Пасифик

Глава 1. Траум

Чёрт знает, чего он ожидал, какой такой экзотики. Но город был попросту сумрачным. Гранитно-серым и опасным как лезвие.

С неба опять сыпался то ли мокрый снег, то ли твёрдый дождь. Клёклая изморозь налипала на веки, лезла за воротник. Лица прохожих казались сделанными из сырой бумаги, и когда Хаген попытался обратиться с вопросом к человеку, закутанному плотнее других, а значит, меньше страдающему от холода, тот просто ускорил шаг, вжав голову в плечи.

Прелестно!

Виски всё ещё ломило. Сказывался перепад давления и смена часовых поясов. В Пасифике дело шло к полудню, здесь же едва рассвело. Появляться раньше шести не имело смысла, но он невольно подгонял себя, ускорял шаг и сам не заметил, как очутился перед «Кроненверк». Белое сорокаэтажное здание сужающимся параллелепипедом взлетало над плоскими фабричными кубами, утыкаясь антенной прямо в облачный пласт. Пять-сорок пять. Слишком рано.

Он отошёл к кирпичной будке шлагбаума и встал, нахохлившись, стараясь сохранить в рукавах остатки тепла. Пятнадцать минут. Реестр? Всё должно быть в порядке, и встроенный под кожу чип отзывался успокоительным покалыванием. Пятнадцать минут. Да.

Мысли текли вяло, спотыкаясь одна о другую и постоянно возвращались к тому, что было вчера. Или позавчера? Закрыл ли он окно в спальне? Лидия о чём-то спрашивала, просила посмотреть то ли глазурь, то ли саму глину, особую, с местных заводов. А может, какой-то инструмент — экструдер, стек или раскатчик — напрочь вылетело из головы. Конечно, она не рассчитывала всерьёз на то, что он будет заморачиваться поиском этой ерунды, но почему бы и нет, главное вспомнить, что требовалось. Штампы? Фольга? Э, чёрт!

Остроугольная башня Ратуши, словно насмехаясь, демонстрировала ему тёмный бездействующий циферблат. Фигурные стрелки замерли, зависнув симметрично-покорной, обращённой вниз буквой «V», и даже ветер был бессилен подтолкнуть их. Время существовало и двигалось ниже: загадочное табло электронных часов подмигивало рубиновыми цифрами, различимыми даже с такого расстояния.

Десять минут. Ещё долго.

Ровно в шесть он шагнул в вестибюль, откуда после краткого досмотра был препровождён в распределитель.

Рыжеволосая женщина с квадратной челюстью раздражённо поелозила по запястью сканером. Хаген попытался расслабиться, но во рту стало сухо, и сердце застучало чаще, отчаяннее. «Всё будет тип-топ», — заверял Инженер. Может быть.

Он сглотнул, и женщина посмотрела на него с недоверием. «Анна» — значилось на бейдже с фотографией, сделанной словно за пять минут до его прибытия. Та же раздражённая складка у губ, пулемётный прищур глаз. Добро пожаловать в Траум.

— Юрген Хаген. Техник?

— Старший техник. Проверьте обновление реестра.

— А, вижу, — она примирительно кивнула, но продолжила изучать текст, постепенно выползающий на экран. — Старший техник. Поздравляю. Прямиком из столицы? Как там сейчас, кстати?

— Примерно так же, — напряжение медленно отпускало, и он позволил себе улыбнуться уголком рта, сдержанно, чтобы не вызвать подозрений. Безопасница выглядела как сука первого ранга. Её кудри напоминали витушки из медной проволоки, а о кончик носа можно было порезаться. — Погода дрянь.

— За грехи наши, — она по-прежнему не отрывала глаз от монитора. — Личные вещи в камере хранения? Боюсь, у нас нет свободных машин, техник.

— Старший техник. У меня мало вещей. Скорее всего, в ближайшее время они мне не понадобятся. — Возьмите выписку, — неожиданно ловким движением она перебросила через барьер выведенные принтером листы. На первом в нескольких абзацах содержалась вся его вымышленная биография. Второй отличался по текстуре и представлял собой чёрно-белый снимок, распечатанный на плохой фотобумаге. Старший техник — личное имя: Юрген, системное: Хаген — таращился с серого листа так истово, словно был запечатлён в момент принесения присяги. Аккуратное лицо, высокий лоб, кажущийся ещё выше из-за зачёсанных назад волос. Широко распахнутые тёмные глаза. Правоверный гик, научный потенциал, начинающий карьерист и неоперившаяся сволочь.

— Вы же не просто техник, вы… игротехник?

На сей раз она уделила ему внимание. Хаген без труда расшифровал игру лицевых мускулов. Он был готов к такому приёму и попытался внутренне собраться, подарив Анне фирменный диковатый взгляд компьютерного задрота.

— Да, я…

— Интересная у вас работёнка, наверное.

— Можете не сомневаться.

«Ничуть не сомневаюсь», — прочёл он в её нагловатой каменно-сжатой усмешке.

— Меня ждут?

— Как манны небесной, старший игротехник. Лабораторный корпус, третий этаж, комната двести шесть. Позвольте ваш браслет.

Подушечки её пальцев царапали кожу как наждак.

Здесь меня не любят. И не полюбят никогда. Добро пожаловать в Траум, город скорби!

Но я вернусь. Скоро. Как можно скорее.

***

Встречи с будущим начальником он ожидал в приёмной — просторном светлом помещении с имитацией окон, меняющейся подсветкой напольного покрытия и дьявольски неудобными стульями из переплетённых резиновых трубок. Хай-тек. Что означает «хай-тек»? Откуда взялось это слово? Лидия сказала бы: «Не морочься!» Лидия… О чём же она просила вчера или позавчера? Чёртова головная боль!

От размышлений о головной боли отвлёк шум отодвигающейся панели. Полноватый мужчина в жемчужно-серой униформе поприветствовал его небрежным, каким-то карикатурным взмахом руки. Хаген выпрямился, ловко щёлкнув каблуками. Начальник, Байден, едва заметно улыбнулся пухлыми детскими губами. Всей своей фигурой он напоминал ребёнка-переростка, раздувшегося вверх и вширь и засунутого во взрослую, слишком тесную одежду. Расстёгнутая не по уставу верхняя пуговица рубашки позволяла увидеть белизну мягкой шеи, перечеркнутую красной полосой от натирающего воротничка.

— Оперативно вы прибыли, техник, очень оперативно. Это позволяет надеяться на то, что сообщение налаживается и вообще — наши просьбы услышаны. Очень вдохновляет, н-да, невероятно вдохновляет. Ну… давайте же мне свои бумаги, они вам мешают. Поговорим. Тут все серьёзные, экономят секунды, а вот я люблю поговорить. Вы же прямиком из Индаста? Как там погода?

Хаген попытался изобразить вежливый оскал — сдержанную улыбку с оттенком лёгкого подобострастия. Лицевые мускулы повиновались с трудом.

— Снег, дождь… Как здесь.

— Ну конечно. И вы устали, естественно. Я отпущу вас, когда вы познакомитесь с отделом, Хаген, но вначале вы должны познакомиться со мной. У вас усталый вид, техник, эти тени под глазами… Не беспокойтесь, я дам вам отдохнуть.

— Я не устал.

— Ну конечно. «Отрекись от своей усталости во имя Райха и Лидера». Но мы не на присяге и не на параде, и вы можете позволить себе немного расслабиться. Присядьте.

Сам он опустился на мягкий пуф, единственное более-менее уютное сиденье во всей приёмной. Хаген осторожно подтянул к себе холодный металлический табурет.

— Садитесь-садитесь. Не стесняйтесь.

— Благодарю.

Табурет оказался на удивление удобным. Байден задумчиво шевелил пальцами, по очереди постукивая ими по колену.

— Индаст — город учёных, Хаген, а мы здесь практики. Вам придётся с первого же дня окунуться в решение сугубо практических вопросов. Ваша специализация — моделирование? Вы должны понимать, что мы живём практически на передовой. Территория наступает, вы знаете, и делает это гораздо успешнее, чем мы обороняемся. Удивлены?

— Признаться, да. Последние сводки…

— Бросьте, ну что вы, право слово! Можете расслабиться и не повторять всю эту ерунду. У нас не слишком много времени. Хотите кофе? Я — хочу.

Он зевнул, продемонстрировав великолепные зубы, вероятно, вставные, и свежий розовый язык. Хаген с трудом удержался от ответного зевка. В висках всё ещё шумело, но теперь к этому шуму добавился новый, на границе слышимости, практически неразличимый и всё же узнаваемый.

— Что?

Смеющийся взгляд Байдена обволакивал его словно тёплое желе. Мысли путались в комок вокруг звука, становящегося всё определённее.

— Что-то не так?

— Вы ничего не слышите?

— Я ничего. И вы ничего не должны слышать. Забавно, правда?

— Что именно?

— Слышать то, чего не слышат другие.

По-прежнему улыбаясь, начальник прикоснулся к браслету, и уши Хагена оглохли от тишины.

— Это крики. Женские, мужские. А вот детских нет, по известным причинам.

— Простите, я не совсем…

— У вас восьмой эмпо-уровень, м-м? А, может, уже девятый? Неплохо бы замерить. Я хотел проверить порог вашей чувствительности.

— Слуховой?

— Слуховой. И эмпо. Это реальная запись с обработки. Вы среагировали не на звук, Хаген, точнее, не только на звук. Простите наш убогий профессиональный юмор. Мы все здесь циники, и вы тоже станете циником, если не сойдёте с ума.

— Так это проверка?

— Мне же нужно знать, как именно вас использовать. Давайте начистоту. Я не очень люблю взаимодействовать со Штабом, но мне нужен был техник, а вас порекомендовали. Вы внутрист, Хаген?

— Что?

— Ничего. Вы техник, просто техник. Мне и нужен просто техник — старший техник — не сотрудник внутренней службы. У нас здесь и без того достаточно надзирателей.

— Я… понимаю.

— Надеюсь, что понимаете. Меня смутил ваш эмпо. Он, знаете ли, сильно ограничивает и вас, и меня в выборе подходящей вам деятельности.

— Я вам не подхожу.

Хаген попытался сказать это максимально бесстрастно, но сгущающееся напряжение грозило разорвать его изнутри. Он посмотрел на свои руки. Пальцы едва заметно дрожали.

— Расслабьтесь, — с ленивым добродушием повторил Байден. — Вы подходите — пока. Можно сказать, я вас и искал, техника с высоким эмпо. Большая редкость, знаете ли. Моим операторам нужен руководитель, обладающий творческой жилкой, фантазией и — не побоюсь этих слов — способностью к сопереживанию. Мы крупно опарафинились, Хаген. Территория ломает нас как гнилые ветки. Нужно узнать, почему. У меня на вас большие планы. Не сейчас, конечно. Сейчас я познакомлю вас с отделом, а потом отпущу до завтрашнего утра. Вам ведь нужно обустроиться, я понимаю. Вы ведь не против общежитий? Настоятельно рекомендую вам «Стрелу», там проживают все наши. Во избежание инцидентов, — он подмигнул со значением, понятным Хагену лишь отчасти.

Стычки между солдатами и техами стали притчей во языцех. Но, возможно, было ещё что-то. Взять хотя бы неожиданную откровенность начальника, упоминание о внутристах. Очередная проверка?

«Я не выдержу, — подумал он во внезапном приступе отчаяния. — Шпион. Я не шпион, а психофизик. Идиотская идея, и с самого начала была идиотской. Странно, как Лидия не поняла этого. Вот уж у кого высокий эмпо».

— Вам не придётся заниматься чистым моделированием — для этого у нас нет ни средств, ни времени. Мы имеем дело с проблемами более насущными. Но обо всём — завтра, завтра. Сегодня обустраивайтесь, отдыхайте, познакомьтесь с городом, сходите в Цирк… Да, сходите в Цирк, Хаген! По количеству культурных объектов мы не можем сравниться cо столицей, но Цирк великолепен. Вот вам наглядный пример того, как минусы обращаются в плюс. Я говорю о нейтралах, конечно. Между прочим, для вас, как для сотрудника «Кроненверк» — семидесятипроцентная скидка. Вы партиец? Тогда имеете возможность пройти бесплатно.

— Благодарю вас, — сказал Хаген. — Интересная мысль. Я обязательно схожу.

Он не планировал похода в Цирк, по правде говоря, местная достопримечательность напрочь выпала из головы. Но идея показалась не лишённой здравого смысла. Всё равно нужно как-нибудь убить время до вечера.

— Вот-вот, сходите. Я вижу, вас не греет мысль, что вы неожиданно оказались на передовой, но даже здесь можно развлекаться, Хаген. Если мы сработаемся, я покажу вам ещё пару-тройку доступных развлечений.

***

Район Шротплац располагался на самой окраине. На это недвусмысленно намекали налепленные на фонарных столбах жёлтые наклейки с треугольным значком Территории.

Граница близко. Не стоит даже предупреждать, достаточно взглянуть на серые лица случайных прохожих. Особый цветовой код. Чёрно-рыжие граффити на выщербленных стенах. А что ощущают нейтралы? Есть ли вообще какой-то смысл в предупредительных лентах и полосатых шлагбаумах, когда отравленный ветер свободно гуляет по строительным лесам и лестничным клеткам опустевших домов?

Нет, это не Пасифик. Пасифик — солнце и вечная весна, а здесь — промзона. Здесь десятками умирают люди, а тела их сжигают и превращают в удобрение, которое никогда никому не пригождается.

Странное ощущение разреженности в висках усилилось. Территория, во всём виновата Территория. Проклятая земля, посыпанная солью и щедро политая кислотой. Правда ли, что здесь случаются кислотные дожди?

Нужную улицу он нашёл достаточно быстро. Ноги сами поворачивали на перекрёстках, как будто карта города была выгравирована на подкорке.

Дом выпрыгнул на него из-за угла. Хаген не ожидал его так скоро — и теперь пожирал взглядом, не в силах оторваться. Приземистое четырёхэтажное строение из красного кирпича казалось смутно знакомым, выползшим то ли из беспорядочных снов, то ли из столь же беспорядочной яви первых дней осознавания. Дней, когда улыбающиеся люди в светлых одеждах напомнили ему о том, что он есть Юрген Хаген, и это хорошо. Нет-нет, воспоминания отдельно — и отдельно сны, серые, полные тоски и незаполненного пространства.

Какая чушь!

Встряхнув головой, он решительно рванул на себя дощатую подъездную дверь и окунулся в пахнущий хлоркой полумрак. Второй этаж. Таблички на дверях ничего не говорили о проживающих. Внутри вполне могли оказаться полуразложившиеся тела. Призраки. Пожалуй, призраки — лучший вариант.

Ключ, самый обычный, не магнитный, легко провернулся в замке. Хаген вступил в комнату с боязливым чувством наёмника, разгромившего замок сюзерена. Всё здесь было приготовлено именно для него — неброская, слегка сумрачная мебель: гардероб, два табурета, письменный стол и кресло, прикрытое шахматным пледом. Рядом с креслом стоял торшер, старинный, ламповый, с тканевым абажуром. К такому бы торшеру да пару-тройку книжных полок, уставленных раритетами. Но книг в комнате не оказалось. Зато на столе чернел заветный чемоданчик. В этом весь Инженер — оставить коммуникатор на виду, упаковав его лишь в ненадёжную оболочку из псевдокожи. Любая проверка — и вся конспирация летит к чертям!

Он ворчал, но пальцы уже возились с застёжками, разворачивали промасленную ткань, разбирали, собирали, распутывали и скручивали. Допотопный прибор, динозавр — тем и ценен. Сложные электронные дешифраторы вряд ли среагируют на низкочастотный «пиип», практически не нуждающийся в расшифровке.

«Вот теперь я настоящий шпион, — подумал он со злорадным удовлетворением. — С рацией и секретным убежищем. Берлогой. Явкой. И дай Бог, чтобы труды оказались не напрасны. Если нет — впору застрелиться. Из пистолета, который непременно выдадут в „Кроненверк“ сразу после зачисления в штат. Нет, правда, что если рация не работает?»

Но она работала!

Полосатый динамик издал прерывистый звук, похожий на першение в горле. Хаген воровато оглянулся и убавил звук, повернув верньер практически до упора.

— База? Как слышно? Меня слышно?

— Отлично слышно, — бодро пророкотал динамик. Звук был настолько чистым, что создавалось ощущение, будто Инженер сидит где-то рядом, в соседней комнате. — Великолепно слышно, просто изумительно! Чистый канал, как я и рассчитывал. Как вы там, Юрген? Вы один?

— Один. А что, должен быть кто-то ещё?

— Нет-нет, не обращайте внимания — волнуюсь.

В динамике зашипело. Должно быть, Инженер издал смешок. Хаген представил, как он сидит в своём пластиковом скворечнике, согнувшись в три погибели и вытянув трубочкой полные губы. Конечно, при костюме и в галстуке. А кончик галстука, само собой разумеется, утонул в стакане чая с лимоном. Во рту моментально стало кисло и влажно. Лимон. Интересно, есть ли в Трауме лимоны? И чай?

— Вы уже были в «Кроненверк»? А в лабораториях?

— Я представился, — сказал Хаген. — Отрекомендовался начальству. Познакомился с отделом.

— И как?

— Напряженно. И как-то, знаете, хмуро. По-моему, они думают, что я внутрист.

— Внутрист, — рассеянно повторил Инженер. — А, да-да, помню, внутренняя служба. «Наблюдай за наблюдающим». Скверно, скверно… У вас теперь будут проблемы?

— Сложно сказать. Должно быть, меня теперь зауважают, а впрочем, вряд ли. Доносчиков никто не любит. Вероятнее, что подставят или даже сделают «тёмную».

— Скверно, ах, как скверно!..

— Поживём-увидим. Может, ещё и ничего. Вы лучше скажите, как там Лидия? Я ведь не предупредил, что так надолго, понадеялся на вас. Чёрт его знает, вернусь ли вообще.

— Не волнуйтесь, Юрген, я за всем прослежу, мы же договорились. Ну что за пораженческие настроения! Конечно, вернётесь. К сожалению, наши возможности ограничены, и вы должны быть осторожны, но если что-то будет в моих силах, то я непременно, непрм…сдлв ссштв ншсилх…

От волнения он, видимо, слишком придвинулся к мембране, и речь превратилась в шипяще-свистящую невнятицу.

— Простите, ради Бога! Я сказал, что непременно…

— Я буду осторожен, — сказал Хаген. — Но нужна хоть какая-то определённость. Смешно, но вот совсем не могу вспомнить, о чём мы говорили. Омерзительное чувство. Нет, я помню суть, в общих чертах, но вот конкретика, детали… Вы только не пугайтесь. Ничего серьёзного. Голова болит, и мысли путаются, как будто я заболел. Помню, что мы обсуждали, как перебраться через границу, а вот то, что должно быть потом…

— Это очень скверно, что вы заболели, Юрген! — голос Инженера завибрировал от волнения. — Я даже не знаю, что мог бы для вас сделать. Там же есть медики? Там точно должны быть медики, но, конечно, опасно — к ним обращаться, и всё же…

— Я в порядке. Просто запамятовал кое-что относительно задания.

— Ах, да-да… В общем виде… но задания-то можно сказать практически нет… в самом общем виде, нужно выяснить, что там назревает по поводу партийного проекта. Они же теперь увлечены проектами? Подбирают им пафосные названия. Но то, что слышно о новой партийной игрушке, мне категорически не нравится. Чувствуется в этом какая-то угроза, хотя их лидер, этот сумасшедший Райс, в последнее время надел дипломатический фрак… и это не нравится мне ещё больше! Что-то происходит, Юрген. Нужно выйти на Сопротивление, у них есть информаторы, но, к сожалению, связь рвётся. Можно понять, всё это завинчивание гаек, холодная война, которая абсурдна, а головы-то летят… Я могу назвать человечка, но совершенно точно он вам не обрадуется. Вряд ли донесёт, но не уверен, что поможет. Нужен?

— А как вы полагаете? — несмотря на все усилия, реплика прозвучала раздражённо, но Инженер не обиделся. Напротив, загудел ещё оживлённее:

— Ну и очень хорошо, ну и славно. Он музыкант, точнее любит называть себя музыкантом, но после декрета о «лишних людях» быстро переименовался, так что вы тоже не усердствуйте. Адрес запомните или всё-таки запишете? Только аккуратно, вы понимаете, лучше, конечно, запомнить, но только если уверены…

— Я сейчас ни в чём не уверен, — сумрачно ответил Хаген. — Я запишу. Диктуйте.

Инженер продиктовал, немилосердно растягивая буквы, словно не был уверен в способности Хагена без ошибок записать несколько названий улиц.

— И как вам впечатления от Траума, — спросил он с любопытством. — В двух словах?

— Ощущение, как будто в центре города что-то сдохло, и теперь жители коллективно закапывают труп.

— Гм… понимаю, запах. Химический завод?

— А ещё мыловарня, не забывайте. Вы, кстати, знаете, из чего здесь варят мыло?

— И знать не хочу, — жалобно сказал Инженер. — Юрген, вы извините, если бы я мог, то я бы сам…

— Господи, да разве ж я обвиняю?

— Да если бы и обвиняли. Прекрасно понимаю ваш настрой…

— Нет у меня никакого настроя! — возразил Хаген резче, чем намеревался. — Глупости вы говорите. В мыслях у меня не было вас обвинять. Просто будьте на связи. Без вас я загнусь!

Выключив коммуникатор, он долго сидел, болтая ногой и бездумно колупая шершавую тёмно-коричневую крышку. Псевдокожа. И совсем не похожа на кожу. Говорят, из кожи они делают сумочки и украшения. А также из зубов. Чтобы ничего не пропало даром. Чтобы не связываться лишний раз с Пасификом. Должно быть, в их представлении Пасифик — богатый купец, вздыхающий от собственной тучности. А Траум, конечно, телохранитель этого купчины, стройный и подтянутый, с безупречной солдатской выправкой и звяканьем шпор. Шпоры… что такое «шпоры»? Шпоры — значит «лошади», но у нас нет лошадей, а я знаю, что их нет и что они такое… откуда?

«Я не хочу, чтобы из меня сделали дамскую сумочку, — подумал он ожесточённо. — Ни из меня, ни из Лидии, ни из кого-то ещё. Хорошо, что здесь нет детей. То есть, плохо, но всё-таки хорошо, потому что они приспособили бы и их — на сумочки, кожаные шлёпанцы, портсигары, ключницы. Влияние Территории, не иначе. Люди не способны к такому зверству».

Внезапно ему остро, до боли, захотелось опять включить коммуникатор и обсудить эту тему с Инженером. Тот начал бы с квохтанья, сожалений о том, что не может помочь, но потом нашёл бы нужные слова или хотя бы нужные междометия. В конце концов, что требуется от собеседника? Уши, сочувствие и согласие с твоей точкой зрения.

А есть ли точка зрения? Очень может быть, что и была. Память как крупноячеистое сито: мука просеивается, на дне остается шелуха и мусор. Проклятая головная боль! Вчера я уехал или позавчера, нужно было спросить. А ведь в следующий раз забуду, о чём забыл.

Дети. А в Пасифике есть дети. Зачатые и рожденные естественным путем, не в пробирке; вот и доказательство, что во всём виновата Территория. Хотя у нейтралов тоже рождаются дети — редко, в виде исключения, но рождаются же. Что это доказывает? Что закономерность кроется глубже, что есть скрытый фактор, возможно, даже принципиально непознаваемый. И если бы я был ученым, то обязательно бы сосредоточился на выяснении именно этого фактора. Всё остальное — чепуха и бред, главное — понять, почему в Райхе не рождаются дети. Если бы я был учёным…

«Но я не учёный, — подумал он с облегчением. — Я шпион. Разведчик под прикрытием. А что делают разведчики? Стараются слиться с окружающей средой, поменять окрас шкурки под цвет прибрежной гальки. Делают то же, что и окружающие. Пьют, едят, работают, развлекаются. На работе я уже побывал, осталось определиться с развлечениями. Байден рекомендовал цирк — играл глазами и настоятельно, настоятельно рекомендовал. И, между прочим, там выступают нейтралы. Возможно, даже дети».

Выходя из квартиры, он тщательно запер за собой дверь. Даже подёргал за ручку, чтобы убедиться, что надёжно закрыто. В подъезде царила мёртвая тишина, только с верхнего этажа доносились призрачные отголоски неумелой игры на синтезаторе.

Перво-наперво стоит наведаться в общежитие. Так сделал бы старший техник — затребовал полагающийся ему спецпакет с личными вещами, придирчиво осмотрел и обнюхал каждую, заменил то, что не подходит по размеру, полаялся с комендантом, познакомился с соседом или соседями — как уж повезёт, смахнул пыль с поверхностей, отоварил пищевые талоны и уже потом, с чувством исполненного долга, отправился развлекаться. Так, стало быть, и поступим.

Снаружи ничего не изменилось. С небес по-прежнему трусил издевательский кашицеобразный снег, и стёкла подъехавшего автобуса сочились крупными ржавыми слезами прямо на окаймляющую борт рекламную надпись — «Райдо: доставим в пункт назначения».

Хочу домой. Боже, как же я хочу домой!

Он чувствовал дыхание Пасифика — морской бриз и клубничную сладость полуденного солнца — и понимал, что это иллюзия. Галлюцинация. Бред. Реален лишь снег, бензиновые пары и вонь мыловаренного завода, планомерно перерабатывающего «лишних людей».

— До конечной без остановок, — предупредил кондуктор. — Корпоративный рейс. Вы из «Кроненверк»?

— Я техник, — сказал Хаген. — Старший техник. Неужели не видно?

Автобус тряхнуло. Столб с жёлтой наклейкой медленно поплыл вправо и затерялся в усиливающейся метели.

— Простите, — сказал кондуктор. — Я так и подумал.

Глава 2. Фабрика Человека

Магазин не работал.

Это можно было понять, даже не приближаясь к нему, однако Хаген всё же приблизился и подёргал ручку двери. Она повернулась с жестяным звуком, щёлкнул замок, но двери не открылись. Очевидно, что-то держало их изнутри.

Сквозь пыльное стекло витрины просматривались очертания экспозиции — музыкальных инструментов, развёрнутых друг к другу как на домашнем концерте. Электрический орган соседствовал с ударной установкой, воздевшей руки-тарелки в характерном жесте сдачи в плен, чуть поодаль выгибали деформированные шеи-грифы гитары на кленовой подставке. Склад ненужной музыки.

Хаген обошёл здание, вернулся ко входу и ещё раз пошатал дверь. Безрезультатно. Капли отвратительно тёплого дождя падали на лицо. Одна попала на губу, и он машинально слизнул её, удивившись резкому привкусу железа.

Как насчёт слабого приступа ясновидения?

Наверное, было так: вечер, трень-брень — звенит касса, подсчитывает выручку, тишина, и вдруг — визг тормозов, всё летит к чёрту. Резиновые плащи, перехваченные широким ремнём с пряжкой. А на пряжке, разумеется, зигзаг. И он же — на кобуре, на наплечной повязке, на нагрудном кармане. «Пройдёмте?» На два счёта, слаженно, без лишних движений. Они умеют проворачивать такие дела без лишних движений, никто не возмущается, никого нет.

Никогда.

Никого.

Нико…

Шорох за спиной застал его врасплох. Ещё секунду назад он был уверен, что улица совершенно пуста, но это, разумеется, была иллюзия. Траум наблюдал за ним сквозь слепые, зашторенные окна, и взгляд его не сулил ничего хорошего.

Так-так.

Он обернулся, ожидая увидеть чёрный фургон внутренней службы, но обнаружил лишь одинокого велосипедиста, притормозившего у кирпичного входа в подвал-бомбоубежище. Синий блестящий дождевик скрадывал очертания фигуры. Велосипедист чего-то ждал, и Хаген ждал тоже, ничего другого просто не оставалось.

Наконец мелькнула белая рука, откинула с лица капюшон, и оказалось, что велосипедист вовсе даже женщина, щупловатая, с интересным, но бесцветным лицом, вобравшим в себя усталость нескольких бессонных ночей подряд. Типичная работница, не «боевая подруга», но «наша славная помощница», это уж без сомнения. Шапочка тёмных волос слегка растрепалась, но именно эта взлохмаченность вызывала симпатию, делая лицо женщины милее и проще. И моложе, хотя в Трауме с его загадочным течением времени сравнение возрастов казалось неуместным.

— Магазин закрылся, насовсем. Что вы хотели?

В её голосе звучала тревога.

— Я бы хотел увидеть хозяина, Штумме.

— Его нет, — быстро ответила она, всматриваясь в лицо Хагена, словно пытаясь выучить его наизусть. — Он на Фабрике, и вернётся через два дня. Он работает посменно.

«На какой…» — хотел было спросить он, но в последний момент удержался, потому что ответ был очевиден: Фабрика здесь была только одна, остальные производственные комплексы именовались заводами.

— Очень жаль. Мне крайне необходимо встретиться с ним. Вы знаете его код?

— Вы не сможете с ним связаться, пока он там, связь блокирована.

— Ах, да.

«Глупо, — подумал он с досадой. — Ну, до чего же глупо. Ляпаю ошибки одну за другой. Неудивительно, что мне не везёт. Тупик, и что теперь? Как поступают в таких случаях? Связаться с Инженером? Сказать: «Здравствуйте, я совершенно потерялся и не знаю, как поступить. И ещё — заберите меня, прошу вас, я вне игры. Пожалуйста, Боже, Боже, как я хочу домой…»

— Вы расстроились.

Женщина подошла ближе, ведя велосипед за руль, осторожно, как будто с опаской. Впрочем, это могло быть обычной манерой поведения.

— Вы тоже из «Кроненверк», — она кивнула на эмблему, вытисненную на рукаве куртки. — К нему уже приходили, двое. Всегда по двое. И всегда под вечер.

— Я хотел переговорить о личном.

— О личном? — замешательство на её лице говорило о многом. — Вы знакомы?

— Не совсем, — сказал Хаген. Он чувствовал усталость и опустошённость — так подействовало разочарование. — Вы не знаете, как добраться до Фабрики? Здесь ходит какой-нибудь автобус?

— Вам придётся долго ждать, — она покачала головой, возражая то ли ему, то ли себе. — Слишком долго. Но вы можете взять его велосипед, на самом деле здесь недалеко. Пойдёмте, я открою.

Завернув за угол магазина, она достала из складок дождевика огромный железный ключ и с натугой открыла неприметную дверь, выкрашенную под цвет стены.

— Сейчас.

Позвякав чем-то внутри, она выкатила старенький велосипед со вмятиной на раме, деловито постучала носком ботинка по покрышкам.

— Я буду здесь, но если вы припозднитесь, просто оставьте его снаружи, можно даже у входа. Сомневаюсь, что он кому-нибудь приглянется.

— Спасибо. Вы… очень добры.

Она невесело улыбнулась.

— Боюсь, вас ждёт разочарование. Он очень изменился и вряд ли сможет вам помочь.

— Речь пойдёт не о музыкальных инструментах.

— Да? Ну что ж, надеюсь, вам удастся встретиться. Или нет. В любом случае, буду благодарна, если вы оставите велосипед здесь, когда вернётесь. Если вернётесь.

— Я вернусь, — пообещал Хаген. Это уже начинало входить в привычку.

***

Первые корпуса Фабрики появились ещё до того, как он успел устать. Стандартные штамповки из стекла и бетона, похожие на россыпь детских кубиков, а между ними — причудливые круглокупольные сооружения: тронь — упадёт, длинношеие прожекторы и смотровые вышки, а ещё пожарно-красные трубы и воланы охладительных башен расположенной неподалёку теплостанции.

Если верить обновлению реестра, Штумме числился в отделе модификации поведения одного из «чистых» подразделений Фабрики. В некотором смысле, ему повезло. Напротив его имени стояли пять звёзд пригодности, а значит, в ближайшее время обработка ему не грозила.

«Мне снится сон».

Он всё сильнее нажимал на педали, по-прежнему не ощущая усталости. В просветы грозового неба выглядывало солнце, яркое и белое, целясь в угол глаза.

«Я и есть сон. Это небо, это солнце, жесткая пластиковая трава. Я потерял направление. Заблудился. Я опять допустил ошибку, снова, раз за разом, мне не нужно быть здесь».

Вот путь в один конец, и впереди цель — безжалостное типовое здание, похожее на больницу, люди в резиновых костюмах и полная ясность. Им даже не придётся задавать вопросы, достаточно короткого взгляда, чтобы уловить различие. У этих людей встроенный радар, вместо эмоций — особое чутьё, позволяющее отлавливать инакомыслящих. Чутьё или навык — неважно. Важно то, что его практически невозможно обойти. Они вооружены, а что есть у него? Всё то же волшебное, греющее душу «ничего».

Но было кое-что кроме — карта техника, старшего техника, и он убедился в её могуществе, когда всё-таки прибыл в то место, о котором думал с болезненным любопытством и подсасывающим нетерпением.

— Мы рады вас видеть, герр Хаген! — прощебетала девочка-администратор в серебристом облегающем комбинезоне всё с той же зигзагообразной эмблемой «Кроненверк». Операторы шутили, что в верхах уже разрабатывается план повышения лояльности персонала путём клеймения: мол, заминка только в выборе места — ключица, бедро, ягодица или лоб. Шутки шутками, но по меньшей мере половина зубоскалящих одобряла саму идею.

Вокруг были только женщины, настоящее царство женщин. Всё мужское осталось снаружи, копошилось на пластиковых полях, возводило одинаковые постройки и колючее ограждение вокруг них, а здесь царила весна — деловитая медицинская весна, пахнущая спиртом и озоновой свежестью.

— Рабочие уже извещены и выйдут к вам через несколько минут. Приготовить помещение для допроса?

— Не стоит, — поспешил ответить Хаген. — Я задам всего несколько вопросов. Плановая взаимопроверка, ничего особенного.

— Не сомневайтесь, мы сделали всё по правилам! — произнёс звонкий голос у него за спиной.

Весело простучали каблучки по каменному полу. Девочка-администратор сказала: «Ах!», а Хаген просто смотрел и не мог отвести взгляд, и сердце его сжалось, сбилось с ритма.

Её белые мягкие волосы отливали золотом, а кожа была упругой и свежей и тоже бело-золотой, словно подсвеченной изнутри. Он впервые видел столь совершенную красоту, живую и дышащую, лукаво улыбающуюся ярким, искусно подведённым ртом.

— Меня зовут Тоте, — она прикоснулась к его запястью, усмехнулась опять, понимающе сощурив глаза с медовой радужкой и кошачьим зрачком. — Погуляйте со мной, коллега! Я хочу дружить с вашим отделом.

— Конечно…

Тоте. Он не мог оторваться от холмиков её груди, прикрытой пушистым изумрудным свитером. Поверх свитера был небрежно накинут белый халатик, накрахмаленный, без единого пятнышка.

— Это линзы, — она дотронулась мизинцем до уголка глаза, аккуратно, стараясь не задеть ресницы, — но всё остальное у меня своё. Вам не удастся обвинить меня в нецелевом расходовании средств. Пойдёмте, ваших рабочих приведут через десять минут. Нас не часто навещают гости.

«Сон, сон… — подумал он опять, послушно колыхнувшись вперёд. Прохладные пальчики держали его за пульс. — Сон, и я пойман!»

Они шли, почти бежали по нескончаемым коридорам всё вверх и вверх; губчатые стены впитывали звук шагов, потолок мерцал россыпью светодиодных звёзд.

— Подождите!

Его слабый протест был поглощён так же, как поглощалось любое сопротивление. Тоте оглянулась, блеснула хищными зубками.

— Теперь сюда!

Вниз-вниз, другое дело, намного легче. Подошвы шлёпали по бетонному полу, а воздух наполнился запахом мокрой извёстки, свежестью иного рода — сквозняком из приотворённых ворот. Лампы гасли за спиной, а просвет становился всё шире, и, наконец, разогнавшиеся ноги сами собой перепрыгнули через направляющий жёлоб и вынесли — куда? — на каменный балкончик под открытым небом.

Отсюда можно было сделать шаг прямо на крышу одного из чистеньких микроавтобусов, ожидающих то ли техобслуживания, то ли заправки. А может быть, отдыхающих перед следующим рейсом. А на стоянку уже вползал очередной, и с обеих сторон к нему бежали встречающие, помахивая рогатыми дубинками шокеров.

— Сюда их привозят, — пояснила Тоте, щурясь от метких солнечных засветов. — Материал. А потом мы делаем из них людей. Смотрите, ну смотрите же, Хаген!

Они послушно выходили из микроавтобуса, один за другим, и тут же вставали в шеренгу, от которой встречающие техники отделяли требуемый сегмент и уводили за собой. Первые рефлексы несформированных делали их похожими на роботов, но Хаген чувствовал — угадывал, припоминал — мягкий рассеянный взгляд, лишённый агрессии, не содержащий узнавания, но всё же осмысленный. Материал. Он сам был материалом, но никто не ставил его в шеренгу, не бил электрическим кнутом. Он был другим, воспитанным в совершенно иных условиях. Об этом не следовало забывать, как и о том, что вокруг — Траум, по-прежнему Траум, вечный Траум, обречённый на муки выживания.

— В последнее время Саркофаг выдаёт больше обычного. Возможно, мы всё же побеждаем Территорию. Хотя я бы скорее связала прирост населения с изменчивостью. Больше материала — больше простора для экспериментов — больше процент выбраковки.

— Что?

— Ну, это же просто версия, — весело сказала она. — Трум-пум-пум. А у вас, какие версии есть у вас? Помимо утверждённых партией?

— Меня вполне устраивают одобренные варианты, — солгал он, отчаянно пытаясь свести разбегающиеся мысли воедино, а какая-то аналитически настроенная часть сознания выгнула несуществующую бровь: «Прирост населения. Хм-м. Интересно…»

Новые, ещё не сформированные, но неизменно взрослые выходили из каменного Саркофага — чтобы сразу же попасть в ожидающие их микроавтобусы. Впрочем, нет, микроавтобусы подъезжали позже: на границе отваживались ездить лишь бронированные машины Патруля.

«А ведь они выходят практически с Территории — понял он и поразился ясности открывшихся причин и следствий. — Может быть, поэтому здесь всё так странно и противоречит здравому смыслу? Потому что живущие здесь изначально больны. Заражены инаковостью. Территория, кусающая себя за хвост, очищающая себя напалмом… Нет-нет, эта идея точно приходила в умные головы, и головы не дали ей хода, а значит, всё намного сложнее…»

— А вот и ваши рабочие!

Трое мужчин в синей мешковатой униформе топтались в коридоре, не решаясь переступить желоб, отграничивающий внутреннее пространство от каменного выступа. Их выбритые головы качались как кегли. Даже сейчас они старались держаться друг за другом — привычка, вбитая весёлыми серебристыми девочками-терапистками. Кто из них Штумме? Наверное, первый, с кустистыми бровями и впалыми щеками домашнего затворника, астеника и аскета. Остальные выглядели попроще, погрубее.

— Я бы хотел пообщаться с ними наедине, если позволите, — сказал он, с чувством удовлетворения отмечая внутренние колебания, отразившиеся на лице спутницы.

— О, вы мне не доверяете?

— Есть инструкция, фрау Тоте.

— А вы всё делаете по инструкции?

Она уже оправилась от замешательства и перешла в нападение, ядовито-насмешливая, расслабленная, хрупкая и твёрдая статуэтка с тонкими запястьями.

— Я — да, — парировал он ожесточённо. — А вы?

— Я бы хотела написать инструкцию для вас. Не хмурьтесь, герр Хаген, я уже ухожу. И помните, что однажды мы поменяемся ролями. Это, разумеется, не угроза.

Ну, разумеется. «Скверно, — подумал он словами Инженера. — Ах, как скверно!»

Цокая каблучками, Тоте приблизилась к рабочим. Они расступились, нет, отпрянули в стороны. Худощавый со впалыми щеками прижался к стене, словно хотел раствориться в ней, стать невидимым.

Интересно!

— Штумме, — позвал Хаген. — Кто из вас Штумме?

— Я, — глухо ответил второй, низенький и толстый. Его маленькие глазки тревожно косили в сторону удаляющейся Тоте, заросший подбородок с валиком жира едва заметно подрагивал.

— Подойдите, я должен задать вам несколько вопросов. Остальные могут быть свободны.

В ожидании, пока оставшиеся двое рабочих исчезнут за поворотом узкого коридора, Хаген подошёл к краю балкончика и только сейчас заметил оградительную сетку под ногами. Она помешала бы ступить на крышу фургона, да и сама крыша была ниже, чем показалось вначале.

— Чувствуете? — спросил Штумме. — Чуете, а? Вот, вот…

Откуда-то тянуло гарью. Запах становился резче и ощутимее, очевидно, ветер сменил направление.

— Вы Герхард Штумме. У вас был магазин музыкальных товаров.

Взгляд рабочего был устремлён вдаль. Толстые ноздри жадно втягивали воздух, испорченный горькой нотой с привкусом пепла.

— Был. Я отказался от личного имени. Мы все отказались.

— Почему?

Пепел оседал на обонятельных рецепторах. Ещё пять минут назад ветер пах свежестью. Или так пахли отглаженные халатики медсестёр?

— Я хочу быть полезным, — проговорил Штумме, с очевидным трудом подбирая слова. — Всё, чего я сейчас хочу — быть полезным. И немного отдохнуть.

— Вы были полезным там, в своём магазине. Герхард, вы знаете, кто я? Вас должны были предупредить.

— Вы один из них, меня предупредили. Приехали проверить, что делают с «лишними людьми». У меня всего седьмой эмпо-индекс, но я интеллектуально недостаточен и технически бездарен. Я зря тратил ресурсы, вы это хотели услышать? Теперь я приношу пользу, столько, сколько могу. Мы все приносим пользу.

— Герхард!

— Чувствуете этот запах?

— Да-да, я чувствую. Но послушайте…

— Когда нас обливают бензином, она смеётся. А он никогда не смеётся, знаете, он наблюдает, чуть ссутулившись, руки в карманах, и на лице его предельная сосредоточенность: ему важно ничего не пропустить. Этот запах…

— «Она» — Тоте? А он? О ком — о чём — вы говорите?

Разумеется, он чувствовал этот запах, горелый и жирный, вызывающий тошноту, но так пахнут очистные сооружения, сухая листва, сжигаемая в цинковых бочках, бумага и пластик, корёжащиеся в огне среди бытового мусора, пуговиц, скрепок, останков мелких животных. Штумме втягивал воздух раздувающимися ноздрями, и подбородок его дрожал всё сильнее.

— Что вы хотите услышать? Я скажу всё, всё!

— Пожалуйста, — улучив момент, Хаген поймал его взгляд. — Герхард, ради Бога! У вас был магазин, к вам приходили люди. Люди с музыкальным слухом. Я бы хотел развить музыкальный слух, Герхард, я бы очень хотел научиться играть самые простые мелодии. Что-то, что поможет мне вспомнить.

— Вы!

Штумме отшатнулся.

— Вы… чёртов вы болван!

Он попятился, вильнув вправо, практически описав полукруг. Ломаная тень метнулась по бетонным плитам и налилась чернотой, когда круглое маленькое солнце в очередной раз выглянуло из грозовых гряд.

— Герхард!

— Не подходите ко мне, — просипел Штумме, задыхаясь от волнения. Его круглое лицо блестело — то ли от испарины, то ли от слёз. — Ни шагу! Вы хуже, чем они… Мы потеряли надежду, а вы дали вновь, но дали меньше, чем ничто! Я вас не знаю, но из-за вас меня сожгут. Я не знаю, что вам нужно. Я вас ненавижу!

На подгибающихся пружинных ногах он пятился всё правее, и теперь за спиной его оказался обрыв, и люди внизу на стоянке подняли головы, а зеркальные окна корпуса напротив пошли нефтяными пятнами, не в силах сдержать любопытство тех, кто наблюдал изнутри.

— Остановитесь!

— Всё из-за вас. Не приближайтесь ко мне! Боже мой, — он всхлипнул, мотнул головой. — Неужели я хочу многого — быть полезным и забвения? Зачем, ну зачем вы пришли?

— Подождите, я не…

Как в дурном сне Хаген шагнул к рабочему, и тот взмахнул руками в нелепой имитации полёта, развернулся, в два прыжка достиг края балкона и рванулся вперёд, стараясь перепрыгнуть полосу страховочной сетки.

У него почти получилось, однако левая нога зацепила проволоку, и он полетел лицом вниз, обнимая воздух распахнутыми руками. Высота была небольшой, но он упал враздрызг, глухо и мягко, прямо под задние колеса паркующегося автофургона. Прямоугольный брезентовый верх надвинулся на распростёртое тело, натужно взревел мотор. В этот момент проглянувшее солнце ошпарило сетчатку, Хаген попятился от края, выводя заплетающимися ногами зигзаги, чтобы сохранить равновесие.

Ласковые руки обхватили его сзади, притормозив и обездвижив.

— О, герр Хаген, — сказала Тоте. — Мне очень жаль!

— Постойте, я…

Он подался вперёд, но сделал только шаг. Всего один, слишком мало, чтобы что-то разглядеть.

— Мы сделаем всё возможное.

— Что? Что вы сделаете?

— Вот же недоверчивый человек! — воскликнула она с весёлым недоумением. — Ну куда вы трепыхаетесь? Всё кончено.

И действительно, всё было кончено.

Колонна несформированных, разделившись надвое, дисциплинированно вползала в здание. Фургоны разъехались, и на том месте, где они буксовали, уже копошились люди в прорезиненных костюмах — уборщики. Из-под козырька выбежал приземистый мужчина, разворачивая шланг.

— Где…

— Недоверчивый человек, — повторила Тоте. — Ну же, отойдите от края! Что вы ему сказали? Они такие нестабильные, такие нервные. Это, конечно, наша недоработка. Хотите, я позову другого?

Он не мог смотреть в её глаза, на её сияющую здоровьем кожу, шелковистые волосы, мягко стекающие на изумрудную горловину свитера. Тошнота подступала к горлу, и он всерьёз испугался, что не справится и закричит. И когда стало совсем невмоготу, прохладный голос под сводом черепа раздельно произнёс: «Пасифик», и тошнота отступила. Он снова получил возможность дышать, а вместе с тем и воспринимать окружающее.

— Чем здесь пахнет?

— Что с вами, Хаген?

Её улыбка была острой, как кромка молодого месяца.

— Я ничего не чувствую, — сказала Тоте. — Возьмите таблетки, коллега. По одной, с утра и на ночь. Я могу дать ещё, если попросите. Вы попросите. Примите одну прямо сейчас, ну!

Повинуясь строгому голосу, он выщелкнул одну сплющенную полусферу из блистера, протолкнул между губ и сморщился от невероятной горечи.

— Теперь скажите «спасибо».

— Что вы мне дали? — спросил он с отчаянием, думая при этом: «Что я творю, Боже мой? Что уже натворил?» — Где Штумме? Он жив?

— Я же сказала, мы сделаем всё возможное. Давайте вернёмся к нашим делам. Я покажу вам Фабрику.

— Нет, мне пора. Проводите меня до выхода.

Он не ожидал, что она согласится. Но она кивнула:

— Хорошо.

Обратный путь оказался короче, хотя и более извилистым. Перед одной из дверей Тоте взяла его руку в свою, но он высвободился.

— Заглянете ко мне на секунду?

— Нет.

Она усмехнулась.

— Зачем вы всё-таки приезжали, герр Хаген?

— Вы знаете.

— Ещё нет. Но узнаю.

Остаток пути они проделали в молчании.

***

Солнце уходило за горизонт, и это было опасно. Через два-три часа начнёт темнеть, тяжелые грозовые облака раздвинутся, явив маленький, тошнотворно правильный окатыш луны. И вскоре на чернильной доске неба появятся Знаки. Нельзя смотреть на них, никак нельзя, а сейчас — после Штумме — особенно.

Он застонал.

Инженер предупреждал его о Фабрике и обработке, о психотропных веществах, применяемых для подавления воли, о сочетании света и звука — обо всём, что он знал и сам. Упоминалось ли о камерах? Несомненно. Вот только проклятая головная боль стёрла подробные инструкции, оставив лишь слабое воспоминание об упущенных возможностях.

Сейчас я мог бы быть дома.

Он почти видел лазурное небо Пасифика, наполненное и тёплое, глубокое и чистое как морская вода. Под таким небом можно жить, не опасаясь поднимать взгляд. «Лидия», — подумал он, но образ не приходил, только небо с редкими барашками облаков, комковатой дымкой, подгоняемой атмосферными потоками.

Меня отравили.

Велосипед повело, лишь чудом удалось сохранить равновесие. Мир шатался и был непрочен. Увидев велосипед, Тоте рассмеялась и предложила довезти, но Хаген отказался. Он наконец нашёл в себе силы отказываться от всего, что она предлагала. К сожалению, это не отменяло того факта, что его отравили.

Я отравился сам. Я был неосторожен.

Теперь он это понимал, яснее, чем утром, и гораздо яснее, чем час назад.

Виноват — это без вопросов. Но разве можно утверждать, что виноват настолько?

Усилием воли он выбросил мысли из головы, сосредоточившись на ритмичных движениях. Скелет велосипеда дребезжал на выбоинах, появлявшихся, несмотря на постоянные ремонтные работы. Вот и сейчас группа дорожных рабочих в фосфоресцирующих жилетах долбила кирками слежавшийся грунт. Мартышкина работа, в самый раз для недолюдей с высоким эмпо. С каким удовольствием он погрузился бы в эту монотонную, бессмысленную долбёжку, погрузился весь, с головой, так чтобы ни одной мысли, ни одного воспоминания не просочилось сквозь цепочку глухих ударов. Бух-иннн — стонет земля, бух-иннн — прямо в висок, в лобную долю, в подкорку, собравшую всю грязь человеческих измышлений.

Возможно, они правы. Ложная память вредна и опасна. Но сжигать… нет-нет, немыслимо, Штумме сошёл с ума и заразил своим сумасшествием. Тоте смеялась. Человек не может смеяться, сжигая другого человека.

«Я разберусь — подумал он, с ожесточением щёлкая педалями. — Я во всём разберусь и вам не понравится, когда я закончу. Если понадобится, я разнесу всё в клочья, в щепки, в лоскуты! Райх хочет войны с Пасификом? Отлично, я — мы — тоже хотим. Не скажу за Пасифик, но я хочу, да. Есть же такие омерзительные, выморочные места, которые, кажется, сам чёрт создал, а потом плюнул от безнадёги, да так и оставил — гнить под мокрым снегом. Тоте. Ничего не понимаю. Ничего! Ничего!»

Он вырулил на одну из основных улиц, Шпайхерштрассе, и тотчас свернув в переулок, положившись на внутреннее чутьё, встроенный компас, которому привык доверять, и компас не подвёл: замелькали уже знакомые кирпичные стены, разрисованные граффити, глухие клёпаные ворота ремонтного цеха, потом опять жилые дома — подъезды с тоскливыми зарешёченными лампами-фонариками.

«Хоть бы она куда-нибудь ушла. Господи, сделай так, чтобы задняя дверь магазина оказалась запертой!»

Но синий дождевик уже спешил навстречу, приветственно взмахивая рукавами. Короткие волосы женщины растрепались пуще прежнего, и синева под глазами сделалась более выраженной, как будто с момента расставания и по сейчас она изнуряла себя непосильным физическим трудом. Например, ремонтом или сборкой-разборкой мебели: через бледную щёку пролегла свежая царапина, запятнанная землёй и ржавчиной.

— Ну как? — спросила она с любопытством, деликатно перехватывая руль замаранными краской пальцами. Ногти были коротко острижены и снабжены траурной каёмкой. — Вам удалось увидеться? Как он там?

Вглядевшись в лицо Хагена, она побледнела и прислонила велосипед к стене.

— Что-то случилось? Он ранен? Его убили?

— Не знаю, — выдавил Хаген, испытывая острую беспримесную ненависть к самому себе. — Они обещали, что сделают всё возможное. Мне не следовало приезжать туда. Всё из-за меня.

Признался и не ощутил облегчения. Женщина смотрела на него, сжав губы, и он ждал, готовился принять приговор, когда она сказала:

— Вы ни в чём не виноваты.

— Вы не поняли. Он пострадал — может быть, умер — из-за меня. Из-за моего косноязычия. Должно быть, я напугал его, он был очень испуган.

— Да, — согласилась она тихо. — Очень, невероятно. Но вы не виноваты. Не уничтожайте себя.

Она завела велосипед внутрь магазина, вышла и загремела железной дверью, бултыхая ключом в разболтанной замочной скважине. Нужно было уходить, но Хаген стоял, опустив плечи и чувствуя, как тяжесть стекает по безвольно опущенным рукам, коленям, икрам.

Что теперь? Штумме был единственной ниточкой, она оборвалась.

— Что же мне делать? — произнёс он вслух.

Он не ожидал ответа, но женщина подошла и вновь заглянула ему в лицо — испытующе и сочувственно.

— Неужели вы так много ждали от этой встречи? Я предупреждала что вы будете разочарованы. Штумме был хорошим человеком, но вряд ли он знал что-то такое, без чего вы не смогли бы жить.

— Вы работали вместе с ним, — догадался Хаген и ощутил прилив надежды. — В его магазине. К нему то и дело приходили люди, покупатели, но не только. Не так ли? Иногда к нему приходили друзья. Ведь у него были друзья? Они приходили в магазин? Может быть, вы…

— Я ничего не знаю, — сказала она твёрдо. — Я работаю в Центре Адаптации, не здесь. Здесь я иногда помогала, но ничего не знаю. Вы идёте по ложному пути.

— Простите, — сказал он, остывая. — Конечно.

Её лицо смягчилось.

— Скоро стемнеет, сегодня опасная ночь. Вам лучше вернуться.

