, Питер, схватив меня за руку, сказал:

— Я пошутил, дружище. Я не хотел тебя обидеть, разве не так, а?

— Брось, Питер, — улыбнулся я.

Это не был розыгрыш: вскоре мы все сидели за большим деревянным столом с рабочими, осветителями, звуковиками и всеми другими, кто был занят на съёмках Paradise, Hawaiian Style в ожидании пока не окончится эпизод, в котором занят Элвис. У меня перехватило дыхание, когда возбуждённая от съёмок Марианна Хилл прошла мимо, улыбаясь нам, но к тому, что следом за ней появился этот человек, я готов не был.

Возникает странное ощущение, когда видишь рядом знаменитостей, но за годы работы с Animals я уже привык к громким именам, так как со многими мне приходилось работать. Со мной они быстро превращались в обыкновенных людей. Порочные или особенные, милые или отвратительные, они были для меня лишь просто очередными личностями, которых я встречал в пути. Но этот случай был совсем особенным; это был Эл–вис Пре–с–ли!

Я рос с его музыкой, и подростком я подражал ему во всём; и будто ожила фотография, когда он вошёл в комнату. Этот человек был просто невероятен.

— Привет, Питер, — подошёл с поздравлениями Элвис. — Я рад, что ты это сделал. А это, наверное, твои друзья?

Он пожал руку мне, а потому Бобу.

— Очень рад с вами познакомиться, сэр.

Элвис Пресли вот так, запросто назвал меня «сэром»!

Он подсел к нам и заговорил. Он позаботился, чтобы нам принесли содовой и заказал всем поесть. Он всё ещё был в той одежде, в какой вышел со съёмочной площадки, и попросил, чтобы ему принесли полотенце, снять грим. Пот проступил на его лбу. Неужели Элвис мог волноваться перед встречей с нами? У Питера с Элвисом завязался разговор, конечно, говорили они о музыкальном бизнесе и о недавнем успехе Отшельников Германа. Затем Элвис закидал вопросами Боба, его интересовало, прежде всего, есть ли в Соединённом Королевстве гангстеры. Он, оказалось, увлекался их стилем, манерами и историей.

Времени оставалось мало, и я решил снова принести свои извинения за неудачный телефонный разговор.

— Пожалуйста, не стоит беспокоиться. Такое со мной происходит всё время. Ты бы слышал, что мне отвечают, когда я пытаюсь заказать пиццу!

Прощаясь, Элвис пригласил всех нас к себе в Грейсленд, если, конечно, мы будем в его краях. Он мог быть одновременно и королём рок–н–ролла и настоящим южанином, джентльменом до мозга костей, и не мог обойтись с нами лучше.

Чикагские литейщицы

Голова ещё кружилась от встречи с музыкальным кумиром моего детства, но пора было возвращаться обратно к моим зверям, и хотя мне понравилось работать с Hollies, и я удачно провёл свой отпуск с Бобом и Питером Нуном, должен сказать, что был рад увидеть их снова. Может быть, приступа гнева Малыша Ричарда хватило для меня, чтобы оценить то, что уже имел? Итак, в конце 1965 года Звери снова заколесили по Америке со мной, их гастрольным менеджером. И тут мы узнаём, что нами заинтересовались самые известные групиз шестидесятых.

Чикаго был следующим в гастрольном плане Animals, и мне пришлось нанять небольшой самолёт, чтобы доставить ребят вовремя. Я загрузил их всех вместе с нашим оборудованием и стали ждать «добро на взлёт». Но тут пилот сообщает нам, что взлёт откладывается на час. Ребята занервничали и зашевелились, а я, чтобы не терять время даром, пошёл проверять захватили ли мы всё из необходимого нам оборудования. Я был настолько рад вернуться, что у меня совершенно вылетело из головы то, что они могли из любой самой малой нестыковки полезть в драку.

По пути к грузовому отсеку, где были сложены наши вещи, я заметил рассыпанный местами белый порошок. Озадаченный, я решил пройти по следу. Ответом на моё недоумение оказались улыбающиеся лица, принадлежащие скорчившимся за креслами самолёта фигурам.

— О, нет! Только не подружки–литейщицы, — рассмеялся я, вытаскивая девушек из их укрытия. — Что, дамочки, наконец–то поймали нас?

Скажу несколько слов о Чикагских Литейщицах, прежде чем вам самим представится случай с ними познакомиться; я уже писал о некоторых ухищрениях, на которые способны групиз, чтобы только подобраться поближе к своим жертвам, но Чикагские Литейщицы это особый случай. Я уже много был наслышан о них от своих друзей и коллег, вращающихся в сфере музыкальной индустрии.

Маленькая скромница по имени Синтия придумала всё это. Начав с вполне невинных знакомств с музыкантами, они с подругами стали Литейщицами, и увлечение это у них переросло в нечто вроде хобби. Они стали коллекционировать гипсовые слепки британских и американских поп–звёзд; а именно слепки с их мужских достоинств.

Я уже встречал многих, кто имел счастье «побывать в их руках» — у девушек, по их словам, уже набралась обширная коллекция. Но им всё никак не удавалось поймать в свои руки Animals, до сих пор…

— Доброе утро, мальчики, — наполнился их задорными голосами салон самолёта.

И весело вертя в руках свой чемоданчик, из которого во все стороны разлетались облачка белой пудры, они продолжили:

— Кто из вас хочет быть первым?

Парни рассмеялись, и как только они сообразили, что их ожидает, тут же были забыты неприятности, связанные с задержкой рейса.

— Сюда, девочки, — воскликнул Эрик. — Я буду первым. Я дополню вашу коллекцию замечательным экспонатом, только боюсь, что после меня не останется у вас вашего волшебного порошка для остальных.

Девочки уединились с Эриком в грузовом отсеке. Одна из них, встав на колени, занялась пуговицами на его штанах и приступила к первой фазе: необходимо было предать твёрдость оригиналу, с которого предстояло снять слепок. Другая — готовила быстросхватывающуюся смесь. Как только Эрик был готов, она начала ловко обмазывать его факел этой смесью, а пока масса не затвердела, нашёптывала ему на ухо всякие слова любви, чтобы, не дай бог, оригинал не обмяк. Вот тебе и полётный сервис! Мы даже не заметили, как взлетели.

Как только масса застыла, они осторожно сняли форму и тут же отлили слепок Эрика Бёрдона, предмета всеобщей зависти. Как только отливка затвердела, Эрик с триумфом поднял её над головой.

— Хотелось бы увидеть её в действии!

Далее стали тянуть жребий — выпало Хилтону. К несчастью, Хилтона охватил приступ хихиканья. Причиной была либо комичность ситуации, либо выкуренное до того необъятное количество травы, а скорее и то, и другое вместе, в итоге, сколько они ни возились у него между ног, им не удалось подготовить оригинал для снятия с него формы.

Подтвердилась одна вещь, которую я слышал о Литейщицах, что они, оказывается, в действительности не были заинтересованы в завершении. И после нескольких попыток, девочки потеряли интерес к Хилтону, и пришлось выкинуть успевшую затвердеть за это время массу. Когда Хилтон увидел, что они сделали с приготавливаемого для него материала, он стал умалять их повторить попытку, но девочки объяснили ему, что и время и тем более быстросхватывающийся порошок очень ценны для них, и у них уже установились некие правила, которыми они и следуют.

В итоге мы взяли наших безбилетников лететь с собой в Чикаго и даже дали им пригласительные на наш вечерний концерт. Хилтон один выпал из нашей весёлой компании, забившись в хвост самолёта, он так и просидел там весь полёт, наедине со своими мрачными мыслями о неудаче, постигшей его при желании пополнить собой коллекцию Литейщиц.

Итак, мы снова в пути и я вместе с ними. Можно ли поверить, что только силой смеха удалось сгладить внутренние конфликты и разногласия, и одна из величайших групп шестидесятых стала даже ещё более дружной и успешной, чем прежде?

6. Горечь завершения и сладость начинания

Джон и Анна

Все из вас, кто хоть сколько–нибудь наслышан об Animals, поймёт, о чём эта глава, но начнём с хорошего, со счастливого начинания для одного из нас, а именно, для Джона Стила.

Джон — наш барабанщик. Он потрясающий музыкант и отличный товарищ. Суммируя, можно про него сказать — «настоящий человек». Пока многих других музыкантов шестидесятых засасывали всё глубже и глубже сопутствующие успеху и славе, будь то наркотики, алкоголь или женщины, Джон крепко стоял на земле. С точки зрения гастрольного менеджера, это был человек, на которого я мог всегда положиться и который меня ни разу не подвёл.

Но одно качество отличало его от всех нас — его привязанность к своей любви детства, к одной милой симпатичной девушке по имени Анна, которой он оставался верен, с тех пор как они впервые встретились много лет назад в Ньюкасле. Он постоянно отказывался от бесконечных предложений хорошеньких групиз, просто стелящихся у его ног. Удивляясь его упорству, мы иногда даже дразнили его «подкаблучником», а иногда, особенно после долгого гастрольного дня, проведённого в полном одиночестве, подкладывали ему в постель, какую–нибудь хорошенькую прелестницу. Но, ни разу Джон не поддался на наши уловки; он вежливо просил девушку покинуть его номер, и звонил своей Анне, долго и подробно рассказывая ей, как провёл день. В конечном итоге мы смирились с тем, что проиграли. Нам всем нравилась Анна, она была милой девушкой; думаю, каждый из нас в душе желал себе таких же отношений. Помнится, были даже попытки отбить её у Джона, но Анна каждый раз выходила победительницей.

Каждую возможность использовал Джон, чтобы навестить её в Ньюкасле, даже если времени на свидание оставалась всего пара каких–нибудь часов. Кончилось всё тем, что он перевёз её в Лондон, чтобы быть поближе к ней.

Для всех нас не оказалось сюрпризом, когда Джон в одну из суббот 1965 года привёл её на концерт и объявил нам, что они поженились. О его планах нам ничего не было известно: по дороге в Лондонский ЗАГС они с Анной прихватили с собой в качестве свидетелей двух человек просто с улицы (каменщика и какого–то дворника); те даже не поняли, что он один из Animals.

Пока Джон рассказывал, Анна стояла рядом и обогревала нас своей лучезарной улыбкой. Выглядела она очень счастливой и такой прекрасной.

— Тебе бы следовало сказать нам, Джон, — сказал я, беря его под руку, пока остальные расталкивали друг друга, каждый пытался успеть первым поцеловать невесту. — Я бы не стал никому говорить, но, поверь, мне очень хотелось бы быть рядом. Не правда ли странное желание — жениться без близких или друзей?

Джон улыбнулся, и моча крепко обнял меня.

— Я сделал это ради неё, Таппи. Ты же видишь, они настоящие звери, эти Animals. Какая свадьба среди зверей? Это касается только нас двоих, меня и Анны. Я люблю тебя и всех остальных, вы мои самые близкие друзья, но представь только нашу свадебную фотографию, напечатанную во всех завтрашних газетах с Эриком в первых рядах! Это только наш день и ничей другой.

Он прав, чертовски прав. Может быть, сегодня это и не было бы так дико, но тогда… да журналюги по всему миру разнесли бы подробности свадьбы одного из членов самой популярной группы нашей планеты. Смотрю на сияющего от счастья Джона, стоящего рядом со мной со своей женой, и понимаю, что, может быть, он единственный из всех нас, кому стоит позавидовать. Конечно, ты можешь уложить в свою постель по своему желанию любую групи, но Джон, он нашёл нечто особенное. Animals для него были работой, и как настоящий житель шахтёрского Ньюкасла, возвращающийся после трудового дня к своей любящей жене, он вкалывал изо дня в день; а о таком подарке Судьбы остальные из нас могли только мечтать.

Японочку — пожалуйста

Весь тот субботний концерт в голове вертелись мысли об истинной любви, но график гастролей снова вернул нас на землю. «Рабочий день» Джона Стила обязал его покинуть не только молодую жену, но и всё Соединённое Королевство ради совершенно новой для нас аудитории.

Япония 1965 года — поразительна. Похоже, все японцы стали жить по–западному. По–западному одеваться, слушать европейскую музыку, играть в бейсбол, но каждый у себя дома всё ещё придерживался старинных традиций, и с некоторыми из них мне пришлось познакомиться в течение наших гастролей.

Популярность нашей группы в Японии была велика, не последнее место в этом сыграл наш «дома восходящего солнца», чем не символ национального флага? Сорокопятка поднялась на вершину японского горячего списка и продержалась там несколько недель — все хотели нас видеть.

По прилёту, нас поселили в гостинице Токио–Принс и сразу же пригласили выступить на телевидении. Но на одном из шоу, в котором мы участвовали, японском аналоге нашей Top of the Pops, тут же начались проблемы. Наша невероятная популярность не ограничилась обыкновенной схемой «вино, женщины и песни». Vox подарили Алану Прайсу последнюю модель своего органа, Дуал–Мануал–Вокс, верно рассчитав, что это станет отличной для них рекламой, прежде чем они выпустят его на рынок. Но в первый же день, когда должно было состояться телешоу выяснилось, что он неисправен. Алан запаниковал, времени до начала оставалось несколько часов, а у Алана даже не было возможности испробовать новый Вокс. Тут же появились два японца–техника и заверили нас, что смогут починить его до вечернего выступления. Они выполнили своё обещание, орган привезли, и он звучал великолепно.

Перед самым возвращением в Лондон мы узнали, что одна японская компания построила к этому времени какой–то новый орган. Да, вот именно, вы верно догадались, японские инженеры не только починили орган Алана, но и успели за те десять дней наших японских гастролей сделать его копию. Японская копия даже побила Вокс на рынке; ничего другого от них и не было ожидать. Но как эти парни смогли сделать и запустить серию в десять дней? И всё это за моей спиной. Но мы держали язык за зубами, и никто не стал нас подозревать.

Я уже писал, что Джон Стил — единственный из зверей, из–за которого у меня никогда не возникали неприятности, но в этих японских гастролях он ввёл меня в состояние настоящего ужаса. У него, вдруг, резко заболел живот, и хотя он и говорил всем, что беспокоиться не о чем, наш промоутер запаниковал. Если бы я имел доллар с каждого паникующего промоутера, я бы купил остров в Тихом океане и вёл бы тихий образ жизни… Так или иначе, но его было не успокоить — он настоял, чтобы вызвали скорую, и Джона увезли в больницу. На самом деле Джону понравилось, что столько людей пекутся о его здоровье, он был сентиментален, этот тихий незаметный человек. Джон несколько раз говорил мне, что всё в порядке, и каждый раз промоутер реагировал на это визгом и воплями: «Нет, нет, едем в больницу!»

В конечном итоге, мы с Джоном оказались в скорой, несущейся через весь город с включённой сиреной. Как только мы приехали, его тут же отвезли в смотровую, а меня оставили ждать за дверью. Несмотря на заверения Джона, что–то пошло не так, и тревога охватила меня помимо моей воли. Джон был всегда самым тихим и терпеливым из зверей. А что если бы что–то произошло серьёзное, и я бы этого даже не заметил, вечно занятый разруливанием всех этих ситуаций, связанных с их девочками и гулянками? Анна меня бы никогда не простила. Японский промоутер присоединился ко мне в комнате ожидания и ещё большее волнение отобразилось на моём лице. Знает ли этот японец что–то, что не знаю я?

Когда через двадцать минут Джон появился в дверях, я вскочил ему на встречу.

— Ну, Джонни, что сказал доктор?

— Доктор полностью согласился со мной, — рассмеялся Джон. — Всё что мне нужно, так это хорошая карта.

Но за это Анна никак уж не сможет винить меня.

Здесь надо добавить, что мне очень не хватало женского внимания, особенно после свадьбы Джона, когда я впервые задумался о ценности жизни полной наслаждений, которую мы вели, когда это касалось женщин. Но в Японии многое отличалось от того к чему я уже привык, находясь почти всё время в пути. Японские девушки очень вежливы и сдержанны. Всё это было сродни ледяному душу, после всего, чем нас встречали в Англии и в Штатах. Но к счастью, была одна японская традиция, которая скомпенсировала нам всё наше первое разочарование: гейши.

Гастроли шли полным ходом, и вот, Алан, вдруг, уговаривает меня составить ему компанию в дом гейш, якобы для моральной поддержки, но я бы итак поддержал его, ведь отказать в просьбе друга было не в моих правилах. Когда мы добрались до места, оказалась, что хозяин заведения нас узнал, и был рад нам угодить. Каждому из нас привели двух девушек, и вскоре меня покинули мысли об истинной любви, и я начал таять под их нежными руками.

Вопреки распространённому мнению, гейши — это вовсе не проститутки. Они не занимаются с вами сексом, они обмывают вас, умасливают разными благовониями ваше тело и затем делают вам массаж. Но делают они это совершенно по–другому, каким–то немыслимым, но очень приятным способом.

Я испытал всё на себе. Лёжа на спине, наслаждался нежными обтираниями двух пар рук совершенно обнажённых гейш. Одна держала в руках большой таз с зеленоватой мыльной водой и широкую кисть, формой похожую на кисточку для бритья, только много больше размером, и я, закрыв глаза, приготовился к третьему «замачиванию». Но ничего не происходило. Подождав ещё с минуту, я открыл глаза. Этой мыльной пеной она покрывала себя, несколько сконфуженный таким поворотом событий, я всё же поймал себя на том, что смотреть на неё, как она это делает, мне было приятно. Интересно, что дальше? Она склонилась надо мной и стала тереться своим телом о моё, она мыла меня! Так я лежал, безуспешно стараясь контролировать своё естество — ведь на мне, извиваясь змеёй, лежала девушка. Но тут прервал моё напряжение возглас Алана, донёсшийся из соседней комнаты:

— Господи, я никогда отсюда не уеду!

Но мы уехали и поклялись друг другу, что вернёмся сюда, как только кончатся все дела в Англии. (Хотя, к сожалению, это произошло только в 1983 году.)

Думаю, слова Алана о том, что он никогда оттуда не уедет, говорили только о том, что он позабыл не только всё на свете, но и о наших предстоящих гастролях по Европе тоже.

Шведские сюрпризы

Почему так всегда бывает, ты думаешь, что дела наконец–то пошли хорошо, а тут неожиданно всё портится? Я не собирался требовать от зверей, чтобы они изменились, но прежние неприязни и разногласия вспыхнули с новой силой.

Помню раз, пакую я оборудование для отправки в Швецию и думаю о том, как я их всех люблю и как всё это замечательно, что несмотря на все трудности, мы всё ещё вместе и всё ещё занимаемся любимым делом.

Залезаю я в наш микроавтобус, полный этих дурацких мыслей и лучезарных надежд на наше светлое будущее; уже не спорят между собой Час, Эрик и Алан; Animals продолжают всё выше и выше взбираться на небосклон популярности. Становится всё больше песен, занимающих первые места, больше гастролей и всё больший успех сопутствует группе.

Ладно, рассказываю дальше, Алан жил дальше всех от моей квартиры, поэтому он замыкал список. Я выпрыгнул из микроавтобуса, позвонил во входную дверь и приготовился услышать знакомый голос и вздохи сожаления об оставляемых дома вещах. Ничего. Я позвонил снова. Тишина. Дома никого.

— Где Алан? — спросил Час, когда я один запрыгнул обратно.

— Не знаю, надеюсь, вы скажете мне об этом. Никто не видел, с кем он был вчера вечером?

Никто из ребят его не видел. Я оставил их стеречь дверь Алана, а сам побежал по улице в поисках автомата, попытаться позвонить паре–тройке его ближайших друзей, в надежде напасть на след. Но никто из них тоже не имел не малейшего понятия, где его можно было бы найти.

В недоумении я вернулся к остальным зверям.

— Ни–че–го. Мы опоздаем на самолёт, если прождём ещё немного. Возможно он уже в аэропорту. Грязный непоседа, подцепил, наверное, какую–нибудь птичку и не ночевал дома. Поехали, а то только черти вместо зверей будут выступать сегодня вечером в Швеции.

Но и в аэропорту Алана не было. В итоге мы сели на самолёт без него и только когда мы прилетели в Швецию, Майк Джеффери нам сообщил, что Алан Прайс официально выходит из состава Animals.

Сказать, что остальные парни были в ярости будет явным преуменьшением, но я всё же думаю, что скорее шоком, чем гневом было встречено известие, что Алан покидает группу. Без всякого предупреждения. Ни с кем не обмолвившись о своём решении. Просто взял и ушёл. Вот такие пироги.

За прошедшие после этого года ходило много слухов, правдоподобных и не очень о возможной причине его ухода. Среди них — его непростые отношения с Эриком Бёрдоном, его заявления на права на The House of the Rising Sun и даже его боязнь летать. Ну да, Алан боялся летать, но до того как он исчез в то утро, когда нужно было лететь в Швецию, он всегда находил способ совладать с этим. Правда я помню один случай, когда мы летели на юг Франции, тогда не только страх Алана оказался сильнее его, но он им заразил и меня!

(Если говорить о правах на нашу самую хорошо растиражированную сорокопятку, то все в группе знали, что он никогда не требовал своей доли.)

Вы, наверное, помните, что международные перелёты в шестидесятых не были таким обычным делом, как теперь, и нам приходилось часто летать чартером, в основном небольшими самолётами, чтобы добраться в разные точки, обозначенные в графике гастролей. В тот день наш самолёт, на котором мы летели на юг Франции, боролся при посадке с сильным встречным ветром. Я сидел между Хилтоном и невероятно разнервничавшимся Аланом, когда самолёт неожиданно наклонился. Мы уже почти сели, и крыло чиркнуло по взлётной дорожке, посылая снопы искр вслед нам. Пилот запаниковал и поднял самолёт снова в воздух, мы взлетели круто вверх, словно ракета, оставляя землю далеко позади. Все были в ужасе, Хилтон и Алан, они оба вцепились мне в руки и сжали так, что у меня побелели ногти. По одну стороны от меня Хилтон, взывая к своему Будде, затянул какую–то протяжную восточную молитву, по другую — Алан чего–то шептал христианскому богу, отчаянно перевирая слова молитвы, оканчивающиеся выбранными наугад клятвенными заверениями. Моя бедная рука буквально физически испытала на себе страх Алана к полётам, но обратно мы тоже летели самолётом, и я не вижу причин уходить из группы из–за обычного рейсового перелёта в Швецию.

Шведские гастроли начинались через два дня, но парни должны выступить на телевидении уже в день прилёта. Майк переговорил с одним молодым клавишником из Ньюкасла, Мики Галлахером, тот сказал ему, что готов влезть в ботинки Алана на время гастролей, но как нам поступить в день прилёта? Вот так Таппи Райт стал на один вечер Аланом Прайсом на шведском телевидении. К счастью Animals играли под фонограмму, потому что мне не хотелось бы испортить всё, если бы мне действительно пришлось играть!

Подмену никто не заметил. После шоу на улице девочки даже стали меня узнавать и кричали мне вслед:

— Привет, вы — Алан Прайс! Я видела вас по телевизору. Можно попросить у вас автограф!

Если бы внезапный уход Алана из группы был связан с тем, что он более знаменит, чем все остальные, мне бы очень хотелось посмотреть на него в тот момент, когда его гастрольный менеджер расписывается его именем в тетрадках и блокнотах обожающих поклонниц, совершенно не предполагающих, как Алан Прайс выглядит на самом деле!

Вот так, с Мики Галлахером проходили наши шведские гастроли, и, несмотря на пережитое всеми нами потрясение, проходили довольно успешно. Мики определённо наслаждался таким подарком Судьбы — работой с одним из величайших рок–коллективов мира, и я буквально вытаскивал его за шиворот каждое утро из постели, после того как он по ночам исповедовал любвеобильных групиз.

Мики оказался покладистым симпатичным парнем и думаю, его присутствие ещё более упрочило нашу позицию, которую мы удерживали столь долго. Было в нём что–то, что повело меня, и однажды вечером я навёл мосты к двум очаровательным шведкам. Час засёк, что я «наловил рыбок» и увязался за мной. Трудно в это поверить, но не прошло и пяти минут, как он уболтал самую хорошенькую, и мы все направились в гостиницу, где остановились Animals.

Мы с моей девушкой сидели друг против друга, перетирая и то, и сё, и мои нескончаемые поездки, как вдруг кто–то хлопнул меня по плечу. Обернувшись, я увидел Часа с улыбкой до ушей, такой улыбкой, какой я у него ещё ни разу не видел. Между его ног склонилась роскошная шведка, и видна была только копна длинных соломенного цвета волос, ритмично вздымающихся и опускающихся. Это была Лотта, прекрасная и острая на язык Лотта, девушка пышущая жизнью и счастьем, женщина, на которой, не пройдёт и двух месяцев, женится наш Час и чей вклад в музыкальную историю так никогда и не будет разгадан.

Шаткая замена

Итак, даже без Алана Прайса, Animals продолжали своё существование. После Швеции мы попрощались с Мики Галлахером, и Майк Джеффери нашёл замену Алану в лице Дейва Рауберри. Алан возможно был единственным зверем, который больше всех был предан идеи, но после его ухода, должен признаться, я надеялся, что жизнь в группе станет более мирной и тихой. Может быть, без Алана противоречия утихнут? И, может быть, свежее лицо заставит их оценить то, чего они достигли? Но после того как пыль осела, и Дейв Рауберри укрепился, мне стало не хватать Алана.

Animals всегда были группой парней, которых я знал почти всю свою жизнь, и непредвиденное введение кого–то нового несёт всегда с собой определённые трудности, но Дейв Рауберри оказался человеком, которого я никак не мог принять. Все Animals всегда считали меня за равного; мы и родились в одном месте, и судьбы у нас схожие. Я уверен, им даже в голову не приходило (включая и Алана Прайса) посмотреть на меня свысока только из–за того, что я не входил в состав группы. Я был, и навсегда останусь для них шестым зверем, и они всегда уважали мой труд, работу, которую я делал ради них. Думаю, я заслуженно занимал такое положение, но отношение Дейва Рауберри ко мне, поле того как он вошёл в группу, стало для меня ещё большей неожиданностью, чем сам уход Алана.

Дейв играл до этого в группе The Mike Cotton Sound, и они не сделали ни одной стоящей записи. Вы, должно быть, подумали, что он был благодарен Судьбе, что его пригласили играть в Animals, ну, если он и был благодарен, то никому этого не показывал. Он относился ко мне как своего рода личному рабу, которому можно приказывать сделать что–то в любое время суток. Может, у меня и были трения с Аланом, но я всегда уважал его как человека, и не только за его отношение ко мне или за его музыкальный талант. Теперь же на месте его оказался ничтожный выскочка, без таланта в его коротких пальцах и с отношением ко мне как к грязи. Я любил Animals, но чувствовал, что конец этому был близок.

Из Польши с любовью

Оглядываясь назад, я рад, что тогда не ушёл от них, потому что у нас наметились гастроли в Польшу, и именно там, в самом холодном, самом депрессивном месте, глубоко за железным занавесом, этой госпоже Судьбе было угодно, чтобы я сыграл роль крестьянского сына из одной из волшебных сказок и нашёл свою принцессу, которая ждала, чтобы её спасли.

Animals стали первой английской группой, которая приехала в Польшу. Жизнь за железным занавесом представлялась Западу в 1965 году мрачной таинственностью, и решение провести гастроли, было по большей части желанием всех нас увидеть действительность, как говорится, из первых рук.

Мы прилетели в конце ноября, и одеты были соответственно климату, меховые шапки и пальто, на ногах высокие также меховые ботинки. Ну и видок у нас был, скажу вам, будто семья медведей высадилась в аэропорту. Минус двадцать, но нам было тепло.

Поляки встретили нас с распростёртыми руками; они знали нас, так как все слушали пиратскую радиостанцию Радио—Люксембург. Государственным радиостанциям запрещалось передавать западную музыку, и проведение концертов Animals было важным правительственным экспериментом — если польская молодёжь будет вести себя примерно на их концертах, то будет разрешён въезд в страну другим западным поп–группам.

На нашем первом же концерта в Варшаве мы увидели, что Польские власти имели в виду под «примерным поведением». Никому из аудитории не разрешалось вскакивать со своих мест, а аплодировать разрешалось только после окончания каждого номера. Animals вынуждены были выступать перед замершей публикой — так нас ещё никто никогда не встречал. Куда делись визжащие девчонки? Где плакаты? А выкрики «ещё» после любимых песен? Зловещее, жуткое зрелище, хотя мы все знали, что публика находилась под пристальным вниманием властей, но выбора не было, и они справились с заданием (в противном случае, нас бы тут же выслали из страны), думаю, все вздохнули с облегчением, когда концерт окончился.

Оставив парней в безопасности в их артистической, я пошёл проверять, всё ли оборудование обесточено, и там, краешком глаза я увидел её. Ох уж эта госпожа Судьба! Она стояла у барьера справа от сцены и махала мне. Я выпрямился и украдкой посмотрел на неё, боясь спугнуть момент — расчёсанные белокурые волосы, блеск ярко–голубых глаз и хрупкое с тонкими чертами лицо. Она была прекрасна. Я подошёл.

— О, мой бог, это вы. Это же вы жили этажом выше, не так ли? Мы же были соседями!

Она только улыбнулась мне в ответ; и я понял, что всё время мне не хватало именно её улыбки.

— Совершенно верно, в Лондоне. Я вспомнила вас, вы работали с Animals и вот подумала, может быть, я… — она смущённо замолкла. — Ну, я подумала, может быть, увижу вас здесь. Я не думала, что вы меня узнаете.

Это была та самая симпатичная девушка с лестницы в Эрлс—Корте. Моя дорогая госпожа Судьба. Девушка, чья утренняя улыбка и взмах руки завладели мной. Одна единственная из всех тех сотен, тысяч различных девушек, одаривших меня тысячами улыбок и милых ощущений; и вот она здесь, год спустя, в Польше!

— Но, что вы здесь делаете? — всё ещё замерев от неожиданности встретить её снова, спросил я.

— Я живу здесь. Знаете, мне нужно идти, — она показала глазами через плечо, и я увидел двух мужчин, стоящих поодаль. — Это мои наставники, — объяснила она, ещё раз улыбнувшись. — Очень рада была увидеть вас снова.

Я схватил её за руку; поледеневшими пальцами я почувствовал через рукав жар её руки.

— Не уходите.

Я не знал, что говорить, но, думаю, я знал, может быть, знал всегда, что она — особенная.

— Мне нельзя оставаться здесь, они ждут меня.

— Давайте, встретимся завтра. Может, пообедаем вместе? Я расскажу вам о Лондоне, вы мне расскажите о Польше.

Моя рука всё ещё лежала не её руке; она взяла её другой и мягко переложила её на перила ограждений, отделяющих нас друг от друга.

— Хорошо, — она опустила глаза, но улыбка всё ещё продолжала сиять на её лице. — Завтра.

У меня потемнело в глазах; я назначил свидание самой госпоже Судьбе, а сам даже не знаю её имени!

На следующий день мы встретились в Крокодиле, самом известном польском ресторане, и я старался изо всех сил, чтобы произвести на ней хорошее впечатление. Её имя, как она сказала, было Малгозата Слезинска, но после безуспешных с моей стороны попыток связать польский с моим джорди, она позволила мне называть её Маргарет. Маргарет, какое чудо! Сама элегантность и грация. Весь вечер я не мог оторвать от неё взгляда, просто сидел и любовался её движениями. Она рассказывала мне о своих занятиях в Англии, где училась медицине, затем разговор плавно перешёл к музыке и к самому Лондону.

— Знаете, я скучаю по нему, — сказала она, в задумчивости наматывая прядь волос на свой палец. — Мне очень не хотелось оттуда уезжать. Но отец послал меня туда только на время учёбы, и как только я окончила курс, мне пришлось вернуться. Большие трудности возникают, особенно для нашей семьи, когда нужно выехать из Польши.

Я смотрел на завитки белокурых волос между её бледными пальцами и думал, насколько она мила. Я встряхнул головой и наколол вилкой большой лист салата.

— Чем они занимаются? Я хочу сказать, ваша семья, кто они?

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Мой отец — принц Пузина. Я думала, вы знаете.

Вилка так никогда и не достигла моего рта. Я ужинаю с польской принцессой! Не многовато ли для рассказов о приключениях Animals! Я поймал краем глаза, что слева от нашего столика сидят и наблюдают за нами два очень «весомых» гражданина. Она перехватила мой взгляд и сказала:

— Вот почему они всегда рядом. Это мои наставники, они всегда рядом, — она поставила на стол свой бокал и улыбнулась. — У вас, у Animals, знаете, репутация.

Мы продолжали болтать, и я забыл обо всём, и о её «наставниках», и о её высоком происхождении. Она оказалась милой собеседницей, и когда пригласила меня на вечерний коктейль в Британское посольство, я немедленно согласился.

С ней я чувствовал себя легко, даже когда я, поняв, что у меня нет подходящего для этого случая костюма, явился на приём в своей повседневной одежде, она не подала виду. Когда принцессы счастливы, что ещё можно говорить? Британский посол был очень вежлив и обходителен, он очень хвалил нас, и когда Маргарет отошла в сторону, сказал, хотя и поглядывая скептически на мой наряд, что гастроли Animals в Польше, очень важны для укрепления дружественных связей между государствами, и что «мы все здесь посланники Англии».

Сумеречнее не бывает

На следующий после приёма в посольстве день, Animals отправились в своё путешествие по Польше. Гданьск, Катовичи, Краков. И везде я звонил Маргарет. Меня уже не интересовала ни одна из женщин. Не знаю, что начали думать обо мне парни, но я ловил на себе взгляды Джона Стила, и счастливая улыбка расползалась по его лицу. В самом конце гастролей я взял пару выходных, чтобы с ней увидеться, концерты шли своим чередом, так как всё уже было отлажено, и я мог не контролировать процесс. Вот так любовь пустила во мне корни и расцвела прекрасным цветком в моём сердце, хотя и произошло это в самом–самом из всех наводящих ужас мест на земле.

В один из дней нас всех пригласили посетить музей Аушвитц. Все Animals и я в том числе были уже наслышаны рассказами о Второй Мировой войне, мы видели документальные фильмы и фотографии, сделанные в концентрационных лагерях, но ничто не могло сравниться с тем, что мы пережили, когда мы сами побывали в газовых камерах, в которых были загублены многие тысячи невинных душ. Всё в этом музее оставлено так, как было в тот январский день 1945 года, когда лагерь был освобождён. И вот, мы, двадцать лет спустя, стоим в помещении, где сложены личные вещи людей, идущих на смерть в газовые камеры, как и вещи, сделанные из человеческой кожи: кисеты, сделанные из кожи женских грудей и обшитые тканью, абажуры с кожаными вставками. Ещё меня поразило огромное количество детских игрушек, сброшенных в кучи прямо на пол. Даже дикие звери так себя не ведут, как эти люди — деградация и жестокость в высшей степени. Затрудняюсь описать эмоции, которые меня охватили, покидая музей Аушвитц: гнев, скорбь, отвращение, ужас, страх, всё, что может проявить один человек против другого.

После посещения Аушвитца и общего обсуждения, чему мы оказались свидетелями, в Animals, покидающих Польшу, было не узнать тех весёлых, жизнерадостных парней в мехах, приехавших всего каких–то несколько недель назад. Я провёл свои два дня с Маргарет, я знал уже, что это всё серьёзно: она не стала для меня женщиной, которую я смог бы забыть.

По возвращении домой мы общими усилиями составили список всего, за что было заплачено нами в Польше. Нам приходилось расплачиваться злотыми, которые были бесполезны за границей Польши. Мы выяснили даже, что два складных стула, на которых сидели слушатели на нашем первом концерте в Варшаве, оказались сломанными. Польские власти предъявили их, как «доказательство буйства», что привело к тому, что в следующие три года въезд в Польшу западным поп–группам был закрыт.

Моим последним воспоминанием о Польше стало то, как я стою в аэропорту, образ Маргарет проплывает в моём сознании на фоне наших поклонников, стоящих молча плотной стеной, и лес рук, машущих нам последнее «прощай». Я видел, как изменились лица моих Animals, проходящих через этот молчаливый мимический строй. Это было их последним жестом всем этим польским подросткам и, думаю, такого прекрасного и доброго чувства они сообща не испытывали никогда.

Приятная забота, навсегда ли?

Возвратившись в Лондон, я продолжал звонить Маргарет. Звонил при первой же возможности. Для меня оказалось неожиданностью то, как мне её стало не хватать. Не прошло и месяца, как мы узнали как нас друг друга зовут, но я никак не мог выкинуть эту девушку из головы. Наши телефонные разговоры стали похожи один на другой:

— Приезжай в Лондон… просто садись на самолёт, и я встречу тебя в аэропорту.

— Таппи, ты же знаешь, это невозможно. Я там была только по своей студенческой визе. Они меня не выпустят отсюда, Таппи. Просто не выпустят и всё.

Меня всего трясло от чувства беспомощности защитить её; польские власти набросили тугую петлю на оставшиеся дворянские семьи, и я понимал, что моя принцесса попала в капкан. Но жизнь без неё стала для меня уже бессмысленной. Я бросил всех своих старых подружек, пусть теперь парни сами удят своих рыбок. В Маргарет видел я теперь смысл моего существования.

Прошёл месяц, и я понял, что нужно принимать какое–то решение. Парни улетели на Багамы, я же взял несколько выходных и сел на самолёт, лететь в Польшу, я договорился, что присоединюсь к ним позже, как только увижусь с Маргарет и задам её пару важных вопросов.

Всё произошло быстрее, чем я ожидал. Я спросил Маргарет, хочет ли она выйти за меня; она тут же согласилась и мы провели вместе великолепных два дня прежде чем официально зарегистрировать брак. Но наставники всюду следовали за нами по пятам, и я вскоре обнаружил, что, оказывается, существовало две разные Польши — с Animals и без.

Когда мы были здесь на гастролях, мы знали, что куда бы мы ни пошли, всюду за нами следовали агенты польских властей, но такой ход дела предоставлял нам защиту в случае непредвиденных ситуаций. Animals были группой международного значения, и весь мир пристально наблюдал за нашими передвижениями сквозь железный занавес. Но теперь наш эскорт (на улице, в ресторанах или барах, всюду, куда бы ни направлялись) не были моими телохранителями, к чему я уже привык за многие годы. Эти двое следили за своей принцессой, а я для них был просто каким–то иностранцем, приехавшим с Запада.

И это стало меня раздражать. Как–то раз мы с Маргарет шли по одной из варшавских улиц, и человек, следовавший за ними немного отстал и пропал из виду, тогда я развернулся и пошёл к нему навстречу.

— Мы собираемся посидеть в кафе, в моей гостинице, — сказал я удивлённому сыщику. — Мы пройдём налево до конца улицы, затем свернём направо. Вот всё, что тебе следует знать.

Как гастрольному менеджеру Animals мне полагалось иметь список контактов в Польском министерстве иностранных дел, и после нескольких дней безуспешных попыток избавиться от хвоста, я решил воспользоваться имеющимися у меня связями, чтобы поохладить несколько пыл Польской секретной службы. Но, ни один из номеров не работал; они все были стёрты из базы данных после того, как Animals покинули Польшу, и я погряз с головой где–то между лабиринтами секретной информации и мраком Второй Мировой войны. Но Маргарет этого стоила. Если женитьба на ней означала редкие встречи на улице и прослушиваемые телефонные разговоры, то я решил набраться терпением, пока она не сможет быть всё время рядом со мной.

Мы поженились 18 января 1966 года. Выпал снег, покрывший двухфутовом слоем всё вокруг помещения, где проходила регистрация, куда ещё втиснулись камеры польского и советского телевидения. Свадьба гастрольного менеджера Animals и польской принцессы для них было небывалым событием.

На Маргарет было платье с белыми и коричневыми кружевами, а в руках букет цветов, больше походивший на разодранный веник (только такие цветы удалось отыскать холодной польской зимой). Она никогда ещё не выглядела такой прекрасной. Мы принимали поздравления, и я был самым счастливым человеком на свете. Мы провели свой медовый месяц в гостинице Гранд—Отель в Сопоте, на морском берегу недалеко от Гданьска, причём там с нас потребовали свидетельство о браке, прежде чем выписали нам номер. И именно там я отвёл свою девственницу–принцессу, мою жену, в постель.

Слишком быстро пролетело время, и мне нужно было лететь на Багамы, на встречу с Animals. И пока я был вдали от неё занят работой, Маргарет оставалась в Польше, оформляя бумаги на получение британской визы. Наш короткий медовый месяц окончился, но впереди у нас с ней была ещё вся жизнь. Теперь у меня была жена, о которой я должен был заботиться и работа, которая по–прежнему отнимала у меня много сил и времени.

Акулья приманка

Если вы когда–либо скучали по вашей жене, то лучшего места развеять тоску, чем Багамы вам не найти. Мы уже были там ранее, помните короткие гастроли в 1965 году? В этот раз группа приехал на съёмки фильма с их участием, Thunderball. Действие фильма разворачивалось на великолепных песчаных пляжах, и мы могли наблюдать за работой Шона Коннери и сногсшибательной Клодин Огер в роли Домино. Своими видами дикой природы и с помощью агента 007, Багамы произвели на нас неизгладимое впечатление, поэтому, когда пришло время подыскивать через месяц место, где Animals могли бы записать свой следующий альбом Animalism, выбор пал на Багамские острова.

Это также было удобно и Майку Джеффери. У вечно ускользающего нашего менеджера снова родился новый проект. Ещё в течение наших первых гастролей на Багамы, Майк предложил, теперь уже печально известную безналоговую афёру, чтобы сохранить наши деньги на будущее. Он основал с помощью своих многочисленных связей, так называемую, оффшорную (действующую на территории другой страны) копанию Ямета, и парни все пришли к выводу, что это неплохая идея.

Я прилетел из Варшавы прямо на Багамы, чтобы успеть встретить друзей до приезда Майка и поделиться с ними хорошими новостями о моей свадьбе, но только я взошёл на борт яхты, мне хватило и пары минут, чтобы понять, что всё не так романтично как казалось бы. Парней отправили обратно на яхту до разрешения их личных проблем. Они уже начали сравнивать гостиничные номера с камерами в тюрьмах, и чувствовать себя настоящими заключёнными, общаясь со своими поклонницами на расстоянии вытянутой руки через барьеры, отделяющие их от сцены, и яхта на Багамских островах представлялась мне лучшим местом, чтобы они могли и работать, и отдыхать, и где оставалось бы достаточно времени на общение. Но оказалось, что возможность общения была последней вещью, в которой они нуждались.

Настроение у Часа было прескверное. Как только я ступил на борт яхты, он стал винить меня, что он забыл свою сумку в Новом Орлеане.

— В ней остался мой паспорт, Таппи. Ты не представляешь, какие трудности я перенёс здесь. За что, чёрт возьми, мы тебе платим?

— Боже, Час. Я только что прилетел; как ты можешь винить меня, что ты оставил её в гостинице?

Но Часа было не успокоить. Он был совершенно разбит и хотел выместить злобу на ком–нибудь; я оказался в нужном месте, но время подвело меня. Я даже не успел распаковать вещи, как Час повалил меня на палубу. Что происходит? Я ступил на борт самым счастливым, только что женившимся человеком, в надежде снова увидеть своих друзей, и вот, не прошло и часа, как я сижу в каюте и прикладываю примочки к разбитому глазу, слушая вопли Часа прямо над моей головой, в то время как остальные пытаются его оттащить и успокоить. Это не моя ошибка — это Час забыл свою сумку в номере и решил выместить на мне своё недовольство. Только подумайте, какого было мне в эту минуту? Я всё делал ради Animals, я даже ради них оставил свою жену, на следующий день после свадьбы, чтобы только быть с ними, но в этот раз я уже не стану разруливать их ошибки. Настало время взять реванш.

До постели я добрался только к утру. Проснувшись, я увидел Часа, который совершенно забыв про вчерашнее, радостно пожелал мне «доброго утра», похоже, даже не замечая, какие изменения он произвёл вчера на моём лице.

— Я хочу искупаться до завтрака, Таппи. Не присоединишься ко мне?

— Нет, ты совершенно прав, я лучше приготовлю завтрак.

Думаешь, тебе так вот просто удастся уйти от ответа, Час Чандлер? Ну, так я прокажу тебе, на что способен разъярённый Таппи Райт! Я пошёл на камбуз, где уже лежал размороженный большой кусок мяса. Я уже говорил вам, что последний раз мы были на Багамах, когда участвовали в съёмках бондовского Thunderball; не знаю, хорошо ли вы помните этот фильм, но в одной из самых знаменитых сцен Бонд Шона Коннери встречается нос с носом со стаей акул. И я решил выяснить, как поведёт себя наш героический Час Чандлер в роли агента 007.

Я подхватил этот кусок мяса и, захватив нож, вышел на палубу. Я подошёл к месту, которое Час выбрал для своего купания.

— Один кусок для Часа, один — для акул, — запел я, нарезая тонкими ломтями мясо и бросая их за борт. — Ну, же акулы, время завтракать! Ну, сможешь ты с ним сразиться, ты, великий забияка, Час!

Так я кричал, и бил ладонью по борту. Я их потерял, я их всех потерял. Неимоверное число раз я вытаскивал из их постелей, я находил им подружек, и затем выпроваживал их, когда они начинали им надоедать, всю грязную работу я за них делал, и сейчас наступил кульминационный момент. Я даже не знал, водятся ли в этих водах акулы, но в тот момент, я очень надеялся, что да.

Что касается Часа, то он уж точно смотрел Thunderball. Как только он понял, что плавает среди кусков свежего мяса, казалось, он побил бы все олимпийские рекорды по плаванию, направляясь в сторону яхты. Я смотрел, как он выскочил из воды на палубу и свалился на неё ничком, и тут только я начал осознавать, к чему бы всё это привело. Остальные музыканты, взволнованные моими истошными криками, сгрудились на палубе, растолкав их, я слетел вниз по лестнице в камбуз. Я опёрся руками в стол и глубоко вздохнул, в ожидании, что ещё предстоит мне пережить.

Час там наверху на палубе, наверное уже раздулся от гнева; ясно, что он уже понял, что я хотел с ним сделать. Я же продолжал стоять, не двигаясь, перед кухонным столом и слышал, как за моей спиной спускается по лестнице Час. Я обернулся. Лицо Часа было белым от гнева.

— Отвали, Час, — произнёс я.

Он даже не успел открыть рта; молчаливая пауза длилась меньше секунды, мы стояли и смотрели друг на друга. Но тут, одним сильным ударом они свалил меня с ног, и я потерял сознание.

Прощайте, звери

Не прошло и нескольких месяцев после того случая с Часом, как в конце весны 1966 года я решил, что моё время, проведённое с Animals, полностью исчерпано. Нам с Часом хватило двух дней, чтобы уладить наши разногласия, и уезжали с Багамов мы уже снова лучшими друзьями. Но тот момент на палубе, когда я вопил, желая смерти Часу, побудил меня понять, как много давления я испытывал со стороны группы.

Дейв Рауберри оказался ещё той занозой, и если честно, то Animals уже не ощущались одной командой. Пререкания и упрёки лились потоком, и мне приходилось каждый божий день, разнимать их и приводить аргументы в доказательство той или иной стороны. По–отдельности я всё ещё продолжал любить этих парней, но когда они собирались вместе, нет уж, увольте.

Теперь я — женатый человек; и у меня есть Маргарет, которая могла меня выслушать. Теперь она жила со мной в Лондоне, и у нас впервые был свой дом, небольшая квартирка на Эджвэер–роуд, и мы были счастливы. Я изменился совершенно, впрочем, как и все звери. Мужем понимаешь всю нелепость групиз, залезающих к тебе в спальню через окно, и теперь я был верен только моей жене.

Вот так я и почувствовал, что моё время с Animals всё вышло, но куда прикажете мне бросить кости?

7. Перемены

Встреча с Германом

Летом 1966 года я вернулся в Штаты с Animals, но тут позвонил мне Боб Левин и пригласил меня поужинать с ним. Он как всегда, должно быть, почувствовал моё настроение, и приготовил мне именно то, о чём я мечтал.

— Питер Нун связался со мной, Таппи. Ты же помнишь нашу поездку на Гавайи, не так ли?

— Ещё бы, встретить Элвиса Пресли, разве такое забывается?

Но речь зашла не об Элвисе Пресли, в 1966 году тебе бы здорово пришлось бы покопаться, чтобы отрыть человека, который бы не слышал о Питере Нуне. Отшельники Германа были на высоте. В прошедшем 1965 году они оставили далеко позади себя и Битлов, и Камни, и даже Animals, и были выбраны вокальной группой номер один в Штатах читателями наиболее престижного американского музыкального журнала Cashbox. Они также были одной из групп Микки Моста и работали с агентством Боба, Премьер—Талант, которое и организовало их американские гастроли. Я уже виделся с Питером во время поездки на Гавайи и несколько раз мы уже пересекались с ним и позже в Нью–Йоркском отделе Премьер—Таланта.

Мы всегда были рады видеть друг друга; он был премилым, скромным парнем. И мне даже кажется, что я тоже произвёл на него хорошее впечатление.

— Таппи, ты Питеру понравился, — продолжил Боб, отрезая кусочек от своего стека и бросая на меня взгляд своих проницательных глаз. — Ему нравишься ты и твой стиль работы. Знаю, знаю твоё святое отношение к Animals, но ты хорошо зарекомендовал себя с Hollies, и мы отлично провели с тобой время на Гавайях, и, э… чего ходить кругом, да около, в общем, Питеру срочно нужен личный гастрольный менеджер для своего нового турне, а тебе, я слышал, нужна новая работа. Что скажешь, а?

Удивительный Боб, он выбрал совершенно точный момент. Мы с Часом уже обсуждали наши теперешние американские метания, и ещё до их начала он мне по секрету сказал, что это его последние гастроли с Animals. Джона Стила уже с нами не было, и как не любил я Хилтона и Эрика, группа, какой я её знал, уже не существовала, и гастроли Отшельников Германа, были именно тем шансом, который я искал. Шансом продвинуться дальше, шансом вырасти.

Итак, я принял предложение Боба и начал работать с Питером. Парни поняли моё решение и дружески пожелали мне удачи. Я не обманул Питера первым впечатлением; на вид он был симпатичным парнем, ему же было тогда всего девятнадцать, и я всегда думал о Питере, как о начале групп чистеньких хорошеньких мальчиков, которых стало так много в нынешние дни. Но, несмотря на свою молодость, Питер был руководителем группы.

Жизнь в коллективе без постоянно возникающих проблем сделала мою работу с Отшельниками Германа настоящим радостным отдыхом. К тому же я работал только на Питера, а не на всю группу в целом, и разногласия и недовольства не были моей головной болью, даже если бы они возникли. Моя работа была значительно легче, и нервов я уже не тратил, и почему я не ушёл к нему раньше?

К сожалению, моё лёгкое бегство от Animals имело короткую жизнь. Первые гастроли, которые я проводил для Питера, были по Штатам и, следовательно, организованы они Премьер—Талантом. В эти гастроли с Отшельниками были вписаны и Animals, и естественно обе группы гастролировали вместе. Это означало, что первое же турне на моей новой работе будет проходить также и с моей старой группой. Целых два месяца! О ностальгии не могло быть и речи, гастроли только подтвердили правильность моего решения. Очень грустно было снова видеть всё те же обвинения и пререкания, и я с облегчением вздохнул, когда всё это кончилось.

Игры с Питером

Одним из важных качеств, почему именно мы сдружились с Питером Нуном, было его невероятное чувство юмора. Я уже упоминал о глупостях, которые мы вытворяли вместе с Бобом, и Питер с радостью присоединился к нашим розыгрышам и шуткам, и он никогда не винил меня в возникающих трудностях, если всё оканчивалось всеобщим смехом.

В Сиэтл мы летели внутренней авиакомпанией Бранифф. Бранифф стала популярна благодаря очень откровенной форме, в которую компания одевала стюардесс. На них были разноцветные короткие юбочки, и за время полёта девушки переодевались несколько раз. Это возвращало нас в дни, когда гражданская авиация только становилась, и стюардессы были одеты кроликами Хью Хефнера. Но также как и тогда с девушками–банни, в компании существовало строгое правило: смотри сколько угодно, но трогать — ни–ни.

Мы все летели первым классом; моё место было рядом с Питером, а его у окна, напротив, через проход — Боб со своей подружкой Кати. И вот, когда стюардесса принесла Бобу с Кати напитки, она наклонилась, и перед моим лицом возникли белые кружевные трусики. Я кивнул Питеру и замер от восхищения, а Питер возьми и перегнись через меня и запечатлей поцелуй на её, выставленной на показ, попке. Она ещё не успела повернуться, а он уже сидел чинно на своём месте и пялился в окно, делая вид, что заинтересован плывущими под нами облаками.

— Что за …? — развернулась стюардесса и, взглянув на мою сияющую морду, огрела меня звонкой пощёчиной.

Я начал было протестовать, но Питер не дал мне договорить:

— Очень сожалею, мисс. Пожалуйста, Таппи, впредь контролируй себя. Он просто с ума сходит по женским попкам, как вы уже заметили, никогда не знаешь, что он выкинет вновь.

Девушка посмотрела на ангельское личико Питера, и её гнев растаял, превратившись в очаровательную улыбку (хотя, двинувшись дальше между рядами внутрь салона, она всё же успела метнуть в меня напоследок гневный взгляд).

— Будь осторожна с пассажиром в восьмом ряду, — зазвенел её голосок за занавеской.

Питер залился смехом, а Боб с Кати с отвращением замотали головами. Я был невиновен, но посмотрите в большие голубые глаза Питера и вы прочтёте в них девственную невинность. Остальную часть полёта я провёл полностью игнорируемый всеми стюардессами, в то время как предугадывалось любое желание Питера.

Может моя работа на Питера и была для меня новой, но рутина гастрольной жизни была мне слишком хорошо знакома. Теперь я был женатым человеком, и мне не нужно было отвлекаться на групиз, чтобы развлечь себя. Постоянные розыгрыши и шутки — вот, что стало нашим безопасным развлечением. Но не только моё обручальное кольцо приводило в замешательство многие знакомые мне лица.

Однажды вечером в Атлантик–Сити Питер вместе с Бобом спасли меня от искушения новой игрой, которую они придумали. Вернувшись к себе в номер, я вдруг обнаруживаю у себя в постели пышногрудую блондинку, совершенно обнажённую. Ну, кто же это, как не Денис! Мы уже встречались прежде и не раз бурно проводили ночи, когда я проезжал эти места вместе с Animals. Я старался быть верным моей бедной Маргарет, оставшейся далеко в Англии, но уже прошло больше месяца, как я уехал, чувство одиночества съедало меня, а эта девушка была абсолютно раздета!

Не знаю, чем бы это всё кончилось, и я не прочь был уже пойти на компромисс между своей совестью и Денис, как вдруг, кто–то заколотил в дверь. Не могу сказать, был ли я разочарован, или рад тому, что нас прервали, но я, освободившись из объятий Денис, пошёл открывать. Это был Боб Левин, он оттолкнул меня в сторону и забежал в номер.

Он был полностью мокрый, на нём были только трусы (такие, знаете, с мешочком посередине) и носки, которые оставляли мокрые следы, когда он прошёл в комнату.

— Милое бельё, очень даже сексуальное, — прокомментировала Денис из постели, обёртываясь простынёй.

Разве можно чем–нибудь смутить американских девушек? Его немногочисленные обыкновенно тщательно зачёсанные волосы слиплись и закрывали лицо, он встряхнул головой, и брызги веером разлетелись на ковёр.

— Есть кто–нибудь там, Таппи? — спросил он, оборачиваясь ко мне лицом.

Я всё ещё стоял в дверях, изумлённо уставившись на него, но всё же быстро выглянул в коридор.

— Никого. Что, чёрт побери, с тобой произошло, Боб? И где твоя одежда?

— Не сейчас. Следы преступления должны быть уничтожены, Тап, — улыбнулся мне Боб.

Я дал Бобу халат, и он объяснил. Гастрольная тоска — забавная штука; она заставляет людей делать невероятные вещи. Именно так, под бременем тоски и родилась эта игра — «Взбодрись!».

Наполнив ведро льдом и ледяной водой, Питер с Бобом затаиваются у дверей лифта на своём этаже и ждут. Как только открывается дверь лифта, они выливают содержимое ведра на несчастного жильца, и убегают, прежде чем их узнают, но к несчастью «Взбодрись!» взбодрило и их, и они тоже оказались мокрыми с головы до пят… но, и взбодрило и меня, ворвавшись незваным гостем ко мне и разрушив мой вечер.

— Фантастическое ощущение испытываешь, Таппи! — сказал Боб, залившись смехом. — Тебе обязательно надо попробовать, дружище. Мы сейчас ещё наберём льда, прямо сейчас; они этого никак не ожидают.

— А где Питер? Его что, поймали?

— Чёрт, чёрт, Питер! Я совсем о нём забыл! Пойду, поищу его, а ты жди пока здесь.

Боб выбежал из номера, полы халата развевались, как крылья какой–то диковинной птицы, и я снова остался наедине с Денис. На неё появление Боба не произвело никакого впечатления.

— Как нелепо! — произнесла она. — В его возрасте…

Девушка была прекрасна и обыкновенно мои принципы не справлялись с такой роскошной грудью, как у неё, но тут снова появился Боб, но уже с мокрым Питером на пару, и я понял, что эта «нелепость» спасла меня от пикантного положения, в которое я попал. В итоге, мне самому пришлось усмирять моего маленького лысого дружка, а в это время одна из величайших поп–звёзд тех лет носилась по этажу с ведром льда и, стоя в ожидании у дверей лифта, восклицала: «Взбодрись!» когда двери открывались.

Чикагские литейщицы, часть вторая

Но не только прекрасную Денис я встретил из своих знакомых на тех гастролях, не считая групиз, не прошло и нескольких дней, как мне попались лучшие на этом поприще: Чикагские литейщицы.

Отшельники Германа должны играть концерт в Лос–Анжелесе. Я проводил Питера до его номера и оставил отдыхать перед предстоящим концертом, а сам решил воспользоваться временем и побрёл вниз по лестнице взять себе пива и побыть наедине со своими мыслями. За стойкой бара уже сидели две девушки, мы встретились глазами.

— Таппи! — обрадовались литейщицы. — Давно тебя не видно было. Мы слышали, ты женился, это правда?

— Правда. Я, наконец, нашёл девушку из своих снов. Ну, а вы, вот уж кого не ожидал встретить здесь.

— О, это совсем просто, даже не спрашивай. Услышали, что ты работаешь теперь с Питером Нуном. Как мы могли упустить такой шанс, ты же познакомишь нас с ним, не правда ли? Ну, ты понимаешь, ради коллекции.

Литейщицы, думаю, были самыми забавными из всех групиз, но я даже не представлял, как на них отреагирует Питер. Групиз Отшельников в основной своей массе сильно отличались от тех, которых я обычно отбирал для Animals. Они были более… респектабельными, эти юные создания или даже среднего возраста домохозяйки. Общение Питера и остальных членов группы несло больше невинный характер: поцелуйчики в щёку, раздача автографов и всякое такое.

Да и Питер, как и сами музыканты были ещё все очень молоды и их желания, по сравнению с поведением на гастролях моих Animals, были как у святых или ангелов. Они больше подходили к теперешнему моему статусу, женатого мужчины, и, надо заметить, я был несколько озадачен, знакомить ли Питера с парой девушек, специализирующихся на изготовлении гипсовых слепков с мужских достоинств!

Но так, болтая о том, о сём, мы незаметно стали подниматься по лестнице. Я разбудил Питера и рассказал вкратце о девушках. Питер смутился, но, воспитанный в вежливости и обходительности, пригласил их войти, и я их познакомил. Первой его реакцией на предложение пополнить собой их коллекцию было категорическое нет, но кончилось тем, что он предложил сделать слепок со своего лица.

— Вот, если бы слепок с моего лица, я бы… ну, другими словами… Мне бы хотелось… иметь своё лицо в таком виде, что скажешь, Таппи?

— Конечно, Питер, всё что угодно. Но неуверен, что девушки такое смогут.

Литейщицы переглянулись, и, пожимая плечами, одна из них сказала:

— Мы прежде никогда с лицами не работали, но я не вижу причин… а почему бы и нет…

Питер явно нервничал, и ни в какую не хотел снимать брюки, пока не сделают сначала маску с его лица. Всё шло наперекосяк. Питер находил это всё очень странным, и ситуация ещё ухудшилась, когда одна из них встала перед ним на колени. Вспомнив Хилтона с его фиаско, я решил, что пора вмешаться мне и помочь Питеру. Я нагнулся к той девушке, которая готовила смесь, и прошептал её на ухо:

— Скажи ему что–нибудь приятное, похвали его, и незаметно напомни о другом слепке.

Она улыбнулась и прижалась к уху Питера, я слышал, как она шептала ему, как он красив и как хорошо будет смотреться слепок с него. Ещё чуть–чуть и её слова подействуют, и литейщицы добавят очень представительную модель Питера Нуна в свою коллекцию.

— Нет! Только моё лицо! — вскричал Питер, натягивая брюки. — Вы обещали! Пожалуйста!

Смеясь, девушки уложили его и стали замешивать чуть больше раствора, чем требовалось бы для одного лица. Я вставил ему в рот соломинку от коктейля, чтобы он мог дышать; я даже попробовал вставить пару соломинок ему в ноздри, но они причинили ему боль, и мы решили обойтись без них. Стали накладывать массу.

Впервые литейщицы занимались лицом, и в их обычном, привычном для них деле им не приходилось заботиться о дыхании, но в этот раз масса, твердея, пережала соломинку Питера, и он, задыхаясь, стал бить руками об пол.

— Скорее, — вскричал я, — он сейчас задохнётся! Скорее, снимите с него эту штуку!

Мы попытались её снять, но она не поддавалась, мы тянули её, дёргали, в довершение всего, литейщицы запаниковали и стали мне кричать, чтобы я что–нибудь сделал. Что я мог сделать? Этот человек, за которого я несу личную ответственность, лежит передо мной посреди пола в гостиничном номере и задыхается, из–за двух девиц, которых я же с ним и познакомил. Я огляделся кругом, ища глазами что–нибудь, чем бы я смог освободить Питера от маски. В последний момент я схватил со стола пивную бутылку и со всего размаха ударил ею по гипсу. Едва ли я осознавал, что делал; я только чувствовал, что должен что–то сделать, иначе Питер умрёт.

Слава богу, это сработало. Гипс раскололся, и мы смогли освободить от него рот и нос Питера. Питер сделал большой вдох, но большие куски гипса всё ещё держались на его лице.

— Боже, спасибо, — прошептал он. — Я думал, что умру здесь.

Так никогда и не была сделана отливка с лица Питера. После того как девочки ушли, он наверное целую вечность отмокал в ванной, так как гипс никак не хотел смываться с лица. Так он и вышел вечером на сцену с красными отметинами, где гипс наиболее крепко пристал к коже. Но когда поползли слухи о случае с литейщицами, я заверил Питера, что в этом нет ничего плохого, ведь немногие могут похвастаться, что чуть не умерли под их ласковыми руками. Но и мне, и ему хотелось поскорее забыть об этом.

Женат на принцессе и на её матери

Пока Питер вновь обретал своё лицо после общения с литейщицами, я разбирался с наиболее восторженными его поклонницами. Вот уже шесть месяцев прошло со дня нашей свадьбы, а мне всё ещё удавалось хранить верность своей жене, несмотря на то, что специфика моей работы, заставляла проводить почти всё время вдали от дома. Несмотря на то, что большинство поклонниц Отшельников Германа были очень мирной и чинной толпой, находились среди них и прелестницы, желающие значительно более близкого общения со своими кумирами. И когда я вернулся домой, мне оказалось нелегко совладать со своими привычками.

Я любил свою жену и дорожил каждым часом проведённым с ней. Где бы я ни был, если у меня намечалось хоть сколько–нибудь дней выходных, я тут же первым же рейсом вылетал в Лондон, мчался на такси в наше небольшое гнёздышко на Эджвэер–роуд, а позже в наши прекрасные апартаменты на Девоншир—Клоуз, которые находились в двух шагах от места работы Маргарет на Харлей–стрит, и бросался в раскрытые объятия Маргарет. Мы счастливы были вместе, но на нашем небосклоне тучи плыли с востока: её всё время беспокоило положение её семьи в Польше.

Мать Маргарет, Алина Слезински, была и остаётся одним из ведущих мировых скульпторов современности. Не прошло и нескольких месяцев после нашей свадьбы, как ей удалось воссоединиться со своей дочерью, а, следовательно, и со мной, переехав к нам жить в Лондон. Для получения ею политического убежища в Англии требовалось доказать, что она может принести пользу Соединённому Королевству и её общепризнанный талант художника полностью перекрывал это условие. После пары ужасно противных посещений Министерства Внутренних дел, мы добились их согласия, и перевезли её к себе.

Алина оказалась замечательным человеком, и жилось нам очень дружно, но во время моих коротких наездов домой, желание посвятить всего себя жене сталкивалось с присутствием дома моей тёщи, что сокращало наше время на любовные игры, так как Маргарет искренне считала, что ночью заниматься сексом нельзя.

— Ночь — время сна, Таппи, — всё время повторяла она мне.

Она считала, что лучше послеполуденного времени для этого нет, но как прикажете мне вести себя, если Алина жила в соседней комнате? И как в таких условиях сохранить романтическое настроение… по крайней мере, нам?

Алина, напротив, жила полной жизнью. Так как её муж был польским принцем, ни о каком воссоединении с ним в Англии не могло быть и речи.

Алина было не только очень красивой, но живой и энергичной женщиной, и за то время как она жила с нами в Лондоне, отбоя не было от её поклонников. Чаще всех бывал в нашем доме лорд Бертранд Расселл, и их ужин часто затягивался до завтрака, и мне, как искушённому в таких делах человеку, было ясно, что они были очень «хорошими друзьями». По крайней мере, у кого–то в нашей семье было время на любовные утехи!

Мои долгие отсутствия, трудности обхождения дома, настаивания вечно–охотливых групиз, ставили моё существование во всё более и более жёсткие условия. Маргарет справлялась с моим вечным отсутствием дома и вела светский образ жизни, она перезнакомилась почти со всеми моими друзьями из музыкального бизнеса, и думаю, считала, что супруги должны уметь жить своею собственной отдельной жизнью. Очень легко при таком раскладе сбиться с пути и, как много и горячо я не любил свою жену, я сбился.

Соблазнение Питера

Стояло лето 1966 года, женат я уже был шесть месяцев, но до сих пор не могу себе объяснить, как это произошло. Может быть, было слишком много выпито, может было слишком много длинных ночей одиночества, но, я даже сразу не понял, когда однажды проснулся с групи в моей постели. Так как моя жена всегда считала, что невозможно мешать личную жизнь с профессиональной, то я и решил, что моя жизнь с Питером здесь, в Америке и является таковой. Девочки не имели никакого отношения ни к Маргарет, ни к любви, ни тем более к семейной жизни. Я был по–прежнему молод и продолжал считать их простой забавой.

Однако, для Питера Нуна, человека, на которого девочки буквально сыпались гроздями, секс не входил в его скрытые планы. Он был молод (если честно, мне было столько же лет, когда мы с Animals впервые приехали в Америку), и вы, может, подумали, из–за всех этих подростковых гормонов, гуляющих по его телу, он стал хватать каждую юбку? Но Питер не был похож на меня я или, скажем, на зверей. Он возвратился в Англию звёздным мальчиком и все эти вопящие и визжащие поклонницы не были для него чем–то новым и, вместо того, чтобы провести среди них отбор, полагаю, он ждал свою особенную. Может быть, ждал ту красавицу–француженку, Мирей Страссе, на которой, только повстречав, сразу женился в ноябре 1968 года; они и до сих пор живут вместе.

Но тогда, в 1966 году поведение Питера для меня и других Отшельников было загадкой. Однако вскоре я понял, что не секс его не интересовал (он был вполне развитым здоровым парнем), а только не терпел он, чтобы его вели.

Раз я — личный его гастрольный менеджер, то если преподам этому мальчику небольшой урок, думал я, никому от этого вреда не будет, и я с энтузиазмом взялся за осуществление коварного плана.

Одним замечательным вечером мы с Карлом Грином (басистом Отшельников) сняли маму с дочкой и привели их ко мне в номер. Питер патологически не переносил одиночества, поэтому на гастролях я всегда выбирал для себя и Питера сдвоенный номер из смежных комнат, чтобы быть всегда рядом, если ему, вдруг, что–нибудь понадобиться. Поэтому, когда мы вошли, я представил их Питеру, который лежал на диване в гостиной и смотрел телевизор. После пары минут обмена любезностями мы с Карлом увели наших новых подружек ко мне, оставив Питера смотреть свою телепередачу.

Я слышал, как телевизор громыхал за стенкой, и мне стало жалко беднягу Питера, поэтому я решил прикрыть дверь в гостиную, но тут я остановился. Ха! Здесь сейчас должно развернуться такое шоу, какое ни в какое сравнение не пойдёт с дрянным кабельным каналом! Я оставил дверь чуть приоткрытой и вернулся к Карлу. Мы с Карлом уже раньше поделили между собой девушек: мне досталась дочь, ему — мать. Они обе были очень милы, но возраст мог поспорить с красотой, и Карл улёгся со старшей в кровать, мы же с её дочкой поселились на полу. И определенно предоставив Питеру наилучший обзор, я приготовился к показу жизни наяву. Я старался так поворачивать мою несчастную подопытную, чтобы её формы ясно виднелись через приоткрытую дверь. Они должны были подтолкнуть Питера на размышление о длинных ночах одиночества.

Когда мы все четверо пришли к естественному финалу, и девушки решили провести остаток ночи у нас, я крадучись медленно подполз к двери, сгорая от желания увидеть реакцию Питера на наш спектакль. Но только Питер, оказывается, уже мирно спал, свернувшись калачиком на диване, в той же позе как мы оставили его несколькими часами ранее. Спал, прижимая к груди своего старого плюшевого медведя.

Надо же проспать всё на свете!

Знаменитый Грейсленд

Несмотря на мои неудачные попытки совратить Питера, он оставался самим собой, и это один из самых желанных мужчин мира, которому стоило только махнуть рукой!

Гастроли продолжались, и Питер мне нравился всё больше и больше. Работали мы много, иногда даже не хватало сил на розыгрыши, к тому же, несмотря на небольшую разницу в возрасте, в мои обязанности входило оберегать и защищать его. Я понимал, что Питер всё ещё нуждается в опёке, и старался всегда быть рядом, и, конечно же, самым ярким воспоминанием оставался тот день, когда я попытался защитить его от Элвиса Пресли, в полной уверенности, что это была глупая шутка какой–нибудь из назойливых вздыхательниц, в том уже, казалось, таком далёком 1965 году, когда я даже ещё и не работал на него. Несмотря на то, что Элвис мило отшутился и простил мне мой промах, эта дурацкая ситуация никак не выходила у меня из головы, и когда Отшельники Германа проезжали с концертами через Мемфис, я не мог не вспомнить о приглашении посетить его Грейсленд.

Я сказал об этом Питеру, но график был настолько плотным, что он не мог себе позволить поехать в гости.

— Тебе, я думаю, стоит сходить, Таппи. Он и тебя пригласил.

— Вряд ли он помнит меня; это тебя он хотел видеть.

— Не сомневайся. Иди, он тебя ждёт, он нормальный парень. Уверен, он будет рад увидеться с тобой. Думаю, он никогда не забудет человека, который отшил его по телефону!

Итак, вот и наступил этот день. Предупредив заранее людей Элвиса о моём визите, я стоял перед белыми башнями Грейсленда. Элвис был дома и встретил меня с радостью, такой же вежливый и обходительный, как и год назад.

— Рад видеть тебя снова, заходи, будь как дома. Познакомься, это всё мои близкие друзья.

Грейсленд изумлял. Я уже достаточно много времени провёл в Америке и повидал много самых невероятных домов и гостиниц, от гламура до сецессии, но Грейсленд поразил меня чем–то особенным. Первое, что мне привело в замешательство, может быть, вам покажется глупым, но это был диван. Такая невероятных размеров, белоснежная яркая штука, и такая длинная, что на нём могло свободно разместиться с десяток человек. Всё здесь поражало размерами, думаю, каждая вещь была раз в пять, по крайней мере, больше натуральной величины.

— Нравится? — вдруг услышал я голос Элвиса у себя за спиной.

— Красота.

Я стоял, как замороженный, не веря глазам своим.

— Это мой дом, знаешь, я здесь живу, — пошутил Элвис.

Мы вошли и расселись на этом диване. Всюду были люди, поодиночке, парами или небольшими группами, многие сидели вокруг огромного белого рояля прямо на полу, корчась от смеха. В большинстве это были мужчины, а те несколько женщин явно были жёнами или подругами остальных гостей. Элвис Пресли оказался тактичным и гостеприимным хозяином, и ему явно доставляло удовольствие, что все гости «занимались собой в расслабляющей атмосфере». Никаких групиз — только друзья. Может быть, у Элвиса и Питера Нуна было очень много общего, и они это чувствовали?

И снова поразил меня Элвис своей скромностью. Один из его друзей принёс целую бадью лимонада, и Элвис сам разливал напитки. Он был наиболее известным человеком в мире, и одновременно в нём не было ни на йоты, ни самомнения, ни самовлюблённости. Рядом со мной сидел скромно одетый человек, в джинсах и ковбойке, и мы разговорились. И когда он начал расспрашивать меня об Англии, к нам присоединился Элвис, его интересовало буквально всё, о чём бы я ни рассказывал. И мне показалось, что ему гораздо удобнее не быть центром внимания.

— Мне бы хотелось побывать там, дружище. Познакомиться с моими британскими поклонниками на их собственной территории. Но, знаешь, есть определённые трудности. У меня есть некоторые обязанности перед моими американскими поклонниками прежде всего.

Он отошёл, и я почувствовал некую лёгкость, которую, думаю, ощущали и все его гости. Только потом я узнал, что Элвис был ограничен в своих передвижениях его менеджером, Полковником. Положение иммигранта полковника голландской армии Тома Паркера было затруднительно, и тот не хотел подвергать себя риску в отказе въезда обратно в Штаты, ради каких–то там иностранных гастролей.

Помимо этого великолепного рояля в гостиной Грейсленда обитала необъятная коллекция гитар; мой взгляд приковала груда стоящих в углу Гибсонов. Один из гостей взял в руку одну и стал наигрывать какую–то до боли знакомую блюзовую мелодию, на что Элвис немедленн6о среагировал:

— О, дружище, как я люблю эту вещь! — сидя, откинувшись на диване, он стал пальцами выбивать ритм по подлокотнику. — Без этой музыки чёрных, никого бы из нас здесь не было. Какова сила!

Я воспользовался паузой и перевёл разговор на музыкальную тему, сказав, что работал с Animals. По лицу Элвиса промелькнула едва заметная тень грусти, когда я упомянул об этой британской группе, но я почувствовал, что снова заинтересовал его.

— Ну, сэр, не скажу, что хорошо знаю этих ребят. Только и знаю их по The House of the Rising Sun.

Он рассмеялся и похвастался мне своим новым золотым Паломино, которого назвал «Восходящим солнцем». Но затем, вдруг, что–то в нём щёлкнуло, и он сделался снова внимательным и обходительным хозяином:

— Великолепная вещь, эта The House of the Rising Sun, а у этого парня, Эрика Бёрдона, волшебный голос. Я не обидел тебя, мистер Райт?

Вот так он предложил мне свою компанию и своё уму непостижимое гостеприимство. И он ещё беспокоился, не обидели ли меня его слова! Я уверил его, что всё, о чём он говорил, было верно подмечено.

Ещё пару часов я провёл в кругу друзей Элвиса. Пора было возвращаться к Питеру. На прощание он пожелал всего хорошего мне и моей жене и просил передать привет Питеру Нуну.

— Мне бы хотелось сходить сегодня на его концерт, но, знаешь, всё так сумбурно. Так стыдно, так хотелось бы иногда выйти отсюда и побывать на чьём–либо концерте, хотя бы на одну минутку. Но не думай, я не жалуюсь; мне повезло в жизни.

Со странным чувством покидал я Грейсленд. Элвис оказался удивительным человеком, да и Грейсленд был как дворец, но он был заточён в нём, хуже чем в тюрьме. Ему повезло в жизни, но когда мы с Питером прибыли на концерт в тот вечер, я искренне посочувствовал издержкам его успеха. Если бы только я знал, что спустя всего каких–нибудь несколько месяцев после встречи с королём рок–н–ролла, я встречусь с будущим претендентом на корону.

8. Судьбоносный звонок

По прогулочной набережной мола

После моего неожиданного столкновения с Элвисом Пресли в его доме в Грейсленде, я искренне поверил, что уже ничего не осталось во внешних атрибутах музыкального мира, что может меня удивить. Это было так, пока Отшельники Германа не покинули Мемфис, и мы не прибыли в Атлантик–Сити и не совершили прогулку по Боурвок. За все мои годы, как я был гастрольным менеджером, это был самая странная поездка, которую я могу припомнить.

Заключительный концерт гастролей Отшельники Германа должны были провести на оконечности этого злосчастного пирса, но устроители забыли подумать о самом малом: как нам туда добраться. Тысячи поклонников запрудили этот знаменитый прогулочный мол, не оставив Питеру и его ребятам ни малейшего шанса. Они здесь были уже с самого утра, и, поддавшись панике, устроители начали уже было подсчитывать убытки; и не нашли ничего лучше, как нанять для нас грузовой фургон!

— Это единственный способ доставить вас ребята в сохранности на место, — такими словами встретил нас один из устроителей. — Это стадо девиц просто неуправляемо, они все будто посходили с ума, и нам нужно было что–то срочно предпринимать.

Небольшой серовато–платиновый грузовик открыл перед нами свой зев и не без трепета мы нырнули внутрь. Окошки были закрашены чёрной краской, и в жуткой тесноте мы испытали на себе в полной мере, что такое клаустрофобия. Но фургон был нашей единственной возможностью, и мы медленно продвигались по этой прогулочной дорожке.

Но не преодолев и половины пути, мы поняли по звукам доносящимся с наружи, что наши поклонники догадались, кто находится внутри грузовика. Они просто взбесились. Мы слышали, как они взбирались на крышу и били чем–то по железным стенкам. Грузовик начал качаться и трястись, и хаосом внутри отразился беспорядок снаружи. Из–за шума и грохота водитель не был в состоянии слышать нас, и мы сильно забеспокоились, что рухнем все в воду. Воздуха внутри стало не хватать, мы были заперты и откровенно перепугались.

Прибыв на место, Питера было уже не унять, и пока мы стояли там и, наслаждаясь свободой, буквально, пили свежий воздух, он в ярости, вопя, набросился на устроителей.

После окончания выступления нам не оставалось ничего другого как лезть обратно в фургон. Не думаю, что кому–нибудь из нас хотелось повторить этот кошмар. Но мы использовали этот шанс и доверили свои жизни этому несчастному фургону. Hard Day’s Night eat your heart out! Я боялся думать, что наше возвращение в гостиницу могло стать ещё более жутким, по сравнению с уже испытанными нами переживаниями, и этот ужас и стал главной причиной, почему я ушёл от Отшельников Германа.

Не надо говорить о том, что, уже находясь в безопасности в гостинице, была вызвана полиция, для разгона этих толп. Девочки были близки не только к тому, чтобы разобрать наш фургон на детали, но и разнести всю гостиницу по кирпичику, чтобы только добраться до Питера и его группы.

С Билли–Джо

По окончании гастролей, мы отправились в Нью–Йорк, где мне предстояло разбирать почту в конторе Боба Левина. Я как раз был погружён в борьбу, проходящую с переменным успехом по сочинению ответов очевидца нетерпеливым поклонницам, когда в контору вошла жена Боба Левина, Кати, вместе с Билли–Джо, подругой Аллана Кларка из Hollies.

Я уже встречал Билли–Джо, но она тогда выглядела совсем по–другому. Стояла душная предполуденная жара, обыкновенная для этого времени года в Нью–Йорке, и я всегда поражался насколько сексуальнее выглядят женщины в такую погоду. Не припомню, что я когда–либо был благодарен такой высокой влажности воздуха, как в тот раз. С моего рабочего места были хорошо видны бусинки пота, скатывающиеся в расщелину между холмиками Билли–Джо.

— А где Боб? — оглядывая помещение, спросила Кати.

— Прямо за тобой, белочка! — Боб, обняв свою жену, уткнулся носом в её шею. — Ты вся горишь. Вот такую я тебя обожаю!

— Ну, пожалуйста.

Так о чём я хотел сказать? Думаю, кому–то придётся охладить пыл, если даже взрослые пары, прожившие много лет вместе, были не против пофлиртовать на людях. Не видно было, что они этим и ограничатся, поэтому, когда раскрасневшийся Боб Левин объявил перерыв на кофе, я с облегчением подумал, что неплохо было бы оставить их одних.

— Вы присоединитесь ко мне выпить молочного коктейля? — спросил я Билли–Джо.

Она оглянулась на обнимающихся Кати и Боба и кивнула. Мы шли по коридору, а вдогонку нам нёсся заливистый смех Кати.

Мы заняли первый свободный диванчик и заказали по молочному коктейлю.

— Думаю, что у нас будет достаточно времени, — со смехом сказала Билли–Джо, распаковывая соломинку.

Пользуясь моментом, пока она занималась своим коктейлем, и сидя напротив, я стал её рассматривать. Симпатичная, и в лице у неё было что–то особенное, делающее её ещё привлекательней. Её светло–каштановые волосы, свободно спадающие на плечи, слиплись от жары и волнистыми стрелками подчёркивали её небольшие дерзко торчащие грудки. Я чуть не поперхнулся, когда глаз спустился к выпирающим сквозь тонкую ткань маячки соскам и тёмным намокшими от пота полоскам, очерчивающим снизу каждую из её грудок. Я представил, что уже держу эти сосочки в своих губах, слизывая пот её кожи…

— Таппи? — Билли—До должно быть, что–то мне говорила, потому что, посмотрев пристально на меня, она рассмеялась. — Нравится то, что ты видишь?

— Определённо, — произнёс я и, вытянув губы в поцелуй, подмигнул ей.

— Я сама по себе, Таппи. Я свободна делать, что нравится, и я хочу с кем бы то ни было переспать.

Мелкими глотками она потягивала свой коктейль, и когда её стаканчик опустел, она прижала холодное стекло к щеке. Немного подвинувшись, она провела пальцами ноги по моей ноге.

— У меня идея. Слишком жарко, чтобы думать о работе. Не поехать ли нам к тебе? Я бы с удовольствием приняла бы холодный душ.

Она бросила взгляд на массивную выпуклость на моих брюках.

— Да, и ты тоже, похоже, не против проделать такое же с кем–нибудь.

— Думаю, эта жара так подействовала на меня, — рассмеялся я, жестом показывая себе на брюки. — Но звук льющегося душа нам бы не помешал. Чёрт побери, пошли сделаем же это! Уверен, Боб даже не заметит нашего исчезновения… Да, но до моей гостиницы мы доберёмся гораздо быстрее, чем до моего дома. Джерри, парень с которым я делю свой номер уехал к своей девчонке на все выходные, так что вперёд в гостиницу.

— Это даже лучше, сказала Билли–Джо, хватая меня за руку. — Там нам никто не помешает.

Мы выбежали из кафе, смеясь как подростки. Я окликнул такси, и вскоре мы уже были в моём номере Сити—Сквера. Билли–Джо, смеясь, повернулась ко мне и сдёрнула с себя эту чёртову одежду, бросив её на пол.

— Уф! Так–то лучше. Ненавижу эти липкие и горячие тряпки.

Её руки прошлись по груди, оставляя искрящиеся полоски пота.

— Ну, где у тебя душ?

Я окаменел. Я смотрел ей вслед, пока она не пересекла комнату и не скрылась в душе. Послышался шум воды, и моё воображение словно взбесилось.