Если бы я мог.

— Простите, — повторил он ещё раз. — Вы меня ненавидите?

— Ну что вы. За что бы я могла бы вас возненавидеть?

— За Штумме. Пусть и не очень хорошо, но вы были знакомы. Вы его знали.

— Да, — согласилась она. — К сожалению, мы были не очень близки, но я его знала. Ведь я его жена. Сейчас, наверное, уместнее сказать «была его женой». Вы абсолютно ни в чём не виноваты. И знаете, уже темнеет и я думаю, вам всё-таки лучше вернуться. Пока ещё есть такая возможность.

Глава 3. Отдел

— Запускаю? — пробубнил Векслер.

Трансформированный маской, его голос звучал глухо. Слышались в нём могильные нотки, которые, как ни крути, как нельзя лучше подходили к ситуации. Приступ ясновидения скрутил Хагена как судорога, вышибив болезненный выдох, больше похожий на стон. Всё впустую, всё прахом, напрасно, зря, бессмысленно и омерзительно жестоко. Ясно как дважды два.

— Подождите!

— Ну чего «подождите», последний разик прогоним и отчёт уже. Я, между прочим, сегодня не обедал. Что будем делать — наугад менять настройки?

— Вернёмся к предыдущему профилю.

— А смысл?

В самом деле. Хаген вздохнул и посмотрел сквозь разделяющее боксы стекло на испытуемого. Тот был бледен, обильно потел, кусал губы, однако держался бодрячком. Взгляд его был направлен в сторону третьей камеры, на местном жаргоне именуемой «Марго». Марго пялилась бесстрастным стеклянным глазом, и испытуемый делал вид, что всё в порядке, даже растягивал губы в резиновой улыбке, стараясь подавить нервный тик на верхней губе. Настоящий солдат. От его натужных попыток изобразить бесстрашие Хагена замутило.

— Ну?

— А вы не нукайте, нукало, — сказал Хаген с прорвавшимся раздражением. — Не пыхтите под руку. Я думаю.

И бессовестно соврал. Думать сейчас он никак не мог — в присутствии операторов, настроенных тоже кисло — ещё бы, после стольких попыток, в присутствии Векслера с его бурчащим брюхом, в незримом присутствии Зои, которая, конечно, украдкой подглядывала за ними. Наконец, в присутствии солдата, как его там — Рудольф или Роберт? Или Руби? Впрочем, Руби — женское имя. Или нет?

— Ладно, — разрешил он наконец. — Валяйте. Запускайтесь и с Богом.

Последней каплей стала струйка пота, потёкшая у солдата по бритому виску. Живодёрство, но если помедлить — живодёрство вдвойне.

— Спасибо, — съязвил помощник.

Его пальцы вслепую затанцевали по клавиатуре. Человек за стеклом вздрогнул и вытянулся стрункой, насколько позволяли фиксаторы. Улыбка медленно стекла с мужественного лица, сменившись гримасой шока.

Хаген аккуратно стащил с себя сенсорные перчатки, встряхнул затёкшие кисти. Смотреть на человека в кресле не хотелось, поэтому он принялся глядеть на экран, отображавший видимое поле с фокус-позиции Векслера. Сгенерированное изображение солдата — Руди? — неуверенно приближалось к сгенерированной постройке, скрывавшей сгенерированную пакость. Но пакость эта вполне поддавалась осмыслению. Момент истины всегда наступал позже.

Не дожидаясь этого момента, Хаген вышел в коридор — позорно дезертировал, прикрывшись неотложными делами. Интересно, смог ли он кого-то обмануть.

«Я не выдержу, — подумал он сотый раз за эту проклятую неделю. — Я, чёрт возьми, психофизик, а не мясник! И мои нейроны, слава Богу, здоровы. Не то, что у этих пластиковых работников с догмой, вшитой в структуры лимбической системы. С каких пор эмпатия стала признаком недоформированности? И какая же сволочь это придумала? Придушить бы её, что ли. Вживить электрод в единственную прямую извилину и пустить переменный ток. Экспериментаторы хреновы. Вивисекторы!»

В попытке успокоиться он сделал глубокий вдох носом и медленный выдох ртом, как учила брошюра по психопрактике. Конечно, продукция, которую еженедельно выдавали умельцы из отдела агитации и морального развития, годилась на то, чтобы качественно подтереться в сортире, но иногда попадались вполне себе здравые мысли. Вдох и выдох. Дыши носом — выдыхай ртом. Дыши на счёт. Дыши, представляя себе снежинку, которую нужно колыхнуть, но не сдуть. Попытайся вдохнуть левой, а потом правой ноздрёй или наоборот. Дьявол, да просто дыши!

Шахматные квадратики, оживляющие приглушённо бежевые стены, мерцали и перемигивались. По мнению терапистов, это позволяло бороться с монотонией и утомлением. Хотя наиболее очевидным способом борьбы с монотонией представлялась интересная работа, а по развивающемуся утомлению логичнее было бы зарядить оптимизацией режима труда и отдыха.

Вдох и выдох. Амма-хумм…

— Прохлаждаетесь?

— О, Господи, — сказал Хаген. — Вы меня однажды до инфаркта доведёте, мастер! Нельзя же так!

— А вы не нервничайте, — посоветовал Байден, чрезвычайно довольный произведённым эффектом. — Дёргаетесь, как будто совесть у вас нечиста. Так и хочется, знаете, вас эдак… иголочкой. Проверить, так сказать, пороги.

Стоящая за его спиной Зои закатила глаза.

— Пойдёмте в кабинет, — предложил Байден. — Что вы тут торчите как восклицательный знак. Мне нужно с вами поговорить. Речь пойдёт о…

Массивный браслет на его руке замерцал одновременно красным и оранжевым и разразился серией возмущённых трелей.

— Да? — пронзительно вопросил Байден. В микронаушнике тоненько запело. — Да, вы что? — его голос опустился на октаву ниже. — Ну разумеется, ну конечно. Всенепременно.

— Пять минут, — бросил он, не прекращая прислушиваться к бормотанию наушника. — А лучше семь. Или десять. Это я вам, техник!

Он развернулся и засеменил к лифтам.

— Или никогда, — резюмировал Хаген, глядя в удаляющуюся, подпрыгивающую спину начальника. — Вежливые люди не отказываются от встречи, они её переносят. А может, я ему антипатичен?

Хорошенькое маскообразное лицо Зои с надутыми силиконом капризными губками выражало только скуку и ничего кроме скуки. Поговаривали, что Байден спит со своей секретаршей, но Хаген подозревал, что это лишь слух, распускаемый самой Зои и её подругами по «Женскому возрождению». Боевыми подругами. Похожими друг на друга как резиновые секс-куклы и такими же асексуальными.

Зашелестели отодвигающиеся стенные панели — опыт завершился. И можно было даже не задаваться вопросом, удачно или нет, — вытянутые лица операторов сигнализировали о том, что очередная попытка с треском провалилась. Но Хаген всё-таки заглянул в игрокомнату. Парамедики в серых робах хлопотали над телом, освобождая его от ремней и датчиков, дежурные операторы копировали и порционно отсылали данные нейромониторинга, а Векслер мотался из помещения в помещение и всем мешал.

— Хоть что-нибудь новенькое?

— Если бы, — перекошенный от досады и усталости, Векслер экспрессивно взмахнул рукой и сшиб стебельчатый микрофон. — А, дер-р-рмо! Понаставили тут. Всё так же. И главное, такой бодрый был, огурец-огурцом. А потом р-раз и спёкся. Я всё думаю, почему нас-то не задевает? Не могу понять, ведь в одной же сети, что мешает — одному, другому, пятому, десятому?

— Сплюньте, — посоветовал Хаген.

Векслер повиновался и воззрился на него с какой-то иррациональной надеждой. Почему-то они все смотрели на него с надеждой. А ещё с выжидающим и иногда юмористическим вниманием, так, словно ожидали, что он вот-вот отмочит что-то запредельное.

— Что будем делать?

— То же, что и всегда. Вы составите отчет, я — на ковёр. Через пять минут. А лучше через десять.

— Почему? — тревожно вопросил Векслер. — Почему лучше?

— Потому что десять больше, чем пять, — с сердцем сказал Хаген. — Чего вы трясётесь-то? Это вон ему следовало трястись, а он улыбался как идиот. Как идиот, поверивший другим идиотам. Это же доброволец… был?

— Был.

— Ну вот.

К чему относилось и что, собственно, выражало это «ну вот», он и сам не знал, но напряженное лицо Векслера сощурилось ещё больше, а потом прояснилось. Прояснилось и лицо примостившегося рядом оператора, формально помогающего технику составить отчёт, а фактически греющего уши в надежде набраться свежих корпоративных новостей. Как его имя, Хаген забыл, и это было странно. Тощий, веснушчатый оператор постоянно тёрся рядом, не произнося ни слова, но умудряясь оказывать мелкие услуги «принеси-подай». Всегда рядом и всегда незаметный, есть о чём задуматься.

— Надо бы попробовать несформированных, — тихонько произнёс Векслер. — И нейтралов.

— Что именно вы хотите углядеть у нейтралов? Другие реакции? Ну хорошо, получим другие реакции, а дальше?

Кислая улыбочка Вексера говорила о том, что дальше пойдёт как-нибудь само. Или не пойдёт. Одно из двух. Хаген выразительно пожал плечами.

— Я к Байдену. Позаботьтесь об отчёте.

***

Перед входом в кабинет он привычно пригладил волосы и провёл ладонью по гладкой ткани костюма. Мяться было решительно нечему, но он никак не мог отучить себя от жестов, демонстрирующих состояние. «Однажды это меня выдаст, — подумал он с мрачным смирением. — Может быть, очень скоро. Может быть, прямо сейчас».

Байден разговаривал по синхровидео с кем-то из шишек. Дополнительный экран коммуникатора был развёрнут так, что Хагену был виден лишь угол кабинета и плечо — солидное, похожее на матрац, обтянутое модной тканью в едва заметную серебристую полоску. И кабинет, и плечо наводили на мысль о достатке, благополучии, власти и относительной стабильности. Звук подавался только в наушники, но и без того было ясно, что голос говорящего бархатист и вальяжен, голос сытого важного человека, уверенного в собственном превосходстве. Байден держал марку, успокоительно ворковал в микрофон, однако пухлые пальцы его правой руки впивались в мякоть бедра, в то время как левая — взлетала и падала, обрисовывая в воздухе какие-то диаграммы.

— Да, — повторял он. — Да-да-да, я вас понял. Всё, что возможно. Конечно. Я вас уверяю. Но мы еще вписываемся в пределы бюджета и отведённого времени… Я понимаю, да. Не сомневайтесь, герр обермастер. Конечно. Да.

Закончив, он долго и пристально изучал лунки аккуратно подпиленных ногтей. Пухлая нижняя губа кривилась, как у обиженного ребёнка.

— Ну? — спросил он с досадой.

— Разрешите доложить…

— Господи боже, старший техник! Садитесь и рассказывайте по существу. Чем завершился ваш… небольшой опыт? Успех, неудача?

— Увы, — сказал Хаген. Ему не нужно было изображать сожаление. Обстоятельства складывались так, что за последние два дня он пропитался им насквозь.

— Увы, — повторил Байден. Его одутловатые щёки задрожали. — Хаген, я ничего не имею против междометий, но, чёрт возьми, не испытывайте моё терпение! Вы видели, с кем я говорил?

— Я не видел, но догадываюсь. Кто-то из финансистов, из Стахоля. Возможно, сам Улле или его зам. Хотят знать, как у нас продвигаются дела.

— Умница, — произнёс Байден почти нежно. — Так как же у нас продвигаются дела, техник? Ну, давайте, честно-откровенно. Вы снова опарафинились, так? Мы с вами? Потому что на передовую отправят нас обоих, Хаген, но вас я поставлю вперёд. Так что же спутало ваши планы, мой умненький шулер?

— Если бы я знал.

— Но вы не знаете?

— К сожалению, нет. В какой-то момент всё идёт прахом. Мы моделируем типичные ландшафты Территории, её типичные атаки, раз за разом усложняя задачу, но как только запускаем матрицу Фрайберга, испытуемый погибает.

— И поэтому у вас такое убитое выражение лица? Бросьте, Хаген, будьте проще! Армия не любит высоколобых, а мы с вами работаем на армию. Матрица Фрайберга… Что, в конце концов, такое — матрица Фрайберга?

«Сам ты шулер», — подумал Хаген, потому что Байден с его ухмылочками, недомолвками, фальшивыми интонациями, конечно же, знал про матрицу, не мог не знать, в конце концов, проект шёл под его руководством.

— Матрицей, как вам известно, мы называем вырезку из константной нейрозаписи добровольцев, побывавших на Территории. Полное сканирование позволяет воссоздать картину переживаемого человеком во всей полноте сенсорных воздействий и может быть использовано для создания имитаторов реальности.

— Вам бы лекции читать, — Байден тяжело заворочался в кресле, заваливаясь на бок. Очевидно, его опять мучил приступ панкреатита. — Я вас пошлю к Улле, будете отчитываться за квартал — язык у вас, я гляжу, подвешен хорошо. Ну-с, а чего вы прицепились к Фрайбергу? Возьмите другого добровольца. У вас всего одна нейрозапись?

— Такого качества — одна. И потом, мы пробовали другие. Согласно данным последних опросов, наша «песочница» полностью воссоздаёт Территорию, по крайней мере, исследованные области. Испытуемые не замечают никаких отличий. Но попытки расшифровать нейросканы пяти минут до шока пока безрезультатны. А прямая передача приводит всё к тому же — к гибели добровольца.

— От чего? От старости? От геморроя?

— От шока.

— Какого именно? Почему я должен вытягивать из вас информацию клещами? — Байден медленно багровел — от ключиц и выше. — Я спрашиваю: «Как дела?» Мне отвечают: «В порядке». Знаете, как называют наш отдел экономисты? «Фокусники». Это мы, Хаген, мы — фокусники, мы заставляем деньги растворяться в воздухе и ничего не даём взамен, отделываясь ничего не значащими научными словами. А вы не даёте мне даже слов! От чего умирают патрульные?

— Мы считаем причиной смерти психогенный шок. Патологическая импульсация наблюдается во всех структурах мозга, но, главным образом, затронуты ассоциативные отделы и структуры лимбической системы. И это выражение лица…

— Если вас ошарашить точечной пальбой по проекционным участкам коры, у вас тоже будет выражение. Значит, вы считаете, что причиной смерти является сверхсильный раздражитель, вернее, его имитация? От этого умер ваш Фрайберг?

— Я считаю, что он умер от испуга. Возможно, он что-то увидел. Или вспомнил…

— Боже милосердный! — простонал Байден. — Не начинайте, техник, прошу вас! Вся эта тема воспоминаний шита белыми нитками каким-то псевдонаучным шулером вроде вас. «Они что-то видят». «Они пугаются»… Они получают увечья, вдыхают споры, дырявящие лёгкие, плавятся в кислоте и выживают, а потом вспоминают и… Вспоминают что? Вы можете расшифровать?

— К сожалению, импульсация не поддаётся стандартным протоколам.

Или к счастью? Маска безграничного ужаса, застывающая на лице добровольцев, заставляла задуматься над тем, что именно они видели. Сочетания красок, дисгармоничные образы, чуждые человеческому восприятию? Даже если однажды их удастся расшифровать, это ничего не изменит. Проблема не в расшифровке, а в экранировании. Возможно, лёгкий фоновый шум, только чтобы нарушить синаптический узор, но тогда потеряется и без того зачаточная способность предвидеть удары Территории. И опять мы приходим к идее разделения функций: солдаты и прогностики. Эмпопрогностики, если уж начистоту. Вот только их уже большей частью переработали в печах Крематория в соответствии с декретом «о лишних людях» и правилом «Об экономии ресурсов».

— Вы обязательно спасёте мир, Хаген, просто не сейчас, — Байден успокоительно покивал, побарабанил пальцами по столешнице. — Хорошо, признаем, что мы слегка застряли, получим новую нейрозапись, попробуем ещё раз. В крайнем случае, откажемся от этой идеи и сосредоточимся на симуляторах. Подружимся с Отделом Обучения.

— Это возможно?

От неожиданности он утерял бдительность, и облегчение выплеснулось, вырвалось как из баллона под давлением, заставив задрожать голос. Проклятье! Он захлопнул рот, но поздно. Мастер смотрел на него с интересом и пристальным сожалением, в котором угадывались нотки злорадства.

— Техник-техник! Не волнуйтесь так.

— Я устал, — сказал Хаген.

— А я знаю, — откликнулся Байден весело. — Вы вымотались и плохо спите. Почему вы плохо спите, Хаген, вам же ничего не снится? Вы пьёте «Релакс» и рецептурный «Реадапт», который непонятно где достали. Кто даёт вам транки, техник? Это карается лагерями. А ещё вы плохо сходитесь с коллективом, хотя открытых конфликтов избегаете.

Векслер, сволочь! Усилием воли Хаген расслабил сжавшиеся челюсти. Корпоративная культура, ничего личного. Какой техник не хочет стать мастером? Но всё же сволочь, Боже, какая сволочь! Хныкал в глаза, хамил, подлизывался, доверительно делился новостями и слухами. Ладно, допустим. Но «Реадапт»?

— Откуда?..

— Анализ мочи, — сказал Байден с удовлетворением. — Я всегда слежу за тем, как вливаются новые сотрудники. Простите за каламбур. Мы неплохо оборудованы, моими стараниями. Каждый писсуар — микролаборатория. Не делайте такие глаза, Хаген. И, между прочим, мне не нравится, что вы якшаетесь с этим Ранге из Отдела Пропаганды. Я понимаю, добрососедство, но у наших отделов довольно длинная история взаимоотношений, а вы новичок и многого не знаете, а значит, способны наболтать лишнего. Держитесь своего мастера, умненький шулер, и не ведите двойных игр. А, может быть, есть что-то ещё, чего я не знаю?

В сером ноздреватом небе за окном парил метеозонд, похожий на водородную бомбу. Шквалистый ветер толкал его прямо на рогатину антенн радиомачты. Казалось, ещё немного и пуфф! — однако новый порыв ветра отгонял резиновый баллон на прежнее место, лишь чуть смещая в сторону. Бесконечное движение, нагоняющее тошноту.

— Почему вы перестали дышать, техник? — хихикнул Байден. Он успел подняться с кресла и каким-то мистическим образом оказался за спиной Хагена, так, что его тёплый тяжелый взгляд давил на макушку, ощущался корнями волос. — Вы оскорбились? Да не поднимайтесь же, отвечайте так. Что за неугомонный!

— В чём вы меня подозреваете?

Он чувствовал, как замедлилось время, и воздух уплотнился, сделавшись практически непригодным для дыхания. Усиливающийся ветер смещал метеозонд в сторону единственного делового центра в Трауме, высотного здания, облицованного серой блестящей плиткой с вкраплениями алюминия. Дрейфующий шар тоже ощущал атмосферное давление, но в гораздо меньшей степени.

— Ах, боже мой.

Пружиня на носках и потягиваясь, Байден вернулся в своё кресло, вытянулся с наслаждением, похрустел пальцами.

— Расслабьтесь, Хаген. Вообще-то я хотел поговорить не о ваших грешках, они просто попались под руку… вскочили на язык, если можно так выразиться. У меня на вас большие планы, я уже говорил? А грешки… ну это так, проверка. Я сделал запрос — мне прислали вас, не кого-нибудь, а вас, серьёзного человека с напряжённым ртом. С высоким эмпо. О чём вы беспокоитесь, техник — о том, что провалили задание или сопереживаете испытуемому, чьи мозги сейчас нарезают ломтиками и рассматривают на предметных стёклах? О чём вы думаете, Хаген? Я должен понять, кто вы такой.

— И поэтому изучили состав моей мочи.

— И не только. Я всегда так делаю. Что? Вам не нравится?

— Это обычная практика.

— Вот именно, — Байден опять хохотнул, но верхняя часть его лица оставалась неподвижной — глиняная маска с пухлыми щеками, носом-пуговкой, бугристыми отёчными глазницами и прилипшими к глине запятыми бровей. Даже кожа приобрела глиняный оттенок — сказывались проблемы с желчным пузырём. Скорее так, для острого панкреатита начальник был слишком уж разговорчив.

— Настало время проектов, техник, крупных совместных проектов. Райс любит проекты. Разработка «песочницы» будет на время свёрнута, а потом возобновится… но уже без вас. Вас я пошлю в другое место, не навсегда — на время. Можно сказать, дам взаймы. Что вам известно о лаборатории Кальта? Хотя сейчас правильнее было бы сказать «проект». Так что вам известно о проекте Кальта?

— Практически ничего.

Это была правда. Хотя имя он где-то слышал. Кто-то из терапистов… ну да, лаборатория… Кошмарные опыты с изучением пределов выносливости, адаптации и Бог знает чего ещё.

— Я немного увлекаюсь физиогномикой и могу утверждать: вы авантюрист, Хаген, у вас треугольные мочки ушей. Я хочу вовлечь вас в авантюру. Кальту нужен игротехник, мне нужны глаза и уши, которые обеспечили бы мне полноценное участие в проекте.

Какая ирония! Хагену едва удалось сдержать истерический смешок. Теперь он щекотал гортань, мешал сглатывать, раздражал диафрагму, стремясь вырваться на свободу. Двойной агент. Он станет двойным агентом. Уму непостижимо!

— Вы улыбаетесь?

— Нет, — сказал Хаген. — Простите, я просто удивлён и не могу собраться с мыслями. Вы меня озадачили.

— Но вы согласны?

— А это имеет значение?

— Ну… — Байден призадумался. — Не то, чтобы у вас был выбор, но мне приятнее, если бы сотрудничали добровольно, старший техник. Мотивация — великая вещь. Если у нас с вами всё получится, я посодействую, чтобы вас сделали игромастером. Как вы относитесь к повышению? Не вижу энтузиазма.

— Я… честно говоря, мне важнее сейчас прояснить детали. Чем, собственно, занимается Кальт в своей лаборатории?

— Хороший вопрос, — пробормотал Байден. — Чем занимается? Проводит изыскания на Территории? Уничтожает нейтралов? Удовлетворяет свои потребности? Пытается вывести породу суперсолдат? Не удивлюсь, если у него несколько целей одновременно, и некоторые из них противоречат друг другу. В Кальта вливают массу средств, он одиночка, в некотором роде сам себе проект. Хотелось бы найти какие-то точки соприкосновения, если это, конечно, возможно.

— Чтобы подключиться к денежным вливаниям?

— Чтобы, мой умненький шулер. Прекратите улыбаться.

— Я не улыбаюсь, — возразил Хаген. — Вы хотите оформить перевод? Чтобы я работал на Кальта?

— Вы будете работать на меня и продолжать числиться в моем отделе. По крайней мере, я вижу это именно так. Я командирую вас в лабораторию, а вы будете давать мне информацию. Имейте в виду, Кальт заставит вас подписать бумагу о неразглашении.

— Но я всё равно…

— Именно. Просто будьте предельно осторожны. Не думаю, что смогу вас защитить. Он своеобразный человек, доктор Айзек Кальт, и обладает влиянием, хотя поговаривают, что Райс им недоволен. Тем не менее, ему фактически дан карт-бланш и солидное финансирование… На вашем месте, я бы не улыбался.

— Я не улыбаюсь, — повторил Хаген. — Он правда доктор? Терапист?

— Он был лучшим выпускником академии Хель, если это вам о чём-то говорит, — Байден мигнул раз, другой. Большие детские глаза увлажнились и заблестели. Яркие прожилки, расходящиеся от зрачка по радужке, напоминали накалившиеся вольфрамовые нити. — Впрочем, характер у него и тогда оставлял желать лучшего. Можете себе представить — отказался от медали и вообще пренебрёг процедурой вручения аттестата!

— Был скандал?

— Да не сказал бы. А почему вы спрашиваете?

— Ну, раз это стало всем известно…

— Не всем, — сказал Байден. — Просто я был вторым. Вторым лучшим выпускником. Медаль я храню дома, в памятной коробочке. Идите, техник, развейтесь, вы устали. Позже я ознакомлю вас с деталями. Нужно ещё утрясти некоторые формальности. Ступайте себе и не болтайте языком с соседями по общежитию. Знаете… в опытной комнате там, в Хель, у нас был плакат с поговоркой… выдержкой из Кодекса… Как же это… ах, да. «Труд делает нас свободными». Ступайте и отдохните, Хаген, я всегда вам это повторяю. Скоро вам предстоит серьезно потрудиться!

Глава 4. Цирк

— Ну-ка, ну-ка, а теперь послушаем вашу версию! Пас-лу-ша-ем! Га-а-а!

Рука Копфа с зажатым стаканом, описав круг, упала на столешницу. Раздался глухой удар и хруст, но никакого звона. Переминающаяся рядом официантка испуганно прикрыла лицо, смолкли разговоры за соседними столиками, только музыкальный автомат продолжал безудержно фонтанировать маршевой «Эрикой».

— Дерьмо, — озадаченно промычал Копф, поднося к носу травмированную руку cо стремительно надувающимся кровавым пузырём. — Др-р-рьмо. Дерьмо.

— Мой милый, вы напились и ведёте себя как свинья.

Ранге, щеголеватый и свежий, смахнул салфеткой капли спиртного с рукава, смял бумажный шарик, щелчком послал через стол.

— Зачем вы его сюда притащили? — скосоротясь, пробубнил Вальц, с отвращением глядя на расхристанного офицера. — Этого бабуина. Что за кретинская идея?

Зашторенные окна перемигивались огоньками гирлянд, образующих рунические знаки основных отделов. От их навязчивого мельтешения рябило в глазах, но праздничное настроение они всё же создавали. Хаген моргнул, чтобы избавиться от соринки, царапающей нежную оболочку века. Было душно, шумно, накурено и дьявольски хотелось спать.

— Это вы кретин, мой славный, — снисходительно заметил Ранге. — Я пытаюсь быть в струе, в потоке, в тренде, а в тренде у нас сейчас консолидация технического и военного потенциала. Всеобщее братание и повсеместная лояльность.

Он лучезарно улыбнулся Копфу, перевёл взгляд направо и нахмурился:

— Хаген, почему вы ничего не пьёте? Вы нам не доверяете?

— Я уже, — категорично сказал Хаген, прикрывая ладонью бокал. — Мне столько не выпить. Это же просто какая-то бездонная бочка. Между прочим, вы тоже почти не пьёте, только закусываете.

— А вы глазастый. Вот только сидите прямой как кол, и мне всё кажется, что вам некомфортно. Cкажите, что мне сделать, чтобы вам стало комфортно?

— А вы выпейте, чтобы перестало казаться, пропаганда! — заржал Копф, перегибаясь через стол и баюкая пораненную руку. — За Райх, за лидера, за единство… Эй, пропаганда, за единство?

Он игриво двинул локтем окончательно заскучавшего Вальца.

— Идите к чёрту! — вежливо огрызнулся тот и отхлебнул из бокала.

Пора было расплачиваться и подниматься в зал, до конца перерыва оставалось семь минут, но народу было не протолкнуться, по всей видимости, из-за приезда Мецгера. Хаген не осуждал зевак, ему и самому было любопытно взглянуть на основателя «Кроненверк», впоследствии это могло пригодиться.

— По последней, по сладенькой… — кудрявый маленький Гесс, кивая как болванчик, разлил остатки алкосинта. — Не торопитесь, они точно задержат. В прошлый раз затянули на полчаса. Проверка, обеззараживание, то-сё… Копф, возьмите мой. Чего вы кривитесь? Оботрите платком. Ну, давайте, попросим новый.

— Это моча. Моча, моча и… И моча. Ваш алкосинт — сплошная моча. Закажите нормального пива, пропаганда! Видите, техник тоже не может пить вашу мочу.

— Да?

— Я могу, — поспешил ответить Хаген. Ему совершенно не улыбалось следующие полчаса обсуждать достоинства и недостатки синтетического алкоголя. — Я могу, просто мне уже хватит.

— Вот, даже техник понимает, что алкосинт — это патриотично, — назидательно сказал Ранге. — Странно, что этого не понимает армия.

— А потому что вы бз-з-здельники, — выдохнул Копф в приступе откровенности. Тройная доза спиртного развязала ему язык, чего Ранге, скорее всего, и добивался.

Хаген отодвинулся от стола и откинулся на спинку стула. В голове слегка шумело, но шумело приятно. «Вполсвиста, — подумал он. — А и понадобилось-то всего ничего: выпивка, тепло, компания. Ещё бы выключить свет. И Копфа, где они только откопали это полнокровное животное? А вот что — не развозит ли меня? Кажется, да».

— Вы-вы, пр-ропаганда! Мы нич-чего не понимаем, и никто нич-ч-чего не понимает, а вы только зудите: «зу-зу-зу, зу-зу-зу» и отдаёте честь. Вечно «зу-зу-зу, зу-зу-зу…» — и честь. Вы зануда, Ранге. Почему вы колыхаетесь? Это противно, прекратите. Что с того, что я не хочу пить вашу мочу, а хочу нормального пива?

— Чего вы орёте? — Ранге послал в сидящего напротив офицера второй бумажный шарик.

Вальц лениво зааплодировал, но вдруг побледнел до синевы, вскочил и на прямых ногах поковылял в сторону коридора. Оттуда тянуло сквозняком, отхожим местом и зверинцем.

— Со вчерашнего дня мы взяли курс на потребление отечественного продукта. Так что пейте своё синтепиво и не стоните, мой милый, иначе вас неправильно поймут. А ещё через неделю-полторы стоит ожидать сокращения объёма поставок из Пасифика. Разумеется, я вам этого не говорил.

— Сокращения насколько? — Хаген моментально протрезвел.

— Я вам ничего не говорил, — с нажимом повторил Ранге, усмехнулся и сделал жест руками крест-накрест. — Может быть и так, даже скорее всего. Так что запасайтесь. В ближайшее время нас ожидает оскудение рациона. И кое-что ещё.

— Дерьмовая вы пропаганда, — задумчиво промычал Копф. Кажется, его тоже проняло. — И новости у вас дерьмовые.

— Вам показалось. Я молчу уже полчаса. Молчу и пью. Вам советую просто помолчать.

«Сокращение поставок — это разрыв отношений. Это серьёзно. Это уже война. По чьей инициативе? Не так — „инициатива“ может быть у дела или, положим, игры, а война совсем другое, но всё-таки — знает ли Инженер? Впрочем, Ранге болтун. Ранге позёр. Соврёт — недорого возьмёт. Теперь я осторожен и мыслю стратегически» — подумал Хаген, от этого соображения ему стало весело. Чернявый Ранге скалился сквозь туман, и Гесс опять наполнял бокалы. Сколько можно?

— А я за! — взревел Копф. — Пора уже расставить точки над «и». Сколько можно быть прокладкой? Мы гибнем в борьбе с Территорией, а они там наливаются настоящим пивом, а не этой… мочой! — он швырнул свой бокал на пол. И опять они не услышали звона — только треск покорёженного пластика.

— Гибните тише, — попросил Гесс, тревожно оглядываясь по сторонам и втягивая свою красивую, хрупко-женственную голову в плечи.

— Можно подумать, вы там были и знаете, чем они там наливаются.

— Я — нет, но вы-то, вы-то, пропаганда! — разъярённый Копф, извернувшись неожиданно ловко для такого массивного тела, умудрился ухватить Ранге за рукав. — Вы-то знаете, что там, за Стеной? Вы должны знать, не можете не знать! Не имеете права! Вы должны знать всё, иначе на кой чёрт вы нам нужны, дармоеды?

— Прекрасно, — отрезал побледневший Ранге. — На этом наш диспут можно считать завершённым. Отпустите меня, свинский болван, вы поднимете шум!

Из-за соседних столов уже вставали. Начинался скандал.

***

Тэкс-с, это уже не игрушечки, это мы понимаем…

Он упёрся в дверь и долго бессмысленно таращился на неё прежде, чем сообразил приложить палец. «Отметился, хе. Байден получит информацию о том, что его старший техник посещал туалет в кафетерии Цирка. Ну и чёрт с ним! Так о чём я? Да…»

Не игрушки.

В туалете было светло, но пахло гадостно, как в ветеринарной лечебнице — фекалиями и какой-то едкой химической дрянью, от которой сразу же засвербило в носу. Хаген открыл одну из кабинок и тут же забыл, зачем.

Настоящая ненависть. Можно придумать и выучить слова, но раздувающиеся ноздри, дрожание в голосе — не подделать, во всяком случае, не им, с их зачаточным эмпо. Хотя при чём тут эмпо? Эмпо — способность к сопереживанию, а способность ненавидеть — она уже из другой оперы, и судя по всему, драматурги не дремлют. Когда же это началось? И главное, из-за чего — из-за пива? Смешно. Ха. Ха.

Кстати, где Вальц? Одно из двух — или тут два туалета, или пропаганда провалилась.

Смешок, вырвавшийся из его горла, никак не мог принадлежать ему. Собственно, даже не смешок — гнусный дребезжащий звук, старческий, зловредный. «Деградируем помаленьку», — с философским смирением отметил он и дёрнул последнюю дверцу в ряду. Пусто.

В чём же дело? Пасифик никогда ни на кого не нападал и не был угрозой. Он просто существовал, отделённый от Территории Райхом — прокладка, фу, до чего мерзкое слово! — но и давал взамен всё, чем был богат. «Так было, так есть, так будет» — единственная партийная версия объяснения происходящего, и надо же — выясняется, что она кого-то не устраивает!

Кого — армию? Армия всегда разделяет ценности руки кормящей. Но давайте мыслить шире — до недавнего времени рукой кормящей был Пасифик. Что есть в Райхе, кроме военных и химических заводов, проволочных заграждений, Периферийного Контроля и постоянной изматывающей тоски? Тут даже воздуха свежего нет, всё время чем-то воняет.

Воздуха!

Хаген подтащился к окну, естественно, зашторенному, потому что вечер плавно переходил в ночь. Он поймал себя на иррациональном желании отдёрнуть штору и взглянуть на небо, прямо в пронзительный зрачок луны. Кто знает, возможно он даже увидит там человечка, прежде чем…

«Что за чушь, — он с досадой потёр лоб и обнаружил, что он измазан в чём-то липком, похожем на желе. — Задание, вот о чём я должен думать. Ничего не брать на веру. Надо всё-таки попытаться связаться с Инженером, нельзя же так. Они меня заболтают вконец. Одно спасение — мыслить методично, сохранять ясную голову и ноги в тепле… или в холоде? Так, я всё-таки перебрал. Проклятое пойло, Копф — животное, но он прав: моча-мочой, а похмелье, наверное, будет как от настоящего пива. Или хуже — как от синтетического.

Осторожное прощупывание — вот моё задание. Для всего остального нужна подготовка, а для этого — лишь здравый смысл и умение не высовываться. Штумме… ох, да! Не высовываться. Выжидать. А ещё — лужёная глотка и крепкий желудок. Синтетическая печень. Интересно, в здешнем писсуаре тоже микролаборатория? С доставкой экспресс-результата прямо на стол Улле, мол, полюбуйтесь, как ваши сотрудники сжигают ресурсы. Сжигают…сжи… ох…»

Он еле успел добежать и нагнуться над унитазом.

***

В дверцу постучали.

Сначала деликатно, двумя или тремя костяшками, потом громче, требовательнее. Потом хлипкая задвижка сказала «кранк» и зазвенела на полу, а в кабинке внезапно стало очень тесно.

— Да что ж такое! Тоже мне техник! Молокосос, пф-фуй!

Сопящий от натуге Ранге дотащил его до умывальника, открыл воду и привалился к стене, неодобрительно следя за тем, как Хаген фыркает в сложенные лодочкой ладони, стонет и кряхтит, снова фыркает и так без конца. Наконец, вода перестала течь — сработал автоматический ограничитель.

— Вот, вытритесь хорошенько.

Ранге сунул ему бумажное полотенце, но передумал и сам стал приводить Хагена в порядок. Обтёр лицо, убрал с рубашки пищевые остатки, поправил воротничок скупыми, заботливыми, отточенными до автоматизма движениями. Немного подумав, обдёрнул по краям и без того немнущуюся ткань.

— Благодарю, — Хаген вяло отвёл его руки. — Дальше я сам.

Сейчас он чувствовал себя намного лучше. В межушном пространстве болтались отголоски «Эрики», в остальном же тишь и спокойствие, что было даже странно. Он прислушался. Нет, тихо, не считая бурчания в трубах. Отличная звукоизоляция.

— Там… уже всё?

— Не сомневайтесь, — Ранге критически обозрел его со стороны и вновь огладил рубашку, невзирая на сопротивление. — Да стойте же смирно.

— Отстаньте!

— Не отстану. Вы совсем не умеете пить, Хаген. Абсолютно. Что вы ещё не умеете делать? По крайней мере, умеете слушать, это ценно. Как вам голос нашего Славного Заслона?

— Чересчур громкий. И излишне категоричный, даже оголтелый. Вы тоже услышали ненависть? Он же разорвать готов всё, что приходит из Пасифика, и за что — за какое-то пиво?

— Не за пиво, а за идею, но мыслите вы верно. Ненависть. Он ненавидит, а значит, ненавидят и остальные, все, с кем он сражается плечом к плечу… ну ладно, положим, не сражается, но будет… Синтепиво так ударяет в голову. Редкая мерзость.

— Вы тоже ненавидите?

— Что — синтепиво?

— Да ну вас к чёрту! Пасифик.

— Разумеется, — сказал Ранге. — Что за вопросы. Настало время ненависти, мой дорогой. И вы, вы тоже ненавидите. Разве нет? Меня, признаться, смущает ваше недоумение.

— А меня смущает, что Копфа загребли, а вот вас — нет, — парировал Хаген, подстрекаемый непреодолимой тягой к противоречию. — Вы же специально его провоцировали? Вообще, он распустил язык. А может быть, он внутрист?

— Нет-нет, что вы, совершенно исключено!

— Вам-то откуда знать?

Ранге ответил таким пристальным и красноречивым взглядом, что он начал понимать.

— Да ну?

— Вот вам и «ну». Не пейте больше, вам вредно. Я не хочу, чтобы у меня так часто менялись соседи.

— Сами же напоили, — буркнул Хаген.

— Я поил его, а не вас. Вы мне чем-то симпатичны. Хотите дружеский совет? Закройте рот. Правда вы его особо и не открывали, но всё равно закройте. И не трепитесь с Байденом. Ему вы тоже симпатичны, но он вас не пощадит. Он кстати приглашал вас на закрытые вечера?

— Куда?

— А, не приглашал. Ну так пригласит.

— И я должен согласиться?

— А это зависит от того, хотите ли вы стать игромастером. Точнее, насколько сильно хотите им стать.

— А вы пошляк, Ранге, — медленно произнёс Хаген, по-новому оглядывая собеседника. — Ай-яй-яй! Я сейчас сильно рискую, внутрист и всякое такое, но вы пошляк, а я-то и не знал. Пил, вот, с вами, практически не закусывая… а вы-то, оказывается… ну надо же…

— А вы — невинная научная маргаритка из Индаста. Слушайте партийных товарищей и не выёживайтесь. Вы подали заявление?

— Ещё неделю назад, но они что-то тянут…

— Не «что-то», а проверяют чистоту рядов. Не волнуйтесь, я проконтролирую этот вопрос. А вы будете мне должны. Теперь понимаете суть «Единства»? Ладно, бросьте, давайте вернёмся в зал, наши уже там. Поспеем как раз ко второму отделению.

***

Вальц занял места, разложив на сиденьях свои бумаги. Предосторожность отнюдь не излишняя: опоздавшие теснились в проходах, мусоля в руках ставшие ненужными билеты. Хаген с наслаждением опустился, почти упал в мягкие лапы кресла, опробовал затылком подголовник и обмяк. Отсюда он мог с удобством наблюдать за Мецгером, расположившимся в вип-ложе. Тучный, с двумя подбородками основатель «Кроненверк» неотрывно смотрел на арену, прижимая к глазам бинокль. За его спиной возвышались два телохранителя, их лица оставались в тени. В темноте шевелился кто-то ещё, вездесущий и суетливый, то и дело подающий патрону необходимые вещи и забирающий то, что потеряло свою полезность. Когда из полумрака выплыл поднос с бокалом и вазочкой мороженого, Хаген сглотнул и переключил внимание на манеж.

Из-за форганга как раз выбежали униформисты с длинными шестами в руках. Оркестр заиграл бравурный марш, но вполовину громкости. Подготавливалось что-то любопытное.

— Ну как? Пришли в себя?

Ранге перегнулся через подлокотник, блестя белками глаз. Хаген неуверенно кивнул и отважился. Терять было уже нечего, а шумовой фон отлично подходил для приватной беседы.

— Послушайте, вот вы сегодня говорили о Байдене. То же самое он говорил относительно вас. Советовал не трепаться.

— Старый фокусник, — с досадой отозвался Ранге. — А о чём вы хотели бы потрепаться? Я весь внимание.

— Айзек Кальт. Вы всё и всех знаете. Расскажите мне о Кальте.

Униформисты сооружали подобие башни, сужающейся кверху. Под самым куполом по направляющим сновала тележка с прицепленной к основанию хрупкой конструкцией — колесом, словно сплетённым из огромных соломенных прутьев. Колесо раскачивалось и никак не желало ложиться на подаваемые снизу металлические опоры.

— Что же вам рассказать о Кальте, душа моя? И чем вас так заинтересовал Кальт, что вы пошарились в реестре и обнаружили фигу, направленную прямо на вас. Так ведь оно и было? А потом к вам пришли бравые ребята из отдела Внутренней Безопасности и объяснили, что лазить по файлам личных сотрудников лидера чревато?

— А вы хреновый провидец, — с удовлетворением сказал Хаген. — Как пропагандист, может, и ничего, а вот как предсказатель — барахло.

— Сами вы барахло. Предсказывают будущее, а что-то подсказывает мне, что в реестр вы уже залезли. Так неужели вам не дали по рукам?

Он аж перевалился через подлокотник от заинтересованности. Со стороны, наверное, казалось, что они собираются слиться в поцелуе. На всякий случай Хаген отвёл голову подальше.

— Возможно мне придётся какое-то время поработать с Кальтом. Я направлен в его лабораторию.

— В какую из? — быстро спросил Ранге. — Сейчас, насколько мне известно, он проводит серию опытов на Фабрике. Но основная лаборатория прямо на Границе. Впрочем, туда он вас не возьмёт, там какая-то жесткая система отбора. У него на всё своя система. Строгая секретность. И на кой чёрт вы понадобились Кальту? Вы же не терапист!

— Понятия не имею. А хотелось бы иметь. Скажите хоть, чем он известен там у вас, в кулуарах.

— Дурным характером. Нет, правда, у него отвратительный характер. Точнее, вообще нет характера: он же ни с кем не сходится. Хаген, внимание! Я сейчас дам вам второй дружеский совет, совершенно безвозмездно, но вы всё равно мне должны. Сечёте? Так вот, совет: пошлите мастера в задницу и не суйтесь к Кальту. Он вас съест. Без шуток. Его ассистенты долго не живут. Последнего он прооперировал.

— Неудачно? Он настолько плохой хирург?

— Хаген, он оперирует без наркоза. Возможно, для удовольствия, но вероятнее, в рамках какой-то программы. Вам станет легче, если вы впишетесь в программу? Больше я вам ничего не скажу, просто задумайтесь. Возможно, я хреновый провидец, но будущность ваша представляется мне весьма и весьма печальной.

Оркестр набирал громкость. Половина из сказанного терялась в какофонии звуков, и приходилось улавливать смысл по движению губ. Ранге смотрел прямо на него своими выпуклыми блестящими глазами, и лицо его было серьёзно. Чертовски плохой знак. Звенели тарелки, дробным рокотом отзывались барабаны, ухали низкие духовые, заставляя дрожать струну внутри, струну, что пронизала Хагена сквозь позвоночный столб и пришпилила к креслу. Он чувствовал её холод, медный привкус под языком и медный страх, похожий на привкус крови.

— Я не могу отказаться… — пробормотал он.

— Что?

— Я не могу отказаться! Но могу держать вас в курсе дел. В обмен на помощь. Вы что-то болтали о сути «Единства»…

Мецгер неторопливо слизывал мороженое с ложки, тучнея прямо на глазах. Чёрные тени за его спиной дрожали и ширились, прирастали плечами. Струна внутри дрожала всё сильнее в резонанс с безумием духовых. Лицо Ранге, подсвеченное синим, исказилось мучительной гримасой, но когда прожектор повернулся, чтобы отыскать новую жертву, оказалось, что гримаса — всего лишь улыбка. Нервные пальцы потрепали-постучали по плечу.

— А вы молодец, Хаген. Мы с вами поладим.

— Что?

— Глядите, да не сюда — на арену! Алле-ап!

***

Всё-таки он пропустил самое начало. Неуклюжие акробаты в полосатых подштанниках ползли по шестам, как обезьяны, раскачивая конструкцию. На полпути они сделали стойку на одной руке, собрав вялые аплодисменты, и устремились дальше, вверх, туда, где шаталось и тряслось соломенное колесо.

Хаген прищурился. Резь в глазах, начавшаяся ещё с прокуренной атмосферы кафетерия, мешала подмечать детали, но он уловил момент, когда по третьей опоре, самой хлипкой, прогибающейся пластиковой жерди, поползла крошечная фигурка. Постепенно её заметили все остальные и засвистали, заулюлюкали. Перебирая маленькими ручками, целеустремлённая запятая быстро достигла точки схождения опор и влезла в колесо. Пошатнулась, раз-другой, однако удержала равновесие.

— Вниз! — крикнул женский голос, но со всех сторон зашикали, и крик не повторился.

Неужели? Он подался вперёд так, что заскрипело сиденье.

— Возьмите бинокль, — раздражённо бросил Вальц, сидящий слева. — Что вы скачете как вошь на сковородке?

Девочка, ещё даже не подросток, с узкой деформированной грудной клеткой и выпяченным пузечком, держась за прутья колеса, оглядывала зал. Отсюда, с места, её голова казалась не больше горошины, но Хаген угадывал выражение лица — прикушенную губку, усталое недоумение и зарождающийся ужас, когда она поняла, что готовятся сделать пыхтящие, отдувающиеся через плечо гиганты-акробаты.

Коротко вдохнув, она присела и подпрыгнула, приклеившись оплавленными ладошками к верхней дуге, раз-два — перекрутилась, обмоталась вокруг неё, как никогда не мог бы обмотаться человек. Из мельтешащего комка по-черепашьи высунулась головка, туда-сюда, ища путь к отступлению. Но один из полосатых акробатов уже достиг верха и отцепил от пояса баллон с раструбом.

«Ах-х», — хором выдохнул зал, и Хаген дёрнулся в судороге, оскалив зубы, когда внезапно раскалившаяся струна кольнула сердце.

Пф-ф! — разноцветное пламя, выплеснувшееся из раструба, взвилось, опало, и вдруг разделилось надвое, взбежало по соломенным опорам. Зал взорвался рукоплесканиями. Кто-то свистнул, ещё, и внезапно вся людская масса, словно по мановению дирижерской палочки, принялась скандировать слово, повторяемое снова и снова:

— Вниз! Вниз!

Зрители подпрыгивали на местах, выбрасывали ладони в приветственном жесте, задевая макушки сидящих впереди. Их устремлённые к куполу пальцы стремились достать до трещащего солнечного шара, в центре которого c нечеловеческой быстротой металась крошечная фигурка, объятая пламенем.

— Мерзость. Полюбуйтесь, Хаген, какая мерзость!

Ранге по-собачьи морщил нос и, мелко хохоча, вертелся в кресле, оборачиваясь к соседям.

— Пари! Хотите пари? Она свалится. Вам интересно?

Нет!

Да.

Вниз! Чёт или нечет, орёл или решка. Сознание раздвоилось — одна часть корёжилась в огне вместе с девочкой…

Не девочкой! Фокус! Всего лишь фокус!

Другая — с отстранённым туповатым интересом взирала на происходящее — на беснующихся женщин, срывающих с себя шейные платочки, краснощёких, с бычьими шеями солдат, квадратнолицых рабочих, разевающих угольные шахты ртов, суховатых техников, бесшумно отбивающих костяные ладони. Сейчас он ничего не слышал, оглох, но не ослеп — загадка природы. Но чувствовал вибрацию — едва уловимые подземные толчки, многократно усиливаемые синхронными хлопками и топотом тысяч ног, обутых в одинаковые ботинки на тракторной подошве.

— Вниз! Вниз!

Мецгер играл биноклем, и красноватые блики отражались в стёклах его маленьких очков. Сотни оптических устройств сканировали зал в поисках чуждого, странного, умирающего от разрыва сердца, и из последних сил Хаген захрипел то же, что и все:

— Вниз! Вниз!

Фокус! Моё сердце…

Пламя догорало. Скрюченная фигурка в центре колеса всё ещё двигалась, но неуверенно, обвисая на обнажившихся железных перекладинах. Сизая от копоти. Живая. Конечно, это же фокус.

«Я не умею плакать. Боже. И я, конечно, не заплачу». Сердце барабанило всё чаще, аритмичнее, он рванул воротничок, чтобы облегчить дыхание, потому что в зале явно не хватало воздуха. Его сожгли, а в вентиляционную систему подавался угарный газ, невидимый, коварный, ядовитый, склеивающий гемоглобин. Сердце пульсировало уже в висках, долбилось в барабанные перепонки.

— Куда вы?

— Мне надо…

Он вывалился и ломанулся вперёд, прямо по ногам, стукая коленями о колени, вяло отпихивая протянувшиеся руки, программки, зонтики. Ранге что-то кричал в спину. Потом, всё потом. Содержимое желудка опять просилось наружу, подкатывало и распирало, он уже готов был сдаться, но остатки благоприличия заставляли стискивать зубы. Мир сузился до узкого коридора, в конце которого была широкая дверь с мигающей надписью «Выход».

Меня остановят!

Он успел выхватить карточку и выставил перед собой, как оружие. Тычки прекратились. Под ногами был малиновый ковёр, вышарканный в середине до ниток основы. Хаген поспешил прямо по этой белесой дорожке, припадая на колено в такт подземным колебаниям.

Заминки не возникло. Один из безопасников мазнул сканером по запястью, в то время как другой молниеносно считал карточку портативным устройством. Раз-два-три, поворот, смена партнёра. Он выпал в коридор, даже не успел ощутить облегчения, привалился к стене и принялся дышать, Боже, дышать! Воздух был настолько плотен, что его можно было резать ножом. Хаген глотал его как масло до кислой отрыжки, мир вращался перед его глазами, перемигиваясь цветными фонариками, флажками и прочей цирковой мишурой, декорирующей одинаковые в своей типографской серости портреты лидера. Они встречались повсюду, но, видимо, выцвели от яркого света и перепада температур: как Хаген ни силился, он не мог разобрать черты, всё существовало как будто по отдельности — узкий лоб с зачёсанной набок чёлочкой, вздёрнутый нос, покрытые штриховкой пятна на месте вдавленных щёк, исчезающий в стоячем воротнике подбородок.

— Вам плохо? Техник?

Резиновые куклы-униформистки уже направлялись к нему. Нужно было уходить. Корпоративный автобус отходил лишь через сорок минут, после окончания представления — ещё масса времени, которое требовалось где-то пересидеть, переждать. Тихое, укромное место, вдали от навязчивого внимания служителей.

Двигаться. Ни в коем случае не обмирать. Он нашёл в себе силы отклеиться от стены, захромал, ускоряя шаг, к боковой лестнице, маркированной знаком «убежище» и неоновой стрелкой, указывающей путь к эвакуационному выходу.

«Всё равно меня найдут», — подумал он, преисполняясь ощущением тоскливой беспомощности. Шумные, пахнущие алкоголем, бодрые до тошноты, жизнерадостные, грубовато-предупредительные. Ранге, конечно, не преминёт обозвать «болваном» и «молокососом», Вальц похлопает по плечу, а всегда знающий, что делать, малютка Гесс предложит спуститься в кафетерий и хлопнуть ещё по одной. Кафетерий. Неплохая идея.

Он уже приступил к спуску — покряхтывая, наваливаясь на перила — когда услышал щелчки, негромкие и отчётливые, штучные. И вдруг они раскатились горохом, рассыпались по зданию. Тотчас же хромота оставила его — он запрыгал вниз по лестнице, расстёгивая кобуру.

«Фокусники!» Тело действовало само, автоматически пригибалось, замирало, вычисляя направление следующего броска. Откуда что взялось — задремавшие было, но моментально ожившие рефлексы уводили его прочь, и когда полутёмные коридоры служебного закулисья пронзил металлический, разворачивающийся на лету сигнал тревоги, Хаген даже не вздрогнул, лишь втянул голову в плечи и припустил к выходу, надеясь, что тот ещё не заблокирован.

За спиной ухали выстрелы, раздавались одиночные крики, срезаемые под корень пронзительным сигнальным «у-иии». Хаген обернулся на бегу и тут же врезался в мягкое, податливое, живое.

— Апфельхен?! — ахнул дребезжащий голос. Его обладатель, не дожидаясь ответа, дёрнулся вбок, оттолкнув Хагена к противоположной стене, и исчез, а навстречу уже неслись другие, топоча и повизгивая дурными женскими голосами. Он вжался в стену, чтобы не быть сметённым. Бляшка ремня свистнула по руке, она сразу онемела; в ноздри ударил острый запах разогретого человеческого пота. Творилось что-то непонятное, а браслет на запястье был непроницаем и мёртв.

Отчаявшись отыскать в происходящем хоть какой-то смысл, Хаген наугад толкнулся в первую попавшуюся дверь, надеясь, что за ней окажется какое-нибудь служебное помещение — санузел, гардеробная или, скажем, гримёрная, но очутился опять же в коридоре, узком, синем, освещённом лишь одной мигающей лампочкой. Чертыхнувшись, сделал шаг назад.