— Ну, ты идёшь или нет? — окликнула меня Билли–Джо.

Дважды меня просить было не надо. Быстро сбросив с себя всё, я прыгнул к ней. И… задохнулся от ледяной воды. Но вскоре тело привыкло, и я стал в состоянии обратить своё внимание на более важные вещи. Вид струящейся холодной воды по обнажённому телу Билли–Джо был гипнотическим. Её соски напряглись и стояли торчком навстречу холодным струям — дольше я терпеть не мог. Я притянул её к себе, но она изогнулась и, смеясь, выскользнула.

— Будь умницей, Таппи, веди себя прилично, — строго произнесла она и протянула мне кусок мыла. — Я хочу, чтобы мне потёрли спинку.

У меня вырвался стон, но я сделал, о чём меня просили. Долго, медленно я втирал душистое мыло в кожу — спина, её попка. Но ничто не могла остудить моего пыла. Билли–Джо стала медленно двигаться навстречу моей руке, и вскоре струя стала бить прямо ей в спину. Мыльная пена стекала по попке, очерчивая её прелестные формы. Её ноги заскользили, я подхватил её и с размаху, на всю глубину всадил в неё своего самца.

— Да, да, да! — вскричала Билли–Джо. — Давай же сильнее, ты, мерзавец!

Почти умирая от счастья, я бился в неё до отчаянной боли в паху. Но вот она повернулась ко мне лицом, и я подхватил её на руки, а её ноги обвили мои бёдра. Вода вбивала нас свои струи, пока мы трудились на пути к цели. Я оказался впервые с женщиной полностью мокрой! И жаловаться мне было не на что!

Мы с Билли–Джо провели под душем не меньше часа, изучая и испытывая тела друг друга. Но это было только началом нашего марафона, протянувшегося с полудня пятницы до самого утра понедельника. Мы пропали для окружающего нас мира. Я отключил телефон, а на дверь повесил «Не беспокоить». Мы ели, не вылезая из постели, когда нам хотелось есть; а в перерывах между пожарами желаний, у нас было шампанское и фрукты.

Но вместе с нашим просыпанием утром понедельника проснулась и реальность. Мы рассмеялись, окинув взглядом, во что превратили мы за эти дни и ночи мой гостиничный номер: столы опрокинуты, полотенца, простыни, наша одежда всё вперемешку лежало на полу, будто их кто–то, ими играя, завязывал в тугие узлы, даже спинка кровати съехала со своего места. На всём оставались следы нашей борьбы, и мне пришлось рывком освободить заднюю стенку, на которой так и осталась большая вмятина. Она была сделана из большого железного листа, и на нём навсегда запечатлелось воспоминание о незабываемо проведённых выходных.

Проводив Билли–Джо до лифта, попрощались. Мы оба понимали, что такого уже никогда не повторить. Хотя и говорила мне о том, что она свободна в своих желаниях, я понял тогда, что нет человека преданней, чем она. И, несмотря на то, что выходные прошли под знаком Венеры (или Марса), я испытал к ней нежнейшие чувства, когда почувствовал грусть при виде того, как она уходит. Последний долгий поцелуй и вот Билли–Джо уже нет, а я медленно спускаюсь по лестнице на завтрак в гостиничное кафе. Может, глядя на меня, лица людей в то утро посветлели?

Возмущённые соседи

Я обрадовался, увидев Питера Нуна, попивающего кофе. Я знал, что он тоже остановился в Сити—Сквере на выходные, и мне захотелось поболтать с ним. Я не стал говорить ему о Билли–Джо, сказав только, что у меня был страшный жар, и я провёл всё это время в постели, но я понял по его глазам, что он догадался, какого рода был этот жар.

Мы допивали свой кофе, когда к нам подошёл менеджер Питера, Харви Лисберг, он весь трясся от бешенства.

— Таппи! Может быть, ты объяснишь мне, потому что ни один из этих жуликов не хочет мне помочь, — кинул Харви в сторону служащих. — Ты не знаешь, кто поселился в 301 номере?

О, матерь божья. Это же мой номер. Но ни один мускул не дрогнул на моём лице, зная насколько страшен бывает Харви в таком настроении.

— А что? Что–нибудь случилось? — спросил я, стараясь придать себе невозмутимый вид.

— Случилось!? Да, случилось то, что моя мама остановилась в 302–м и ни секунды за все выходные она не сомкнула глаз. Я оставил её здесь, думая, что это будет для неё прекрасным отдыхом, а вместо этого ей пришлось пережить самые ужасные моменты своей жизни из–за какого–то гада в соседнем номере. За стенкой всё время были какие–то визги, вопли, слышалась возня. Она поклялась, что не переживёт ещё одних таких выходных и устроила сегодня утром мне целую истерику. Пришлось даже сменить ей номер. Она всю жизнь была приличной тихой еврейской женой, она даже представить не могла, что можно так вопить. Я его убью, задушу собственными руками, дай только мне до него добраться!

Питер, должно быть, догадался по моему огорчённому лицу обо всём, что происходило в эти выходные, но хранил молчание. Он сделал вид, что закашлялся, поперхнувшись своим кофе, и Харви стал хлопать ему по спине.

— Ну–ну, сейчас всё пройдёт, Питер! — с нежностью в голосе сказал Харви, быстро сменив своё настроение. — А вот и моя мама. Мне очень нужно, чтобы от этой гостиницы у неё осталось хорошее впечатление.

Направляясь прямо к нам, лавировала между столиками мать Харви. Она выглядела действительно очень смущённой; я не мог поверить, что темой разговора этой пожилой дамы стану я, и в гротескных выражениях услышу комментарии к нашим с Билли–Джо приключениям, но, по крайней мере, её появление дало время Питеру подавить в себе приступ готового вырваться наружу смеха.

— Это ужасно, это просто ужасно, — пробормотала она, прикладывая платок к глазам. — Ты просто должен увезти меня из этого ужасного места, Харви. Я больше не вынесу. Что за народ здесь обитает?

Харви усадил свою маму за наш столик, я же почувствовал, как моё лицо всё запылало, когда она разразилась рассказом о проведённых здесь ею выходных. Питер был явно в бедственном положении и старался не видеть, как с каждым её словом я всё более и более вжимался в свой стул.

— Не переживайте так, миссис Лисберг, — сказал я, когда она кончила, и дружески погладил её по руке. — Уверен, эти люди в соседнем номере смотрели какой–то фильм по телевизору и просто слишком эмоционально переживали. Современное кино очень громкое, знаете ли? Но мне уже пора, простите.

Вылетев из гостиницы, я успел заметить, как Питер подмигнул мне и растворился во взрыве смеха, чем сильно смутил и Харви, и его еврейскую маму. Мои чувства смешались — это же я оказался виновником травматического опыта миссис Лисберг. Я попробовал вспомнить какой–нибудь из тех прелестных моментов, проведённых с Билли–Джо. Но и это не помогло.

Поехал домой, принял душ, переоделся, сел за работу. Но перед глазами стояло заплаканное и растерянное лицо миссис Лисберг, и я подумал, что, наверное, не одну миссис Лисберг потревожили мои выходные, проведённые вне реальности.

— Где ты, чёрт побери, пропадал? — набросился на меня Боб Левин, когда я вернулся в контору.

— Прости, Боб, знаешь… гм… семейные дела заняли все выходные.

— Неужели? А Билли–Джо, что с ней случилось? Она стала ближайшим другом вашей семьи? Молчи, ничего не говори! Аллан весь извёлся, да ещё и тебя нигде не могли найти. Ну и как обычно, Таппи, я прикрыл твою задницу. Ладно, ты здесь, и теперь иди, собирайся. Едешь в Огайо.

— В Огайо? С кем?

Мистер Комо и мистер Райт

Перри Комо стал ответом на мой вопрос. Я встретил его в Нью–Йоркском аэропорту, и мы полетели уже вместе в Кентукки Дерби. Он настоял, чтобы наши места были рядом — ему хотелось узнать меня поближе. Естественно я слышал о Перри прежде, как о талантливейшем эстраднике, но к концу полёта я проникся уважением к нему и как к сильной личности и гениальному человеку. Мои обязанности в Тин—Мейл сводились к тому, что мне приходилось общаться с морем начинающих и молодых артистов, и было здорово снова вернуться к работе с настоящим, опытным профессионалом.

Мы прилетели в Кентукки и стали готовиться к шоу, которое должно было состояться этим же вечером. О гостинице заботиться не пришлось, так как Перри предпочёл улететь по–возможности сразу после выступления домой.

Я чуть–чуть волновался за шоу, но Перри не разочаровал меня. Он пел с оркестром, и его манеры были безукоризненны. Чтобы добавить немного шарма, один из номеров Перри сопровождала поющая танцевальная группа, Young Americans. Они представляли собой чистенький выглаженный идеал подрастающего поколения нации в звёздно–полосатых шёлковых костюмах. Мне было приятно посмотреть ради разнообразия, настоящее семейное представление.

Я зарядился отличным настроением и по окончании проводил Перри до его лимузина.

— Мне было очень приятно с вами работать, мистер Комо, — сказал, пожимая ему руку. — Не часто приходится встречать таких симпатичных людей.

— Благодарю вас, Таппи, приятно это слышать. Берегите себя, и я надеюсь, что однажды нам снова удастся поработать вместе.

Я стоял и махал рукой, пока лимузин не скрылся из виду, потом вернулся в театр. Настроение было превосходное, и у меня было только одно желание: как можно дольше его сохранить. Мне захотелось вернуться на сцену и постоять там, где всё это только что происходило.

Уже поздно вечером я смог плюхнуться на гостиничную кровать, и я подумал, как было бы здорово в старости стать таким как он. Меня охватила тоска по своей польской принцессе, я представил, как по возвращению в Лондон, увижу её снова.

Счастливые совпадения приводят к новому начинанию

Но накануне отпуска (я уже собрал вещи, чтобы вернуться в Лондон и, наконец–то, увидеться с женой) мне позвонил Час Чандлер. Час ушёл из Animals сразу за мной; гастроли, которые группа проводила вместе с Отшельниками Германа, стали для неё последними. Мне было приятно снова услышать его голос. Я стал извиняться, что ушёл из группы, стал говорить, что за всю мою жизнь у меня не было работы лучше, хотя мне и пришлось в который раз на тысячи миль уехать от своей жены, но я ни секунды не хотел изменить что–нибудь в моей жизни.

У Часа, однако, как оказалось, были свои грандиозные планы. После опыта, накопленного в работе с Animals, он не торопился присоединиться к какой–нибудь другой группе. Час решил заняться менеджментом, и в этот знаменательный вечер он собирался посмотреть одно перспективное предложение.

— Таппи, не мог бы ты пойти со мной сегодня? Мне очень необходимо твоё мнение, мне кажется, я нашёл здесь что–то очень особенное.

Я с радостью согласился, даже не предполагая, что это может изменить всё моё будущее, и, надеясь снова увидеть Часа, я отложил свой полёт и отправился в Cafe Wha?, которое было (и есть) одним из самых знаменитых ночных клубов Гринвич—Виллиджа, и надолго связал свою судьбу с «чем–то очень особенным».

Стоял сентябрь 1966 года, и знатоки Виллиджа увлекались джазом и блюзом. Час появился с одной девицей по имени Линда Кит. Линда была бывшей девушкой Кита Ричардса и уже видела выступление этих ребят, которые её очень привлекли. Она уже пыталась заинтересовать ими менеджера Камней Эндрю Луга Олдхема, но он отказался, сославшись на то, что «не видит у них будущего», но Линда не сдалась. Услышав, что Час Чандлер собирается заняться продвижением каких–нибудь новых музыкантов, она позвонила ему и с жаром начала рассказывать ему о музыкантах, которых увидела в Cafe Wha?

Сейчас уже не верится, что цепь случайных совпадений могла не привести к изменению музыкальной истории, но для нас эта цепь тогда не оборвалась. Мы с Часом добрались до Cafe Wha? и устроились за столиком рядом с крошечной танцплощадкой.

— Я уже видел этого парня вчера, — начал было объяснять Час. — Думаю, из него выйдет толк, но всё же, мне бы услышать и твоё мнение, ведь это, Таппи, большой для меня шаг.

— Не волнуйся, Час. Рад всегда тебе помочь. Э, да они начинают.

Они отлично сыгрались и начали жарить популярные соул- и рок–мелодии, да так, что Cafe Wha? заходило ходуном. Мне было интересно, что же нашёл Час в них такого особенного — ничего выдающегося в их исполнении я не видел. Так продолжалось недолго, пока их гитарист не погрузился в длительное соло. Этот парень был поистине невероятен; казалось, мелодия лилась из него самого. А когда сменился темп, он заиграл на гитаре зубами, когда же началась бешенная гонка, он взял и стал играть, держа гитару за своей спиной.

Час заметил мой восторг.

— Этот Джимми Джеймс ещё та штучка, не правда ли? — проговорил он, нагнувшись ко мне и улыбаясь во весь рот, показывал в сторону гитариста своей кружкой, чуть не пролив пиво.

— Ты абсолютно прав!

Я наблюдал, как Джимми медленно двигается по крошечной сцене, в то время как толпа выла от восторга, ловя каждое его движение.

— Знаешь что, Час? Я бы узнал его из тысячи.

В перерыве Джимми подошёл к нашему столику, и Час представил нас друг другу.

— В действительности меня зовут Джимми Хендрикс, — сказал он мягким, очень приятным голосом. — Этот Джимми Джеймс существует только для группы.

Совершенно ясно было, что Джимми — отличный парень, но как только он сел за наш столик выпить и поговорить о своём будущем с Часом, в моём мозгу завертелась мысль, что мы где–то прежде с ним уже встречались. Наконец, изнемогая от любопытства, я спросил его:

— Не думаю, дружище, — сказал Джимми, внимательно вглядываясь в моё лицо. — Но в вас действительно есть, что–то очень знакомое. Вы работаете в бизнесе, верно, да?

— Да, это так. Таппи был вместе со мной с самого образования Animals, но мы потеряли его год назад, он ушёл в Премьер.

— И вы без меня уже не смогли дальше продвигаться, не так ли, Час?

— О, да! Именно так! — чуть не поперхнулся Час, сделав слишком большой глоток.

Но Джимми снова очень внимательно посмотрел на меня:

— Премьер, это не Примьер—Талант случайно?

— Да, верно.

Джимми щёлкнул пальцами и рассмеялся:

— Вот откуда я вас знаю, Таппи! Я играл в Парамаунте с Малышом Ричардом. Иисусе, что за день это был! Я один из тех парней, который помог тебе впихнуть его в лифт.

— А! Тот гитарист в такой шапке из медвежьего меха!

— И не напоминай! — прикрывая рукой голову, застонал от смеха Джимми.

— Но ты был великолепен, несмотря на шапку; помню, помню, ты единственный из всей группы, кто остановился, чтобы помочь мне впихнуть все эти мешки.

— Слушай, дружище. Кто ещё заставляет своих музыкантов так нелепо одеваться, как… неужели они добровольно на это идут!

Мы наперебой попытались объяснить удивлённо смотрящему на нас Часу, что происходило в тот вечер в театре Парамаунт в апреле 1965 года у Супи Сейлза, преподавшему Малышу Ричарду урок хороших манер.

— Я рад, что вы уже знакомы, — прервал наши воспоминания Час, — потому что я намерен взять Джимми в Англию буквально через пару дней. Знаю, знаю, Таппи, ты собираешься вернуться, мы устроим ему гастроли, и я действительно был бы рад, если бы ты согласился помочь нам с Джимми в этом, что скажешь? Как в старые добрые времена с Animals, а?

«Как в старые добрые времена» было не совсем то, о чём я мечтал. Джимми явно был невероятно талантлив, но готов ли я был опять окунуться в гастрольный режим, правда теперь уже по Британии и с новой, неиспытанной программой? Это как раз было то, от чего я удачно сбежал год назад. Я попытался в двух словах объяснить Часу моё положение, и, казалось, он понял, что я имел в виду.

— Мне бы очень не хотелось наседать на тебя, Таппи, мне просто нужен человек, которому бы я полностью мог доверять, и нужен прямо сейчас. Слушай, там будет много бумажной работы. Знаю, это пойдёт в разрез твоим планам и может звучать, как если бы я хотел свалить на тебя всю чёрную работу, но в любом случае, мне больше не на кого положиться и я не знаю никого, кто бы так хорошо не разбирался в наших делах. А как на счёт того, чтобы взять долю в менеджменте и помочь мне запустить Джимми Хендрикса на орбиту?

Это было фантастическое предложение и как раз такое, о чём я мечтал, к тому же оно давало мне шанс залечь в Лондоне с Марго и испытать себя в новом для меня деле, да ещё поднабраться опыту. Конечно, не Голливуд, но мне вполне бы хватило и такого.

Аним–Экспириенс

Эта короткая встреча в одном из продымлённых клубов нью–йоркского Гринвич—Виллиджа стала началом моей долгой работы в лондонской компании Аним, созданной Часом и Майком Джеффери. Они поделили между собой дело пополам, причём денежные заботы достались Майку, а Час сконцентрировался на издании пластинок. Я же вступил в совершенно незнакомую мне жизнь.

24 сентября 1966 года в Лондон вместе с Часом прилетел никому неизвестный гитарист из группы Blue Flame. В полёте они решили изменить две буквы в его имени и с того момента он стал просто — Джими. В этом он оказался не одинок: мы унаследовали и Эрика Бёрдона с его Новыми Animals, и Сет Алана Прайса и целый ряд имён приобретённых связями Майка и редкой способностью Часа находить новых талантливых музыкантов (Goldie and the Gingerbreads, The Soft Machine, Eire Apparent, Императора Роско (ведущего музыкальных передач на Би–Би–Си), Маделину Белл и ещё несколько имён).

ООО Аним располагалась по адресу 39 Джерард–стрит, которая теперь проходит по лондонскому Чайна–Тауну. Я с гордостью входил в четырёхэтажное кирпичное здание с бронзовой табличкой с названием нашей компании на двери, явным уважением времени, проведённому Майком и Часом с Animals.

Китайский ресторан и таинственное тёмное строение соседствовали с нашей конторой. Неизвестное здание располагало нас к разным догадкам и фантазиям, подогреваемыми входящими и выходящими из этого места эффектными девицами и парнями в дополнение к очень необычным личностям, с совершенно незапоминающейся внешностью. Все мы сошлись на том, что там находилась одна из подпольных порно–студий. Мы располагали достаточным пространством и делили здание с Теренсом Донованом, фотографом журналов мод, так что через нас поднималось к нему в студию достаточно хорошеньких девушек. И конечно, ничто не ускользало от моих глаз.

Я люблю окунаться с головой в работу, и контора предоставила мне этого добра сполна. Наша команда с Часом и Майком во главе оказалась очень сильна, я давно и хорошо знал их и уважал обоих. Час поселил Джими Хендрикса в гостинице Гайд—Парк-Тауэрс на Инвернесс—Террас и договорился с двумя британскими музыкантами, чтобы сформировать для него группу: Мич Мичеллом, замечательным барабанщиком, ранее работавшим с Джорджи Феймом, и Ноэлом Реддингом, которого Час впервые услышал на прослушивании для Новых Animals. И Опыты Джими Хендрикса родились.

Hey Joe

В октябре Опыты вместе с Джими отправились во Францию на свои первые четырёхдневные гастроли в качестве группы–поддержки Джонни Холлидея. Но незадолго до того Час устроил для Джими и его группы запись. Час был доволен результатами и попросил меня прийти и посмотреть над чем они работают.

Направляясь на студию Ди–Лейн–Ли на Кингсвей, где трудились ребята, я даже не мог себе представить, что стану очевидцем музыкальной истории. Это был их второй студийный день. Они прервались всего на несколько минут, перерыв на отдых был на удивление коротким. Джими, казалось, был расслаблен, он медленно подошёл ко мне, поприветствовал, Час был его полной противоположностью, он схватил меня за руку, как только я вошёл.

— У нас будет сорокопятка, Таппи. Без сомнения, она будет отлично продаваться!

И уже сердитым голосом добавил:

— Только не говори Джими, о чём я только что тебе сказал, я намереваюсь вытащить из него ещё что–нибудь. Не хочу работать с самодовольным болваном.

— Ты продюсер от бога, Час Чандлер, — рассмеялся я.

— Я такой весь, и мне нравится это, — расплылся в улыбке Час.

Я оставался там с час, с интересом наблюдая за их работой.

— Звучание хорошее, но я хорошо знаю эту песню.

— Естественно, это один из номеров, которые мы слышали в их исполнении в Cafe Wha? — «Hey Joe». Именно из–за неё я и решился на этот шаг. — Он взглянул на ребят. — Попомни мои слова — она станет его визитной карточкой.

На этих словах я попрощался и отправился домой, где ждала меня жена. Шёл и вспоминал Animals, их первую запись, которую они сделали за один вечер. Но к 1966 году записывающий процесс уже стал длиться значительно дольше. При мне писалась The House of the Rising Sun — заняло это всего четыре минуты, но Hey Joe оказался гораздо более длительным проектом.

Также как и The House of the Rising Sun, Hey Joe считался народной мелодией, которую Джими приспособил под свою уникальную манеру игры. Её аранжировал композитор и фолк–певец Тим Роуз, медленную версию которой и слышал Час в Гринвич—Виллидже. У него ещё оставались деньги, чтобы заплатить за дополнительное студийное время, но окончательный вариант доказал, что эти дни они провели не зря. Теперь Часу оставалось только найти подходящую граммофонную компанию, чтобы её издать.

Это оказалось не совсем так легко, как думалось. Мечта Часа, раскрыть талант Джими, не нашла мгновенно, как ему хотелось, отклика среди воротил британской музыкальной индустрии. В конце концов, ему пришлось обратиться к Майку Джеффери, чтобы он, использовав свои связи, издал Hey Joe на одной из французских масс — Барклай—Рекордс. Мы все надеялись, что участие Джими в британских гастролях сможет убедить публику нажать на отечественные фирмы, и нам было бы гораздо легче распространить её дома.

В итоге мы срубили золото с новой независимой компанией, основанной менеджерами группы The Who. Трэк–Рекордс нарисовалась очень вовремя; совсем как такое же случилось с Часом. Они заключили контракт с Опытами Джими Хендрикса и издали Hey Joe на Полидоре.

Репутация Джими продолжала расти, и положение сорокопятки в горячем британском списке нас радовало, но я наотрез отказался последовать за ними на британское гастроли. Они сорвались с места, а я остался. Какое счастье вернуться домой. Я мог, наконец, приходить домой к жене после рабочего дня, проведённого в конторе. К этому времени, у её матери, Алины, была уже своя студия, и финансовое положение семьи позволило выкупить наш дом. Моя семейная жизнь расцветала. Наконец, наша жизнь смогла войти в нормальную колею.

— Мне очень жаль, Тап. Я знаю, какое отвращение у тебя вызывают гастроли, но…

— Час! Мы же договорились! Ты обещал мне только бумажную работу, дружище.

— Да, но, только один раз. Обещаю, Таппи, только один. Мне нужен человек, которому бы я доверял как себе. Это американцы, Айк и Тина Тёрнеры, это их первые сольные гастроли по Британии. Им нужен твой опыт, Таппи. Обещаю, это ненадолго.

Гастроли с Айком и Тиной

И вот я в 1967 году погрузился в работу, которую клятвенно обещал себе навсегда покинуть. Радости по этому поводу особенной я не испытывал, но Час был всегда добр со мной, а перечить Майку Джеффери я не хотел. Да, только один… после всех остальных…

Я поехал в гостиницу в Кенсингтоне, где остановились Тёрнеры, и представился. Они только–только прибыли из аэропорта, прилетев чуть ли не с противоположной стороны земного шара, но встретили меня тепло и показались мне очень милой парой. Тина с сожалением рассказала мне, что детей пришлось оставить дома в Калифорнии.

— Было бы нечестно с нашей стороны тащить их сюда с собой.

Но большее время она молчала и внимательно слушала наш с Айком разговор, казалось, она предвосхищала про себя каждое наше слово.

Мы обсудили завтрашнюю поездку в Брайтон, где должен был состояться первый концерт этих британских гастролей. Их River Deep, Mountain High только что взлетела на самый верх британского списка популярности и получила значительно более горячий приём, чем дома в Штатах, поэтому и Айк, и Тина с нетерпением ждали встречи со своими английскими поклонниками.

На следующий день мы двинулись в путь. По плану Айк с Тиной должны были ехать со мной, а их группа следом во взятом напрокат микроавтобусе. Пока я вёл машину, Айк с Тиной ни секунды не умолкали; они обсуждали предстоящие выступления, делились рассказами о детях и произвели на меня вполне нормальное впечатление. Моё первое впечатление о Тине как о тихой, скромной женщине, подтверждалось каждым сказанным ею словом; это именно Айк, о котором я уже был много наслышан, говорил всё время. Бессомненно он был главным в семье; а тихий голос Тины, доходящий до шёпота, казалось, вторил ему.

Но сразу, после первого же их выступления в Брайтоне, я понял, Айк и Тина не были обыкновенной эстрадной парой. Я могу с искренностью заявить, что Айк и Тина Тёрнеры, увиденные мною на сцене, волновали и заводили меня, как никто с кем мне пришлось когда–либо работать. Оказалось поистине бесценным оставить стабильное лондонское существование ради возможности каждый вечер видеть их выступление. В машине у меня был встроенный проигрыватель Филипс, не такой роскошный по сравнению с нынешними его сородичами, но в то время он был верхом совершенства электронной техники.

Самые счастливые моменты моей жизни связаны с проигрыванием сорокопяток тогда в машине, и возможностью петь вместе с Айком и Тиной, пока мы добирались до очередного места. Элвис Пресли, Битлы, старая классика соул и блюза, заводили их не меньше меня. Временами такие поездки казались мне даже лучше, чем сами их концерты. Незабываемые впечатления. И так как Айк с Тиной отдыхали в моей компании, с каждым разом наши переезды становились всё более и более приятными, наполняемые нашим смехом и песнями. У Тины, может быть, и тихий голос, когда она о чём–нибудь рассказывает, но слушай, дружище, что за чёрт в неё вселялся, когда эта девчонка начинала петь!

Конечно, сейчас, когда я пишу эти строки, заманчиво взглянуть на те дни, проведённые с Айком и Тиной в свете последних разоблачений их отношений и насилия, о котором Тина сказала, что испытывала на протяжении всего их замужества, но дело в том, что мне самому Айк Тёрнер понравился.

Не поймите меня неправильно, Тина мне тоже понравилась; у нас стало традицией каждое воскресенье ездить в Петтикоут—Лейн. Они полюбили Лондон и настаивали, чтобы после каждого выступления я отвозил их в столицу в их гостиницу, как бы далеко не заносил их гастрольный план. Я не был против; по крайней мере, я спал в своей постели, даже если мы возвращались только у утру.

Они выступали в Блэкпуле. Когда мы туда приехали, я отвёз прямо к пирсу, чтобы проверить звук. Я хотел убедиться, что всё уже готово. Впервые я работал с большим оркестром, включая медные духовые. Когда всё было проверено, мы решили найти приличное место, где можно было бы поесть перед концертом, так как после концерта времени у нас уже на это не было бы.

В шесть часов мы нашли приличный китайский ресторан. Ресторан открылся для посетителей незадолго до нас и почти все столики были свободны.

— Мы можем найти столик на троих человек? — спросил я парня–китайца за стойкой.

Вдруг перед нами возник другой китаец и замахал на нас руками:

— Нет–нет! Извините, но все столики сегодня уже заполнены. Для вас нет ни одного столика. Пожалуйста, уходите.

— Заполнены! Что вы имеете виду, когда говорите, заполнены? — спросил я, показывая на пустые столы. — У вас заказана частная вечеринка?

Парень за стойкой напрягся, и повторил:

— Как я сказать, мы заполнены! Пожалуйста, уходить прочь, кыш.

— Ладно, — произнесла Тина, легонько потянув меня за руку. — Пошли, найдём что–нибудь ещё; мы уже бывали здесь до этого.

Я посмотрел на неё с удивлением, и вдруг до меня дошло, в чём всё дело. Нам отказали потому что Айк с Тиной — чёрные! В ярости я схватил ближайший столик и швырнул его в угол.

— Это моя страна! — вскричал я. — И здесь тебе ничего не принадлежит, так почему бы тебе не отправиться обратно в свой Китай, в которым принадлежит тебе всё!?

Интересно, что возомнил себе этот скользкий ужасный тип? Пока Айк с Тиной пытались меня вытащить наружу, я метал в адрес этого парня страшные оскорбления, на которые мог быть только способен грузчик в порту. Он закричал что–то по–китайски, и из кухни выбежало ещё несколько китайцев, вооружённые топориками для рубки мяса.

— Ну, давайте, подходите, ну! — крикнул я им, приготовившись к сражению. — В чём дело? Уже испугались?

Я уже совсем вышел из себя и полностью потерял контроль. Тогда Айк взял и со всей силы пнул меня в сторону двери, и я вылетел вон. Дверь за нами тут же заперли на замок.

Когда Айку и Тине удалось меня полностью успокоить, мы нашли небольшую рыбно–мясную лавку и, сев снаружи за столики, сели обедать. Они улыбались, вспоминая мою недавнюю вспышку гнева, и разъяснили мне, что для них это имело очень большое значение и что им слишком часто приходилось сталкиваться с такого рода дискриминацией. Несомненно, слишком часто и даже незначительные возражения были не лучше. Этот случай ещё больше укрепил нашу дружбу. Я доказал им на деле, а не на словах, что цвет их кожи не имеет для меня ни малейшего значения, нечто такое, что они оба особенно ценили.

По выходным Айк оставался в гостинице, а я забирал Тину и водил её по воскресному утреннему базару, часто к нам присоединялась моя жена. Но никто из нас не мог состязаться с Тиной в страсти к столам со всякой рухлядью. К концу гастролей у неё накопилось столько разного барахла, что мне пришлось помочь ей упаковать его, чтобы отправить морским контейнером в Калифорнию. Не было никакой возможности перевезти это самолётом.

Но в этой паре роль весельчака всё же отводилась Айку. Это было не просто желание пошутить, это была настоящая страсть, даже если ему приходилось за это расплачиваться самому. Но к своим выступлениям он готовился очень серьёзно; это распространялось даже на его причёску. И это именно то из–за чего я испытал на себе его знаменитый вспыльчивый характер.

У Айка был некий ритуал перед каждым выступлением: перед тем как выйти из гостиницы он должен был всякий раз напомаживать свою афро–причёску так, чтобы волосы стояли торчком во все стороны. И чтобы донести такую причёску до сцены, он обвивал свои волосы материей, так что получался своего рода тюрбан. Только так, как он считал, можно было сохранить её. В мои обязанности входило предупредить его за десять минут до прибытия на место, тогда он осторожно разматывал тюрбан и представал перед ожидающей нас прессой и фотографами с великолепными блестящими волосами. Это было мне не трудно; я знал, под каким невероятным давлением находятся артисты, и работал со многими гораздо более самовлюблёнными исполнителями. И в этом Айк ни в какое сравнение не шёл с Малышом Ричардом.

Мы ехали в Стивенейдж. Погода была ужасная. Ливень стоял стеной, и мне стоило невероятных усилий, чтобы удержать машину на дороге, так как ветер буквально играл нами, как теннисным шариком.

— Вот это настоящая британская погода, — сказал я, пытаясь разглядеть дорогу прямо перед собой, так как дворники не справлялись с потоками воды. — Айк, мы всё ещё на верном пути, и будем на месте минут через пять–десять.

В зеркальце заднего вида я заметил, как Айк понимающе кивнул и начал медленно и осторожно разматывать свой тюрбан. Но погода диктовала свои правила, и продвигались мы слишком медленно. В какие–то моменты, я даже не был уверен, в ту ли сторону мы вообще едем. Наконец в свете наших фар появился дорожный указатель, я подрулил и остановился рядом с ним, но из–за потоков воды, льющихся по лобовому стеклу я не мог разобрать ни буквы, тогда, совершенно без задней мысли открыв окно, я высунул голову наружу, пытаясь прочесть надпись на указателе. Сильный порыв ветра, неся с собой потоки воды, ворвался внутрь через открытое окно и ударил прямо в лицо Айку. С заднего сиденья до меня донёсся отчаянный вопль, я обернулся, чтобы понять, что случилось. Великолепные волосы Айка ветер разметал по всему лицу, и афро–кудри спутались, несмотря на лак. Вид у него был полностью потерянным.

— Закрой это чёртово окно, мать твою! — орал Айк. — Немедленно закрой это чёртово окно! Мать твою, сейчас же!

— О, чёрт побери, прости, Айк, — произнёс я, пытаясь поднять стекло, крутя непослушную ручку.

— Закрывай!!! — продолжал он кричать, неистово колотя кулаком в мой подголовник, пока я старался изо всех сил как можно скорее закрыть окно.

— Знаешь, Айк, мне действительно очень жаль. Я даже и не мог предположить такое, — сказал я, когда всё кончилось.

— Ну конечно, не мог предположить, ты, идиот, мать твою. Не вздумай заговорить со мной. Услышу твой голос, прострелю твои дурацкие мозги, мать твою, слышишь меня?

Я слышал, поэтому молчал. Я видел, как Айк, поплевав себе на руки, отчаянно старался разгладить волосы, явно он не хотел сдаваться и стал наматывать свой тюрбан обратно.

— Поехали, Таппи. Я не хочу опоздать на свои похороны. Надеюсь, ты знаешь, где мы находимся, а?

— Да, сэр.

— Тогда, поехали, дурак. Сделай хоть что–нибудь сегодня правильно.

Наконец мы добрались, после возможно самой наинапряжённейшей поездки за всю мою карьеру. Мы опоздали на полчаса и все поклонники уже собрались в ожидании встретить великих Айка и Тину, в то время как Тина шёпотом пыталась его успокоить.

— Всё хорошо, малыш, ты выйдешь, а я сделаю всё остальное. Они знают, что ты — занятой человек и поймут, что и тебе нужно привести себя в порядок. Солнышко, ты только выйди, и они будут все тобой любоваться, хорошо?

Похоже, это сработало, и Айк направился прямо в артистическую, пока тем временем Тина вышла к толпе раздавать автографы за них обоих. Айку так и не удалось совладать со своей причёской до выступления и, надо сказать, после этого он всё же говорил со мной, а я ничем ему не мог помочь и смеялся до слёз, наблюдая, как обыкновенно безупречно лежащие его волосы взрываются яростными кудрями на протяжении всего выступления.

В итоге Айк простил меня; он даже снизошёл до скупых извинений по поводу своего поведения, заверив меня, что такое никогда больше не повторится. Но каждый раз перед тем как отправиться на очередной концерт, он повторял одно и то же:

— Право, Таппи, я хочу, чтобы ты проверил, хорошо ли закрыты окна. Я имею в виду именно закрыты!

Хитрая лиса Джейн

Пройдя экватор, Айк с Тиной взяли пару выходных, чтобы развеяться и отдохнуть. Они привыкли много работать и, следовательно, мне тоже доставалось. В предвкушении небольшого отдыха я напомнил жене, что мы остаёмся жить в прежнем доме. Но возвращение в Лондон и работа на Часа и Майка означали только одно: что количество знакомых лиц, окружавших меня в дни, проведённые с Animals, всё более и более возрастало, и это становилось иногда совершенно невыносимым.

Не провёл я и дня дома, как мне позвонил Дон Арден.

— Таппи! Я слышал, ты вернулся, сынок! — услышал я голос Дона.

Как только я услышал этот манчестерский тягучий выговор, я тут же понял, что опять буду втянут по самые уши в какую–нибудь историю. И не ошибся.

— Я очень рад, что ты здесь в эти выходные.

— У меня выходные, Дон. Я собираюсь их провести дома с женой, знаешь, прошло немало времени, как я не был дома, ты это понимаешь, а?

— Да–да, конечно. Она очень милая девушка; и я тебе искренне завидую, Таппи. Но у меня приехала Джейн Мэнсфилд. В эти выходные у неё должны начаться гастроли, а я не могу никого найти из ребят до понедельника. Мой сын, Дэвид, путешествует с ней, он играет в оркестре. Я был на репетиции и услышал, что ты в городе и подумал, кто сможет разрулить всё лучше тебя?

— Джейн Мэнсфилд? Та самая блондинка из фильмов? Что она здесь делает, чёрт возьми, и что это за гастроли?

Дон рассмеялся.

— Знаешь, это что–то вроде кабаре; пение, танцы и всё такое, рутина, одним словом. Люди её хотят видеть. И вот что, Таппи, мне нужен кто–то, кто знает, что нужно делать в таком случае, неужели ты мне откажешь?

— Дон, я обещал жене… — шёпотом начал было я, прикрывая рукой трубку и отворачиваясь от кухонной двери, где Маргарет готовила нам завтрак.

— Ну же, Таппи, она умница, она всё поймёт.

Я тяжело вздохнул.

Эта беседа проходила уже после известного инцидента с Робертом Стигвудом в 1966 году. Дон вместе со своими «мозговиками» вывесили этого импресарио за окном, когда тот попытался навести мосты к The Small Faces, одной из тех групп, которыми занимался Дон. Дон Арден был определённо тем человеком, с которым мне бы хотелось оставаться по правую руку. Видимо я опять вернулся в мир опасностей и сильных людей, поэтому лучшее, что я мог сделать, это держаться поближе к ним.

— Ты прав, Дон. Но ты мой должник.

Разговор с Маргарет оказался не таким лёгким, каким он представлялся Дону. Выходные скомканы, мне снова уезжать и проводить моё личное время с какой–то Джейн Мэнсфилд! Радости никакой, но как сказал Дон, жена поняла, почему именно я должен был это сделать.

Дон предупредил меня, что гастроли начинаются со сдвоенного шоу. Ах, так вот почему я ему был так нужен! Выступление Джейн было назначено на 31 марта 1967 года, дневной спектакль — в клубе Латино в Южном Шилдсе, а потом всё её барахло нужно было срочно переместить в клуб Ла–Долче–Вита, чтобы успеть к вечернему. Также Дон предупредил меня, чтобы я нанял грузовик.

— Ты даже представить не можешь, сколько чемоданов у этой девчонки!

Итак, я нанял грузовик и подкатил к гостинице, где остановилась Джейн, чтобы забрать её багаж и отвезти его в Джордиляндию. Хотя я и был предупреждён Доном, насчёт её чемоданов, но я не готов был увидеть целую гору розовых сумок и саквояжей, которые начали выносить из гостиницы. Парни в гостиничной униформе нескончаемой вереницей выносили их один за другим и подносили к грузовику.

— Теперь она полностью твоя, Таппи. А? Что я тебе говорил? — произнёс он, подняв брови.

— Полагаю, ты прав. Но, думаю, лучше нам начать грузиться.

Мы уложили почти весь её багаж, когда из гостиницы нетвёрдым шагом вышла Джейн Мэнсфилд и буквально вскользнула в поджидающее её такси до вокзала Кингс—Кросс, чтобы успеть к поезду до Ньюкасла. Сиськи, бёдра, блондинистый парик, ярко–алая помада.

В итоге я приехал к поезду в Южном Шилдсе, чтобы встретить её на вокзале в Ньюкасле, и вздохнул только тогда с облегчением, когда на горизонте появился клуб Латино. Но место, похоже, уже было оккупировано до нас, и огромная толпа осаждала его снаружи. Я посмотрел на часы; мы прибыли точно по расписанию. Что дальше?

— Ах, миленький, не волнуйся, — сказала мне Джейн, когда я спросил её насчёт собравшейся толпы. — Я всегда опаздываю; ожиданием они платят мне за то, что хотят увидеть. А теперь, будь так добр, пошевелись и спроси менеджера, не помог бы ли он с моими саквояжами? Думаю, четырёх мужчин было бы достаточно… но я хочу, чтобы они были все обходительные и сильные.

Я сделал, о чём меня просили, чтобы спасти всё ею высиженное. Менеджер быстро организовал вышибал, и они перенесли сквозь ожидающих поклонников весь её розовый багаж. Тут же вертелась и Джейн, улыбающаяся и раздающая воздушные поцелуи восторженной толпе. И только когда мы оказались внутри, в её артистической, я к своему ужасу обнаружил, что все эти розовые сумки и саквояжи, кроме одного оказались пусты. Вся эта пытка со специально нанятым грузовиком оказалась всего лишь хитрой выдумкой!

Мне хватило пары минут, после выступлений Айка и Тины: эти мяуканья хромой Мэрлин—Монро вызвали во мне лишь чувство отвращения. Но ни слова я не проронил, пока вёз её до Ньюкасла после окончания спектакля.

Наконец, после всего она усадила себя на сиденье рядом со мной, наполнив всю машину терпким удушливым запахом своих духов, глотнув которого я чуть не подавился.

— Пока–пока, сахарные мои, — махала она ручкой и посылала воздушные поцелуи своим новым друзьям, пока я крутил ручку оконного стекла в надежде на свежий воздух. — Ах, посмотрите на тех двоих, они выглядят совершенно выдохшимися.

Я хмыкнул в ответ и стал заводить мотор.

— У молодых людей теперь часто одни и те же проблемы — они быстро выдыхаются, — прощебетала Джейн, слегка улыбнулась и положила свою ручку мне на ногу, и я почувствовал, как её накрашенные красные ногти впились мне в бедро. — Ну, так как тебя зовут, любимый?

— Э-э, — её рука подбиралась к моему стебельку; я подвинулся, стараясь сбросить её руку. — Я — Таппи. Таппи Райт.

— Ну, мистер Таппи Райт, — произнесла Джейн, не ослабляя захвата. — У меня такое предчувствие, что мы собираемся здорово вместе покувыркаться.

«Покувыркаться» совсем не входило в мои планы. Я, конечно, не относил себя к идеалу супруга и не всегда бывал верным мужем, но испорченные выходные, завершённые в объятиях этой сирены, это уж слишком! Возвращение домой, в Англию, новая работа, всё это давало мне шанс начать новую счастливую жизнь с Маргарет. Как бы там ни было, чтобы быть честным, скажу, что Джейн Мэнсфилд вселяла в меня страх.

Ещё задолго до того как я согласился на эти гастроли, я слышал о её репутации людоедки. Поговаривали, что она за одну ночь уматывала трёх–четырёх здоровых мужиков и к утру была всё ещё голодна. Этим эта женщина была очень похожа на меня, и я определённо не готов был встретиться со своим женским двойником! Обычно не меня выбирали, а я сам, когда дело доходило до этого, тем более что в данный момент я снова жил полноценной жизнью с Маргарет.

— Вы были великолепны, Джейн. Фантастическое шоу. У всех мужчин слюни текли в надежде увидеть большее.

Я понимал, что говорю неискренне, но Дон Арден наказывал мне всячески поддерживать её настроение, и если несколько комплементов способны будут убрать её руку с моих брюк, я на блюдечке преподнесу ей ещё пригоршню. Джейн заглотила наживку.

— О, я знаю. Они меня обожают, не правда ли? — провела она рукой по своим белым кудрям. — Ты такой милый, Таппи. Давай пропустим по стаканчику на ночь, только ты и я. Будешь хорошим мальчиком — я спою и станцую для тебя одного.

Рука снова легла мне на колено. Комплементы явно оказывались не выходом из сложившейся ситуации.

Мы подъехали к ньюкаслскому Ла Долче Вита, где Джейн должна под оркестр повторить своё выступление в Южном Шилдсе. Она исчезла внутри, обвешенная своими розовыми сумочками и ридикюлями, а я отправился прямиком в бар, даже не намереваясь ни секунды полюбоваться на неё на сцене. Я влип и понимал, как глубоко я влип. Мне не хотелось обидеть её, но ни в коем случае я не собирался лечь в постель с этой сумасшедшей блондинкой, неважно как знаменита, как она сама думала, она была. Я тонул, я понимал, что все мои попытки сосредоточиться на дороге проигрывали в сравнении со всёвозрастающими совершенно определёнными намерениями Джейн. У меня полностью вылетело из головы, что мы будем жить в одной гостинице. Не поездка, а сплошной кошмар!

Всё казалось большим провалом во времени, пока мы не оказались снова в машине. Джейн запрокинула голову и вытянулась на сиденье, а её юбка задралась и съехала набок, оголив крошечные ниточки её розовых трусиков. Я из всех сил старался сосредоточить свой взгляд на дороге, но мой самец вышел из–под контроля, как только она стала поглаживать моё бедро.

— О, Таппи, все эти шоу так возбуждают. И, знаешь, есть только один способ, который мне поможет снять напряжение.

Молчи, малыш, молчи! Я пытался петь про себя, думая так отвлечь себя от её пальцев, которые медленно исследовали моё тело. Почему он перестал повиноваться мне? Меня на самом деле не прельщала мысль сделать с ней хоть что–нибудь. Думай о своей жене, Таппи! Любимой, симпатичной жене, ждущей тебя дома. Ничего не помогало; к своему ужасу я почувствовал, как он стал пульсировать под пальцами Джейн. Я нажал на акселератор, быстрее бы добраться до этой гостиницы, быстрее бы вдохнуть воздуха подальше от Джейн.

Наконец, за поворотом появилась гостиница, не помню, чтобы я когда–нибудь так быстро гнал. Я выскочил из машины и успел зарегистрировать нас обоих в разных номерах ещё до того, как Джейн проплыла сквозь парадные двери. Но у меня не оставалось ни единого шанса, и почти втолкнув Джейн в лифт, я пулей полетел в бар. Мне срочно нужно было выпить; и очевидно, не только одну.

Я не мог себе представить, как мне попасть в свой номер этой ночью. Я уже достаточно изучил Джейн Мэнсфилд и то, что я слышал о ней подтверждалось на мне бедном: никакой отказ не остановит её. Наши номера были забронированы заранее и поэтому были смежными. И я решился на отчаянный шаг — провести бессонную ночь в баре.

— Джек—Дениэлс со льдом, пожалуйста. Нет, знаете что, сделайте лучше двойной.

Я не замечал в себе страсть к выпивке, но после такого как двойной бурбон влился в меня одной струёй, я заказал ещё один. Была чрезвычайная ситуация, и я ничего другого не мог придумать.

— Неудачный день, приятель? — спросил человек за стойкой, протягивая мне мою выпивку.

Ньюкасл был в двух шагах от того места, где я родился и вырос, и было ужасно приятно услышать снова родную речь.

— Вы джорди?

— Совершенно правы. Имя — Мик. Я из Северного Шилдса, а вы?

— Уитли Бэй.

— Тебе бы лучше поскорее домой, сынок. Что тебя бросило на такой сильный стафф?

Я рассказ Мику о себе и объяснил, в какое положение я попал с Джейн Мэнсфилд.

— Людоедка, говоришь? — начал Мик, когда я прикончил вторую, и он налил мне ещё одну за счёт заведения. — Будь честен с собой, Таппи. Не вижу проблем. Тебе на блюдечке преподносят секс с Джейн Мэнсфилд, Иисусе, да большинство мужиков мечтают о таком, не вижу проблем!

— Ну, я не такой, по крайней мере, не совсем такой. Знаешь, у меня есть жена, Мик, и я не хочу причинять ей боль. Это её убьёт, если я вставлю этой чёртовке Джейн Мэнсфилд. Я даже ни чуточки не хочу её, она до смерти меня пугает!

— Так, повисни немного, — произнёс Мик и его глаза засверкали, — В каком номере она, ты сказал?

— Джейн? 58. А что?

— Ну, знаешь, если ты не хочешь, и я вижу у тебя на это веская причина, у меня же такой причины нет. Что скажешь, насчёт меня, повидаться и предложить ей шампанского?

Мой язык пропитался бурбоном и перестал слушаться меня.

— Шампанское! Ты, что забыл всё, что я только что тебе рассказал, Мик? Тебе бы лучше взять себя в руки, дружище!

— Вот этого–то я и не хочу! Слушай, через пару минут кончается моя смена, ты покажешь мне, где её номер, а там посмотрим, сработает ли мой джорди. Ну, вперёд, Таппи! Это означает только одно, что ты можешь спокойно выспаться, а я — поближе познакомиться с Джейн Мэнсфилд.

Уверен, что Мик автографом не ограничится, он весь дрожал, и я понял, что этой ночью я буду в безопасности. Я мог даже немного поспать! Итак, я согласился с планом Мика и, подождав немного, пока он сдавал смену, мы отправились в номер Джейн.

— Вот её номер, — сказал я Мику, следовавшему за мной по коридору и держащему в руках поднос с четырьмя бутылками шампанского и двумя фужерами. — Я в соседнем номере, угости её хорошенько, дружище, я безнадёжно хочу спать.

— Об этом не беспокойся. Я твой должник, Таппи.

Я нырнул в свою нору и услышал, как Мик стучится в дверь Джейн.

— Да, кто там? — услышал я щебет Джейн.

— Гостиничная служба, мэм. У меня здесь шампанское, как комплемент от нашего заведения самой красивой молодой даме, останавливающейся здесь, — повернулся на каблуке и подмигнул мне. — Иди спать, — изрёк он, показывая мне рукой окей.

Благодарный я ступил в свой номер и плотно прикрыл за собой дверь. Слышно было, как Джейн ворковала с Миком.

— О, как мило. Я без ума от шампанского. Так любезно с вашей стороны проявить обо мне заботу, Но я не смогу сама, без такого сильного и большого мужчины, как вы, откупорить его.

Так она продолжала щебетать, и я услышал, как щёлкнул замок в двери.

Я засыпал под мурлыканья Мика, хлопки шампанского и умиротворённый смех Джейн, доносящиеся из соседнего номера.

— Видно хорошо работает твой джорди, Мик, — пробормотал я, проваливаясь окончательно в сон.

Но к несчастью для меня наш лукавый план обеспечить мне полноценный сон был исполнен лишь наполовину. Прошло не более получаса, как я проснулся от стонов, мычаний и скрипа кровати. Его джорди определённо сработал, но заснуть под этот шум я уже не мог.

— О, ты, озорник! Где ты этому научился? Нет, не останавливайся! Ещё! Так, да, ещё!

Я зарылся в подушки, так как передняя стенка кровати нещадно колотила в стенку. Эта женщина была ненасытна! Не только я не сомкнул глаз, но и присутствовал при самом долгом сексе в истории! Мик явно оказался именно тем мужчиной, который сможет, наконец, исчерпать этот бездонный колодец желаний; казалось, они так никогда и не остановятся!

После пары часов непрерывной борьбы с подушками и попыток заснуть, затыкая пальцами уши, я сдался и решил прогуляться вокруг гостиницы. Признаться, я чувствовал себя очень одиноким. Было слишком поздно, чтобы звонить Маргарет, но оркестр, с которым работала Джейн, следовал за нами и должен был расселиться в этой же гостинице. Они должны были уже приехать, и моё отчаяние требовало от меня компании.

Я нацепил одежду, бросил последний яростный взгляд в сторону продолжавшегося артиллерийского обстрела, визгов и стонов, раздающихся из номера Джейн, и вышел. Дэвид Арден, сын Дона, играл в оркестре, но где точно их поселили, я не знал. Я свернул наугад вправо по коридору и шёл по нему, пока не поравнялся с открытой дверью. На кровати на четвереньках стояла совершенно голая девица, и её очаровательные гладкие выпуклости оказались прямо перед моими глазами.

Должно быть, она почувствовала, что я стою в дверях.

— Это ты дорогой? Заходи, скорее, — промурлыкала она, даже не оборачиваясь, только чуть–чуть шире раздвинув ноги и выгнув ещё больше спинку.

— Что это за место? Неужели здесь за каждой дверью ожидает женщина, стоящая на задних лапках. Не могу сказать, что я горжусь тем, что произошло потом, но когда появляется красивая женщина, готовая и ждущая ласк, это слишком сильное искушение, вопреки недавнему игнорированию Джейн Мэнсфилд и усиленному напоминанию себе об оставленной дома жене. Не заставляя просить себя дважды, я вскочил на постель, расстёгивая штаны.

— О, мой бог, да! Это то именно, чего я так ждала, — простонала девушка, когда я в неё вошёл. — О, Дэвид, не останавливайся.

— Дэвид!?

Девушка повернулась и посмотрела мне в лицо.

— Иисусе, кто вы? Вы великолепны!

Мы рассмеялись и продолжили начатое.

Только мы кончили, как я услышал покашливание в дверях.

— Веселитесь?

В дверях стоял Дэвид Арден.

— Иисусе, Таппи, я на пять минут вышел в уборную, а ты уже здесь тут как тут!

Я впрыгнул в свои брюки, бормоча извинения, но Дэвид уже вовсю хохотал.

— Таппи Райт, дамы и господа… — громко на всю комнату продекламировал Дэвид. — Только он, единственный в мире, может выйти сухим из воды.

Я оставил их наедине и побрёл искать свой номер. Долго же я оставался верным супругом! Так, проклиная себя, я добрался до своих дверей, и тут как раз мне навстречу, пошатываясь, выполз из номера Джейн Мик.

— Чёрт, Таппи, ты ужасно выглядишь! — произнёс он, разглядывая моё лицо. — Я думал, ты собирался поспать?

— Глухой номер, вы же были за стенкой. Я‑то думал, ты её уболтаешь, и она станет тише воды, ниже травы.

Мик широко ухмыльнулся и потёр глаза.

— Прости, дружище, но Джейн Мэнсфилд оказалась настоящей чертовкой. Думал, ей никогда не остановиться. Я благодарен тебе за это.

Я хмыкнул и скрылся в своём номере. Может быть, и достаточно получасового полусна перед работой? Но только я погрузил свои утомлённые кости на матрац, в дверь постучали.

— Доброе утро, мой сладенький. Ты готов ехать?

Снова этот голос. Чёртова Джейн Мэнсфилд, что ей, совсем не до сна?

Я оторвал себя от кровати и открыл дверь.

— Нет, любовь моя, я ещё не готов. Подождите меня внизу до утра, а?

— Сейчас, сейчас, дорогой, — защебетала Джейн, и её пальцы побежали по моему телу. — Мне это не нравится. Прости меня за вчерашнее, но не так часто удаётся девочке повеселиться с большим привлекательным незнакомцем, таким каким был мой гость. Пожалуйста, только не ревнуй, Таппи, я всё сделаю для тебя, — она вытянула голову и взглянула через моё плечо на постель. — Что нам мешает прямо сейчас сделать это по–быстренькому?

Это уже слишком. Я понимаю, что трудно говорить о моих манерах, особенно после этой ночи в гостинице, но у меня кончились дрова, чтобы сжечь её в постели.

— Нет, Джейн, этого мы не станем делать. Увидимся завтра утром.

Я хлопнул дверью перед самым её носом и стал звонить Дону Ардену.

— Прости, Дон, но я не могу заниматься Джейн Мэнсфилд, хотя и обещал тебе. Это именно то, из–за чего я не хотел возвращаться в гастрольный режим. Айк и Тина — муж и жена, с ними намного легче, но эта женщина…

— Не горячись, Таппи. Послушай, всего один день.

— Нет, Дон. Тебе придётся искать мне замену. Я выхожу из игры.

Даже репутация Дона Ардена не могла удержать меня около Джейн Мэнсфилд. (Дон сам потом наелся её опозданиями и гротескными примадонными штучками, и послал её после этих выходных.) Я запаковал свой чемодан и уехал, даже не попрощавшись. Пора было возвращаться к жизни, которую я сам выбрал и никто не мог меня в этом остановить.

Пора было возвращаться к Маргарет.

Прошло всего несколько месяцев после моих приключений с Джейн, как её не стало в автомобильной катастрофе 28 июня 1967 года.

Продолжение с Тёрнерами

Но прежде, чем возвращаться к жене, у меня ещё были невыполненные обязательства перед Айком и Тиной Тёрнероми. Я не особенно расстраивался по этому поводу, после одного дня, проведённого с Джейн Мэнсфилд, встреча с Айком и Тиной утром в понедельник оказалась встречей друзей, которые давно не виделись. Работа с ними означала снова возвращение в гастрольный график, но, по крайней мере, они были женатой парой. Я был уверен, что путешествуя с ними, буду избавлен от всех этих напряжений и искушений, которыми меня преследовали, будучи рядом с Джейн. Вот так я рассуждал…

После обмена приветствиями с ними обоими, я поведал им о бедственно проведённых моих выходных (опустив подробности встречи с бедной девушкой Дэвида Ардена). Тина была полна сочувствием; её потрясло, что артист мог поступить таким образом. Айк был тих, что совсем на него не походило, но когда Тина скрылась в спальне, чтобы переодеться, он буквально набросился на меня с вопросами о Джейн Мэнсфилд.

— Я же только что рассказал всё, Айк. Мне нечего больше добавить.

— Ну же, Таппи, расскажи мне всё снова, — кивнул он в сторону двери, за которой переодевалась Тина. — Ну, только между нами; не упускай ни одну подробность. Хочу знать всё, что эта девочка Джейн Мэнсфилд умеет делать.

Я вздохнул и пересказал мою несчастную историю снова, но также как и в первый раз, не стал говорить о моём кратком знакомстве с девочкой Дэвида в одном из номеров гостиницы. Но Айка интересовала только Джейн, идея сексуально–помешенной звезды его очень возбудила, даже больше, чем моего друга–бармена, Мика. Но я ничего не мог ему больше добавить.

— Слушай, Айк, — наконец сказал я. — Я потратил все свои выходные, чтобы только ничего с ней не сделать и ничего так и не произошло. Эта чертовка меня сильно напугала. Я не собираюсь тратить ещё время и сочинять тебе про неё небылицы. Если тебе это интересно, то заведи себе свою блондинку, и не будем больше об этом.

— Я наверное именно так и сделаю, — ухмыльнулся Айк и быстро сменил тему, так как вернулась Тина.

Следующим был Манчестер, и я забыл всё, о чём мы с Айком говорили. Снова заработал мой Филипс, и снова мы пели и смеялись всю долгую дорогу на север.

Я не мог дождаться снова увидеть их на сцене, особенно после такого разогрева в нашей машине. Как только мы прибыли, я занял место за кулисами, с которого было хорошо видно Айка и Тину. С саксофонистом у меня завязался разговор об Айкеттках.

— Как хорошо они вместе поют, не правда ли? — спросил я его. — Должно быть, здорово иметь в группе таких талантливых людей и работать вместе с ними.

Саксофонист поднял брови и обернулся, чтобы понять, что нас никто не слышит.

— Только две из этих девочек могут петь, Таппи, разве ты не заметил? Последи внимательно сегодня за девчонкой посередине; она делает только правильные движения, но не поёт, заметь.

— Ты серьёзно? Как же она попала на сцену?

— Ну, Таппи, не будь так наивен, — понизил он голос. — Она — штучка Айка. Я думал, ты знал. Ничего не говори Тине, но думаю, что даже она в курсе.

Я присвистнул. Всплыло утро, проведённое с Айком, старающимся вытянуть из меня сексуальные подробности, но я считал, что это простое любопытство женатого мужчины. А оказывается, этот старый пень гастролирует со своей личной любовницей. Ужасно неловко за Тину, но у меня не было намерения читать кому–либо лекции о супружеской верности. Стало противно на душе, даже здесь, с супругами, которых я успел полюбить, которых я уважал, я оказался несвободен от лжи и коварства, так распространённых в музыкальной индустрии.

Я гнал от себя слова саксофониста. Выступление Айка и Тины было просто фантастично; вот как надо работать. Манчестерская публика, может быть, несколько более шумная, чем те, к которым они обычно привыкли, но Тина работала безупречно. Она трясла своими прелестями и буквально выкрикивала слова песен так, что схватила такие аплодисменты, каких я ещё никогда не встречал. Я всегда с наслаждением смотрел их выступления, но в этот вечер, они отпустили все тормоза. По праву они считались самой замечательной супружеской парой среди исполнителей.

Теперь я понял, что, несмотря на слухи о любовной связи Айка с девочкой из подпевки, он всегда был опорой и защитой для своей Жены. Но, думаю, в самые кульминационные моменты шоу Айку всё же нужно было бы более снисходительно относиться к своей жене. Каждое их выступление уникально, они профессионалы и знают когда подбавить, а когда снизить эмоциональное напряжение. У них чисто американский подход к этому и всегда в запасе немного очарования, чтобы умело управляют толпой.

Признаюсь, что, пока свыше месяца работал с Тёрнерами, видел Тину голой столько же раз, сколько у неё разных нарядов. Ей приходилось переодеваться через каждые три номера: забегала за сцену, пока Айк играл соло, и её личный костюмер переодевал её, приготавливая для нового выхода. У неё даже были особенно сконструированные парики, которые позволяли менять причёску под стиль наряда.

Но некоторые её сценические костюмы доставляли ей массу беспокойства. Однажды, это как раз случилось в Манчестере в первый же вечер моего возвращения к Айку с Тиной. Тина только что полностью переоделась и выскочила обратно на сцену в крошечном мини, в котором она всегда исполняла River Deep, Mountain High. Я уже упоминал, что толпа в этот вечер была, мягко говоря, несколько диковата, и реакция на вид знаменитых ног Тины в комбинации с первыми нотами этой популярной в Британии мелодии, казалось, была достаточной, чтобы сорвать крышу с этого несчастного заведения.

Но уже в машине по окончании шоу, Айк взорвался.

— Что, мать твою, тебе взбрело в голову танцевать на самом краю сцены? — орал он на Тину. — Что, ждёшь, чтобы эти ослиные задницы, мать твою, любовались твоими прелестями!?

Тина зарыдала. Вне сцены она — тихая и скромная девушка, но, тем не менее, отлично знала чем отвечать Айку, когда он был в ненастроении, или взбешён, как тогда. Она тихо сидела, хлюпая носом и слушая бред, который нёс Айк, и не было видно этому конца.

— Я говорил тебе, я столько раз говорил тебе, что этим кончится. Но слушала ты меня? Нет. Глупая курица; мать твою, ты и сейчас не слушаешь! Ну, ладно, вот что я тебе сейчас скажу, я не стану, мать твою, защищать свою жену от этих уродов. Ты слушаешь меня? Я сказал, ТЫ СЛУШАЕШЬ МЕНЯ?

— Да, Айк, — пробормотала Тина сквозь слёзы. — Прости, Айк.

— Надеюсь, что так. Это повторяется каждый раз, когда мы играем этот номер, мать твою, всё, такое было в последний раз, так?

Я не понимал тогда, о чём именно они говорили, но позднее я понял, что их лучшая песня, River Deep, Mountain High, была болезненной язвой для Айка Тёрнера. Она была спродюсирована не Айком, а Филом Спектором; и понятно, Спектор не позволил Айку встревать в процесс записи, поэтому на окончательном варианте появился только голос Тины. Айк никак не мог поверить, что Тина может без него чего–то добиться сама, одна эта мысль приводила его в бешенство.

Думаю, этот ужасная сцена по дороге из Манчестера в Лондон была вызвана, возможно, ощущением Айка, что он перестаёт держать под своим контролем талант Тины. Всего месяц я провёл с ними, а уже стал свидетелем проявления нрава Айка, обрушивающегося на Тину, и, кажется, на этой грустной ноте, оканчивается мой рассказ о времени, проведённом с ними. Каждый раз, когда я вспоминаю их, мне становится стыдно за Айка Тёрнера, как за мужчину, который бьёт свою жену, хотя он и один из отцов рок–н–ролла, которым он безусловно был.

Ужасно горько было прощаться с Айком и Тиной, когда гастроли пришли к своему логическому завершению. Если не думать о тех нескольких вспышках гнева Айка, нравом он был покладистым, и я чувствовал, что это была истинная дружеская связь между нами троими. Их британские гастроли имели ошеломляющий успех, но Айк и Тина мысленно уже были далеко, в Калифорнии, дома со своими детьми. Следующие гастроли планировались по Штатам и оба настаивали на Том, чтобы я присоединился к ним, но дом мой, здесь в Англии, рядом со своей женой.

В аэропорту Хитроу, не скрывая слёз, Тина крепко обняла меня. Я пожелал им обоим удачи и махал им на прощанье, пока они не скрылись в выходе на посадку, как ни было горько с ними расставаться, меня радовала возможность возвратиться в контору и неизвестность, какие ещё приключения приготовила мне моя работа в Аниме.

Многие годы мы с Айком были на связи, и однажды вечером в 2004 году он позвонил мне и спросил, не смог бы ли я приехать к нему домой в Сан—Маркус, недалеко от Сан—Диего. Он хотел показать мне свою коллекцию костюмов, в которых Тина и его Айкеттки выходили на сцену. Айк знал, что я покупаю для своих клиентов разные поп–сувениры. Я согласился, подумав, что ничего не теряю, хотя меня и не интересовали старые тряпки, но может быть, среди этого и встретится что–нибудь стоящее из личных вещей Айка.

Сценические костюмы оказались в превосходном состоянии, даже несмотря на то, что Айк показывал мне места, где они с Тиной оторвали лишнюю материю, чтобы Тина и девочки выглядели ещё более сексуально, показывая свои бесподобные фигуры и ноги. Он показал мне несколько своих гитар, которые он хотел бы продать, и я сделал фотографии, думая помочь ему продать их. Конечно же не обошлось без воспоминаний о его пятидесятых и шестидесятых.

Многие историки рок–музыки считают Айка Уистера Тёрнера крёстным отцом соул и что запись Rocket 88 Джаки Бренстона и его Delta Cats, которую написал Тёрнер, это самый первый рок–н–ролл, когда–либо записанный. Я оказался благодарным слушателем, и он ударился в нескончаемые ностальгические воспоминания.

Айк считает Британское Вторжение в начале шестидесятых большой удачей не только для него, но и для всех чёрных блюзменов того периода, когда такие британские группы как The Beatles, The Rolling Stones и The Animals познакомили молодых американцев со своей музыкой. В один из моментов я набрался смелости и спросил Айка об его постоянных нападках на Тину, и сказал ему, что знал, что он обманывал её. Я рассказал ему, что все в команде знали о его связи с одной из Айкетток в тех далёких уже шестидесятых, но все молчали, потому что боялись Айка и его знаменитого темперамента.

Я напомнил Айку, что Тина написала в своей книге, что уже 1968 году подумывала о самоубийстве из–за его постоянных физических и эмоциональных оскорблений и насилия. Он сказал, что это всё «коровий понос», и я заметил, что стал его всё более и более раздражать своими расспросами. Думаю, он вообще не хотел вспоминать об этом.

Я вспомнил, что часто отвозил Тину на Петтикоут—Лейн. Помню, однажды заметил синяк под глазом, но разглядеть толком не смог из–за больших солнцезащитных очков. Я промолчал тогда, и она ничего не сказала, но в тот день она не искрилась как обычно, видно терпела сильную боль. Я напомнил этот случай Айку, но у него только вырвался с трудом сдерживаемый звериный рык и его сжатые кулаки доказали мне, что это он побил тогда «эту суку», но он не расценивал этот случай доказательством постоянных избиений её, показанных в «этом, мать его, фильме».

— Можно подумать, что я единственная звезда, которая лупит свою жену, — прорычал он. — Много ещё более ярких звёзд, чем я, которые бьют своих жён.

Не знаю. Что–то в его голосе, подсказывало мне не верить ему. Тина — была приятной женщиной, а его вспыльчивый нрав и гнев, многие испытали на себе. Я так, наверное, никогда и не узнаю, почему она мирилась с ним и терпела насилие над собой, его вспышки гнева и явную его неверность. При наших встречах, особенно в семидесятых, он казался мне ставшим заметно спокойнее, чем тогда, в шестидесятых, хотя по–прежнему взгляд его сверкающих глаз часто пугал меня.

Уезжая от Айка, я не мог избавиться от чувства, что он всё ещё готов причинить боль близкому человеку.

9. Отличный опыт

Отправка Хендрикса на орбиту

В конечном счёте Hey Joe, изданная на массе Трэк–Рекордс, поднялась в Британии до четвёртого места, но следующая сорокопятка, Purple Haze, побила её, заняв 17 марта 1967 года третье. Я вернулся в контору Аним как раз вовремя, выступление Джими было запланировано в программе Top of the Pops, вместе с другой новой группой, Alan Price Set. Оба проекта представляла наша компания, поэтому я отправился на Би–Би–Си, чтобы проверить всё ли готово.

Алан должен был выступить со своей новой песней, написанной Рэнди Ньюманом, Simon Smith and the Amazing Dancing Bear. Это я посоветовал Алану записать её, и был ужасно горд представить на телевидении двух музыкантов, в продвижение которых вложен и мой труд.

Удовлетворение, нет, скорее умиротворение, я испытал, почувствовав себя снова в команде. На мне лежала огромная ответственность, но я был избавлен от беспокойств, связанных с работой роуди. Но как это всегда бывает, беспокойства меня сами нашли, когда я стал вникать в особенности телевизионной программы Top of the Pops.

Опыты Джими Хендрикса первый раз её играли со сцены. Несмотря на то, что все члены группы были на месте, в обычаях этой программы было играть под фонограмму. Такой способ избавлял музыкантов от многих затруднений, возникающих при игре в живую, или инструменты не настроены, или кто–нибудь не успел выучить ноты. Такое не было в правилах ни у Мич Мичелла, ни у Ноэла Реддинга, но вот Джими, он никогда не был уверен в своём голосе, хотя и был единственным из группы настоящим концертным музыкантом. Одним прыжком он оказался у микрофона, готовый начать, как из динамиков вырвались звуки Simon Smith and the Amazing Dancing Bear!

— Тпру, дружище! — рассмеялся Джими в микрофон, — не думаю, что знаю слова этой песни.

Камера быстро переключилась на ведущего Top of the Pops, Джимми Савилля

— Сейчас, друзья, по–видимому, у нас возникла небольшая проблема. Всего лишь крошечная оплошность, дамы и господа, и заметил её мистер Джими Хендрикс. Спасибо, Джими.

Эти глупые ублюдки перепутали плёнки, заранее присланные из Анимы. Я готов был разорвать на куски того урода, если бы он мне тогда попался под руку, но, вдруг увидел, что эта накладка счастливым образом изменила настроение Джими. Телевизионщики быстро нашли нужную плёнку, и выступление Джими было фантастическим, лучшим из всего, что мы надеялись увидеть. После передачи к нам подошёл с извинениями и поздравлениями сам Джимми Савилль. Он был в восторге, как Джими ловко вышел из затруднительного положения.

— Иногда ошибка — это лучшее, что может произойти, дружище, — рассмеялся Джими ему в ответ.

Утюжа Карнаби

Джими завоевал Британию, но американские знамёна остались далеко впереди. Американские слушатели проигнорировали и его Hey Joe, и Purple Haze, особенно критиковались их музыкальные качества. Штаты требовалось пробудить и заставить прислушаться к своим талантам, которые они вообще не брали в расчёт. Час с Майком планировали запустить Опыты и на американскую орбиту, поэтому я, прихватив Джими, отправился с ним по магазинам. Лучшего места, чтобы одеть только что родившуюся звезду бурлящего Лондона, чем Карнаби–стрит, не найти было во всём мире.

Несмотря на то, что Джими уже приобрёл известность, своих денег у него было мало. Обыкновенно, когда ему требовалась определённая сумма, он шёл в контору и Майк выдавал ему, сколько требовалось. Но просить его, чтобы он приносил чеки, было почти бесполезно, но зная, что многие звёзды, часто съезжают в сторону выпивки и наркотиков, Майк с Часом хотели быть уверены, что Джими тратил их именно на то, на что просил. Поэтому меня послали не только помочь Джими с сумками, но и сохранить все чеки. И даже в таком оживлённом месте, как Карнаби–стрит, Джими Хендрикс, приверженный к театральным эффектам, нашёл способ запомниться мне своими неожиданными покупками в тот день.

Карнаби–стрит 1967 года было местом модных магазинов, благодаря влиянию Брайана Джонса и других ярких современников, даже портные мастерские, специализирующиеся на мужской одежде, предлагали модели совершенно необычных фасонов. Мы с Джими остановились у магазина женской одежды, Леди—Джейн, и я спросил его, с чего он хочет начать.

— Как насчёт этого? — кивнул он в сторону Леди—Джейн.

— Это девчачий магазин, сынок. Там шьют на заказ.

— Нет, это то самое место, — вытянул он шею, вглядываясь через витрину. — Костюмы — это не то, что мне нужно, я был уже там прежде. Вот настоящие цвета, дружище.

И я проследовал за ним в Леди—Джейн.

— А мужской одел где? — в растерянности огляделся я.

— Что ты имеешь в виду? — удивился Джими. — Здесь нет мужской одежды, Таппи, здесь только женское. Я всегда одеваю только женские кофты, для них шьют лучше, дружище, да и цвета интереснее.

Мне оставалось только наблюдать, как он лазает среди вешалок, выискивая понравившиеся женские блузы, и примеряет к себе, крутясь перед зеркалом. Казалось, продавщицы не знали как себя вести, когда он подошёл к прилавку с шейными платками и шёлковыми шарфами.

— Таппи, берём всё, — произнёс Джими, заваливая прилавок у кассы грудой шёлка. — Превосходные вещи, не правда ли?

— Безусловно, — пробормотал я, пытаясь уложить их в сумку.

Но, если честно, просто невозможно перечить его восторженному энтузиазму. Он совершенно точно осознавал, кем является, и никто, никто, повторяю, не в состоянии убедить его, что он может быть неправ. Продавщицы оправились от первоначального шока и начали понимать процесс одухотворения им вещей, в особенности, когда Джими оголил свою грудь и стал примерять на себе отобранные им. Они принесли ему ещё несколько блузок и стали помогать ему подбирать аксессуары. Джими купался во всеобщем внимании, заигрывая с девочками, когда они повязывали платки вокруг его головы или руки.

Либо просто женское внимание, которое Джими обычно вызывал в противоположном поле, либо присутствие мужчины в магазине женской одежды, но два посетителя явно захотели, чтобы Джими узнал, что они про него думают.

— Нравится здесь, миленький? Почему бы тебе не примерить во–он те тоненькие полупрозрачные трусики к твоей блузке, которую ты выбрал?

— Думаю, тот лифчик, будет тебе впору. Здесь можешь подобрать себе целый гардероб, а? — Зачесала языками пара толстых шотландцев, ожидающих у примерочных кабинок, пока их подруги переодевались внутри.

Джими и бровью не повёл, меня же их комментарии взбесили. Кто они такие, чёрт бы их побрал, что они осмеиваются смеяться над Джими Хендриксом? Они должны узнать, кто он такой! И если Джими выбирает для себя что–нибудь из женской одежды, эти две никчёмные пустышки не имеют никакого права ему перечить.

— Здесь пара идиотов, — прорычал я, подойдя к Джими, — позволь мне выкинуть их вон, поверь, это доставит мне величайшее удовольствие.

Джими стоял перед зеркалом в середине зала, и оценивающе изучал последнюю из примеряемых им блузок. Он взглянул на моё раскрасневшееся от гнева лицо, отражённое в зеркале.

— Остынь, Таппи! Ты впервые сталкиваешься с проблемой цвета моей кожи.

Он повернулся, посмотрел мне в глаза и спокойным голосом тихо произнёс:

— Не позволяй себе раздражаться, дружище. Слушай, я много гастролировал по Глубокому Югу и эти две ослиные задницы и в сравнение не идут с теми насмешками и угрозами, которые я слышал там в свой адрес. Такое постоянно происходит. Ты только не подавай виду, и тогда они отстанут.

Джими, как ни в чём ни бывало, продолжал выбирать себе одежду, я же с трудом проглотил свой гнев. Продавщицы были награждены за свой старание и к тому времени как мы покинули магазин, и я, и Джими были сверх головы нагружены пакетами и сумками. Перед тем как решить остановиться и где–нибудь выпить, мы заглянули ещё в пару магазинов. Джими хотел позвонить своей подружке, Кати Этчингем, рассказать о покупках и попросить, чтобы она заказала его любимую индийскую карри на вечер.

Они подружились почти сразу, как Джими приехал в Англию, и, похоже, были очень счастливы вместе. Как бы я хотел, чтобы они остались вместе, может быть тогда Джими и сегодня был бы жив. Мы зашли в один из баров, и в тот самый момент, когда Джими стал звонить своей Кати, у меня вырвался стон, я увидел тех двух жирных парней, тех самых наших шотландских друзей из Леди–Джейн.

— О, Билл, ты только посмотри, — воскликнул один из них, когда Джими пересёк им дорогу, направляясь ко мне. — Неужто это тот хорошенький, которого мы встретили только что? А у тебя с собой все твои юбки, цветочек?

— Всем к стене, парни, — скомандовал другой, и повернулся к бармену. — Я не знал, что обслуживаешь гомиков, шеф.

К счастью бармен не обратил на это внимания. Он что–то не громко сказал этой паре и я увидел, как один из них развёл руками. Но всё же они продолжали перешёптываться между собой и засмеялись, проходя мимо Джими, но ни один мускул не дрогнул у него на его лице.

— Ты в порядке? — поинтересовался я.

— Конечно, — ответил Джими, скорчив гримасу, которая, как мне показалась, должна означать улыбку. — Просто некоторые люди не знают когда нужно остановиться, вот и всё. — Он засмеялся, увидев мою растерянность. — Да не беспокойся ты так обо мне, Таппи.

Мы сели за наш столик и, казалось, Джими уже забыл про этот неприятный инцидент, я же не переставал оглядываться в сторону, где уселись эти шотландские парни. Но в этом весь Джими, он не мог не продолжить разговор о Леди—Джейн, и я не мог отделаться от мысли, что он вынашивает месть.

Мы уже собрались уходить и начал собирать пакеты Джими, но вдруг он меня остановил:

— Вообще–то я думаю воспользоваться туалетом, прежде чем мы пойдём, я ненадолго.

Я сел обратно допивать и ждать его возвращения. Джими задерживался, и я подошёл к стойке, заказать ещё одну. Какой–то мужчина прошёл мимо меня, направляясь к двери туалета; я видел, как он, открыв дверь, резко крутанулся на каблуках и вернулся обратно в бар.

— Давай поищем какое–нибудь другое место, — услышал я, как он громко прошептал своей жене. — Там драка в мужском туалете.

Они собрались было идти, но я схватил мужчину за рукав:

— Простите, я нечаянно слышал, что вы сказали, что–то насчёт драки, верно?

Мужчина кивнул головой:

— И не спрашивайте, думаю, там уже было всё кончено. Мне бы не хотелось, чтобы тому тощему чёрному парню досталось.

Я бросился в туалет.

— Джими! Что за чёрт возьми, здесь произошло?

Он стоял у умывальника и спокойно мыл руки, а два шотландских умника лежали на полу с расквашенными носами и стонали.

— Эти люди, как ты говоришь, — произнёс Джими, своим мягким спокойным голосом. — Ты думал, что они сдались, но они только не знали, когда им стоило остановиться.

Он повернулся ко мне и рассмеялся:

— Думаю, самое время нам отсюда уходить, Таппи.

Ошеломлённый увиденным, я только кивнул:

— Пойду, соберу пакеты.

— Да, будь так добр, Таппи. Не стоит перегибать палку, нам сейчас совсем не нужны неприятности. А вы парни, проведите хорошо остаток дня, ладно? — бросил он двум склонённым фигурам, скорчившимся на туалетном полу.

Джими Хендрикс мог надеть женскую одежду, но он никогда не был ничьи «цветочком» или «бутончиком». Может его армейская карьера и не была столь уж выдающейся, но как бывший десантник, он знал один–два приёма и мог справиться с безголовыми задирами, и я уверен, что эти двое шотландских болтуна надолго запомнят этот урок, преподнесённый им между делом «маленьким эльфом».

Конторские шалости

К сожалению мои обязанности в Аниме не ограничивались сопровождением в магазины богатых и знаменитых. Я не хочу сказать, что мне в тягость была моя работа, ребята подобрались очень хорошие. Помимо Часа, Майка и меня с нами работали ещё двое, Генри Генроид и Тони Гарланд. Генри я знал много лет, он со старинных времён работал вместе с Доном Арденом и Мики Мостом, и уже был в курсе всех дел, когда Animals ещё только начинали. Он был замечательным парнем, бывший боксёр (доказательством его боксёрского прошлого был сломанный нос), а своим раскатистым грудным смехом и мягким, немного одутловатым лицом напоминал актёра Сида Джеймса. Генри нёс ответственность за своевременную осведомлённость ведущего музыкальных программ на радио Би—Би-Си, Императора Роско, часто также работающего и на телевидении. Ещё он курировал группу Soft Machine, название которых было навеяно романом Вильяма Берроуза «Мягкая машина». Эта группа стояла в плане американских гастролей Джими Хендрикса.

Я работал в самом дальнем из углов этого огромного помещения, где располагалась наша контора (дом 39 по Джерард–стрит), а Генри занимал противоположный. Тони отвечал за связь с общественностью и также был одним из моих старинных друзей.

Итак, мы хорошо знали друг друга и время проводили дружно, но скоро я обнаружил, что, несмотря на мои гастроли, в моё отсутствие шутки и розыгрыши в конторе продолжались. И фактически непрерывный поток розыгрышей ставил меня иногда в затруднительное положение. Нам всем приходилось много корпеть над бумагами и различные проказы и хохмы помогали поднимать настроение и напоминали состояние самых безумных гастрольных дней.

Один Час, казалось, был в своей новой роли, как утка в воде. И я бы сказал, вспоминая время, когда Hey Joe только рождалась, что он был «продюсером от и до» и по нему было видно, что он любил каждую минуту этого процесса. Но однажды, как нам показалось, он впадал в полосу слишком серьёзного отношения к своей персоне. И не пора ли немного встряхнуть моего старого приятеля Часа?

Сговорившись с Тони и Генри, я приготовил для него одну из моих любимых штучек: взрывающуюся сигарету. И, чтобы быть совершенно уверенным в успехе, даже подложил сигарету, наполненную удвоенной порцией пороха. Час был крутого нрава, но в шутках толк он понимал. Я только тихо надеялся, что он вытащит именно её.

Час зашёл в свой кабинет, хихикая как нашкодивший школьник, мы остались снаружи и ждали, когда раздастся предательский «бум». Но так ничего и не произошло. Вдруг, в руках держа портфель, в дверях появляется Час.

— Что вы так на меня смотрите? — спросил он, подозрительно нас оглядывая.

— Нет, ничего, — ответили мы, стараясь делать вид, что все очень заняты своими делами.

— Куда ты собрался, Час? — спросил Генри, старательно перекладывая бумаги у себя на столе с одного места на другое и изо всех сил пытаясь придать своему голосу беспечные нотки.

— У меня встреча в Будда—Рекордс. Надеюсь, мне удастся подписать контракт для нашей новой группы Eire Apparent, думаю, я смогу уговорить их. Да, где мои сигареты?

Он вернулся к себе и вышел, держа пачку в руках. Ту самую, которую я только, что «подлечил».

— Возьму эти. Ну, во всяком случае, парни, пожелайте мне удачи, чувствую, она мне очень скоро понадобится.

— Очень и очень скоро, — пробормотал Тони, как только Час покинул контору, — особенно если он вздумает закурить на встрече.

— О, чёрт! — вырвалось у меня, бодая лбом свой стол. — Какого чёрта, именно сейчас? Час убьёт меня!

Сейчас, вспоминая этот случай, мне бы тогда вскочить, догнать Часа и признаться бы ему какую шутку приготовил ему, нет же, я даже не подумал сделать это. Ни Генри, ни Тони, ни я не шелохнулись, только молча сидели и переглядывались в ужасе от того, какие невероятные последствия может повлечь за собой эта невинная затея. Что если она превратит в прах все его старания? Час этого мне никогда не простит.

— Всего одна сигарета, — произнёс Генри, нарушив затянувшееся молчание. — Шансов мало, чтобы он закурил именно эту.

— Ну, ладно, остаётся скрестить пальцы.

Мы засели за работу с удвоенной силой, по очереди нервно посматривая на дверь каждую пару минут в ожидании возвращения разъярённого Часа. Но вот, наконец, послышались его шаги. Он с громким хлопком закрыл за собой дверь и внимательно оглядел каждого из нас, но ни один мускул не дрогнул на его каменном лице.