Кто-то пёр вслед за ним, шумно дыша, и взвыл, когда каблук с размаху впечатался в плюсну. Развернувшись, Хаген вслепую хватанул преследователя за грудки, с натужным стоном приложил к стене, а потом ещё раз для верности. Он увидел чёрные заслонки очков, воздетых под странным углом, потом сообразил взглянуть ниже.

— Не надо! — шепнул человек, тряпкой обвисая в его руках. — Не надо! Пожалуйста, не надо!

— Да вы с ума сошли, — так же шёпотом ответил Хаген.

Почувствовав шевеление за спиной, он перекатился через слабо отбивающееся тело, больно ударился плечом, зашипел, оборачиваясь, и обмер, глядя как перетянутая широким поясом фигура поднимает слабо блеснувший в свете синей лампы игрушечный пистолетик и уставляет его прямо в грудь.

— Подождите!

— Что же это! — с отчаянием спросила женщина, взлохмаченные волосы которой на сей раз были перехвачены сеточкой. — Что же вы такое?

Пистолет гулял в её нетвёрдых руках. Пальцы вцепились в рукоятку так, что побелели костяшки. Мелькнуло абсурдное: «Интересно, чисты ли ногти или с каёмкой, как тогда?» — мелькнуло и пропало, сменившись пронзительным пониманием: «Вот оно. Не может быть!» И пока он коченел в тоске, беспомощно открывая и закрывая мгновенно пересохший рот, в дело опять пошла внутренняя автоматика, перехватила управление, он выпалил единственно верное, что могло остановить катастрофу:

— Пасифик! Я Пасифик!

— Господи, — слабо сказала она. Пистолет задрожал, описал кривую, понемногу опускаясь.

— Пасифик, — произнёс он вновь чужим шерстяным голосом. — Не стреляйте. Не надо.

И понял — не выстрелит. Она повторила: «Господи». Пистолетик мотался туда-сюда, ствол его был направлен в пол. «Сейчас зарядит себе в ногу». Он закрыл глаза. Так было намного лучше, он даже позволил себе слабо улыбнуться, слыша торопливо удаляющиеся шаги.

Сирена всё надрывалась и надрывалась. Наконец, кто-то догадался её вырубить, и сразу отпустило. Спокойствие и ясность. Пошатываясь, Хаген встал посреди коридора, зачем-то поцокал языком — «тц-тц-тц» — на мигающую лампочку, подтянул брюки и целеустремлённо двинулся назад, откуда пришёл. Он толкал какие-то двери, отодвигал перегородки, боком просачивался между рогатых вешалок и фанерных тумб, наконец побежал по пружинящему покрытию, помогая себе локтями. Завернув за угол, снизил скорость, одёрнулся и прогулочным шагом вышел на лестничную клетку, где уже столпились одинаковые люди в чёрной и серой униформе.

— А, вот и наш техник!

— Где вы шлялись, чёрт бы вас побрал? — просвистел Вальц. Его налитые кровью глаза вращались в орбитах, на губах выступила пена. Гесс, приподнявшись на цыпочки, попытался обнять его за плечи, но получил в ответ отборную площадную брань.

— Тише-тише, что вы, право…

— Что происходит? — спросил Хаген у того, кто, казалось, разобрался во всей этой сумятице. Ранге криво улыбнулся, поправил бинокль, всё ещё болтающийся на шее как кустарное ожерелье. Несмотря на некоторую небрежность туалета, он был свеж, со всех сторон оглажен, франтоват и подвижен как угорь.

— Что происходит? Маленькая заварушка, несварение умов. Глупо, глупо… Ах, как глупо! Не волнуйтесь, техник, всё уже на мази. Лучше скажите, где вы и впрямь шатались всё это время? Видок у вас ещё тот.

— Понятия не имею, — сказал Хаген. — Уведите меня отсюда, Ранге. Или меня вытошнит прямо на вас.

Глава 5. Центр Адаптации

Ноздреватые дымные облака еще не разошлись, но истончились. Сквозь их поредевшую нитевидную структуру проглядывала голубизна, слабый намёк на неё. Затаённый луч солнца скользнул по щеке. Хаген запрокинул голову, подставляя лучу горло и подбородок с зигзагообразной царапиной после утреннего бритья. Давно бы так. Он чувствовал себя сильным и посвежевшим, холодный с капелькой морозца воздух развеял остатки хмеля, сигаретного дыма и сонной одури, принеся кристальную чистоту и устойчивость.

В норме?

Определённо, техник.

«Мы ещё повоюем». Он притопнул, с удовольствием почувствовав твёрдость камня под ногой, и тотчас ощутил прилив сил, неутолимое желание действовать. Что угодно — петь, кричать, драться, бежать, пригибаясь под пулями, — лишь бы не терять время, не зарастать мхом, не мокнуть в чашке тоскливой сизой плесенью. Всё, что угодно, лишь бы не стоять на одном месте. Хватит, настоялись уже…

Он запнулся и встал, как вкопанный.

Центр Адаптации походил на коробочку с секретом. Само здание отличалось чёткостью линий и какой-то унылой строгостью, но витражные окна второго этажа и неожиданный и даже неуместный на общем фоне фигурный балкончик навевали мысль о прихотливости воображения архитектора. Заинтригованный, Хаген обозрел Центр с разных точек, но так и не смог составить представление о его вместительности и предназначении.

Оглянувшись по сторонам, он торопливо пересёк улицу, взбежал по ступенькам низкого крыльца и постучал. И уже сделав это, заметил квадратную утопленную кнопку звонка, а над ней — любопытный глазок камеры.

Ожила решётчатая коробка коммуникатора:

— Кто?

— По делу. Будьте любезны, откройте.

— По какому делу? — прошелестело ещё тише.

— Мне бы не хотелось объясняться на улице.

Он опять оглянулся. С самого утра его преследовало тревожное ощущение, и сейчас оно усилилось. Ощущение не слежки, но ускользающего времени, необходимости торопиться, пусть даже улица была пуста и никто не интересовался, что делает техник «Кроненверк» в таком отдалённом районе.

Щёлкнул замок.

— Проходите, — разрешил безжизненный голос.

В полутёмную прихожую он шагнул с опаской — и не потому, что боялся нападения, а потому что не хотел разочароваться. В облике здания было что-то притягательное, вызывающее внутренний подъём и надежду на лучшее, но обстановка внутри оказалась самой обыденной: ряды вешалок вдоль кафельной стены — на некоторых из них висели куртки, сразу напротив входа — большое зеркало, покосившееся и захватанное пальцами, а над ним — прямоугольная картинка в массивной оправе. Из мебели лишь стойка для обуви да уходящий под потолок стеллаж, забитый картонными коробками.

Впустивший человек тоже не вызывал особого интереса. По внешности — типичный рабочий с плоским лицом, напрочь лишённым индивидуальности.

— Что вы хотели?

За его спиной был вход в небольшой зал. Хаген прищурился. Ему показалось, что зал полон людей, сидевших за низкими столиками, а может быть, прямо на полу. Они были увлечены каким-то делом, но выполняли его самостоятельно, не обращаясь к соседям.

— Что вы хотели? — терпеливо повторил человек, открывший ему дверь.

— Я бы хотел видеть фрау Глауб.

— Кого?

— Марту Глауб. Мне известно, что она работает здесь. Она меня ждёт.

Недоуменный взгляд в ответ отнюдь не расхолодил его. Заранее приготовившись к такой встрече, он собирал силы для решительного рывка, если, конечно, тот понадобится. Но обитатели странного дома сдались без боя: грязноватый палец указал вверх, и Хаген зашагал по узкой, скрипящей всеми ступенями лестнице, чувствуя себя нежданным гостем и всё же с сознанием своей правоты.

***

Она ожидала его в самой дальней комнате.

Сначала он увидел глаза, одни глаза, наполненные ужасом, на белом, обескровленном лице. Он сразу же остановился, не решаясь идти дальше.

— Вы меня нашли, — беззвучно произнесла она, едва шевеля замёрзшими губами.

— Пробил по реестру. Я знал, что вы работаете в Центре. Знал, что состоите в долгосрочной, официально зарегистрированной связи… Состояли. Простите. Это было довольно просто.

Он осторожно приблизился, но не стал садиться в одно из мягких кресел, стоящих вполоборота друг к другу. Узкая, как платяной шкаф, комнатка нервировала его, а Марта, сжавшаяся в углу дивана напоминала затравленного зверька со вздыбленной шерстью. Следовало сказать что-то такое, что мгновенно разрядило бы напряжение.

— Нужно было наведаться к вам ещё тогда. Непонятно, почему я не сделал этого сразу?

Паршивое начало. Он вздохнул. Весь запал куда-то испарился, оставив лёгкое недоумение.

Прошло добрых пять минут, прежде чем Марта пошевелилась. Прежде она сидела скорчившись, с ногами, прижав колени к животу, теперь же развернулась, опустила босые ступни на пол. Просторный халат, перехваченный поясом, обволакивал тело как мешок; в этом безразмерном одеянии она выглядела молоденькой и истощённой, безнадёжно уставшей, но ещё пытающейся хорохориться.

— Вы пришли за мной?

— Я пришёл к вам. Из Пасифика, — сказал он, и опять поразился волшебству этих слов. — Меня зовут Хаген. Юрген Хаген.

— Хаген, — повторила она, точно пробуя имя на вкус. — Вы Хаген. И вчера вы…

— Да. Я искал Сопротивление, но не думал, что оно найдёт меня само… вот так…

Она обдумала его слова, пожала плечами.

— Приходится быть осторожной. В прошлую нашу встречу у меня мелькнула мысль, что, возможно, вы тот, кого мы так ждали. Но у меня не было подтверждения, а вы промолчали.

— Приходится быть осторожным, — ответил он в тон. — Я же не мог козырять своим положением направо и налево. Тем более сейчас, когда ужесточились проверки. Извините. И спасибо, что не ухлопали сразу.

Последнее вырвалось непроизвольно. Должно быть, в голосе прозвучало раздражение. Марта поглядела исподлобья, чуть наклонив голову.

— Вы очень нас напугали вчера. Вывалились, как чёрт из табакерки.

— Я, знаете ли, тоже несколько опешил. Выстрелы, вопли, паника, сирена…

По её бледным губам скользнула слабая тень улыбки.

— Целились не в вас.

Конечно, сообразил он, мысленно поморщившись от собственной тупости. Мецгер. Иллюминация в честь «Кроненверк», но пока не понятно, увенчалась ли успехом. В утренних сводках тишина. И будет тишина, пока они не сообразят, как отреагировать. Хотелось бы знать, что именно там случилось. До чего же не вовремя меня скрючило. Или, наоборот, вовремя?

— Это же очень рискованно! — произнёс он вслух. — И чего именно вы хотели добиться, устранив Мецгера? Думаете, ему не найдут преемника?

— Мы готовились очень долго, — сказала она, как будто оправдываясь. — К сожалению, всё прошло не так гладко, как планировалось. Так, наверное, и бывает… Могло быть хуже. Мецгер ранен. Не серьёзно, но это заставит его задуматься и остановиться. Как вы считаете?

Чёрта с два!

— Но почему именно Мецгер? — спросил он, чтобы избежать прямого ответа, и она заглотила приманку:

— Этот проект — «Лишние люди», который предложил Мецгер, он возмутителен. Сначала эмпо-чистка. Мы промолчали, согласились с тем, что преподносилось как необходимость. Это казалось таким… обоснованным. Понимаете?

Он кивнул.

— Теперь новое — нас хотят свести к минимуму, сделать придатком машины. Технические знания — прекрасно, но человек несводим к одной-двум и даже трём функциям. Вы со мной согласны? — спросила она доверчиво, и он согласился:

— Конечно. Но что вам дало вчерашнее?

— Не знаю, — сказала она. — Тогда нам показалось, что это единственная возможность как-то повлиять. Выразить мнение…

— Тогда?

— Тогда. Сейчас, когда всё уже совершилось, я начинаю сомневаться. Я часто сомневаюсь, но это ничего не значит. Мы рискнули и сделали. Получилось… не очень удачно. Но всё-таки это была попытка. Да?

— Наверное, — опять согласился он, потому что молчать было слишком жестоко.

Но на душе стало тяжело. Всё опять не то и не так. Слишком наивно и слишком мелко. Неужели вся их программа — напугать Мецгера, добиться послаблений, прекращения репрессий? Безусловно, цель хороша, правильна и в дальнейшем может привести к развитию, но соотносится ли она с интересами Пасифика?

А каковы интересы Пасифика? «Я, наверное, и вправду туп, — подумал он с ожесточением. — Туп или болен, раз не могу найти ответа на такой простой вопрос. Или же тупы те, кто меня послали. Где мои инструкции, где, чёрт возьми, хоть какие-то директивы? Да хотя бы намёки, я был бы благодарен и за них. И самое поганое, что я даже не уверен — возможно, намёки были, были инструкции и многостраничные указания, но я потерял их, забыл, вытряс, развеял по ветру. Проклятая мигрень!»

— Хотите чаю? — спросила Марта тихонько, даже боязливо. — У меня есть, хороший. Почти натуральный.

— Спасибо.

Пока она хлопотала — сначала с опаской, с оглядкой через плечо, потом смелее — он всё глубже погружался в уныние. Только здесь, в этой комнатке, заставленной старомодной мебелью, он отчётливо и до конца осознал легкомысленность и легковесность своих надежд на Сопротивление. Чего он, собственно, ожидал? Автоматизированная до последнего чиха махина Райха и крошечная песчинка, затянутая зубчатыми колёсами. Ну хорошо, не песчинка — камешек, обкатанная трудностями упрямая галька, кремень со сколотым краем. Собьётся ли ход механизма? Крайне маловероятно. Чудеса случаются, но не в Трауме.

Нет, не в Трауме.

— Вы расстроены, — заметила Марта. Она сноровисто обустраивала пространство — передвинула низенький столик, застелила его невесть откуда взявшейся цветастой скатеркой, расставила чашки, сахарницу, — и в то же время бдительно подмечала каждое его движение, настроение, мимолетную мысль. — Вчера в Цирке вы очень меня удивили. Не только своим появлением, но своим видом. Вам было очень плохо, верно? Вы и сейчас так выглядите. Что я могу сделать, чтобы вам стало лучше?

— Я и так чувствую себя лучше. Ох, чч-ч… — он торопливо отхлебнул слишком горячий чай и обжег язык. — Вчера я, и впрямь, расклеился. Перебрал лишку, а тут ещё представление… К такому я не был подготовлен. Шум, треск, пиротехника… Фокус, да? Вы бы видели — там была девочка…

— Она на манеже уже три дня подряд. И может быть, продержится ещё день или два, если ей дадут отдохнуть. Скорее всего, дадут, ведь детей нейтралов не так просто найти. Она немного восстановится и опять сможет выступать.

— Действительно, — пробормотал он. — Это же так практично.

Она внимательно посмотрела на него:

— Юрген Хаген, вы рассердились.

— Не на вас.

На самом деле, он слегка покривил душой. Но Марта не заметила.

А может, не приняла близко к сердцу.

***

— Чем, собственно, занимается ваш Центр? — спросил он часом позже, когда они вышли на пустынную Вассерштрассе. Сначала Хаген пытался приноровиться к мелким шажкам своей спутницы, но потом отвлекся, забегал вперёд и запинался, резко снижая скорость. — Насколько мне известно, те, кто покидает Саркофаг, уже обладают необходимой базовой подготовкой. На Фабрике их доводят до кондиции, распределяют по линиям или направляют на обучение второй ступени. А потом… что происходит потом?

— Потом они работают. Но некоторые работают хуже. И тогда обращаются к нам.

— И вы…

— Мы помогаем. Рисунки, несложные упражнения… беседы. Даже — вы удивитесь — диета! Иногда самых простых вещей оказывается достаточно, чтобы им полегчало.

Ветер усиливался. То и дело Марта останавливалась и приглаживала волосы, обеими руками, как будто умывалась. Наконец, Хаген поднял воротник её пальто и получил в ответ сдержанное: «Спасибо». Со стороны они смотрелись супружеской парой — доброжелательные, до тошноты вежливые чужие люди, успевшие слегка надоесть друг другу.

Чем ближе к побережью, тем меньше жизни встречалось на пути: вместо домов — запертые наглухо строительные вагончики с обтянутыми полиэтиленом иллюминаторами окон, монолитные кубы из железобетона, а то и просто трубы, снабженные гигантским вентилем и неизвестной Хагену маркировкой.

Он начинал тревожиться. И чтобы отвлечься — отрывисто сыпал вопросами, а Марта отвечала, с готовностью, но без энтузиазма.

— Вы сотрудничаете с Отделом Обучения?

— Мы существуем лишь милостью прошлого начальника Отдела Культуры, — она скорчила гримаску. — Сейчас отдел упразднили, и мы находимся в подвешенном состоянии. Спасает лишь то, что Центр практически на самообеспечении. Частные заказы и благотворительность.

— И хватает?

— Когда как, — ответила она неопределенно. Было видно, что вопрос ей неприятен. — Знаете, какими они выходят из Саркофага? Наполненные и пустые. Вы спрашиваете, зачем нужен наш Центр. Можно сказать, что здесь они учатся улыбаться.

— Мне казалось, это происходит само собой.

— Наверное, — согласилась она серьезно. — Но у нас это происходит быстрее. В нашей жизни так мало поводов для радости.

— Я вообще удивляюсь, где вы их находите.

Она круто остановилась, но не повернулась. В отгибе ворота он мог видеть только кусок раскрасневшейся щеки и изящную ушную раковину, прикрытую тёмными, слегка вьющимися прядками волос.

— Просто вам есть, с чем сравнить, а мы лишены такой возможности. Пасифик. Мы так давно не видели никого, кто прибыл бы из Пасифика, не слышали вестей о нём, только нагнетание страстей, пространные рассуждения о возможной угрозе. Ничего конкретного, но когда это повторяется раз за разом, чувствуешь нервозность, — она коротко вздохнула, спрятав кисти в рукава пальто, как в муфту.

— Ерунда и пропагандистская чушь, — сказал он резче, чем намеревался. Перед мысленным взором возникла приглаженная, лоснящаяся довольством, щеголеватая фигура Ранге. — Чушь и фокусничество! Запудривание мозгов. В ваших ежедневных сводках нет ни слова правды.

— Всё-таки они скорее ваши, чем мои, — откликнулась она, оборачиваясь и не без юмора оглядывая его всего, особо останавливаясь на эмблеме и нарукавной повязке. — Сводки. Вы же — кто? Безопасник? Партийный функционер?

— Техник. Старший техник. Если быть точным, игротехник, здесь это называется именно так. А там я был психофизиком.

Он помрачнел. Марта осторожно коснулась его рукава, словно желая успокоить.

— Вы говорите «здесь» и «там». Так тяжело — привыкнуть к новым местам.

— Невозможно, — подтвердил он с жаром.

— Расскажите мне про Пасифик.

— Пасифик…

Он запнулся, конвульсивно сглотнул, и в этот момент всё, о чём он запрещал себе думать, воскресло во всей полноте, и он задрожал от радости и боли, когда на испачканном ржавчиной и сажей индустриальном полотне проступили знакомые лёгкие контуры…

— Хаген, что? Что вы вспомнили?

— Я не вспомнил, — пробормотал он, пробуждаясь. — Это…

Что это было? Он не знал. Внешние впечатления вторгались в сознание, пачкая и стирая содержание. Марта держала его за руку — крепко и нежно. Он благодарно сжал её пальцы.

— У вас осветилось лицо, — сказала она. — У вас сейчас было очень хорошее выражение лица. Видно, что вы любите Пасифик и пойдёте на всё во имя него.

— Никогда не думал над этим.

— Но это правда, — произнесла она с ноткой задумчивой убежденности. — Некоторые вещи заметны только извне.

— Может быть. Не хотелось бы проверять. Я не военный человек, — уточнил он и понял, о чём должен спросить:

— Скажите, Марта, вы должны быть в курсе того, что назревает. Будет война?

— С чего вы взяли? — спросила она удивлённо. — Какая же война возможна с… с тем местом, откуда вы прибыли? Вы что-то знаете?

— Ничего определённого. Слухи, пьяная болтовня. Скопление желчи. Вот только вчера я беседовал с одним офицером, из тех, что у Стены. Он был вне себя. Мы травили анекдоты, пили, чокались, но если бы он узнал, кто я, не сомневаюсь — спустил бы с меня три шкуры. Что там у вас делают со шпионами с той стороны? Не надо, не отвечайте. Я уже догадываюсь.

— Зачем же вы слушаете пьяную болтовню?

— Затем, что это не болтовня! — Он опять схватил её руку и сжал, больно, требовательно. — Марта, мне нужно знать.

— Но мне нечего вам ответить! Я считаю, что война — абсурд, сейчас, когда нас изо всех сил теснит Территория. Но ведь я тоже не военный человек, Хаген. Мы не воюем, мы сопротивляемся!

Разгорячившись, она повысила голос, и вдруг ветер стих, сошёл на нет, и они осознали, что стоят друг напротив друга, напрягшись, как борцы, а вокруг — похожее на заброшенный стадион пустое пространство, разгороженное на квадраты прорванной во многих местах оградой из крупноячеистой сетки. И лишь сосредоточившись, можно было угадать за чередой низких строений и проволочных заборов расплывающуюся в тумане колотушку водонапорной башни.

— Война…

— Война. Нет, Хаген, войны не будет. С другой стороны, пьяное возмущение тоже может быть справедливым, — быстро проговорила она, вновь отворачиваясь и поднимая воротник. — Своеобразная плата за то, что мы не живём, а выживаем. Кто-то спокойно спит и даже видит сны, а кто-то вынужден каждый день, каждую минуту бороться с ложной памятью, носить чёрные очки и плотно занавешивать окна, как только на небе появляется круглая луна. Наверное, это справедливо. Вы тоже так считаете?

— Я ничего не считаю, — он постарался ответить как можно мягче. — Я лишь хочу вернуться. Очень хочу.

— Естественно.

«Как всё сложно», — он стиснул челюсти, злясь на себя, на неё, на тех, кто сейчас находился по ту сторону Стены — о да, прежде всего на них! Сопротивление. Что он должен сказать, чем оправдаться, и должен ли? И за что? За то, что Райх — прокладка, обеспечивающая чужое благоденствие? Но сегодня он здесь, и они в одной лодке, дырявой посудине, вот-вот готовой черпнуть бортом тяжёлой воды, а завтра? Что будет завтра?

Кальт. Фабрика. Фокусы. Снова фокусы, морок, загадки, и кто-то дышит в спину.

Не могу. Не могу.

— Куда мы идём? — раздражение выплеснулось так круто, что стало откровением для него самого. — Куда вы ведёте меня, Марта? Вы меня запутали! Я вам не верю. Я не пойду дальше!

— Но вы же сами хотели к морю, пока они собираются. Это было ваше желание.

Разве? Он не помнил.

— К тому же мы уже пришли, — сказала она тихонько.

***

Под ногами был песок — серый, однородный, шелковистый, он пересыпался с тихим шуршанием и тут же разравнивался, уничтожая следы. Ни камешка, ни ракушки, ни соринки. Хаген пожалел, что не надел перчатки, но потом осмелел и запустил пальцы в упруго-зернистую гладь, обрывающуюся впереди ровной огибающей — тоже серой, но иной, со ртутным отблеском. Тяжёлая вода.

— Почему — море? Если океан?

— Какая разница, — Марта прислонилась к его плечу, коротко вздохнула. — Так привычнее — море. Только вслушайтесь: мо-ре. И уже кажется, что можно уплыть. А можно ли переплыть океан?

— Этот? Или теоретически?

Он скорее почувствовал, чем услышал незнакомый звук, вибрацию, распространившуюся от плеча до подбородка, и вдруг понял, что она смеётся — искренне и от души, как смеются дети.

— Хаген! Почему вы такой пасмурный и правильный, как… транспортир? Как амплитудный детектор с полупроводниковым диодом? Как астролябия? Ну конечно, этот океан не переплыть. В нём даже не искупаться.

«Почему?» — хотел он спросить, побуждаемый своим вечным спутником, духом противоречия, но всё было ясно и без слов, при одном только взгляде на зеркальное пространство и, особенно, его край, ложащийся так ровно, то ли лижущий, то ли просто перекрывающий берег. Хотелось вновь и вновь зарываться пальцами в песок, ощущать его ласково-шершавую, прохладную текстуру, проводить по нему пальцем и следить, как исчезают следы — но ничто не заставило бы по доброй воле прикоснуться к этой воде, прозрачной, чистой и безнадёжно мёртвой.

Ничто, кроме любопытства.

Она не радиоактивна.

Он всё же заставил себя прикоснуться и был вознаграждён чувством победы над собой: самая обычная вода, чуть более плотная и совершенно никакая — ни тёплая, ни холодная — на ощупь, однако ощущения не отменяли главного, и он вздохнул с облегчением, отстранившись от водяной кромки и тщательно обтерев руки.

— Берег даже не огорожен. А скажите, Марта, неужели не было случаев, когда ваши подопечные рассматривали бы вот это… как выход?

— Никогда, — она категорично мотнула головой. — Нет-нет, никогда, никто. Посмотрите внимательно, Хаген… вы же понимаете…

Он понимал.

Может быть, когда-нибудь.

Если я захочу исчезнуть без следа. Без прошлого, без будущего.

Океан простирался перед ним как безразмерное полотно, градиентно переходя в линию горизонта. На поверхности воды то тут, то там возникали маленькие выпуклости, впадинки, но тут же разглаживались, и серебристый отсвет перетекал дальше, постепенно тускнея, словно впитывая туман и дождевую взвесь, приносимую слоистыми облаками.

Если бросить камень в обычную воду — появятся круги. Но мне нечего бросить: тяжелой воды боятся даже камни. Зачем камню будущее?

— С другой стороны точно так же?

— Наверное, — сказала она рассеянно. — Я не видела, но должно быть так же. Море не меняется.

Я тоже. И никто.

— Вы задумались?

— Размышляю над тем, что вы сказали. Вот, — он указал на водяное зеркало. — Вот причина того, в чем вы неосознанно меня обвиняете. Райх — это щит, Райх — заслонка, Райх — это коридор, но ведь я-то бессилен что-либо изменить.

— Иногда я думаю, что причина в нас, — она чертила носком ботинка линии и тут же разравнивала, не дожидаясь, пока песок сделает это за неё. — Я не знаю, откуда берётся такое чувство, но оно есть. И Хаген, я вас не обвиняю. Но наше «здесь» и ваше «там» слишком различно. А вы — единственный, кто прибыл из-за Стены. И всё, что мы захотим сказать Пасифику, услышите вы. Больше никого нет — только вы. Все жалобы, и недовольство, и даже ненависть…

— Я не военный человек.

— Иногда это не важно.

— Тогда не говорите мне о справедливости, — произнёс он с неожиданной горечью. — Вы ничего о ней не знаете!

— Зато я видела Стену! — горячим шёпотом сказала она. — Ту, из-за которой вы пришли. Мне её показали однажды. Холодная, стальная, уходящая вверх, непроницаемая. Достающая до неба. И ни зазора, ни окошечка, ни глазка — ничего, кроме автоматических ворот, пропускающих бесконечные составы оттуда, всегда и только в одном направлении — оттуда сюда: зерно, фрукты, молоко, ткани, дерево, мрамор, фарфор, даже картины — да, когда-то нам присылали и картины. Но Стена, Хаген! — и я спрашиваю себя, неужели это справедливо? Наверное, да, иначе бы вы не смотрели на меня так укоризненно. Вы думаете, я обвиняю? Вовсе нет! Пасифик щедр. Посмотрите — когда мы почти утратили надежду, он подарил нам вас.

— Я не подарок.

— Для меня вы подарок.

— И транспортир.

— Да. И астролябия. Знаете, Хаген, когда я увидела вас впервые, то еще не знала, кто вы, но уже тогда удивилась — вы были ярче, ярче и теплее, чем всё остальное. Вчера было иначе, я не сразу узнала вас в темноте, но сегодня вы вспомнили — и засветились, и я обрадовалась рядом с вами! У вас очень хорошая улыбка. Но вы так мало улыбаетесь.

— Просто мне есть, с чем сравнить, — тихо сказал он. — Простите, Марта, но мне кажется, что выстрел в Мецгера был страшной ошибкой, непоправимой ошибкой. Раньше я боялся за себя. Теперь я буду бояться ещё и за вас.

— Тогда вы начинаете понимать суть нашего «здесь», — печально улыбнулась она.

***

— Я уже не боюсь! — сказала она на обратном пути.

Вибрация новостного вызова пронзила запястье в тот момент, когда они проходили мимо ремонтной мастерской. Всего несколько фраз: нападение — группой неизвестных — ранен — будут приняты меры. Никакой конкретики. Они прослушали текст молча и до конца. Из приотворённых ворот мастерской доносились голоса, бульканье и свистки, резонирующий звон железа о железо. Хаген стиснул челюсти так, что заиграли желваки.

Но Марта взяла его под руку, а потом и вовсе прижалась щекой к жёсткой ткани его куртки.

— Я так боялась раньше, Хаген, невыносимо… такая мука! И не только я. Конечно, у нас была надежда, но такая маленькая, ускользающая, что её почти что и не было. Я почти перестала верить, и сейчас… Пусть мы совершили ошибку, неисправимую ошибку, сейчас это уже не важно. Бывают времена, когда нужно что-то делать. Делать глупости. Раньше мы делали глупости в одиночку, теперь будем вместе. Будем?

Вместе. Хорошее слово. «Я устал», — подумал он, и как бы в подтверждение этих слов в виске опять затикало тупой распирающей болью, о которой он вроде бы успел забыть.

Но они уже подходили к дому, и двери его были призывно распахнуты. На низком крыльце стояли люди — мужчины и женщины в мешковатых робах рабочих. Они терпеливо переминались с ноги на ногу, и точно такие же люди прижимали носы к оконным стёклам, теснились на балкончике, перегибаясь через витое ограждение. Погружённые в состояние бесконечного ожидания, они не переговаривались, но взгляды их были направлены в одну сторону — в сторону идущих рука об руку Хагена и Марты.

— Нет.

Он ощутил резкий приступ слабости. Постыдного животного страха, сводящего колени и низ живота.

— Марта, я не могу! Я не готов. Что я им скажу?

Она мягко засмеялась и прижалась к его боку ещё сильнее, словно хотела перелить свою решимость через прикосновение.

— Всё хорошо, Хаген. Им нужно так мало.

«Мне тоже, — подумал он. — И никто, никто не может мне помочь!»

Ещё минуту назад он чувствовал себя больным от мыслей, лихорадочно сменяющих друг друга, сейчас же в голове гудела пустота.

Они подходили всё ближе, и теперь он ясно различал лица — не только общность, но и своеобразие, и это было ещё хуже, потому что каждый ждал какого-то особенного слова, а именно этих слов у него и не было.

— Что я скажу им? Что я им скажу? — пробормотал он неразборчиво, но Марта услышала и обернулась. Глаза её сияли.

— Скажи им то же, что сказал мне. «Я — Пасифик».

Глава 6. Лаборатория «Абендштерн»

— Ну, с богом, техник!

Пухлые пальцы потянулись было потрепать его по плечу, но Хаген отстранился. Любое прикосновение, даже слишком громкий звук могли вывести его из состояния сосредоточенности и нестойкой уравновешенности. Карточный домик. Он ощущал себя многоярусным карточным домиком, готовым распасться от ветерка: пфф — и нету!

— Сейчас вы похожи на такую, знаете, суровую фигуру с копьём. Смотрите — не опозорьте меня и помните, о чём мы договаривались. И, ради бога, сделайте же лицо проще! С таким лицом вас даже не пустят за периметр, несмотря на мои ходатайства.

Электронные часы показывали пять-сорок пять. Раз, и два, и три. Рубиновые огоньки отмеряли оставшееся время. Кто вообще додумался повесить часы в правом верхнем углу? Ни симметрии, ни смысла, ни удобства. Хаген пошевелился. Тело затекло оттого, что он сидел на самом краю жесткого пластмассового стула, невесть зачем принесённого уборщиками. Раньше здесь стояло нормальное кресло с подлокотниками и эргономичной спинкой.

— Что я должен сказать?

— Ничего, — беспечно ответил Байден. — Всё уже сказано. Вы сами себе текст, Хаген. Не беспокойтесь, вас прочитают.

Этого-то я и боюсь.

Картонные опоры задрожали, и он был награждён похлопыванием по плечу, от которого уже не смог уклониться.

— Техник-техник, ну что же вы за человек, зажатый, нервный. Будьте проще! Я сразу заметил, что вы горазды всё усложнять. Напряжённый, негибкий… Почему вы не можете просто довериться своему мастеру?

— А поможет?

— А вы не язвите, — мгновенно отреагировал Байден. Судя по оттенку кожи и несвежему дыханию, он опять находился в одном из своих желчно-панкреатических настроений. — Поможет — нет ли, по крайней мере, совесть будет чиста. Моя совесть чиста и мне легко жить. Берите пример. Но вы же не послушаетесь, вы же думаете, что умнее своего мастера!

Он выжидательно замер за спиной Хагена, покачиваясь на носках и поскрипывая половицами.

— Между прочим, у меня есть к вам несколько вопросов по поводу всплеска вашей общественной активности. Я имею в виду участие в идеологическом мониторинге с подачи вашего закадычного приятеля, Ранге. Закулисные игры — не рано ли? Нравственное здоровье за мой счёт? Ничего не имею против патриотизма, но! Каждый должен заниматься своим делом, техник. Вы — не занимаетесь. Отрываетесь от товарищей по работе. Таскаетесь по подворотням, рискуя получить пулю в затылок. Что, например, вы делали на побережье?

— Проявлял озабоченность вопросами национальной безопасности.

— Вашу озабоченность я вижу каждый день и не могу сказать, что она меня согревает. Крайне неаппетитное блюдо. Надеюсь, к моменту возвращения в отдел, вы сможете подготовить какое-то удобоваримое объяснение своих… флуктуаций. У меня, впрочем, есть одна гипотеза, но оставлю её до встречи. Возьмите у Зои бумаги и отправляйтесь в автобус. Сегодня он повезет только вас, вы — важная персона. Ну, с богом, вперёд, убирайтесь, вы мне надоели. Что? Что вы застыли?

— С богом, — повторил Хаген. — Что это значит?

— Ничего. Ровным счётом ничего, фигура речи. Фу, да что же с вами происходит? Сам не свой!

— Я в порядке.

— Вижу, в каком вы порядке. Ладно, поговорим позже. Убирайтесь, шулер. Передавайте приветы и помните, что если Кальт отошлёт вас назад, следующая нейроматрица будет вашей. Уяснили?

— Да.

— Что «да»?

— Следующая нейроматрица будет моей.

— Черт-те что!

Селектор на столе надрывно запищал. Байден вздрогнул. «Отдел финансового контроля, — произнёс незнакомый женский голос. — Вас просят связаться с Отделом финансового контроля. Герр игромастер? Вас просят…»

— Да, — сказал Байден. — Да. Да. Да! Он шлёпнул по коробочке, отключая связь. На щеках проступили жёлтые пятна. Секунду-другую он стоял, слегка раскачиваясь грузным телом, шумно выдыхая через ноздри, потом схватил ручку и стал быстро писать, царапая и сминая бумагу.

— Я могу идти?

— А?

— Я могу идти? — повторил Хаген.

— Идите. Идите. Убирайтесь к дьяволу!

Байден слабо махнул рукой и продолжал махать, пока Хаген, пятясь, не закрыл за собой массивную дверь.

Зои уже ждала его с документами, запаянными в полиэтилен — от непогоды. Метеобюро опять несло какую-то чепуху про смену атмосферных фронтов. В соседней комнате щебетали и похохатывали, истерически прыская в ладошку. Тонкий аромат свежезаваренного кофе мешался с резким запахом жидкости для снятия лака. Кто-то громко произнёс: «…встал торчком, а я ни сном, ни духом». Молчание — и дружный смех, от которого задребезжали чайные чашки.

Хаген аккуратно свернул пакет и положил в карман — больше некуда. Зои улыбнулась краешком припухших губ.

— Покидаете нас, герр Хаген?

— Приходится, — ответил он, впервые испытывая желание влиться в деловитый муравейник, жужжание которого проникало даже сюда, в секретариат.

— Возвращайтесь, — сказала Зои. — Не оставляйте нас надолго. Обещаете?

— Обещаю, — кивнул он.

С некоторых пор обещания стали даваться ему очень легко.

***

Падал снег.

Крупные хлопья сплошной пеленой ложились на землю, уже укутанную свежеобразовавшейся, но ещё не осевшей периной. Выпрыгнув из салона, Хаген не догадался надеть капюшон, и снег тут же налип на ресницы, мешая разглядеть детали. Сзади зафыркал и взвыл мотор: автобус медленно отъезжал задним ходом, заваливаясь на сугробах. Кажется, водитель что-то крикнул, махнув рукой в шерстяной полосатой перчатке — то ли на прощание, то ли привлекая внимание. И вот он уже канул, провалился в разгулявшуюся метель, а Хаген остался один перед темным зданием лаборатории «Абендштерн».

Как же я вернусь?

«Я не вернусь», — понял он, и зашагал вперёд, тяжело поднимая ноги.

Не вернусь. Не вернусь.

Никогда.

Он остановился и прищурился, стараясь отыскать вход или хотя бы укрытие от снега. Вокруг было пустое пространство, состоящее из ветра и хаотичного мельтешения. Соседние корпуса — а они располагались где-то близко — временно перестали существовать. Он не чувствовал их присутствия. «Я один, — подумал он без страха и без любопытства. — Больше ничего нет. И вряд ли будет».

Здание, развернувшееся перед ним, не имело отношения к Фабрике, той Фабрике, ко встрече с которой он готовился так тщательно. Оно было старше, и печальнее, и основательнее — приземлённое и прозаичное, — самый обычный прямоугольник, нарисованный на холсте твёрдой, но, увы, лишенной вдохновения рукой. В нём не было ничего угрожающего. Хаген с сожалением подумал об истраченных впустую последних дозах «Реадапта». Он всё ещё ощущал горечь у корня языка, и апатия, овладевшая им, безусловно, имела химическое происхождение.

Он сделал ещё несколько шагов и понял, что направляется как раз ко входу, спрятавшемуся под козырьком, основанием которому служили каменные колонны. Узкие окна первого этажа были забраны узорчатыми решётками. Всё темно, лишь на уровне второго этажа блуждали отсветы, как будто за плотными шторами кто-то расхаживал с фонариком или свечой, поджидая гостей.

А я так и не успел пересобрать карточный домик.

Он усмехнулся и взялся за гнутую ручку. «Что же это — лаборатория, замок или учреждение?» Неважно. Ветер подталкивал в спину. Дверь отворилась легко, как будто кто-то распахнул её изнутри. Он отступил в замешательстве, но сообразил, что скрытые камеры, конечно, предупредили службы о его приходе. Теперь он видел, что дверь была лишь отделана под дерево, под покрытием из драгоценного мореного дуба скрывалась стальная пластина, приведённая в действие каким-то механизмом.

Фокусы. Фальш. Имитация.

Он вступил внутрь, нарочито громко топая, отряхиваясь от снега, и озираясь по сторонам, готовый как к отпору, так и к побегу. Но приготовления были излишни. Он очутился в мягко освещённом холле, просторном и уютном, и из глубины его навстречу уже спешила опрятная полная женщина в халате медсестры. Она семенила, всплёскивая руками, стараясь не выскользнуть из растоптанных туфель, и миловидное лицо её с белесыми бровками и трогательной пуговкой носа выражало все оттенки огорчения и сострадания.

— Ну что же вы? Проходите, проходите. Ах, какая погода! Какая ужасная метель!

Не такого приёма он ждал.

— Метель, — согласился он ошеломлённо. — Доброе утро…

— Ах, ну какое же доброе! Ведь так и крутит, так и крутит! Проходите же, вы совсем замёрзли! Сюда, сюда. Снимайте это всё…

Она засуетилась, во что бы то ни стало вознамерившись помочь Хагену с курткой, в которой, как на грех, заклинило молнию. В настенных зеркалах отражались их искажённые фигуры и жёлтое пятно настольной лампы, приглушённой тканевым абажуром. Очевидно, здесь больше никого и не было, только эта женщина, проводящая часы за длинным столом, вмещавшим всё необходимое — мерцающий заставкой экран и встроенную в поверхность гладкую панель клавиатуры, компактную картотеку из составленных друг на друга прозрачных пластиковых ящичков, глянцевый журнал и надкушенный шоколадный батончик.

— Лаборатория «Абендштерн»… — начал он, и женщина торопливо закивала:

— Она, она. Снимайте же с себя всё мокрое. Хотите, принесу вам тапочки?

От тапочек он решительно отказался. Потом столь же решительно и бесповоротно отказался от полотенца — «обсушить мокрые волосы», от расчёски — «если нужно привести себя в порядок, но вы и так прекрасно выглядите», от чашки чая и рюмочки настойки — «и вы почувствуете себя совершенно другим человеком, уверяю вас». Между делом выяснилось, что зовут её сестра Кленце, и с самого утра она борется с сонливостью, поэтому «вот, шоколад, понимаете — тренирует сосуды», а к вечеру обещают ещё и дождь, и хляби небесные, и дороги, конечно, развезёт, так что кто добрался, тот счастливец и счастья своего не знает, потому что кто знает, как оно ещё будет, предугадать невозможно, так уж лучше и не гадать…

— Пожалуйста, мне нужен доктор Кальт, — прервал он заботливое журчание, пожимаясь от неловкости и испытывая растерянность ребёнка, сделавшего лишний круг на карусели. — Я, наверное, невовремя…

Вовремя-вовремя. Ах, ну какое может быть невовремя, как же это возможно — невовремя? А что герр Кальт занят, так он всегда занят, но строго наказал направить гостя в кабинет, а сам он, конечно, подойдёт туда, когда позвонит сестра Кленце, а она ему, конечно, позвонит, вот только объяснит, как пройти к лифтам, и куда свернуть, чтобы не заблудиться, потому что здание старое и заблудиться очень возможно…

— Мой пропуск, — сказал Хаген почти с отчаянием, но пропуск тоже не понадобился. Сестра Кленце отмахнулась от документов с таким ужасом, будто он предлагал ей заряженный пистолет. Никакого пропуска, порядочного человека видно по лицу, и можно вообще оставить вот тут, на столике, эти гадкие бумаги, чтобы не занимать руки, а ещё лучше присесть вот тут же на диванчик и слегка отдохнуть, перевести дух после долгой дороги, да, она знает, что дорога не заняла много времени, но эта метель и эта тряска…

***

Пошатываясь и усмехаясь, он вышел из лифта и побрёл наудачу, смутно держа в голове обрывки указаний: направо — остановиться — свернуть… Заблудиться, впрочем, было невозможно. Наклеенные цифры указывали путь, крупные белые, отлично различимые на дымчато-сером фоне стен, поблёскивающих в рассеянном свете. «152», «178», «193»… Напольное покрытие поглощало звук, однако он слышал тиканье, которое не становилось громче, но странным образом успокаивало, подсказывая, что он движется в верном направлении.

Успокаивало и то, что в здании всё же были люди. Мимо него по коридору, смущённо потупив глаза, проследовала сестра-хозяйка, толкая хромированную тележку со стопками постельного белья. В ответвлении коридора мелькнул белый силуэт, и спустя секунду донёсся мягкий щелчок захлопывающейся двери.

«197», «199»… Близко, теплее… «200», «203», «204»… горячо… «206». Сквозь полупрозрачное стекло он видел лишь световое пятно, не более. Он постучал и замер, прислушиваясь к учащающемуся биению сердца. Ответа не было. Тогда он вошёл — и оказался в узком смотровом кабинете, с кушеткой, двумя раковинами и узким высоким шкафом. Под потолком гудел воздухоочиститель. Прямо напротив были двери с окошечком, за которым угадывалось какое-то движение.

Понимая, что совершает запретное, Хаген приблизился к дверям.

«Зайдите! — прошелестело переговорное устройство на стене. Он вздрогнул. — Быстрее, пожалуйста. Открыто — толкните».

Он повиновался.

И очутился в операционной.

***

Изначально комната предназначалась для другого. По всей видимости, это был обычный кабинет, наспех переоборудованный: письменный стол небрежно сдвинут в угол и завален картонными папками-скоросшивателями, в другом углу оказалось вращающееся кресло, спинка которого наглухо заклинила дверцу шкафа с инструментами. Вместо окна — новостная панель, погасшая и мёртвая.

Взгляд Хагена упёрся в операционный стол, развернувшийся через весь кабинет и занявший большую его часть. Помещение освещала большая круглая лампа из полушарных звеньев, вмонтированная в центр потолка. Её холодный свет был направлен вниз — на то, что показалось ему свёртком ткани, над которым склонилась высокая фигура в белом, сосредоточенно двигающая руками в чём-то красном, складчатом, выпирающем сквозь простыни и бинты.

— Подойдите. Быстрее.

Как в тумане он сделал шаг, ещё.

— Ближе. Да идите же сюда!

Он качнулся вперёд, отметив своё спокойствие, сосредоточенность под стать человеку в высокой шапочке, маске и очках, превративших глаза в плавающие тёмные лужицы в окружении огненных всполохов.

Ближе. Ещё ближе. Что-то творилось со зрением: он мог смотреть только вперёд, и распростёртое на столе тело притягивало его как магнит, но сознание отказывалось соединять впечатления, и взгляд перескакивал с одного на другое, постоянно соскальзывая на металлический бортик с пристёгнутой к нему изжелта-бледной кистью.

— Вы в порядке? Эй!

— Да, — произнёс он, как сквозь вату. — Порядок. В п-порядке.

— Тогда держите.

Вынырнувшая из ослепительного светового потока резиновая рука сунула ему губку или подушечку, он не разобрал, но стиснул её в кулаке, как последнюю опору.

— Зажмите здесь! Э! Дышите, не пропадайте. Давите как можно сильнее. Cильнее! Вы меня слышите?

Он слышал, но звук постепенно удалялся, и шёл теперь из тоннеля, углубляющегося с каждой секундой. «Теряю сознание?» Он сделал резкий вдох, и в голове прояснилось.

— Душно…

Наконец он понял, куда надо давить, в расходящийся зазор из кожных лепестков, разворачивающий алым и блестящим в окружении уже потемневших ошмётков.

— Нужно остановить кровотечение, — быстро проговорил человек в медицинском халате и маске. Его голос был деловит и спокоен, как будто с приходом помощника всё изменилось. — Можете? Попытайтесь.

— Как? — прохрипел Хаген.

Усилия были бесполезны, всё равно что затыкать плотину кулаком. В просвете развороченной раны пульсировала живая ткань, и расходящиеся рваные края заливало кровью. Он покачнулся. Онемение распространялось по руке, он уже не чувствовал её, зато чувствовал запах — бьющий в ноздри, резкий, как в мясной лавке. Так уже было, было, когда осела пыль, и по губам ползла тягучая дрянь, и мир оказался опрокинут под сужающимся в точку зрачком маленькой холодной луны, а почва всё проседала и проседала, и когда он повернул голову, то натолкнулся на стеклянистый взгляд, полный застывшей боли. «Ш-ш-ш» — шепнула луна. Тогда обугленные, распяленные гримасой губы задрожали, захватывая внезапно пожелтевший, дурной, пропитанный гарью и гниющим мясом воздух…

— Так.

Сильная рука обняла его за плечи и отодвинула назад, словно пешку. Свет моргнул, когда окутанное марлей и защищенное пластиком лицо выплыло из тумана и приблизилось на мгновение, чтобы потом так же мгновенно исчезнуть.

— Достаточно. Всё.

— Нет-нет, подождите, — возразил Хаген, потому что тело шевельнулось, и из раны снова хлынула кровь, уже прямо на пол, пропитывая ковёр и набросанные рядом тряпки. — Поглядите — ещё дышит!

— Может быть, — задумчиво согласился тот, кто стоял рядом. — Только смысла в этом, боюсь, немного. А жаль.

— Это женщина!

Маленькая обритая голова на резиновой подушке судорожно дёрнулась, открывая рот в мучительной беззвучной икоте.

— Женщина. Пойдёмте. Вы заметили время?

— Время?

— Время-время, — терпеливо повторил собеседник. — Посмотрите на меня. Вы можете идти?

— Да, — сказал Хаген, завороженный бликами на стёклах очков. — Да, могу.

— Отлично. Вот Франц. Он отведёт вас переодеться.

Переливчатое настенное зеркало отразило подошедшего — компактный белый прямоугольник, перетянутый в поясе. Хаген упрямо мотнул головой:

— Нет.

— Будьте же благоразумны, — в голосе хирурга по-прежнему не было раздражения, лишь безграничное терпение. — Я закончу здесь. А вы приведёте себя в порядок. Согласитесь, толку от вас немного?

Слегка развинченной походкой он приблизился к изголовью и, подняв с пола окровавленную марлю, бросил женщине на лицо. Ткань затрепетала.

Хаген шагнул к столу и сдёрнул покрывало. Человек в медицинской маске наклонил голову, то ли прислушиваясь к чему-то, то ли размышляя.

— Да, — сказал он наконец, словно подводя итог под стройной колонкой возможных «за» и «против». — Это и в самом деле очень, очень интересно.

Глава 7. Кальт

Должно быть, он всё-таки задремал, — на одну-две секунды, но тут же очнулся, вздрогнул, вцепившись в ручки кресла.

В кабинете царила глубокая, густая тишина. Сумеречная лампа-ночник источала рассеянный свет, превращающий предметы мебели в загадочные артефакты: на плацдарме стола маршировали тени, вытянутые и угловатые, ощетинившиеся остриями ручек, сколами линеек; под стёклами книжных шкафов ползали светлячковые пятна; синева, сгустившаяся в углах и под потолком, была почти осязаемой.

Я спал?

Хаген сглотнул — горло перехватило сухой горечью со слишком знакомым привкусом. Таблетки. «Ах, чёрт», — напрягся, собираясь вскочить на ноги.

— Не вставайте, — властно проговорил мужчина, вертикальной и поперечной тенью заполнивший дверной проём.

Он закрыл за собой дверь, провёл ладонью по сенсору, включив верхний свет. Остановился, разглядывая Хагена и позволяя, в свою очередь, разглядеть себя.

В операционной он казался выше и тоньше, абстрактнее — ломкая белая фигура среди блестящих штуковин, здесь же, в окружении знакомых вещей, обрёл телесность, будничную воплощённость, что произвело на Хагена угнетающее впечатление. Этот человек, шагнувший из сна в явь, находился здесь уже какое-то время и бесцеремонно наблюдал за его пробуждением. О чём он думал?

И о чём думал я? А, может быть, говорил?

Личный сотрудник Лидера, терапист Айзек Кальт успел переодеться, сменить профессиональное облачение на повседневный костюм. Как бы в виде уступки стереотипам на плечи его был наброшен короткий белый халат без эмблемы и вышитой надписи с названием подразделения. Из нагрудного кармана рубашки выглядывал уголок блокнота и шариковая ручка, самая простая и тоже без каких-либо значков или логотипов.

Хаген бросил взгляд на собственный нагрудный карман. Ничего. Одежда, выданная ему Францем, была анонимной, как всё вокруг. Но вместе с тем — он не мог отрицать — и более удобной. Шелковистость ткани указывала на её натуральное происхождение. Очевидно, снабжение лаборатории производилось из других, более щедрых источников.

— Вам уже лучше, — отметил Кальт.

— Да, лучше, — согласился Хаген, вновь возвращаясь к лицу гостя, будто сравнивая его с зацепившимся в закоулках сознания эталоном.

Этот эталон был продуктом ложной памяти, без сомнения. Ощущение знакомости базировалось на неверных предпосылках. Ему было известно, что Кальт — терапист, в каком-то смысле учёный, и мозг домыслил остальное, а домыслив, узнал: худое, спокойное, жесткое лицо, очерченное складками на щеках — от твёрдого подбородка до выраженной линии скул, саркастичный рот, высокий лоб с тремя вертикальными чёрточками меж сведённых бровей.

Сейчас чёрточки углубились. Терапист пытался проникнуть в структуру карточного домика. Нестойкого, многоэтажного сооружения на хлипких опорах. Хаген не собирался облегчать ему задачу.

Карточный домик?

Шулер с краплеными картами

Он вознамерился молчать до последнего, и кажется, вошедший это понял. Легко кивнув Хагену — вежливое, хоть и запоздалое приветствие — прошёл через комнату и опустился в кресло напротив, сохраняя некоторую дистанцию. Закинул ногу на ногу, переплёл пальцы.

— Встреча получилась несколько сумбурной, — сказал он деловито. — Теперь всё закончилось, и мы можем побеседовать. Боюсь, я сбил вас с толку и должен ответить на ваши вопросы.

У него был хрипловатый, хорошо поставленный голос и отличная дикция.

— Всё закончилось, — Хаген уцепился за эти слова.

— Довольно быстро, — подтвердил Кальт. — Впрочем, вы сами наблюдали финал. В таких случаях он наступает практически мгновенно. Вы же обратили внимание на характер повреждения? Именно так выглядят осколочные ранения при взрыве нашей модифицированной «М-79», в обиходе именуемой «адской колотушкой».

— Несчастный случай?

Линия по изготовлению боеприпасов находилась довольно далеко, ближе к Стахолю, чем к Трауму. Конечно, неприятность могла возникнуть и при транспортировке. Или на самой Территории.