— Вы все, в мой кабинет. Немедленно.

Мы в полной тишине проследовали за ним в его кабинет и выстроились перед его столом. Он бросил портфель на свой письменный стол и стал медленно снимать пиджак.

— Правильно, жду от вас объяснений, — Час сел в кресло и легонько хлопнул ладонями по столу.

У меня было ощущение, что я стою перед Крёстным отцом мафии, который вот–вот собирается попросить меня выйти вон.

— Который из вас, глупые ублюдки, положил этот порох, мать его, в мою сигарету!?

У меня не было ни малейшего желания подводить остальных.

— Я это сделал, Час, — пробормотал я, внимательно разглядывая носки моих ботинок. — Прости, я не думал, что ты собирался куда–нибудь уходить, тем более на деловую встречу. Это только моя вина, остальные тут ни при чём, можешь их отпустить.

Я поднял глаза, уже представляя, как всю оставшуюся жизнь меня жарят на сковороде в адском пламени, но мои фантазии прервал взрыв раскатистого хохота.

_ Таппи Райт, ты без всякого сомнения самая удачливая скотина, которую мне когда либо приходилось встречать!

Он вскочил из–за стола и затряс мою руку:

— Ты помог мне заключить самую гениальную в мире сделку, и у тебя в долгу, дружище.

Я не знал, что сказать. Я оглянулся на Тони и Генри, но они также как и я были полностью сражены. Сквозь смех, Час попытался нам всё объяснить.

— Это была тяжёлая встреча. Я отчаянно пытался перетянуть главу Будда—Рекордс на нашу сторону, но он не поддавался. Затем я предложил ему сигарету…

— О, мой бог! — воскликнул я, схватившись руками за голову.

— Но, вот, Таппи, такая штука. Я протянул ему сигарету, он зажёг её, и она взорвалась прямо перед его носом.

Я застонал, но Час сгрёб меня своими ручищами:

— Но это не всё, взрыв не только привёл его в замешательство, но, отбросив сигарету, она попала ему на его дорогущую сорочку и прожгла в ней огромную дыру. Не хочу врать тебе, Тэп, но кровь застыла у меня жилах, и я весь посерел. Сообразив, что это один из вас, идиотов, подговнили мне, я стал тушить на нём пламя и попытался объяснить ему, что сотрудники мои — придурки, каких свет ни видывал.

— Но дело в том, что он мне не поверил. Он только сказал мне: «Да, конечно, только никогда мне не лгите, мистер Чандлер». Я уже готов был встать перед ним на колени, когда понял, что он смеётся. Думаю, он посчитал меня большим оригиналом; сказал, что ещё никто не пытался разыгрывать его перед заключением сделки. Во всяком случае лёд был разбит, и я выложил перед ним все свои карты. И если быть честным, мой старина, думаю, нам всем нужно за это выпить!

Мы поздравили Часа и отправились в местный бар отметить событие. Кто мог подумать, что эта дурацкая шутка могла способствовать подписанию самого крупного контракта Анимы? И что Час угостит меня выпивкой за эту идиотскую выходку?

К сожалению, успех взорвавшейся сигареты означал для меня в скорейшем будущем одно — я не устоял от соблазна повторить эксперимент снова. Но после этого случая, все розыгрыши оканчивались только тем, что Час с улыбкой похлопывал меня по плечу. В итоге я совсем отчаялся, пока не попался бедный Тони Гарланд.

Я снова подложил сигарету с порохом в пачку, лежащую на столе в его кабинете и опять ему удалось избежать подвоха, потому что почти всё время он проводил с нами в общем помещении конторы, и я уже отчаялся ждать, когда же эта чёртова сигарета взорвётся перед его носом. К несчастью, она не принесла ещё один контракт со звукозаписывающей компанией — её зажёг Тони, вытащив пачку из своего портфеля, когда ехал в такси. Подлая сигарета взорвалась, завизжали тормоза, Тони со своего заднего сиденья совершил полёт вперёд и врезался в голову шофёра. Бедный парень оказался вышвырнутым на тротуар с синяком под глазом. Шофёр был в полной уверенности, что вёз одного из боевиков Ирландской республиканской армии!

Оправившись от шока, он позвонил мне:

— Таппи, это я. Со мной всё плохо. Это ты подложил мне сюрприз в мою пачку сигарет? Думаю, ты перестарался. Я в глазной клинике. Похоже, они собираются делать мне операцию, чтобы спасти глаз. Зачем тебе это надо было, Таппи?

Он повесил трубку, я же схватил плащ и ключи от машины. Чёрт, чёрт, чёрт! Это же только невинная шутка, я вовсе не хотел, чтобы мой друг остался без глаза! Я летел в глазную клинику, с ужасом представляя слепого из–за меня Тони, а если это на всю жизнь? Я себе никогда не прощу. Тони Гарланд ждал меня снаружи. Вид у него был растрёпанный, а под глазом — огромный синяк, но в остальном он чувствовал себя прекрасно. Более того, он смеялся.

— Надеюсь, это послужит тебе хорошим уроком, — сказал он, усаживаясь рядом в мою машину. — Отвези меня домой. Ты ведь теперь мой должник, как никак.

Он снова рассмеялся и, предвкушая возможность отлежаться и отдохнуть, благодаря этому синяку, он в конечном итоге простил меня. И я подумал, лучшее, что я мог бы сделать в таком положении, это погрузиться снова с головой в работу. Но, скажу вам, всё же курение наносило вред нашему здоровью, и если мои опыты послужили тому, что ребята постепенно бросили курить, в этом и моя заслуга!

Джими и Монтерей

11 июня 1967 года была суббота. Мне представился единственный шанс красиво исчезнуть из конторы и улететь на выходные в Монтерей на Международный Музыкальный фестиваль, мне хотелось повидаться с Джими и ребятами до их американского дебюта. При мне из спящего, послевоенного Лондона город превратился в бурлящий котёл, и теперь я был в Калифорнии, где хиппи, цветы вплетая в свои волосы, вдохнули жизнь в новую американскую культуру, определившую моду и музыку, начиная с конца шестидесятых, на десятилетие вперёд. Ещё только две недели исполнилось Сержанту Пепперу, и весь мир готовился к Лету любви, замерев в ожидании новых свежих мелодий.

На Монтерее музыканты выступали бесплатно (за исключением Рави Шанкара, который единственный потребовал деньги — три тысячи долларов), но зато бессомненно фестиваль предоставил счастливую возможность для многих новых неизвестных исполнителей проявить себя. Для Опытов это было первое выступление в Штатах, и многое зависело от него, но слава Джими обогнала его, уже перелетев Атлантику на его Родину. Своими выступлениями в Англии он приобрёл поддержку известных британских групп, и все уже сгорали от нетерпения увидеть его на американской сцене. (Именно благодаря настойчивости Пола МакКартни, одного из менеджеров фестиваля, Джими был включён в список участников и мой старинный друг Эрик Бёрдон должен выступать после него в пятницу со своей новой группой Новые Animals.)

У The Who также как и у Опытов был заключён контракт с Трэк–Рекордс, и они также дебютировали в Америке, но они гораздо больше нервничали по поводу того, что им придётся играть по времени рядом с Джими. Произошла небольшая размолвка по поводу того, кому выступать первыми. В итоге решили спор монеткой, брошенной за кулисами, и, как мне помнится, The Who вышли на сцену перед Джими.

— Мы будем выступать, но только не после тебя, Джими, — сказал Пит Таунзенд.

Сначала, казалось, Джими был польщён, но это продолжалось недолго. После, по общему признанию, прекрасного их выступления, Таунзенд не покинул сцену, а решил, похоже, похоронить свою гитару в усилителе, разбив её вдребезги. Теперь–то я знаю, что The Who были признанными мастерами по уничтожению сценического оборудования, но то же проделывал на сцене и Джими. И если тогда великий Джими Хендрикс захотел бы последовать их примеру, как они и рассчитывали и были в этом уверены, он бы стал их жалкой копией, приобретя славу дурного подражателя.

В ужасе я повернулся к Джими:

— Иисусе, что же теперь делать, дружище?

— Не парься, друг, — ответил мне Джими и повернулся туда, где, скаля зубы, со сцены удалялся улыбающийся Пит, держа в руках остатки своей гитары, части которой волочились за ним по полу.

Он обмотался розовым боа и засмеялся:

— Они захотели сыграть на этом, ну так это даже лучше для меня. Я покажу этим прохвостам, как надо делать шоу, и ты, Таппи, в этом мне поможешь.

Опыты вышли на сцену, как если бы они были главным номером программы, но мне не суждено было приветствовать их вместе с толпой. Я только помню, как Брайан Джонс вышел на сцену, представить слушателям группу:

— Дамы и господа, прошу на сцену самого удивительного исполнителя, какого мне приходилось слышать…

Я стремглав унёсся выполнять поручение, которое войдёт в музыкальную историю и научит Таунзенда никогда больше не пытаться опрокинуть Джими Хендрикса. Они уже подходили к финалу, когда я, наконец, вернулся обратно:

— Эй, Джими! Вот то, что ты просил, сынок! — и передал ему небольшую ёмкость с жидкостью для зажигалок, которую прикупил Тони Гарланд, затем отошёл в сторону в ожидании эффекта.

Облив этой жидкостью, Джими Хендрикс поджёг свой Фендер—Стратокастер, толпа и народ закулисья замерли, а Джими в этот момент вписывал себя в Американскую историю. Я видел, как он, сидя на коленях, в этой своей рубашке с рюшечками и в бандане воздевал руки вверх, как если бы хотел, чтобы его гитара исчезла в дыму и пламени, и я понял вдруг, что Америка у его ног.

Он и стал богом рок–психоделии шестидесятых; звучанием Лета любви. Времени, которого уже никогда не вернуть и не повторить.

Райт, Таппи Райт

Поездка в Монтерей помимо всего стала для меня удобным предлогом сбежать из дома, от Маргарет. Я по–прежнему всё ещё горячо любил свою жену, но мои надежды обрести покой и мир в моём лондонском доме рассеялись как утренний туман вскоре после моего возвращения в Англию. Я даже не догадывался о событиях, происходящих дома во время моих американских гастролей. Казалось, мир перевернулся после того как наша принцесса покинула свою Родину, а приезд её знаменитой матушки, Алины Слезински (1926–1994), только подлил масла в огонь. Мы были под постоянным подозрением. Наш телефон прослушивался, за нами следили, куда бы мы ни направлялись, и я не сомневаюсь, что на все наши встречи даже самые невинные были составлены рапорты польским властям.

Сначала я думал, что смогу ужиться со всем этим. У нас был прекрасный дом, в вычурном стиле Тюдор–Мьюз на Девоншир–Клоуз, а Маргарет работала на Харлей–стрит, всего в нескольких кварталах от дома, но ежеминутное давление начало действовать нам на нервы. Я верю, что мы могли бы быть действительно счастливой парой, если бы они оставили нас в покое. Но никакого шанса нам оставлено не было; мне нужно было согласиться с тем, что постоянное наблюдение это та цена, которую мне приходилось платить за свою красавицу полячку. Но однажды вечером мне показали насколько серьёзны могут быть эти парни, когда всё оборачивается вмешательством в международные отношения.

Было очень влажно, вечер пятницы, я только что вернулся из Штатов и сидел дома один. На гастролях ещё понятно, эти бесконечно тянущиеся часы одиночества, но моя жена — врач, и по долгу службы ей приходится навещать своих пациентов в любое время суток. Жара, весь липкий, а тут ещё и это одиночество, и я решил добрести до местного паба Девонширский герб заказать джин с тоником и, может быть, если удастся с кем–нибудь почесать языками.

Но когда я вошёл туда, никого ещё не было. Было слишком рано, и я решил остаться, заказать себе выпивку и подождать кого–нибудь из местных. И как только я присел за столик, как появился какой–то человек и спросил, не мог ли он присоединиться ко мне. Было полно свободных столиков, но парень был высок, в дорогом костюме и явно не намеревался беспокоить меня как какой–нибудь сумасшедший или групи в поисках работы, поэтому я кивнул, и он подсел ко мне.

— Кстати меня зовут Майкл, — сказал и протянул мне руку.

Жара и его доняла, шарики пота выступили на его чисто выбритых щёках, а его жаркая ладонь мне показалась несколько рыхловатой.

— Приятно познакомиться, Майкл. Я — Таппи.

— Да, мистер Райт, я знаю, кто вы, — сказал он, широко улыбаясь и доставая белоснежный хрустящий носовой платок из нагрудного кармана пиджака, и стал вытирать им пот с лица. — Вот моя карточка…

Я взглянул на карточку, которую он положил на стол между нами. Иммиграционный контроль? Чёрта с два, неужели я неправильно заполнил бумаги Маргарет? Они предупреждали нас несколько месяцев назад, что могут возникнуть некие проблемы, неужели уже?

Я сделал маленький глоток и серьёзно посмотрел на Майкла:

— Возникли проблемы?

— Нет, нет, никаких проблем. У меня предложение к вам, мистер Райт. Не могли вы мне дать, скажем… —

Он посмотрел на часы:

— Скажем, минут двадцать вашего времени, и я вам всё объясню?

Я всё ещё осторожничал (не каждый день незнакомец заходит в твою пивнушку, да ещё знает, как тебя зовут), но меня разбирало любопытство выяснить, в чём же собственно дело, и я согласился выслушать Майкла.

— Я хочу предложить вам возможность послужить на благо своей страны, а также подзаработать лишних денег. Точнее, — он понизил голос до шёпота, — скорее очень много денег. Вы, наверное, уже заметили, что мы следим за вами уже некоторое время, мистер Райт, и нам нравится, то что мы видим. Нам думается, у вас идеальное положение, чтобы помочь нам, то есть помочь нашей стране провести некоторые расследования за границей.

— Вы хотите сделать из меня шпиона? Как Джеймса Бонда?

Из всех предложений, которые я получал за многие годы, это было самым невероятным.

— Ну, не думаю, что я мог бы в состоянии предложить вам подобное, но цель и средства… да.

— Глупая шутка! Какой парень из Ведомства мог вам поручить такое?

— Уверяю вас, всё это очень серьёзно. У вас замечательное положение, и вы могли бы действительно помочь нам. Ваша работа предполагает, что вы можете без всяких подозрений путешествовать за железный занавес, и мы знаем, что вы посещаете родственников вашей жены в Польше…

— Как, чёрт побери, вы об этом узнали?

Майкл поднял руку.

— Пожалуйста, мистер Райт, не тревожьтесь. Британия находится в состоянии войны, хотя и холодной, и нам платят за то, чтобы мы следили за передвижениями наших граждан. Мы с вами на одной стороне; и мы просим вашей помощи.

— Что вы имеете виду, говоря о помощи? Не понимаю, как я могу помочь Министерству Внутренних дел.

Майкл отошёл к бару и вернулся с новой порцией выпивки и стал разъяснять мне, чем именно Министерство интересует моя персона. Они хотят, чтобы я фотографировал военно–воздушные и морские базы тех коммунистических стран, которые мне приходится посещать. Может быть, мы и на одной стороне, но ощущение, что Майкл ознакомлен со всеми моими передвижениями и связями, откровенно вселяло ужас. Он перечислил всех друзей, назвал всех по фамилии, с которыми я был знаком на северо–востоке Англии, точно также он прошёлся и по всем моим польским знакомым. Казалось, не было ничего, чего бы ни знал этот человек о моей жизни.

— … Все фотокамеры, плёнки и специальное оборудование будет, конечно, предоставлено Секретными службами, — завершил Майкл этими словами свой монолог, положив обе ладони на стол, и оценивающе посмотрел на меня. — Остаётся получить ваше согласие о помощи.

Я был фанатичным поклонником Джеймса Бонда, и возможность стать агентом 007 звучала возбуждающе, но услышанный мной список имён заставил меня понять, как многим я рискую. Кроме того, из меня бы никогда не стали делать агента 007.

— Дело в том, — попытался я объяснить Майклу, — я просто не смогу всё это сделать. Это не просто секретная деятельность, с которой не думаю, чтобы я смог справиться. Не означает ли это, что я на заметке? Мы с женой оформили кучу бумаг, и один бог разберётся в них. Положение очень затруднительное, но если я попытаюсь… знаете что я вам скажу, меня схватят, ещё до того как я сделаю хоть один снимок.

Майкл с большой неохотой выслушал мои доводы, но в конечном счёте мне удалось доказать ему, что его предложение невыполнимо. Он допил остатки своей выпивки и встал, собираясь уходить.

— Ладно, было очень приятно познакомиться с вами, мистер Райт. Но должен сказать, вы меня разочаровали, что мы не смогли прийти к соглашению. Откровенно говоря, я уже распланировал нашу совместную работу; мне было бы очень приятно удовлетворить вашу просьбу о политическом убежище для матери вашей жены.

Он протянул мне руку:

— Надеюсь, на ваше понимание, что нашей встречи никогда не было.

Я кивнул и он ушёл. Я остался сидеть и всё смотрел на дверь. А может этой встречи и правда не было? Я обождал ещё пару минут, затем оставив наполовину не допитым стакан, отправился домой. Всю дорогу я не переставал оглядываться и когда я, наконец, добрался до своего дома, я метался из комнаты в комнату, везде плотно закрывая шторы. Дрожь пробирала от мысли, что за тобой наблюдают, и не только польские власти, но и британские. Когда вернулась Маргарет, она обнаружила меня свернувшимся калачиком на диване.

— Тебе не жарко? — возмутилась она, пытаясь через меня дотянуться до окна. — Давай впустим свежего воздуха. Здесь можно свариться!

— Оставь как есть! — вскричал я.

Она замерла и внимательно посмотрела на меня:

— Что–нибудь случилось?

Разве мог я ей всё рассказать? Пристальное внимание, которому мы подвергались со стороны польского правительства сделало её нервозной, и я знал, что какое бы то ни было другое насильственное проникновение в нашу жизнь могло стать последней каплей, подумать только, что не более чем час назад её мужу предлагали работу секретного агента.

— Нет, ничего, любовь моя, — ответил я, обнимая её за талию. — Я только подумал, что мы могли бы заняться чем–нибудь очень личным.

Она нежно поцеловала меня и легла рядом. Чувствовал я отвратительно, принимая её ласки. Я искренне думал тогда, что так защитил её, но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что только создал ещё один пласт лжи и секретов, которые в конечном итоге разделили нас огромной пропастью.

Я же говорил, нужно было позвонить доктору Робертсону

Тем временем Джими приобрёл всемирную известность, с известностью появились многочисленные групиз, а с групиз неизбежно пришли венерические болезни. Джими по–прежнему был с Кати Этчингем; она очень милая девушка и я твёрдо верю, что она была единственной, кого он любил в жизни, но внешние атрибуты известности очень скоро свернули парню голову. Если бы только он понял, что находясь рядом с Кати, всех этих неприятностей, которые навались на него, можно было бы и избежать! Но теперь я думаю, что он поступал примерно также как и я, оправдывая свои связи — просто повеселились, уверенные, что женщины, которых мы любим никогда не узнают о наших похождениях.

Но то были шестидесятые, и презервативы были ещё не в ходу, и дозы заразы трудно описать. Ясно, что у Джими не было никакого желания заразить Кати, поэтому я был завербован личным секретным шофёром для Опытов, когда они вернулись в Лондон; курсируя между ними и доктором Робертсоном с Харлей–стрит, вкалывающим им дозы пенициллина. Доктор Робертсон был хорошо известен в музыкальных кругах и всегда проявлял истинную прозорливость, когда дело касалось знаменитостей. После шести визитов мы с доктором уже понимали друг друга с полуслова.

— Джон, могу я задать тебе один вопрос? Это не для меня, понимаешь, я — женатый человек.

— Конечно, Таппи, вопрос касается одного «друга» так ведь, верно? Что именно ты хотел бы узнать?

— Ну, дело в том, что могу я заболеть, перевозя всех этих парней к тебе всё это время и, знаешь, начинаешь подозревать это у себя.

— Ты хочешь сказать, что тебя беспокоит перспектива стать одним из моих пациентов?

Я заёрзал ногами, он, казалось, видел меня насквозь.

— Да.

— Хорошо, — Джон Робертсон присел на край своего стола и принялся рассуждать. — Первое и последнее это запах. Если твоя «подопытная» — молодая дама и у вас намечаются отношения, и ты подозреваешь возможность заражения, лучшее, что ты должен сделать, запустить в неё палец. Если запах резкий или необычный, тогда лучше прекратить свидание до контакта. Но конечно, это не совсем надёжный метод и страсть часто побеждает. Хочу быть искренним с тобой, Таппи, воздержанность всегда самый безопасный вид общения.

— Ты говоришь мне, что мне следует отказаться от секса?

— Нет, ни в коем случае, Таппи, ведь речь идёт о твоём друге, ведь так, верно?

— О, да, конечно, о моём друге, — пробормотал я.

— Ну, если твой друг не желает воздерживаться, тогда есть одно домашнее средство, которое, как я слышал, очень эффективно.

— Домашнее средство?

— Да, ну я его не прописываю, но оно работает, — рассмеялся доктор. — Всегда нужно иметь при себе небольшую бутылочку виски. После секса, ты извиняешься и отправляешься в туалет. Там ты наполняешь виски стакан и опускаешь туда свой прибор. Будет немного жечь, но алкоголь убивает все инфекции, так ты можешь делать периодически между общениями. Ну, что скажешь? Сможет этот совет помочь твоему другу?

— Думаю, да, — ответил я, улыбаясь. — Спасибо, Джон.

Я уже собрался уходить, как увидел Джими, выходящего из процедурной и потирающего низ спины.

— Вот, взгляни, Таппи, — Джон кивнул в сторону Джими, — этот способ лучше, чем сестра, раз в месяц втыкающая иглу в твою задницу.

Воздержание заставляет сердце любить сильнее

Неприятности сопутствовали нашему браку, но я всеми силами старался разрешить сложившуюся ситуацию. Одним из путей были мои отчаянные попытки сохранять супружескую верность. Я уже вёл себя неосмотрительно с групиз (девочка Дэвида Ардена во время гастролей Джейн Мэнсфилд, одна из них), но я решил последовать совету доктора Джона Робертсона: никакого секса, никакого виски, никаких девочек. Но один инцидент всё же взорвал все мною наложенные ограничения.

Я сидел в нашей конторе, когда позвонила девочка одного из бывших членов Animals. С ней случилась настоящая истерика. Он сказал ей, что задерживается в Манчестере по делам, а она нашла в его кармане счёт за номер в гостинице, оформленный на мистера и миссис Смит. Совершенно очевидно, что я оказывался не единственным виновным, кто играет вне дома. Я схватил ключи от машины и помчался к ним, может мне удастся привести её в чувство. Рыдания, визги, вопли, но после нескольких чашек крепкого сладкого чая и пары стаканов более сильнодействующего, бренди, она, казалось, взяла себя в руки и согласилась позвонить ему и дать возможность объясниться. Я уехал и вернулся домой к жене.

На следующий день после работы я решил проведать её. Я знал, что он должен вернуться этим вечером, но много позднее. Да, у нас с ним были размолвки, но это было в прошлом, он был мне старым другом, и я не хотел, чтобы у него были неприятности. Я уже готов был выдержать новую истерику; я был уверен, что его появление спровоцирует у неё новую вспышку гнева, и совершенно не ожидал приёма, который был мне оказан.

Она встретила меня в дверях, одетая в шёлковую нижнюю рубашку, в руке держала фужер с белым вином.

— Привет, Таппи, — произнесла она, поправляя свои чёрные волосы, попавшие ей в рот, и широко открыла дверь, пропуская меня внутрь. — Как хорошо, что ты пришёл.

— Привет, ты уже переговорила с ним?

— Нет, — пожала она плечами и… выплеснула мне в лицо часть вина. — Но он скоро вернётся; и тогда я смогу с ним поговорить.

— Ну, вижу, тебе гораздо лучше.

Она села на диван и запустила пальцы ног в ворс ковра.

— Я в порядке, Таппи. Я прекрасно себя чувствую.

Она допила своё вино и нагнулась, чтобы налить себе ещё. Сколько же она уже выпила?

— Ты уверена?

— Ты имеешь в виду вино? О, полно тебе, Таппи, всего второй фужер!

— Хорошо, хорошо, я просто…

— Не беспокойся за меня, я знаю всё. Ты такой милый. — Она положила руку на мою. — Я многое о тебе слышала, Таппи. Было бы забавно, если бы ты всё это мне показал, если, конечно, это всё правда, а?

— Слушай, — сказал я, легонько пытаясь высвободить свою руку и немного отодвигаясь от неё. — Ты отличная девчонка и очень, очень сексуальна. Меня убьют за эти слова, но это действительно плохая идея. Я женатый человек, а он — мой старый друг. Думаю, мне лучше уйти.

Я встал, собираясь уходить, но она остановила меня и рассмеялась

— Полно тебе, Таппи. Я не собираюсь тебя съесть. Останься и допей своё вино; мне действительно сейчас страшно одиноко.

Я вернулся на диван, но винные пары и красивая женщина, лежащая полуобнажённой рядом, не лучшие советники воздержания. Её, казалось, мучили те же мысли, но я держал руки при себе. Я был непреклонен и старался изо всех сил оставаться верным своей Маргарет, несмотря на искушение. Но ей пришла в голову идея, что мы могли бы заняться сексом, но не касаясь друг друга или самих себя.

— Я знаю, что по отношению ко мне он ведёт себя, как последний подонок, — призналась она мне. — Но я не собираюсь опускаться до его уровня. Но если мы хотим оба повеселиться, то я не вижу причин, почему бы на этого не сделать. Итак, без касаний и не жульничать, согласен?

— Принимаю условия, — ответил я. — Но я не понимаю, как нам это удастся.

Она усмехнулась и спрыгнула с дивана.

— Ну вот, приехали, похоже, мне придётся тебя учить, Таппи Райт! Ну, иди сюда, я покажу тебе как это.

Она была шикарной девчонкой, и когда она встала на колени посреди гостиной и грациозно позволила соскользнуть с её плеч остаткам одежды, я удивился почему до сих пор мне хватало твёрдости хранить верность. Она сказала, чтобы я тоже разделся и встал на колени напротив её. Моя эрекция уже была в полном объёме прямо перед ней, но когда она развела колени, я начал думать, как легко было бы для меня кончить сейчас, даже не начиная.

Она выгнула спину, её небольшие сисечки смотрели прямо на меня. У меня вырвался стон и невольно я двинулся по направлению к ней.

— Стой, там где стоишь, Таппи, — промурлыкала она. — Всё в нашем воображении. Я хочу, чтобы ты представил, что входишь в меня. Представь, что чувствуешь, находясь во мне прямо сейчас.

Мой Дик пульсировал, и я впился ногтями в ковёр в попытке сдержать себя, чтобы только не наброситься на неё или не схватить моего Дика и не выдоить его. Что за невыносимый опыт. Она стала ритмично двигать своими бёдрами, как если бы я был внутри неё, сначала медленно, потом постепенно наращивая скорость. Так, наблюдая за ней, мои чувства обострились и непривычные ощущения начали разливаться по всему моему телу; как если бы она была прямо на мне, обхватив своими ногами моё тело, и не было между нами этих трёх футов ковра. Она тяжело задышала и застонала, и я почувствовал, как оргазм охватывает моё тело одновременно с ней. Толчок, мускулы сжались, и мы одновременно взорвались. Что–то невероятное; я никогда не испытывал ничего подобного.

После мы оба ослабленные завалились на ковёр. Вновь обретя сознание, я оделся и ушёл от неё, слегка поцеловав в щёчку. Никакого касания, никакого жульничья, но это был один из незабываемых вечеров моей жизни. Он был счастливчиком; один Бог знает, какого удовлетворения он искал на стороне, но может быть, он был сродни мне: неспособный устоять перед свежим возбуждением.

Никогда не перечьте Майку

Я ушёл от неё со сравнительно чистой совестью, но я понял, что пока я в музыкальном бизнесе искушение будет преследовать меня всегда. Я уже смирился со своими гастрольными приключениями, но остаются ещё постоянные мои мотания за границу и по всей стране по делам клиентов компании Аним. Я стал вглядываться всё пристальней в своё будущее, на возможность убежать от того давления, которое испытывал мой брак, находящийся под постоянным вниманием польских властей, а мы с Маргарет всё меньше и меньше времени проводили вместе.

Моя следующая заграничная поездка, состоявшаяся в 1968 году, не была связана с музыкальными делами; я поехал по личной просьбе моего начальника, Майка Джеффери. Помимо менеджмента, Майк много времени проводил на Майорке, в Испании. К этому времени он уже владел ночным клубом в Пальме, Сержант Пепперс, и обустраивал свой второй клуб, Доктор Живаго. Он планировал продолжить Лето любви, уговорив Часа послать Джими Хендрикса на его открытие. Несмотря на то, что я сам вообще то был не нужен на официальном открытии, Майк позвонил именно мне, не только потому что он любил жаркое испанское солнце, он очень скучал без своего зелёного гоночного автомобиля Морган и ему нужен был кто–то, кто смог бы перегнать его туда.

Этот автомобиль был гордостью Майка и его усладой; когда я переправил его в целости и сохранности на Майорку, он попросил меня зависнуть с ним на пару дней и помочь ему с приготовлениями, связанными с официальным открытием нового его клуба. Я был рад подвернувшейся возможности побыть вдали от осложнений беспокоийной Англии и, конечно же, согласился. Этот безжалостный Майк Джеффери выбрал меня, может быть, ещё потому, что наши с ним вкусы во многом совпадали.

В Средиземном море Американские Военно–Морские силы Шестого флота проводили манёвры, вызвав панику среди местных жителей Пальмы, тем что потеряли одно из своих секретных орудий, упавших за борт, но понемногу пришли в себя, когда те сошли на берег. Репутация моряков никак не изменилась с вековым существованием мореходства и они напивались и устраивали драки в барах и клубах, протянувшихся по всему побережью, приводя в бешенство добропорядочных отцов и старших братьев своим похотливым и недвусмысленным поведением по отношению к скромным католическим девочкам. Майк уже имел с ними встречу в Сержанте и теперь стал нервничать, и представлять какие руины они смогут оставить на открытии от Доктора Живаго.

Я всегда говорил, что Майк Джеффери не тот человек, за которого он выдавал себя. Даже не беря в расчёт слухи о его многочисленных связях и сомнительных деловых операциях, человек в чёрных солнцезащитных очках уже несёт личную угрозу, и именно по этой причине я всегда оставался на его стороне. Истина в том, что Майк в прошлом сотрудник секретных спецслужб и не забыл ничего из того, чему его там учили.

Под покровом ночи Майк подплыл к американским кораблям и расставил линии взрывчатых зарядов около сигнальных буёв. Они не могли нанести существенных повреждений судам, но достаточны, чтобы всполошить весь американский военно–морской флот и повеселить раздражённых местных великолепным шоу. Он установил время взрыва на полдень следующего дня, на время, когда пляжи наиболее заполнены отдыхающими.

Он пригласил меня присоединиться к нему и прогуляться по песочку. Я подозревал, что Майк готовил некую месть за разрушенную пивоварню, но могу сказать, что никак не предполагал грандиозности приготовленного им сюрприза. Создалось такое впечатление, что весь бескрайний простор морской глади охватило пламя. Люди с визгом и криками выскакивали из воды, всматриваясь, как один за другим срабатывали детонаторы и посылали гейзеры воды высоко в воздух. Добавьте к этому, пронзительный вой судовых сирен. Я обернулся на Майка и увидел, как он широко улыбается.

— Что ты будешь делать со всем этим? — спросил я его.

Он пожал плечами.

— Нужно же научить этих чёртовых янки вести себя прилично в моём баре, а?

Этим вечером мы сидели перед Сержантом и, попивая, посылали последнее прощай Шестому Американскому флоту, который получил приказ в кратчайший срок покинуть воды Средиземного моря, после небольшой мести рассерженного Майка, взорвавшего свои заряды прямо под их носом.

— Адьос! — крикнул Майк, когда последний корабль скрылся за горизонтом. — И не вздумайте вернуться, мать вашу!

Он подробно объяснил, что именно произошло той ночью, затем разговор плавно перешёл на воспоминания о днях, проведённых им в Секретной службе.

— Знаешь, приходилось часто прибегать к такому, — рассказал Майк. — Наш комбат очень любил повеселиться, особенно, когда у тебя всё срабатывало идеально.

Он поставил свой стакан и руками сымитировал пистолет:

— Совсем как стрельба по мишеням. Паф. Паф. Паф. И они все падают одна за другой. Математическая красота виадуков. Как если бы ты стрелял по пластиковым уткам в тире на ярмарке, понимаешь, что я хочу сказать?

Я осторожно кивнул. Мне от этих слов весело не становилось.

Майк рассмеялся и снова наполнил наши стаканы.

— Тебе приходится забывать, что они люди, Таппи. Когда они цепочкой идут на тебя по гребню склона, для тебя это только мишени. Труднее всего становится, когда они подкрадываются к тебе слишком близко. Однажды, когда служил в Северной Африке, мне пришлось заползать прямо в палатки. Я тихо–тихо полз между их коек и орудовал ножом, пока они спали. Ни шороха, только слышишь, как лезвие скользит по их рёбрам. Они визжат как свиньи, кровь брызжет, ты весь в крови и стараешься зажать им рот, знаешь, этот визг и тупой звук лезвия, упирающегося в ребро.

Майк перестал улыбаться. Он уставился в свой стакан, но я сомневаюсь, чтобы он пытался вспомнить, что–нибудь кроме этих сцен насилия, всплывающих из его прошлой жизни в Специальных войсках… Затем он рассмеялся. Да, Майк Джеффери не тот человек, с которым бы тебе хотелось встретиться по разные стороны.

Разоблачение Алана Прайса

Я улетал с Майорки переполненный славными подвигами Майка Джеффери; Лондон определённо показался мне благословенным местом. Майк рассчитывал вернуться в Англию после того как наладит деятельность Доктора Живаго. Мне же было уже пора, во мне нуждался весь Аним, и Час, и парни.

Алан Прайс жаловался на боли в правом глазу. Посвежевшим прилетел я из Испании, и меня сразу отправили договариваться с доктором. По крайней мере, у меня была возможность привезти доктору Джону Робертсону пациента, который не жаловался на венерические заболевания.

Я заехал за Аланом к нему домой, и помахал рукой его подружке, вышедшей поцеловать его на прощанье. Если не считать его глаза, Алан выглядел счастливым и проболтал всю дорогу.

— Привет, Джон, — приветствовал я доктора, когда мы вошли в клинику. — Сегодня я привёл тебе что–то новенькое; гениального больного, поверишь? И я даже не уверен, нужен ли ему укол в задницу!

Джон Робертсон рассмеялся и сопроводил на с обоих в процедурную. Я сел на стул в углу, а Алан взгромоздился на смотровой стол, и доктор склонился над его глазом.

— Совершенно верно, так я и думал, — сказал Джон. — Это не займёт очень много времени; я сделаю местную анестезию, и затем мы сможем починить его.

Я не замечал за собой подверженности приступам тошноты и подсел поближе, мне было интересно наблюдать за работой доктора. Он сделал Алану укол. Не помню, писал ли я уже, что Алан всегда очень нервничал перед началом, и я хотел быть рядом, на случай если придётся шуткой поддержать друга. Пока не проявился эффект анестезии, и доктор Робертсон не начал серьёзный осмотр, передо мной промелькнула плачевная ситуация, которая могла произойти с беднягой Тони Гарландом, если бы взорвавшаяся сигарета нанесла бы действительный урон. И мне стыдно стало за рассказы Майка Джеффери.

— Я уже сталкивался с подобным, — прокомментировал доктор Робертсон.

Алан пробулькал что–то неразборчивое в ответ, а в это время доктор вынул глазное яблока из глазной впадины. Глаз Алана повис на нервах и сухожилиях. Доктор вычистил внутреннюю поверхность, я же пытался преодолеть взбесившуюся желчь, пытающуюся вырваться наружу, и с трудом спросил Алана, как он себя чувствует.

— О, я в порядке, — ответил он. — Хотя есть кое–что новенькое.

Лоб Алана наморщился. Обычный жест растерянности дополняла зияющая пустота глазной впадины.

— Я понимаю, что смотрю на тебя, но одновременно вижу твои ботинки, Таппи. Должно быть, у меня открылось второе видение или что–то в этом роде; что это такое, док?

— Нечего беспокоиться, Алан, я здесь, — отозвался доктор, продолжая свои процедуры.

— Уррм… Мне нужно выйти ненадолго, — промычал я, направляясь к двери. — Вернусь, буквально через минуту.

Я вылетел из процедурной и пулей понёсся в туалет. После нескольких минут переговоров с унитазом, я смог привести себя в порядок, чтобы вернуться к Алану и его доктору.

Я вошёл как раз тогда, когда доктор Робертсон бережно вставлял глазное яблоко на место. Он отступил и замер в восхищении от своей работы.

— Теперь остаётся подождать пока не пройдёт действие анестезии полностью, чтобы понять разницу. Ну как теперь, Алан. Хорошо ли ты видишь?

Алан сел и взглянул на меня.

— О, так гораздо лучше. Теперь я вижу только твоё лицо, Таппи. Тебе нехорошо? От чего ты такой бледный?

— Ничего, Алан. Всё прекрасно, — ответил я. — Приятно видеть тебя снова целым.

10. Конец эры

Мы теряем Джими в пользу девиц

Пока я занят был с клиентами Анимы здесь, в Англии, Опыты пользовались вниманием, завоёванным ими на Монтерее. У них был отличный роуд–менеджер, Джерри Стикеллз, который пришёл к Опытам, как раз когда я отказался от этой работы. Он был известен у себя в Кенте, на юге Англии, и оказался настоящим роуди, преданным своему делу, о таком и мечтать не приходилось. (В будущем он доказал свою компетентность и как менеджер такой всемирно известной группы, как Queen.) Час организовал комбинированные гастроли по Штатам, вписав в программу других музыкантов, подопечных Анимы, и это принесло «неоспоримый» успех всем. Популярность Джими Хендрикса росла.

Но, как я уже описал выше, успеху сопутствовало искушение. Джими совершил прыжок в мир женщин, наркотиков и бузы, где он получал всё. Джими отыграл многие годы в читлин–регионе, и со своего места в группе ему было видно, что происходило с исполнителями, когда они попадали в клещи славы. Но теперь он сам оказался в центре внимания, а полученные уроки испаряются, когда весь мир ловит каждое твоё движение, а Джими ещё совсем молод, чтобы не быть ослеплённым своим собственным успехом. Не думаю, чтобы он был готов к дорогам славы, которая привела его к алкоголю, наркотикам, сексу и своей преждевременной смерти.

Он оставил свою Кати, женщину, которая так много сделала для него, чтобы он встал на ноги. Джими часто говорил о ней со мной, и в такие моменты я видел в его глазах искорки такие же, как у того парня, с которым мы с Часом познакомились в Cafe Wha?, который просто хотел играть музыку по–своему. Я знал, что она всё ещё нежно любила его, Но также я понимал причины, удерживающие её от гастрольной жизни. Без Кати Джими Хендрикс чувствовал себя покинутым, несущимся в одиночестве по спиралям славы, и вид у него становился жалок.

Но, чтобы быть честным с вами, скажу, когда наставало время искушений, вид у Джими не был слишком печальным. Помню самое начало весны 1967 года, Опыты только что вернулись в Англию и должны были снова появиться в программе Top of the Pops. Я только что пришёл в нашу контору и застал Тони Гарланда с чашкой утреннего кофе в руке (обычно я заходил по пути в кафетерий напротив конторы и приносил нам обоим кофе), когда позвонил Джерри Стикеллз.

— Привет, Таппи. Ты не видел Джими?

— Нет, он должен быть с тобой, разве не так?

— Да, именно так, но этого болвана нигде не могут найти. Я на Би—Би-Си, здесь уже все собрались; продюсер начинает терять терпение. Он хочет, чтобы мы проверили звук, а Джими нет!

— Хорошо, Джерри, ты попробуй сам, а я дам те знать, если мы нападём не его след.

Я повесил трубку и объяснил Тони, что к чему.

— Предлагаю использовать мой телефон, мы оставим линию свободной и поставим его на громкую связь, тогда если он позвонит мне, мы сразу об этом узнаем.

— Согласен, Таппи, хороший план, — сказал Тони. — Что он ещё там выкинул, чёрт возьми?

Мы пожали руки, и я достал свою записную книжку. Я стал обзванивать всех наших друзей и друзей их друзей. Кто–то же должен из них знать, где мог быть Джими. Я был больше чем уверен, что он завис у кого–нибудь из них и совершенно не представляет который сейчас час. Но никто его не видел. Я даже начал паниковать, как зазвонил телефон Тони.

— Это он, — сказал Тони, переключая линию на мой аппарат.

— Где ты, мать твою, Джими? — закричал я в трубку. — Пощади нервы Джерри; ты должен быть уже час назад на Би—Би-Си.

— Эй, Таппи, успокойся, дружище, — отвечал Джими. — Я в гостинице Ройял—Гарден, в Кенсингтоне. Слушай, прости, я совсем забыл про шоу, но я не могу сейчас говорить. Кто–нибудь из вас может заехать за мной?

— Это та самая гостиница, мать её! — сказал Тони, который внимательно слушал весь наш разговор. — Он там ночевал, бедный ягнёнок, и теперь он хочет, чтобы кто–нибудь из нас забрал его оттуда.

— Скажи, чтобы взял такси, — округлил глаза Тони. — Поп–звезда, мать его, а? Кому он нужен?

Я было почти с ним согласился, но в трубке всё ещё слышался умоляющий голос Джими.

— Пожалуйста, Таппи, прошу тебя, дружище. Ты меня слышишь?

— Да, я здесь. Почему бы тебе не взять такси? Если не хочешь опаздывать, сынок, тебе бы следовало научиться заботиться о себе самому.

Джими тяжело вздохнул и понизив голос, прошептал:

— Я не хочу привлекать к себе внимание. Я в 501 номере. В номере Бриджит Бардо, Таппи.