— Пожалуй. Для кого как. Ваши действия записаны на плёнку, задокументированы и будут отосланы вместе с моими протоколами в Объединённое Министерство, адресно — Кройцеру и Улле. Возможно, вы даже получите благодарность. Хотя, с учетом того, что дубликат отчета будет направлен Райсу, я сомневаюсь, что мы дождёмся цветов и оваций. Что ж, я удовлетворюсь и актом выполненных работ.

— Не понимаю, — признался Хаген.

— Ничего страшного, — сказал Кальт, — я объясню. Вы застали нас врасплох, в разгаре самой постыдной деятельности, — его глаза блеснули сдержанным весельем. — Если расскажете Виллему, это его позабавит. Хотя кому как не вам знать, какую абсурдную форму могут принимать амбиции недоучек, дорвавшихся до министерских кресел. Вы ведь специалист по моделированию, если не ошибаюсь? — Хаген кивнул. — Так вот, сегодня мы тоже занимались весьма примитивным моделированием. Результат был ясен с самого начала. Мне — не Кройцеру. Ему нужно разжевать и положить в рот. Чудо-гемостатик Петри оказался пустышкой, а вы с непревзойдённым артистизмом продебютировали в роли вспомогательного персонала.

— Но я не медик.

— По новому распоряжению Улле в состав передвижного госпиталя теперь входит лишь один врач общей практики и одна вспомогательная единица без специальной подготовки. В рамках оптимизации. Я — врач, вы — вспомогательная единица, вокруг бардак. Простые вводные. Как вам это нравится? Можно написать тысячу слов, но слова — песок, слова — пыль. Всё решает наглядность. Мы кичимся своим интеллектом, а внутри черепной коробки по-прежнему сидит на карачках лохматая обезьяна, охочая до зрелищ. Что поделать, содержание лаборатории обходится недёшево.

— Это был эксперимент, — медленно проговорил Хаген, начиная прозревать.

— Скорее демонстрация несостоятельности некоторых управленческих решений. Заказная оперетка. Зингшпиль «Увы и ах». Эксперименты мы проводим в более подходящих условиях. Чистыми руками. И стерильными инструментами.

— Откуда привезли эту женщину? — резко спросил Хаген. Понимание опустилось на него как медный колокол, накрыло с головой, а навстречу, из глубин тела уже поднимался пульсирующий жар. Душно. Непослушными пальцами он рванул верхние пуговицы. Они не поддались.

— Из подвала. Полигон у нас тоже свой.

— Вы распороли ей живот!

— А вы заткнули его волшебной губкой-гемостатиком кретина Петри. Как жаль, что чуда не произошло. И знаете что — оно не произойдёт и в следующий раз, когда Кройцер потребует повторить.

— И вы повторите?

— Разумеется. Лохматая обезьяна получит свою наглядность, а я — новое оборудование. В принципе, новый гемостатик неплох. Если, конечно, не приписывать ему мистических свойств. Всё дело в том, что кое-кто нуждается в экстирпации воображения…

Стиснув отяжелевшие челюсти, Хаген начал подниматься. Его рука скользнула по поясу, захватив пустоту.

— Сидеть! — скомандовал Кальт. Металлический голос щёлкнул Хагена как кнутом. Мышцы расслабились, и он упал в кресло, дрожа от бессилия и омерзения.

— Свой пистолет получите у Франца. Позже. Когда вас немного отпустит. Что вы приняли?

— Идите к чёрту!

— Что вы приняли? Не тратьте моё время! «Энергепилле»? «ФортеТанц»? «Реадапт»?

— Да.

— Сколько?

— Две.

— Две дозы? Вряд ли. Хотя в сочетании… ну да, — уголок рта дёрнулся вверх. — Небольшая, но досадная накладка. А кто же знал. Интересный поворот…

Тяжело дыша, Хаген смотрел, как сближаются и отталкиваются стены, колеблется потолок с россыпью мелких звёзд. Вся комната содрогалась в замедленной перистальтике, а в центре её, подобравшись — никаких уже нога на ногу — сидел белый страшный человек со льдистыми глазами.

— Чем вы меня накачали?

— Ничем, что могло бы вам повредить. Я гляжу, вы тоже знаете толк в экспериментах. Или то была идея игромастера? В принципе, неглупо. Рискованно, но неглупо. Но что прикажете теперь с вами делать? Вы же сплошное облако неопределённости.

Он опять откинулся в кресле, слегка покачивая ногой в узком кожаном ботинке. Хаген закрыл глаза. Если бы было возможно, он закрылся бы весь — простынёй или покрывалом, чтобы ни движением, ни звуком не выдать ни одной из хаотичных мыслей, что настойчиво бомбардировали мозг. Что делать? Бежать? Куда? Вся эта морально устаревшая, скудно-официальная обстановка была фальшивкой, бутафорией. Под мерцающими стенными панелями скрывались сложные системы слежения, их фасетчатые камеры разбивали происходящее на мельчайшие осколки, чтобы белые люди с внимательными глазами могли подвергнуть их вдумчивому анализу, прежде чем наступить каблуком и растереть фрагменты в стеклянное крошево.

Бежать нельзя. Некуда. И душно.

Он облизнул пересохшие губы.

— Пить? — тихо спросил Кальт. — Алкоголь, конечно, исключим. Только вода.

Откликнувшись на неслышный зов, в кабинет осторожно вступила хорошенькая румяная медсестра с подносом, на котором подрагивал в такт шагам высокий бокал, наполненный лишь наполовину. Хаген отвернулся, и она поставила поднос на журнальный столик.

Вслед за медсестрой появился Франц. Не переступая порога, он показал какой-то крошечный предмет и сразу сжал его в кулаке. Затем так же бесшумно исчез, пропустив перед собой девушку с подносом. Их слаженные движения напоминали хорошо отрепетированный танец.

Зингшпиль. Оперетка.

Сволочь, какая сволочь!

— Не глупите, — сказал Кальт. — Возьмите стакан. Обычная вода, как я и обещал.

— Я вам не верю, — сказал Хаген.

Почти все карты были вскрыты. За каждым движением наблюдали, но хуже всего было то, что стены колыхались в такт биению пульса и то же самое делал потолок. Комнатное сердцебиение. Глупо и противно.

— И очень зря. Но вопрос в другом — насколько можно верить вам? Вы в курсе, что с обратной стороны воротника вашей рубашки был приклеен «жучок»? Клипса-микронаушник. Вижу — не в курсе. Выпейте воды!

— Клипса?

— Изящная вещица. Произведение искусства. Виллем передавал привет?

— Кто?

— Байден, Байден, игромастер. Он к вам прикасался? Поправлял одежду? Меня всегда восхищала его целеустремлённость, порой доходящая до навязчивости. Любопытство при полном отсутствии любознательности. Есть люди, которым суждено весь свой век подглядывать в замочную скважину. А ведь он чрезвычайно рисковал — вами. Я, знаете ли, весьма неприязненно отношусь к попыткам вторжения в мои дела и интимные зоны.

— Мне не нужны ваши зоны, — сказал Хаген устало. — И дела. Мне ничего от вас не нужно.

— К сожалению, не могу ответить взаимностью, — серьёзно сказал Кальт. — К тому же вы ошибаетесь. Хорошо. Этот вопрос мы решили и можем двигаться дальше.

«Двигаться, — подумал Хаген. — А как это — двигаться?» Внезапно нахлынувшее оцепенение никак не желало проходить, однако стены почти перестали качаться — добрый знак. Он всё-таки сделал глоток. По вкусу обычная вода, прохладная, даже без привкуса железа, который давали изношенные водопроводные сети Траума. Своя система очистки. Свой полигон. «Тебя бы на полигон, сволочь!» — да, мысли, определённо, текли бодрее, хотя за их качество он бы не поручился.

Терапист сидел неподвижно, молча, слившись с бежевой спинкой кресла, с геометрическим узором тяжелых, плотных штор. Хаген перевёл взгляд на книжные полки. Он давно не видел книг — только справочники и брошюры из серии «Техно-раса» и «Единство». Свободное пространство перед книжными корешками занимали какие-то предметы. Самый крупный представлял собой макет городского здания, показавшегося смутно знакомым. Он прищурился. Вне всякого сомнения — Ратуша, её остроугольная крыша, башенка, часы с глянцевым циферблатом. Глянец-леденец. Хаген сглотнул. В горле по-прежнему было сухо.

— Который час?

— Почти полдень. Открыть окно?

— Да, пожалуйста.

Штора медленно поползла вверх. Белый дрожащий свет ворвался в комнату, и стало ясно, что метель не унялась, а напротив, разгулялась до неистовства.

Тяжёлые хлопья превратились в ледяную крупку. Ветер подхватывал её горстями и бросал на стекло. Нулевая видимость. Любой транспорт, отважившийся покинуть подземный гараж, в два счёта оказался бы погребённым.

— Я не могу уйти, — произнес Хаген словно про себя.

— Разумеется, — сказал Кальт, смотря на него задумчиво и не враждебно. — Вы проделали такой путь не для того, чтобы сейчас повернуть.

В его словах был резон.

— Чего вы от меня хотите?

— Правды. Давайте начистоту. Мне нужен ассистент. Послушный — мне понравилась ваша реакция на прямые приказы. Обучаемый. Надёжный. Знающий основы психофизиологии и экспериментальной психологии.

— Для чего? — спросил Хаген с горечью. — С вашей кровавой опереткой отлично справится любой мясник из Хель.

— Мясник, — у Кальта опять дрогнул уголок рта в подобии асимметричной улыбки. — Да забудьте уже тот эпизод. Согласитесь, я мог бы поступить более жестко. Извечная беда. Мы в Хель мясники, а университетские теоретики изобретают сомнительные этические принципы, подрывая устои Райха. Нам ещё предстоит разобраться с бардаком у вас в голове.

— Сейчас?

— Чуть позже. Сейчас это будет выглядеть примерно так: вы заключитесь в глухое молчание. Затем последует приватный разговор, в ходе которого окончательно выяснится ваша неблагонадежность. А ещё потом — увы — придётся пустить вас в расход. Пиф-паф. И снова поиски, расспросы, запросы, канитель…

— Но если я действительно неблагонадёжен?

— Это поправимо, — сказал Кальт, рассеянно щурясь на дневной свет. — Вам нужен хороший руководитель и умственная самодисциплина. Заканчивайте ерундить. Есть дела более насущные.

— Например?

— Территория.

Вот оно. Хаген сел ровнее, насторожился. Это был выход. Или ловушка.

— У меня нет допуска.

— Само собой. По эмпо-индексу вы проходите по верхней границе. Странно всё же у нас работает служба выбраковки. На пробы вы тоже являлись, закинувшись психотропами? Допуск будет. И вы познакомитесь с моей оловянной штурм-группой.

— С кем?

Кальт улыбнулся.

— Иногда я играю в солдатики.

Выход. Или ловушка. В самом деле — облако неопределённости. Как бы то ни было, неизбежное, кажется, отодвигалось. Хаген потёр переносицу. Территория. Ловушка. Или выход? Кальт наблюдал за ним, иронично поблёскивая глазами. «Я боюсь, — понял Хаген. — Не смерти — смерти я тоже боюсь, и дико боюсь боли, но больше — что он дотронется, приблизится. Невыносимо. Но почему?»

В той импровизированной операционной они на какой-то момент оказались рядом. Хаген вспомнил тяжелую руку, отодвинувшую его от стола, словно игрушку. Оловянный солдатик. Его передёрнуло. «Кто-то прошёл по моей будущей могиле, — подумал он. — Мерзейшая поговорка».

— Холодно?

— Ничего.

Браслет на запястье тераписта имел неправильную форму. Неправильную, но узнаваемую. И вообще, это был не браслет.

— Часы, — сказал Кальт. — Самые обычные, механические. Разумеется, не работают. Я их коллекционирую. Вон те, на книжной полке, я сделал сам. Они тоже стоят, как видите.

— Вижу. А почему?

— Интересно, правда? Игроотдел ковыряется в «песочнице», пытаясь прочитать мысли умирающих солдат. Безрезультатно, конечно. Байден нашёл золотую жилу. Но лучше бы он нашёл ответ на вопрос, почему механические часы показывают нам не время, а циферблат.

Он резко встал и подошёл к окну.

— Известный вам партийный лозунг гласит: «Так было, так есть, так будет». У меня здесь немного другие лозунги. С персонального разрешения лидера, будьте уверены. Особая милость, знак расположения. Привилегия для тех, кто таскает каштаны из огня. Вы тоже будете — но не для лидера, не для Райха, не для партии, а для меня. Завтра вы отправитесь в лагерь «Моргенштерн» и пробудете там три дня. Два — на инструктаж и акклиматизацию, один — на знакомство с Территорией. Если выйдете оттуда живым, нам будет что обсудить. Если нет, Байден внесёт в реестр наградную запись и сделает вас героем — посмертно. Такой расклад вас устраивает?

— Вполне, — ошеломлённо отозвался Хаген. — Что я буду там делать?

— Выживать. Смотреть. Слушать. Осязать и обонять. Мне не нужны теоретики. Их место — в Райхканцелярии. Ваше место — за солдатскими спинами. И никакой фармакологии, зарубите себе на носу! На Территории такие финты обходятся слишком дорого.

Он повернулся. Хаген застыл, придавленный напором чужой воли. Сквозь бреши человеческой маски сквозило яростно-деятельное, сжатое в точку ледяное безумие.

— Вы меня поняли?

— Да.

— Уверены?

— Да.

— И я тоже могу быть уверен?

— Да, — сказал Хаген шепотом. — Да… Абсолютно…

— Хорошо, — Голос тераписта опять звучал равнодушно. — Сейчас вам перепрограммируют браслет. Потом вы немного отдохнёте, и Франц отвезёт вас обратно в Траум. Если хотите, можете остаться на ночь здесь, это даже предпочтительнее.

— Я бы хотел вернуться, — быстро сказал Хаген.

— Пожалуйста. Но завтра рано утром, ровно в пять-сорок пять, ожидайте машину у главного подъезда Цейхгауза. Никаких вещей. И никаких сношений с отделом. Оптимально, если вы переночуете где-нибудь у знакомых. У вас есть знакомые?

— Да.

— Так попрощайтесь с ними, — мягко произнёс Кальт. — Кто там — Гретхен, Лизхен или Труди? Девичий румянец, вздохи при свечах. Хенни, Анхен, Кете, Хельги… Попрощайтесь со всеми.

— Потому что я умру? — уточнил Хаген.

Он угадал ответ ещё до того, как тот был произнесён. И всё равно содрогнулся в ознобе. Ничего не мог с собой поделать.

— Потому что вы станете моим оловянным солдатиком, — сказал Кальт.

***

Франц выбрал кружной путь — по основной дороге проехать было невозможно. Метель, наконец, прекратилась, но слой снега существенно затруднял передвижение. Машину трясло, и Франц сидел бледный от раздражения, еле удерживаясь от ругательств. Прямо впереди маячили оранжевые маячки автогрейдера, его тёмная туша ползла с улиточной скоростью, и обогнать её было нельзя.

В салоне было тепло, даже жарко. Хаген расстегнул куртку. Он апатично рассматривал всё, что попадалось на пути — складские здания, кирпичные сараи трансформаторной подстанции с уходящими вбок и вдаль широкоплечими опорами линии электропередач, прямостенные ангары и жилые корпуса, инопланетные треноги осветительных вышек. Только один раз он оживился — когда справа появилось необычное сооружение, похожее на замок в миниатюре — собрание кирпичных башенок, увенчанных зубчатым парапетом. Но Франц промолчал, а он не спросил и — когда строение скрылось позади, в белесом тумане — устало сомкнул веки.

Спустя полчаса Франц сообщил: «Подъезжаем». На горизонте уже маячили знакомые очертания стреловидных комплексов «Кроненверк» и вышка радиовещания. По заметённым улицам медленно перемещались шипящие снегоуборочные машины с поднятыми щётками.

— Куда вас подбросить? В центр?

— Шротплац, если не затруднит. Высадите у типографии.

Франц закрутил баранку, выворачивая на объездную. Его чёткий профиль напоминал изображения, выбитые на старых монетах. На новых лидер был изображен в анфас.

— Вы давно знакомы с Кальтом?

— Достаточно давно. Около двух циклов. Он сам меня формировал.

В зеркале заднего вида отражались его глаза, напряженно следящие за движением. Даже странно — мужественное, отлично вылепленное лицо — хоть сейчас на плакат — и мохнатые, длинные, девичьи ресницы. Хаген даже припомнил подходящий плакат — «За чистоту помыслов». Он висел в столовой и служил предметом всеобщего осторожного веселья. Кто-то из младших операторов однажды предположил, что чистота рук подразумевается по умолчанию. После этого плакат перевесили в комнату отдыха, а болтливого оператора куда-то перевели. Техник, изображенный на плакате, мог быть братом-близнецом Франца — тот же ясный, без единой морщинки лоб с зачесанной назад вдохновенной прядью белокурых волос, выраженные скулы, небольшой рот, тот же выдающийся вперёд, с ямочкой, подбородок — признак настойчивой целеустремлённости. Во всех отношениях благонадёжное лицо. Гордость нации. Ресницы вот только подгуляли.

— Я приеду завтра, — сказал Франц. — Не опаздывайте.

— Куда мы отправимся?

— В «Моргенштерн». Я останусь и буду приглядывать за вами.

— Вы тоже оловянный солдатик? — спросил Хаген с любопытством. Франц искоса посмотрел на него:

— Мы все — солдатики. И вы станете. Но прежде он даст выбрать. Все выбирают одно.

— Что именно?

— Узнаете, — сказал Франц. — Не частите. Куда торопиться? Что будет, то и будет.

— Но почему оловянные?

— Шутка. Просто шутка. Не берите в голову.

— У меня нет чувства юмора, — откликнулся Хаген.

Немного помолчал и опять задал вопрос:

— А что за тема с часами? Тоже шутка?

— Ну почему? — возразил Франц, не отрываясь от дороги. — Они же не ходят, верно? В прошлом году была мысль основать лабораторию времени. «Айсцайт»[1]. Вот это шутка. В смысле, название. Её сразу прикрыли. Финансовый отдел.

— И что?

— Ничего. Пользуемся электронными.

— Бред какой-то, — пробормотал Хаген. — Так, значит, мы будем заниматься временем?

— Как же это возможно — заниматься временем? — Франц щёлкнул пальцами. — Время — пшик. Ничто. Будем заниматься тем, чем скажет Кальт. Например, через два дня вы выйдете на Территорию. А я буду следовать за вами, и если вы попытаетесь юлить или сделаете глупость…

— Выстрелите в затылок?

— Перебью позвоночник. Стреляю я отменно. Первый приз на межгородских соревнованиях.

В его голосе чувствовалась симпатия, искреннее дружелюбие. И он совершенно не шутил.

— А, — сказал Хаген. — Вот и конкретика.

— Конкретика — номер позвонка. Есть несколько вариантов. Назвать?

— Не стоит.

Франц усмехнулся, протянул руку для прощания:

— Тогда до скорого.

В отделе Байдена рукопожатия не прижились. Хаген скованно кивнул, коснулся кожаной перчатки и вылез из машины, вдыхая полной грудью всё ещё свежий морозный воздух.

***

В комнате ничего не изменилось, но появился затхлый запашок. Такой рано или поздно обязательно заводится в старых, непроветриваемых помещениях. Хаген сбросил куртку — на пол, поспешно разулся. Поколебавшись, сорвал с себя чужую рубашку, комком бросил в угол.

Дома. Один. Наконец-то.

И всё, как прежде.

К чемоданчику на столе он приблизился мелкими шажками, затаив дыхание, с чувством благоговейного восторга и невероятного обессиливающего страха. Руки тряслись всё сильнее. Ему пришлось прерваться, перевести дух, обхватив себя за плечи. «Это нелепо», — произнёс он вслух, но слова пропали, растворились в спёртой атмосфере комнаты. И всё же это было его место, его берлога, его явка. «Я дурак, — бормотал он, по очереди вставляя штекеры в тускло отсвечивающие гнёзда. — Дурак, дурак, но, господи, пусть она заработает! Пожалуйста, пусть! Ради бога! Ради всего святого!»

Губы выталкивали невнятицу, пока он колдовал над чемоданчиком, подкручивая там, подвинчивая здесь. «Парю над рацией с воздушной грацией». Из груди вырвался истеричный смешок. «Сейчас я получу разрыв сердца», — подумал он в приступе трезвомыслия. Он уже видел, как это будет — распахнутая настежь дверь, бесцеремонные люди из службы безопасности и вызванный наспех начальник. Замершая в стыдливом молчании комната. Распахнутый зев чемоданчика. И он сам — скорчившееся на полу тело, безнадёжно мёртвое, стылая коряга, окостеневшая от отчаяния.

Нет-нет!

— База, — прокаркал он в окошечко микрофона. — Раз, раз. Раз. Вызываю базу. База, как слышно?

Ничего. Лишь тихий, едва уловимый тонкий звук, прерывающийся зуммер на фоне шепчущихся голосов.

— База! — он прочистил горло. — Как слышно? Ответьте! Меня слышно?

Шипение и скрежет. Эхо звёзд. Азбука Морзе.

Ничего.

Ничего.

Он схватился за волосы, загибаясь от острой нутряной боли, и тут пришёл Голос.

— Юрген? — спросил Голос. — Юрген, вы здесь? Вы на связи? Юрген, вы меня слышите?

— Чёрт бы вас побрал! — прохрипел Хаген, едва не плача от облегчения. — Какого чёрта вы там делаете? Слышно? Меня слышно?

— Не волнуйтесь, — звук то усиливался, то отдалялся, затухая, но это был голос, голос Инженера, хотя звучал он как-то иначе — тише и глуше. Таким голосом говорят старики, пытаясь докричаться до остального мира.

— Юрген, это вы? Вы один?

— Нас легион, — он заставил себя отодвинуться от микрофона и сел на трясущиеся руки, чтобы ненароком чего-нибудь не повредить. — Что за дурацкие вопросы? Один. Ну, конечно, я один! Один как перст. И вы. Что с вами случилось?

— Случилось? — озадаченно прошелестел Инженер. — А что случилось? Не совсем понимаю. Юрген, где вы были?

— Сейчас я расскажу, — он взъерошил волосы, хрустнул пальцами. — Сейчас я всё вам расскажу. А вы будете слушать — очень внимательно. Готовы?

И, не дожидаясь ответа, приступил к рассказу.

***

Когда он закончил, коммуникатор словно умер. Слышался только ровный шум — то ли помехи, то ли звук дыхания.

— Я ничего не знаю о сокращении поставок, — сказал Инженер, наконец. — Это не наша инициатива. Но я уточню. Мне это не нравится, Юрген. Как я и говорил, что-то происходит, что-то готовится. Райх отказывается от переговоров, ужесточает контроль. Массированная дезинформация. То, что вы говорите, — очень важно. Знаете, ведь у нас совсем не осталось агентов внутри страны. Никого, кроме вас.

— Агентов, — повторил Хаген. — Ну да, верно. Не шпион — агент. Бывают страховые агенты, комиссионные и вот он я — секретный агент. Почти пробрался в логово врага. Завтра враг разберёт меня на атомы. Слышите, Инженер?

— Всё так безнадёжно?

— Нет, вы, определённо, плохо слушали! Слушали, но не слышали. Давайте я подробно объясню, что они делают с живыми людьми в своих лабораториях. Это не слухи и не домыслы, это наблюдения очевидца. Кой чёрт очевидца — я сам перемазался в крови, как мясник, как ублюдок из Хель! Напротив меня сидел ублюдок из Хель — в элегантном костюме и галстуке! Нет, галстука, кажется, не было. Не помню. Спуталось. Он тоже игрок — они все тут играют и развлекаются, как висельники! Завтра он вскроет мне мозг тупой ножовкой!

— Юрген!

— Да. Здесь я техник. Старший техник. Почему вы не сделали меня рабочим? Теперь я испачкал руки. И душу. И рубашку. Хотя рубашку они мне постирают.

— Это ужасно, — тихо сказал Инженер. Фоновый шум съедал звуки, но смысл был понятен и без них. — Мы многого не знали. Что-то недооценивали. Я жалею, что послал вас.

— Я жалею, что согласился.

— Простите.

— Ничего, — сказал Хаген. — Я ведь знал, что шёл на войну. Я просто не знал, что такое война. Можно ли считать, что меня обманули? Вы обмолвились о проблемах со связью. Это затруднит мое возвращение, не так ли?

Тяжёлый вздох.

Вот так дышат звёзды. Так дышит азбука Морзе.

— Юрген… — сказал Инженер.

В его прерывающемся голосе звучала глубокая печаль.

— Простите меня, Юрген. Простите нас. Я обещал вас забрать. Я должен это сделать. Но не могу, теперь — не могу. Простите меня, если можете!

— Забавно, — сказал Хаген. — Всю обратную дорогу я вёл мысленную беседу с вами. Готовился. Подбирал бранные слова. Я думал, что буду вне себя. Я думал, что буду зол.

— Юрген!

— Но стоило услышать ваш голос, и всё прошло. Мне так вас не хватало! Просто будьте на связи. Говорите со мной. Мне необходимо слышать вас, чтобы помнить — почему и во имя чего я здесь!

— Простите меня.

— Нет-нет, — возразил Хаген. — Я не виню вас. Вы здесь, и этого достаточно. Просто мне не дает покоя один вопрос. То, что я не виню вас — означает ли это, что вы в самом деле не виноваты? Или что-то происходит, и мне теперь так мало нужно, что я готов простить всё? Всё на свете. Потому что вам я готов простить всё.

— Я не знаю, — ответил ему старый голос. — Я не знаю, не знаю. Но буду стараться вернуть вас.

— Я тоже. Мне стыдно, Инженер, я сказал людям из Сопротивления, что я — Пасифик. Я наврал. На меня наставили оружие и я глупо, по-детски, на голубом глазу наврал. Такое махровое брехло.

— Нет.

— Да. Я не Пасифик. Я меньше, гораздо меньше, не гордость, не лицо, не знамя — и не претендую… Но я здесь ради его безопасности, я помню, откуда я, помню, что это значит — быть из Пасифика… и я ничего не помню. Почему?

— Юрген…

В мембране затрещало. Гортанные голоса прорвались в эфир и тут же пропали. Заиграла музыка — лиричная и заезженная, заставка к какой-то передаче. Потом опять возник голос Инженера, изменённый и встревоженный:

— Юрген, нас перехватывают. Прш… Вы слш… должен… прекратить… позже…

— Конечно, — сказал Хаген в замолчавший динамик. — Я понимаю. Я не сержусь. Просто будьте. А я сделаю всё, что смогу. Как и вы.

Он задумался. О чём-то нужно было спросить, а он не спросил, забыл. Как же это? Ах да, Мици, Фрида… Лидия… сумятица в голове мешала вспомнить имя. Лидия — он ухватился за него. Его ждёт Лидия.

И я ничего не помню.

Он погладил остывающую рацию. «Сегодня я буду спать здесь», — подумал он и улыбнулся. Разложил кресло-кровать и улегся прямо так, без белья, которого всё равно не было.

Он так устал, что забыл занавесить окна, а в эту ночь на небо как раз выползла маленькая, холодная, смертельная луна. Но Хаген её не увидел. Он мерно дышал, закрыв глаза, и ему ровным счётом ничего не снилось. Как и всегда.

А утром, ровно в пять-сорок пять, он был у главного подъезда Цейхгауза. И Франц, подъезжая, помахал ему рукой в чёрной кожаной перчатке.

___________________________________________________________

[1] Eiszeit — букв. "время льда", ледниковый период, kalt — холодный.

Глава 8. Граница

— Ну вот, — воскликнул Мориц, — ты должен мне пять марок!

Он вибрировал от переполнявшего его возбуждения. На бледной, нечистой коже, испещрённой оспинами, проступил слабый румянец.

— Подавись ты, — буркнул Краузе, отворачиваясь от маленького, заляпанного грязью окна.

Фургон затрясло. Хаген ухватился за край скамьи. Как и остальные, он пренебрёг ремнём безопасности и теперь жалел об этом. Послышались сдавленные ругательства.

— Как картошку! — возмутился худенький розовощёкий Эберт. Ему приходилось хуже всего, любая тряска вызывала рвотные позывы, и сейчас он скрючился, пытаясь не упасть и удержать всё в себе. Сквозь прижатый ко рту платок голос звучал странно и молодо. — Уж сюда-то могли бы дойти ногами.

— Это верно.

— А я говорил, что мы выкатим из красных ворот, но он же упёрся как брюхатая ослица.

— Заткнись, — сказал Краузе. — Получишь ты свои пять марок, только закройся. Без тебя тошно.

Сидящий напротив Ленц тревожно закрутил бритой головой. Потом успокоился и смущённо улыбнулся Хагену. Он тоже считался новичком и это был его третий выход на Территорию.

Но это ещё не Территория. Горячо, совсем горячо, но ещё не она.

Грузовик опять подпрыгнул, громыхнув железом. Хагена швырнуло вперёд. Челюсти щёлкнули, во рту стало мокро и солоно, а уже потом пришла жгучая боль от прокушенного языка.

— Дерьмо! Какой чокнутый за рулём?

— Трамвайные пути, — произнёс Рогге голосом экскурсовода. — Раньше здесь ходили трамваи.

— Раньше свиньи летали, а кучевые облака можно было хлебать столовой ложкой. Так, Краузе?

— Заткнись.

— Замолчите, — попросил Ульрих. Как группенлейтер он обязан был поддерживать порядок, а как человек — хотел хотя бы пару минут провести в тишине, собираясь с мыслями. Перед выходом за второй периметр многие испытывали такое желание.

По сравнению с остальными Ульрих выглядел гигантом. Но это было не единственное его преимущество. Немногословный и рассудительный, он умудрялся держать в узде довольно-таки разношёрстную группу, и, что бы ни происходило, вся его большая, складная фигура излучала спокойное терпение. Правда, этим утром оно оказалось поколеблено.

«Его нервируем мы, — подумал Хаген. — Балласт. Штафирки под личную ответственность. Добавочный геморрой. Впрочем, балласт здесь только я. И Ленц — до кучи. Бледный как простыня и, кажется, тоже вот-вот сблюёт».

Удивительно, но сам он не испытывал такого волнения, как в первый день, когда впереди возникли кирпичные бараки первого периметра, и на фоне чистой, тронутой инеем синевы пробуждающегося неба развернулись пронзительно чёткие, причудливые контуры антенн-излучателей. Тогда сердце защемило так, что ему показалось, будто он умирает.

Но сегодня я выживу. Сегодня — ещё да.

Он не знал, откуда взялась такая уверенность. Может быть, она проистекала из хорошего самочувствия. В кои-то веки он выспался — на неделю вперёд, отдохнул душой и телом, и даже упрямая, крепколобая тень, именуемая Францем Йегером, не слишком омрачала существование.

До этого утра.

— На кой тебе деньги, живчик? — полюбопытствовал солдат, имени которого Хаген не запомнил. У него были хрящеватые уши и острый нос, подвижный как стрелка компаса. — Ты всё равно отсюда не выйдешь.

— Женщина, — сказал Мориц мечтательно. — Я куплю женщину. Резиновую мягкую женщину, настоящую королеву, и мы будем танцевать при свете звёзд. А вам, клоунам, я куплю мороженого. И Краузе — билет в Цирк.

— Эй, кто там рядом? Заткните этого долгоязычного кретина!

Их тряхнуло ещё раз — Эберт жалобно вскрикнул — и мотор заглох. В тишине раздавалось только ритмичное щёлканье остывающего двигателя.

— Приехали, — сказал Ульрих, расправляя плечи. — Выметайтесь. Нас ждут.

***

Один за другим они попрыгали на землю и зажмурились: солнце било прямо в глаза со всех сторон сразу, отражаясь от бронированных блестящих бортов. Хаген оступился, но кто-то поддержал его за локоть.

— Как вы? — спросил Ульрих, нагибаясь и прикрывая глаза лодочкой ладони. — Всё в порядке?

— Лучше не бывает.

Поодаль разгружались две машины патруля. Между фургонами бегал приземистый унтер и, надсаживаясь, сообщал солдатам, что они свинские животные и будут повешены на мясных крюках, если не пошевелят своими чугунными задницами. Патрульные вяло отбрехивались. Один, скрутившись винтом и пережимая живот, тащился к белому микроавтобусу с лаконичной табличкой «Медслужба».

Хаген потер ладони, зазябшие на слабом, но холодном ветру.

— Наденьте перчатки, — посоветовал Рогге. — Погода тут непредсказуемая, в два счёта обморозишься и поджаришься. А заметишь, когда будет уже поздно. Тут надо быть начеку.

Он назидательно поднял палец, покивал грустным мягким лицом, а Хаген в который раз задался вопросом, что объединяет всех этих людей? Даже если предположить, что Кальт отбирал их опытным путём, основываясь на их феноменальной живучести, всё равно имелось что-то общее, и это общее отзывалось в выражении лиц, походке, настроении, в том, как они ели, болтали, сквернословили. Впрочем, сквернословили они мало и неумело, без огонька, без фантазии. Все, кроме Морица.

— Брунненплац, — широким жестом Рогге обвёл площадь, выложенную брусчаткой. — Здесь был фонтан. Видите фонтан?

— Да-да, — рассеянно сказал Хаген. Рядом с гранитной чашей пустующего фонтана как раз остановился второй белый микроавтобус. Без таблички.

— Оп-па-па, — сказал Мориц, — Вот и по нашу душу. Кто сегодня обезьянка? Ленц, твой выход. Мы танцуем с тобой, а ты ведёшь.

Он уже успел надеть тяжёлый ранец и теперь прилаживал брандспойт, соединённый гибким шлангом с резервуаром. Что-то не ладилось, и брандспойт то и дело соскальзывал вниз. Наконец, Краузе не выдержал: обругав напарника безруким чучелом, занялся его снаряжением. Ульрих наблюдал за ними с меланхоличной скукой, из чего можно было сделать вывод, что ничего особенного не происходит, а пляски с огнемётом составляют часть обычного ритуала.

На всякий случай, Хаген отодвинулся. По итогам последних наблюдений он не доверил бы Морицу даже водяной пистолет. Даже игрушечную сабельку из фольги.

Оловянные солдатики? Шуты гороховые!

«И я тоже шут, — подумал он, внезапно поддаваясь беспощадной самокритике. — Я-то тут, пожалуй, и есть самый главный шут. Дурень с бубенцами. Тронешь — зазвенит». Память услужливо воскресила сцену первой встречи — застывшие взгляды, длинный, интонированный свист, мгновенно оборвавшийся, когда Франц шлёпнул ладонью по столу, вымученная вежливость Ульриха, на лице которого явственно читалось смятение и попытки скрыть его, и Морицево «не было печали» без попыток что-то там скрыть… М-мх, неловко, стыдно, скверно, скверно… Ладно, проехали.

«Это же Граница! — Он вновь потер руки и несколько раз топнул ногой по брусчатке. — Граница. Мы уже здесь. И это просто пустая площадь, просторная, насквозь продуваемая ветром. Роза ветров. Зачем нужна площадь, если на ней ничего нет? И ни следа разрушений. Какая же это Граница, если нет никаких следов разрушений?»

Аккуратные каменные дома с декоративными фронтонами не имели отношения к войне. Наверное, подойдя ближе, можно было обнаружить дефекты кирпичной кладки, но издалека их облик казался благополучным и оттого слегка зловещим. Внутри этих домов могла месяцами копиться прохладная, бархатно-портьерная темнота, пахнущая пылью и плесенью. Внутри этих домов могли быть люди. Чья-то пергаментная, усеянная старческими крапинками рука могла крутить бакелитовую ручку радиоприемника, пока в соседней комнате кто-то надрывно выдыхал «н-нн, ах-х», а потом вздохи переходили в протяжный стон, заглушаемый свистом бормашины…

Я не хочу…

Он обнаружил, что грызёт кожу на сгибе указательного пальца, грызёт с остервенением, не обращая внимания на боль. «Что же со мной такое?» И как бы отвечая на незаданный вслух вопрос, Рогге мелко закивал головой. Лицо его было печальным, обвисшим, как у спаниеля.

— Всё хорошо. Вы привыкнете. Привыкнете. Просто дышите: вдох, выдох… выдох — вдох, и опять…

Приготовления заканчивались. Патрульные разбились на группы, разобрали оружие и ждали команды унтер-офицера, который теперь что-то многословно объяснял Ульриху, размахивая руками как уличный регулировщик.

— Опять солдаты, — с отвращением сказал Мориц.

Подбоченившись, он стоял в своей топорщащейся одежде, с громадным ранцем за плечами, неопрятный памятник самому себе.

— Солдаты и солдаты. И лагерные обезьянки. Пусть берут их и тащат на поводке. Мне такого дерьма не надо.

— А ты кто? Разве не солдат?

— Мы не солдаты, мы научники.

— Особенно ты. Если бы не попал сюда, до сих пор навинчивал бы квадратные гайки на круглые болты в какой-нибудь занюханной ремонтной мастерской.

Краузе достал безразмерный клетчатый платок и по-крестьянски обстоятельно, трубно высморкался. Он был чрезвычайно доволен собой.

— Дурила, — сказал Мориц неуверенно. — Что бы ты ещё понимал…

— Тишш! — шикнул Эберт.

Запрокинув голову так, что на тощей шее выступило и запульсировало адамово яблоко, он уставился куда-то в небеса, приоткрыв рот. Хаген посмотрел туда же.

По необъятно синему, чисто вымытому небу медленно двигались, растекаясь и соприкасаясь волокнами, лёгкие облачные перья. Проволочные шпаги излучателей дрожали и изгибались, подчиняясь оптическим законам. До неба было рукой подать. У Хагена закружилась голова. Он пошатнулся.

— Тишина, — сказал Эберт. — Вы слышите? Прямо звенит!

Тишина обнимала площадь, отражалась от зеркальных окон, полированных гранитных плашек, хромированных винтовочных стволов. Она была везде, заполняла пространство, расширяла его, пропитывая каждый дюйм. Тишина проникала в мозг. И даже настойчивое «бу-бу-бу» низенького унтера не могло нарушить эту пронзительную синюю тишину.

Я помню? Нет, но если бы ещё немного…

— Тьфу ты! — сказал Мориц с досадой. — Я чуть не обгадился!

— Кретин!

Эберт махнул на него рукой — бессильно и обиженно. Его губы кривились в плаксивой гримасе, выталкивая безостановочно вместе с радужными пузырьками слюны:

— Кретин! Кретин! Чёртов, чёртов кретин!

Но от микроавтобуса, пошатываясь и смущенно улыбаясь, уже шёл Ленц, в своём блестящем капюшоне похожий на кольчужного рыцаря, и его тощая остроугольная тень настойчиво указывала прямо на условный юг. «Будет жарко», — подумал Хаген. Солнечные зайчики, перепрыгнувшие с кольчуги Ленца, жалили не хуже ос.

Патрульные машины медленно разворачивались и уезжали, а за ними тянулся фургончик медслужбы, изредка подавая сигналы, означавшие «Пора собираться». «Прощай, моя любимая, прощай, прощай, прощай…» Кто там — Гретхен, Лизхен или Труди? Хенни, Анхен, Кете, Хельги… Лидия… Или Марта?

Или Тоте?

На плечо легла тяжёлая рука.

— Потанцуем? — предложил Франц. В глубине его глаз мерцала мрачная синяя радость.

— Я пропущу, — ответил Хаген, сбрасывая руку.

Франц усмехнулся.

— Танцуют все, — скомандовал Ульрих. — Группа, стройся!

Время вышло.

Они вышли вслед за временем.

***

«Что мы будем пить семь дней? Что мы будем…» — хрипло напевал Мориц.

Подошвы глухо стучали по каменным плитам. Каждый старался идти в ногу — так получалось громче. Громче значит лучше. Каждый пытался произвести столько шума, сколько мог.

— «Хватит на всех. Катится бочка. Мы пьём вместе, не в одиночку…»

— Фальшивишь, — заметил Краузе.

— Пой сам, — огрызнулся Мориц. — Тоже нашёлся меломан. Всякое мне говно…

Он осёкся. Из-под упавших на бледный лоб, заострившихся на концах сальных прядей затравленно глядели тёмные, с полуночной искоркой, глаза.

— Вместе, — сказал Краузе, не обижаясь. — Там сказано «вместе». А ты горланишь, будто последний человек на земле.

— Мы последние, — откликнулся Эберт некстати. Он шёл, опустив голову и волоча ноги, отчего казался смертельно усталым. Его высокие ботинки посерели от пыли. — Я последний, ты последний…

— Эй, не спать! — предупредил Ульрих.

Не спать. Но разве я сплю? Разве мы спим?

Без вести пропавшие оловянные солдатики.

— Куда мы идём?

Широкая спина Ульриха отлично защищала от ветра. И вообще за такой спиной было приятно находиться. Даже если идти предстояло вечность.

Бодрым, чеканным шагом они миновали квартал аккуратных каменных домов, затем квартал аккуратных фахверковых домов с эркерами и башенками, с красной черепичной крышей, напомнившей Хагену сказки о заблудившихся детях и людоедах. Он крутил головой, пытаясь разобраться в своих ощущениях, которые разделились на два лагеря и озвучились двумя внутренними голосами. «Декорация», — бубнил один голос, тошнотворно правильный учительский басок. Без труда можно было представить его обладателя — в вельветовом пиджачке, в проволочных очочках с изогнутыми дужками, с прилипшей к покрасневшему лбу редкой поседевшей чёлочкой. «Декорация и бутафория. Жульнический номер. Следует проверить опытом». Второй голос даже не возражал. Он был еле слышим и с идиотской настойчивостью повторял одно лишь слово, которого Хаген не мог и не хотел разобрать. «Замолчите», — подумал он с бессильной яростью, и голоса послушались, в воцарившемся молчании опять был только звук шагов и пульсовые толчки, а больше ничего.

— Это как нырять в море, — лицо Рогге блестело от пота. — Перепады давления. Нужно привыкнуть, а то разорвёт. Попросту не выдержит сердце.

— Э, — моментально откликнулся Мориц. — У кого тут есть сердце?

— У всех, кроме тебя, — сказал тот, с хрящеватыми ушами, чьего имени Хаген не помнил. — Мы — заводные машинки с клёпаными сердцами. Клик-клак. Клик-клак…

Маленький отряд продвигался вперёд, нестройно бренча амуницией. Во всем этом присутствовала какая-то логика, пока недоступная Хагену. Он посмотрел направо — там был Краузе, невозмутимо озирающий окрестности, перепоясанный ремнями, толстый, серый, шершавый как камень в своей брезентовой робе. При каждом его движении в воздухе распространялся въедливый душок бензина и чеснока.

«Я могу видеть всех, — подумал Хаген. — Кроме одного».

Он обернулся и чуть не запутался в ногах.

— Спокойно, — сказал Франц.

Ствол его винтовки был направлен вниз и влево. В сторону Морица.

***

Всё это не могло кончиться добром. И не кончилось.

За чередой благополучных домиков обнаружилась брешь, которую предвещал назойливый внутренний голос. Хаген оторопело взирал на обуглившиеся балки, ободранные стены с торчащими прутьями, обрушившиеся перекрытия. На покосившемся фонаре висел моток провода. Вокруг громоздились кучи щебня и битого кирпича, валялись доски, размозжённые в щепы, потемневшие от ночной сырости. Хаген увидел кусок стены, крыльцо и лестницу, которая никуда не вела. Её ступени были густо засыпаны угольной пылью и съёжившимися листами бумаги — письмами или документами.

Некоторые дома сохранились лучше. Ветер играл обрывками рваной ткани, обматывая их вокруг уцелевших костяков оконных рам.

— Что здесь произошло?

Ульрих пожал плечами. Лицо его оставалось спокойным, даже туповатым, но когда он все же ответил, в голосе прозвучало напряжение:

— Не знаю. Этого раньше не было.

— Было, — возразил Мориц. — Именно так и было. Ты просто не помнишь.

Они прошли мимо стадиона. На бетонных плитах ограждения белой краской были выведены цифры — двойка и ноль. Последняя цифра оказалась заклеена афишей с силуэтным изображением господина в цилиндре и с тросточкой, балансирующего на шаре. Хаген отвёл взгляд. «Началось», — подумал он с легким чувством гадливости.

Его тревога усилилась. Возможно, это было связано с Территорией: пусть медленно, пусть окольным путем, но отряд мало-помалу приближался к пункту назначения. «Что-то в воздухе, что-то в земле, что-то в воде», — так выразился Ульрих по время последнего инструктажа, но смысл этой реплики Хаген понял только сейчас. Что-то. Прилипшее с обратной стороны глазных яблок. Периферическим зрением он постоянно улавливал какое-то движение, словно яркая картинка впереди имела подложку из тёмной переводной бумаги, и теперь высунувшийся краешек отвлекал внимание на себя.

Идущий по левую сторону Рогге участливо тронул его за рукав:

— Тяжело?

От него не приходилось ожидать глумливых реплик. Хаген наклонился к нему и спросил вполголоса:

— А где же нейтралы? Я думал, они обитают прямо на Границе.

— Всё верно, — сказал Рогге, поощрительно кивая — точь-в-точь гид, встретивший заинтересованного клиента. — Вы только посмотрите на эти развалины. Видите, до чего довели? Свинство, неряшливость и запустение.

— Но я никого не вижу.

— С каждым днём их всё меньше. Это хорошо.

— О чём вы? — полюбопытствовал Эберт. — Я заметил одного на перекрёстке. А может, это была женщина. Не разберёшь.

— Женщина! — фыркнул Мориц. От его сгорбленной непропорциональной фигуры исходили волны недовольства. Тяжелые баллоны больно стукали по лопаткам, оттягивали плечи. Он один издавал шума больше, чем вся группа, и раздражение его только возрастало.

— Скажи ещё «королева», чего уж. Помойная слизь. Я выжег бы эту мерзоту напалмом, чисто и просто. Пф-ф, и вся зараза превращается в дым и пепел. Дым и пепел, друг. Держись старого доброго огня, он очищает лучше воды.

— Может быть, — нехотя согласился Эберт.

— Может быть?

— Ну… они всё-таки люди…

— Эти? Ты, кажется, забыл, о чём бормотал, дружище-маразматик? Последние люди — мы, разве не так? Но ты сегодня не в ударе. Последние люди воняют потом, как стадо козлов, глазеют по сторонам, пускают слюни и вздыхают о прекрасном. Эберт, дурила, ты самый последний кретин на земле.

— Да, — произнёс Эберт с достоинством. — Последний. Не тебе чета.

Длинный, с переливами, издевательский свист был ему ответом.

— Вы все знаете, кто будет последним. Доктор Зима. И его нулевой человек.

— Заткнись, Мориц!

В дружное многоголосье ворвалась новая нота, диссонансная и резкая как хлыст.

Мориц вздрогнул, запнулся, но выровнял шаг, ещё сильнее задрал острый подбородок.

— К чёрту. К чёрту всё!

— Ты, мразь, — ласково сказал Франц. — Отработанная порода. Ты, пешка! Завали хлебало.

— Нулевой человек? — переспросил Хаген.

И услышал шорох. Тёплый ветер пошевелил волосы, подул в ушную раковину.

— Неважно, — шепнул Франц. — Просто шагай. Одна нога впереди другой. Я о тебе позабочусь.

— Пешка! — воскликнул Мориц высоким ломающимся голосом. — А, чёрт, пешка. Ты заговорил, Франц, мой капитан! Я пешка, мы пешки, но и ты тоже. Ты ведь тоже пустая порода? А он будет танцевать с Кальтом, а не с тобой!

Что-то загремело. Оказалось, Краузе поддел носком ботинка консервную банку и она откатилась к обочине, где и осталась, отсвечивая жестяными боками.

— Слабодушный выродок, — тихо произнёс Франц. — Деградант.

— Ну, наконец-то, в ход пошла научная терминология! А я-то уж начал бояться, что превращаюсь в солдата. Я деградант, а ты — тупиковое звено. Выхолощенная копия. Пустышка. Это же просто умора — когда молоток или отвёртка, или, скажем, гвоздодёр мнит себя инновационной разработкой. Вам смешно, ребята? Мне — да.

— Скоро тебе будет очень больно, Мориц. Ульрих, заткни свою пешку!

— Я заткнусь, — сказал Мориц. — О да, я заткнусь. Но доктор Зима знает, что я был лоялен. Я продолжаю танцевать с ним — мне больше ничего не остаётся. С ним, но не с тобой!

Он крутанулся на каблуках, и вдруг встал как вкопанный, а вместе с ним встала вся группа. Застыл и Хаген, боясь пошевелиться, внезапно обнаружив себя в перекрестье силовых линий, настоящих прожекторов ненависти. Сверлящий взгляд Франца упирался в точку у основания шеи, промораживал её насквозь. Температура воздуха упала так резко, что перехватило дыхание. Хаген кашлянул. Изо рта вырвалось облачко пара, которое тут же растаяло.

— Ак… — сказал Ленц, блестящий рыцарь.

Прижав ладони к животу, он метнулся к стене и опершись на неё, принялся содрогаться в мучительных, сухих, безрезультатных спазмах.

— Как насчет тебя, Франц? — спросил Мориц почти примирительным тоном, однако в зрачках его плясала дьявольщина. — Давай, не стесняйся. Похвались харчишками.

— Мразь…

Хаген услышал шорох и щелчок. «Сейчас снесёт мне череп», — подумал он обреченно. Он не видел, но знал: небо опускалось как гидравлический пресс, сминая антенны, опускалось прямо на крыши домов, багровело, темнело и трескалось, рвалось по швам, и в прорехах зияла глубокая беззвёздная чернота.

— Мы возвращаемся, — сказал Ульрих.

— Ты не можешь, — возразил Франц.

Он тяжело выбрасывал воздух сквозь стиснутые зубы.

— Могу. Я отвечаю за группу. В таком состоянии нас уничтожат. Я возьму ответственность на себя.

— Ты подчиняешься мне.

— В лагере — да. Здесь я подчиняюсь Кальту. И у меня особые указания. Либо все затыкаются, либо мы идём домой. Мориц, тебя это тоже касается!

— Мой оловянный командир, — сказал Мориц нежно. — Ради тебя я готов свернуть язык трубочкой и засунуть его в задницу. Глубоко-глубоко, до самого ядра. До самой кипящей лавы.

— Так засунь, — сказал Ульрих невозмутимо. — И прекратим этот балаган.

***

Клик-клак.

«Я ошибался, — думал Хаген, прислушиваясь к возобновившемуся шуму, составленному из шорохов, слаженного костяного постукивания и звяканья железа. — Это группа. В ней нет никого и ничего случайного, всё согласовано, уравновешено и просчитано, и только Франц танцует не в такт, не в лад и не в ногу. Только он».

А как же я? Где же я?

— Почти у цели, — сказал кто-то. Может быть, Рогге. Или Ульрих. Или он сам.

В конце белой, вымощенной плитами известняка аллеи уже угадывалась проволочная сетка второго периметра. Деревья склонялись над витыми спинками скамеек, роняя пожухлые пластиковые листья. На краешке скамьи лежал конверт. При виде его сердце Хагена забилось сильнее.

Это мне!

— Не вздумай! — предупредил Франц.

Он был совсем близко. Хаген чувствовал его дыхание.

Неужели он смотрит моими глазами?

— Вот! — каркнул Эберт, вне себя, тыкая пальцем в стеклянный дом, со всех сторон окруженный строительными лесами. — Я же говорил! Я видел!

— Гражданское население, — Краузе сплюнул, очищая горло от скопившейся мокроты.

— Где? — жадно спросил Мориц, приплясывая от волнения. — Где? Где?

Она сидела, свесив босые ноги, на уровне третьего этажа, крепко уцепившись за алюминиевые опоры. Наверное, надеялась, что её не заметят. Светлые как пух волосы перехватывала скатанная в трубочку косынка. Обыкновенная женщина, работница, из тех, что наводят порядок, стирают пыль с подоконников и портретов в учреждениях, портят зрение, проверяя статистические таблицы, совершенно не нуждающиеся в проверке. Хаген не мог разобрать черты её лица, но ему показалось, что он где-то видел эту женщину. Мельком, в толпе, может быть, на улицах Траума или когда-то раньше. В том, как она сидела, чуть склонив голову, было что-то знакомое. Очень знакомое.

И, вероятно, она была там не одна. Сквозь бликующее стекло проступали тёмные пятна, которые, впрочем, тоже могли быть обманом зрения.

— А, чёрт, беременная?

— Не знаю, — сказал Краузе. — Забыл дома свою подзорную трубу.

— Дайте мне что-нибудь! — Мориц нетерпеливо пощёлкал пальцами. — Хайнрих, дай пистолет! Или винтовку. Я её сниму.

— Вынь да передёрни, — посоветовал солдат с хрящеватыми ушами. — Поджарь её из обоих стволов.

— Шутник? Вы, идиоты, дайте мне нормальное оружие! Она же сейчас уйдёт. Ульрих!

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты — косорукая погань, — вкрадчиво объяснил Франц.

— Ладно, — зарычал Мориц. Его волосы вздыбились и блестели как облитая нефтью шерсть. — Тогда сними ты, ублюдский снайпер!

— Скажи «пожалуйста»!

— Пожалуйста!

— Скажи «пожалуйста, мой капитан»!

— Пожалуйста, — Мориц оскалился как гиена, с натугой протолкнул сквозь частокол зубов: — Мой… капитан!

— На здоровье, маленькая пешка.

— Что вы делаете? — сказал Хаген. — Что же вы, чёрт возьми, творите?

Они обернули к нему лица — пустые и яростно-оживлённые, с оловянными глазами, светлыми и тусклыми как дешёвые пуговицы. Оба жарко дышали и были неразличимы, как братья.