— Бриджит Бардо! — воскликнул я. Тони заёрзал на своём стуле и уставился на меня. — Я сейчас же выезжаю.

— Я поеду с тобой, Таппи! — сказал Тони, схватив свои ключи. — Поехали на моей машине.

Никакими другими, как этими маленькими двумя словами — Бриджит Бардо — не мог Джими воодушевить двух взрослых мужиков, чтобы они бросили всё, вскочили и помчались на улицу наперегонки к машине. Каков счастливчик, этот негодник! Одного взгляда этой эффектной французской актрисы, брошенного вблизи, было бы достаточно для меня или для Тони, но Джими, Джими находился в её номере! Как этому чертёнку удалось это?

Помню один случай, я сидел в нашей нью–йоркской конторе, когда мне позвонил Джими и спросил об одной девушке, с которой он познакомился накануне вечером в Техасе. Опыты должны были вылететь тем утром на Гавайи, поэтому слушал я в пол–уха его восторги по поводу восхитительного секса, который он получил после выступления.

— Серьёзно, Таппи, у меня никогда прежде не было такой девушки, которая так бы вскружила мне голову. Она невероятна, она прекрасна, дружище. Не могу поверить, как я жил до неё. Она понимает меня; думаю, она заглянула в мою душу, дружище. Я влюбился, Таппи. Бессомненно. Она та, которую я так долго ждал.

— Хорошо, Джими, — сказал я с нетерпением. Я всё это уже слышал много раз прежде. Каждый раз, как он знакомился с новой женщиной. — Лучше начни собираться в дорогу. Нам скоро лететь, ты не забыл?

Он повесил трубку, и снова погрузился в свои бумаги. Я совершенно забыл о той девушке, пока Джими не позвонил мне снова и на следующее утро.

— Всё хорошо, Джими? — я был удивлён этому звонку, обычно он звонил только после концерта, сообщить нам как всё прошло.

— Нет, я хочу её, Таппи. Я хочу её прямо сейчас, — потребовал он. В голосе его звучали нотки отчаяния.

— О ком ты говоришь? Той девушки, с того прошлого вечера?

— Да, ты совершенно прав, Джулии. Не знаю, сколько это будет стоить, но привези мне её сюда, Таппи. Я хочу, чтобы ты нашёл её и привёз мне её сюда на Гавайи. Первым классом, Таппи. Я не могу провести и часа без неё.

Бесполезно было разубеждать его. Всё что я знал, это её имя, Джулия, она была на концерте Опытов в Техасе и работала в отделе снабжения. Казалось бы невозможная ситуация, но я связался с теми, кто знает групиз и в конечном счёте выследили её.

Но оказалось, что она не была в таком впечатлении от Джими, в каком был от неё он сам. Для неё это был очередной пересып. Мои техасские друзья буквально встали перед ней на колени, умоляя её лететь на Гавайи. В конечном итоге перспектива провести выходные на Гавайях пересилила, и мы вздохнули с облегчением, посадив её на самолёт, как просил Джими. Думается, её снова увидеть Джими был рад, но восторг от встречи был однобоким.

Какого же было наше разочарование, когда мы увидели, что Джими ждёт нас у дверей гостиницы. Один. Он засмеялся, увидев наши кислые рожи, так как мы, отчаянно всматриваясь в толпу, искали глазами огромную копну белокурых волос и пару пухлых ярко–красных губ.

— Какая приятная девушка и очень милая, — сказал он, забираясь в машину к нам с Тони. — Но не для ваших глаз, парни.

И он снова рассмеялся.

— А теперь, я думаю, я уже опоздал на Би—Би-Си, или нет?

Так мне никогда и не удалось увидеть Бриджит Бардо, но я заметил несколько ярких женщин, провожающих его взглядами. Его часто охватывали порывы безрассудной страсти, искренне веря, что каждая девушка, которая ловила его взгляд, могла стать той особенной, любовью всей его жизни. Думаю, он отчаянно искал ту стабильность, которую потерял, когда разошёлся с Кати. Она была его опорой, пока лучи прожекторов не превратили их жизнь в хаос, ставший в итоге для неё невыносимым. Как исполнитель, Джими очень экстравагантен и странен, но в личной жизни он оказывался на неожиданность тихим и мягким человеком. Он всегда удивлял меня своей застенчивостью, человечностью, любовью к своей музыке, но также и безнадёжностью сформировать человеческие отношения и способностью влюбляться.

Получил, трать

В случае с Джулией не было ничего нового, особенно если сравнить с другими требованиями, которые я привык слышать от звёзд за все прошедшие годы. Но требовательная черта характера стала новым его приобретением, которую я обычно не был рад встретить в людях.

Но Джими заигрался, и он был наверху. Опыты прочно заняли позицию самой дорогой группы в Штатах. Деньги лились рекой, и Джими впервые встретился с удовольствием от их траты.

Он захотел машину, но не какую–нибудь там любую. Джими Хендрикс был уже признанным королём психоделии, и нужно было соответствовать своему титулу. Это уже не было шоу Малыша Ричарда; Джими купил себе Корвет—Стингрей (первый из шести Корветов, которых он в итоге приобрёл) и раскрасил его всеми цветами радуги. Этот спортивный автомобиль не стал для него просто экспонатом, вещью в себе, в нём Джими ценил больше скорость, чем форму. Он просто обезумел, когда узнал, что машина может развивать скорость до 160 миль в час (250 км/час). Этот автомобиль стал его ребёнком, красивым, быстрым и только его, несмотря на его плохое зрение, которое не позволяло ему получить права.

Вот почему я был несказанно удивлён, когда роуд–менеджер Джими, Джерри Стикеллз, вошёл быстрым шагом однажды утром в кабинет Майка Джеффери, крутя на указательном пальце связку ключей с самодовольной улыбкой.

— Вот, посмотри, что я только что получил от Джими, — сказал Джерри, бросая ключи на мой стол, и на его лице отразилась самодовольная ухмылка. — Мою очень собственную связку ключей от Корвета.

— Он у него всего неделю, — запротестовал я, стараясь не выдать свою зависть. — Не думаю, что он позволит кому–нибудь дотрагиваться до своей игрушки.

— Может быть, но мне он доверят, как никому другому, — обрезал Джерри и вышел, забрав связку.

Но моя зависть к Джерри, что он может пользоваться этим радужным Корветом быстро улетучилась, когда я узнал как Джерри его использует. Джими нравилась его блестящая игрушка, но совершенно не заморачивался, чтобы найти место её припарковать. Когда он отправлялся вечером, в какой–нибудь клуб, ресторан или на вечеринку, он просто старался подъехать как можно ближе. Дорожной полиции ничего не стоило убрать ненавистный им радужный Стингрей, припаркованный во втором ряду, или просто оставленный посреди дороги. И Джими нашёл выход, передав Джерри Стикеллзу вторую пару ключей.

Бедняге Джерри добавилось ещё забот. Уезжая на свои ночные приключения, Джими не беспокоило, что его машина будет отбуксирована, нанимал такси, которое благополучно довозило его домой до постели. На следующее утро Джерри отправлялся на полицейскую стоянку, где заплатив штраф, он возвращал автомобиль Джими обратно к его дверям. Джими не приходилось даже отрывать голову от подушки. Слишком много обязанностей навалилось на Джерри.

Нас также беспокоило, что Джими ездил без прав, так как вся ответственность перед властями за автомобиль Джими ложилась на нашу контору.

Как–то пару месяцев спустя я застал Джерри в нашем Нью–Йоркском отделении.

— Наслаждаешься ездой в автомобиле Джими, не так ли, Джерри? — спросил я его. — Наверное, это замечательное чувство, когда тебе доверяют свою игрушку. Я вот только что подумал, почему ты приехал на такси сегодня утром, разве тебе не понравилось кататься в сильном авто все эти дни?

— Мать твою, Таппи. Ты прекрасно знаешь, что я трачу уйму времени, перегоняя этот чёртов автомобиль с места на место.

Он потёр глаза и сверкнул ими.

— И что б я больше не слышал, что ты смеёшься надо мной. Разве я знал, что Джими легче заплатить штраф, чем правильно припарковаться?

О «музыкальных разногласиях»

Но деньги не всегда тратились так невинно. Джими стал тратить своё вновь обретённое богатство на алкоголь и наркотики, что очертило новый виток, выходящий из–под контроля. Он снова стал видеться с Кати «время от времени» и определил круг знакомых. Лично для себя я фильтровал всё, что слышал от Джими, имея в виду его затуманенность сознания из–за экспериментов с наркотиками и бесконечными ночами бузы. Не думаю, что он сам понимал, что говорил или делал, и я не принимал в расчёт все эти разговоры, да он возможно даже и не помнил об этом на следующий день. Но было одно событие, которое он не смог бы забыть, потому что оно изменило всю его жизнь, его музыкальную карьеру и нашло своё место в истории музыки.

Меня всегда удивляло, что в этих разговорах и слухах вокруг жизни и смерти Джими Хендрикса, я никогда не встречал правды о том моменте, когда они с Часом разошлись. Час, а никто другой, его нашёл и увидел в нём потенциал, и мысль, когда–нибудь расстаться со своим протеже из–за «разногласия в музыке» (обычным объяснением их отдаления) сама по себе нелепа. Думаю, пришло время рассказать правду об этом и не только потому, что я находился в самом котле музыкальной индустрии. Думаю, пришло время вам всем узнать, почему один из величайших музыкантов и его менеджер в итоге решили отойти друг от друга, и почему Час Чандлер вынужден был передать весь менеджмент в руки одного Майка Джеффери.

Это случилось одним ясным морозным зимним утром. Всё шло как обычно в нашем лондонском отделе Анимы. У Джими только что кончились гастроли, а Тони Гарланд к этому времени уже ушёл из нас, найдя себе другую работу.

По дороге на работу я зашёл в парикмахерскую на Джерард–стрит побриться. Там часто я встречал Генри Купера, чемпиона по боксу, также и в этот раз, наши кресла оказались рядом, и я поделился недавно услышанным неприличным анекдотом с этим человеком, уложившим самого Мухаммеда Али, пока Карлос осторожно брил опасным лезвием вокруг нижней челюсти смеющейся Генри.

По пути я купил свой утренний кофе и открыл дверь конторы. Генри Генроид пришёл буквально следом за мной, и мы сидели за нашими рабочими столами, а перед нами дымились наши пластиковые стаканчики с кофе. Генри потирал ухо, более похожее на цветную капусту.

— Подумываешь вернуться в большой бокс, Генри? — спросил я бывшего боксёра. — Вид у тебя, как если бы тебя спустил с лестницы сам Генри Купер.

— Нет. Я всего лишь представил, что ПМС и немки не совместимы, — сказал Генри, пытаясь улыбнуться, и вздрогнул, как если бы его в этот момент схватили за распухшее, фиолетовое ухо.

Генри был крепким парнем, но его немецкая подружка, похоже, оказывалась лучшей в коротких раундах, и не в первый раз Генри наносила увечье его подруга. Каждый месяц в одно и то же время он приходил то с подбитым глазом, то с кровоподтёком. Этот парень хорошо выучил, что надо держать язык за зубами, когда его фройляйн не в себе.

Мы с Генри поболтали ещё немного, но я был неугомонен и, вопреки холоду, проникающему через внешний коридор, приоткрыл дверь в контору, в надежде поймать взгляд проходящих наверх в студию Теренаса Донована Твигги или Крисси Шримптон; но эти супермодели шестидесятых, должно быть, в тот день не работали.

Я решил дать им ещё пару минут, допивая мой остывший кофе, и машинально чертил каракули на стопке бумаг, когда тень легла на мой письменный стол. Я поднял глаза и увидел Часа, застывшего в дверях.

— О, Иисусе, Час, ты меня напугал, я собирался там увидеть какую–нибудь красавицу, но никак не моего босса!

Не такая уж плохая шутка, но я тут же пожалел, что сказал её. Не подходящий момент я выбрал, чтобы развеселить в это утро Часа. Он взглянул на меня, подобно Зевсу, метающему молнии, и я подумал, что со мной произойдёт то же, что с Генри, когда он неудачно пошутил над своей немкой этим утром. Раздеваясь на ходу, он проследовал в свой кабинет, но от своего серого плаща до ковбойских сапог, вид у него был какой–то взъерошенный, как если бы он не приехал, а всю дорогу тащил себя на работу. Казалось, он даже не слышал, что я сказал ему.

— Свяжите меня с Майком Джеффери, срочно, — рявкнул Час сквозь зубы.

Я открыл было рот, но:

— И не говорите мне, что он в Нью–Йорке. Я сказал, звоните ему, разве не ясно? Мне наплевать, какое у них там сейчас время, мать вашу, просто найдите его мне по телефону.

Час выпихнул нас с Генри из своего кабинета и захлопнул за собой дверь. Генри стоял с открытым ртом, рукой всё ещё прикрывая продолжающее болеть ухо.

— Что, за чёрт побери, произошло? — пробормотал Генри.

Я пожал плечами и сел за телефон. Мне не хотелось будить Майка в неподходящий для этого час, но я ещё никогда не видел Часа таким сердитым, с того самого момента, как я пытался скормить его акулам! Я ещё только разговаривал с оператором, когда снова распахнулась дверь Часа.

— И ты! — он закричал на Генри. — Можешь отправляться к своим чёртовым боксёрским регалиям! — Час добрался до стены и сорвал одну из гастрольных афиш Хендрикса, которые были развешаны по всему его кабинету. Он скомкал её и бросил на пол. Уставился в комок, с бледным лицом, как если бы намеревался ногой втереть его в ковёр.

— Я не хочу, чтобы хоть что–нибудь напоминало мне об этом подонке в моём кабинете.

Он сплюнул, развернулся на каблуках и заперся у себя в кабинете.

Генри с удивлёнием посмотрел на меня и бросил пустую картонную коробку со стола на пол. Мне же нужно было ещё кое–что уладить, я только что дозвонился до Майка Джеффери, и он был очень не доволен, что я разбудил его таким ранним звонком.

— Как ты думаешь, мать твою, сколько сейчас времени здесь, в Нью–Йорке?

— Да, я знаю, но прости, Час сказал, ничего не объяснив толком, чтобы я нашёл тебя немедленно. Что–то произошло, Майк. Он хочет, чтобы мы сложили по коробкам все материалы Джими.

— Ладно, видно действительно что–то серьёзное!

Я перевёл звонок в кабинет Часа и начал помогать Генри сгружать по коробкам афиши и пластинки Джими Хендрикса. Мы молчали, с напряжением вслушиваясь в разговор, происходящий за закрытой дверью Часа. Но Час был взвинчен до предела, и нам без труда было слышно каждое его слово.

— Я прекращаю с этим сукиным сыном все дела, — кричал Час. — Серьёзно, Майк. Я хочу, чтобы этот Джими, мать его, Хендрикс испарился из моей жизни. Я хочу, чтобы ты первым же самолётом вылетел в Лондон. Позвони Таппи, и он встретит тебя в аэропорту. Я звоню адвокатам. Теперь этот подонок — только твоя головная боль!

Мы слышали, как он грохнул телефонной трубкой.

Что, за чёрт возьми, там произошло? Уже давно у Часа с Джими были противоречия, оба — сильные личности и у обоих были свои точки зрения на дальнейшее продвижение Опытов. Но эти разногласия и споры о музыкальных направлениях не приводили никогда к таким крайним мерам. И никакие противоречия никогда не приводили к тому, чтобы Час сложил с себя заботы о менеджменте.

Из его кабинета до нас с Генри донеслись какие–то удары, похоже, что что–то ломалось. Мы переглянулись и решили сделать вид, что очень заняты работой, никому из нас не хотелось попасться под его горячую руку.

Но тут он появился в дверях и рявкнул в нашу сторону:

— Вы, двое, ко мне, немедленно!

Мы гуськом проследовали за ним в кабинет. Бумаги были разбросаны по полу вперемежку с осколками золотых пластинок и трофеями, которыми Час обзавёлся за время работы с Animals, всё было сброшено с полок и валялось грудами на полу. Живого место не оставалось. Мы с Генри с опаской вошли в комнату, кругом царило опустошение и разорение. Вряд ли Час нас позвал, чтобы показать нам весь этот разгром.

Час обошёл огромный письменный стол тёмного дерева с другой стороны и плюхнулся в своё кожаное кресло, понемногу стал утихать и его гнев. Он обхватил руками голову и мелко задрожал.

— Я схожу, принесу тебе кофе, Час, — сказал Генри, увидев, что настроение Часа стало улучшаться.

Оставшись с ним наедине, я подошёл к Часу. Ужасно больно было видеть такого большого человека потерявшим лицо. Что–то действительно неприятное должно было произойти, и я понимал, что не могу не найти способа помочь ему.

— Слушай, Час, сынок. Ты должен рассказать мне, что же такое произошло. Что случилось?

Я всё ещё прощупывал пути к нему, как тут появился Генри с надтреснутой чашкой «Я люблю Нью–Йорк» в руках.

— Вот уже, я и забыл, что здесь есть небольшая кухня.

Он попробовал улыбнуться, но улыбка тут же сошла с его лица, как только он посмотрел на вздрагивающие плечи Часа.

— Вот, отпей хоть глоток, дружище. Крепкий и чёрный, как раз такой, как ты любишь.

Час глубоко вздохнул и кивнул головой Генри. Все молчали, только Час отпивал маленькими глотками горячий кофе. Он убрал руки от глаз и взглянул на нас.

— Можешь рассказывать, Час? — спросил я.

Он кивнул.

— Думаю, даже нужно. Но чтобы то, что я расскажу никуда не ушло из этих стен, ясно?

Мы оба понимающе кивнули, и Час сделал ещё один большой глоток кофе. Казалось, он даже подбадривал себя. Вдруг всё поменялось, кофеину не оказалось под силу умерить нрав Часа, и он, вдруг вскочив со своего кресла, швырнул чашку с остатками горячего кофе об стену, чуть не попав в распухшее ухо Генри.

— Этот грязный, мать его, сукин сын, не могу представить, чтоб он так обошёлся со мной! — вскричал Час, ударяя со всего размаха кулаком в стол. Фотографии Часа с Animals и его улыбающейся жены Лотты присоединились к остальным вещам, разбросанным на полу.

Генри нырнул под стол; он прежде никогда не видел Часа в таком состоянии. Должен сказать, даже за моё такое долгое знакомство с Часом, не думал я, что когда–нибудь увижу его вышедшим из себя. Я попробовал его успокоить; взрыв ярости кратковременен, и вскоре он снова залился слезами. Не могу сказать, чему свидетелем лучше быть.

Сжатые в кулак пальцы Часа посинели и распухли; подозреваю, что его рабочий стол не первый, кому досталось быть битым за этот день. Думаю, и Генри подумал о том же. Он появился из–под стола, держась за ухо и наблюдая, как кофе медленно стекает струйками по стене. По глазам видно было, что он готов лезть под пули, чем стать предметом яростного нападения нашего босса, и винить его я не могу.

Но Час уже совсем успокоился и не думаю, что у него осталось хоть немного желания драться. Он взял себя в руки.

— Прости, Генри. Но сегодня выдалось чертовски трудное утро, — вздохнул он и вытер слёзы со щёк. — Иисусе, вы только посмотрите на меня.

— Не волнуйся так, Час, — сказал я ему. — Просто расскажи нам всё. Может, мы сумеем тебе как–нибудь помочь?

— Поздно помогать, поверьте. Но я верю в вас, парни, и вот, что я вам скажу, — Час сел на свой стул и снова с силой сжал кулаки. Затем приступил к своему рассказу.

— Это произошло сегодня утром. Я уже собрался на работу и хотел попрощаться с Лоттой. Я подумал, что она заслужила свой утренний сон, знаешь? Поэтому только поцеловал её в щёчку и ушёл. Она чуть пошевелилась; я и не думал, что это разбудит её. Джими поблизости не было, но это не меняет дела.

Я скривился, уже понимая, к чему всё клонилось. Но верилось с трудом. Джими с Кати жили у Часа с Лоттой, и думаю, Час понимал, какого это жить над твоими постоянными кувыканиями, причём Лотта обыкновенно отрывалась на полную, поэтому продолжались они до предрассветных часов.

Так неужели Джими оказался настолько глуп, чтобы рисковать всем?

— Я уже прошёл три квартала, — продолжил Час, — как вспомнил, что оставил бумаги для встречи, назначенной на полдень, дома. У меня было ещё в запасе время, и я знал, что ты, Таппи, откроешь контору, если я немного задержусь, поэтому я повернул и спокойно зашагал назад.

Час сглотнул. Рассказывать нам это было для него тяжёлым испытанием, и по лицу у него побежали морщины.

— У меня и в мыслях ничего не было, я просто повернул домой. Я и не думал, что мог, уходя, разбудить Лотту.

— Но когда я вернулся, в спальне её не оказалось. Я подумал, что она уже встала и моется в душе или готовит завтрак, и, когда я отчаялся найти бумаги, подумал, что это она могла их куда–нибудь переложить. Знаешь, ей это доставляет удовольствие. Боже, Таппи, ты знаешь её так же давно, как и меня. Она вечно переставляет всё с места на места, и её не волнует, нравится ли мне это или нет.

— Но дело в том, что я и её никак не мог найти. Господи, сделай это всё дурным сном! Верни всё на место! Где я был всё это время, глупый, мать твою, наивный муженёк, бродящий по своему дому в поисках жены? Вдруг до меня донеслись… ну, да, они самые, стоны Джими из его комнаты.

Час сжал свои губы, и болью исказилось его лицо. Мне показалось, что вот–вот и он снова сорвётся, но помолчав, он продолжил:

— И я подумал: «Вот везёт негоднику, такую работу и я люблю!» Но чуть погодя, я вдруг понял, что это я должен был быть на его месте! Подонок, мать его! Это моя, мать тебя, была жена! Он буравил мою, мать перемать, жену прямо в моём же доме!

Я услышал, как Генри тихонько присвистнул. Что нам оставалось делать? Мы стояли и смотрели, как Час нещадно лупил кулаком по столу, а слёзы градом лились по его щекам.

— Час, — прошептал я, легонько отводя его руки от стола. — Боже, Час, прости, но что ты сделал? С Джими всё в порядке? Ты ненароком не сглупил ли чего лишнего, сынок?

Час поднял на меня глаза, полные слёз.

— Я был очень близок к этому! Тебе будет приятно услышать, насколько я знаю, что твой драгоценный малыш в полном порядке и превосходно справился с этим делом, мать его! Я выбил ногой эту чёртову дверь и нашёл свою жену с этим тощим костлявым маленьким гадёнышем, затем я спокойно стащил с постели свою любимую жену за её чудесные длинные белокурые волосы, в которые я так много вложил денег, чтобы они были такими сверкающими и пышными. Далее я бросил эту лживую, ловкую сучку посреди улицы, а Джими, его уже и след простыл.

— Я не о нём волнуюсь, Час, — постарался я объяснить. — Но если ты сделал что–нибудь глупое, я должен об этом знать первым, чтобы вовремя тебе помочь.

Но Час едва ли меня услышал. Он был в плачевном состоянии.

— Я прочесал всю Аппер—Беркли–стрит, но не смог его найти.

Он поднял на меня глаза, но ничего кроме боли в них не было.

— Не могу поверить, Таппи. Я сам пригласил Джими в свой дом, и вот чем он мне отплатил. Я даже не знаю, как давно ли это у них началось. Как могла Лотта так со мной поступить?

— Я посмотрел на неё, лежащую там, голой, мою жену, мою женщину, которую я любил, но увидел только маленькую грязную выгарку. Она вызывала во мне отвращение, Таппи, она вызывала во мне лишь одно отвращение. Она умоляла меня простить, а я отнёс ей её одежду и свалил прямо на улице. Она — дрянь. Я даже не хотел смотреть в её сторону.

Я не знал, что сказать Часу. Что можно сказать человеку, чей мир только что полетел ко всем чертям? Мне никак не верилось, что милая чудесная Лотта, которую я встретил и которую познакомил с Часом на тех самых шведских гастролях, после которых Алан Прайс ушёл из Animals, и Джими, которому Час уделил так много своего времени и своей энергии, чтобы тот смог добиться своей цели, ради которой родился, унизили и оскорбили Часа такой мелкой и глупой любовной интрижкой.

Час так никогда и не разговаривал с Лоттой снова, хотя и поддерживал связь с её сыном, Стефаном (который со временем пошёл по стопам отца и стал успешным менеджером нескольких известных диск–жокеев). Час так никогда и не простил ни Лотту, ни Джими Хендрикса.

Нелепые вещи происходят в этом мире, и хотя многие в музыкальном бизнесе были осведомлены о причине разлада между Часом и Джими, они молчали и никогда не решались сказать об этом открыто.

Ещё не наступило следующее утро, как в Лондон прилетел Майк Джеффери. Как и было ему обещано, я встретил его в аэропорту в моём вишнёвом Мини—Купере. Ни словом мы не обменялись всю дорогу до конторы Аним, лично я очень нервничал и боялся снова видеть Часа. Меня беспокоило, что он станет сожалеть, что открылся мне и возможно ему будет трудно сдержаться перед нами с Генри. Но Майк не стал спрашивать меня, что именно произошло, а я естественно не собирался сам ему об этом рассказывать, но подъезжая к Аниме, по радио стали передавать Hey Joe.

Когда мы вошли в контору, Час, казалось, уже взял себя в руки. Правда красные глаза и круги под ними выдавали его состояние, но он был полон решимости довести начатое до конца. Это был именно тот день, когда Час Чандлер продал Майку Джеффери свой интерес в Джими Хендриксе. С этого момента Майк полностью контролировал менеджмент Джими, выплатив Часу сто тысяч фунтов стерлингов.

Сумма значительная для 1969 года, но по сравнению с той, в которую обернулось обладание правами на Джими Хендрикса, она оказалась ничтожна.

Я поклялся никогда не рассказывать ни одной живой душе, чем со мною поделился в тот день Час, но Часа уже нет и я чувствую, что время подходит расставить всё по своим местам. Час Чандлера обвиняют во многих вещах, но он был великолепным менеджером и только из–за совершенно нелепых обстоятельств, описанных здесь мною, он передал контроль над карьерой Хендрикса Майку Джеффери. И он нисколько не несёт ответственности за катастрофические события, которые за этим последовали.

Песни под дождём

Вот так я попал на вудстокский фестиваль музыки и искусств в августе 1969 вместе с Майком Джеффери. Местечко Вудсток входит в небольшой город Бетель на севере от Нью–Йорка и вся толпа должна была расположиться на поле, принадлежащем фермеру Максу Ясгуру. Мы с Майком прибыли на место за два дня до начала, так как Майк должен был встретиться с Албертом Гроссманом, менеджером Боба Дилана, и увериться, что всё готово для выступления Джими.

Менеджмент — не единственное изменение, которое претерпел Джими Хендрикс; он готов к дебюту целой новой группы: Gypsy Sun and Rainbows. Ноэл Реддинг, басист Опытов всё более и более возмущался, что не может играть на своём любимом инструменте, гитаре, пока был в составе Опытов, а своего рода истерия, окружающая выступления группы стала ему докучать. Он решил уйти и основать свою собственную группу, Толстый матрац, и у Джими была возможность создать новый состав с новым ансамблевым звучанием, над которым он продолжал работать. Старинный друг Джими, Билли Кокс, занял место Ноэла, Мич Мичелл по–прежнему оставался на барабанах; добавились Ларри Ли, ритм–гитара и перкуссионисты — Джума Султан и Джерри Велез. Без Часа Вудсток должен был оказаться трамплином для Джими и его ансамбля.

Но 17 августа, день, на который было назначено выступление Хендрикса, доказал, что это был днём бедствия. Зарядил дождь; джип Майка и Арнолда застрял в грязи, и спас их только буксир. Сама сцена была в ужасном состоянии. Никто не ожидал, что соберётся столько человек. Наивно было думать, что такие имена, как Джанис Джоплин, Грейс Слик, Джон Фогерти, Слай Стоун, Роджер Долтри с Питом Таунзендом, ну и конечно же, Джими Хендрикс не привлекут не меньше трёхсот тысяч человек, оставшихся, несмотря на дождь, на поле, на котором обычно паслись коровы. Сверх того, расписание фестиваля съезжало с первоначального плана, и группы выходили на сцену всё позднее и позднее намеченного срока. Когда прибыл Джими, что и его не обойдут проблемы, которые, казалось, накапливались весь день. Он кашлял, чихал и был ужасно бледен.

— Боже, Джими, ты выглядишь ужасно! — воскликнул я, увидев его.

— Привет, Таппи, я тоже очень рад тебя видеть! Со мной всё в порядке, просто небольшая простуда.

— На вид она много хуже, — сказал я, после того как он громко чихнул. — Ты уверен, что сможешь играть?

— Всё будет хорошо, дружище. Об этом не волнуйся. Хотя, хотелось бы, конечно, раздобыть стакан воды.

Даже чистой воды я не мог найти бедняге в этом хаосе. Какой–то шутник растворил кислоту во всей питьевой воде, которая была за кулисами. Вид у Джими был откровенно больным; мне не хотелось добавлять ему проблем галлюциногенной водой. К счастью Майк, поговорив с устроителями, убедил их перенести выступление Хендрикса на следующее утро, продлив фестиваль до понедельника, учтя его состояние.

Это позволило ему выспаться, и на утро он выглядел много лучше. Думаю, Майк нервничал больше Хендрикса, ведь это было первое большое его выступление, где Майк Джеффери был единоличным его менеджером.

Поскольку официально закрытие Вудстока произошло накануне воскресным вечером, то к утру толпа сильно сократилась, примерно до двадцати пяти тысяч, но знаменитая вудстоковская атмосфера, которую все с таким жаром описывают в исторических книгах, была сохранена. Все эти люди, героически выстояли и дождь, и холод, чтобы только вновь увидеть выступление Хендрикса, и мы надеялись, что эта его новая группа, Gypsy Sun and Rainbows, сможет воодушевить и вознаградить их за терпение.

Когда они вышли на сцену в 7:30 на следующее утро, я сразу понял, что это не будет повтором Монтерея. Gypsy Sun and Rainbows мучительно долго репетировали, мешали постоянные посетители, которые приходили и уходили, когда им вздумается. Майк был в ярости. И не только простуда Джими была этому виной, а недостаточная подготовленность. Майк нервно мерил шагами закулисье, проклиная Джими и его заверения, накормленный сполна обещаниями новой его группы.

Самым запоминающимся номером, по–моему, стал Национальный Гимн в его исполнении. Потрясающее зрелище, но оказалось совершенно не достаточным заставить Майка радоваться.

Джими несколько смягчил его настроение, согласившись появиться в шоу Дика Карвета, популярной телевизионной программе, передаваемой по каналу Эй—Би-Си из Нью–Йорка. Его пригласили, чтобы он рассказал свои впечатления об опыте фестиваля такого размаха. Это шоу было очень престижно, к тому же там сменился промоуторский состав, а для самого Джими выступление на этом шоу сулило возможность высказать публично свои мысли.

Но он уже не был тем увлекающимся молодым человеком, с которым три года назад я познакомился в Cafe Wha?; Джими стал высокомерен, ненадёжен и… пропустил эфир. На телевидении за кулисами Джими потерял меня с Майком из виду, затерялся в толпе и исчез. Мы поздно это обнаружили, но найти его никому не удалось. Возможно, его увезли на одну из вечеринок. Вся жалость к его простуде растаяла, когда нам пришлось объяснять, что Джими в программе не сможет участвовать. Дик Карвет был очень недоволен, что Джими обошёлся с ним так грубо, несмотря на то, что в конечном итоге Джими всё же появился в шоу Дика Карвета, но уже только 19 сентября.

Под давлением

Не только один Джими Хендрикс испытывал давление в 1969 году. Я уже писал, что я променял свою жизнь на гастрольный режим, но я был здесь, в Штатах, на тысячи миль вдали от жены и от дома.

В общем, для меня это было удачей, так как здесь было больше возможностей для моего карьерного роста, я всё ещё занимался менеджментом, и всё ещё время от времени мне приходилось совершать деловые поездки, но они носили спонтанный характер, и у меня всегда было желание вернуться.

Отличие состояло только в том, что теперь мы с Маргарет переживали большие трудности; постоянный надзор со стороны польских властей и частые отлучки, мои и её, из дома в связи со спецификой нашей работы постепенно привели к распаду нашего брака.

Мы с моей прекрасной принцессой всё дальше и дальше дрейфовали порознь, и, казалось, нашему несчастью не будет конца. Сначала я думал, что разлука пойдёт нам на пользу, но, чтобы быть честным, скажу, что было это лишь утешением, и вскоре я осознал, что прочно врос в американскую почву. Я стал испытывать облегчение, находясь вдали от моей жены. Неужели действительно мои «счастливые часы» приведут к концу?

Но к счастью времени на свои проблемы у меня оставалось мало; когда я стал понимать точно, какие заботы у Майка Джеффери, мои затруднения начали казаться мне ничтожными. За несколько дней до Вудстока боевики ИРА вычистили в одно мгновение весь фонд Майка Джеффери; дни успешного увиливания Майка от налоговой инспекции подошли к концу, и теперь у него настали серьёзные финансовые проблемы.

Если Джими думал, что обретает свободу, теряя Час Чандлера, и может начать экспериментировать со звуком, он глубоко ошибся. Майк не дал ему ни одного шанса в единоборстве с собой. ИРА ударила по личным деньгам и заставила Майка прибегнуть к сильнодействующим мерам. Ему срочно нужны были деньги, но единственным его ценным приобретением был Джими Хендрикс.

Выступление Gypsy Sun and Rainbows на Вудстоке его убедило, что экспериментирование необходимо прекратить. Он потребовал от Джими вернуться к прежней формуле, которую создал Час: к трио. Джими не был рад такому повороту событий, но, в конечном счёте, согласился со своим менеджером. Так появился Band of Gypsies, по–прежнему с Билли Коксом на басу и на первых порах, по крайней мере, с Бадди Майлзом на барабанах, и немедленно были организованы гастроли. Денежный поток пошёл.

Но всё равно денег катастрофически не хватало. Электрик—Леди, студия, которую проектировал лично Джими Хендрикс, всё ещё строилась и требовала постоянных вложений. Майк, используя свои старые связи, взял заём. Но от этого только ещё начались новые неприятности. Старыми «друзьями» Майка были гангстеры и заём, который они предоставили, был дан под высокие проценты. Такие же бессердечные как Майк они были по–своему правы, это были совсем не те люди, с которыми тебе бы захотелось иметь дело.

Это случилось в Нью–Йоркском отделе. К Майку пришёл с визитом один из его «друзей», одолживших ему денег. Человек громадного роста в дорогом на заказ сшитом костюме, буквально обтягивающем его накаченное тело и также как Майк в тёмных солнцезащитных очках. Мы с Бобом даже словом не успели с ним обмолвиться, как он, кивнув нам, направился прямо в кабинет Майка. Он там пробыл буквально пару минут, и когда мне понадобилось, чтобы Майк подписал кое–какие бумаги, и я вошёл в его кабинет, Майк сидел за своим письменным столом, обхватив голову руками.

— Я не знаю, что мне делать, Таппи. Он сказал, что хочет тридцать тысяч к концу дня и если я не смогу найти их, я — покойник!

— Должен же быть способ собрать столько налички, а?

Майк показал свои пустые руки:

— У меня ничего нет. Ни цента на моё имя. И они это хорошо знают. Боже, Таппи, что мне делать?

Следом за мной в кабинет Майка зашёл Боб Левин. Он уже шесть лет работал на него и доказал своими делами, что Майку без него не обойтись, так и в этот раз он пришёл к нему с предложением.

— Прости, Майк, — встрял Боб. — Но я не мог не услышать ваш разговор и у меня есть кое–какая идейка, как тебе помочь.

— Правда? — встрепенулся Майк, почувствовав хоть небольшую надежду. — Ну, и как? Я сделаю всё, Боб, ты только озвучь.

Боб почесал подбородок.

— Это вроде трюка, но я знаю парня, который мне займёт денег. Хотя он даст их мне на время, — предостерегающе сказал он Майку. — И, возможно, захочет иметь за беспокойство кое–какой интерес.

— Сколько?

— Ну, скажем, пять тысяч сверху, но я уверен, что смогу уговорить его и на меньшую сумму. Ты сможешь потом отдать?

Майк схватил блокнот и стал быстро писать какие–то суммы. Есть пара парней, которые мне должны и если Джими сделает деньги, как обычно это он делал.

— Да, уверен, если твой друг даст мне пару недель. Эти пять тысяч спасут мне жизнь. Позвони своему приятелю, Боб, и спроси, как скоро он сможет собрать столько налички.

— Проблем не должно быть, я займусь этим сейчас же.

Мы с Бобом вышли из кабинета и вернулись уже с портфелем обещанных денег, и тут же я вспомнил как ездил в Ньюкасл, куда Майк обычно посылал меня в былые времена с Animals, где я должен был забирать портфели набитые деньгами. Но как долго могла продолжаться такая игра?

Но в этот нью–йоркский полдень моей главной заботой было спасти жизнь Майку. И мы с Бобом покатили в Нью—Джерси, куда Майку велено было доставить деньги.

— Ты хорошо сделал, что удалось достать деньги так быстро, — заметил я Бобу. — Надеюсь, что это не втянуло тебя в неприятности, а?

Боб посмотрел на меня с хитрой улыбкой.

— Ты же можешь держать язык за зубами, Таппи?

— Не стоит мне задавать такой вопрос, Боб, после стольких лет работы вместе.

— Это значит только, что я не хочу, чтобы об этом пронюхал Майк, — сказал, и после паузы добавил:

— Это деньги не моего друга… они мои.

— Твои? Ну, тогда почему ты сразу об этом не сказал Майку?

— Что, хочешь убедиться, что я их никогда больше не увижу? Нет, лучше пускай Майк думает, что это какой–то неизвестный, которого он не знает. И, кроме того, у меня есть шанс получить некую интересную сумму, которая когда–нибудь спасёт и мою шкуру. Думаю, нет ничего плохого в том, чтобы заработать несколько баксов на Майке, как считаешь?

Неприятности с Моникой

Я так никогда и не ответил на вопрос Боба; я был только рад видеть Майка живым и здоровым, и если Майку пришлось за это заплатить чуть больше, так тому и быть.

Я возвратился в Лондон в начале 1970 года, чтобы встретиться со своими собственными проблемами. Мать Маргарет, Алина Слезинска, была депортирована обратно в Польшу, несмотря на все наши попытки оставить её с нами в Лондоне. Я вошёл в свой дом, где телефоны прослушивались и меня фотографировали, каждый раз как я открывал дверь, и я понял, что больше жить я с этим не смогу. Меняться ничего никогда не измениться. Польские власти будут следовать за нами по пятам и наблюдать за нами до самой нашей смерти.

Маргарет свыклась с этим за всю свою жизнь, так что я иногда думал, что она уже и не могла бы без этого прожить, мне же и четырёх лет хватило. Мы созрели к тому, чтобы разойтись и, хотя я любил свою принцессу, я понимал, что решение жить отдельно — правильное.

Маргарет понимала тоже.

Было очень грустно и печально складывать свои вещи, чтобы отправить их обратно в Ньюкасл в дом моего отца, хотя я и продолжал работать в Лондоне и всё ещё жил на Девоншир—Клоуз с моей женой. Но всё понемногу приближалось к своему логическому завершению, и я уходил с головой в свою работу в отделе, стараясь укрыться от боли правды, которая поджидала меня в конце рабочего дня, когда я возвращался домой.

Возможно даже и хорошо, что я работал так много, потому что телефон Анимы разрывался от непрерывных звонков Джими Хендрикса, который звонил буквально каждый день. Аппетиты его росли. В общем–то всё верно, он — артист, находящийся на пике своей славы и зарабатывающий кучу денег. Но не только деньги были реальностью, но и вызывал подозрение способ, каким он их тратил.

У Джими появилась новая девушка, Моника Даннеманн. Высокая эффектная блондинка, она была немкой, работала художницей и имела квартиру в Лондоне. Она стала навязчивой идеей для Хендрикса, но вместе с ней пришла и её кокаиновая зависимость.

Вот куда уходили деньги, которые он просил. В отличие от Кати Этчингем, которая любила и заботилась о Джими, и старалась, чтобы он крепко стоял на ногах, Моника страдала жаждой наслаждений, гедонизмом, которым болеют почти все поп–звёзды. Она познакомилась с Джими, когда он уже был знаменит, и старалась выжать из ситуации всё возможное, чтобы утверждаться каждый день, что она хорошо проводит время.

Непомерное увлечение Джими наркотиками сильно нас всех обеспокоило. Под влиянием всех этих нелегальных субстанций характер Джими стал изменяться, и с ним всё труднее и труднее было разговаривать.

— Джими, ты уверен, что тебе уже ещё нужны деньги? — спросил я его однажды утром, отвечая на повторный звонок, — как ты успел всё уже растратить, сынок?

— Не твоё это дело, мать твою, займись лучше своими делами, Таппи. Просто привези мне сегодня денег и всё.

Я был бессилен в своих попытках помочь ему. Казалось, Джими и мой брак катились к чертям вместе, и оба несли мне только боль и безмерную грусть.

К этому времени Джими и Band of Gypsies (с Мич Мичеллом, вернувшимся на своё прежнее место) окончили свои американские гастроли и работали над новым двойным альбомом, First Rays of the New Rising Sun. Студия Электрик—Леди открылась 25 августа, и группа могла использовать все её возможности, которые придумал Джими, чтобы работать со звуком. Если бы они хоть чуть–чуть догадывались бы, что альбому так и не суждено было быть завершённым.

Последние недели

30 августа Джими Хендрикс и Band of Gypsies возглавили фестиваль на острове Уайт. Фестиваль доказал, что «лето любви» окончательно прошло. Пристрастие Джими к наркотикам явно было разделено большинством собравшихся, и пока он преодолевал бесконечные технические неполадки, преследовавшие его на протяжении всего выступления, остальные из нас могли видеть, как огромная толпа предавалась безумствам.

Невинность ранних дней вместе с Джими исчезла напрочь, и я задавал себе вопрос, возможно ли вообще было вернуть это ощущение снова.

Оглядываясь сейчас назад, конец лета 1970 года кажется мне тёмным временем. Мой брак рухнул, мы теряли Джими Хендрикса, того, которого знали и любили, из–за всё разрастающейся проблемы с наркотиками и счастливые, полные надежд дни шестидесятых были уже позади.

Но наступало ещё более тёмное время.

Они приняли участие в немецком фестивале в Путтгардене, с ироничным названием «Фестиваль любви и мира». Из–за почти непрекращающегося дождя пришлось перенести их выступление на 6 сентября, но фестиваль был сорван вооружёнными столкновениями между конкурирующими бандами немецких байкеров.

Слишком много для Мира и Любви!

Билли Кокс не вынес эмоционального напряжения и серьёзно заболел. Группе пришлось свернуть европейские гастроли, и Билли был отправлен домой в Штаты на восстановление здоровья. Джими улетел в Лондон к Монике и посещал с ней все вечеринки, которые могли представиться.

Сверх всего начались обсуждения о возможных изменениях в менеджменте. Думаю, Джими винил Майка в том, что с Билли случился срыв и в тех малоуспешных выступлениях им спродюсированных. Но на самом деле Майк работал на Джими вовсю. Ему срочно требовались деньги, но Джими хотел сделать перерыв, думая заняться музыкальными экспериментами и поисками нового звучания. Несмотря на наркотики, Джими не забывал своей первой и истиной любви: музыки.

Срок контракта Майка, как менеджера Джими, истекал через три месяца и он начал паниковать. Он, конечно, мог понемногу успокаивать своих кредиторов небольшими суммами из сбережений Боба Левина, но необходимы были более ощутимые вливания и Джими Хендрикс был его единственным источником дохода.

Если он потеряет Джими, он потеряет всё: клубы в Испании, своё дело. Без Джими у Майка Джеффери был только один выход, объявить себя банкротом.

Но банкротство было бы только видимостью — и те, кому Майк должен был денег, не остановились бы перед физическим воздействием, чтобы только вернуть свои деньги.

И так как Майк хотел сохранить себе свои колени, то ему совершенно необходимо было продлить контракт с Джими, но вокруг толкалось много другого народа, вынюхивая добычу. Одним из самых главных претендентов был Алан Дуглас, и я даже слышал (от тех, кто не знал реальной причины их разрыва), что собирался вернуться Час Чандлер. Но в действительности, кто бы ни хотел взять под свою опёку одного из самых успешных музыкантов? Джими упорствовал, и Майку на самом деле пришлось бы сворачивать свои дела, если срочно не принять меры.

Напряжение возрастало, и все мы в Аниме чувствовали это. К Майку мы даже по–возможности старались не подходить. Так начинался для нас сентябрь 1970 года; Хендрикс был в Лондоне, тусуясь с друзьями, и я решил взять пару выходных, чтобы перевезти оставшиеся вещи из моего дома на Девоншир—Клоуз на север, в Витли—Бей.

Вещей оставалось не так уж много, всё уместилось в несколько сумок и, погрузив их в машину, я взял с собой двух моих псов. Маргарет решила, что боксёрам будет лучше в доме моего отца. И одна из самых больших бед, сопровождающих конец нашего брака, заключалась в том, что как мало было причин для этого. Эти псы были лучшими друзьями наших детей, и теперь, видя наши слёзы прощания, с высунутыми языками он прижались к заднему стеклу и их глаза выражали не меньшую скорбь, чем мои.

Это была грустная поездка, до самого Ньюкасла вместе с собаками. Мы с Маргарет решили развестись, и я покидал Лондон с бумагами для моего адвоката в руках. Мы уже делали несколько попыток, тысячу раз всё обговаривали, миллион раз пробовали найти решение, но время неумолимо разводило наши дороги в разные стороны. Маргарет решила вернуться в Польшу и, может быть, там выйдет снова замуж. Подходящее решение для моей польской принцессы; я только сожалел, что не смог стать для неё принцем в сияющих доспехах.

Мы добрались до Уитли Бэя только поздно вечером. Я очень благодарен своему отцу за его любовь и заботу. Он никогда не вмешивался в мои дела, но всегда был рядом, если я нуждался в нём, и, если честно, мне было бы очень трудно пережить эти сложные для меня дни.

Я пробыл в доме моего отца всё время, пока оформлялись бракоразводные бумаги. В Лондон я должен вернуться к 19 сентября, чтобы отвезти Джими в аэропорт.

Боб Левин позвонил мне из Нью–Йорка:

— Прости, что беспокою тебя, Таппи, похоже, плохие времена наступили, Джими поругался с Джерри, и отказывается работать с ним. Говорит, что Джерри ничего не понимает в его музыке или что–то в этом же роде… не знаю. В любом случае, мне бы хотелось уладить всё это, но для этого мне нужен Джими здесь, в Нью–Йорке и чтобы кто–нибудь присматривал за ним, пока я не причешу все дела. Что скажешь, Таппи? Не хочешь мне в этом помочь?

— Я хотел бы побыть ещё немного с моим отцом. Я только что привёз двух псов, моему бедному старому дружище. Мне не хотелось бы бросать его сейчас одного с ними.

— Он поймёт. Ты мог бы действительно очень помочь, Таппи, да и хороший повод поговорить с Джими. Думаю, только тебе удастся убедить его.

— Ладно, Боб, посмотрю, что смогу сделать.

Конечно, я согласился. Сказать откровенно, Боб был, возможно, прав, считая хорошей идеей вырвать меня на время из моего состояния и что такая поездка пойдёт мне на пользу. Я думал, как я увижу Джими. Джерри Стикеллз — отличный парень и первоклассный профессионал, и я был уверен, что смогу повлиять на Джими, и сказал отцу, что приходится уезжать раньше, чем мне хотелось.

— Звонил Боб, я должен лететь в Нью–Йорк через пару дней с Джими Хендриксом.

— Джими? — загадочно произнёс отец. — Тот твой приятель, не так ли? Хотите вместе отдохнуть?

Я рассмеялся и обнял моего отца. Всемирная знаменитость, а мой отец даже не подозревал об этом. Для Джозефа Райта Джими оставался одним из моих лондонских знакомых. Бурлящие шестидесятые и сумасшедший 1970 год даже не коснулись моего отца в Уитли Бэе.

Накануне утром мне позвонили из ньюкаслской конторы моего адвоката. Пришли бумаги, и требовалось моё присутствие, чтобы я последний раз их просмотрел, прежде чем поставят на них печати. Начинался день, 18 сентября.

Мой водитель, Вилли, заехал за мной, и мы благополучно добрались до конторы. Я попросил его подождать и скрылся в дверях. Должно быть, он только что включил радио, потому что дверь распахнулась, и он пушечным ядром влетел в приёмную, чуть не сбив меня с ног, пока я выбирал место, куда можно было бы присесть.

— Таппи! Он умер! Не могу в это поверить, что он умер!

— Боже, Вилли, что с тобой? Кто умер? — Я схватил его за плечи и потряс. — Кто умер, Вилли?

Вилли уставился на меня, в глазах стояли слёзы.

— Джими. Только что сказали по радио, Таппи. Джими Хендрикс умер сегодня утром.

— Джими Хендрикс? О, я его люблю! — воскликнула хорошенькая секретарша.

Я сильнее сжал плечо Вилли и увлёк его по направлению к выходу.

— Перестань нести всякую чушь, мать твою, Вилли, — сказал я сквозь зубы. — Джими жив. Он не может умереть. Ты разве забыл, мы едем завтра за ним?

— Вы знакомы с Джими Хендриксом! — взвизгнула секретарша. Боже, самое время раздавать автографы!

Вилли высвободился из моей хватки и потёр плечо.

— Я не вру. Боже, уж лучше бы это было так. Поедемте, это может подождать до завтра.

Мы вышли на улицу, Вилли оставил машину открытой, и я услышал, как по радио передавали в новостях, что Джими был найден сегодня утром мёртвым на одной из лондонских квартир. Значит это правда. Джими Хендрикс умер.

Я опустился на пассажирское сиденье, обхватил голову руками и слёзы неудержимо полились у меня из глаз.

Вилли положил мне на плечо свою руку.

— Отвезу–ка я лучше вас домой, Таппи.

Не помню, как мы ехали, не помню, как вошёл в дом, не помню, как в руках оказалась чашка горячего крепкого сладкого чая. В голове кружились вопросы. Как это могло произойти? Почему Джими? Как такой милый 27–летий парень, у которого весь мир лежал перед ним, должен был умереть? Чья–то нелепая шутка. Какая бессмыслица. Когда прошёл первый шок, то я увидел прямо перед собой испуганные лица моего отца и Вилли. Они суетились вокруг меня и не знали, чем они могли бы мне помочь.

— Мне нужно позвонить, Бобу, — вдруг услышал я свой голос. Слёзы мешали набирать номер.

— Он умер, Боб, — я зарыдал. — Не могу поветь, что он умер.

— Знаю, Таппи, — послышался в трубке голос Боба, упавший почти до шёпота. — Мы здесь все шоке от происходящего. Думаю, тебе всё же лучше прилететь, как и планировалось. Ну… не совсем как планировалось.

Последовала пауза. Видно, Боб собирался с мыслями.

— Мы как одна семья. Мы нужны друг другу особенно в такие моменты.

— Я прилечу через пару дней, Боб. Не думаю, что смогу прямо сейчас. Я немного побуду с отцом и потом прилечу. Скоро увидимся, Боб.

Послышались рыдания Боба, и я осторожно положил трубку на место.

11. Будто вышел ненадолго

Держаться вместе

Только много позднее я узнал, как провёл свои последние дни Джими Хендрикс. Чаще его видели в компании Моники, в чьей квартире его и наши мёртвым. Я навестил Эрика Бёрдона в Лононе. Вдруг старые друзья неожиданно для всех стали самым важным в их жизнях, так что я посчитал это подарком Судьбы, когда мы с ним увиделись и обнялись. Он рассказал мне, при каких обстоятельствах он видел его последний раз живым.

— Я играл с Войной у Ронни Скотта, Джими был среди слушателей. Он уже заходил накануне вечером, хотел сыграть с нами джем, но у парня с головой было чёрт знает что. Он даже не смог взять в руки гитару, не то что б сыграть соло. Он стоял на сцене и качался из стороны в сторону. Для всех было шоком, знаешь, видеть его в таком состоянии.

— Эта девушка, Моника, была с ним, они пришли вместе с Альвиной, под конец Моника увела его домой. Когда они вернулись на следующий вечер, думаю, они провели всё это время вместе. Он быт одет с иголочки и с ним был его Страт. Он вежливо спросил меня, не сыграли ли мы с ним бы джем и сел рядом с Моникой, ожидая, когда я кивну ему. Мы сыграли кое–что вместе.

— Ты бы слышал, дружище, как он въехал в Tobacco Road! Он снова был в форме. Он был великолепен. После выступления, они с Моникой сразу ушли, они собирались на какую–то вечеринку. Это был вечер, когда он умер, Таппи. Я уже никогда не увижу его снова.

Мы все были в шоке и решили, если мы расскажем друг другу всё, что знаем о его последних днях, то сможем сообща разобраться, что всё же произошло на самом деле. Мне особенно взгрустнулось, что совсем не оставалось времени повидаться с Маргарет, да и хотелось с ней обсудить эти печальные новости. Мне надо было срочно возвращаться обратно в Нью–Йорк уже вскоре после встречи с Эриком; собственно я прилетел, чтобы увидеться с Джими, но его уже не было.

Боб встретил меня в аэропорту, и, так как я привёз с собой Эрика, все друг друга горячо поприветствовали.

— Как долетели, без происшествий? — спросил Боб.

— Отлично, думаю, весь экипаж узнал меня. Они все были так милы, и всё время заботились обо мне.

Я кивнул.

— Не могу поверить, Боб. Всё ещё не верится, что его уже нет.

1 октября мы похоронили Джими в Сиэтле. Я уже писал о желании Джими быть похороненным в Англии, но церемония в его родном городе превзошла все ожидания. Стоял ясный день, и все, кто любил и знал Джими, были там. На кладбище мы все рыдали над этим парнишкой, который ушёл из жизни так рано. Открыли гроб, и мы выстроились в большую очередь, чтобы выразить ему своё уважение и попрощаться. Джими выглядел восковым и каким–то маленьким в этом огромном роскошном гробу, но вид его был спокоен. Я вытер слёзы, и увидел Майка, у него не было сил подойти к открытому гробу, он так и просидел всю церемонию в своём лимузине, смотря прямо перед собой. Я даже не смог поймать его взгляда.

После похорон мы с Бобом и Джерри вылетели обратно в Нью–Йорк. Приземлившись, Боб отвёз меня в Виллидж на студию, а Джерри поехал к себе. Электрическая леди, там было всё придумано Джими, но он уже никогда не сможет этим воспользоваться.

Мы бродили по студии, приготовили себе кофе, в полной гнетущей тишине слышны были только всхлипывания в открытую плачущих сотрудников. Мы с Бобом говорили тихим шёпотом, боясь нарушить атмосферу студии, ведь здесь всё напоминало о Джими. Электрическая дама была его детищем, его ребёнком, это я почувствовал как только вошёл туда. Несмотря на то, что её официально уже открыли, там всё ещё шло строительство, дело, которое Майк должен был завершить в одиночестве. Вот ещё одна сторона этой трагедии, Джими так никогда и не смог увидеть полностью воплощённой в жизнь свою мечту.

— Боб, и куда мы все попадаем отсюда? — задал я риторический вопрос, оглядываясь кругом.

— О, Таппи. Это всё, что мы можем сделать за свою жизнь.

Мы покидали Электрическую леди, как если бы присутствовали на похоронах, Боб отвёз меня на одну нью–йоркскую квартиру, которую я должен был делить с Джерри Стикеллзом. Боб предупредил меня, что Джерри очень переживает за смерть Хендрикса. Я понимал насколько могут сродниться с артистом люди, работающие с ним, ведь Джерри и Джими так долго были в одной связке, вплоть до самого последнего дня. Я хорошо понимал бедного парня; это ужасно и ты не находишь себе места, когда умирает близкий тебе человек.

Мы с Бобом обнаружили Джерри, сидящего в гостиной.

— О, Таппи! Рад тебя видеть, эх.

Джерри уже много выпил в самолёте и видно продолжил начатое уже здесь. Выглядел он плохо, ему так и не удалось утопить своё горе в вине, ведь ему досталось перевозить тело Джими из Лондона в Сиэтл.

Я открыл окно, повсюду были разбросаны пустые бутылки и банки из–под пива.

— Впустим свежего воздуха. Что здесь творится, Джерри? Такой беспорядок кругом.

Я стал собирать пустые банки и переполненные пепельницы.

— Брось, Таппи. Расслабься, дружище. Давай лучше выпей со мной.

Он запустил руку куда–то за собой и вытащил очередную банку пива. Он протянул её мне, а сам сделал большой глоток.

— Думаю, тебе уже достаточно, — сказал я, мягко отбирая у него банку. — Сходи умойся, а я пока здесь немного приберу. Всегда чувствуешь себя лучше, когда кругом чисто, сынок. Затем я с тобой посижу, и мы поговорим, хорошо?

После долгих уговоров Джерри согласился отвести себя в ванную. Я быстро принялся за работу и затем приготовил горячего чёрного кофе и стал ждать его возвращения.

— Как ты? — спросил я, садясь радом с ним на кушетку.

— Уже лучше, спасибо, — маленькими глотками отпивая кофе, сказал Дерри. — Я протрезвел. Извини, Таппи, за этот беспорядок. Сделал он жест в сторону уже прибранной гостиной.

— Пустяки.

— О. — Джерри уставился на пол и поставил чашку на кофейный столик. Одно упоминание имени Джими казалось было достаточным, чтобы повергнуть его во мрак, откуда я его только что вытащил.

— Слушай, Джерри… — я замолчал, так как увидел, что Джерри снова развезло.

— Прости, Таппи, — всхлипывая, произнёс он, и принялся растирать скатывающиеся по щекам слёзы. — Просто не верится, что он мёртв. Мы сидели рядом, и я говорил ему ужасные вещи, вещи, которым не придавал никакого значения. Он знал, что мне не нравится его музыка, но я любил этого парня, знаешь?

— У меня никогда не хватало нервов находиться рядом с ним, и я подумывал через пару дней, сказать ему, чтобы сам без меня уже подтирать свой пот. Боже, верни мне его на минуту, чтобы я мог извиниться перед ним! Я знал, что ты прилетишь из Нью–Йорка, Таппи, и надеялся, что тебе удастся уговорить его; Джими всегда слушал только тебя одного. Я надеялся, что всё будет хорошо. А теперь он мёртв и нам никогда уже не удастся помириться. Мы прилетели сегодня утром, но я вернулся в аэропорт, посидел в баре, мне казалось, что ещё чуть–чуть и вот я вернусь в эту квартиру и снова увижу его. Что всё это чей–то дурной розыгрыш, и Джими жив.

Я сидел и слушал Джерри, его сердечные излияния. У всех в Нью–Йорке было по горло своих дел и им самим приходилось справляться со своим горем, и все забыли про беднягу Джерри. А ему как никому необходим был в тот момент человек, кто бы выслушал и понял его.

— Жизнь проходит, — вспомнил я слова Боба Левина, когда почувствовал, что, наконец, Джерри начал успокаиваться. — Джими, возможно, сидит сейчас на каком–нибудь облаке и смеётся, что мы без него распустили нюни.

— Это похоже на него, — пытаясь улыбнуться, произнёс Джерри.

— И, очень может быть, он управляет ими, пытаясь создать из них оркестр!

— Но дело в том, Таппи, что мне действительно не нравилась его музыка, мать его! — рассмеялся Джерри.

Где долги, там и афёра

Только в следующем году я узнал, как обычно Майк Джеффери провожает своих самых известных артистов. И, если честно, я думал, что одновременно узнал, что же он сделал в этом случае.

Мы с Бобом и Джерри вернулись на студию; Майк пристал ко мне, и не отстал, пока я не согласился составить ему компанию в его кабинете. После смерти Джими Майк стал вести затворнический образ жизни. Он всегда производил впечатление, человека ускользающего, трудно–постижимого. С его домами, разбросанными по всему свету, ты никогда не знал наверняка, где и когда он мог нарисоваться, да и о себе он никогда никому не рассказывал. Может быть, известие о преждевременной смерти Джими так на него подействовало?

Я вошёл к нему. Может студия и была построена по проекту Джими, но кабинет Майка представлял совершенно другую картину, видно было, что в этой империи правил он единолично. Всё было оформлено в японском стиле, и тщательность, с которой подбирались темы панно, должна была остановить каждого туда входящего. Майк сидел за своим огромным рабочим столом из чёрного дерева, его руки, перекладывающие бумаги, мелькали над резными эбонитовыми вставками.

— Привет тебе, Таппи, — сказал он и, подняв глаза, кивнул в сторону свободного стула. — Садись. Сейчас, мне осталось уже немного. Надо поговорить.

Я сел и стал наблюдать за работой Майка. Казалось, что всё, что Майк сделал сделано было в эти дни. Поговаривали, что до сих пор студия нуждалась в деньгах (до сих пор велись какие–то работы). Несмотря на шёлковые панно и дорогую обстановку его кабинета, я заметил по лицу Майка, что его что–то сильно беспокоило.

Наконец, он отложил последнюю бумагу и повернулся ко мне.

— Таппи, нам нужно съездить в Вудсток. Прошу тебя составить мне компанию в эти выходные. У меня назрела кое–какая идея и мне нужен покой и тишина, чтобы обдумать её до конца. Я подумываю сделать ради Джими нечто, но идея всё время ускользает от меня. Думаю, вместе у нас получится, Таппи. Согласишься?

— Конечно. У меня нет никаких срочных дел, и я рад тебе помочь, если, конечно, смогу.

— Великолепно. Да, и по дороге заодно заедем в Эрка—Рекордс. Меня там назначили на должность.

Через полчаса Мерседес Майка был на пути к Ар—Си-Эй. Я заметил в кармашке двери рядом с пассажирским сиденьем бабины с плёнками со студии Электрик—Леди, вытащил их и стал с любопытством рассматривать. Никаких надписей на них не было.

— Это ты хочешь отвезти в Эрка, Майк? — спросил я, держа в руках плёнки? — Что за группа?

— О, да, группа, — загадочно произнёс Майк. — Думаю, это только немногое, что ты хотел спросить. Не беспокойся… Я расскажу тебе всё после встречи.

Он усмехнулся, и мы остановились напротив здания Ар—Си-Эй.

— Вот так, Таппи, ты можешь воспользоваться машиной. Я пробуду здесь не меньше часа, так почему бы тебе не съездить домой и не собрать сумку на все выходные? Затем мы отсюда сразу махнём в Вудсток.

Я сделал, как посоветовал Майк, и вернулся обратно. Мне не терпелось услышать побольше о таинственной группе, которую он хотел навязать Ар—Си-Эй. Майк с сияющим лицом уже ждал меня.

— Вудсток, жди нас, мы сейчас! — рассмеялся Майк, запрыгивая на пассажирское сиденье рядом со мной.

— Успешно прошла встреча, ведь так, да? — спросил я.

Я не собирался так просто дать ему уйти от ответа.

— О, да, всё прошло гладко, — он поправил, всё также широко улыбаясь, свои тёмные солнцезащитные очки. — Помню, помню, я обещал тебе всё разъяснить, но боюсь, что сам не совсем ясно представляю происходящее.

— Мне это не следует знать, Майк?

— Нет, что ты, наоборот! Ты, наверное, слышал уже, что у нас кое–какие есть проблемы со студией?

— Да, ребята поговаривали.

— Прошу, брось. Боже, Таппи, это место стоило мне целого состояния и всё ещё не закончено. Вот я и думаю, раздобыть денег через Хендрикса.

— Каких денег? — перебил я его от неожиданности. — С продажи пластинок?

— Ну… да и эти тоже, но есть что–то, что тебе знать необязательно. Я думал, что смогу покрыть ими расходы, но их, совершенно очевидно, не хватит.

— Вот ты и решил толкнуть им эту группу? — предположил я.

— Да, именно, группу на плёнке, — снова рассмеялся Майк. — Эрка только что полюбили эту мою новую группу. Они купили их сразу, сто тысяч наличкой, задаток! Поверишь! Сто тысяч!

— Поздравляю, Майк, это уже кое–что. Но я ничего о них не слышал, кто они?

— Лучшая часть! — рассмеялся Майк. — И у меня она не одна. Эта плёнка, которую ты держал в руках, всего лишь джем. Кое–какие парни проверяли оборудование и записали это, чтобы посмотреть получившееся качество. Думаю, среди них мог оказаться и Джими.

Я заёрзал на моём сиденье, Майк хохотал.

— Ты шутишь? Ты смеёшься надо мной? Получить от Эрка сто тысяч за группу, которой не существует?

— Я сделал ещё больше, мать твою, Таппи Райт, — ответил он, откидываясь на своём сиденье назад. — Не хочешь послушать?

Отличная идея

Всю дорогу до Вудстока Майк пел какую–то песню, которую как он думал, подходила для его высокого голоса. Многие годы я не видел его таким счастливым, заботы о деньгах действительно играли для него большую роль. Он не обращал внимания на насмешки проезжающих мимо мотоциклистов и продолжал петь. Здорово было видеть его таким.

Только когда мы въехали в район его вудстокского дома, он перестал петь и нахмурился.

— Вот оно! — вскричал он. — Останови машину, Таппи!

— Что? Мы почти подъехали.

— Останови здесь.

Мы въехали на гравийную дорожку, и я повернулся к Майку.

— Таппи, что ты знаешь о кинопроекторах?

— Кинопроекторы? Иисусе, откуда это? Я ничего о них не знаю.

— Ладно, ты пойдёшь, купишь книгу, и выучишь всё о них. У меня отличная есть идея, Таппи. Великолепная идея. Пошли в дом, пора садиться за работу.

Майк делил свой дом в Вудстоке со своей канадской подругой, Линн Бейли. Обычные выходные вдали от шумного Нью–Йорка. Место исключительно только для самого Майка и всех тех, кого он любил, и меня церемонно попросили остаться. Не в привычках Майка было смешивать деловые отношения с приятным времяпрепровождением, но мы знали друг друга уже много лет, и я подумал, вина наша только в том и состоит, что мы старые друзья и верные коллеги по работе.

Я наслаждался отдыхом в этом великолепном белом особняке, прозванном в шутку Майком, мой собственный Грейсленд. Я чувствовал себя как дома и проводил время в шезлонге рядом с бассейном. После обеда Майк извинился и заперся у себя в кабинете; мы едва виделись, и меня это мало волновало. Но он не забыл о кинопроекторах и рано утром в субботу бросил мне книгу со словами: «Вот, прочти и выучи!» Я засел за изучение кинопроекторов прямо у бассейна, и в перерывах плавал или болтал с Линн.

Я не представлял, чем я могу помочь в продвижении таинственных плёнок и сгорал от любопытства, над чем там работает Майк. Я знал, что он пару раз звонил в агентство Кристалис, но кроме этого, да ещё моего углублённого изучения кинопроекторов, мозги мои дальше не шли. Майк не давал мне никакой зацепки. Он сказал только, что расскажет всё только тогда, когда всё будет полностью завершено, и ещё сказал, что в лучшем случае к вечеру воскресенья моё терпение будет вознаграждено.

— Заходи, Таппи, — сказал Майк, приглашая меня в свой кабинет. Он был изрядно возбуждён и я, не мешкая, сел на предложенный мне стул, сгорая от нетерпения узнать, наконец, чем я могу помочь в деле, на которое он потратил все выходные.

— Я перепробовал всё, но это станет превосходным посвящением памяти Джими, да ещё и принесёт денег на много лет вперёд. Нам больше не послать Джими на гастроли, но я сделал фильм–концерт о его выступлении в Беркли. Я организую гастроли по Соединённому Королевству и Европе пары неизвестных никому групп–поддержки и они будут играть на разогреве.

— Да, но что они будут поддерживать? — недоумённо спросил я.

— Именно в Эрка мне и пришла эта идея — никого они и не будут поддерживать. Мы покажем фильм, концерт Джими Хендрикса будет идти заголовком. Ты только представь, Таппи, всем этим людям, которым так никогда и не удалось попасть на концерт, мы дадим шанс увидеть его на сцене. Всё что нужно нам, это хороший мощный кинопроектор. Это будут самые лёгкие гастроли, которые я когда–либо устраивал!

Я поинтересовался, скоро ли понадобится такой кинопроектор. Если честно, тогда мне эта идея показалась нелепой. Кто в здравом уме будет платить за концерт, который заснят на киноплёнку? И я не разделял радости, перед тем, что «мы» соберём с этого урожай. Я знал, что у Майка уже намечены жертвы, кто будет играть на разогреве, и кто будет управлять проектором, но до моего сознания никак не доходило, что именно моё имя было вписано им в этом плане, который, как я считал, был обречён на провал с самого начала.

— Так вот зачем ты купил мне эту книгу! Майк, это никогда не сработает.

— Таппи, ты не прав! Я гарантирую успех. Я всё просчитал и проверил, и фидбэк от этого будет ошеломляющим. Это то, что я так давно ждал.

— Да, но ты не собираешься же быть тем самым болваном, стоящим там на сцене и представляющим фильм, как главное действие в концерте!

— Доверься мне, Таппи, я отличный бизнесмен. Это будет наша победа.

Ну, что я мог на это возразить? В конце концов, Майк Джеффери мой начальник, и я должен верить в то, что он знает, что делает. Группами–поддержки стали Cat Mother и группа из Калифорнии, All Night Newsboys, чей первый альбом помогал продюсировать Джими Хендрикс на студии Электрик—Леди, а также Джимми и Велла, номер, подготовленный братом и сестрой. Я убедил своего английского водителя Вилли Николсона быть оператором и передал ему все знания, которые приобрёл в те выходные в Вудстоке и обещал помогать ему на его новом посту.

Мы начали наши гастроли с Бристоля и вопреки всем моим опасениям были обречены на полный успех. Я действительно не мог понять, как это всё могло работать, но в первый же вечер я осознал, насколько силён и самобытен был талант Джими Хендрикса, что показывая его выступление с экрана, мы преодолели даже смерть. Ностальгия завладела всеми нами, и мы, не отрываясь, сами смотрели этот фильм каждый вечер. Может быть, Джими и не присутствовал лично на своих последних гастролях, но его дух был прямо там, на этом целлулоиде. Слушая каждый вечер реакцию толпы, смотрящей наш фильм, я понял, что мы хотя и потеряли Джими так рано, но его музыка будет жить вечно.

Это был ни с чем несравнимый эмоциональный подъём, эти гастроли, я благодарен Майку, что он заставил всё же меня приять в этом участие. Благодарю Господа, что этот человек проигнорировал мои возражения и ещё благодарю Господа, что он направил меня, довериться ему. Это было воистину настоящей данью уважения и памяти Джими Хендрикса и дало мне шанс сказать последнее прощай и заняться работой, которую я все эти годы пытался избежать. Итак, я оказался гастрольным менеджером Джими Хендрикса.

Право на один звонок

После сезона 1971/1972 года британские и европейские гастроли фильма Джими Хендрикс играет Беркли окончились, и я вернулся в Нью–Йорк. С тех пор как расстроился мой брак, я большую часть времени проводил в Штатах. Не могу сказать, что в моё отсутствие Майк Джеффери вместе с Бобом Левиным бездельничали. Боб организовал одну новую американскую группу под руководством Майка, и время не прошло даром: Group Therapy. Боб готовил их к записи на студии Ар–Си–Эй, и как только я появился в Нью–Йорке, я был немедленно приписан в помощь Бобу — окружить заботой новую группу.

В последний вечер перед их первой записью мы с Бобом нашли их в гостиничном баре. Они бурно обсуждали свою музыкальную карьеру и, похоже, собирались это отметить. После пары стаканов Боб решил, что ему хватит и пожелал мне и ребятам того же.

— Вы, ребята, знайте, я удаляюсь спать. А ты, Таппи, — сказал он, указывая на меня, — сделай так, чтобы они не перебрали. У них завтра большой день, и я не хочу, чтобы все мои старания рухнули. Вы слышите, парни? Он сделал жест в их сторону и ушёл, вслед ему неслись возгласы заверения и эхом звучали удаляющиеся шаги. Но после нескольких часов радостного смеха и возлияний, все наши обещания Бобу были забыты. Майкл, один из Group Therapy, взглянул на мой затуманенный взор и захохотал:

— Кажется, тебя поставили за нами присматривать, Таппи, не так ли, а? Слушай, тебе в таком состоянии нельзя ехать домой, вот возьми мой номер.

Он кивнул в сторону хорошенькой блондиночки, которая облокотилась на стойку бара, и подмигнул мне.

— Не думаю, что он мне сегодня понадобится.

Я поблагодарил Майкла и, пошатываясь, направился в сторону лифта. Портье помог мне справиться с дверьми лифта, я помахал на прощание Group Therapy и поднялся в его номер. Я плюхнулся в постель Майкла и тут же погрузился в глубокий обморочный сон, какой бывает только после серьёзной попойки.

Следующее что я помню, это страшный грохот. Я всё ещё находился в пьяном ступоре, но оторвал всё же голову от подушки и прислушался. Но ничего не последовало. Решив, что это мне приснилось, я лёг спать дальше. Затем последовал невообразимый грохот, который скинул меня с кровати, и я вскочил на ноги. В проёме двери стояли двое в форме, дверь валялась рядом, как если бы петель не было, и она не была заперта. Как только я вскочил на ноги, они выхватили пистолеты и направили свои дула прямо на меня. Я поднял руки, решив сдаться.

— Не двигайся, чёртов мускул, ты понял!?

Я утвердительно замотал головой.

— Будешь делать в точности, что тебе прикажут. Без вопросов.

Я снова кивнул.

У меня и в мыслях не было задавать вопросы ему, пока он всё ещё держал пистолет перед моей физиономией. Но мне хотелось всё же понять, что, чёрт побери, тут происходит. Кто так мог пошутить и зачем? Или я кого–то ограбил или похитил? Я услышал шум и возню, доносящуюся из соседних номеров. Похоже, там тоже кого–то подняли с постели таким же образом, как и меня.

— Ты арестован, — сказ мне этот человек. — Я хочу, чтобы ты поднял руки и подошёл к двери. Мы будем следовать за тобой всё время, так что не вздумай сделать что–нибудь глупое.

Его партнёр оскалился и перехватил пистолет другой рукой, и я услышал, как щёлкнули наручники на моих запястьях. По крайней мере, мне не было необходимости переодеваться, я рухнул в постель накануне, даже не раздеваясь.

Я побрёл к лифту, они вытолкали меня из гостиницы и повели в сторону ожидающей напротив машины. Почему никто не стал их останавливать? Как только мы отъехали, я увидел Арта, басиста Group Therapy, связанного в другой машине. У меня промелькнула мысль, что может быть новая группа Майкла Джеффери стала жертвой мщения одного из обиженных Майком более изворотливых субъектов. Но один из них стал зачитывать мне права. Судя по стрижке, они были агентами ФБР, и я действительно был под арестом, но вот что меня смутило больше всего — слова об уклонении от службы в армии США.

Я вспомнил, что однажды я подал на американское гражданство, когда мне предложили работу в Голливуде, но затея сорвалась не начавшись. Так откуда же они всё–таки взялись, чёрт бы их побрал?

— Эй, послушайте, — постарался я объяснить. — Неужели я говорю как янки, я британский гражданин. Я — джорди, ради Христа, у меня ничего общего с американкой армией!

— Не знаю, что ты там мне плетёшь. Всё, что мы знаем, это то, что ты и твои дружки дезертиры из какой–то рок–н–ролльной группы.

Человек рядом со мной произнёс слова «рок–н–ролл» явно с отвращением и снова навёл на меня свой пистолет. Агентов ФБР не интересуют истории, которые имеют обыкновение выдумывать дезертиры.

— Ты и твои дружки будут объясняться с вашим сержантом, который ждёт вас в Центре.

Связанным моим «дружком», должно быть, был Артом, так как я увидел парней из Group Therapy впервые всего прошлым вечером, и я предположил, что они приняли меня за Майкла. Вот как бывает, если оказываешься не в том месте и не в тот час! А Майкл, скорее всего, преспокойно спал в постели той блондиночки, с которой он флиртовал накануне, и только потому что я оказался в его кровати, в его номере, меня теперь арестовали ФБР, тогда как арест предназначался для него. Это научит меня слушаться Боба Левина, ведь он предупреждал мне быть осторожней с выпивкой.

С пистолетом направленным мне в голову и, не имея ни малейшего представления, куда нас везут, я решил, что лучшее, что я могу сделать в этом случае, это держать язык за зубами. Я мог бы объясниться на месте и подумал, что лучше просплю всё это время. Я постарался забыть о грубых агентах ФБР по обе стороны от меня, откинулся назад и закрыл глаза. В американской армии разберутся в считанные минуты, мне не о чем беспокоиться.

Должно быть, я здорово отключился, так как испытал на себе за этот день второе грубое пробуждение. Но в этот раз уже не было такого беспокойства, меня бесцеремонно вытащили из машины, и поставили на ноги прямо перед ожидающим меня сержантом. Мы оказались на какой–то военной базе, и всё ещё затуманенным взором я оглядел массивную фигуру, возвышающуюся прямо передо мной. Сержант схватил меня своими ручищами за загривок, и прикрываемый с боков агентами ФБР я был препровождён в кабинет сержанта. Агенты остались за дверью, они сделали свою работу: передали меня в руки армейских властей.

Я сел на стул, стоящий посреди комнаты, а сержант стал кругами ходить вокруг. Господи, чувствовал я себя отвратительно. В машине мне удалось немного выспаться после бузы, и теперь я страдал от ужасных последствий (естественных и от того, что сержант чуть не переломил мне все позвонки и не задушил, когда схватил меня за загривок, приняв меня за дезертира!) Но тут я вспомнил о Бобе. О, боже, он же должен был собрать всю группу, Group Therapy, примерно в это самое время, для них же была заказана студия, а басист и человек, которому доверили привезти группу вовремя, исчезли бесследно! Я даже не представлял, что случилось с Артом. Боб просто убьёт меня.

Сержант продолжал ходить кругами и всё бубнил свою напыщенную патриотическую речь. Ноги мои не слушались, голова раскалывалась, а желчь пыталась вырваться наружу.

— Послушайте, сержант, произошла ошибка…

— СИДЕТЬ!! — взвизгнул он. — Будешь говорить, когда тебя поспросят об этом, солдат! А я тебя не просил говорить!

Я сел обратно. Что ещё я мог сделать? Попытаться бежать, это ещё более бы усложнило моё положение. Он ещё пару минут мерил шагами пространство, затем сел за свой стол и уставился на меня.

— Ты понимаешь, почему тебя арестовали? — спросил он, пододвигая лист бумаги и кладя на него ручку.

— Нет, совершенно не представляю, — ответил я. Наконец появился шанс объясниться. — Неужели так безнадёжно положение в американских вооружённых силах, что они начали вербовку среди британских граждан?

— Извини, что ты сказал?

Бравый вид сержанта, казалось, начал таять. Мне такая перемена пришлась по душе.

— Меня зовут Джеймс Эдвард Райт и я британский гражданин, в настоящее время работающий в Нью–Йорке. И я не понимаю, как мог я оказаться дезертиром, как по–вашему?

Я с трудом сдерживал смех, глядя какие изменения начали происходить в лице сержанта.

— Вы меня извините, мне нужно сверить кое–какие бумаги у своего начальства.

— Да, давно было пора.

Я снова сел, ждать пришлось недолго, через пару минут сержант вернулся.

— Похоже, мы должны принести вам наши извинения, мистер Райт, — сказал он, отводя взгляд.

Он прокашлялся и продолжил:

— Очевидно, произошла ошибка относительно информированности ФБР. Я уверяю вас, такого обычно не происходит…

— Ну, а что же произошло на этот раз, или это всё нам снится?

Теперь я уже возвышался над сержантом, который пытался слиться со своим стулом. Как быстро могут поменяться роли! Ведь этот негодяй только что кричал на меня.

— Вы всегда так обращаетесь с приезжающими в вашу страну?

Я дал ему возможность высказаться, но не сказал, что ФБР располагали совершенно точной информацией, кто должен был спать в той злополучной кровати и чьё имя стояло в гостиничной книге. Мне больше нравилась идея устроить побольше неприятностей этим буйволоподобным парням, разбудившим меня этим утром.

После потока извинений, обрушившихся на меня со стороны американских вооружённых сил, я попросил их показать телефон, по которому я мог бы позвонить. Мне срочно необходимо было связаться с Бобом Левины. Помимо моего собственного положения, нужно было как–то вытащить отсюда Арта, пока они заняты были разбирательством совершённой ими ошибки. И нужно было действовать быстро, пока ФБР или даже военные не схватили Майкла. Без двух их исчезнувших товарищей группы Group Therapy просто бы не существовало.

Мне удалось убедить сержанта, что этот звонок будет личного характера, поэтому он оставил меня одного наедине с Бобом, который изливал на меня свой гнев.

— Ты, глупый дурак, мать твою! Где тебя черти носят, спрашиваю? Окажи мне любезность, мать твою, и…

— Я тебя тоже рад слышать, Боб, — оборвал я его. — Я на военной базе. Похоже, и Арт, и Майкл — дезертиры. Со мной они разобрались, поняли, что произошла ошибка, но они забрали Арта. Это точно. Боб, нужна твоя помощь. Мы должны что–то предпринять, без этого вы с Майком потеряете половину группы.

Трубка молчала, видно, Боб обдумывал только что услышанное.

— Оставайся на месте, Таппи. Я выезжаю, — сказал и повесил трубку.

Не прошло и получаса, как Боб уже стоял рядом со мной в кабинете сержанта. Совершенно не представляю, как он смог так быстро туда добраться, но я был рад видеть его. Сам он даже не взглянул на меня и сразу обратился к сержанту.

— Это для вас, сэр, — сказал Боб, протягивая сержанту какие–то бумаги с печатями, и я заметил, что он еле переводил дыхание. — Мы полагаем, власти уже ознакомлены с нашей «ситуацией».

Сержант посмотрел на Боба, затем перевёл взгляд на меня и нахмурился. Ясно было, что он не понимал, что Боб пытался втолковать ему, он только решил, что Боб — мой приятель, который заехал, чтобы забрать меня. Он снова уткнулся в бумаги.

— Да, вижу. Обождите минутку.

Не прошло и нескольких минут, как Арта освободили, и мы все мчались в машине Боба в направлении гостиницы, где остановились Group Therapy. Боб рулил, и видно было, что он взбешён, я даже не мог спросить его, что такого было в этих бумагах, что так скоро был освобождён из–под стражи Арт. На помощь пришёл Арт.

— Боб слетал и привёз нам с Майклом бумаги с печатями, что мы с ним гомики, мать твою!

— Предпочитаешь армейскую службу, не так ли? — раздражённо отозвался Боб.

Дальше мы ехали в полной тишине. Я никак не мог взять в толк, как ему так быстро удалось раздобыть эти медицинские свидетельства, но подумал, что сейчас лучше его об этом не спрашивать. Хотя это была великолепная идея, ведь гомосексуалисты не имеют права служить в армии.

— Запись отменили, — прервал затянувшееся молчание Боб.

— Прости, Боб, — отозвался я. — Но я не знал, что ты ждал от меня каких–то действий по отношению к военному вторжению и нашему аресту.

— Вот этого я как раз и боялся, Таппи. Ты обещал мне, что не сведёшь глаз с парней, и если бы ты выполнил своё обещание, мы бы не упустили столько драгоценного времени. Я ещё очень долго не смогу просить тебе твою оплошность.

Мы остановились у гостиницы. Майкл был уже там и ждал нас. Мы с Бобом остались в машине и смотрели как Арт стал рассказывать, что сделал Боб, чтобы их вычеркнули из армейского списка.