— Прекращайте это, — сказал Ульрих, морщась. Он топтался на одном месте, словно громоздкая осадная башня, бесцельно поводя плечами. Он выглядел оглушённым. — Отставить! У нас нет времени.

— Ладно-ладно, — Мориц неожиданно сверкнул проказливой мальчишечьей улыбкой, искренней и немного смущенной. — «Нет времени». Не уподобляйся, Ульрих. Последний разик, и больше никогда. Франц, ну давай же, чего ждёшь?

— Есть, маленькая пешка!

Франц насмешливо отсалютовал ему и вскинул винтовку.

— Нет!

Хаген бросился на него, но был перехвачен. Сразу несколько рук вцепились в него, сковали движения, и когда он рванулся, то ничего не получилось, только затрещала ткань. «Те-те-те, — пропыхтел Краузе. — Тих-хо, парень!» Оборвавшийся шнурок с латунным шариком на конце хлестнул Хагена по щеке. Кто-то подставил подножку, и Хаген с наслаждением ударил ногой по чужой ноге, засадил локтем в мягкое. «Х-ха!» — ухнуло сзади, а потом страшная ломающая боль тараном вошла в правый бок, под рёбра, внутрь, в сердцевину. Хаген переломился в поясе и повис, выплёвывая печень, лёгкие, размолотые в кашу внутренности с чесночным привкусом съеденного утром биоконцентрата…

— Осторожнее!

Кто-то ухватил его за волосы, отвёл хлопающую по щеке ткань капюшона.

Хаген зажмурился. Солнце било ему в лицо, и в черноте под сомкнутыми веками плавали пульсирующие зелёные пятна.

— Прямо в глаз, как белку! — возликовал Мориц. Потом его голос приблизился и стал озабоченным:

— Э, дурни, вы же его убьёте! Глядите, сомлел. Краузе, дубина…

— Ничего, оклемается. Он сломал мне кость…

— Мозговую. Да подними же его, идиот, он сейчас задохнётся!

Что-то произошло, и боль утихла. Стало намного легче жить, хотя внутренности валялись где-то снаружи. «Значит, можно без них», — вяло подумал Хаген. Для верности подождал ещё немного и открыл глаза.

Небо никуда не падало. Оно мёртво висело, нанизанное на острия излучателей, медленно теряя краски, выцветая до блекло-серого. И лишь вдали, на горизонте, в змеистой трещине, раздвигающей толщу вязких воздушных масс, ещё виднелась сочная пурпурная начинка.

Оловянные солдатики столпились вокруг, подпирая друг друга локтями. Но ближе всех стоял Франц, скульптурно-совершенный, нахмуренный и свежий как апрельский день. Самое яркое пятно на грязной скатерти.

— Иди сюда, — прошептал Хаген.

Голоса не было. Он выбросил его вместе с лёгкими.

— Всё хорошо, — пробормотал Рогге. Это его руки поддерживали Хагена за пояс и воротник, не давая упасть. — Немного терпения. Вы поймёте, просто не сразу. Вы обязательно поймёте.

— Что такое? — предупредительно спросил Франц.

Его гипсовый лоб был прекрасен и не омрачён никакой тенью. На гипсовых губах играла лёгкая улыбка. И только гипсовые ресницы выглядели украденными у другой статуи.

— Что?

Он наклонился ближе.

Хаген напрягся и плюнул ему в лицо.

Глава 9. Территория

Болело всё.

Склонившись вправо и слегка отогнувшись, можно было поймать точку, в которой боль чуть-чуть стихала, но тогда начинало ныть под ложечкой с другой стороны всё сильнее и сильнее, как будто сломанная пружина острым краем царапала слизистую и сжималась опять, защемляя что-то внутри. Тогда приходилось менять положение тела, дыша аккуратно, сквозь зубы, чтобы не застонать.

Туда-сюда. Без отдыха, без облегчения, подобно маятнику. Вправо и влево, елозить лопатками по сырой штукатурке, выбоинам, вмятинам и островкам засохшей краски. Туда. Сюда.

Скула тоже болела, и это немного отвлекало.

Чуть-чуть.

— Сам виноват, — беззлобно сказал Мориц.

Он развалился среди ящиков, задрав ноги выше головы, и ковырял под ногтями зубочисткой, изредка бросая на Хагена взгляд из-под приопущенных век.

Когда-то здесь располагалась районная почта. Две или даже три волоокие форменные барышни штемпелевали конверты, шлёпали горячие сургучные блямбы на посылки и бандероли, утрамбовывали вещи в холщовые мешки, забывшись, слюнили химический карандаш, а потом плевались от горечи, высунув кончики синих языков. В помещении до сих пор витал запах клея, чернил и особой почтовой пыли, вобравшей в себя угольную взвесь, копоть и смолисто-битумные испарения железной дороги.

Где-то поблизости рельсы. От точки до точки. Пасифик. Больно. Как больно…

Штукатурка кусала затылок. От бетонного пола веяло подземной стужей.

«Я не умру. Не умру. — Пол слегка дрожал, когда автоматика переводила стрелку и гусеничное тело многозвенного состава меняло траекторию, спеша доставить необходимое, из-за Стены и местное: продукты, медикаменты, хлопок, металлы и стройматериалы, топливо, бронетехнику, боеприпасы, горчичный газ, жидкий хлор, фосген — крытыми вагонами, платформами, цистернами. — Не умру. Я не умру. Не умру…»

Переехало поездом. Бывает. Нужно дышать: вдох, выдох… выдох — вдох, и опять…

На железном столе, прикрытом листом толя, громоздились уродливые в своей допотопности, но отменно сохранившиеся весы, окружённые стопами пожелтевшей бумаги. Бумага валялась везде — перевязанная бечёвкой, намотанная на бобины, в огромных картонных ящиках и просто россыпью. Даже облупившиеся стены были оклеены ею — слепыми плакатами, табличками, инструкциями со схематичным изображением человека, надевающего противогаз, делающего непрямой массаж сердца, искусственное дыхание способом «изо рта в рот». Из вороха наброшенных на рогатую вешалку спецовок выглядывал кривой раструб огнетушителя.

Хаген сглотнул. Горло полыхало, и химическая пена пришлась бы весьма кстати — холодная, мокрая, пузырящаяся сжатым воздухом, пусть и дрянная, мыльная, но во рту и так уже имелся привкус железа, соли, горького миндаля. По крайней мере, зубы были на месте и щека не «токала», а это означало, что удар был нанесён не кулаком, а развёрнутой ладонью, хлёстко, как бьют девчонки. «Портач! — подумал он мстительно. — Недоделок. Слякоть!»

Настроение почти улучшилось, но тут он сообразил, что в планы надсмотрщика, возможно, и не входило калечить. Унизить — вот это вернее.

Что ж, у него получилось. У меня — не факт, а у него — да.

— Как тебя зовут? — спросил Мориц.

Вытащив из кармана плоскую флягу, он с наслаждением, судорожно двигая кадыком, сделал несколько больших глотков. На лбу и висках тотчас проступила испарина.

— Хаген.

— Хорошее имя, — одобрил Мориц. В его голосе не было насмешки, лишь констатация факта.

— У него есть и получше, — сказал Франц.

Дрожащий свет, с трудом пробивающийся сквозь решетчатое окно, перекрасил его кожу в цвета оловянной группы — бессонно-серый и — прожилками — венозно-синий. Под истончившейся пергаментной оболочкой проглядывала контурная карта сосудов.

— Как твоё имя? Личное имя, солдат?

Франц спрыгнул с барьерной стойки. Пружинящим, хищным шагом прошёлся от стены до стены. Его лицо осунулось и заострилось, теперь он выглядел собранным, раздражённым и, вместе с тем, неуверенным, как человек, решающий слишком сложную задачу. К сожалению, со скулами у него было всё в порядке. Хаген отвернулся.

— Твоё имя?

Франц нагнулся над ним, крепко взял за подбородок, вздёрнул голову, принуждая смотреть в глаза.

— Личное имя?

— Гаммельсваде.

— Как?

— Риппенбист… или Шнюрбейн.

— Или?

— Или. Румпельштильцхен. Да. Гейнц. Или Кунц. Одно из трёх.

Порхнул смешок — из угла в угол. Франц резко шевельнулся, и Хаген вздрогнул, ожидая повторного удара. Его не последовало. Прохладная рука мягко провела по щеке, подбородку и исчезла прежде, чем он успел укусить перчатку.

— Кальт даёт право на ошибку, — сказал Франц, — но только раз. Мне позволено ошибиться дважды. Мы, вроде бы, поладили, и я тоже дам тебе ещё один шанс. Два раза ты окарался. Так будь умником на третий.

— Когда меня бьют, я плохо соображаю.

— Я просто объяснил правила игры, — тихо произнёс Франц. — А бить по-настоящему пока не начинал.

Хаген моргнул, когда чёрная перчатка ощутимо хлопнула его по щеке. Ещё не удар, но уже не ласка.

— И опять задам вопрос. Как тебя зовут?

— Никак.

Следующий шлепок пришёлся по больному месту. Хаген зашипел сквозь стиснутые зубы. Ему показалось, что кожа треснула, и по линии разрыва выступила сукровица.

— Я могу делать так очень долго. Бесконечно долго. Я же обещал, что позабочусь о тебе. Считай это частью стажировки. Ускоренное обучение в полевых условиях. Не держи зла.

Франц присел на корточки. Его медальное лицо оказалось прямо напротив. Теперь оно было тусклым, покрытым пятнами окиси, но губы были плотно сжаты, а в прищуренных глазах мерцала раскаленная добела ярость с мельчайшими ледяными прожилками — вкраплениями удовольствия.

— Не упрямься, солдат! Кто сказал «А», скажет и «Б». Мы уже одной ногой на Территории, а дальше — либо ты танцуешь со мной, либо не танцуешь вовсе. Любишь, когда тебе причиняют боль? А может быть, ты герой?

— Нет.

— Нет? Я очень рад. Тогда, пожалуйста, будь любезен, сделай шаг мне навстречу. Назови личное имя. Можешь прошептать на ухо, я никому не скажу. Меня зовут Франц, Франц Йегер, а как зовут тебя? Хорошенько подумай, прежде чем открыть рот. Внимательно выслушай вопрос. Так как. Тебя. Зовут?

— Не знаю, — сказал Хаген. — Растерял буквы. Извини. Суматошный выдался день…

Он вжался в стену, но это не помогло. От жгучей пощёчины голова мотнулась как шарик на пружинке. Бамм! В виске чугунно загудело, а уголки глаз предательски повлажнели.

— Сволочь! — бросил он, еле сдерживая слёзы.

— Не думаю, что это твоё настоящее имя, — весело возразил Франц. — Но мы же только начали. Такой простой вопрос и уже заминка! Что же будет дальше? Как ты полагаешь?

Хаген сказал, как он полагает. Мориц, наполовину вылезший из своих ящиков, хрюкнул и отвернулся, когда бешеный взгляд Франца упёрся ему в переносицу.

— Проблемы взаимопонимания, — сказал Франц, даря собравшихся многозначительной улыбкой. Мало-помалу он начинал терять самообладание. — Нам твердят про командный дух. Я начинаю сомневаться. Кажется, нам всё-таки подсунули героя. Или того хуже — второго Морица. Ай-яй-яй, грязный рот, грязные мысли!

Затянутые в чёрную кожу пальцы строго постучали по губам Хагена. Потом скользнули к мочке уха, остановились ниже, считая пульс. Звуки прерывистого дыхания напоминали скрежет виниловой пластинки, терзаемой тупой иглой. «Неужели это я?» — подумал Хаген. Чёрные пальцы пощекотали шею, обхватили, сжали стальными клещами, и он забился, выгибаясь и хрипя, суча ногами по полу…

— Довольно! — приказал Ульрих. — Хальт! Отставить! Отойди от него.

До этого момента он занимал позицию у окна, но его внимание уже давно было приковано к разворачивающейся сцене. Ленц, стоящий за его широкой спиной, по-гусиному вытягивал шею, стараясь заглянуть через плечо.

— Нет-нет, — возразил Франц, с изумлением оглядываясь на группенлейтера. — Не мешай нам! Он почти дозрел. Уже почти готов к усвоению нового материала. Нельзя ли сохранять тишину, пока идёт урок? Ведь совершенно невозможно сосредоточиться!

— Отойди от него! — размеренно повторил Ульрих. В его голосе зазвенела бронза. — Ты забылся. Это Территория, а не кафешантан! И не твой личный Центр Обучения! Нам пора выходить, у Ленца заканчивается время записи. Кроме того, нас заметили.

— Я ничего не вижу.

— Когда увидишь, будет поздно. Мы выходим, и он с нами. А ты остаёшься. Ты, Хайнрих и Эберт будете держать периметр. Это не предложение. Это приказ.

Живительный воздух смазывал глотку как холодное масло. Хаген завалился на бок. Рёбра насквозь пропороли кишечник, в теле прорастали ножи, но всё это была ерунда по сравнению с возможностью сделать вдох. Кожаные пальцы рассеянно взъерошили его волосы, прощально побарабанили по плечу.

— Так-так, — выдохнул Франц, рывком поднимаясь на ноги. — Кажется, это ты забылся, Ульрих? У меня есть задание. Он — моё задание.

— У меня есть специальные указания на этот счёт.

«Специальные указания, — повторил про себя Хаген в забытьи. — Специи. Соль и перец… гвоздика… шафран… больно, сволочь, как больно…» Из глазницы выкатилась слеза, горячим камешком на пол. И не стыдно. Ни капельки. Стыднее было бы, если бы он обмочился. Но промежность осталась сухой, спасибо и на том.

Ульрих подошёл и склонился над ним:

— Вы можете встать? Пойдёте сами, не создавая нам проблем? Или…

— Пойду сам, — поспешно сказал Хаген, с трудом шевеля разбитыми в кровь губами. — Никаких… проблем… Только развяжите руки.

— Дурила, — шепнул Мориц, снимая с его запястий пластиковые стяжки и помогая подняться. — Берсерк. Идиот. Больно?

— Нет, — сказал Хаген, обвисая на руках у бензинового Краузе, баюкающего его точно нянька. — Мне не больно.

— Я должен его защищать, — сказал Франц, сдаваясь и мертвея лицом. — Ульрих, пожалуйста, ведь я же должен…

— Верю, ты справишься, — кивнул Ульрих. — Защити его от себя. Это будет непросто, но ты же профи?

И он в первый раз улыбнулся, пасмурной длинной улыбкой. И сразу стало ясно, что нужно торопиться.

— Я пойду сам, — повторил Хаген. — Краузе, убери руки!

Он сделал шаг и упал навзничь.

***

«Развитие шагает дальше. Развитие означает рост, изменение, преумножение, распространение… Оно не знает остановки. Жизнь отдельной особи полностью растворена в ходе развития всего вида, и мы, конечно же, не можем рассчитывать на то, чтобы на примере нашего собственного, такого короткого, земного существования увидеть это развитие…»[1]

— Да-да-да…

Он вслепую потянулся выключить этот бубнёж, каждое слово которого уже въелось в подкорку, но пальцы наткнулись на стену, голую холодную стену, шершавую на стыках кирпичных рядов. Голос стал отдаляться. Да и не было никакого голоса. Освещённый мерцающей лампочкой коридор просматривался на сотни шагов вперёд, и ничего хорошего впереди не ожидало — такие же коридоры, глухие тупики, братские могилы, закупоренные, словно пробками, герметичными люками, сейфовыми дверями, отсекающими от воздуха и солнечного света. Воздуха! Он вскинулся, схватился за горло, задышал часто-часто, по-собачьи…

Кто-то положил руку ему на плечо.

— Всё хорошо, — сказал Рогге. — Успокойтесь. Это скоро закончится.

Хочу быть как солнце. Прозрачным световым пятном. Солнечным зайчиком на рельсах.

— Я умираю, — тихо сказал Хаген.

Его грудь тяжело вздымалась, ресницы склеились от влаги. Он понял, что плачет. Синий глубоководный Рогге силился что-то сказать, медленно шевелил плавниками.

— Крысиный лаз, — с отвращением произнёс Мориц. — Сдохнешь — сразу не поймёшь. Ленц, куда ты нас завёл? Выводи наружу. Там тоже дерьмово, но по крайней мере, есть, чем дышать, а в этих катакомбах того и гляди вляпаешься в рудничный газ и взлетишь ракетой.

— Это не я, — отозвался Ленц. — Я вообще первый раз такое вижу. Что такое «L»? На каждом повороте этот знак.

— Первая буква твоего имени, нет? Лево. Лаборатория. Лагерь… Любовь?

— Жизнь, — сказал Хаген. — «L» — это жизнь!

— Так вот с кем мы танцуем! — прошипел Мориц. — То-то я чувствую… Ах, чёрт, как ненавижу эти колодцы, всю эту подземную срань! Краузе, выруби его как-нибудь понежнее, он нас сейчас закопает!

Он встряхнулся, забренчав всем своим жестяным скарбом, нахохлился и вдруг резко поворотил назад, вбуравливаясь, распихивая всех локтями как обезумевший гном. Ульрих схватил его за шиворот:

— Стоять! Куда?

— Наружу! Отпусти меня, да чёрт же, чёрт, я задыхаюсь! Они сейчас дадут газ!

— Так открой подсумок, истерик. Нет тут никакого газа. Ленц, ты ведёшь?

— Не знаю! — отчаянно прозвенел Ленц. — Не понимаю. Кажется, не я. Не моё. Нет!

Вороньи тени метались по стенам и потолку. Гигантская фигура Ульриха тянулась ввысь и вширь, размахивая тряпичными полотнами. Свет лампочки тускнел, и где-то вдали уже заворчал, заскрежетал механизм, отвечающий за опускающийся потолок, кривые углы, рябь и помехи, прорывающиеся в эфир сквозь гул ежевечерней радиопередачи:

«Каким образом природа руководит этими процессами? Если идти по жизни с открытыми глазами, нельзя не увидеть, что повсюду в мире царит жесточайшая борьба. Борьба за право быть, борьба против участи не быть…»

— Кто ведёт? — в лязгающем бронзовом призыве Ульриха прозвучали жалобные нотки. — Группа — кто?

— Я, — сказал Хаген.

Словно во сне, плывущей лунной походкой, он направился назад, в скопление самых густых теней, и группа расступилась перед ним, и, пропустив, сомкнулась, потянулась следом.

***

Этого места никогда не существовало. И оно, в свою очередь, было непригодно для существования. И только дикая боль в правом подреберье расставляла всё по местам, доказывая, что ощущения первичны и составляют истинную, сотканную из суровых ниток, ткань реальности.

— Ну вот, — сказал Мориц. — У Кальта новый солдатик. Лучше прежнего.

— Селяви, — откликнулся Краузе. — Кажется, так говорят в этом вашем Дендермонде? Что за дурацкое название — Дендермонде!

— Дурила, я же не оттуда. Я там даже и не бывал никогда, там воевал мой дед. Я из…

— Ну?

— Не помню, — сказал Мориц удивлённо. Его востроносое лицо исказилось напряженной гримасой. — О чём мы вообще говорим? Ты осёл, Краузе! Осёл, крытый другим ослом. Что за чушь ты несёшь?

Краузе утробно хмыкнул, показывая желтые коронки. Задумчиво допил из фляги и сунул её в карман комбинезона.

— Ты должен мне пять марок. Или даже шесть. А если будешь хорошо себя вести, куплю тебе билет в Цирк.

— Дерьмо, — сказал Мориц. — Дерьмо-дерьмо-дерьмо!

Он погрозил кулаком флагштоку, возносящемуся к небу как стальной кол. Для крошечного насекомого, ползущего зигзагами меж гудящих электричеством бетонных громад, Мориц был невероятно самонадеян. Остальные вели себя тише. Внезапно выскакивающий ветер хлестал их мокрой тряпкой, бросая в глаза россыпь ледяных осколков. Хаген постоянно облизывал губы, стремясь избавиться от намерзающей корки. Он не узнавал местности, в этом были виноваты те, кто разрывал пространство, наводняя его навязчивым запахом горящей резины и трансформаторным жужжанием. При каждом резком движении в воздухе проскакивали искры. Краузе не делал резких движений, но был весь облеплен сине-белыми всполохами статического электричества. Зато гладкий, окатистый Рогге входил в поток как нож в масло, без шума и пробоев.

Если бы я был один…

Его предупреждали о коварстве Территории, ловушках и спецэффектах, и самое главное — о чуждости всего, что можно встретить и наблюдать, но сейчас он чувствовал только печаль, глубокую и всепоглощающую, а всё что искрило и буровилось на поверхности было столь же мало значимо, как помехи радиосигнала. Шипение и треск, крутит водоворот, но в глубине — безмолвие и контуры, подёрнутые рябью…

Когда-нибудь я останусь один и тогда…

Он попытался абстрагироваться от звука шагов, толчков, голосов, и сразу ощутил результат. Дорога выровнялась, и ветер мягко прикоснулся к щеке, заживляя раны и ссадины.

Я не мог бы остаться здесь, но мог бы увидеть. Одним глазком.

Он не питал иллюзий — это место по-прежнему отторгало их, как инородные включения. И всё-таки здесь что-то было, он понимал Кальта: то, что скрывалось в глубине, заслуживало исследования, и стандартные инструменты здесь не годились.

«На почте лежали письма, — вспомнил он, как будто лампочка озарила чёрную шахту подсознания. — Много писем, не дошедших до адресата, не отправленных и не врученных. Одно из них было адресовано мне! Теперь поздно, теперь Франц, он не даст». Мысли получались рубленными, жесткими и терпкими на спиле. Опять опоздал. Курьерский поезд ушёл без него. Клик-клак — повернулась стрелка, и многозвенный состав втянулся в узкую стенную щель, которая сразу же заросла бронёй и стала монолитной.

Теперь мне никогда не вернуться! Может ли это быть — никогда?

— Не понимаю, — нервозно произнёс Ленц. — Кто сейчас ведёт? Я? Или не я? Это принципиально.

— Не отвлекайся, — посоветовал Рогге, а Мориц хихикнул:

— Чудно. У нас завелись принципы. Их притащил безымянный солдат. Краузе, гляди, чтоб он тебя не укусил, ты недостаточно иммунен.

— Заткнись!

— Замолчите, — попросил Хаген. — Вы мешаете мне сосредоточиться.

— Сосредоточиться? Да ты спятил, друг. «Сосредоточиться». Ну, конечно, мы мешаем, а для чего же ещё нужна группа? Давай-давай, напряги мозги, и Территория сделает из них шнельклопс. Чуете запах жареного? Ульрих, почему ты ничего ему не объяснил?

— Там был Франц, — с горечью ответил Ульрих. — Он обещал, что объяснит всё. Я поверил. Я согласился.

— Франц! — в устах Морица короткое имя прозвучало как название стыдной болезни. — Вот кто нас закопает. Вонючка. Самолюбивое дрянцо.

— А ты? — негромко спросил Рогге.

— Я?

Мориц осёкся. Недоумевающе мотнул головой, словно боксёр, пропустивший удар. Обвёл взглядом остальных.

— Побойся бога, Эвальд, — сказал он наконец, и было видно, что реплика Рогге задела его до глубины души. — Вы все — побойтесь бога. По крайней мере, я-то знаю, что такое группа.

***

— Я — пас, — сознался Ленц. — Потерялся. Всё. Пора возвращаться.

Они стояли, глядя на заходящее солнце, огненно-красное и рыжее по краям, простирающее лучи по всем сторонам света. Бетонный квадрат, служивший им опорой, без сомнения, был шахматной клеткой. На других клетках застыли другие вещи, и все эти вещи составляли город, побежденный, опустевший, зажавший уши и скорчившийся в бомбоубежище.

Хаген совсем обессилел. Ульрих поддерживал его одной рукой, обхватив за плечи, без малейшего напряжения, не выказывая признаков недовольства. На его продолговатом лице сохранялось выражение спокойной фаталистической обречённости.

— Вот опять…

Хаген услышал вой. Он нарастал, набирал силу, становился нестерпимым. Что-то мелькнуло и земля сотряслась, подбросив их серией толчков.

— Ух! — возбужденно воскликнул Мориц. — Один в один. Я бы тоже…

Следующий взрыв прогремел ближе.

— Скажи «прощай», скажи «до свидания». Я могу делать это лучше!

— Убираемся, — принял решение Ульрих.

— Ещё секундочку! — простонал Мориц. — Я так давно не слышал…

— Ещё услышишь. Возвращаемся. Мне всё равно, кто ведёт, но это нужно сделать быстро.

«В самом деле, — подумал Хаген, — мы отклонились от курса. Нужно вернуться и попробовать сначала. Конечно, если нам позволят вернуться».

В последнем он не был уверен. Напряжение опять нарастало, но теперь его источник находился вовне. Как будто дремлющее, разлитое в пространстве сознание внезапно стряхнуло остатки сонной паутины и обнаружило сгусток беспокойства, ничтожно малый, но досадный и подлежащий истреблению. В переглядке подвальных впадин свозила враждебность. Каждая улица, каждый поворот, ущелье арки, виток пожарной лестницы, колодец чердачного окна предвещали неладное, таили движение, застывшее и извилистое, как серповидный нож, как бритва: зазеваешься — перережет сухожилия. Хаген поймал себя на том, что вертит головой, пытаясь ухватить перемены — промельк слева, скрип фонаря, что-то резкое, полосатое, треугольное реет в воздухе — и ничего нет, и синь — не синь, а зеркало роняет ледяные слёзы…

— Вот, — сказал Рогге. — Нет. Не знаю.

— Где?

— Справа. Сейчас нет, но было…

— Я тоже заметил, — подтвердил Ленц. — Блеснуло.

Они всматривались в чёрно-кляксовый рисунок улиц, пока не потемнело в глазах.

— Бомбы, — сказал Мориц. — Ковровая бомбардировка. Тротил и белый фосфор, и никак иначе. У кого-нибудь есть возражения? Я готов их выслушать. У меня есть ответные доводы.

— Отойди подальше, — посоветовал Ульрих. — И разверни свои доводы куда-нибудь в другую сторону. А то попалишь нас по дури.

«Я безоружен», — осознал Хаген, и вдруг включился в происходящее. Ещё секунду назад был зрителем, наблюдал сквозь двойное толстое стекло, ехал себе в поезде, а тут сразу осознал — нет стекла, сам как стекло — хрупкий и пробиваемый, и рядом никого — тени и схемы. Качается лампочка в проволочной клетке, и от стены наискось линия разлома. «Это вам, возьмите», — короткопалая рука в мелких родинках треплет конверт, как будто ждёт вознаграждения. На конверте круглый, с орлиными крыльями штамп и чернильный номер — проверено, проштемпелевано, покрыто чужими отпечатками, но всё-таки дошло, а говорили, не дойдёт. Конечно, он подписывал бумаги о неразглашении, но почта есть почта, нельзя уж совсем доводить до абсурда, что такого секретного может быть в письме, всё секретное уже вымарано, выцарапано бритвой. «Давайте! — сказал он нетерпеливо. — Что вы мнётесь?» «Даже не знаю, — нерешительно сказал помощник, нет, не Векслер, а этот, присланный недавно, вечно потный и вечно сомневающийся. — Мне кажется, надо показать шефу…» «Вам кажется…», — он потянулся выхватить — в конце концов, ну сколько можно — и что-то свистнуло, чмокнуло в плечо, толкнув назад, заставив попятиться…

— Уйдитссюда! Псст!

Воротник впился в горло: что-то вцепилось и железным крюком оттягивало, наматывая на колесо. Рывок. Он отлетел и впечатался в податливую гору, живой заслон, обхвативший его одним мощным объятием и потащивший прочь. А впереди в апокалиптическом оранжевом зареве метался рычащий Мориц, и раз за разом окатывал пламенем скользкие зеркальные столбы.

— Сзади! — сорванным голосом вскрикнул Ленц. — Ульрих, сзади!

— Вижу!

Отрывистые щелчки прозвучали над самым ухом. «Дьявол, — сказал Ульрих. — Краузе, развернись!» — и Хаген отшатнулся от вспышки, полыхнувшей прямо в лицо. «Осторожнее, чёрт!» Где-то лаяли зенитки, выли сирены, а в центре крутящегося огненного смерча дёргались чёрные тонкие стебли. Жар становился нестерпимым. Прикрыв лицо скрещенными руками, Хаген попытался осесть наземь, но ему помешали.

— Быстро, — прохрипел Рогге. — Давай-давай, назад! Успеем.

Они пятились до середины улицы, а потом повернулись и припустили, грохоча снаряжением, стараясь отбежать как можно дальше от подпрыгивающей штуковины, напоминающей банку с вколоченной в неё деревянной рукояткой.

— Сейчас!

Земля подпрыгнула. Ударная волна опрокинула их как кегли. Затем последовал второй удар.

— Надо же!

— Подъём, — сказал Ульрих. — Чего разлеглись? Ленц, выводи нас отсюда, живо!

В чёрно-снежном небе порхали бумажные бабочки. Необычайно красивое зрелище. «Когда выйдет луна, я смогу увидеть человечка, — подумал Хаген. — В анфас и профиль, близко, как наяву. Я его узнаю».

Что-то наступило на ладонь, тяжело, до хруста.

— Подъём, — объяснил Мориц. — Тебе же ясно сказали.

Бумажные бабочки корчились и сгорали заживо на его плечах.

***

Когда впереди показались проволочные ограждения второго периметра, все заметно повеселели. Кто-то насвистел несколько тактов походного марша. Звуки покружили и растаяли в прозрачном воздухе. Хаген старался держаться с наветренной стороны. От его спутников невыносимо несло.

Копчёное чучело игриво подмигнуло ему белесым, слезящимся глазом:

— Дерьмово выглядишь, безымянный солдат.

— Ты едва не сломал мне пальцы, — сказал Хаген.

Мориц пожал плечами.

— Так что ж? До этого я спас тебе жизнь. А ещё раньше ты чуть не перегрыз мне горло. Один, да минус два, да десять держим в уме… Не сочти меня мелочным, но твоя арифметика хромает на обе ноги. Не хочешь сказать «спасибо»?

— Не хочу.

— Честно и прямо. И очень глупо. Очень.

— Очень, — подтвердил голос с другой стороны. — Эй, а вот — лучше расскажи про деда, пока мы ещё здесь. Твой дед из Дендермонде…

— Мой дед, — пропыхтел Мориц, растирая по коже грязь и копоть. — Под Верденом он горел как феникс. Он был настоящий штурмовик. По сравнению с ним вы все — и я с вами — огрызки и обсоски, уж можете мне поверить.

— Верим-верим, — успокоил его Краузе. — Тем более, что нет у тебя никакого деда. И не было никогда. И не могло быть.

— Ну так что ж, — ответил Мориц после непродолжительной паузы. — Откуда тебе знать, ты, счастливчик-свинопас? Может был, а может, и нет, так сразу и не разберёшь. Но вот если бы он был…

— Захватывающая история, — прокомментировал Ульрих.

Ленц тихо скис от смеха. Его яркая голова в остроконечном шлеме кивала как подсолнух на ветру. «Следующая нейроматрица будет моей, — подумал Хаген. — Кальт получит свёрнутую, зашифрованную, оцифрованную мысль и выпарит в тигле, чтобы выкристаллизовать… что?»

Территория пыталась меня убить!

Почему-то это казалось особенно важным. Как будто ему был вынесен приговор, а он до последнего надеялся на помилование. Неглубокая рана в мякоти плеча зудела и ныла как больной зуб. Он перемотал её эластичным фиксирующим бинтом из спецпакета, прямо поверх рукава; перемотал небрежно, потому что инфекция, если она, конечно была, уже проникла в кровь, заразила зеркальной дрянью: цап-царап веретено — спи, проклятое дитя.

Пыталась меня убить…

«Почему бы нет? — спросил он сам себя. — Разве я чем-то отличаюсь? Принципы? Смешно. Как выразился бы Мориц, я оказался недостаточно иммунен. Да здравствует ускоренное обучение в полевых условиях. Отлично прочищает мозги».

Территория.

Тротил. Напалм. Белый фосфор. Эту землю нужно засыпать солью, известью, уничтожить, не оставив ни пяди. Эта земля была отравлена, как и они сами, отведав отравленного веретена.

— Что ты там бормочешь?

— Одна хорошая бомба, — сказал Хаген. — А лучше не одна. Ковровая бомбардировка. И — в лоскуты, в ошмётки, в пепел, и чтобы никто и никогда…

— О, — хмыкнул Мориц. — Гляди-ка, поумнел. Ну, наконец-то.

«Неправда, — подумал Хаген. — Я удаляюсь от Пасифика. Что бы я не делал, с каждым шагом я всё дальше от него. Если планета действительно шарообразна, удастся ли в точке максимального удаления вновь обнаружить себя дома? Если и так, в родные места я войду задом. Задом наперёд. Вверх тормашками. Трам-пам-пам. Я никогда не буду прежним».

— А хорошо! — сказал Ленц. — Вы только посмотрите, до чего здорово!

Жуя невесть откуда добытую травинку, он мечтательно обозревал покинутую пустошь. Над разбомбленными квадратами курился сизый дымок. Территория изменилась. Сейчас она выглядела куда более освоенной.

— Эй, ты! Слышь? Псст!

— Что? — спросил Хаген устало. — Ну что? Что вам ещё от меня нужно?

Оловянные солдатики сбились в стаю. В волчью стаю, с крупным, лохматым, опытным вожаком и тщедушным, но юрким и подвижным как ртуть сигнальщиком. «Скверно», — привычно подумал Хаген, привычно потянулся к поясу — э! — привычно мысленно плюнул с досадой и сжал кулаки.

— Снова здорово. Краузе, отойди, он опять…

— Упрямый парень!

— Как осёл…

— Как твой дед из Дендермонде.

Они посмеивались, перебрасываясь словами словно горячими камешками. Хаген ждал. Он слишком устал, чтобы уворачиваться, но был готов к последнему отпору. Он знал, кто прыгнет первым. Тот, кто всегда добивает упавших и раненых.

— Ну-ну, — сказал Мориц. — Я не кусаюсь. В отличие от тебя.

— Какого чёрта вам нужно?

— Маленький ответ на маленький вопрос.

— Какой?

Они переглянулись. «Кастет, — подумал Хаген. — Булыжник. Связку монет. Ну хоть что-нибудь». Но в его кулаке истекала потом солидная, увесистая пустота.

— Если нам удастся выбраться живыми и доктор Зима не продырявит тебе мозг, у тебя есть шанс узнать кое-что новенькое. Оглянись на Территорию — хороша? Безымянный солдат. Хочешь танцевать с нами?

Мориц, копчёный чертяка, смотрел на него, наморщив нос, оскалив мелкие собачьи зубы. Ульрих и Краузе стояли, подпирая друг друга могучими плечами как побратимы. А ещё был Рогге — с обмётанными трауром глазами и кольчужный Ленц, бритый как обезьянка. Они стояли, и за их спинами медленно иссыхали контуры сожженных деревень, городов, обращенных в руины. Остывших людских жилищ. Обугленных судеб.

Ты хочешь?

Нет!

Да?

Может быть.

Он колебался. Территория мешала думать. И вокруг столпилось слишком много тяжёлых тел.

— Тебе даже не нужно просить. Просто кивни. И сделай шаг нам навстречу.

В самом деле?

— Да, — сказал Хаген.

Где-то в противоположной части света беспечные, тёплые люди радостно встречали прорвавшийся поезд. Звенящая капель напоминала им о весне, и воздух уже полнился ароматом робкого цветения, призывным выдохом сирени, луговой свежестью. Слишком далеко. Но всё-таки это был Пасифик.

— Что? Повтори.

— Да, я хочу. И я не безымянный солдат. Меня зовут Юрген.

Он закрыл глаза, чтобы не видеть их торжествующих лиц. Но почему-то всё равно увидел их, как негативы, проявленные прямо на сетчатке.

— Хайль, Юрген! — весело сказал Мориц.

А потом…

— Хайль, Юрген! — поприветствовала его Группа.

[1] Цит. из перевода «SS — MANN UND BLUTS — FRAGE» (репринтное издание). http://www.libros.am/book/read/id/161126/slug/ehsehsovec-i-vopros-krovi-reprintnoe-izdanie.

.

Глава 10. Ложная память

Охая и ёжась, в несколько подходов и передышек, он стянул флисовое бельё, а за ним — сетчатую майку, мокрую от пота. Мелкими, робкими, подкрадывающимися шагами приблизился к зеркалу и замер в оцепенении от неверия, балансируя на грани ярости и удивления.

Сволочь! Он меня изувечил!

Багровое пятно, расползшееся по правому боку, тянуло щупальца к сердцу. Натянутая кожа горела и сочилась кровью из множества мелких порезов. Боль в ребрах — спасибо Краузе, но всё, что вокруг, и другой бок, и спина, и— особенно пугающе — цепочка чёрных пятен вокруг шеи — это уже дело рук и ног профессионала более высокого уровня. Когда только успел? И лицо…

Лицо, впрочем, пострадало меньше, чем можно было ожидать. Судя по ощущениям, оно должно было заплыть до неузнаваемости, покрыться кровавой коркой, но в действительности кожа лопнула всего в двух местах, а основные следы побоев ещё не успели проявиться.

Гораздо больше его потрясло выражение. Хаген даже помотал головой, чтобы убедиться, что трагическая маска — со втянутыми щеками, выпирающими скуловыми костями, тёмными, свинцовыми подглазьями — действительно его и приросла намертво.

Что же они со мной сделали!

Морщась от жалости к себе, он медленно провёл по лбу и крыльям носа, оглаживая и расправляя, проверил твёрдость перегородки — держится, переключился на висок — там тоже ощущалась какая-то неправильность.

Франц. Ах, Франц!

«Я запомню, — подумал он с холодной решимостью. — Запомню и верну с процентами. Стажировка? Ну да, я немного туповат, но вколоченное остаётся на века. Будь уверен, я постараюсь заплатить за обучение».

Вернуть должок. Отплатить с лихвой. Постараюсь — но как? Дешёвая мелодрамка. Зингшпиль «Увы и ах». Он оторвался от зеркала и поплёлся в душ, держась поближе к стене. Всё вокруг ходило ходуном, пол изгибался и казался смазанным жиром — ноги так и разъезжались. Следовало позвать медсестёр, пожалуй, это самое разумное, что он мог бы сделать, но ему с таким трудом удалось отстоять право вымыться самостоятельно. Девушки были симпатичные, крепкие, добродушные, и всё же при мысли о чужих прикосновениях его начинало мутить.

«Территория, — он с опаской подставил плечи под прохладные водяные градины. — Ох, дья… Бомбы? Нет, тут не бомбы. И вот опять: нам повезло, что Райх долгое время брал всё на себя. Откупались. Ну да, Пасифик откупался чем мог, щедро, от души… и давайте не будем об этике, к чёрту этику… откупался — и слава богу, дал бы больше и втридорога, и ведь это могло продолжаться вечно, а потом что-то освободило руки, а в руках-то оружие… То-то и оно. А есть ли оружие в Пасифике? Заводы, автоматические линии. Действующая армия?»

Он не помнил.

Ошибка именно в этом. Выключив воду, он привалился к стене и блаженно растёкся, отдыхая. Всё дело в памяти. Легко сражаться, когда помнишь, за что сражаешься. Без земли, без имени — невесомое перекати-поле. А у них есть Райх, даже у Франца, даже у этого чертёныша Морица… И только Кальт пашет на каком-то своём высокооктановом топливе, государство в государстве. Остальные — укоренённые. Стая. Группа.

«Я мог бы жить здесь, — признал он с горькой ясностью, удивившей даже его самого. — Ну честно, положа руку на сердце. Я бы привык. Дали бы ещё по морде раз или два, а потом, отвесивши оплеух, зарядили основной курс: да в печень, да по почкам, да в пах… Гипсовый Франц — большой специалист, а на подошве у него подковки — это же просто невыразимое счастье, что по голени, а не в пах! Пара сеансов, и я бы сдался: не герой, чего уж там. Одна загвоздка — нет места. Терпеть не могу общежития, и никогда не мог — всю эту скученность, тесноту, шевеления, общие вещи, голоса над ухом, смех, запахи…»

Запахи…

Хлорка, мокрый кирпич, дешевое мыло и много-много других — потных, душных, кислых и терпких спросонья. Подъём в пять и быстро-быстро, клик-клак, клик-клак: заправить кровать, выровнять по нитке, отбить кромку, отсыревшие вещи на разгоряченное тело, а стоит зазеваться — и кто-нибудь обязательно хлестнёт свёрнутым в трубку полотенцем между лопаток…

«Эй-эй, этого никогда не было! — встрепенулся, оборвал он себя. — Стоп! Учёбка. Что такое „учёбка“? Ложная память. Теперь понимаю. Меня ранили, и я заразился чужими воспоминаниями. Кого я увижу в зеркале в следующий раз? Себя? Или безымянного солдата?

Дурные новости: я превращаюсь. Чертовски дурные новости: превращаюсь в Морица.

В кого-то вроде него».

Спокойно. Он посмотрел на руки. Пальцы дрожали, а сморщившиеся от горячего пара кисти покрылись обваренной куриной кожицей. Вода с журчанием уходила в сток. Раз и два. Шаг за шагом. Вдох и выдох.

Наверное, это и означает «танцевать». Если так, я в беде.

«Нужно найти Ульриха, — понял он. — Ульриха или Рогге. Или обоих сразу. Почему умирают солдаты? Статистика, у них должна быть статистика! Отдел тратит время на ерунду, изучая неполные сведения, пытаясь перекодировать и расшифровать одну-единственную нейроматрицу, добытую бог весть когда с использованием устаревшего оборудования. У Кальта всё иначе. Он пошёл дальше. На него подвязан „Нейротех“ — ну ещё бы, за живые деньги, которых отродясь не водилось в госпрограммах. И каждый день — хорошо, не каждый, но раз в два-три дня, раз в неделю, оловянные солдатики приносят новый материал, которым он не спешит поделиться… и это сходит ему с рук. Личный сотрудник Лидера. Личный кошмар Улле и всей финансовой клики. Кто контролирует счета Кальта? Кто визирует и одобряет программы исследований? Чем, чёрт возьми, занимается золотой выпускник Хель — открыто, вдохновенно, у всех на виду и совершенно без присмотра?»

Ага. Мысленный клубок распался на составляющие. Они укоротились, затвердели и шёлк-щёлк — задвинулись в пазы.

Территория. Хаген обернул полотенце вокруг бёдер. Где-то должна быть чистая одежда. Так значит Территория. С этим можно работать. Пусть и не вполне традиционными методами, но всё-таки можно.

Работать.

Он почувствовал себя лучше.

А когда вернулся в бокс, то обнаружил, что его уже ожидает доктор Зима.

***

Он притулился у окна, и потому Хаген заметил его не сразу — белое на белом. Но вот он распрямился, повернулся, высокий, тонкий, но рельефный — опять этот любопытный оптический эффект. На сей раз под халатом была рубашка цвета хаки с расстёгнутой верхней пуговицей в соответствии с модой. В защитной одежде Кальт выглядел моложе. И опаснее.

— Идите сюда!

Небрежным жестом он указал на кушетку рядом с письменным столом.

Растерявшись, Хаген забыл о стандартном приветствии. Одна рука вцепилась в полотенце, другой он попытался прикрыть живот и грудь со страшными багровыми отметинами. Безуспешно. Внимательный взгляд Кальта просканировал повреждения. Лицо осталось бесстрастным, однако тектонические движения под мраморным мускульным панцирем обнаружили какую-то сложную эмоцию, знак которой Хаген так и не смог определить.

— Ближе. Я должен вас осмотреть.

— Я в порядке.

Голос всё-таки дрогнул. И словно в ответ у Кальта взлетел уголок рта.

— Вижу, вы не теряли зря времени. Не спрашиваю, как вам понравилась моя оловянная группа. Ответ написан крупными, разборчивыми буквами. Да подойдите же! Что с вами?

«Что со мной?» Хаген заставил себя приблизиться. Как всегда при резкой смене событий, он почувствовал себя оглушенным, но одновременно, парадоксальным образом, ощутил и облегчение, потому что предчувствие стало очевидностью и потому что Кальт ни в кого не превращался. Он мог быть равен лишь самому себе.

Пол и стены больше не ходили ходуном. Обстановка внезапно стала будничной и понятной, определённой до мельчайших деталей.

— У вас бьётся сердце, — заметил Кальт. — Знаете сказку про угольщика из Шварцвальда? Не жалейте. Разобьётся — подарю вам каменное.

Он вдруг подмигнул. Или то был нервный тик? Хаген застыл, боясь шевельнуться.

На столе в идеальном порядке расположились медицинские принадлежности — марлевые салфетки в прозрачных упаковках, пинцеты, дезинфицирующие растворы в пластиковых тубах и флаконы поменьше, тёмного стекла, эмалированная кювета, шприцы, корнцанги. Кальт пробежал пальцами по краю. Прищурился.

— Круг размыкается, круг замыкается. «Руки к солнцу, руки к центру мира…» Райген, помните? В вашем Центре Обучения были райгены? Сделайте шаг вперёд, я должен кое-что проверить. Боль усиливается при дыхании?

— Мне не больно.

— Да неужели?

Молниеносным, неуловимым движением он наклонился и дёрнул полотенце. Хаген прижал локти пытаясь удержать спадающую ткань, изогнулся и резкая боль прошила грудную клетку, выбив гортанный крик.

— Упрямство родилось прежде вас, — хладнокровно заключил Кальт. — Знаете, что такое упрямство? Стремление настоять на своём вопреки необходимости и здравому смыслу. Вы сейчас не в той форме, чтобы бросать вызов необходимости. Вероятнее всего, трещина или перелом одного или двух рёбер. Я мог бы сказать определённее, но вы же уклоняетесь от обследования. Франц отведёт вас на снимок и перевязку, а потом мы продолжим.

— Франц?

— Кто сломал, тот и чинит. Не волнуйтесь, мои люди способны делать выводы на основании одного эпизода, без череды ни к чему не ведущих повторений. Надеюсь, вы тоже? Давайте проверим.

Он прижал клавишу миниатюрного переговорника, висящего на стене. Хаген плотнее затянул полотенце, оглянулся. Собираясь в душ, он бросил одежду на стул у зеркала, теперь она исчезла.

Послышался тихий свист отодвигающейся стенной панели. В комнату вошёл Франц.

***

В комнату вошёл кто-то, отдалённо напоминающий Франца. И навязчивый рефрен «Что же они со мной сделали?» превратился в «Боже, что они сделали с ним?»

Не они — он.

Кальт.

Мучнисто-белая кожа Франца была словно присыпана пылью. Пыль собиралась в морщинах, очерчивающих провисшую линию рта, в уголках глаз, в ямочке на подбородке. Белесая пыль погасила блеск глаз, высушила слизистые. Франц не плакал. Он был мёртв и опять готовился умереть. Обнаженные атлетические руки безвольно свисали по бокам как тряпичные кукольные обрубки. Впрочем, руки были и ни к чему: он не мог и не собирался сопротивляться.

— Подойди поближе, — тихо произнёс Кальт. — Странный сегодня день: все прячутся по углам.

Франц повиновался. Он по-прежнему был мёртв, мертвее некуда, но под глазом задёргалась жилка, и всё лицо вдруг заплясало и поехало набок. Он сделал над собой усилие — заскрипел зубами — и умер опять, похоронил себя под слоем пыли.

В этот момент Хаген понял, что такое ненависть, ощутил её вкус — горький и щиплющий, разъедающий корень языка. Кальта нужно было убить. Непременно. Не откладывая в долгий ящик.

— Сломанные рёбра. Это из разряда инициатив? Посмотри на него. А потом на меня.

Тусклые глаза Франца ничего не выражали. Просто оловянные пуговицы. Сфокусировав их требуемое время на одном объекте, он перевёл взгляд на другой и замер в ожидании. Тишина давила на уши. Хаген хотел и опасался её прервать. Ведь тогда давление могло обратиться на него.

— Защищать, — сказал Кальт. — Я думал, это простое слово. Не требующее развёрнутых пояснений.

— Я виноват, — чётко выговорил Франц. — Я ошибся.

«Но это не он. Это Краузе». Из горла Хагена вырвалось клокотание. На секунду Франц поднял глаза и вновь опустил их. Не важно, кто нанёс удар. Важно, кто в ответе. Франц отлично знал правила игры. Не исключено, что некоторые из них он писал собственноручно.

— Отведи его к девочкам в радиологию. Скажи, чтобы потом проводили обратно. А сам подожди в моём кабинете. Я вскоре подойду и мы начнём. У тебя есть возражения?

— Нет, — хрипло ответил Франц. — Вы правы.

— И я могу быть уверен, что ты придёшь.

— Да, я приду. Я виноват.

— Молодец, — сказал Кальт.

Он перевёл взгляд на Хагена. В серо-голубых зимних глазах плясала ирония — то ли над присутствующими, то ли над собой.

— В такие моменты я начинаю сознавать, что живу не зря.

Он вздохнул.

— А что насчёт вас? Вопросы? Возражения?

— Нет, — ответил Хаген. Так же ломко и отчётливо, как прежде — Франц. — Всё понятно. Разрешите идти?

***

За эти тридцать-сорок минут девочки окончательно затормошили его. Краснощёкие, крутобёдрые, шумные, с круглыми чашечками локтей, выныривающих из просторных рукавов, с белокурыми кудельками, выбивающимися из-под съехавших набок шапочек, они сноровисто прижали его к аппарату, вытащили, обтёрли раны антисептиком, наложили тугую повязку, перехватившую грудь литым панцирем — и всё не переставая хихикать, шушукаться, задавать повторяющиеся, ничего не значащие вопросы. А как его зовут? А какая снаружи погода? А привезли ли новую униформу? А что слышно насчёт двухдневного отпуска в город? Дадут ли транспорт? А правда ли, что медосмотр новичков-патрульных будет проходить прямо здесь, а не в приёмнике напротив? А какой цвет ему больше нравится — лиловый или терракотовый, для маркировки образцов? А почему?

Хаген только моргал. В их бойких, бесцеремонных руках он чувствовал себя игрушкой, негнущимся целлулоидным пупсом. От медсестёр разило шипучкой, лимонной фрезией, медово-сладким жасмином. Теперь они щебетали о своём, о девичьем. Часто повторялось имя какого-то Вилли. О нём говорили с восхищением и укоризной. С назидательным предвкушением — ах, какой проказник! Если Территория и припекала мозги солдатикам, то этих добродушных кобылиц она, кажется, не трогала. А может, просто привыкли.

О самой Территории и утренней прогулке вопросов не задавали. Видимо, на этот счёт существовала какая-то инструкция.

Напоследок Хаген получил серию уколов в неожиданные места и — что уж совсем неожиданно — острый птичий поцелуй от самой миниатюрной из сестричек, барышни Элен.

«Не понимаю, — думал он, вышагивая по бесконечным коридорам в сопровождении рослых, румяных опекунш. — Как это устроено? Как устроено человеческое сознание? Как вообще монтируется одно с другим: беспечный женский смех, забота, интрижки, флирт, поцелуи, дружеские подначки, радио с закольцованной „Розамундой“, суета вокруг продуктовых талонов, кассы взаимопомощи и хоровые кружки, с одной стороны, и грязь, кровь, унижения, поставленная на поток живодёрня — с другой. Это же какой-то вывих, излом пространства — уместить всё в одной комнате, расставить мебель, не запнувшись…

Лагерь „Моргенштерн“ — слышите, Инженер? — лагерь! Не научный городок, не место для бивуака. Меня не пустили, но я видел: колючие проволочные петли под напряжением, номерные бараки, бритые головы — обезьянки, обезьянки… Кто они — политзаключенные? Или просто брак, мусор с высоким эмпо? У медсестричек тёплые руки. Они бинтуют Морица, который танцует. Я тоже буду… или всё-таки нет?»

«Он меня убьёт, — подумал он, когда впереди показалась полупрозрачная дверь бокса. — Повзаправдашнему. Не останавливаясь на полпути. Я боюсь? — признался он с колотящимся сердцем, замирая на пороге, вцепляясь в мгновение между „вне“ и „внутри“. — Да, да, чёрт возьми, я боюсь! Никогда и никого я не боялся так, как его. Если бы можно было повернуть, развернуть… Ах, если бы…»

Если бы…

***

Внутри было свежо, даже морозно. Кондиционер работал на полную мощность.

Где?

— Франц отдыхает, — пояснил Кальт, правильно расшифровав его беспокойство. — Приводит себя в порядок. Немного запачкался…

Сам он сидел на краю кушетки, поддёрнув брючины и аккуратно разложив полы халата. Вся его поза олицетворяла ожидание.

Запачкался…

— Он ведь не ошибся, — сухо сказал Хаген.

— А, блокада подействовала. Вы стали разговорчивее. Бок ещё болит?

— Нет.

— А болел?

— Нет.

Узорчатая, в заячью лапку, поверхность пола предоставляла много пищи для размышлений. Хаген предпочёл с головой уйти в созерцание. Слишком холодно, а наложенная сёстрами повязка не грела, наоборот, пережимала сосуды. Бесполезная вещь. Даже сквозь толстый слой марли он ощущал давление чужого присутствия.

Давление. Присутствия. Новая физика. А всё-таки тяжело…

— Франц увлекся, — сказал Кальт так же сухо, в тон. — Привнёс в дело посторонние мотивы. А мог бы сработать лучше и чище. Я обращаю внимание не только на результат, но и на процесс. Тем более, что и результат получился аховым. Как я в таком виде покажу вас Лидеру? Он, знаете ли, большой эстет.

— Покажете кому?

— Вы слышали.

— Вы сказали — «Лидеру»!

— Именно. Сейчас немного подлатаю вам плечо — с укусами Территории лучше перестраховаться, — а потом мы кое-куда прокатимся. Я скажу всё, что следует, а вы будете держать спину ровно, сохранять на лице нужное выражение и молчать. С выражением, конечно, швах… Может, оно и к лучшему, что вам подкорректировали мимику. В крайнем случае, можно будет списать на нервный тик. Я всегда так делаю.

Хаген не удержался, метнул взгляд выше, выхватив из фоновой мути угловатые колени — на раз, выпирающий сквозь ткань халата уголок блокнота — на два, и лишь на третий, коронный, заход — резко очерченный порог подбородка, ироническую складку в углу рта. Раз-два-три, выше не смотри…

— Лидеру, — повторил он недоверчиво.

— Видеосвязь, не рассчитывайте на многое. Рукопожатий не будет, всего лишь пара минут общения. Но чтобы их получить, нужно поторопиться. Выезжаем через полтора часа. Франц как раз успеет восстановиться, а вы — пообедать. Сегодня у вас волшебный день: танцы на Территории, встреча с Лидером… Есть и третий волшебный подарок — о нём узнаете своим чередом. А сейчас…

Он поманил пальцем, похлопал по кушетке рядом с собой. Хаген сделал над собой усилие и приблизился, оставив самого себя где-то позади, невесомо парящим за пределами этого страшного бокса, пропахшего спиртом, мясом и тщательно затёртой кровью.

— Вы как на эшафот вступаете, — заметил Кальт с некоторой досадой. — Садитесь!

Он подтянул Хагена за здоровый локоть и заставил опуститься рядом. Его прикосновения были профессиональными, точными, деликатно твёрдыми, оглушающими — Хаген вытаращил глаза и задышал, ватная тишина напомнила погружение в воду: сквозь мерцающую бутылочно-аквамариновую толщу он видел искажённые линии, цветовые пятна, квадраты и прямоугольники, отвлекающие от главного — ярких, пронзительных центров, окружённых серебристой радужкой. Затмение. Он моргнул, и изображение сфокусировалось, снова расплылось и опять…

— Эй-эй…

Что «эй»? Он отшатнулся, изо всех сил, и чуть не свалился с кушетки. Обхватил себя за плечи. Его трясло.

— Тш-ш-ш, — сказал Кальт. — Ну тихо, тихо. Всё, всё. Не трогаю. Да что же такое?

Он был изумлён. На этот раз неподдельно.

— Дышите, ну! И… нет, не понимаю…

Он резко встал, наклонился, навис и вдруг исчез, переломился в коленях и ухнул вниз — и оказался перед Хагеном, зрачок в зрачок, близко, но на расстоянии, на самой границе переносимости.

— Как вас зовут? — спросил он быстро, требовательно.

— Хаген.

— Не то.

— Не знаю. Прекратите! Почему всех так интересует мое личное имя? Оно есть в документах.

— А я хочу, чтобы вы его произнесли.

— Юрген.

— Юрген, — повторил Кальт. По его лицу прошла тень. — Юрген? Юрген… Нет, не так… Йорген. Вы же Йорген?

— Нет!

— Да. Я не ошибаюсь. Йорген. Хотя в ваших краях… — он оборвал себя, поморщился. — Ложная память?

— Наверное.

— Наверное.

Секунду-другую они мерили друг друга взглядами, тяжело дыша.

— И всё-таки Йорген. Реестр тоже может лгать.

— А вы?

— А я — Кальт. Я не лгу. Нет необходимости.

Он выпрямился и застыл, покачиваясь, постукивая пальцем по ключице, с выражением нормальной, живой обескураженности.

— Интересно. Очень интересно. Юрген-Йорген. Йорген…

— Не надо! — попросил Хаген. — Неприятно, когда так…

— Вижу. Странно. Придётся привыкать. Мы довольно много времени будем проводить вместе. Странно. Я подумаю. И дайте всё же заняться вашим плечом! Я уже смирился с тем, что мне придётся таскать вас за собой в качестве перспективной тени, но терпеть на закорках ещё и медбригаду на выезде — это уже слишком, даже для меня. Отвернитесь и перемножайте числа. Займитесь высшей математикой. Вы игротехник — вспомните экспоненту психофизической функции для каждой модальности. Стисните зубы и потерпите. Йорген, Йорген… ладно!

Он опять присел рядом, зазвякал стеклом, надавил, укусил тонко и больно. Плечо сразу онемело.

— Вот так курьёз. Как же мы будем работать?

— Никак.

— Да бросьте!

Он сноровисто и деловито проделал требуемые манипуляции, хмурясь, но терпеливо пережидая, пока Хаген преодолеет очередной приступ отвращения.

— Я подниму ваше дело и посмотрю, кто вас формировал. Тут что-то не то. Интересно. В самом деле, интересно. Но, конечно, не так интересно, как то, чем мы с вами займёмся! Маленькие каникулы и много-много работы.

Свет, проникающий сквозь решётку окон, крошился неправильными кубиками как грязный сахар. В оранжевой столовой на втором этаже, целиком принадлежащем научникам, Группа пила чай или только готовилась к чаепитию, проходя санобработку, показывая медикам свежие ушибы, ожоги и вмятины на оловянных поверхностях. Так или иначе, одно место за столом предназначалось ему. А ещё в загашнике лежал неиспользованный хук слева для Морица.

О чём я думаю?

Свободной рукой он потёр гудящий висок.

Кто меня формировал? Он поднимет дело и обнаружит, что оно сфабриковано. Тупик.

Йорген. Почему Йорген?

— Высшая математика, — напомнил Кальт. — Вы ещё помните связь между пределом и интегралом? А как у вас в Отделе со статистикой? Все ли владеют основами структурного моделирования? Не забывайте дышать, я уже почти закончил. Всё проходит, пройдёт и это. Не печальтесь, Йорген! Сойдите с эшафота.

— Не называйте меня так. Пожалуйста!

— Использовать чужие имена не в моих правилах. Хорошо, сойдёмся на том, что я буду называть вас так, как подскажет момент. Думаете, логика противоречит интуиции? Ничего подобного, они преотлично танцуют вместе. Вот и всё. Вы помечены, но остались живы, это ли не повод для праздника? Сегодня вообще-то праздничный день, мои химики получили новый заказ. Подозреваю, что в «Абендштерн» нас ждёт апфелькухен с сюрпризной монеткой. Никак не могу истребить эту варварскую традицию.

Кушетка застонала, и на смену сгустку напряжения, заставляющему топорщиться кончики волос на всём теле, пришла прохладная разреженная пустота. Терапист отодвинулся куда-то далеко. Чем-то щёлкал, что-то переставлял, добиваясь ещё большего порядка. Хаген рассматривал босые ноги. Ноготь на большом пальце треснул до основания, в трещине запеклась кровь.

— Почему патрульные не любят научников? И наоборот.

— Потому что моих солдатиков лучше кормят. Всё тривиально. Вы бы тоже сходили подкрепились. Боюсь, что следующий приём пищи ожидает нас, когда уже совсем стемнеет. Что-то вы совсем приуныли.

— Оставьте меня здесь, — предложил Хаген. — Я мог бы работать на Территории.

— Может быть, — рассеянно сказал Кальт. — Я обдумаю. Решать не вам. Привыкайте к тому, что решать за вас буду я. В таком положении есть свои плюсы.

— Хотите, чтобы я стал пешкой?

— Я хочу, чтобы вы не прыгали через клетку. Всему своё время. Техник дорастает до мастера, шашка выходит в дамки, пешка становится ферзём… И только вы лезете в водоворот, не зная брода. Берите пример с Франца, он мудрее вас.

— И сколько у него осталось шансов? Если учесть, что сегодняшний он использовал.

— Кажется, я начинаю догадываться, почему он его использовал. Вероятно, я был слишком строг. Йорген, будьте внимательнее. У меня слишком мало времени. Но часть его я всё же потрачу на вас. В надежде, что это окупится.

Подёргивание мышц на его лице могло означать всё, что угодно. К примеру, улыбку.

Или нервный тик.

Глава 11. Лидер

Солнце блуждало по небу как проклятое. Дошло до края и отправилось назад. А потом и вовсе растворилось в промельках и проблесках, в условно южном, предгрозовом мрачноцветии — поди догадайся, сколько там осталось до конца представления.

Изолированный от сервера браслет нёс откровенную чушь, сообщая, что текущее время — два часа пополудни. Показатели атмосферного давления и влажности тоже вызывали сомнения. Температурный индикатор дрожал и подпрыгивал, сигнализируя о выбросах лавы и стылом безмолвии космических дыр. В действительности же было прохладно, сыро и по-весеннему ветрено.

Когда они вышли во внутренний двор, помеченный литерой «E», оказалось, что всё на мази. Автомобиль лоснился начищенной улыбкой, и точно такие же улыбки сопровождали их на пути, широкие, вкрадчивые, сделанные на заказ. Комендант приветственно взмахнул рукой и тут же заспешил к воротам, засигналил солдатам, высунувшимся по пояс из будки. Воздух был пропитан болезненным оживлением, с каким провожающие ждут отхода поезда.

Хаген представил себя цирковым животным — тюленем на ковровой дорожке. Каждое движение было отрепетировано, а высокий человек, вышагивающий по правую сторону от него, держал невидимый кнут и мнимый пряник.

Всё было готово, за исключением одного. Кое-кто ещё отсутствовал.

«Он не сможет», — решил Хаген, но Франц смог. В последний момент вывернул откуда-то из-за угла и заспешил, пошатываясь. Добрёл до машины, тяжело опёрся о капот. Безнадёжно и глубоко задумался.

— Э, нет, — сказал Кальт. — Поведу я. А ты — назад.

Франц беспрекословно полез на заднее сиденье, завозился там, устраиваясь. Не дожидаясь команды, Хаген распахнул дверцу и опустился рядом с водителем.

— Скажи «прощай», скажи «до свидания». Пристегнитесь. Поедем быстро.

Они рванули с места, удирая от стремительно надвигающейся грозы. Дезертировали с поля боя.

Когда-нибудь, когда-нибудь. Я вернусь когда-нибудь.

Когда-нибудь — намного лучше, чем никогда.

Дорога шла под уклон, пологая и скользкая, покрытая наледью. В синеватой дымке вдали виднелись холмы с угольными проплешинами оттаявшей земли. По обе стороны от обочины земля тоже оголилась, её выстилал уродливый кустарник, похожий на колючую проволоку. Дальше начиналась зона редких искривлённых деревьев с перепутанными ветвями, грибообразными наростами и утолщениями на стволах, покрытых кремнистой, поблёскивающей на свету корой. Безрадостная картина.

— Вы ничего не съели, — сказал Кальт. — Если так пойдёт дальше, придётся кормить внутривенно. Или через зонд.

Хаген промолчал. Его мутило, и даже мысль о еде казалась надругательством над природой. Он попытался мысленно простроить прямую «Моргенштерн» — «Абендштерн», но понял, что заблудился в созвездиях.

Это Территория. Умственная самодисциплина. А не получается — валится, как сквозь сито.

Он едва сдержал зевок. Стрелка спидометра неумолимо ползла к максимуму, но скорость практически не ощущалась. Хаген отметил это без особого удивления. Гораздо больше его занимала предстоящая встреча с Лидером. Он вдруг осознал, что ничего не знает о человеке, портретами которого были увешаны все общественные места, изречения которого подавались в качестве эпиграфа на всех семинарах, проводимых в игроотделе.

Уж не скучаю ли я по Отделу?

— Всё познаётся в сравнении, — тихо произнёс Кальт, умудрившись каким-то образом прочитать его мысли. — Посмотрите вокруг. Вам кажется, что у нас очень много жизненного пространства? Увы, это бесплодная земля. Хорошо там, где нас нет. Так просто — зачеркнуть, поставить крест; клякса, помарка, смятый черновик. А впереди — молоко и мёд, цветущие луга, колосистые поля, места, где нас, конечно, ждут…

— О чём вы? — спросил Хаген. — Не совсем уловил, к чему вы клоните.

— Я работаю над вашим идеологическим созреванием. Или над своим. Эту серию упражнений лучше выполнять совместно. Райген, райген. Жаль, Франц не может принять участие. Кажется, он спит. Утомился вбивать вам в голову азы техники безопасности.

— Я не сплю, — вяло откликнулся Франц с заднего сиденья. — Я слышу…

— Закрой глаза, — посоветовал Кальт. — И отдыхай. Тебе нужно как следует отдохнуть, я немного погорячился. Никто из нас не совершенен. Ничего, ещё пара-тройка формальностей, и мы на свободе и сможем развязать галстуки. Сегодня-завтра у нас каникулы.

«И вновь Франц оказался у меня за спиной, — подумал Хаген. — История повторяется. Я словно хожу кругами, но мы всё ближе и однажды столкнёмся, сойдём с рельсов. Кто-то из нас».

Ветер, пробивающийся сквозь нитевидную щель от не до конца поднятого бокового стекла, холодил висок и ушную раковину, доносил едва слышный тонкий звук, похожий на свист. Этот звук обрывался и возобновлялся с настораживающей периодичностью, а потом вдруг исчез, растворился в сплошном белом шуме.

— А ведь я перепутал, — заметил Кальт. — Райгены не практикуют как форму обучения. От них отказались давным-давно. Проводят разве что в Центре Адаптации, вместо зарядки. Вы ведь бывали в Центре Адаптации?

— Однажды, — ответил Хаген, запуская ногти в мякоть ладони. — Заходил с проверкой.

— Знаю. И что думаете?

— О Центре?

— Об адаптации. Вы же понимаете, что происходит подмена понятий? Адаптация означает приспособление, означает согласие и принятие, а тут, подозреваю, мы имеем дело с глухим сопротивлением… ну вот, примерно, как в вашем случае. Разумеется, это шелуха, наносное. Я имею в виду, конечно, Центр. Ваш случай куда более интересен. И всё-таки там тоже присутствует подмена понятий. Согласны со мной?

— Как скажете.

«Я должен его убить! — думал Хаген, искоса поглядывая на тераписта, чугунно влитого в водительское кресло. — Он же как дым: атакует, пропитывая. И он знает про Центр — а не знает, так догадывается. Марта, Марта… тс-с-с! Сам как дым и внутри — детектор дыма, детектор атмосферных сдвигов, сейсмических возмущений. Академия Хель. Сколько их таких приходится на каждый выпуск? Или это особенный, юбилейный, медальный вариант? Ох, Пасифик, у нас проблемы!

Убить. Ликвидировать, как это называется у разведчиков. Что же всё-таки содержалось в задании? Пасифик. Нет, конечно, нет. Отсебятина. Но Инженер сам признался, что не до конца понимал, что творится за Стеной. Я знаю лучше. А, может, это как раз тот случай, когда инициатива спасает идею?

Убить. И как я должен его убивать? Взвиться, взвыть, вцепиться в горло по-собачьи, рвать зубами? Сейчас, именно сейчас, пока Франц в отключке, я бы мог… я мог бы…»

— Не глупите, — сказал Кальт. — Лучше вздремните, пока есть возможность. Йорген.

Определённо, он улыбался.

***

Выяснилось, что насчёт апфелькухена он как в воду глядел.

Лаборатория «Абендштерн» уже не казалась необитаемой. В ярко освещённом холле сновали люди: белохалатные женщины со строгими причёсками; возбуждённые, без конца окликающие друг друга техники из разных подразделений: об этом говорили вензельные нашивки на униформе; солидные дамы-безопасницы; шушукающиеся санитарочки; наконец, какой-то всклокоченный господин в малиновой рубашке — с ним Кальт поздоровался особо, хотя и без рукопожатий: они отвесили друг другу корректные поклоны и сразу вполголоса заговорили о своём, не обращая внимания на суету вокруг.

Была здесь и сестра Кленце. Под всеобщие аплодисменты она вынесла знаменитый пирог на серебряном подносе. «Хох», «хох» — зазвенели голоса, кто-то сунул Хагену бокал с рубиновой жидкостью, густой и ароматной как райские яблочки. Он машинально отхлебнул и не разобрал вкуса: в просвете смыкающихся и размыкающихся тел мелькнул изумрудный треугольник и глаза с медовой радужкой. Он подался вперёд, расплескав напиток. «Осторожнее!» — укорил бархатный мужской голос. «Возьмите», — Хаген всучил его обладателю тяжёлый бокал и шагнул вперёд, вытягивая шею. Тоте помахала ему планшеткой.

— Я рад, — звучный голос Кальта без труда перекрыл всеобщий гомон. — Счастлив поздравить доктора Шефера с очередной победой. Вы знаете следующую цель, и, я не сомневаюсь, скоро предложите Райху что-то ещё более впечатляющее. А теперь попрошу разойтись по секциям, сегодня у нас довольно напряженный график. Но прежде позвольте представить вам нового сотрудника. Юрген Хаген, прошу любить и жаловать!

Затянутый в людскую карусель, Хаген потерял Тоте из виду. Его толкали, извинялись, передавали из рук в руки и, когда он всё-таки выпутался, то обнаружил себя прижатым к стойке, а сестра Кленце уже тянулась с платочком, свёрнутым куколем — убрать соринку. Она была всё в том же халатике, на сей раз перепоясанном, и в праздничной блузке с воланами под самый подбородок.

— Герр Хаген! Что же с вашим лицом! Какой кошмар! Да как же это вы? Ах, какая жалость!

— Да-да, — нетерпеливо согласился он. — Тоте. Вы заметили, здесь была фрау Тоте? Что она здесь делает?

— Ах, но герр Хаген! — сестра Кленце округлила глаза. — Фрау Тоте работает у нас.

— Не у вас — на Фабрике! Я видел её там.

— А чему удивляться? Фрау Тоте — ценный сотрудник. Правая рука доктора Кальта.

— Сколько же у него правых рук?

— Достаточно, — подсказал Кальт, приобнимая и фиксируя его за плечи. — Фрау Кленце, доверяю вам моё приобретение. Видеоконференция через двадцать минут, будьте любезны, сделайте всё возможное, чтобы обеспечить фотогеничность. Не переодевать, просто привести в порядок. Сделать что-нибудь с волосами. На ваше усмотрение. Встретимся в главной переговорной.

— Пойдёмте со мной, мой бедный герр Хаген, — задыхаясь и немного в нос произнесла сестра Кленце. — Пойдёмте со мной, мой бедный, усталый путник!

Когда она повернулась, готовая показывать путь, Хаген понял, что висит у неё на поясе — изящные вещицы в штучном, дизайнерском исполнении.

Магнитный ключ, наручники и электрошокер.

***

— Говорить буду я, — напомнил Кальт. — С вас — парадное приветствие, по всей форме, уж будьте любезны, потом шаг назад, шаг в сторону… Что такое, Клаус?

Вихрастый паренёк-оператор уже давно вился перед ним, пытаясь привлечь внимание.

— Райхканцелярия запросила параллельное подключение. Лидер одобрил. Через семь минут. Просто, чтобы вы знали.

— А, — сказал Кальт. — Хорошо.

По его лицу пробежала тень недовольства.

— Осложнения? — с робкой мстительностью осведомился Хаген. Сейчас он ощущал себя уже не цирковым животным, а ребёнком, для чего-то приведённым на взрослый праздник. Чистый воротничок, отмытая шея, тесная парадная одежда. Обработанную спиртовыми салфетками кожу сводило и зверски щипало. Хотелось почесаться, но нельзя — смажется грим. Он всё же почесался и нетерпеливо отмахнулся от оператора, что докучливо сопел над ухом, лез холодными неловкими пальцами, толкался, поправляя микрофон.

— Никаких осложнений. Всё готово? Начинаем.

Дверь откатилась в сторону, явив просторный кабинет, в центре которого во главе прямоугольного стола уже расположился самый влиятельный человек — Лидер, райхcканцлер, основатель партии «Единство», верховный главнокомандующий вооружёнными силами Райха, Алоиз Райс.

Ходили слухи, что в последнее время его здоровье несколько ухудшилось. Такие разговоры не приветствовались, но очевидно, в них содержалось зерно истины: вблизи лидер выглядел ещё более бледным и истощённым, чем на портретах и фотографиях.

Он был одет в простой серенький китель, окантованный по воротнику и обшлагам белым шнуром. Сочетание цветов убивало даже намёк на живость, узкий лоб со сдвинутой набок чёлочкой принадлежал чахоточному. Химический румянец на впалых щеках лишь усугублял впечатление: лидер страдал от тяжёлой болезни и не слишком пытался это скрывать.

Засмотревшись, Хаген едва не упустил момент и вскинул руку, лишь получив чувствительный толчок сбоку. Приветствие тоже прозвучало как-то скомкано. Хаген совсем стушевался. Искусно сконструированная улыбка тераписта предвещала скорый приход антициклона с резким понижением температур.

— Добрый день! Ну проходите же, проходите, доктор, — у Райса оказался низкий, приятный баритон, слегка разбавленный дребезжащими нотками. — Давно вас не видел. Кто это с вами, Айзек? Обычно вы являетесь один. Телохранитель или помощник?

— Ну что вы! Я бы не позволил себе явиться на встречу с телохранителем, — заверил Кальт. — Это мой новый ассистент. Вы всегда проявляли интерес к исследованиям, и мне показалось, что вам захочется взглянуть на того, кто будет помогать в реализации ваших проектов.

— Конечно-конечно, мне интересно, — тщедушный человечек в сером кителе так и подался вперёд, выставив подбородок и мучительно сощурившись. — Ну-ка, ну-ка, и кого же вы мне…

— Мой сотрудник прибыл прямо с Территории, — извиняющимся тоном предупредил Кальт. — Шаг вперёд, Хаген! — Только что с передовой, даже не успел переодеться. Сегодня утром принял участие в боевых действиях. Говорят, что научникам спокойно живётся, сами видите, что это не так.

— Про вас говорят и не такое, но не стану же я всему верить, — пошутил Райс. Маленькие глазки доброжелательно осмотрели, ощупали Хагена с головы до ног и обратно. — Значит, ассистент?

— Так точно, — отчеканил Хаген, физически ощущая эманации недовольства, исходящие от тераписта. — Так точно. — И вытянулся во фрунт, залихватски стукнув каблуками. Раскалённая игла прострелила позвоночник, а вторая — наискось проткнула плечо. Лишь усилием воли удалось сохранить бравое, туповатое выражение с примесью восторга и готовности к рывку. Наверное, он слегка переборщил: тонкие губы Райса не сдержали улыбку.

— Вольно-вольно. Вы бы хоть подлечили его, Айзек. Такое располагающее лицо. Сразу видно, умница, интеллектуал, типичный норд без этих новомодных завихрений. Ведь без завихрений, Айзек? Никому не верю — вам поверю.

— О да, — серьёзно подтвердил Кальт. — Типичен как гвоздь. Прозрачен как стекло и так же чист, и предан своему лидеру и отечеству.

— Отрадно слышать. Что же, хороших работников следует поощрять.

— Прочу его в мастера, — интимно подсказал Кальт, жестом приказывая Хагену отступить обратно в угол.

— Ничего не имею против. Садитесь, Айзек. Откуда ваш протеже? Конечно же, из Хель?

— Вы удивитесь, но нет. Университет в кои-то веки смог подарить нам нечто полезное.

— В самом деле, удивили, я как раз принял решение его закрыть. Обсуждали вчера во время обеда и, знаете, Фелькер со мной согласился. «Болезненно, но нужно, — выразился он. — Стране нужны воины, а не теоретики». Пафосно, он всегда надувает щёки так, что даже смешно, но ведь главное — суть. А суть верна. Но это, конечно, не про вас и не про вашего помощника. Он ведь без завихрений? Ценно вдвойне. Но где вы собираетесь его использовать?

«Как вещь, — подумал Хаген. — „Использовать“ — в этом весь Райх. Ну-ну, так где?» Он напряжённо ждал ответа, который запаздывал.

— Он возглавит исследовательскую группу на Территории, — Кальт ронял слова с осторожностью, скупо, нехотя, то ли пытаясь уничтожить интерес к своим планам, то ли наоборот, рассчитывая его подогреть. — Я полагаю… проект «Ложная память». В рамках вашего… особого задания.

— Насчёт особого задания… — Райс нахмурился, затрещал пальцами. — Я рад, что вы заговорили о нём, Айзек… Этот проект, я им действительно увлечён, вы знаете, но встал вопрос о приоритетах.

— Мы это обсуждали.

— Времена меняются, Айзек. Иногда они требуют новых решений.

— Мне казалось, я дал вам достаточно новых решений. Не далее как вчера…

— Вот вы и расстроились, — заметил лидер, омрачаясь сам и начиная раздражаться. — Конечно же, я должен вас поздравить. Я собирался. Вы меня отвлекли. Вы… О, — прервал он сам себя. — Вот и они. Я попросил Улле присутствовать при нашем разговоре. И ещё министр здравоохранения…

***

Голографические изображения возникли так внезапно, что Хаген не успел приготовиться и его реакция вновь слегка запоздала. Полный человек, появившийся по левую руку лидера, кивнул присутствующим и поднял ладонь в малом партийном приветствии. Его сосед отрекомендовался по всей форме, лидеру пришлось прервать его многословные излияния.

Кройцер извинился. Ноздри его раздувались, а выпуклая грудь, усеянная значками, вздымалась и опадала, как будто её распирали невысказанные слова. Взбитая шевелюра и жидковатые усики смотрелись довольно глупо, хоть и не без претензии на оригинальность. «Болтун и скандалист», — квалифицировал его Хаген, переводя взгляд на первого, молчаливого. Министр финансов интересовал его куда больше.

Состав райхканцелярии подвергался бесчисленным кадровым перестановкам. Лидер требовал свежей крови, подразделения создавались и уничтожались, их руководители менялись со скоростью света, а оплошавшие — пополняли население трудовых бригад и лагерей. И только ведомство Улле стоически выстаивало в этих бушующих водах.

Сотрудники Улле не болели и не уходили в отпуска. Их количество не прирастало, но и не уменьшалось: создавалось впечатление, что они готовы жить и работать вечно. Наслышанный о порядках в Отделе финансового контроля, Хаген желал взглянуть воочию на легендарного человека, уподобившего Райх «стальной машине, нуждающейся в техосмотре». Судя по всему, техосмотр шёл полным ходом. Да так, что пух и перья летели.

— Кто это? — сразу же спросил Улле, как только с формальностями было покончено. — Почему посторонние?

— Не дёргайтесь, Мартин, этот солдат — новый помощник доктора, — добродушно сказал лидер. — Вместе они согнут земную ось. Правда, Айзек?

— Несомненно, — подтвердил Кальт. — Если мне не станут мешать. А мне уже мешают.

— У вас странное понимание задач финансовой службы, — брюзгливо ответствовал Улле. — И это при том, что в обсуждении плана развития вы принимали самое деятельное участие. Но то, что творится теперь, я могу расценивать как саботаж. Да, как саботаж! Я посылаю запросы — мне не отвечают. Я пытаюсь связаться лично — меня игнорируют. Моих людей разворачивают на пороге, вместо отчётности приходят отписки, вместо заполненных сводных таблиц — фантастические цифры, взятые, очевидно, с потолка. С таким же приёмом, насколько мне известно, столкнулся Кройцер.

Монотонный голос противоречил возмущению, которое он тщетно пытался передать. Низенький и коренастый, Улле походил на старшего бухгалтера, слабо сознающего торжественность момента. Он распекал Кальта так, как распекал бы своего заместителя, и адресовался к лидеру, как к начальнику банка — угодливо, но прохладно, без излишнего подобострастия.

Кройцер вёл себя более экспрессивно.

— Вы забываетесь! — захлёбываясь, объявил он, как только ему дали слово. — Такое чувство, что вы ни во что не ставите мои указания! Почему я узнаю о завершении испытаний от посторонних людей? Мне смеются в лицо!

— Это прискорбно, — прокомментировал Кальт.

— Я должен вас поздравить?

— Было бы желательно.

— Но вы действовали совершенно самостоятельно! Самовольно! Я не давал разрешения на испытание новой партии «Тайфуна-С»!

— Виноват, — сказал Кальт, в совершенстве имитируя интонации Франца. — Я виноват, мой лидер… И министр, конечно.

— Он надо мной смеётся, — горестно заключил Кройцер, обращаясь к лидеру, словно ища у него защиты. — Этот человек. Мне сложно с ним работать.

На этом он не остановился. Повторяясь, сбиваясь и путаясь в деталях, он перечислил десятки прегрешений, каждое — страшнее предыдущего. Кальт лишь задумчиво кивал. На словах «государственная измена» он сказал: «А!» и вновь замолчал, ввергнув присутствующих в некоторое недоумение.

— Всё это ерунда, — сказал Улле. — Давайте не будем отвлекаться. Мне нужен полный отчёт, Айзек.

— Зачем?

— Для статистики.

— Неправда.

— Что вас смущает?

— Вы лезете в мои исследования.

— Здесь нет «ваших исследований», доктор! Есть государственные проекты, на которые выделяется финансирование. И если какой-то проект кажется более перспективным, то именно ему и дают ход в первую очередь. Под перспективным проектом я разумею ваш интеллектуальный инкубатор, работающий на военную промышленность. Вы отлично умеете создавать команды, я признаю это. Вы их мотивируете, я также готов это признать. Но мы должны видеть, на что тратятся средства. Подозреваю, что существенная их часть уходит на побочные направления. Важные, но не приоритетные.

— Например?

— Ваш «нулевой человек». Остроумно. Но это скорее философский вопрос, нежели практическая разработка. А сил, времени и ресурсов тратится немало. Ресурсов, которых у нас попросту нет. Я выражусь проще: у нас пустые карманы. Их нужно наполнить.

— Я ещё не начал работать в полную силу, — сказал Кальт.

— И не начнёте.

— Что такое? Проект заморожен?

— Скорее, приостановлен. Мы решили, что все лаборатории должны сосредоточиться на текущих нуждах.

— Север?

— Север.

— Красота, — сказал Кальт. — Калейдоскоп проектов. Вот и решена проблема выбора. Как ни поверни, получишь один и тот же узор. А почему?

— Вы философ, — снисходительно сказал Улле.

— Я практик. А вот вы собираетесь прогуляться на север с голым задом.

— Не вы ли уверяли меня, что зад вот-вот будет прикрыт? Вы и ваш Вернер. Сводки с Территории, которые вы присылаете в последнее время, — тоже липа?

— Всё сложнее, чем вы думаете.

— Я слышу эту песню уже целую вечность, — сказал Улле. — Выучил наизусть. Иногда мне кажется, что ученые, даже самые талантливые из них, рождаются с каким-то дефектом лобной коры. Я правильно говорю, доктор? Проблемы с функцией планирования. Вы сами ратовали за северную кампанию. А когда дошло до дела, вдруг пускаетесь в рассуждения, похожие на бред. Жонглируете всеми этими умными словечками. Довольно! Всё просто. Давайте договоримся: вы вспоминаете о своих научных аппетитах, когда наши солдаты шагнут за Стену. Не раньше.

— Мои научные аппетиты не мешают вам шагать куда бы то ни было. Хоть на Луну!

— Вы лезете в мой карман, — проникновенно сказал Улле. — Другие тоже, но они хотя бы понимают, что заслуживают удавки и Крематория. Вы же лезете в мой карман, как в свой, да ещё и недовольны, если я начинаю задавать вопросы.

— Здесь нет «вашего кармана», Мартин, — парировал Кальт, с удовольствием демонстрируя свою память и талант к звукоподражанию. — Есть государственные проекты, на которые выделяется финансирование. И если какой-то проект кажется более перспективным, то именно ему я и даю ход в первую очередь.

Кройцер издал лягушачий клокот и возвёл глаза, словно призывая небеса в свидетели. Застиранное лицо Улле приобрело оттенок ржавого железа.

— Вы наглец, Айзек. И мне надоело ваше самоуправство! Мой лидер, прошу прощения за грубость, но это нужно прекращать. У нас осталось пять или семь минут, и я хотел бы поговорить без посторонних. Если можно.

Взоры сидящих за столом обратились на Хагена.

— Ступайте в машину, Юрген, — сказал Кальт устало. — Ждите, я скоро приду. Наш день ещё не окончен.

Хаген выбросил руку — ай-я, плечо! — пристукнул каблуками. Попятился. Голограммы за полированным, блестящим как озеро, столом холодно наблюдали за его отступлением.

— Бравый парень, — сказал лидер. — Не обращайте внимания. Мелкие неурядицы.

— Я понимаю, — отозвался Хаген.

— В самом деле понимаете? Молодчина. Доктор, у вас хороший помощник.

— Убирайтесь, Юрген, — нетерпеливо сказал терапист. В голосе звучала досада. Продолжение беседы обещало стать ещё более напряжённым. Хаген желал бы остаться, хотя понимал, что лишние свидетели не нужны никому из собравшихся.

Допятившись до выхода, он ощутил спиной движение массивной стенной панели и услышал последнюю фразу лидера, обращённую к тераписту:

— И подлечите своего солдата, Айзек! Почему они всегда у вас выглядят такими измученными? Как разряженные батареи. Вы совсем их не жалеете.

С каменной неумолимостью — шшш-с! — дверь закрылась перед его лицом.

— Ну как? — жадно вопросил вихрастый оператор, выныривая из-за кадки с хамеропсом. — Всё закончилось?

— Только начинается, — сказал Хаген, сдирая с себя микрофон и с наслаждением терзая зудящую кожу ногтями. — Уж поверьте, всё только начинается!

Глаза его расширились. Он замолчал.

— Ну?

— Север, — сказал Хаген. — Север — это Пасифик!

— Ага, — согласился оператор. — Ублюдки, жлобьё. Выкинули финт, возомнили себя пупом земли. А кофе, между прочим, уже двадцать марок. А ещё вчера было пять. Так что я не удивлюсь, если начнётся заварушка. Я совсем не против. А вы?

***

А вот и подтверждение!

Он машинально расхаживал взад-вперёд по расчищенному от снега пятачку, чеканя шаг, как на плацу. Вот и результат. Какого подтверждения ещё нужно? Если райхминистры открыто говорят о «северной кампании». В новостях — ничего, но в последние дни было как-то не до новостей. «Ту-ту» — скорый поезд. «Та-та, та-та» — разгоняется и на всех парах — прямо в Стену. Когда? Вот вопрос — когда? Даже скорые поезда движутся по расписанию. Кальт должен знать. Он принимал участие в составлении расписания, а потом передумал. Или не передумал?

Улле — централизатор, Кальт — индивидуалист. Нашла коса на камень. А Кройцер — просто сволочь, балабол, шарлатан, палач, несчастный человек — как ему работать с терапистом? Вот Улле сможет, хватит пороху, а этот — нет, простите, жидковат. И очень хорошо, и великолепно — пусть вцепятся друг другу в глотку. Вивисекторы. И что это за «Тайфун-С»? Похоже на название пылесоса. А по факту — наверняка какая-нибудь убийственная дрянь. Пылесос-истребитель. Адская мясорубка.

Загадки, загадки… Нулевой человек. Мориц обмолвился в прошлый раз, и он решил, что речь идёт о Франце. Этакое изощренное издевательство. Судя по реакции, попавшее в цель. А нет, это тоже какой-то проект. Только имеет ли отношение к вторжению в Пасифик?

«Глупо рубить сук, на котором сидишь, — подумал он. — А с другой стороны, чем рискует Райх? Из производств — только военные, жизнь из милости, наёмники на жаловании. А за Стеной — мягкий климат, возделанные поля, налаженная, сытая жизнь. Правила меняются, рано или поздно это происходит. В Пасифике должны были над этим задуматься, но почему у меня нет уверенности? То, что кажется логичным здесь, не годится там, и наоборот. А я — я мыслю как разведчик или как техник? Когда поезд врежется в Стену — бах, крах, абгемахт! — чем и кем я буду? Брызгами на покореженной стали? Пассажиром? Машинистом?»

Он вздрогнул. Застегнул молнию до самого верха — холодно, холодно. В Пасифике климат мягче, приятнее. В Пасифике весна в полном разгаре, пора нежных подснежников и сиреневых крокусов. Никаких антициклонов. Тянутся вверх стрелочки, сбрызнутые росой, раскрываются к теплу. Далеко-далеко. Он почти услышал голоса, и улыбнулся, когда луч солнца позолотил ресницы.

Подснежники и крокусы.

— Всего лишь сон.

Он ощутил невесомое прикосновение любопытных пальчиков — лоб, брови, губы. Прижался щекой к прохладной ладони. Думал — растает, но ладонь качнулась как зыбкая зыбка, небесная колыбель.

— Ну и что, — шепнул он.

— Хаген спит.

— Ну и что, — согласился он.

Ветер подул прямо в лицо, шаловливый весенний ветер.

— Хаген замерзает.

— Ну и что, — усомнился он.

Кусочек льда скользнул за шиворот, покатился вниз, как на санках, оставляя мокрый след.

— Хаген умирает.

— Вот уж неправда. Вот и нет!

Он распахнул глаза и отшатнулся. Перед ним стояла Тоте.

В кремовом пальто с меховой опушкой, но без шляпки — блестящие белые нити вплетались в мех и исчезали в нём. Наверное, их можно было обнаружить, разгладив и пропустив в пальцах прядь за прядкой, но он смотрел на запрокинутое лицо с яркой острой улыбкой и не мог пошевелиться, потому что заржавел, а ещё перемкнуло проводку.

— Коллега, — нежно сказала Тоте. — Вы изменились. В лучшую сторону. Такие красивые шрамы.

— Чтвздлте? Я нне бжм… ох!

Не удалось. Вторая попытка.

— Упал, — сказал он хрипло.

А потом понял, что забыл включить звук и попытался вновь:

— Упал с крыльца. Оцарапался о принцип. А что вы здесь делаете, фрау Тоте?

— То же, что и вы: пытаюсь успеть за бегом сломанных часовых стрелок нашего шефа. — Она легонько постучала по его груди. Погрозила пальцем. — Мы вскоре увидимся, герр Хаген. Будьте осторожны со своим принципом, носите только в чехольчике и не вынимайте без необходимости.

— До чего же здесь любят слово «необходимость», — сказал Хаген.

— Могу снабдить вас релаксантами. Вы слишком напряжённый.

— Нет уж. Благодарю.

— Не благодарите. Вы же ничего не взяли.

— Я благодарю за прошлый раз. До сих пор ломаю голову, где же я перешёл вам дорогу? Я про добавочные компоненты в вашем «Реадапте».

— Не сердитесь. — Она нахмурилась, огорчилась, улыбнулась, блеснула зубками. — Я же пошутила. И там не было добавок. Всего лишь превышенная дозировка некоторых составляющих.

— Шутить здесь тоже любят. Я заметил.

— Зато, как вижу, вы научились не брать пищу из рук незнакомцев. Что скажете, если предложу вам конфетку?

— Я не возьму, — сказал Хаген. Его лихорадило.

— Не возьмёте, но поблагодарите? В ожидании будущих встреч, потому что я могу предложить что-нибудь другое. Тоже откажетесь? Или сначала развернёте обёртку? Этого требует элементарная вежливость.

— От меня все чего-то требуют. Вежливости придётся встать в очередь.

— У, как вы рассердились! Тронь вас пальцем — взорвётесь. А ведь шеф может сказать вам что-нибудь неприятное, и что тогда случится?

— Ровным счётом ничего, — сказал Хаген. — Я не обидчив. Буду перемножать числа. Займусь высшей математикой. Мне недавно подсказали такой способ.

Тоте рассмеялась.

— Вы уже стали его солдатиком?

— Нет.

— А станете?

— Вряд ли.

— А солдатиком Франца?

— Ни в коем случае!

— А моим?

Он промолчал. Подснежники и крокусы. До чего же холодная весна — так и пробирает до костей. Попрошу у Кальта каменное сердце, — подумал он. — Обещал, ведь никто не тянул за язык. У него есть — много».

— Вот и ваш доктор, — сказала Тоте. — Идите к нему. Он не любит ждать.

В комическом испуге она спряталась за спину Хагена.

Кальт поманил его, позвал:

— Йорген! Сюда. В машину. Мы едем в Траум.

— К ноге, — пробормотал Хаген. — Сидеть. Стоять. Мочиться по свистку.

— Убивать, — подсказала Тоте. — Пиф-паф. Трум-пум-пум. Идите к своему доктору, Хаген.

— Не хочу, — сказал он.

И всё-таки пошёл.

Глава 12. Райх: вид сверху

Над Траумом сгустились тучи.

Ветер обрывал клейкие заплатки со столбов, хлопал парусиновыми тентами, гремел жестяными подоконниками, подгонял прохожих, вспучивая пузырём прозрачные дождевики. А вот и зонтики — жёлтые, лиловые, красные опасные треугольники. Хаген покосился на них с недоверием. Ему было тепло и удобно, он был пойман, связан, заперт и обездвижен, без наручников, без какой бы то ни было химии — простым отсутствием надежды.

Слегка давало о себе знать чувство голода — посасывало под ложечкой, но есть было нечего. Кальт исчез в белом здании «Кроненверк» полчаса назад и навсегда. Окна Отдела выходили на другую сторону, Хаген не мог никому помахать и никто не посылал ему воздушный поцелуй украдкой, спрятавшись в гармошку пыльных штор.

«Рокировка, — сказал Кальт, обнаружив водительское кресло занятым. — Ты уверен?» Франц кивнул — абсолютно. Они произвели рокировку, и Хаген оказался сзади, среди кожаных подушек. Вуф-вуф! Не хватало только ошейника. От нечего делать приходилось разглядывать улицу, всю в слепых пятнах и водных потёках — смазанную акварель, да сверлить глазами белокурый затылок Франца. Через пять минут сверления Франц вытащил из бардачка, аккуратно встряхнул и надел вязаную лыжную шапочку, а ещё через пять — надвинул её плотнее и выразительно посмотрел назад. Он собирался сказать что-то едкое, но вдруг передумал, смирился и застыл в оцепенении, позволяя себя изучить.

Электронные часы на ратуше были в сговоре с Кальтом: прикрылись завесой дождя и лишь подмигивали украдкой. Но и без того было ясно, что ветер и вечер как-то связаны, и в окнах стали зажигаться маяки, тут же отсекаемые расшитыми крест-накрест полотнами.

Знаки. Они проявятся в полночь, как надпись на стене — рунной вязью: эта, тета, треугольник, зигзаг, что-то с множеством палочек, щетинистое как сороконожка, загогулина Р, антенны и маленькая смертельная луна. В конце всегда бывает маленькая луна. Точка. Конец сообщения.

Солдатская колыбельная. Скажите спасибо человечку.

Скажите прощай. До свидания. До сви…

Он всхлипнул, подавился слюной и проснулся.

Ничего не поменялось. По-прежнему дождь простукивал дырявые крыши и зонтики, по-прежнему в водосточных трубах журчала буроватая жижа, порциями выплёскиваясь на мостовую. Гипсовый охотник сидел смирно, боком и в профиль, напоминая красивую, потерянную и уже забытую вещь.

— Что он с вами сделал? — произнёс Хаген вполголоса.

Франц промолчал, но двинул уголком рта, очень узнаваемо. Побарабанил по рулю и ответил, как показалось Хагену, невпопад:

— Жизнь — мозаика. То так, то эдак. Ничего. Я же выжил.

— Было больно?

Хаген сам не знал, зачем это спросил. Уж точно не для того, чтобы позлорадствовать. Ресницы Франца затрепетали, приглушая яркие огоньки. На лице мелькнула тень стыда и ярости, слишком слабая и затухшая самопроизвольно.

— Нет. Не больно.

— Врёте, — возразил Хаген.

Франц усмехнулся:

— Как и вы.

Какое-то время они сидели, прислушиваясь к щелчкам радиатора. На бледных щеках Франца распускались розы.

— Было больно, — произнёс он наконец, смотря куда-то вдаль. — Запредельно. Нестерпимо. Но я знаю, с кем танцую. А вы — не знаете.

— Вы меня ненавидите, — сказал Хаген.

Франц подумал, качнул головой.

— Нет. Но я вас уничтожу.

— Это будет сложно. Кальт решил, что вы должны меня защищать.

— Я буду. Но иногда одно другому не мешает. Я подожду и постараюсь поймать момент.

— Я мог бы уничтожить вас раньше, — сказал Хаген. — Кажется, сейчас у меня появилась такая возможность.

Франц обдумал и это, сосредоточенно и тщательно как всегда.

— Скорее всего, вы правы. Но вы не воспользуетесь этой возможностью. Так что шансов у меня — объективно больше…

Он опять замолчал. Потом спросил:

— Хотите леденец?

— Отравленный?

— Нет. Мятный. Почти натуральный. Так сейчас говорят — «почти натуральный». Вкусный.

— Давайте.

Леденцы и впрямь оказались вкусными. К моменту возвращения Кальта они успели съесть по три и по очереди запить водой из пластиковой бутылки.

***

Кальт принёс на себе полтора литра дождя, запах сигарет, тлеющих проводов и озона. Всё чужое, ничего своего. Привыкший воспринимать людей носом Хаген призадумался бы, но терапист сбил его с толку, бесцеремонно оттеснив хрустящим боком и воздвигнувшись рядом. Его прорезиненный плащ был усеян крупными каплями, в каждой из которых отражался кусочек мира.

— Забудьте про «Кроненверк». Я отобрал вас у Виллема, упрямая вы голова. Был готов купить, но удалось решить вопрос иначе. Возвращать вас в отдел — всё равно, что позволять забивать гвозди микроскопом. Глупо и нерентабельно.

— Он… согласился меня отпустить?

— Ну нет, он протестовал. Кажется, у него были виды на вас. Но я привёл свои доводы, более весомые, и ему пришлось признать мою правоту.

«Доводы, — подумал Хаген. — Где-то я такое уже слышал. Ах, да, у Морица. Мы все поём одни и те же песни и танцуем как заведённые. А вот и хореограф, режиссёр-постановщик. Байдену с ним не тягаться. Для таких танцев он не слишком подвижен».

— Домой, — сказал Кальт. — Франц, вези нас домой!

Он откинулся на подушки, запрокинув голову. Через шею, наискось и до самой ключицы, змеилась едва заметная царапина — заживший старый шрам, исчерканный бледными стежками. «Кто-то хотел, — отметил Хаген. — Хотел да не смог. Сорвалось. Может, Франц? Или тот, кто до меня?»

Сидя рядом с терапистом, он ещё отчётливее осознал разницу в росте. Обычно Кальт слегка сутулился, и его рост скрадывался, маскировался окружающими предметами, перемещениями, событиями, веером вылетающими из рукавов. Но день подходил к концу, иллюзии развеивались. Уже можно было подводить итоги: сначала хозяин — безразмерный волшебник, затем Франц — печальная вещь, а уже потом — он, Хаген, бедный усталый путник с побитой мордой.

Селяви, как говорят в Дендермонде. Или где-то ещё.

— Вы что-то хотели спросить, — напомнил Кальт.

— Что такое «Тайфун-С»?

— Газ. Чертовски экономичный. Из остатков, из объедков, из обрезков-лоскутков. Всё, как любит Улле. И для войны, и для дома, и для сельского хозяйства.

— Я не знал, что вы химик.

— А я и не химик. Я руковожу химиками. Можно сказать, вдохновляю их на открытия. Своего рода научная муза.

— И на ком вы проводили испытания?

— На вредителях, — сонно сказал терапист. Его голова запрокинулась ещё сильнее, он отключался, не обращая внимания на тряску. Видимо, его убаюкивал шум дождя. — Полная и окончательная дезинфекция… дезин…секция… Пять минут и готово, можно прибираться, выносить, наводить порядок… Я засекал время. Пять. Ну, максимум пять-сорок пять…

Фактор неожиданности. И трезвая оценка своих возможностей. Прежде всего — расстегнуть ремень. Дальше произойдёт что-то, мыслимое только в теории. Гипотетическое. Умозрительное. Плохо быть только техником, а не машиной для убийства с отшлифованными до блеска рефлекторными дугами, как этот красавец-штурмовичок, тренированная сволочь. Плохо и неосмотрительно. И всё же, глаза боятся, а руки делают… если приступать, то сейчас — тик-так, тихий час, детское время.

Дело мастера боится.

Хаген задумался, как незаметно отстегнуть застёжку ремня. Схема тела слегка перекосилась. Он чувствовал руки и ноги, чувствовал грудную клетку, составленную из булыжников, чувствовал все бреши в кладке, ранее казавшейся монолитной. Не хватало центра, который мог бы собрать все части воедино. И ведь всё это надо сделать быстро, пока не проснулся тот, другой…

Он повернул голову и наткнулся на безмятежный, синий взгляд того, другого. Без малейших признаков сонливости.

— Скучаете? — сказал терапист. — Так давайте поговорим.

Хаген не ответил. Как-то сразу понял, что можно не отвечать. День завершался, и пьеса стремительно двигалась к финалу. Нужно было позаботиться об оружии, пока он был в лаборатории. Попросить что-нибудь у Тоте. Она наверняка снабдила бы его какой-нибудь хитровыдуманной штуковиной, склонной взрываться прямо в руках владельца. Ну просто шутки ради.

— Только представьте себе, какие бывают совпадения, — небрежно выронил Кальт. — Пока мы беседовали с вашим игромастером, в соседней комнате допрашивали стрелка. Допрашивали шумно, грязно, неумело… Вы знаете, что на Мецгера было совершено второе покушение? Такое же бездарное, как первое, но, по крайней мере, одного из нападавших удалось взять живым. Что с вами? Колика? Не отключайтесь, Йорген, вы не дослушали.

Клики-клак, сказало сердце. Тики-так. Вот-вот. Так-так.

— Вам интересно?

— Да, — отозвался Хаген. — Очень. Невероятно.

— Вот именно. Они невероятно оживились, эти странные люди. Представьте себе, устраивали сходки в публичных местах, прямо под носом службы Дитрихштайна, одну из них чуть ли не в Центре Адаптации. Любопытное совпадение, не так ли? Почему-то я всегда оказываюсь прав. И знаете, что самое интересное?

— Не знаю.

— Дышите, дышите, Йорген! Вы же ходили с проверкой в этот Центр. И ничего не заметили?

— Ничего.

— А вот этот бедный преступный идиот упомянул какого-то техника «Кроненверк». Может быть, он имел в виду вас? Хотя нет, ведь этот лжетехник сочувствовал идеям, что обсуждались эмпо-мусором и дегенератами. Или только притворялся, что сочувствовал. Или же стрелок, простой рабочий парень с линии «Пи-Эр», окончательно съехал с катушек и смешал два события. Вы только поглядите, сколько развилок сюжета. Виллем был настолько заинтригован, что взял дело под свой контроль. И я его понимаю. Но решительно не понимаю, почему у вас так бьётся сердце, Йорген. Напомните, чтобы вам сделали суточный кардиомониторинг.

Теперь они проезжали мимо невзрачной громадины Управления Безопасности. Франц снизил скорость, пропуская «чистые фургоны» с живым грузом Фабрики. Косой дождь хлестал по стёклам, шрапнелью лупил по крыше, отчего казалось, что прямо над головой, отделённый лишь тонкой прослойкой из железа, беснуется маленький человечек в подкованных сталью сапогах.

— А почему же вы не спросите, что случилось с этим горе-стрелком? Ведь я знаю, видел своими глазами. Можно сказать, стоял рядом, когда он умер. Внезапная аритмия, фибрилляция желудочков. Разряд — нет эффекта — разряд — в молоко, в мимо, в бесконечность. Видите, как опасно не следить за сердцем! Ваш игромастер теперь на меня в обиде — а почему бы? Конечно, Виллема тоже можно понять: ещё немного и паренёк раскололся бы как орешек, вывалив свою нехитрую тайну, а теперь сиди-гадай, кто этот техник, что он там делал…

«Никто не вспомнит, что мы были, — думал Хаген, машинально вздрагивая под каплями слов, долбивших прямо в темя. — Никто, никто. Строка в реестре, статус „исполнено“. Точка и ничего после. Они уже взяли Марту? Может быть, и нет. А если да? Вопросы, допросы, подъёмы среди ночи — в час, в три, в пять… Инъекции амитала с кофеином, весёлые таблетки… А потом придёт Байден, зловещий шут, и Векслер со своими инквизиторскими нейрощупами… Нет-нет, они не взяли Марту. Он знает только про меня. Только про меня, пожалуйста! Только…»

— В молчании есть своя прелесть, — заметил Кальт. — Последние пять часов вы вели себя в целом неплохо. Продемонстрировали своё послушание. Я доволен. А теперь покажите мне свою откровенность.

— Я вас ненавижу, — тихо сказал Хаген.

— А, — отозвался Кальт. — Я знаю, знаю. Ничего, Йорген, привыкайте. Это рабочий момент. Он нам не помешает. Продолжайте, вы среди своих. Дорога длинная, а что может быть лучше компании внимательных и неравнодушных собеседников? Франц увлечён навигацией, но будьте уверены, он тоже неравнодушен. И мы внимательно вас слушаем.

— Мне нечего сказать.

— Да бросьте! Я помогу.

— Мне не нужна ваша помощь!

— Как же, помню: вам ничего от меня не нужно.

Его низкий, спокойный голос сам по себе звучал как издевка. Издёвкой было его присутствие — из-за него и без того ограниченное пространство сжималось в кулачок, в мушиный скворечник, в точку абсолютного нуля. Хаген нажал кнопку, опускающую стекло. Никакого эффекта.

— Хотите, буду задавать наводящие вопросы?

— Не хочу.

— Вы присутствовали на встрече друзей. Что думаете о Лидере?

— О каком из? Их было, как минимум, трое.

— Очень хорошо, — одобрил Кальт. — Снимайте грим, Юрген-Йорген, дайте коже отдохнуть. Лидер увидел ваше лицо и оно ему понравилось. А я и не сомневался. У вас отличное лицо, на нём простым двоичным кодом записаны интереснейшие вещи. Кое-что, правда, было накарябано поверх, другой ручкой, но я разбираюсь в хитросплетениях почерка. Нет-нет, не отворачивайтесь, дайте прочитать сноски, весь этот мелкий шрифт, примечания и дополнения. Так что вы думаете об адаптации?