— Думаю, ещё не скоро они простят тебя, за то что ты с ними сделал, — сказал я, когда мы отъехали. — Ты видел выражение, какое было на лице Майкла, когда он узнал каким способом ты их спас?

— Да, видел, — откликнулся Боб и затем, несмотря на своё отвратительное настроение, взорвался хохотом.

Жизнь и Смерть в городе Нью–Йорке

Если бы не моё британское гражданство, меня бы призвали на службу в американские вооружённые силы, но мне нравилось жить в Нью–Йорке. Я по–прежнему делил квартиру с Джерри Стикеллзом на Западной 15–й улице, и нам обоим был по душе нью–йоркский стиль жизни двух неженатых мужчин.

Но мы не забывали свои английские корни; мы всегда устраивали себе роскошные воскресные обеды. Мы ценили английские традиции и тарелки с ростбифом и Йоркширским пудингом украшали наш стол. Но мы вскоре открыли для себя, что многие английские традиции приходятся по вкусу и нью–йоркцам.

Я увлекался стряпнёй, Джерри же проводил большую часть времени лёжа на диване и смотрел по телевизору американский футбол. Меня же футбол не привлекал и я, уставившись в кухонное окно, представлял, что готовлю воскресный обед у себя дома для своего отца.

Моя задумчивость была прервана видом крупной мужской фигуры промелькнувшей мимо нашего окна со стороны пожарной лестницы, на своём плече он нёс человека в форме пожарного. Он с усилием перебрался на плоскую крышу и сбросил с плеча свою ношу прямо вниз, с крыши. А ведь наша квартира находилась на тридцатом этаже.

В этот момент я взбивал миксером свой йоркширский пудинг и чашка, выскользнув из рук, разбилась у моих ног, я замер с открытым ртом. Человек отряхнулся, отошёл от края крыши и направился обратно к пожарному выходу.

В окне он увидел моё полное ужаса лицо и, проходя мимо, помахал мне рукой, инстинктивно я помахал ему в ответ. Холодный пот пробежал по моему телу. Неужели я только что стал свидетелем убийства? А если убийца случайно узнал меня?

Сил мне хватило только чтобы позвать Джерри. Он появился в дверях, вид его был весь взъерошенный

— Зачем ты разбудил меня? — зевая, спросил он меня. — Я как раз видел отличный сон. Что обед уже готов?

Он посмотрел вниз на остатки йоркширского пудинга, разбрызгавшегося по всей кухне, и с удивлением поднял брови.

Я только указал на окно.

— Думаю, я только что видел как убили человека.

— Убили? На нашей кухне? — Джерри внимательно посмотрел на меня. — Ты уверен, что не притрагивался к хересу, Таппи?

Я попытался, пересиливая удушье, рассказать ему о происшедшем, и мы с Джерри перебрались на крышу. Мы легли на крышу и постарались заглянуть за край здания.

— Ты уверен, что видел что–то, Таппи? — спросил Джерри, и мы услышали вой полицейской сирены, донёсшийся снизу эхом.

— Уверен. Но думаю, что нам лучше вернуться в дом, нам не стоит продолжать висеть здесь.

Мы вернулись в квартиру. Я выключил духовку, вид убийства убил во мне аппетит (если вы простите мне эту игру слов). Джерри посоветовал мне забыть об этом; последнее чего нам не хватало, это быть замешанными в убийстве. Я старался не думать, как меня будут допрашивать, и убирал остатки йоркширского пудинга с пола, но в этот момент в дверь постучалась полиция Нью–Йорка.

Копы скрутили нас с Джерри, и снова я был под прицелом американских властей.

— Лицом к стене, подонки, — крикнул один из них. — Вы торчали там на крыше, после того как сбросили этого бедолагу. Вы оба арестованы.

— Джерри начал что–то бормотать невнятное. Я же запротестовал и сказал, что мы невиновны.

— Я видел, как тот парень сделал это, — кричал я. — Я видел его через окно. Я готовил воскресный обед и…

— Воскресный обед? — спросил белобрысый полицейский, который арестовал нас. — Вы что, парни, англичане?

— Да, мы англичане, — сказал я, в надежде, что это не создаст нам лишних проблем.

Но лицо копа расплылось в улыбке.

— Моя жена — англичанка. Вы когда–нибудь были в Ковентри?

Я поймал взгляд Джерри, и мы оба утвердительно замотали головами.

— Вот и отлично, — продолжил полицейский. — Это замечательное место, этот Ковентри. Там я познакомился со своей женой, я служил там на базе.

Он, продолжая улыбаться, засунул револьвер обратно кобуру, кивнул другим полицейским, и те удалились. Всё кончилось также неожиданно, как началось. Мы сидели в нашей гостиной вместе с офицером, который нас арестовывал и пили кофе. Он же продолжал развлекать нас рассказами о своём пребывании в Англии. Вежливо, как только мог, Джерри рискнул его прервать.

— Извините меня, офицер, но как на счёт убийцы? Мы всё ещё под арестом?

— Э-э, да забудь об этом, дружище. Такая приятная пара английских джентльменов. Не думаю. Убийства тут происходят всё время. Это же Нью–Йорк, а? Ну, так на чём я остановился? Ах, да Ковентри…

Вот какое оно, это Большое яблоко.

Руки помощи

Но среди всего этого кошмара, нам удавалось проводить время в Нью–Йорке в удовольствиях. Однажды утром меня разбудил телефонный звонок.

— Алло, слушаю, — пробормотал я, глаза по–прежнему оставались закрытыми. Кто, чёрт возьми, мог мне звонить такую рань?

— Привет, Таппи, это Трейси.

— Хорошо. Трейси…

— Мы познакомились на Пепперминт—Лаундж на прошлой неделе. Я та девушка с рыжими волосами.

— Трейси! Ты та, которая снимается в порно!

— Именно! — рассмеялась она. — Я звоню вот по какому поводу, ты бы не согласился немного поработать для меня?

— В порно? — спросил я, скрестив пальцы.

— Не совсем. Я пишу статью для женского журнала, Эскорт. Мы хотим назвать номер «Единственный для леди». Мне нужны кое–какие фотографии, и я подумала о тебе. Нужно будет позировать обнажённым, но за это платят семьсот долларов. Что скажешь, Таппи, согласишься попозировать?

— Конечно, почему бы и нет. Я же только об этом и думаю!

— Вот и хорошо, — снова рассмеялась Трейси. — Я заеду за тобой в час, будь готов.

Тебе предложили работу, о которой ты мечтал! Я буду принимать позы, от которых тысячи женщин будут истекать, да ещё за это мне будут платить! Я был польщён, что Трейси подумала именно обо мне, когда ей потребовалась помощь, и время проведённое голым в обществе женщин, не может быть растраченным зря. Когда она подъехала забрать меня ровно в 13:00, я уже был готов и ждал.

— Часы проверять можно. Куда направляемся? — спросил я, влезая в её машину.

— Это ранчо моей начальницы в Нью—Джерси. Я подумала, тебе будет приятно сниматься в живописном ландшафте. А она сама — великолепна: тебе понравится. Её бывший муж — настоящая крыса, и она, запаковав его вещи, вышвырнула его вон. Ранчо теперь всё её. Я многое рассказала ей о тебе, Таппи… лучше было бы, чтобы ты её не разочаровал.

Я улыбнулся. С каждым словом всё звучало заманчивее и заманчивее, и я не мог дождаться увидеть начальницу Трейси. Ждать пришлось недолго, ещё немного и мы въехали на территорию впечатляющего по размерам ранчо, окружённого бескрайними полями.

— Красивое место, не правда ли? — сказала Трейси.

— Да!

— Вот и моя начальница! Вон там. Её зовут Элисон.

Трейси показала в сторону хорошенькой блондиночки с фигурой, за которую можно и умереть, и я присвистнул, когда Элисон, заметив нас, пошла нам навстречу.

— Вы должно быть Таппи, — сказала Элисон, протягивая мне руку, её ярко–голубые заискрились на загорелой коже.

— Очень приятно познакомиться, — пробормотал я, и поверьте, именно это я и почувствовал.

Элисон пригласила меня подняться к ней в спальню и протянула жёлтый банный халат. Я быстро переоделся, пока Элисон из вежливости отвернулась, и затем мы спустились вниз, где должны были встретиться с фотографом.

— Таппи, это Клайв.

Мы пожали друг другу руки. И вдруг меня ударило, что всё это происходит на самом деле. Вам вряд ли удастся обвинить меня в стеснительности, но то было совсем другое. Одно дело раздеваться среди друзей или перед любовницами, совсем другое, если стоишь перед незнакомцем.

— Всё в порядке, Таппи? — перехватила моё смущение Элисон.

— Конечно, — ответил я, стараясь придать голосу максимум уверенности. — Я в порядке.

Клайв взял меня за руку.

— Не бойся, дружище. Просто расслабься и наслаждайся.

— Я стараюсь, — улыбнулся я.

Пока Клайв с Элисон обсуждали мои фотографии, я огляделся. Было очевидно, что только меня одного пригласили на съёмки; женщины были рассредоточены по всему дому и прилегающему участку, живая композиция из обнажённых женских тел под вспышками многочисленных камер, и мне стало интересно, действительно ли я смогу со всем этим справиться.

— Знаете что, — услышал я, как Элисон говорила Клайву, бросая взгляд в моём направлении. — Меня всегда возбуждает, если на парне ничего нет кроме ковбойской шляпы и сапог.

Ну кто сможет перечить такой даме? Появилась пара ковбойских сапог и шляпа. Элисон осмотрела меня критическим взглядом и взорвалась хохотом.

— Сапоги и шляпа великолепны, но боюсь, что халат придётся снять!

Итак, без халата. Меня отвели на место съёмок: им оказались ворота ранчо. Клайв сунул мне в руки гитару, добавив, что они всё за меня продумали. Подумать только, если кто и мог бы оценить моё тогдашнее положение, так это только ребята из Animals, потому что я взял несколько аккордов «дома восходящего солнца».

— Вот этот момент, Клайв, поймай его, — инструктировала своего фотографа Элисон. — Что–то здесь не так.

Она подошла ко мне и поправила поля шляпы, затем провела ладонью по моей груди вниз и чуть не коснулась моего Дика.

— Иногда руки помощи заставляют всё выглядеть по–другому, — с хрипотцой прошептала она рядом с моим ухом.

Мой Дик немедленно зашевелился под её пальцами, и стал набирать силу, как, я заметил, и её соски затвердели под тонкой материей её блузки.

— Великолепно, Таппи! — воскликнул Клайв, спрятавшись за камерой. — Так много лучше.

Элисон подмигнула мне и отошла, так как камера стала щёлкать.

Всё кончилось очень быстро. Клайв поблагодарил меня, и, улыбаясь Элисон, я пошёл в сторону дома за одеждой. По дороге я столкнулся с Трейси.

— Как всё прошло? — спросила она.

— Без проблем, — сказал я и затем, вспомнив Элисон, рассмеялся. — Положительно, мне понравилось.

— Я так и думала.

Трейси вынула из сумочки конверт:

— Это твои деньги, как обещала. Но я не буду срываться сейчас домой; думаю, и Элисон ты понравился, Таппи. Тебе лучше задержаться здесь ненадолго.

— Да, я тоже так считаю, — ответил я ей.

Я оделся и пошёл в поля искать Элисон. Она рассматривала фотографии, сделанные за день, и мне польстило, что никакие другие мужские особи не воспользовались «руками помощи», действие которых я испытал на себе.

— Привет, Таппи, — сказала она, с улыбкой смотря на меня. — Я уж подумала, что ты уехал.

— Ну, мне здесь понравилось, и я подумал, неплохо бы остаться здесь ненадолго, если конечно вы не возражаете.

— О, ничуть.

Её улыбка ещё больше расплылась.

Когда последние снимки были просмотрены, Элисон повела меня в дом и налила себе и мне джина с тоником. Мы устроились на террасе, и она вытянулась на своём кресле, скинула туфли и глубоко вздохнула.

— Какой длинный день, — заявила она. — Но очень продуктивный. Обычно меня спасает только джакузи.

— О, это мне нравится, поскольку я могу присоединиться к вам.

— Какой ты быстрый, — рассмеялась Элисон.

Продолжая потягивать джин, я проследовал за ней вокруг дома, где находилась огромная ванна. Элисон щёлкнула выключателем, и в воде появились пузырьки и множество маленьких водоворотов. Мы скинули одежду и прыгнули в воду.

Я лежал среди пузырьков горячей воды, вокруг простирались великолепные пастбища, а рядом со мной лежала эффектная обнажённая женщина. Я допил свой джин. С полей доносился непрерывный треск сверчков, солнце собиралось вот–вот закатиться, посылая красно–розовые тени на лёгкие облака. Я уж и не помню, приходилось ли мне так когда–нибудь расслабляться, но я до сих пор чувствую приятную негу в теле.

Элисон понемногу начала придвигаться ко мне, пока не оказалась прямо за мной и не стала легонько массировать мне плечи. Как только её тело стало касаться моей спины, мой Дик напрягся. Я обернулся. Она улыбалась, губами захватывая мою кожу, она медленно изучала моё тело. Ещё немного и довела бы меня до оргазма, дольше я сдерживать себя не мог.

Я схватил Элисон и просто стал яростно буравить её. После такой долгой прелюдии мы оба скоро пришли к развязке. Мы плескались и смеялись, брызгаясь водой и стряхивая её со своих волос. Мы снова погрузились в воду, пузырьки струились по нашим телам, заряжая нас новой энергией, в итоге мы переместились в спальню. Всю ночь мы провели вместе и большую её часть — в любовных битвах. Элисон была восхитительна, и я просто сошёл с ума от неё.

На следующее утро она отвезла меня в мою нью–йоркскую квартиру. Мы попрощались, и я проводил её до дверей. Вдруг я осознал, что я делаю. Мне нравилась эта девчонка; почему я позволяю ей уйти?

— Элисон? — сказал я. — Что ту делаешь сегодня вечером?

— Пока ничего, — улыбнулась она.

— Позволь мне пригласить тебя на ужин.

— Хорошо. Мне нравится эта идея.

Мы отправились ужинать — тем же вечером, и у нас снова получился незабываемый вечер. Наши отношения продлились ещё пару месяцев но, однако, наша работа в конечном счёте привела к тому, что мы потерпели неудачу, хотя и провели вдвоём замечательное время. Она перевернула мою жизнь: со времени моего развода женщины то появлялись, то исчезали, но Элисон стала первой, которая зацепила меня по–настоящему. Она вселила в меня надежду. Моя фотография появилась в Эскотре. Её поместили на развороте, и я был доволен результатом. Элисон не только подарила мне незабываемые часы, она обессмертила моего Дика, которым я иногда очень гордился — и я остаюсь очень благодарен тем рукам помощи.

12. В заключение

Потеря Майка

В самом начале 1973 года я вернулся в Англию. Мне нравилось жить в Штатах, но меня продолжали мучить разочарования, и я подумывал, что если вернусь домой, то всё наладится.

Выше я писал уже, что привычки Майка Джеффери всё более и боле становились странными, но он провёл последние пару лет, почти не уезжая с Майорки, сосредоточив своё внимание на своих испанских ночных клубах. Распоряжения на счёт дел Анимы он давал в основном по телефону и редко появлялся на своей квартире в Челси по Кингс–роуд.

Однако были моменты, когда его присутствие в Лондоне всё же было необходимо. То был один из тех самых редких визитов, когда Майка арестовали. Он не явился вовремя в суд в Ньюкасле по обвинению в хранении наркотиков и власти в итоге схватили его. Наконец Майкла доставили в суд, но он нанял одного из лучших в стране адвокатов. Ещё никому никогда не удавалось перехитрить Майка, это касалось и системы правосудия. Обвинение подлежало пересмотрению, и Майка выпустили под залог. Это означало, что ему пришлось бы сдать свой паспорт, но адвокату Майка удалось доказать, что его клиент нуждается в паспорте для того, чтобы присутствовать на одной важной встрече, которая будет проходить на следующей неделе на Майорке. Поразительно, но судья дал своё согласие и, с паспортом в кармане своего пиджака улыбающийся Майк вышел из здания суда.

Жутко подумать, что было бы, если судья уклонил доводы адвоката, и Майк остался бы без паспорта, но Судьба, казалось, преследовала его, и в конечном итоге подстерегла Майка Джеффери.

Этот последний его успех стал его самой большой ошибкой.

Я повёз Майка в аэропорт, он успел ещё на самолёт до Пальмы. Он позвонил мне, когда я паковал вещи, чтобы съездить на Север навестить отца. Перемещение моего бренного тела обратно в Лондон не избавило меня от дурного расположения духа, развившегося от того, что мне пришлось покинуть Нью–Йорк, и я надеялся, что встреча с отцом даст мне тот заряд бодрости, в котором я тогда так нуждался.

Я приехал рано утром и нашёл Майка в его лондонском доме. За утренним кофе мы просмотрели кое–какие бумаги, Майк вовсе не намеревался скрываться от правосудия, которое так «тепло» встретило его в Соединённом Королевстве — он бы многое потерял, находясь в бегах. Кроме того, как он мне объяснил, его адвокат мог всё повернуть в его пользу, и беспокоиться за себя ему было нечего, так как он никогда не попадёт за решётку. У него было приподнятое настроение, и говорил о Майорке, даже если ему придётся там пробыть всего пару дней.

— Я вернусь до того, как ты узнаешь об этом, Таппи, — говорил он мне. — И я бы хотел, чтобы ты меня встретил в аэропорту, когда я прилечу. Я позвоню тебе из Испании и скажу, каким рейсом прилечу.

Мы окончили свою бумажную работу и помчались в аэропорт. Перед полётом Майк всегда нервничал. Он сказал, что как бывший парашютист, он никогда себя не чувствовал в безопасности, находясь в самолёте, и успокаивался только тогда, когда над ним раскрывался парашют. Выгружая багаж, я взглянул на Майка, лицо бледное, а он всматривается в самолёт, который в тот момент стремительно набирал высоту.

— Тебе бы пора привыкнуть к этому, Майк, — сказал я. — Ты выглядишь, совсем как Алан Прайс перед чисткой глаза.

Майк печально улыбнулся и направился в сторону выхода к самолётам.

— Всего пара часов, Майк, — старался я убедить его, пока мы шли по аэропорту. — Ты даже не заметишь, как снова ступишь на землю. Вспоминай меня: вернёшься, и мы отправимся на всё время в Нью–Йорк.

— Ты как всегда прав, Таппи. Увидимся через пару дней. Передай привет от меня своему отцу и будь уверен, что твоё место у Боба Левина… — И стал мне ещё раз напоминать о тех делах, которые мы осуждали всё утро.

— Не волнуйся об этом, Майк. Счастливого полёта, а я позабочусь обо всём здесь.

— Спасибо, Таппи. — Майк пожал мне руку, нервно улыбаясь, и стремительной походкой исчез в дверях.

От Майка я услышал многое за эти несколько дней; он звонил мне, когда я был у отца, прямо из своего кабинета в Сержанте Пеппере. Вечером в воскресенье он позвонил и попросил приехать и подобрать его в аэропорту Хитроу. Я попрощался с отцом и поехал в Лондон встречать его.

Утро понедельника, 5 марта 1973 года. День, который я никогда не забуду. Я приехал в Хитроу вовремя и, купив себе газету, уселся в кресло в зале ожидания. Прошёл примерно час, но никаких объявлений о рейсе, которым должен был прилететь Майк, не было сделано. Я пошёл к стойке Иберийских авиалиний и понял, что что–то произошло, весь обсуживающий персонал был в слезах.

— Что случилось? — спросил я, и тут же осознал, что это уже сам знал. Как могло это повториться снова? В точности. Будто вернулся тот день, когда Боб Левин, чтобы уточнить кое–какие детали, попросил меня [накануне смерти Джими] слетать в Лондон, найти Джими и привезти его в Нью–Йорк. Годы прошли, боль улеглась, но старые опасения вернулись. Мне очень хотелось услышать от девушек за стойкой, что всё хорошо… Что с Майком всё в порядке.

— Самолёт разбился в небе над Францией, — всхлипывая, произнесла она, размазывая слёзы по щекам. — Столкновение в воздухе. Все погибли. Мы даже не знаем никаких подробностей.

— Какой это был рейс.

— Иберия DC-9… вылетел из Пальмы час назад.

У меня сердце ушло в пятки.

— Мой друг летел этим рейсом. Я должен был его встретить. Я… — продолжить я уже не мог, эмоция захлестнула меня, и слёзы хлынули градом. Одна девушка выскочила из–за стойки и дала мне стакан воды. Она отвела меня в служебку и попыталась поддержать меня словами. Но я едва слышал её. Накануне ещё я говорил с Майком, а сегодня его уже нет. Всё так внезапно. Невозможно поверить.

Я купил билет до Ньюкасла и сейчас же улетел. Необходимо было снова увидеть отца. Что бы ни случалось, мой отец всегда был на месте, и он — единственный, чьё общество я мог бы вынести, находясь в таком состоянии.

Мы оба были в шоке, пытаясь постичь ситуацию. Мой отец знал Майка и, разговаривая с ним о нём, мне становилось на душе немного легче.

Наконец, соотнесясь с разницей во времени, я позвонил Бобу Левину, рассказать о случившимся. Самый ужасный звонок в моей жизни. Казалось, только вчера мы с трудом оправились от травмы, нанесённой нам смертью Джими, и вот теперь я был снова в доме моего отца, убитый горем потери ещё одного молодого друга.

Похороны Майка Джеффери тихо прошли в Кенте. Майка знало множество людей, но на похоронах были только близкие друзья и члены его семьи. День прошёл в скромной, волнующей обстановке. Ему было всего тридцать девять и было больно смотреть на его родителей, наблюдающих, как их сын остаётся лежать в земле. Мне запомнилась одинокая небольшая фигура его матери, стоящая у самого края могилы.

Отец Майка обнял жену за плечи, в отчаянной попытке защитить её. Нет большей в мире жестокости, как родители, хоронящие своего ребёнка. Я, как мог, выразил им мою симпатию и поехал в аэропорт. Я возвращался в Нью–Йорк. Также как и в момент преждевременной смерти Джими Хендрикса, все друзья и коллеги Майкла испытывали желание побыть вместе, и постараться справиться сообща с ещё одной неожиданной потерей.

Исторический вечер

Я помню, что обещал рассказать вам правду; я помню, что писал об этом в самом начале этой книги. Вот как это происходило: мы сидим с моим старым приятелем, склонившись над бумагами. То был день, когда он поделился со мной, что ему не дают покоя обстоятельства смерти Джими Хендрикса… что у него «не было выбора», кроме как сделать что–то, чтобы спасти себя.

Я обещал попытаться объяснить всё, но я не могу, пока не дорасскажу вам оставшееся; пока не прыгнул с неба Майк Джеффери и не погиб в небе Франции; пока мои обещания ему ещё могли сбыться и я мог рассказать всю правду без страха перед последствиями.

Сначала остановлюсь на том, что знаю наверняка: Джими провёл почти весь свой последний день в обществе Моники Даннеманн. (Она лишила себя жизни в пятницу 5 апреля 1996 года.) Она, по общему мнению, единственная присутствовала при смерти Джими.

Её рассказ о событиях 18 сентября 1970 года изменялся день ото дня. Каждый раз, как ей приходилось описывать ту фатальную ночь, возникали несуразности и несоответствия. Приведу краткий их перечень:

1. Она заявила, что они с Джими легли в постель и заснули в семь утра.

2. Она вызвала скорую в 11:18, которая прибыла в 11:27, заявляя, что Джими был всё ещё жив, но очень болен.

3. Она поехала вместе с Джими в скорой до больницы Святой Марии, по прибытии её уверили, что с Джими будет всё в порядке, позднее, что он уже мёртв.

4. В следствии, проведённом много позднее, выяснилось, что санитары и прибывший на место полицейский, который зашёл в квартиру в гостинице Самарканд, заявили, что Джими находился в квартире один и полностью одетым, Моники там не было и было очевидно, что Джими уже был некоторое время мёртв.

5. Моника не приехала в больницу вместе с телом.

6. Несмотря на то, что в крови в незначительных количествах был обнаружен алкоголь, все свидетели описывают «ужасную сцену» застанутую ими:

а) Джими был покрыт рвотными массами, состоящими в основном из красного вина

б) значительное количество вина было откачено из его лёгких уже в больнице.

7. По прибытии в больницу было установлено, что Джими уже был мёртв, по крайней мере, несколько часов и смерть наступила примерно от трёх до четырёх часов утра.

8. Мич Мичелл, Джерри Стикеллз и другие, всем им звонили от восьми до девяти часов, и им было сказано, что «с Джими проблема».

9. Никто из официальных представителей, принявших участие в этом происшествии, не знал, что они присутствовали при смерти знаменитого всемирно известного гитариста.

С самого дня смерти Джими никто, ни музыкальные обозреватели, ни журналисты, ни репортёры, бравшие у него интервью, ни друзья не обратили внимания на несоответствия и несуразности в рассказах Моники о предрассветных часах того трагического дня.

А была ли она там вообще? Что она знала на самом деле? К сожалению, ответы на все эти вопросы она забрала с собой в могилу.

Эта беседа произошла в самом начале февраля 1973 года, когда мы с Майком сидели в его лондонской квартире на Кингс–роуд, в Челси, работая над новым гастрольным планом, ‘Jimi Plays Berkeley’ Movie Tour.

Мы засиделись допоздна; пепельницы были переполнены, стаканы опустели. Мы говорили о Джими; я всё ещё был в шоке от его смерти и организации мемориальных гастролей без его участия. Я пустился в воспоминания, но заметил, что Майк всё более и более старается подбить меня к подробностям последних дней.

Вот как это произошло; с побледневшим лицом, схватил он в ярости свой пустой стакан.

— Я это сделал, Таппи. Ты понимаешь, или нет? Мне ничего не оставалось.

— О чём ты?

— Ты прекрасно понимаешь о чём, чёрт бы тебя побрал. Этот сукин сын собирался уйти от меня.

Думаю, я знал это; может быть знал это всегда. Это именно то, что съедало меня изнутри, и я направил разговор, чтобы убедиться в моих подозрениях. И вот я готов был услышать, что же произошло на самом деле. Правду. Я встал, чтобы принести новую бутылку бурбона; вернувшись, я поставил её на кофейный столик и сел напротив Майка.

Он закрыл лицо руками, но это было только начало, ему нужно было высказаться, рассказать мне всё.

— Мой контракт менеджмента истекал в декабре. Я понимал, что у меня оставалось только три месяца, но не это беспокоило Джими. Мне было известно, что Джими звонил своему адвокату Генри Штейнгартену в Нью–Йорк с просьбой подготовить бумаги, обрывающие все отношения со мной и составить контракт с Аланом Дугласом, в качестве его нового продюсера и менеджера… Ну, какого, Таппи? Разве он не сошёл с ума? Ведь Штейнгартен и мой адвокат также.

Майк потянулся к бутылке, сорвал пробку и налил себе до краёв. Он сделал маленький глоток и продолжил, по–прежнему не смотря мне в глаза.

— Я понимал, что это не всё из–за него, Таппи. Они все хотели урвать от пирога, меня запугивали; образовалась очередь, каждый хотел занять моё место, и бороться с этим мне было нечем. Я должен был заставить Джими работать; Он был моей единственной финансовой надеждой, потеряй я его, я терял всё.

Майк повернулся и посмотрел на меня своим холодным стальным взглядом и произнёс голосом, в котором звучала угроза:

— Таппи, мне не нужно говорить тебе, что случится, если ты меня заложишь или расскажешь кому–нибудь то, что я тебе скажу сейчас!

Эти его слова до сих пор звучат в моей голове.

Они меня испугали. Я знал, что Майк способен на многое.

Майк взглянул на меня, увидел страх в моих глазах и начал:

— Как бы там ни было, я знаю, что могу на тебя положиться, Таппи. Если бы я этого не знал, не стал бы рассказывать, но знаешь, я в долгах — серьёзных долгах — и люди, которым я должен денег не станут со мной няньчиться, если я не верну вовремя. И потом, все эти американские парни из налоговой… Я обязан им выплачивать каждый месяц тридцать тысяч или они заберут себе студию. Строительство Электрик–леди выдоило из меня всё до последнего четвертака, вот почему я послал вас с Бобом в Нью—Джерси забрать деньги, которые я занял у the Boys, в противном случае я лишусь всего.

— Этот подонок Алан Дуглас метил на моё место. А эта маленькая сучка Девон Вильсон свела его с Джими. Иисусе, Таппи, я просто должен был это прекратить! Я ненавидел Джими, и ненавидел сильно. После всего, что я для него сделал. Он знал, что означал для меня его уход, и этот негодяй даже не побеспокоился! Я стал ненавидеть его с того момента, как узнал, что он спит с любовью всей моей жизни, Линн, совсем как он сделал с Часом.

Я почувствовал, как кровь схлынула с моего лица. Девон Вильсон была девушкой Джими, и с женой Алана Дугласа, Стеллой, они были старинными подругами. Но причина, почему у меня кровь застыла в жилах, заключалась ещё в том, что Девон совсем недавно покончила с собой при очень странных обстоятельствах. Она выпала из окна нью–йоркской многоэтажной гостиницы Челси, и её друзья заявляют, что её вытолкнули. Не собирался ли Майк признаться мне в двух убийствах? Я знал, что Майк на это способен, ведь он сам мне рассказывал о днях, проведённых в Британской разведке (British Secret Service) и о том, как много раз ему пришлось убивать.

— Таппи, — продолжил Майк, — я был в Лондоне в тот вечер, когда умер Джими и вместе с нашими старыми друзьями с Севера мы нагрянули к Монике в гостиницу, прихватив горсть таблеток, запихали ему в рот… а затем влили ему в глотку пару бутылок красного вина.

Я не мог двинуться. Хотя я и знал, что Майк был физически способен на убийство, мог ли он в действительности убить всемирно известную рок–звезду? Был ли я свидетелем признания хладнокровного убийцы?

Тогда как я почувствовал себя совершенно разбитым, Майк напротив, казалось, собрался. Он допил свой бурбон, встал и подошёл ко мне.

— Мне пришлось это сделать, Таппи, — спокойно произнёс он. — Ты должен это понять. У меня не было выбора; мне пришлось это сделать. Джими стоит гораздо дороже мёртвый, чем живой.

И тут я вспомнил, как Боб Левин рассказывал мне, как Майк давал Джими подписывать кучу контрактов, ему часто приходилось подписывать деловые соглашения, но в середину был подложена страховка на два миллиона долларов, на имя Майка, на случай его смерти.

Он замолчал. Майк понимал, что сказал слишком много, а мне нужно было поговорить с кем–нибудь о том, что я только что услышал. Вернувшись домой, я позвонил в Нью–Йорк Бобу Левину, но Боб ничуть не удивился, когда я рассказал ему обо всём. Между собой мы перетёрли подробности, что могло произойти тогда. За все последние годы было слишком много необъяснимых действий, и возникло ещё больше вопросов о подробностях обстоятельств смерти Джими, но признание Майка вдруг всё поставило на свои места.

Мы говорили о том, что Майк рассказывал нам обоим, относительно своей службы в разведке (Secret Service) с подробным описанием бессердечных убийств. Мы по–другому посмотрели на странное поведение Майка на похоронах Джими, когда он просидел всё время в своём лимузине и не подошёл даже попрощаться к его гробу.

После смерти Джими Майку удалось выкупить у Лео Брантона его долю в студии Электрик–леди за четверть миллиона долларов. И мы подумали, что страховка в два миллиона долларов пошла на погашение долгов, связанных с её строительством. Мы вспомнили, как часто Боб вытаскивал Майка из неприятностей, и решили, что были погашены в первую очередь самые опасные долги.

Ноэл Реддинг всегда говорил, что преждевременная смерть Джими была удобна Майку Джеффери.

Мы все знали Майка, как безжалостного человека, но я не думал, что любой из нас в действительности хотел бы согласиться с тем, что убийство намечалось прямо перед нашим носом. В это была вовлечена Моника Даннеманн, потому что её сбивчивые, ставящие в тупик и противоречивые рассказы о том, как Джими встретил свой конец, наводили на мысль, что ей было, что скрывать.

Причиной смерти бедняги Джими была объявлена интоксикация барбитуратами и вдыхание рвотных масс, но таблетки, которые он принял, были обезболивающем немецким лекарством, веспаракс, принадлежащим Монике, действие которых в восемь раз мощнее обычных.

Его должно было сразу от них парализовать, поэтому он и задохнулся от собственной рвоты. Ужасающая смерть, но тут же возникает ещё больше вопросов — Джими ведь захлебнулся красным вином; оно было обнаружено и в лёгких и на его одежде, но вскрытие показало, что оно не проникло ни в желудок, ни в пищевод.

Мог ли Майк, используя свои связи, нанять убийц? Могла ли Моника позволить Джими наглотаться таблетками, а затем оставить его в тяжёлом состоянии одного, чтобы они могли насильно влить в горло Джими красного вина и убедиться, что он захлебнулся?

Слишком много причин, чтобы их можно было отбросить, и мы понимали, что напали на след правды об убийстве Джими, но дали друг другу слово держать язык за зубами. Слово я сдержал. Но теперь, несмотря на страх перед Майком, понадобилось мне свыше тридцати лет, чтобы осознать, что лучше озвучить правду. Я слишком долго сохранял секрет Майка; я должен в память о Джими и для очистки своей совести открыть всё, что я знаю и что я услышал об этой исторической ночи.

Эпилог

Вот я и открыл вам своё сердце, дорогой читатель, и хочу признаться, ни об одной странице моей жизни я не вспоминаю с сожалением и если бы мне представился случай повторить мою жизнь, я повторил бы её шаг за шагом.

Единственное, о чём я сожалею, что моих самых близких друзей уже нет рядом, и они не могут разделить со мной радости воспоминаний. Без близких связей, которые выковались за многие годы, проведённые мною в музыкальной индустрии, сомневаюсь, что опыт, который я приобрёл, как–то мог несколько изменить мою сущность, хотя и проник в каждую клеточку моего тела.

Все эти покинувшие бренную землю души, принадлежали не моим кумирам, но моим друзьям. Пустота в моей жизни, заполнялась их способностями, их жизненной энергией и оставляет мне время и право отвести им главное место в моей жизни, чтобы многие другие смогли узнать о том, о чём давно хотели узнать, как подтверждается этой книгой.

Каждый по отдельности и все вместе, кого мне приходилось знать, должно быть, рады, что я набрался смелости раскрыть наши маленькие секреты прошлого и что они не канули в пучину времени таинственными недомолвками. Уверен, что все мои друзья, о которых я писал в этой книге, будут довольны, что именно я, Таппи Райт, описал их, а не какой–то там лицемер–журналист.

В декабре 1982 года, когда мой теперешний лучший друг, мой наставник и мой соавтор по этой книге, Род Вейнберг, позвонил мне в гостиницу в Уитли Бэе, чтобы пригласить присоединиться к Энималз и поучаствовать в мировых гастролях 1983 года Воссоединившихся в качестве «почётного» роуди к большому удовольствию Эрика Бёрдона, мои ноги заныли. Мысль, вернуться снова в дорожную жизнь и отметить двадцатилетие рок–н–ролльной истории, была сродни перерождению в новом теле.

Оставались всё те же забавы и ничего не изменилось в составе группы, разве, что все стали значительно старше, и вы, может быть, ещё добавите — мудрее. Но, нет. Мы все были по–прежнему чуточку сумасшедшими, и зрелость наша выражалась в более углублённом подходе к дракам, спорам и дружбе. Но это уже другая история!

Всем моим покинувшим меня друзьям, пусть Бог укроет вас в своих ладонях и пусть ваши драгоценные души покоятся в мире. Я люблю вас всех, и мне очень вас не хватает.

Всем моим ныне бодрствующим друзьям и не только, благодарю всех вас за то, что добавили цвета в эти серые страницы. Амен.

Таппи

Приложение

Боязнь летать Майка Джеффри догнала его в воздухе

Бизнесмен от поп–музыки, Майкл Джеффри, 39, из Хотхорн–гарденс, Уитли Бэй, который погиб в авиакатастрофе в небе над Францией, умер спустя всего три дня после успешного выступления в суде и возвращении ему паспорта, чтобы он смог лететь на Майорку.

Человек из Куллеркаутса «видел» катастрофу во сне

Майк Джеффри открыл первый большой ночной клуб в Уитли Бэе и создал много известных «блюзовых» имён.

Его ассистент, Таппи Райт, 29, родившийся и до сих пор проживающий в Куллеркаутс по Хейтерс–стрит, сказал: «Это может показаться странным, но примерно за восемь недель до этого во сне я видел эту катастрофу. Его смерть трагическая. Он следил за своим физическим здоровьем, был вегетарианцем и ненавидел летать. В прошлом парашютист, он никогда не чувствовал себя в безопасности, если не ощущал у себя за спиной лямок парашюта. Его дело в Америке оценивалось в три миллиона долларов, вложенных в студию Электрик–леди, самую большую в Нью–Йорке. Он отправился в Испанию, чтобы купить там виллу, где бы он смог провести остаток своей жизни в старости.»

Окружённый вещами, напоминающими о Джими Хендриксе и Энималз, среди которых четыре гитары, стоимостью восемьсот фунтов стерлингов, сценическая одежда, и восемь золотых пластинок, мистер Райт добавил: «Родственников у него здесь не было, но зато было много друзей. Я начал работать с Майком тринадцать лет назад, когда впервые выступил с группой в Хотспур—Холле. Он был хорошим бизнесменом, но никогда не был жаден до денег.»

На прошлой неделе в Верховном суде слушалось гражданское дело Майка Джеффри, владельца клубов в Ньюкасле, арестованного по обвинению в хранении наркотиков, и он был выпущен под залог прямо из зала суда.

После его ареста, мистер Роберт Джонсон, его консультант по гражданским делам обратился с просьбой к мистеру Джастису Риву выпустить его под залог, и просьба была удовлетворена.

На прошлой пятнице мистер Джеффри появился в Лондонском Королевском суде, и мистер Дуглас Скини, младший советник, представил его и просил выпустить его под залог.

Поп–группа

Судья сказал, что удовлетворит просьбу, если мистер Джеффри сдаст свой паспорт, но мистер Скини с успехом доказал, что тот ему срочно понадобится на выходных.

Мистер Джеффри, Кингс–роуд, Челси, был менеджером покойного Джими Хендрикса и в своё время представлял поп–группу с Северо—Востока, Энималз.

Слушание гражданского дела по поводу звукозаписывающих контрактов продолжится во вторник. После смерти мистера Джеффри судья обязал мистера Дэвида Лендсмана, адвоката мистера Джеффри, предоставить материалы о его наследии для дальнейшего расследования.

Мистер Джеффри боялся летать, разделяя похожий страх Алана Прайса, который ушёл из Энималз по той же причине.

Он проживал в Нью–Йорке, где у него была звукозаписывающая студия. Также у него были деловые интересы на Майорке.

Перевод Саши Виноградова, Бреши, 27 мая 2017 года

Thomas Dunne Books

St. Martin's Press

Нью–Йорк, 2009

ISBN 978–0–312–64664–6

Content

Рок–роуди. За кулисами и не только

Благодарности

Предисловие

Предисловие автора

1. Клубы и клубы угольной пыли

Начнём с самого начала

Слишком уж дикие для Диких котов?

Соперники и просто верные друзья

Наконец–то Звери

2. Клыки, когти, хвосты

Прощай Ньюкасл… Здравствуй Лондон

Чак и Карл

Восходящее солнце

Прощай Англия… Привет Штаты

Групиз, групиз, они везде

3. Стопроцентный зверь

Прощай, Час Чандлер?

Вот те раз!

Одна капризная дама

Так много их…

Эрик и Али

«Кассиус Клей — мировой чемпион»

Снова в работе

Интернациональные сексуалки

Тоже зверь, но другой породы

Мой самый счастливый и одновременно самый просто–осуществимый шанс

Вперёд–назад, но лучше забыть

4. Бурлящая Англия, Возвращение зверей в Соединённое Королевство

Не только рок–н–ролл

Великий день, громкие имена

Ready, Steady, Go!

Двойник, нахлынувшие воспоминания, опасность и столичный репортёр

Милый дорогой папочка

Расплата

5. Звери суть звери: начало конца

Помощь пришла

Хилтон в облаках

Гипноз

Алан и подслушивающее устройство

Эрик и Час: два характера и война

Встреча с Hollies

Мастер–класс хороших манер

Элвис в гостинице

Чикагские литейщицы

6. Горечь завершения и сладость начинания

Джон и Анна

Японочку — пожалуйста

Шведские сюрпризы

Шаткая замена

Из Польши с любовью

Сумеречнее не бывает

Приятная забота, навсегда ли?

Акулья приманка

Прощайте, звери

7. Перемены

Встреча с Германом

Игры с Питером

Чикагские литейщицы, часть вторая

Женат на принцессе и на её матери

Соблазнение Питера

Знаменитый Грейсленд

8. Судьбоносный звонок

По прогулочной набережной мола

С Билли–Джо

Возмущённые соседи

Мистер Комо и мистер Райт

Счастливые совпадения приводят к новому начинанию

Аним–Экспириенс

Hey Joe

Гастроли с Айком и Тиной

Хитрая лиса Джейн

Продолжение с Тёрнерами

9. Отличный опыт

Отправка Хендрикса на орбиту

Утюжа Карнаби

Конторские шалости

Джими и Монтерей

Райт, Таппи Райт

Я же говорил, нужно было позвонить доктору Робертсону

Воздержание заставляет сердце любить сильнее

Никогда не перечьте Майку

Разоблачение Алана Прайса

10. Конец эры

Мы теряем Джими в пользу девиц

Получил, трать

О «музыкальных разногласиях»

Песни под дождём

Под давлением

Неприятности с Моникой

Последние недели

11. Будто вышел ненадолго

Держаться вместе

Где долги, там и афёра

Отличная идея

Право на один звонок

Жизнь и Смерть в городе Нью–Йорке

Руки помощи

12. В заключение

Потеря Майка

Исторический вечер

Эпилог

Приложение

Боязнь летать Майка Джеффри догнала его в воздухе

Поп–группа