Хаген отвернулся к окну. Пальцы правой руки конвульсивно сжимались, царапая чехол из псевдокожи, левая — вцепилась в ремень. Жёлтые всполохи впереди на трассе означали объезд. Траум остался позади, но дождь продолжался.

Сидящий рядом человек издал тихий смешок.

— Приятно встретить единомышленника-социолога, специалиста по мутациям общественного сознания. Улле часто сравнивает Райх с отлаженным механизмом. Но Райх не механизм, Райх — организм. Система, открытая тлетворным ветрам и всяческим влияниям. А как считаете вы?

— Честно?

— Честно.

— Райх — это раковая опухоль, — сказал Хаген. — А вы — аномальная клетка с неутолимой страстью к делению. Вы заражаете всё, к чему прикасаетесь. К чёрту. Заканчивайте оперетку! Пиф-паф. Мне выйти или вы запачкаете салон?

Он рванул ремень безопасности, но сильная рука прижала его к спинке сиденья. Плечо резануло болью, которую он воспринял как должное.

— Сидеть! — сказал Кальт негромко. — Вашей логикой можно колоть орехи. Одно хорошо — вы мне доверяете, а стало быть, небезнадёжны. Успокойтесь, вы перенервничали и наговорили глупостей. Вот так. Что у вас есть, кроме Райха? Детям и дикарям показывают не буквы, а бусы и картинки. Франц, мы отправляемся на экскурсию! Наш техник серьёзно болен.

***

— Куда вы меня притащили?

Он принял решение сохранять невозмутимость, но не удержался, когда увидел монументальную башню, вход в которую зиял перед ними чёрной дырой.

Вместо ответа Франц слегка подтолкнул его в спину.

— Вперёд, солдат!

— С возвращением, — съязвил Хаген. — Я скучал.

Здание было законсервировано, но не обесточено и тщательно охранялось. Кальт переговорил с охранником, и свет моргнул, сделался ярче, и где-то за поворотом защёлкали-загудели лифты.

— Что это за место?

— Экспериментальный комплекс «Вектор», — ответил Франц. — Одно из самых высоких зданий в округе. И ещё у него есть смотровая вышка.

Хаген попытался сопоставить сказанное с так и не заданным вопросом. Ничего не получилось. Он копнул ещё раз и нашёл сразу два смысла.

— Вы хотите что-то показать? Или сбросить меня оттуда?

— Один из вариантов мне нравится, — сказал Франц. — Угадай, какой.

Уютная кабинка лифта приняла их и вознесла на самый верх, к больнично освещённым коридорам и лестничному пролёту, увенчанному ожидаемой дверью. То ли она была открыта, то ли магнитный ключ Кальта отпирал все замки. Они оказались на круглой площадке с арочными окнами от пола до потолка, но справа обнаружилась ещё лестница и ещё одна дверь, и только преодолев это последнее препятствие, они очутились на смотровой площадке.

— Ого! — воскликнул Хаген, в самом деле превращаясь в ребёнка.

Или в дикаря. Всё, что он мог выдавить кроме, звучало ещё менее членораздельно.

— Вот вам и «ого», — отозвался Кальт. — Можете подойти к ограждению, но не пытайтесь перелезть. Во-первых, не успеете, а во-вторых, это будет самая большая ваша глупость из возможных. Я хочу показать вам Райх. На Луне, с которой вы свалились, не найдёшь таких точек обзора.

Ему пришлось повысить голос, чтобы быть услышанным. Ливень к счастью прекратился, но порывы ветра, едва не сшибавшие с ног, обрушивали мириады мелких ледяных брызг. Разгребая подошвами слякотную кашу и поскальзываясь на каждом шагу, Хаген с трудом добрался до ограждения и повис на нём, впитывая увиденное.

Клубящееся пепельное небо было ближе, и ниже, и намного больше, чем он мог себе представить. Истощившие запас молний грозовые гроздья переместились к западу, а c востока уже наступал новый атмосферный фронт, бодрый и опасный, скрывающий под мантией хлопушки и фейерверки. В разрыве же между тем и этим царило относительное затишье, и если приглядеться, можно было угадать, где появятся вскоре первые, самые крупные звёзды.

А далеко-далеко внизу, под ногами распростёрся Райх.

Как лес, возникающий по деревцу, по выскакивающим то здесь, то там еловым веткам, хаотичным развёрткам кустарника, а потом — и вверх, и вправо, зелёными ярусами, до самого солнца — обрастающий мохнатой ретроспективой без дороги назад, так и Райх проявился в деталях, обломках геометрии — пятна, квадраты, окантованная синим стрела «Кроненверк», золотисто-белым — треугольник Ратуши, потеснённый шахматной клеткой техноцентров. Игральные кости — «Датенбанк», три кристалла — «Нейротех» и поменьше, побледнее, ступенями до самого низа — «Рад-Лаб», «Гебо» и приют лжецов-напёрсточников от науки — «Метеобюро».

А чуть ближе — игла радиовышки, а чуть дальше — кубик на кубике — район партийных общежитий, Парк Славы, военный городок. А вон и купол Цирка, а за ним — синхронное мерцание новых жилых кварталов! Ярко и остро, до рези в глазах. Хаген моргнул. Налетевший ветер смешал краски в крутящуюся спираль. Флик-фляк, слепое сальто! Гудение в ушах всё усиливалось. Рифлёная плита под ногами дрожала и подпрыгивала. «Сейчас нас унесёт», — подумал Хаген и почувствовал, как кренится башня. Кранк! — сказали металлические балки. Кирпичик за кирпичиком… да нет, какой кирпич — сталь и железобетон, блок за блоком, прощай, ласточкино гнездо…

Кто-то надвинул ему на голову капюшон, и шум утих. Башня стояла вертикально и никуда не падала.

— Да вон же! — воскликнул Франц, тоже приникая к ограждению. — «Ти-Инжиниринг». Я даже их погрузчик вижу. А вон, глядите, поезд!

Увлёкшись, в неожиданном азарте он саданул Хагена в бок — левый, но отдача была весьма ощутимой. Хаген охнул, выругался сквозь зубы и вдруг с изумлением, как в первый раз, увидел заводы. А вместе с ними — другой Райх.

Истинный. Огромный.

Слаженный и чёткий.

Как машина.

Он даже рот приоткрыл, до того невероятным в своей простоте было зрелище — несложная, но мощная головоломка и каждый кусочек на своём месте.

— Ого? — беззлобно передразнил его Кальт.

Он стоял чуть позади, подняв воротник плаща, заложив руки в карманы и слегка набычившись, успешно отражая воздушный натиск. Мелкие градины налипали на мокрую ткань, утяжеляя её ещё больше. Коротко стриженные волосы тоже намокли и смёрзлись, поседели от инея. Однако холод его, кажется, не беспокоил — на бледных губах застыл уже знакомый Хагену призрак улыбки, умерщвлённой во младенчестве.

Хаген отвернулся. Ему показалось, что он заметил что-то, не предназначенное для чужих глаз. Наблюдать за преображённым Францем тоже не хотелось, и он сосредоточился на линии горизонта в поисках заветного.

— Стену отсюда не увидать, — предупредил Кальт. — Далеко. Конечно, это не всё, всего лишь Траум. Впечатляет, не так ли? Зато отсюда же — вон там, видите? — вы можете полюбоваться и на Территорию. Сравните, Йорген. Найдите пять отличий.

Он нашёл десять. Тридцать. Сорок пять…

А потом сверху спустилась темнота, и над их головами зажёгся прожектор.

Колесо обозрения совершило полный круг.

И остановилось.

***

— Вот и всё, — заключил Кальт, как всегда бесцеремонно разворачивая его за плечи и подталкивая в нужном направлении. — Нам пора.

В круглой комнате их уже поджидали безопасники с инъекторами, но Кальт жестом приказал им выйти и они послушно загремели вниз по лестнице, прыгая через ступени. А вот Франц остался. Освежённый прогулкой, возбуждённый, в чёрной кожаной куртке с заклёпками и своей дурацкой лыжной шапочке, он насмешливо поглядывал на Хагена и ждал развязки.

— Спасибо за приятный вечер! — сказал ему Хаген. — Впечатлён. Нужно будет повторить при случае.

Терапист стоял, слегка наклонив голову, прислушиваясь к чему-то, что происходило не здесь.

— Какого чёрта? — поинтересовался Хаген. — Что это было? Зачем?

— Я всего лишь показал вам вашу раковую опухоль, — откликнулся Кальт, не меняя позы. — Что же вы так нервничаете? Не понравилось?

— Мне не нравитесь вы, — сказал Хаген. — И мне не нравится, что такие, как вы, прут на север. Сверху это выглядит красиво. Мощно. До тех пор, пока вы не наступите сапогом на чьё-нибудь лицо.

Он задохнулся.

— Ну-ну, — поощрил Кальт. — Продолжайте. Вы же не договорили.

— Разве? Я тезисно. К тому же, поздно. Устал.

— Я рассчитывал, что вы ответите на мой вопрос. Помните? Что у вас есть, кроме Райха?

— Не ваше дело.

— Всё, что касается вас, теперь моё дело. Мы ударили по рукам, мне завернули покупку и пожелали счастливого пути. Я купил вас, Йорген. Вместе с вами я, кажется, приобрёл пакет проблем, но я заставлю вас отработать. Полагаю, мы начнём с глубокого изучения вопроса адаптации.

— Больной ублюдок, — выдохнул Хаген. — Да вы же спятили!

— А вы нет? Мой рассудительный техник! Юрген Хаген, позвольте заметить на правах вашего нового начальства: вы ведёте себя нелепо и странно. Именно это мы обсуждали сегодня с Виллемом. В таких вопросах личная беседа просто незаменима. Ваш игромастер озадачен. Я, признаться, тоже. Что вы натворили, болван? И самое главное — что ещё вы собираетесь натворить?

— Ничего, — сказал Хаген с бессильной злобой. — Я не успею ничего. Вы это хотели услышать? Чего вы добиваетесь? Чтобы я сказал: «Виноват» и прыгнул вниз? Пустил пулю в висок? Дайте пистолет и занимайте кресло в первом ряду. Не то? Тогда чего вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы вы капитулировали, — сказал Кальт. — Мне нужен ассистент, а не ассасин. Мне надоело, что вы только и выискиваете момент, чтобы вцепиться мне в горло. Это забавно, но здорово отвлекает от дел. Сдавайтесь, упрямец! У нас много работы. Идите сюда!

Он шагнул вперёд и протянул руку, которую Хаген отбил — крест-накрест, наотмашь, почти не чувствуя боли.

— Довольно! — произнёс он, трясясь от раздражения. — Хватит! Я вам не вещь! Вам не сделать меня вещью. Я не давал на это согласия!

— Вы правы, — сказал Кальт, осенённый какой-то свежей мыслью. — Вы совершенно правы. Мы обсудим, когда окажемся дома.

Он развернулся и запрыгал вниз по лестнице, грохоча не хуже безопасников.

— Дом — это что? — спросил Хаген у всего, что не могло отвесить пощёчину, — у стен, пола, потолка.

— Дом есть дом, — ответил Франц. — Солдат вроде тебя уж мог бы это знать.

— Я не солдат.

Стены промолчали. Равно как пол и потолок.

— Чёрт-те что, — задумчиво сказал Хаген, начиная спускаться. Ему хотелось побыстрее завершить этот день. А ещё лучше — переписать сначала. От заглавной до точки.

На последней ступеньке он пошатнулся. Франц не дал ему упасть.

— Сверим шансы? — предложил он, напирая грудью, безжалостный и жаркий как триумфальная колесница.

— Мозаика, — напомнил Хаген. — То так, то эдак. И я ещё жив. В отличие от тебя. Мой капитан.

Глава 13. Система лояльности

«Едем домой», — сказал Кальт. По-видимому, это должно было означать, что они возвращаются в «Абендштерн».

И действительно, справа мелькнули подсвеченные по контуру арочные конструкции Первой транспортной линии, затем прерывающаяся тёмными провалами мешанина из разномастных, разноуровневых построек — нигде ни одной живой души, поздно, слишком поздно. Потом остались только пляшущие в ночи кругляши дорожных фонарей и россыпи зелёных огней вдалеке. Хаген то узнавал, то не узнавал дорогу. Впечатления дня, наслоившись, придавили его сознание, пощадив лишь самые примитивные, односложные мысли. Он мыслил: «Холодно» и мыслил: «Марта» и что-то ещё, тревожное и большое. «Вы спите?» — спросило тревожное и большое, он сказал: «Почти» и мягко привалился к стеклу.

А потом движение прекратилось. Совсем близко заскрипело, щёлкнуло. Он вздрогнул и очнулся, насквозь промёрзший и в холодном поту. Негнущимися пальцами отстегнул проклятый замок и, наконец, выбрался наружу, присоединившись к теням, которые только его и ждали.

Вокруг была плотная, сырая тьма. Он посмотрел вверх и обмер под прицелом тоненькой, серповидной, замыкающейся в бесконечности…

Железная рука надавила на затылок.

— Не надо! — произнёс властный голос. — Не смотрите вверх. Пойдёмте.

Он позволил себя повести, и ещё раз запнулся на крыльце, но был поддержан и торопливо препровождён внутрь.

— Едва успели, — сказал Франц.

Кальт что-то ответил. Франц рассмеялся и взбежал по лестнице, скрипя деревянными ступенями. Резь в глазах мало-помалу проходила. Чёрный столб наклонился к нему, сообщил: «Я буду в гостиной» и отодвинулся, пропал куда-то.

Хаген дал себе ещё немного времени, чтобы привыкнуть, и лишь потом огляделся.

Он находился в прихожей небольшого дома, каменного, с высокими потолком и светлыми стенами, смыкающимися под прямыми углами. Это то, что он отметил в первую очередь — углы и то, что обстановка была старомодной, но не создавала ощущения нафталиновой захламлённости; предметов было не так много, чтобы о них запнуться.

Прекрасно. Теперь я мыслю как калека. Как крыса в лабиринте.

Он оглянулся на дверь. Здесь не было автоматических плит, отрезающих внутренность дома от мира, чтобы превратить жилище в бункер. Обыкновенная дверь — деревянная и даже без глазка. Хотя глазок не требовался — прямо над декоративной распялкой для зонтиков и мелких вещей он заметил тёмный квадратик монитора.

Камеры! Опять фальшивка, как и в лаборатории. Дом. Да что они знают о доме?

«И здесь. И там, — он придирчиво оглядел полочку для обуви, тусклое овальное зеркало, стул с выгнутой спинкой. — Тут ошибка, там прокол. Неприкрытый расчёт — на простака, на дурачка. Глухой и с прозеленью камень, нахлёст цепей, железная дева, секира со ржавой от крови кромкой, или наоборот, стекло и никель, электротрепаны и ультразвуковые диссекторы, лазерные скальпели, пыточные нейростенды — всё выглядело бы гармоничнее, чем… вот это».

Атлас и ситчик. Подставка для зонтиков.

С другой стороны, был вынужден признать он, «вот это» намного предпочтительнее железной девы или дыбы. Куда как предпочтительнее. Хотя и дыбу вообще-то никто пока не отменял… И Марта, ох, Марта…

Его всё ещё сотрясала дрожь от резкого пробуждения и того, что он увидел в небе.

Ничего. Я не увидел ничего. Я увидел…

«Нужно успокоиться, взять себя в руки, — он взял себя в руки, крепко обхватив за плечи, не обращая внимания на жестяной скрежет сухожилий, визг надрываемых мышц. — Сейчас я сяду прямо здесь, свернусь в булыжник, и никто не услышит от меня ни единого слова. Никто, никогда. И Марта… нет, так ещё нельзя, сначала Марта, нужно понять точно, что он знает, а что нет, и каждое ли слово — правда. И если он знает, надо убить… или купить… но как же путаются мысли, сколько же раз меня сегодня прикладывали головой и как же это всё-таки мешает…»

— Йорген!

Он поспешно разделся и, подволакивая натруженную ногу, поднялся на второй этаж, где, по всей видимости, и находилась гостиная.

Гостиная — для гостей. Но я-то не гость.

— Проходите, — пригласил Кальт. — Смелее.

Сам он расположился в кресле у камина. Язычки фальшивого пламени весело плясали за бронзовой решеткой. Бок фарфоровой супницы нежно отсвечивал розовым, а узоры на скатерти перемещались и расцветали среди столовых приборов, разложенных как в операционной — в идеальном порядке.

— Садитесь.

Хаген опустился во второе кресло и понял, что освещён лучше, чем хотелось бы. Допрос продолжался. Поменялся только антураж. Он заслонил было рукой лицо, но сообразил, что это бесполезно и позволил руке упасть.

— Вы плохо выглядите, — озадаченно сказал Кальт.

— Я плохо себя чувствую.

— Что с вами происходит? Это Территория? Отвечайте!

Он не увидел, но ощутил, как терапист подался вперёд, жёстко блестя глазами, и тогда, чтобы избавиться от стремительно надвигающейся вероятности чужого прикосновения, выдавил через силу:

— Нет… устал… вы совсем… меня загнали.

— А, — сказал Кальт, мгновенно успокаиваясь. — Ну ладно, ладно. Это поправимо. Всё хорошо, Йорген. Мы скоро закончим.

«Скоро, — отметил Хаген, испытав что-то, похожее на облегчение. Опять поднял руку к лицу и снова опустил, удивившись: лоб был обжигающе горячим, а пальцы ломило от холода. — Да я же болен. Нужно к врачу». Врач сидел напротив и всматривался в него, как в монитор. На его лице застыло выражение предельной сосредоточенности.

«Пасифик, — произнёс про себя Хаген. — Тс-с, ни слова, ни ползвука! Пасифик-Пасифик-Пасифик…»

Несложное упражнение освежило его, смыло лихорадочную пелену. Пределы раздвинулись, теперь он ясно видел, что его окружало, и окружающее ему понравилось. Комната была небольшой и уютной, как берлога, коричневой, в мелкую крапинку от вещей и вещиц, в которых была душа. Хозяин комнаты выглядел слегка помятым. Это тоже было хорошо.

— Берта приготовила нам кое-что, боюсь, всё уже остыло. Угощайтесь.

— Благодарю. А вы?

— Я не голоден.

— Я тоже.

— Так, — сказал Кальт. — Так-так…

На каминной полке Хаген заметил несколько диковин и среди них знакомую — пряничный макет Ратуши со встроенными часиками. Рядом лежала колода карт и сборная конструкция из деревянных кубиков с пружинками и противовесами — головоломка.

Здесь он хранит свои игрушки. И сюда же притащил меня.

— Танец будет медленным, — сказал Кальт. — Я забыл, вы из Индаста. Университетские молодчики любят всё усложнять. Роскошь для военного времени. Хорошо, пусть будет так: я делаю шаг, вы делаете шаг мне навстречу.

— Это называется «танцевать»?

— Это называется «хорошие манеры». Вежливость и готовность к сотрудничеству. Тут нет ничего опасного: суп — между прочим, по рецепту лидера, тушеные овощи, кнедли. Хлеб. У Берты золотые руки, так что, наверное, вкусно.

Заметив вопросительный взгляд, он пояснил:

— Нейропатия. Дегустатором мне не быть.

Терапист принялся за еду, с видимой неохотой, по обязанности. Из вежливости Хаген тоже отщипнул кусок какой-то губчатой субстанции, покатал на языке и не смог проглотить. Простейшие действия требовали многотомных инструкций. На крайний случай, сгодился бы и двухстраничный мануал, снабжённый рисунками и стрелочками.

— Университет, — задумчиво произнёс Кальт, разламывая кусочек хлеба. — Вы слышали, лидер собирается прикрыть вашу колыбель порока. Разумно. Там производят странных техников с адской машинкой в голове. Любопытно было бы проследить весь ваш выпуск, тем более, что он немногочислен. Я постараюсь выкроить время.

— У вас разнообразные интересы, — сухо сказал Хаген.

— Намекаете на то, что лезу не в свои дела? Конечно, лезу — у меня есть парочка междисциплинарных проектов. И любые отклонения от нормы меня живо интересуют. Вы, например.

Он препарировал картофельный шарик и, оставив на тарелке аккуратные срезы — хоть сейчас под стекло, совершенно нелогично и внезапно завершил ужин, пододвинув к себе чашечку остывшего кофе. Хаген следил за его действиями с болезненной настойчивостью.

— Расскажите о проектах.

— А, — откликнулся Кальт, — значит, вам не всё равно? Хорошо, поговорим. У меня всего две руки, этого мало. Я завёл себе ещё две, и их тоже оказалось недостаточно. Теперь вот отращиваю дополнительную… третью. Вы начнёте работать на Территории, как и хотели, но прежде — запустите конвейер.

— Запущу — что?

— Конвейер по поиску и производству солдатиков. В моей коробке заканчиваются карандаши. И пора задуматься о смене Патруля более подготовленными кадрами. Моими кадрами. А бравые парни Рупрехта, «наш славный заслон», пусть маршируют на север, когда придёт время.

— А когда оно придёт? — спросил Хаген, замирая перед возможным «завтра». Перед вероятным «сразу после полуночи — код «три — ноль пять — тревога». — Когда?

Терапист кольнул его зрачком.

— Право же, Йорген! Вы так озабочены этим вопросом, как будто у вас там любимая. Время придёт, но вначале нужно ещё кое-что сделать. Трудно работать, когда вокруг куча мечтателей и фантазёров, обитающих в зефирном замке собственных измышлений. Взять хотя бы Улле.

— Улле?

— Удивлены? Напрасно. Ваша беда в том, что вы фокусируетесь на частностях и за деревьями не видите леса. Улле — педант, Улле — буквоед. Так? Улле — цифра, строка, калькулятор, — да что калькулятор — счёты, калька и линеечка. А вы не заметили, что Улле — человек большого воображения? Впрочем, вы пока ещё мало знакомы.

«Может быть, — Хаген воссоздал в памяти невзрачную фигуру финансиста. — Да нет, не может. Но здесь есть ещё один человек большого воображения. И ему нужны солдатики. Много».

Он слышал ровный гул, слышал шелест и плеск: снаружи опять пошёл дождь. Дом стоял в поле, и вокруг не было ни души. Кальт то и дело отпивал воду из узкого бокала, похожего на мензурку. Очевидно, его тоже мучил внутренний жар.

— Улле хочет поглощать пространство. Вы думаете он печётся только о своём кармане? Ну, в какой-то степени верно, ведь он хотел бы положить в карман весь мир. Улле грандиозен. В отличие от вас он видит лес, но постоянно теряет из виду деревья. Вот он и мечется в трёх соснах, устраивает им переучёт, а сам уже облизывается на будущую вырубку.

— А вам бы хотелось сначала как следует выкосить здесь. И выжечь пеньки.

Бокал цокнул о твёрдое. Светлые глаза тераписта расширились и остекленели.

— А знаете, Юрген Хаген, я открыл в вас новый талант — говорить в общем-то верные вещи на редкость неприятным тоном.

— Извините.

— Нет-нет, продолжайте. Сегодня ваш день. Я сам выпустил джинна из бутылки.

«Кто кого допрашивает?» — подумал Хаген. Приступ многословия миновал. Кальт размышлял, и морщины на его лице пролегли двумя знаками вопроса — горизонтальным и вертикальным.

Я куда-то угодил. Случайно выпалил и задел. Неглубоко, не опасно, но всё же. У него мало уязвимых точек, но они есть.

Пасифик. Либо это величайший обман, либо терапист и в самом деле обнаружил редкую слепоту. Нужно было уводить тропку вправо или влево, петлять, путать следы. Сидя в этой комнате, бурой и пёстрой, тёплой как шерстяной плед, Хаген неожиданно открыл для себя первый закон дипломатии: задавать вопросы намного выгоднее, чем на них отвечать.

— Как я понял, вы хотите полностью заменить Патруль своей исследовательской группой?

— Мои люди — не просто исследовательская группа, — возразил Кальт. — Это солдаты. Только лучше. Они устойчивы к безумию Территории.

— Потому что вы что-то сделали с ними?

— Нет. От природы. Я сделал с ними — кое-что, — но к их ценности это не имеет ни малейшего отношения. Я начал работу, а вы её продолжите. Байден показывал вашу аналитику: звёзд с неба вы, конечно, не хватаете, но способны к обобщению. Вы тоже немного фантазёр и склонны ставить факты вверх тормашками, но, может, оно и неплохо. Потому что мы имеем дело с очень нестабильным объектом.

— Что такое Территория?

— Не знаю. И не узнаю. Это не важно. Я намерен запечатать Границу и мне понадобится ваше содействие.

— То есть, вы даёте мне право выбора? — уточнил Хаген.

— Я не даю и не отнимаю этого права. Мне нужна ваш добрая воля. Она ответит «да» и тогда мы продолжим танцевать. Она ответит «нет» и тогда… мы продолжим делать что-то ещё.

— Предположим, я отвечу «нет».

— Что ж, — ровно произнёс Кальт. — Давайте рассмотрим такую возможность.

***

На этом ковчеге они были не одни.

Маленькая черноглазая Берта в халатике, накинутом прямо на ночную рубашку, сноровисто, в три приёма, собрала посуду, свернула скатерть, и атмосфера пикника на выезде бесследно испарилась, не оставив даже послевкусия. Воздух уплотнился. Хаген вперился в тёмную столешницу. Мелькающие световые блики проявляли царапины, сколы, невидимые глазу въевшиеся пятнышки. Если напрячь воображение, можно было сложить всё это в трёхмерную панораму — пруд и стебли камыша, рябь и ряска, абрис лебедя — но, кажется, воображение здесь было не в чести.

— Что вы увидели на Территории? — отрывисто спросил Кальт.

— Не знаю. Сложно объяснить. Что-то, адресованное лично мне и в то же время всем. Не успел понять.

— Да, — признал терапист. — Ваше счастье. Но выжить вы всё же смогли. Мне понадобится отчёт. Подробный. Без ложного стыда и недомолвок.

— Я ещё не согласился работать с вами.

— Формально вы уже мой. В реестр внесена запись о переводе.

— Хорошо, я напишу отчёт. Формально.

Терапист издал звук, который мог быть смешком. Хаген ещё не до конца разобрался в сигналах, подаваемых этой постоянно уходящей под воду субмариной.

— Вы что-то приободрились. До чего же сложно устроены некоторые техники. Им нужна особая мотивация, там, где обычным людям вполне хватает здравого смысла. Пусть так… А как вы относитесь к салонным играм? — осведомился он вдруг.

— Я не часто бываю в салонах, — осторожно ответил Хаген.

— Придётся бывать чаще. Это я тоже планирую включить в ваши обязанности. Чуток хороших манер, щепотка обаяния — оно у вас есть, глубоко, под наслоениями упрямства — достанете и протрёте тряпочкой. Будете представлять меня на конференциях и в кулуарах. В нас больше общего, чем различного, сами увидите. Сыграем, Йорген?

— Что, прямо сейчас?

— Почему нет?

— Я не знаю правил.

— Они элементарны. Это даже не игра, а процедура. Её очень любят на малых приёмах у лидера. Не в службу, а в дружбу: подайте-ка мне…

Повинуясь указательному жесту, Хаген дотянулся до каминной полки, — «Йиии!» — взвизгнуло плечо, нашарил колоду карт, по-крабьи откатился назад, выронив добычу на стол.

Вопреки ожиданиям, это оказались не игральные карты, а картинки. Под одинаковой геометрической рубашкой скрывались изображения людей и предметов, яркие, выполненные в одном стиле, свидетельствующем о немалом таланте художника. Хаген взял одну карточку и замер, очарованный против воли. Из квадратной, оплетённый вьюнком, рамки на него смотрел усталый темноволосый человек в запылённой, местами порванной одежде военного покроя, с зигзагообразной ссадиной на лбу. Он держался прямо за края рамки и как будто отгибал их в отчаянной попытке вырваться за пределы рисунка. За его спиной багровое солнце выжигало пустое, воспалённое небо. Человеку было плохо, очень плохо. Он намеревался выскочить из рисунка, разодрав его ко всем чертям.

— Отлично, — одобрил Кальт. — Вот вы и начали. Ваша стартовая карта — «Солдат». А говорили «нет». Нет, нет и нет. А ведь в колоде есть карта «Техник». Но вам она почему-то не досталась.

— Какой-то фокус, — отозвался Хаген, смягчая грубость слов неуверенностью. Он не знал, как реагировать. — Дешёвый фокус. Ну правда же? Дешевле некуда!

Он отложил карту, перевернув её рубашкой вверх, и отодвинулся сам, пожимаясь и чувствуя приближение лихорадки.

— Дешевейший, — деловито подтвердил терапист. — Не будет стоить Улле ни булавки. Ну же, Йорген, давайте посмотрим, чего вы боитесь. Тяните следующую карту.

— Не хочу.

Смешок.

Стиснув челюсти, Хаген подцепил следующий картонный прямоугольник.

На сей раз ему досталось изображение толстяка, восседающего на мешках с зерном. Свесив по сторонам жирные ляжки, человек пытался удержать разъезжающиеся тюки. Его хищные пальцы вспороли верхний мешок, из которого струилась лёгкая золотистая пыль.

— Мельник, — сказал Кальт. — Точное попадание. Вы меня поражаете.

— И что означает эта карта?

— Ближайшее будущее. В том случае, если ваша добрая воля отвернётся от моей. Я верну вас вашему Мельнику. Отмена хода. Не слишком спортивное поведение, но я переживу. Насчёт вас — не уверен.

— Просто вернёте и всё?

— И всё. Верну, снабдив открыткой, обвязав ленточкой и чуть-чуть подкорректировав память. Ах, как же вам обрадуются в Отделе! Мельник будет счастлив. Он испытывает к вам какую-то трудно объяснимую тягу. Уверен, Виллем разберёт своего блудного техника на атомы, но сделает это с любовью. Прельщает такая перспектива?

— Вы тоже разберёте меня, — с дрожью ответил Хаген.

— Нелёгкий выбор.

— Что же мне делать?

— Может быть, плыть по течению? Эта тактика никогда вас не подводила. Тяните карту, Йорген! Не знаете, что делать — тяните карту. Дети и дикари ведут себя именно так.

— Уберите колоду! Я не играю.

— Возьмите ещё одну, Йорген! Всего лишь одну. Или я сломаю вам пальцы. Это не уменьшит вашей ценности. Мне нужно то, что у вас в голове, остальное вторично. Франц будет кормить вас с ложечки. Не упрямьтесь и выбирайте карту! Живо!

— Да вы с ума сошли! — возмутился Хаген, вслепую захватывая следующий кусок бумаги. — Идите вы к дьяволу, к чёртовой матери! Неужели вы думаете, что…

Он подавился остатком фразы.

— Ух ты, — сказал Кальт. — Неужели я думаю… что? Как интересно. Сядьте, Йорген! Нам же не нужно, чтобы вы потеряли сознание. Пока не нужно.

— Как называется эта карта?

— Дева. Я бы назвал её «Жертва», потому что она навевает вполне определённые ассоциации, но автор назвал её «Дева», и почему она вам попалась, честное слово, затрудняюсь сказать. Может, вы объясните?

Хаген смотрел на свои подрагивающие руки и понимал, что проигрался в пух. Любопытный перископ субмарины заглядывал прямиком в душу.

— Печально, когда техник забывает своё предназначение, — сказал Кальт. — Печально для техника. Печально для предназначения. Но это не моё дело. Я не возглавляю отдел Внутренней Безопасности и не состою штатным пропагандистом. Я исследователь. У меня есть проекты. И мне нужен ассистент. Вот такие простые вводные. Я — хороший руководитель, Йорген, и обещаю впредь подбрасывать только посильные задачки.

— Вы всё-таки получите свою вещь, — медленно произнёс Хаген. Ему хотелось плакать. Хотелось взять хлебный нож и перепилить горло высокому человеку, вальяжно развалившемуся в кресле. Как жаль, что Берта унесла столовые приборы.

— У вещей нет воли, — возразил терапист. — А у вас она есть. Воля делает нас людьми. Воля — это способность ограничивать свои желания. Докажите, что вы человек, Юрген-Йорген.

— Вы передёргиваете, — сказал несчастный Хаген. — Вы не правы. Но я устал и не могу понять, в чём самый главный обман. Если я отвечу «да», что это изменит?

— Я подарю вам карту, — пообещал Кальт. — Только одну. Ваш новый начальник не всесилен, но кое на что способен. Я не могу подарить всю колоду, но одну карту — вполне. Она вам нужна?

— Да. Нужна. Пожалуйста!

— Уверены?

— Да.

— И всё-таки мне хотелось бы, чтобы приняли решение взвешенно. Отложите карты. Давайте, отложите их, полюбуетесь позже! А пока забудьте и посмотрите на меня. Я предлагаю вам дом. Предлагаю вам полноценное участие в исследованиях. Я начинаю — вы продолжаете, так и трудятся в Райхе. Я предлагаю вам быть в курсе всех наших дел. Я предлагаю вам быть полезным. Территория сводит нас с ума. Давайте сведём с ума Территорию.

— Давайте, — слабо сказал Хаген. — Валяйте. Вы можете. Меня вы уже свели.

— Хорошо, — мягко произнёс Кальт. — Тогда осталось обсудить последний вопрос. Вопрос лояльности.

***

«Теперь я не боюсь!» — сказала Марта. «Раньше мы делали глупости в одиночку, теперь будем вместе», — сказала Марта. Он сидел и держался руками за живот. Раскалённая струна перепоясала желудок, дёргала петли кишечника. Внутри бушевала война: клетка шла на клетку, рявкали зенитки, взрывались соляные бомбы.

И точно такая же война шла выше. Штурм-группа «Голова» атаковала виски и лоб, поливая их кипящим маслом. «Мне нужен доктор», — подумал Хаген, а доктор сидел в пяти шагах от него, покачивая ногой в щегольском ботинке. «Я не боюсь», — сказала Марта, заключенная в картонном квадратике, свёрнутом в восьмушку. Он всерьёз задумался над тем, чтобы проглотить этот квадратик, но отверг эту мысль: внутри было хуже, чем снаружи.

— Я вас вылечу, — сказал Кальт.

Хаген воспринял его слова с сомнением. И с благодарностью.

— Вы упомянули про лояльность…

— А, — согласился терапист. — Верно. Важный момент. Мои солдатики. Вы поняли, почему оловянные?

— Стойкие? Я не знаю. Почему?

От фальшивого камина распространялись волны жара. Стеклянистая структура воздуха образовала подобие барьера, искажающего черты собеседника.

— Олово помогает предсказывать будущее. Его расплавляют на огне, а потом выливают в воду. Пфф! Получаются занятные фигурки.

— Ерунда.

— Разумеется. А ещё из олова изготавливают электроды. Они часто трескаются, но так уж получилось, что на Территории это самый надежный металл. Физики до сих пор не могут объяснить, но это так. В крайнем случае, электроды из других металлов можно покрывать луженым оловом для лучшей проводимости. Я так делал. Сейчас мы придумали более совершенные решения, но прозвище осталось.

— Нейроматрицы. Для чего они вам? В таком количестве?

— Вы удивитесь, до чего всё просто. Но мы о другом, не отвлекайтесь, Йорген, и не отвлекайте меня. Мы о лояльности.

— Вам ли о ней беспокоиться? — с запинкой произнёс Хаген. Ему приходилось говорить громче, чем хотелось, чтобы заглушить голос Марты и её товарища, того щуплого человечка в очках, которого он чуть не покалечил в Цирке. Человечка звали как-то на «Д», Денк, да, именно, Денк, и был ещё один — въедливый, который всё спрашивал, когда Пасифик предпримет «решительные меры», и его тоже как-то звали — он пытался запомнить имена, чтобы позже передать Инженеру, но вот не смог. Ничего не смог. Кальт не спросил про Пасифик, он ничего не знал про Пасифик, удивительно, но и это могло быть обманкой, блесной и крючком на рыбку-простачка.

Сейчас должно быть часа два или три ночи. И новый день. Продолжение каникул. Хаген поискал часы, но глянцевый циферблат на Ратуше показал ноль-ноль, показал пора спать, и он покорно занавесил окна, клюнул освинцовевшей головой…

— Эй-эй, Йорген, не покидайте меня! Мы не закончили.

— Я слушаю…

— Райху нужна благонадёжность, мне — лояльность. Чувствуете разницу? Я забочусь о своих солдатиках, а они — обо мне. Мы разговариваем на одном языке. Вы тоже начинаете им проникаться.

— Да, — отозвался Хаген. Сейчас, в два часа ночи, он был готов согласиться с чем угодно. — Да и да.

— Очнитесь, соня! — приказал Кальт. В голосе его звучала улыбка. — Мне нужна ваша добрая воля, а не горячечный бред. Ну же, напрягитесь, Йорген, откройте ясные глаза! Вы видели моих людей, говорили с ними. Даже успели повздорить. Так каков же ваш вывод? Смог ли я обеспечить должный уровень лояльности?

«Сволочь ты, — пасмурно подумал Хаген, — Уровень тебе… Лояльность тебе…» А вслух произнёс:

— Если под этим красивым словом вы разумеете страх, то да. Без сомнения. Солдатики боятся вас, очень. Почему?

— Любое животное боится палки и кнута. А вот почему боитесь вы? Кнут я ещё не применял.

— Значит, я трус.

— Но вы не трус, — произнёс Кальт раздумчиво. — Не приписывайте себе отсутствующих добродетелей. У вас есть какая-то скрытая цель, но боитесь вы не поэтому. Тут шероховатость, заминка, даже тайна. Микроскопическая, но всё же… Есть тайна, Йорген?

— Нет.

— Есть. А вот у солдатиков нет тайн от меня. Полная лояльность. Признаться, я болезненно отношусь к этому вопросу.

Та-та-тайна — стучал дождь за окном. Поезд миновал переезд и начинал разгоняться. — Та-та-тайна. Так-тайна. Так-тайна.

— Вы что-то в них встроили! — догадался Хаген, внезапно пробуждаясь. Он встрепенулся, распрямился, забыв о недомогании. — Вы! Вы хирург. Что-то сделали с ними! С каждым из них.

— Только с избранными, — уточнил Кальт. — Видите ли, я не люблю работать вхолостую. Мне нужны гарантии. Я хочу быть уверенным в том, что соберу карандаши там, где их выронил. Я оставляю маячки. Крохотные умные устройства на страже жизненно важных органов. Я оставляю свои маленькие кнопочки в разных отделах мозга. Мозг устроен очень сложно, Йорген, даже ваш. Там есть центры удовольствия, но нет чётко локализованного центра боли. И всё же боль можно сыграть — оркестром. Мне не жалко нот для моих солдат.

— Да перестаньте вы, — с омерзением и ужасом сказал Хаген, отодвигаясь от стола, на который облокотился. — Будьте проще! Карандаши, ноты… Так и скажите, что зачиповали их и сделали из них подопытных животных. И хотите сделать то же самое со мной.

— Хочу. Э, куда вас опять повело? Даже если бы здесь был нож, вы всё равно новичок-теоретик в этом виде спорта. Успокойтесь! Сядьте, что вы вскочили? Сегодня всё решает добрая воля.

— К чёрту волю!

— И я…

— И вас тоже к чёрту!

— Сидеть! — сказал терапист.

Он опять как-то ловко подхлестнул голосом, и мышцы расслабились, не успев получить санкцию мозга. Хаген упал в кресло, стукнувшись косточкой о подлокотник.

— Слишком впечатлительны для техника. Даже с учётом эмпо-индекса. Вы и в Отделе гарцевали с такой детской непосредственностью? Да уж, насчёт раутов я погорячился. Максимум — попойки на партийных междусобоях. Хотя вы же и пить не умеете. Будете вместе с лидером потягивать овощные соки.

— Не подходите ко мне!

— Успокойтесь. Помолчите и послушайте.

Он поднял палец и застыл, поблёскивая глазами, прозрачный и большой, отлитый из ледяного воска. Хаген прислушался. Сквозь шелест и шорох, мокрый плеск и фанерный перестук дождевой дроби пробивался тонкий, пронзительный, исчезающий в ночи монотонный вой сирены.

— Тишина, — сказал доктор Зима. — Послушайте абсолютную тишину, Йорген. А потом послушайте меня.

***

— Если вы со мной, то со мной до конца, — размеренно говорил Кальт, и капли его слов ложились одна на другую, пробивая желоб.

До конца. До конца.

— Одна небольшая операция, и мне станет легко и спокойно, а вы избавитесь от внутренних метаний, поняв, что при необходимости я достану вас где угодно. Хоть на Территории — сигнал проникает и туда, хотя посылать его придётся из особых точек. Я достану вас везде. Хоть в Океане. Хоть за Стеной. Понимаете в чём суть, Йорген?

Да. До конца.

— А если я откажусь…

— Верните мне карты, лидер зря рисовал их. Вы не умеете ценить искусство. Можете сразу порвать картинку, которую уже измусолили в кулаке. Давайте её сюда!

— Подождите!

— Подумайте, — разрешил терапист. — Я пока прогуляюсь и помогу Берте рассортировать следы наших ночных безобразий. А вы сопоставите «за» и «против» и дадите мне окончательный ответ. Только не засыпайте.

Проходя мимо, он легонько коснулся Хагена, но тот настолько погрузился в размышления, что почти не отразил этого.

Картинки, разбросанные по траурной поверхности, мешали сосредоточиться. Хаген смёл их в кучку и прикрыл салфеткой. Заметил выглядывающий уголок и вытянул новую карту.

Это была пустышка, белый прямоугольник в простой прямоугольной рамке. Рисунок без рисунка. А как с остальными?

Не важно.

«Он не был до конца откровенен, — думал Хаген. — И умолчал о многом. Ну, правильно, с какой стати ему быть откровенным? У него нет Марты, и никто не приставляет пистолет к виску. Хотя, возможно, и приставляют. Улле. Они пытаются насыпать соли друг другу на хвост, а ведь есть ещё Кройцер… да нет, это пешка».

Он нетерпеливо потёр горящий лоб. Заметил графин и тут же забыл про него и про жажду, ставшую постоянным спутником. Время, время. Мысли обгоняли одна другую, подрезая на поворотах.

«Заменить Патруль солдатиками означает дать Кальту единоличный контроль над южной границей. Ну, нет, на такое Рупрехт не пойдёт. Они все помешаны на контроле, все одинаковы. Нет-нет… Да и чисто технически — откуда взять столько солдатиков? Даже, если мы определим критерии, сформируем какой-то алгоритм отбора… Это же гигантская разница в численности. Значит, уже есть какое-то решение, но он не собирается его афишировать до тех пор, пока не опробует и не убедится в его эффективности… Он экстравагантен, но весьма осторожная сволочь.

Конечно, нужен помощник. Конечно, не Франц. И не кто-то из Хель — они там друг другу на ходу подмётки рвут. Рыбка-простачок, послушный, грамотный статист — вот кто ему нужен. Но есть что-то ещё. То самое, о чём он умолчал. И не скажет до тех пор, пока я…

Ох, нет!»

Он прислушался. Если Кальт и помогал Берте с посудой, то делал это очень ненавязчиво. В доме царила глубокая тишина.

«И всё как снежный ком. — Хаген выбрался из-за стола и подтащился к окну, далеко, по касательной огибая кресло, сохраняющее невидимый, но осязаемый след давящего присутствия. — Одно за другим и одно на другое. Валом, впопыхах, дуроломом. Влез и наломал. Разведчик. Идиот. Они только того и ждали, измученные, отчаявшиеся люди — весточки, помощи со стороны. Но чем им может помочь Пасифик, сейчас, когда и сам нуждается в помощи?»

«Я боюсь, — подумал он, безо всякой связи перескакивая к занозе, крепко засевшей внутри. — Должен думать о них, но боюсь о себе, и когда думаю о Марте, всё равно возвращаюсь к себе, к тому, что виноват и не могу осмыслить степень своей вины. И просто боюсь. Наверное, это больно — внутрь, железные острые штуки, холодные, несущие в себе заряд кислоты, пороха, электрического тока. В любой момент: оступился и вспышка. Невозможно представить. Тиканье бомбы в голове, и под рёбрами, и под каждым сердечным клапаном, в каждом укромном уголке.

А остались ли у меня укромные уголки? Кажется, он выпотрошил все. Все, кроме одного. Пасифик. Он до сих пор не произнёс этого слова».

Пока не вскрыта последняя карта, игра может продолжаться.

У меня есть козырь. А у него — пустышки.

Нарочито заскрипели ступени.

— Я слышу, — сказал Хаген. — Я согласен.

— Вот и хорошо, — отозвался терапист, подходя ближе. — Не драматизируйте. Всё не так уж страшно. По правде говоря, вы будете солдатиком лишь наполовину. Минимум нейрохирургии. У меня другая специализация. Операции на мозге проводит мой коллега в «Нейротех», но вас я ему не доверю. Хочешь сделать хорошо — делай сам, вот мой девиз.

— Не хочу, чтобы это были вы, — бесцветно произнёс Хаген, колупая штору. — Пусть лучше он!

— Не капризничайте, Йорген. Я личный врач Лидера, пусть и неофициальный. Неужели вы думаете, он доверит свою тело неумехе и дилетанту?

— Лидер плохо себя чувствует.

— Не хороните любимых раньше времени, — произнёс Кальт скороговоркой и подмигнул. — Уже поздно, Йорген. Поглядите на часы.

— Они не работают.

— Верно. Значит, вам пора спать. Я разбужу, когда мы начнём.

— Что-что? — ошеломлённо переспросил Хаген, когда ледяные пальцы схватили запястье, сдавили и выпустили, чем-то оцарапав. — Что вы сделали? Я не разрешал прямо сейчас…

— Пиф-паф, — весело сказал Кальт. — Будет не больно. Я обещаю.

Он не солгал и разбудил, когда всё началось. Правда, лишь затем, чтобы поздороваться и опять уплыть под потолок, где из белоснежных содовых сугробов вырастали пузырчатые стальные глаза ослепительной чистоты. Это было стерильное место, совсем не похожее на Пасифик, но доктор Зима дал слово, и почему-то Хаген ему поверил. Как вскоре выяснилось, не напрасно.

Было совсем не больно.

Ну, может быть, самую чуточку.

Глава 14. Спарринг-партнёры

Генцель обещал доложиться полчаса назад и провалился в преисподнюю. Его браслет был активен, но не реагировал на вызов. «Бордель!» — задумчиво произнёс Хаген, набирая Аквариум. Илзе успокаивающе погладила его по шее, прошлась по спинальным точкам, снимая мышечный спазм. «Погоди, — сказал он. — Я им накручу хвоста, балдёжникам. Устроили там лавочку с преферансом…»

Аналитики откликнулись тотчас: оказывается, Генцель решил лично донести результаты, но по дороге был перехвачен инспектором, и теперь вынужден колесить по задним дворам, по горам, по долам и отхожим местам, плести небылицы, втирать очки и искать коллег, чтобы сдать им осточертевший груз и отправиться по делам. Так, может быть, герр Хаген вызовет огонь на себя, потому что у инспектора, конечно, есть вопросы, даже целый список, мелким, убористым почерком…

Герр Хаген не изъявил желания вызвать огонь на себя. Вместо этого он посоветовал выкручиваться своими силами. Терять ключи. Брать измором. Подсунуть самую красивую из общих секретарш, дылду с цветком в волосах. Одно из двух — либо докучливый гость очаруется и проведёт остаток дня в брачных танцах, ворковании и чуфырканьи, либо его придётся нейтрализовать иными методами.

— Какими? — тут же спросил Арне. Он был из тех, кто робко, вежливо, чайной ложечкой вынимает мозг по кусочкам. Хаген вздохнул. Ему до тошноты надоели соглядатаи Улле, зачастившие с проверками. И ещё больше надоело решать вечные проблемы аналитической секции.

— А спровадьте-ка его в двойку. Они как раз заняты «Музыкальной паузой» для Кройцера. Вот и устройте ему паузу. Послушает функциональную музыку, ребята покажут что-нибудь из компьютерной пиротехники, мини-лекция, пятое-десятое…

— Инфосекция просила не отвлекать, — пробормотал недальновидный Арне и получил полный набор пистонов. Хаген с наслаждением принялся припоминать. А припомнить было что. Срыв графика — раз. Ночные посиделки и подозрительные своей массовостью утренние недомогания — два. Плюс мутная история с энерготониками. Стало быть, два с плюсом. Безобразная свара с архивистами из «Датенбанк» — это уже три. Чёрт возьми, три! А теперь персонально…

Закончив, он долго и бессмысленно двигал бровями, дёргал губами, издавал лошадиное цоканье, сопел и фыркал и вдруг сообразил, что Илзе рядом, слышит, запоминает и ждёт распоряжений. Терпеливо ждёт. В высшей степени корректно.

— Что? — спросил он, испытывая неловкость и раздражаясь уже из-за этого. — Смешно? Киплю, булькаю, бренчу крышкой. Забавно, наверное, выглядит со стороны?

— Нет, — тихонько сказала Илзе. — Раньше было забавно, а теперь нет. Натурально. Я поверила. Вы очень устали.

— Устал, — сознался он. — Засиделся допоздна и вот…

— До без четверти четыре. И у вас снова была тахикардия. И мигрень.

— Так, — сказал Хаген, еле сдерживаясь. — Значит, опять. Может быть, хватит меня мониторить? Это нервирует!

— Простите, — отозвалась она ещё тише, но твёрдо. — Не волнуйтесь, пожалуйста.

Умелые пальцы профессиональной массажистки пробежались по затылку, огладили загривок, вновь спустились по шее, захватив мягким полуобручем, и Хаген расслабился. Как всегда. Он хотел бы проявить стойкость, давал себе зарок не реагировать, но тело жило по своим законам и начхать ему было на принципы и обещания.

— Я могла бы прийти к вам ночью, — предложила Илзе. — Помогла бы справиться с бессонницей.

— Нельзя, — сказал он.

— Можно, — возразила она. — У меня есть специальное разрешение. Шеф очень рекомендовал. Я вам не нравлюсь?

— Нравишься, — процедил он, чувствуя прилив моментально обузданного, выверенного, с прохладцей и инеем, но всё-таки бешенства. — Скажи шефу… Нет, я ему сам скажу.

«Не скажу, — думал он, машинально развинчивая и скручивая металлическую подарочную ручку, убивая её и воскрешая вновь. — Кукловод. Сводник. Контролёр. Залез бы и под кожу, так ведь не поместится. И конвой, вечный конвой с особыми распоряжениями. Спасибо, что не Франц. Спасибо, что Илзе. Красивая девушка — Илзе. Главное — не привязываться!»

— Может, стоило предупредить об инспекции? — аккуратно осведомилась Илзе.

Она всё делала аккуратно. Следуя полученным инструкциям, аккуратно настояла, чтобы Хаген хотя бы два раза в неделю принимал снотворное, посещал тренера и партийный оптимум, не пренебрегал коллективной психогимнастикой и заглядывал к диагностам с Фабрики — по расписанию, отпечатанному в двух экземплярах и прикнопленному над столом.

Когда он захотел незаметно выбраться в Траум, она аккуратно объяснила, что перемещаться по городу и окрестностям он будет только в её сопровождении. А потом, когда он попытался возразить, — сумбурно, с щенячьим задором, бр-р, как бы стереть это стыдное воспоминание! — столь же аккуратно вырубила его, дождалась, пока он придёт в себя, и объяснила опять. После этого Хаген пересмотрел своё отношение к занятиям в Центре физической подготовки. Одно дело — схлопотать от Франца, хотя и это достаточно унизительно, но всё же объяснимо, даже как-то классически: мыслящая интеллигенция подавляется грубой армейской силой, — и совсем другой коленкор — когда тебя без особого напряга обрабатывает миниатюрная фрау с безупречным маникюром и лёгкой грустинкой в фиалковых глазах.

— Предупредить? Он скажет гнать проверяющих поганой тряпкой. Этот хмырь позвонит Улле. И начнётся грызня прямо в присутствии Лидера, взаимные обвинения, швыряние помётом, а им только того и надо… Нет уж, выкрутимся сами. А хотя…

«Я-то чего беспокоюсь?» — спросил он себя и не нашёл ответа. Беспокоиться следовало о другом. Например, о том, что министру безопасности успели донести о новоиспечённом «ресурсном центре» и некоторых шагах, предпринятых Хагеном в значительной степени самовольно. Если эта тема всплывёт на совещании в Стахоле… А она, конечно, всплывёт.

День обещал быть напряжённым.

— Тренер просил не опаздывать, — предупредила Илзе. — В Управление у вас повестка на одиннадцать сорок. Мне переслали планнинг Дитрихштайна. У вас совпадают графики, а значит, я могу договориться, чтобы вас записали на контактную разминку. Тогда вы сможете поговорить до вызова, лично и в приватной обстановке.

— Он же меня раскатает, — мрачно сказал Хаген. — Как это у них называется — «большая стирка»? «Пропустить через табак»? Одно лечим, другое калечим? А впрочем… впрочем, ты умница. Запиши и поехали. А Генцеля ко мне, когда вернусь. Если вернусь. И скажи ребятам, чтобы ждали у «Кроненверк», только где-нибудь на задах, не отсвечивая. Попробуем вытащить ещё парочку… карандашей.

Илзе бросила на него косой взгляд, замялась.

— Что? — спросил он с ожесточением. — Ну что?

— Простите, но я всё же спрошу: вы уверены? Просто шеф приезжает сегодня, и он, конечно, в курсе, но в общих чертах, и… Не мне судить, но мне кажется…

Боль полоснула внезапно, через глазницу назад, рикошетом по черепу — динг-донг. Он мотнул головой и засопел, схватил себя за волосы, дёрнул, уговаривая себя не стонать. А потом на помощь явились тёплые ладони Илзе, и всё прекратилось, только в дальних уголках гулко отдавалось эхо, повторяя протяжное окончание так и не вырвавшегося крика. «Будет почти так же, — подумал он, смаргивая слезу. — Только хуже. Много хуже». Он с трудом повернул голову. Илзе смотрела на него, затаив дыхание, изломив тонкие, подретушированные бровки, и каких-нибудь пару недель назад он счёл бы её человеком, может быть, даже девушкой, и, может быть, даже ласковой…

— Ты действительно думаешь, что я нуждаюсь в напоминаниях?

— Простите. Наверное, я… хотела проявить заботу.

— Спасибо, — сказал Хаген. — Только придётся подобрать другое слово. Это зарезервировал шеф. Он заботится о своих солдатиках. Если я окараюсь, он позаботится и обо мне.

***

Подчинённые Дитрихштайна звали его «папой Отто». Коротко. Просто. Без затей.

«Папа Отто» отыграл за семь минут, закончив бой прямым в солнечное сплетение и мощным лоу-киком по голени. Падая на маты, Хаген не удержался от крепкого словца. Дитрихштайн хмыкнул.

Он был невысок, жилист и тёмен, как будто опалён солнцем, однако солнце никогда не заглядывало в катакомбы Управления, и если приглядеться, можно было заметить бугристость кожи, её рассыпчатую, пиксельную структуру. Особенно обожжёнными выглядели локти и костяшки пальцев. Поговаривали, что бывший руководитель крипо, а ныне — начальник службы внутренней безопасности укрепил их титановыми имплантатами. Вполне возможно. Морщась, Хаген ощупывал травмированную ногу. По ней словно проехался грузовик с арматурой.

— Научники, — сказал Дитрихштайн. — Все эти новомодные методы. Имитация, нейростимуляция, гипнопедия… Слышал краем уха, а больше не интересовался. Вы же ускоренник? «Движение без движения»? Ну да. Движения поставлены, но не согласованы. Новомодные фигли-мигли. Удар есть удар, а ваши программки можете крутить в трудовых лагерях. Практика и только практика. Что, не так?

— Так, — согласился Хаген. Он знал, что легко отделался. Дитрихштайн часто наносил серьёзные повреждения своим спарринг-партнёрам — ломал кости, крошил зубы, дробил суставы. Неудивительно, что вписаться в график его тренировок оказалось довольно легко. Очередь из желающих не стояла.

— Я вас вызывал, — сказал Дитрихштайн, снимая шлем и вздыбливая пятернёй слипшиеся, начинающие редеть волосы. — Около полудня. Хотел бы говорить с вашим шефом, но его нет, да и человек он, судя по всему, необщительный. А разговор намечается серьёзный. Вы другой, я о вас уже слышал. Пытаетесь меня подловить? Честно, ну? Юлить не советую.

— Пришёл сдаться, — простодушно сказал Хаген. — Чего уж. Вы же хотите нас съесть. Ешьте. Прошу прощения, герр оберст, группенлидер!

— Ладно, «прощения» — тут без чинов. Съешь вас, как же. Научники — те же синоптики: то ясно, то пасмурно, и никто ни за что не отвечает. Гибкие черти. На-уч-ники.

Он размял суставы, несколько раз подпрыгнул на месте, вздохнул и, наконец, приняв решение, направился к выходу из зала, поманив пальцем:

— Пойдёмте, здесь есть закут. Даже удобнее. Без аппаратуры прослушивания. Начнём, а дальше разберёмся, кто кому канифолит мозги.

В пустой комнатушке без окон, чуланчике или запасной раздевалке, они смогли отгородиться от посторонних звуков. Крики и стук мяча из зала напротив поглощался мягкими стенными панелями. Хаген внутренне подобрался. Он отнюдь не был уверен в своей способности к убеждению.

— Выкладывайте, — позволил Дитрихштайн.

— Что?

— Что-что. Что у вас там происходит с этими бомбистами?

— У нас? Но вряд ли…

— У вас, у вас. Какая-то возня, подковёрные игры, а теперь уже и в открытую — вы и спецслужба «Кроненверк» не просто путаетесь под ногами, вы стопорите расследование! В Мецгера палят, как в чучело. Раз, другой. Взят один, и почему-то отправлен в «Кроненверк», а когда за ним приезжают мои люди, вдруг выясняется, что он отдал концы. Как вам это нравится?

Он угрожающе прищурил глаза. Обожжённое, грубо вытесанное лицо с вывернутыми, негроидными губами собралось в маску напряженного внимания.

— Мне не нравится.

— Мне тоже. Я начинаю выяснять, всплывает, что этот мерзавец наблюдался в Центре Адаптации. Мои люди приезжают в Центр и что видят?

— Что?

— Они видят следы автомобильных шин. Они узнают, что некоторых деградантов, тех, кто наблюдался не впервые и кого я желал бы опросить, увезли в лабораторию. Мои люди едут туда и получают от ворот поворот. Что происходит, Юрген Хаген? Почему мои люди, люди вашего шефа и безопасники «Кроненверк» пихаются локтями на каждом дюйме свободной площади. Что у вас за игра?

— Группенлидер!

— Я ещё не закончил! Это Сопротивление — зубная боль, а вы то ли по недомыслию, то по злому умыслу мешаете её лечить. Я склоняюсь к умыслу. Ваш доктор с какой-то стати возомнил, что может вмешиваться в работу моей службы?

— Но рабочих и персонал вернули…

— И теперь там торчит ваш кордон! И мы не можем начать нормальные допросы, потому что вы отказываетесь предоставлять этих мерзавцев в наше распоряжение. Секретность! Вы покрываете государственных преступников, Юрген Хаген! Вы и ваш шеф, который интригует против меня.

— Позвольте ответить?

— Отвечайте.

— Наши тераписты провели дознание и подтвердили, что стрелявший был одиночкой. Просто спятивший рабочий, проходивший воспитательный курс в Центре. Он ни с кем не контактировал вне сессий, а на сессиях был замкнутым и озлобленным. Первое покушение, тоже, скорее всего, непрофессиональное, взбудоражило больные умы. Вот он и тронулся рассудком, бедный вырожденец, и решил повторить. Знаете, как это бывает. Один сунет руку под шкив, за ним другой, третий… Слухи, распускаемые некоторыми мастерами «Кроненверк» — о какой-то глобальной преступной сети, каких-то заговорах, — не более, чем попытка набить себе цену и составить капиталец доверия. Много шума из ничего.

— Ну, об этом уж мне судить, — раздраженно ответил Дитрихштайн. Его лицо потемнело ещё больше, кустистые брови опасно съехались над переносицей, выдавив пульсирующую кожную складку.

— Мы предоставим протоколы. С рабочими беседовали лучшие специалисты Хель.

— Ваши специалисты!

— Вы бы всё равно пригласили наших специалистов.

— Я бы обошёлся своими силами. Вот! — он воздел шишковатый кулак и продемонстрировал его Хагену во всех подробностях. — Я бы вытряс из них правду, и для этого не понадобились бы новомодные фигли-мигли. Но теперь, когда с этим мусором поработали ваши хвалёные специалисты, я ни за что не ручаюсь! Рупрехту нужны результаты. А я не могу их дать, потому что под ногами толкутся другие службы, которых там вообще не должно быть и которые делают из меня идиота. Науч-ни-ки! Куда вы лезете? Отчего вам не сидится в своих лабораториях?

Он наклонился к Хагену так резко, что тот отшатнулся.

— Почему ваш шеф решил копать под меня?

— Наоборот, герр оберст.

— Наоборот? Что значит «наоборот»?

— Сегодня Лидер встречается с руководителями основных направлений, чтобы обсудить результаты первичной интеграции аппаратов.

— Те-те, бла-бла, — сказал Дитрихштайн. — Я в курсе. А меня не пригласили. И? Моя служба допустила прокол, и ваш шеф намеревается потрясти грязным бельём перед Лидером? Это и есть ваше «наоборот»?

— Прокол допущен не вашей службой, а Рупрехтом, в одночасье уничтожившим наработанную агентурную сеть. Вся эта идея объединённого министерства безопасности привела к серьёзным сбоям. Даже чисто логически, вопросы внутренней и внешней безопасности должны решать разные люди. Объединение этих ведомств под одной крышей — нонсенс и абсурд.

— Что?

— Глупость.

— Так и говорите. А то… И говорите тише. Чего вы орёте?

— Прошу прощения.

— Так значит ваш Кальт продолжает копать под Улле и решил сделать меня разменной монетой? Что? Не так?

— Ни в коем случае. Напротив, потенциал вашей службы заслуживает того, чтобы она рассматривалась как самостоятельная единица. Можно я выражусь резко, нахально, но откровенно? Оптимизация, затеваемая Улле, достигла размеров поистине идиотических. От неё страдает наука и страдает сыск. От неё страдает Райх. Последствия пока минимальны, но будут нарастать. Взять хотя бы министра безопасности. Может ли он руководить службой внутренней безопасности, толком не понимая её задач, не зная методов, возможностей, нюансов? Может ли он давать распоряжения вам, тому, кто стоял у истоков создания нынешнего подразделения и работал в этой сфере с самого своего формирования?

— Да вы бредите! — воскликнул Дитрихштайн. — Вы понимаете, что вообще говорите? Вы — мне!

— Я очень рискую, — сказал Хаген. — Я это понимаю. Потому и взял на себя смелость объясниться с вами лично.

— С ума сошли!

— Но вы одобряете ход моего сумасшествия?

— Вашего? Или вашего шефа?

— А вы считаете, что при таком шефе я могу бредить самостоятельно? Хотя, конечно, всё, что я говорю, может быть просто чушью. Результатом сотрясения. Вы ударили меня в живот, огрели по голове и я начал болтать. Простите, группенлидер.

— Что вы конкретно предлагаете? — напряжённо спросил Дитрихштайн.

— В порядке бреда?

— Ну.

— Сотрудничество. Совместную разработку темы Сопротивления. Если оно вообще существует, это Сопротивление. Но если вы против, мы отойдём в сторону. Мы знаем свое место и нас интересуют только теоретические вопросы.

— Вас?

— Нас. Научников.

— Никак не могу уяснить. Вы говорите от лица Кройцера? Или…

— Пока я говорю от своего лица. От лица техника-исследователя, слегка тронувшегося умом после интенсивной тренировки. А наш Кройцер — это ваш Рупрехт. Мы в схожем положении. Простите, что я так нагло…

— Да хватит уже извиняться! Вот что… Вы, конечно, бредите. Если вы хотели привлечь к себе внимание, то однозначно привлекли… Зачем вам нужны эти адаптанты?

— Уж точно не для стрельбы. Тем более, что они безобидны. Мы проводим серию исследований по устойчивости психики к влиянию Территории…

— Ну ладно, ладно. Проводите. И по распоряжению Лидера, конечно.

— В рамках специального проекта.

— Всё это нужно обсудить подробнее, — нетерпеливо сказал Дитрихштайн. — Этот ваш невменяемый бред.

— Я назначен на одиннадцать сорок.

— Это не то. К назначенному времени можете не приходить, я вызову вас напрямую, через браслет, и уж тогда будьте готовы явиться.

— Спасибо, группенлидер, — кротко сказал Хаген. — Есть ещё один вопрос…

— Ну?

— «Кроненверк», как вы знаете, выпячивает роль собственной службы безопасности.

— Знаю, знаю.

— Из этой небольшой истории им хотелось бы высосать скандал, сделать шумиху, попутно бросив тень на работу ваших людей.

— Да вы выражаетесь как завзятый пустобрех из Отдела Пропаганды. Что вам нужно, конкретно?

— Они взяли троих адаптантов в Игроотдел и теперь попытаются представить дело так, будто это и есть ядро мифического Сопротивления.

— Подождите, вы же работали в Игроотделе! Те-те-те! Что тут у нас — сведение счетов?

— Я работал и знаю их методы, — сказал Хаген. — При желании они вам сделают из пускающего слюни кретина угрозу национальному благополучию. То есть, они это так представят. СБ «Кроненверк» раскрывает государственный заговор в то время, как СД…

— Я пошлю с вами следователя и охрану. Вынете этих адаптантов и перевезёте ко мне, в Управление.

— В Центр. Они нам нужны.

— Не зарывайтесь, Хаген! В Управление. А дальше вы приедете ко мне и мы подумаем, как нам поступить.

***

Серый туман, состоящий из мельчайших водных брызг и пороха, наполнил улицы до краёв. Он поглотил прохожих, стёр очертания квадратных зданий, распластался по стеклу в тщетной попытке проникнуть внутрь и потушить светильники, слишком яркие для такого унылого утра. Выйди и научишься дышать водой; вдох и выдох под мерный маятник «зима-осень». А весны не существует, кто и когда её видел, эту весну? Вся красота, видимая сверху, рождается в сырости и серости, рождается здесь, среди людей со свинцовыми лицами и чугунными кулаками.

Хаген знал, что нужно спешить. Но не мог оторваться.

Он как-то вдруг утратил боевой настрой, запал, дерзкую лёгкость ума. Пропитался талой снежной плесенью и отяжелел, обрюзг, с натугой ворочал жернова мыслей.

«Малая толика, четверть четверти дела — не запутаться, танцевать, напустить вот такого же туману, и пусть едят друг друга. Здесь напущу, а там? Он приедет, уже наслышан, конечно. А не наслышан, так всё равно, достаточно взгляда: Йорген, сюда! Как объясню? Оно может быть простым или сложным, моё объяснение, но он всё равно приподнимет крышку, заглянет внутрь и тогда…

Нужно опять связаться с Инженером. Срочно, не откладывая. Должно же существовать какое-то окно. Переправить Марту, переправить Денка, но лучше женщин, их жальче, особенно ту, маленькую, с ямочками, с таким растерянным выражением, будто впервые увидела мир. Я тоже был таким».

Он подул на стекло, ожидая, что оно запотеет.

Ф-ффа — и расползается тучка-летучка — и по ней скользящим пальцем — «L», «L», «L». Что такое «L»? «L» — это «Leben», это плацкарт и дальняя дорога, казённый дом, колючая проволока. «L» — это конец пути, пункт назначения. «М» — математика. Колючая математика за решеткой из квадратов и острых углов. А есть ещё «P». П-п-п, призмы, персики, пектрин. Если выбирать между «М» и «P», так уж лучше «М». Но не «L» и ни в коем случае не «R». Потому что «R» и «L» — близнецы-братья, из одной бочки наливали. Но это если выбирать…

Что я несу? Территория. Я опять. Не я. Это был не я!

Сердце не билось, а прямо-таки выламывалось из груди. Вот уж тахикардия так тахикардия! Он заглатывал воздух, а за спиной перекатистым эхом скакали крики, слышался шлепок мяча, тренерский сдобный басок: «Ниже. Подсечка…», надсадный утренний кашель, и кто-то двигался по коридору, осторожно и вкрадчиво опуская ногу, чтобы не нарушить, не проявить себя, не потревожить…

Илзе.

Нет, не Илзе.

Шаг. Другой.

Хаген втянул немножко тумана, чтобы стать подобным ему.

Шаг. Ещё…

Близко-близко…

— Солдат, — произнёс тягучий, насмешливый голос Франца. — А что же делает мой солдат?

— Не твой, — возразил Хаген. — И какого чёрта здесь делаешь ты?

Он повернулся и влип в стекло, потому что гипсовый охотник надвинулся вплотную, словно пытаясь уловить вкус дыхания будущей добычи. Словно примериваясь, простраивая траекторию для финального броска — клыками в горло. Можно было отступить вбок. Так Хаген и сделал. Выскользнул из окружения и сбросил оцепенение.

— Приглядываю, чтобы ты не угодил в подвалы Управления. И вообще — приглядываю за тобой.

— То есть по-настоящему важных дел у тебя нет.

— У меня много важных дел. Но есть самое важное. Им-то я и занимаюсь.

— У каждого своё представление о смысле жизни, — согласился Хаген, шагая вперёд. Франц ловко сманеврировал и перегородил путь.

— Дай пройти!

— Куда ты так спешишь, солдат?

— Обратно в свой вольер. Подмести будку, погреметь цепью. Не соизволишь уступить дорогу?

— И куда же пролегает твоя дорога? Мне сегодня очень любопытно наблюдать за тобой и твоими танцами. Интересно, знает ли о них шеф?

— Допроси свой хрустальный шар, — посоветовал Хаген. — Погадай на кофейной гуще. Разложи пасьянс. У тебя ведь тоже есть волшебная фуфлыжная колода, отвечающая на любой вопрос? Потому что я отвечать не буду. Окажи любезность, дай мне пройти.

— После боя, — пообещал Франц. — Ты же приехал тренироваться? Вот и тренируйся. Я буду твоим спарринг-партнёром.

— Тренировка закончилась.

— Как-то слишком быстро она закончилась. Мы с тренером пришли к выводу, что ты ленишься. То ли жалеешь себя, то ли просто не способен сосредоточиться. Я помогу. По-товарищески, как коллега коллеге — выбью остатки дури и научу взаимопониманию. Пошли!

— Ну ладно, — неопределённо сказал Хаген. — Давай. Я следом.

Он поискал взглядом что-нибудь тяжёлое. Что-нибудь, хорошо ложащееся в руку. Желательно с выступами и выдающимся покатым краем. Франц улыбнулся.

— Вперёд, солдат! Я всегда стою за твоей спиной.

***

Они вернулись в маленький зал, пропахший резиновыми ковриками и застарелым потом. Хагену пришлось отойти вглубь, спиной к захватанным жирными пальцами зеркалам, а Франц занял позицию у выхода. В лихорадочном блеске глаз, в том, как он поправлял белокурую прядь, то и дело падающую на лоб, но совершенно не мешающую обзору, в сотне мелких, избыточных движений, действительно напоминающих танец, сквозило предвкушающее возбуждение. Он не удосужился переодеться, только снял китель и сбросил тяжелые армейские ботинки, оставшись в носках.

Хаген трезво оценил свои шансы. Негусто. Хотя и не в ноль.

Он не чувствовал страха, только мрачное согласие с неизбежным, имеющее оттенок облегчения: рано или поздно это бы всё равно случилось. Разноименные магнитные полюсы, как известно, притягиваются, нравится им это или нет. Даже на расстоянии, в разных помещениях, разных районах, он постоянно ощущал направленное внимание, осязаемое, липкое, как паутинка, приставшая к разгоряченной коже. Он не сомневался, что Франц тоже испытывает дискомфорт, просто выраженный как-то иначе. Может быть, как зуд от назревающего фурункула. Или покалывание от сухарных крошек в постели. Шершавость песка, попавшего в пляжные шлёпанцы.

— Я сделаю тебя быстро, — сказал Франц. — А потом мы немножко побеседуем, и ты расскажешь о своих тревогах. Забудешь про стеснение и всё подробненько расскажешь, а если запнёшься, я пособлю.

Он облизнул пересохшие губы.

— Какое там стеснение, — отозвался Хаген. — Я тревожусь, как бы ты не перетрудился, таскаясь за мной по пятам.

«Ты не оставишь меня в покое, — думал он, собираясь, входя в резонанс со всем, что его окружало, как советовал тренер. — Ты никогда не оставишь меня в покое. Будешь дышать в затылок, толкать под локоть, ставить подножки, выжидать удобного момента и, конечно же, дождёшься, очень скоро, да прямо сегодня вечером. Ах, до чего ж не вовремя! Как предчувствовал. А так и есть, у него радар и таймер, и куча зловредных устройств, позволяющих вычислить Тот Самый Момент».

— Давай, — хрипловато сказал Франц. — Иди сюда!

И подался вперёд, нетерпеливо поводя плечами.

— Мне не к спеху, — объяснил Хаген. — А вот тебя, кажется, тоже что-то тревожит. Выкладывай, забудь про стеснение.

Зачем я его провоцирую?

«Затем что я зол, — подумал он. — Глубоко и по-настоящему. Можно отходить, уворачиваться, ускользать как шёлк, но рано или поздно оказываешься припёртым к стенке. И тогда — или бить, или умирать. Умереть я ещё успею».

— Меня тревожит твоё поведение, — сказал Франц. — Понимаешь, о чём я?

— Нет, — сказал Хаген. — Но я исправлюсь. Виноват. Виноват.

Намёк просвистел кручёным мячом и впечатался в переносицу. Франц нервически дёрнул головой.

— Я буду осторожен, — пообещал он. — Я буду предельно осторожен. Возможно, тебе даже понравится.

Он сделал молниеносный выпад. Хаген едва ушёл от удара и ударил в ответ, ни на что особо не рассчитывая. Он чересчур открылся, и противник воспользовался этим. Разогнавшийся кулак Франца скользнул по подреберью. Хаген отшатнулся и тут же получил под дых, и ещё — в челюсть. Он удержался на ногах, но сделал несколько неуверенных, заплетающихся шагов, пытаясь вспомнить, где находятся стороны света. Стрелка внутреннего компаса совершила кульбит и упёрлась в точку, помеченную знаком вопроса.

— Это только начало, солдат, — посулил Франц. — Слушай своего капитана. На сей раз нам никто не помешает!

Он прав, сообразил Хаген. Никто и ничто не помешает охотнику довести его до кондиции. Тренер не станет вклиниваться в выяснение отношений научников с серым статусом. Значит, нужно переходить в наступление, пока ещё есть хоть какие-то силы. Дальше будет хуже.

И он атаковал, не слишком изящно, но яростно: не ожидающий такого напора Франц сначала опешил, а потом парой метких пробивных ударов восстановил статус-кво и отскочил на исходную позицию. Они замерли, пригнувшись, покачиваясь и отдуваясь. Франц отбросил со лба прилипшую прядь.

— Неплохо. Но ты выдохся. Сейчас я тебя доломаю.

— Те-те… бла-бла, — отозвался Хаген, унимая дыхательными упражнениями колотьё в боку. — Меньше слов, больше дела. Кальту не нужны бездельники. Огорчительно, да?

Он не совсем понял, что произошло дальше. Франц набросился на него с рычанием, мельтеша кулаками как спятившая мясорубка. Раз, другой, третий… Хаген еле успевал ставить блоки, отражать натиск, поворачиваясь, изгибаясь, подныривая, ухая от пропущенных тычков, шаг за шагом отступая, отступая, отступая… «Сейчас он действительно прижмёт меня к стенке и это будет конец!» Вытаращив глаза, он ввинтился ближе, вильнул, но не совсем удачно — многострадальное плечо взорвалось фейерверком боли, — и, улучив мгновение, ударил ногой в кожаной борцовке по взъёму стопы и ниже — по незащищенным плюсневым костям. «А!» — удивлённо вскрикнул Франц. Он посмотрел вниз, замерев на долю секунды, и Хаген позаимствовал эту долю, чтобы нанести прямой в живот и коронный, практически беспроигрышный — сзади по шее.

Вот так.

Всхрапнув, Франц осел на маты, немного подумал и повалился лицом вниз, мягко, как куль с бельём. «Чёрт! — сказал Хаген. — Чёрт! Ах, чёрт!» Он опустился на колени и проверил пульс. Пульс был. Сильный и хороший, как полагается. «Ага», — проговорил Хаген, мучительно соображая, что делать дальше. Франц тяжело вздохнул, затрепетали ресницы. «Ага», — повторил Хаген уже увереннее. Уложил поверженного противника набок — на случай внезапной рвоты. Наскоро переоделся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

— Всё в порядке? — осведомилась Илзе, когда он рухнул на боковое сиденье, всклокоченный, в расстёгнутой куртке и с блуждающим взглядом.

— Почти, — ответил Хаген. — Сейчас-сейчас. Сейчас…

Он подождал, пока адреналин пожмёт руку норадреналину. Дыхание почти восстановилось, и он вспомнил, куда, зачем и почему нужно спешить. Название улицы было незнакомым, но Илзе кивнула, запуская двигатель.

— Возьмите влажные салфетки, — сухо сказала она. — У вас кровь под носом и на щеке. Да-да, здесь и чуть ниже. И пуговицы застегните, пожалуйста, правильно. Вы уверены, что нам непременно нужно на Хаймлихштрассе? Потому что по графику…

— А мы всё успеем, — заверил Хаген и, потянув носом, убедился, что он заложен. Значит, в самом деле, кровило. «Издержки научной деятельности», — подумал он, испытывая подъём и распирающее грудную клетку мстительное ликование, так похожее на радость жизни. — Немножко ускоримся и нагоним. Ничего особенного. Никаких новомодных фиглей-миглей. Только практика и практика.

— Может, всё-таки вернёмся? — с сомнением произнесла Илзе. — Мне всё больше кажется, что вам что-нибудь повредили. Что-нибудь важное.

— Важное пока при мне, — ответил Хаген. — И я уж постараюсь, чтобы оно при мне и оставалось.

Глава 15. Ресурсы и резервы

Ранге был великолепен.

Крой его пальто воздействовал на сознание лучше всякой агитации. Залихватский излом шляпы гармонировал с ручкой зонта, а сам зонт — с кашне и серебряной папиросочницей, в которой хозяин держал имбирные пастилки.

— Рядом с вами чувствуешь себя люмпеном, — признался Хаген. — Таким, знаете, грубой ковки, нечёсаным увальнем, «унмодерн».

Курносенькая официантка со стуком перегрузила на стол бокалы с подноса, заученно улыбнулась и порхнула к следующему столику. «Музыку, пожалуйста», — попросил кто-то из гостей. Бармен пощёлкал кнопками стереосистемы, и маленькое помещение наполнилось чарующими звуками вальса.

— Вы слишком критичны к себе, мой милый, — ответил Ранге. Неторопливо стащил — сустав за суставом — узкие лайковые перчатки и брезгливо, одним ногтем прикоснулся к бокалу, который издал мелодичный «теньк». — Что это? Синтепиво?

— Где же ваш патриотизм? — злорадно поинтересовался Хаген. — А, пропаганда? Где ваше самопожертвование? Чего вы морщитесь? Государство страдает от нехватки продовольствия. И во всём виноват этот вероломный Пасифик.

Он спохватился и сбавил громкость. К счастью, никто не обратил внимания.

Кафе «Хаймлих» каким-то образом уцелело, просочившись сквозь частую гребенку инспекций и закрытий общественных пунктов питания. Теперь в радиусе двух кварталов невозможно было отыскать даже киоск с экспресс-пакетами. Хаген пожалел, что не знал об этом месте раньше. Здесь было тихо, немноголюдно, никто не рявкал «хайль», не взывал к самоотречению и трудовой дисциплине, не нагонял жути по поводу единого продуктового запаса, не заглядывал за шиворот в попытке оценить чистоту исподнего. Витринные стёкла-хамелеоны глушили уличный гам, стереосистема создавала необходимый фон, маскирующий разговоры тет-а-тет. Идеальная площадка для тайных встреч. Даже слишком идеальная. Хаген украдкой провёл по изнанке стола, проверяя, не приклеен ли где микрофон.

— А вы, я гляжу, подковались, — заметил Ранге, одобрительно рассматривая собеседника выпуклыми, обманчиво близорукими глазами. — Окрепли, возмужали. Хотя рот так и не закрыли.

— Это моё преимущество. За неимением фактического боезапаса.

— В таком случае вам прямая дорога в наш отдел. Иначе загремите на конвейер СД, если не сразу в Крематорий. Серьёзно, Хаген, а почему не в пропаганду? Я бы поспособствовал.

— А взамен?

— Договоримся.

— Что ж, с вами я бы, пожалуй, договорился. Собственно, я и пришёл — договариваться.

Ранге мазнул по его лицу быстрым взглядом. Откопал в вазочке засохшую карамельку, развернул, понюхал и изящно опустил в мусорное ведро.

— Тогда сначала побеседуем о погоде.

Они побеседовали о погоде. О строительстве новой метеостанции. О современных тенденциях в архитектуре, причём единодушно, хотя и с истинно нордической сдержанностью осудили гигантоманию и неоправданное стремление к сверхформам. Посетовали на упадок в сфере развлечений. Снова вернулись к погоде и выжали из этого вопроса все мыслимые и немыслимые следствия.

— Я рад вас видеть, — сказал Хаген, когда тема антициклонов исчерпала себя на десять лет вперёд.

— О! — с глубоким удовлетворением отреагировал Ранге. — Вы во что-то вляпались, мой славный?

— Пожалуй.

— У нас с вами разные категории допуска, поэтому будьте осторожны. Но я тоже рад видеть вас в добром здравии. Пусть и с этой гулей под глазом. Мужчину украшают шрамы, а старшего техника…

— Теперь я техник-исследователь, ведущий специалист. Меня повысили.

— Поздравляю!

Ранге поднял бокал и самоотверженно пригубил из него.

— Не мучайтесь, — сказал Хаген. — Закажите чаю. Или вы вдруг решили стать ближе к массам? Так массы вас не примут, Ранге. Вы для них слишком элегантны. Берите пример с меня: научник, высоколобый, а полюбуйтесь — жёваная рубашка, оторванный хлястик, свеженаваренный фингал на вывеске…

— Тернист и горек путь в мастера. Вам осталось сделать последний шаг. По этому поводу вы и хотели со мной поболтать?

— Не совсем.

Лиричная мелодия сменилась бравурным маршем. Хаген украдкой взглянул на браслет. Кальт мог подключиться в любую секунду, чтобы послушать, чем занимается его сотрудник, отпущенный порезвиться на длинном поводке. Теоретически это мог сделать кто угодно из своих. Даже Франц, если у него имелся нужный код.

Кому суждено быть повешенным…

— У вас загадочный вид, — заметил Ранге. — Значит ли это, что вы подкинете мне загадку? Или, наоборот, раскроете какую-то из своих? Как-никак, обзавелись серым статусом. Я сгораю от любопытства. Где вы трудитесь, Хаген? Неужели и впрямь в логове нашего сверхсекретного доктора?

— Можно подумать, вы не в курсе.

— В курсе, — признался Ранге. — У вас там происходят интереснейшие вещи. Поделитесь парой-тройкой секретов? Или нет, не стоит. Я не хочу сгореть от любопытства в буквальном смысле. А вы не боитесь? О вашем патроне распускают страшные слухи.

— Какие?

— Э, нет. Я слухи не передаю, я их генерирую.

— Генерировать все умеют, — сказал Хаген. — А вот передать что надо куда надо, и чтоб ещё к тебе прислушались, умеют не все.

— А что и кому вы хотели бы передать? — Породистое лицо Ранге напряглось, взгляд сделался цепким и пристальным, холодновато-изучающим.

— Не смотрите на меня так, — потребовал Хаген. — Иначе я закажу вам ещё синтепива. И продолжу говорить о погоде. Думаете, я иссяк? Ничего подобного. Взять хотя бы грозовые очаги — вы знаете, какие роковые погрешности допускаются при их пеленгации? Но давайте лучше про атмосферный фронт. По последним данным ширина переходного слоя, который, как известно образуется при перемешивании тёплой и холодной воздушной масс, превысила показатели прошлого года. Что же касается фронтов окклюзии…

— Не будьте свиньёй! — попросил Ранге. — Я не буду на вас смотреть. Я вообще могу отвернуться. Только ни слова о погоде, или мы рассоримся.

— Хорошо, — легко согласился Хаген. — Тогда давайте о другом. Знаете, недавно я обнаружил, что у нас очень много служб и инстанций, отвечающих за безопасность. Теснота, не продохнуть. Служба Дитрихштайна, «заслон» Рупрехта, безопасники «Кроненверк». А ведь есть ещё одна внутренняя служба — как её там: «Проверь проверяющего»? «Смотри на смотрящего»?

— «Наблюдай за наблюдателем».

— Во-во.

— Ша-ша-ша, техник! — Ранге взмахнул салфеткой, словно отмахиваясь от мух. — Не хочу, не желаю слышать никаких намёков! Если вы скажете что-то неблагонадёжное, я на вас донесу! Имейте в виду, я поручился за вас перед райхслейтером. Хаген, сейчас же закройте рот!

— Ну что вы, я вполне благонадёжен.

— Н-да?

— Да, — твёрдо сказал Хаген. — И не понимаю, к чему и откуда этот скептицизм. Эти ваши намёки. Пропагандистские ваши инсинуации!

— Не нужно, не кипятитесь, душа моя! Вы оплот и гордость нации. Истинный норд. Вы хотите на кого-то настучать. Это хорошо. Нет-нет, не доливайте! И вам, и мне будет проще, если вы прикончите меня из табельного. Ваше синтепиво омерзительно. Его можно с успехом применять в качестве оружия возмездия.

— У меня нет табельного, — сознался Хаген. — Оставил дома. Я же научник, а не солдат.

— Все мы солдаты нашего Лидера, — благодушно сказал Ранге, копошась в вазочке с карамелью длинными, паучьими пальцами. — Абсолютно все. Просрочено. Отрава. Позвольте, да здесь же нельзя ничего есть! — Он опорожнил вазочку в ведро, вытер пальцы и, облокотившись на ладонь, уютно пригорюнившись, поглядел на Хагена. — Ну, так я вас слушаю. Начинайте.

И Хаген начал.

По мере изложения он мог наблюдать, как внимательное табло собеседника меняет индикацию, отражая переход из режима ожидания в режим загрузки и обработки данных. Ранге почесал кончик носа. Рассеянно пощёлкал по папиросочнице.

— Вы меня удивили, дружище, в самом деле, удивили. В высшей степени. Если вы решитесь… на это самоубийство… Вы понимаете?

— Понимаю. Но вам интересно?

— Ещё бы нет. Весьма выгодное предложение.

— Пока не предложение, — поправил Хаген. — Лишь самая предварительная договоренность. Хотел убедиться, что правильно вас понял. Хотел убедиться в том, что смогу остановить процесс, если он зайдёт слишком далеко.

«Вот так, — подумал он, ощущая холодок в груди. — Основное сказано. Ни шагу назад. Хотя я ещё могу отступить. Возможно, ничего подобного и не понадобится. Но если что-то пойдёт криво или слишком быстро, я попробую прекратить. На каждого из нас есть поводок, найдётся и на Кальта».

Он представил зубчатые колёса, цепляющие друг друга в неукротимом стремлении передать движение. Тронешь — затянет. Его, меня, всякого…

Если понадобится, я трону.

— Думаю, что смогу вам это устроить, — сказал Ранге. — Надежный контакт, гарантию того, что информация поступит к райхслейтеру, минуя промежуточные звенья. Но Улле не терпит бездоказательности. Нужны документальные подтверждения. Возможно, микрофильмы…

— Безусловно, если я обращусь к вам, то соберу документы. Меня интересует реакция Лидера.

— По слухам, — а вы же понимаете, я работаю в основном со слухами и сплетнями, — он очень нервничает, когда кто-то игнорирует его настоятельные просьбы. Не говоря уже о прямых приказах. Если вы докажете, что работы по прикрытому проекту ведутся, более того, ведутся с удвоенной силой, я полагаю, вашего патрона ожидают не лучшие времена. Но Хаген! Сообщения такого рода имеют не только адресата, но и отправителя. Райхслейтер пожелает знать имя.

— Я назову вам имя, — сказал Хаген, — не беспокойтесь. Простите, Ранге, я бы с удовольствием побеседовал ещё. Осталось так много недосказанного. Например, о погоде. Но за мной следует навязчивая тень. Боюсь, что она уже оклемалась и вот-вот найдёт меня по запаху. Это было бы весьма некстати.

— Да? Вы сказали «оклемалась». А что с ней случилось, с вашей тенью?

— Спорт, — сказал Хаген. — Опасная штука. Гробит здоровье.

Ранге задумчиво покивал.

— Вот поэтому я играю только в шахматы. И в шашки. В поддавки.

— Я тоже играл в поддавки, — сказал Хаген. — И заработал геморрой.

— Вот как? Чем же вы теперь увлекаетесь?

— Танцами.

— Правда? — удивился Ранге. — Глядя на вас, я бы предположил, что вы танцуете как слон в посудной лавке. Вы уж не обижайтесь, но танцор из вас…

«Осторожненько», — предупредила официантка, выгружая горячее. Её порхающие руки показали сольный номер и удалились без оваций, унося грязную посуду.

— Ничего не поделаешь, мой милый, это искусство. Либо дано, либо нет.

— Знаете, пропаганда, — сказал Хаген, — Я тоже так думал. Но мне подсказали, что танец, как и любое движение, — дело практики.

— Возможно, — согласился Ранге. — Я тоже одно время увлекался. И вот, что я вам скажу, Хаген. Главное в танце — чувствовать партнёра. И не запутаться в собственных ногах.

***

Что-то случилось.

Эта мысль пришла внезапно, без повода, и завладела его сознанием настолько, что он нетерпеливо заелозил, вертанулся в кресле, выворачивая голову, чтобы посмотреть назад. «В чём дело?» — спросила Илзе. «Ни в чём», — ответил он. — Мы опаздываем». Она послушно увеличила скорость, так что замелькали указатели, бортовой комп издал пронзительный сигнал, а спустя мгновение включилась рация и бесполый голос дорожного контроллера приказал незамедлительно вернуться к разрешённым параметрам.

Ребята были на месте. И не только ребята — на углу, приткнувшись вплотную к стене, дежурил тупоносый черный фургон СД. Хаген представил, что должны чувствовать люди, запертые в Центре Адаптации, день за днём наблюдающие за тем, как сжимается кольцо, пока неведомые службы решают их судьбу.

Съёжившийся и постаревший директор сослался на недомогание и был отпущен под наблюдение врача на квартиру, занятую в соседнем доме, временно превращенном в общежитие. Гостей встречала Марта, тоже ссохшаяся и постаревшая, в бесформенном тёмно-фиолетовом платье с траурными кружевами. При виде Хагена глаза её наполнились слезами.

— Что произошло? — спросил он торопливо. — Что здесь стряслось?

Каменея лицом и подрагивая мускулами, он прослушал сбивчивый рассказ о том, что полутора часами раньше в Центр наведался посетитель. Он коротко обсудил что-то с охраной, обменялся парой реплик с людьми Дитрихштайна, вошёл внутрь и отправился бродить по залам, не пропуская ни одной двери, заглядывая в каждый уголок, трогая поделки и пугая работников и адаптантов странными вопросами.

— Как он выглядел? — спросил Хаген, исполненный скверных предчувствий.

Прекрасно он выглядел. Высокий и статный, в ремнях и скрипящей коже, чистый и бледный как сволочь.

— То и дело улыбался, — сказала Марта. — Вежливо отодвигал нас, как мебель, и улыбался. Я тоже ему улыбнулась. Он был такой приличный, такой мужественный и правильный… как с картинки, — её голос осип. — Даже застенчивый, неловкий от застенчивости. Он спросил: «Чем у вас так пахнет? Капустным супом, что ли?» А потом сказал: «Фрау, вы мне не поможете?» Я ответила: «Конечно» и тогда он сказал: «Видите ли, я ищу героев»…

— Ага, — сказал Хаген и обнаружил, что тоже осип — от бешенства. — Приличный! А он случайно не хромал?

А как же, прихрамывал. И то и дело цапал себя за затылок и морщился, как от головной боли. Тут-то и произошла беда, когда сердобольная Лотти спросила, не случилось ли чего. Тогда он прицепился к ней липким пластырем и всё с той же застенчиво-застывшей улыбкой пояснил, что вот, незадача, повредил ногу, а тут ещё всё навалилось и он хотел встретиться со своим другом и коллегой, техником-солдатом Юргеном Хагеном, и простушка Лотти просияла и выложила, что техник герр Хаген задерживается, но обязательно будет. Он бывает каждый день и сегодня, наверное, тоже. «И где же он задерживается?» — тотчас поинтересовался посетитель. Лотти ответила, что не знает, но вероятно, что по делам, у герра Хагена так много дел…

— Вы друзья? — обрывая рассказ, спросила Марта. Её голос звучал монотонно и сдавленно от сдерживаемой истерики. — Потому что, если вы друзья, я не знаю, не знаю, не знаю… Я просто не знаю, что мне де…

Он зашикал, оглядываясь, и она опомнилась. «Пойдём отсюда!» — сказал он.

Зал общей практики был занят. Коричневый зал по обыкновению пустовал, но Хаген забраковал и его: СД и умельцы из сопровождения, наверняка, разместили здесь свою аппаратуру. По той же причине была последовательно отвергнута комната отдыха, консультационная, зал для медитаций и жилые комнаты сотрудников на втором этаже. Марта безропотно плелась следом. Хаген избегал смотреть на её опущенные плечи, опрокинутое лицо, ему хотелось выть от боли, от отчаяния и усталости — опоздал, опоздал! Он пока не знал, что случилось, но чувствовал, что произошло страшное, и ничего не будет как раньше, и вся затея с ресурсным центром обернулась или обернётся в ближайшем будущем новой катастрофой.

«Можно пойти на балкон», — предложила Марта. Удачная идея. Соприкасаясь локтями, как попугаи-неразлучники, они пристроились у хлипкой ажурной решётки и стали смотреть вниз — на вымершую от испуга улицу, круглосуточно заклеенные окна дома напротив, на оплывшие в своей послеполуденной праздности фигуры охранников и наблюдателей.

…Приличный посетитель потрепал Лотти по пухлой щёчке. А потом произнёс то, что показалось бессмыслицей — настолько сказанное не вязалось с улыбкой, с манерами гостя, его растерянным, хотя и несколько пластмассовым дружелюбием. Он произнёс слова, которые Марта даже сейчас не желала повторить — отчётливо, крепко придерживая Лотти за подбородок. Это были грязные слова, частью незнакомые, мерзко-физиологичные…

— Я понял, — сказал Хаген. — Продолжай.

А дальше ничего не было, сказала Марта, дальше было только то, что Денк толкнул его, чтобы он прекратил, а он выхватил пистолет, упёр его в живот Денку и выстрелил, это всё произошло рядом с кухней и там до сих пор стоит запах… и давай туда не пойдём, Хаген, не нужно туда идти я тебе говорю совсем ненужжжж…

Он стиснул её ладонь.

Я виноват.

«Опоздал, — думал он, перебирая тоненькие птичьи косточки её пальцев. — Упустил шанс. Надо было придушить его, пока он лежал там, похрипывая горлом, беззащитный и обезоруженный. Ведь это же так просто — в теории. Внутренний ограничитель, Пасифик, если я расскажу, они даже не поверят, что может быть так просто — ударом на удар, ведь это же в голове не укладывается — такая простота…»

— Хаген, — сказала Марта. — Они нас убьют. Всех.

Он промолчал.

— Ты не скажешь, что всё будет хорошо?

— Не будет, — ответил он, тяжело выталкивая слова. — Но я постараюсь остановить. Их.

— В одиночку?

Он опять промолчал.

В воздухе реял какой-то гнилостный запашок, которого раньше не было. Моросил дождь. Ребята из сопровождения отмерли и принялись медленно вышагивать по улице туда-сюда, шерочка с машерочкой, подняв воротники. Они были отлично вооружены и абсолютно бесполезны против самой реальной, самой коварной из угроз. Марта издала тихий звук, похожий на поскуливание, и он понял, что она плачет.

— Помнишь, я сказала, бывают времена, когда нужно что-то делать? Я сказала глупость. Делать «что-то» — означает провалиться, сразу или чуть погодя. Ты был прав, нам не нужно было спешить. Или уж доводить до конца — не скрываясь, громко, с самосожжениями, транспарантами, публичными заявлениями, всем скопом, разом…

— Вам бы не дали.

— Мы бы не стали. Только не я. Я бы испугалась. Я всё-таки трусиха, самая обыкновенная, что бы мне понять раньше… Какие мы хлипкие, расквасились от первого нажатия. Этот твой друг… он сказал, что ищет героев. А здесь их нет.

— Он мне не друг.

— Он выглядел, как твой друг. Вы чем-то похожи.

«Неправда», — подумал он. Но произнёс другое:

— Пасифик. Вы поспешили из-за того, что я сказал о Пасифике.

— Нет, — возразила Марта. — Ты не должен так думать. Я — мы — уже не очень верим в Пасифик. Нет, я верю, как в сказку, да нет, не верю — знаю, ведь ты же стоишь передо мной, но мне кажется, что Пасифик обманул и тебя. Ты больше не улыбаешься, Хаген. Они что-то сделали с тобой. Если есть хоть какая-то ниточка, какая-то связь, спроси тех счастливцев, что живут в Пасифике, почему они позволяют всему этому происходить? Может быть, они решили тебя наказать?

— Наказывают в Райхе, — сказал он. — В Пасифике никто никого не наказывает. Никогда.

— Может, они делают это чужими руками?

— Да нет же, — горячо возразил он. — Нет, нет и нет! Нам кажется отсюда что-то дурное, враждебное, тёмное, искажённое расстоянием. Мы начинаем подозревать, обвинять, греметь оружием — но это всё здесь, а там ничего нет. Я помню совершенно точно, знаю это, как знаю самого себя!

На мгновение он даже забыл, где находится, подхваченный то ли чувством, то ли воспоминанием о нём. Превратился в антенну и действительно уловил сигнал: прерывистое Морзе в беззвёздной черноте, мерцающий проблеск, промельк, то пропадающий, то возникающий, пип-пип-пип…

Мысль — это радиоволна, я могу принять её без рации, напрямую…

Он хотел бы передать, перелить свою уверенность, но его рука сжимала пустоту. Лицо Марты было застывшим и отчуждённым.

— Я постараюсь вытащить вас. Физически или хотя бы из-под колпака. А потом мы начнём опять — продуманно, осторожно, исподволь. Без опрометчивых шагов. Мы продумаем программу и будем следовать ей, настойчиво и планомерно.

— Наверное, ты хороший человек, Юрген Хаген, — сказала Марта. — Я уверена, что хороший. Но когда вижу тебя среди них, в форменной одежде то ли техника, то ли солдата, с этим браслетом на запястье, с этой татуировкой, с этим демисезонным выражением лица и зимними глазами, то не могу отличить от них, и тогда начинаю думать, что ты жестоко обманут, или, наоборот, жестоко обманываешь, или всё сразу…

Она передёрнулась, обхватила себя за плечи. Ей было холодно в насквозь промокшем платье, облегавшем фигуру как саван.

— Да ведь это же замкнутый круг! — взорвался он. — Когда я начинаю действовать рационально, то становлюсь мерзавцем. Когда следую побуждениям, становлюсь мерзавцем вдвойне. Я понимаю, когда меня бьёт Франц. Но когда бьют свои! Ты предлагаешь сдаться? Хорошая вещь — Сопротивление, спасает до первого синяка. Ты правильно сказала, здесь нет героев. Вы не сможете сдаться красиво, вас препарируют как лягушек, выпустив кишочки, и никто не услышит вашего писка. Либо вы танцуете со мной, либо…

— Либо? — тихо повторила она. — Танцуем? О чём ты говоришь, Хаген?

О чём я говорю?

«Как бы я хотел вернуться! — подумал он. — И забыть начисто. Обратиться в чистый лист бумаги. Стать как Инженер. Не слышать, не видеть, не понимать намёков. Заплатил бы любую цену. Вот она правда, а вслух я скажу другую. Потому что я, наверное, хороший человек, Юрген Хаген».

— Я свяжусь с Пасификом и заставлю дать мне точный ответ. Нет, заставлю помочь нам, чего бы мне это не стоило! Вытрясу помощь, если понадобится! Ты мне веришь, Марта, веришь?

— Тебе я верю, — сказала она. — Пока верю. Но боюсь, тебя обманули. А вместе с тобой и всех нас.

***

На полдороге к Альтбау он приказал остановиться. Илзе нахмурилась, однако не стала спорить, завела машину в пустынный дворик у старого Дома Народа. Заглушила мотор. «Зачем мы здесь? — спросила она настороженно. — Мы ещё успеваем. Вы хотели посмотреть, как работают кайрос-менеджеры…» «Такие же бездари, как наши», — сказал Хаген. Он подавил дрожь, но Илзе что-то ощутила, взглянула с тревогой: «Вам плохо?» «Да, — сказал он. — Да, мне очень плохо», и когда она потянулась пощупать ему виски, — по привычке медсестёр Хель не доверяя приборам, — тяжело, по-медвежьи облапил худенькое тело.

«Что вы?» — воскликнула она скорее весело, чем возмущённо. «Помоги, — позвал он. — Илзе! Илзе!» и притиснул её ещё сильнее, а его предательская левая, действуя совершенно автономно, прижала к оголившемуся участку кожи чуть ниже шеи миниатюрную шприц-ручку и нажала на кнопку. «Что вы? — изумлённо переспросила Илзе, отталкиваясь от его груди. — Что же вы дела…» Её зрачки сузились, а потом внезапно растеклись на всю ширь невидящих глаз. «Илзе, — повторил он уже тише. — Ах, Илзе…»

Транквилизатор подействовал мгновенно. Хаген понадеялся, что его свойства соответствуют заявленным в описании. Нужно было спешить, но он всё же потратил драгоценные мгновения, чтобы пристроить Илзе поудобнее, укрыл её курткой и тщательно пристегнул к заднему сиденью. Вот так. Постоянно сверяясь с навигатором, вернулся на проспект и свернул на Шротплац, как только заметил мигающий синий указатель.

Часть пути он проделал пешком. Предосторожность, может, и излишняя, если учесть, что траектория перемещений легко отслеживалась при помощи браслета. В последние дни он не чувствовал за собой профессиональной слежки, только назойливое внимание Франца. Но тот свой ход уже сделал. Франц! Усилием воли Хаген заставил себя выбросить ненавистное имя из головы, но преуспел лишь отчасти: само небо, дома, фонари, строительные заграждения были окрашены в тёмно-францевые цвета, редкие францеподобные прохожие вызывали желание ускорить шаг и втянуть голову в плечи, моросящий дождь выстукивал «кранц-франц» и даже зловоние, доносившееся со стороны мыловаренного завода, имело терпкий и слегка горьковатый привкус Франца.

Кому суждено быть повешенным…

Раздражённый и взвинчивая себя ещё больше, он вломился в квартиру, шумно, как пьяный рейтар, хлопнул дверью так, что дребезжание стёкол было слышно даже на Миттельплац. Рация, р-рация! В прошлый раз он переложил чемоданчик на кровать, накрыл найденным в шкафу покрывалом, и теперь не сразу догадался, где искать.

Ра-ра-ррррация! В холодном поту, с трясущимися руками он бегал по комнате до тех пор, пока не наткнулся на выпуклость — скромный горб на спине скрипящего раздвижного чудовища. Ф-фух! — встал столбом, разбросав ослабевшие руки.

Мне не ответят!

Тому был ряд причин. Первые две он отбросил, как неважные, а третьей был он сам, грубый, дикий, с нелепыми обидными словами, которыми хотел плюнуть в Пасифик, огрызнуться, укусить. Как можно? Можно! Он защёлкал рычажками, будучи уверенным — не ответят.

Чем же я тогда буду?

— Вы не имеете права! — бросил он в пыльную сетку микрофона. — Слышите, вы? Отвечайте немедленно! Я знаю, что вы меня слышите! Имейте смелость ответить! Это не игра. Вы не смеете молчать, когда вас просят о помощи!

С таким же успехом он мог увещевать стены. Пытаться разговорить потолок. Распинаться перед шкафом. Ответом была тишина. Никаких признаков контакта — ни гудка, ни шелеста, ни потрескивания.

Ничего.

— Ну нет, — сказал он, — нет-нет. Так легко вы от меня не отделаетесь!

На панели он вдруг заметил незнакомый тумблер, без обозначений. Старомодный каплеобразный рычаг. Он поддел его пальцем, и Голос пришёл, сразу, как будто только того и ждал.

— Здравствуйте, Юрген!

— А? Здра… Обойдёмся без формальностей, — сказал Хаген, но всё же не обошёлся, уточнив: — Инженер? Вы Инженер?

— Я Инженер, — согласился Голос. Сухой и деловитый, имеющий отношение к бухгалтерии, юриспруденции, мелкому шрифту и многоэтажным формулировкам, а также понятиям «обязательства», «оферта», «форс мажор», «ущерб» и «порядок урегулирования споров». «Отлично, — подумал Хаген, испытывая тянущую боль в груди. — Вот и отличненько! И ладно».

Коротко и тоже сухо, уставясь в пол, он изложил своё дело, добавив, что оно не терпит отлагательств. Признал свою вину. Очертил последствия. Тишина давила на уши, и воздух был разреженным как никогда.

— Чего же вы хотите? — спросил Голос.

Хаген изложил и это.

— Юрген, — сказал Инженер. — Поймите меня, Юрген. Неужели вы думаете, что я отказал бы вам… Но то, о чём вы просите, — невозможно. Мы разделены Стеной, понимаете? У нас нет точек соприкосновения. Если бы я мог помочь… но вы так далеко…

Он опять покашливал и басил, как встарь, и в остывшей чайной чашке рядом с ломтиком лимона, наверняка, разбухал край инженерского галстука. Солнце косоугольными ломтями ложилось на поверхность стола, прогревшийся за день ветерок доносил запах сирени, стук мяча и многократно отражённые прозрачным стеклом отголоски детского смеха. «Ша’ик» — внятно проговорила какая-то девочка. Гигантских размеров мыльный пузырь важно возносился к небу, играя радужными боками.

— Молчите! — попросил Хаген. — Просто закройте рот и помолчите. Ведь я же верю. Как вы можете так бессовестно пользоваться тем, что я верю?… Нет-нет, я выбрал не тот тон. Извините, сейчас соберусь…

Он выдохнул. Сцепил руки в надежде обрести устойчивость.

— Так… Давайте о деле. Вам удалось как-то перебросить меня, значит, есть лазейка. Мышиная норка. Червоточина. Секретное окно, потайная дверца. Есть возможность переправить за Стену некоторых участников Сопротивления. Пусть не за один раз, я могу обеспечить отвлекающие маневры, чтобы выиграть время. А?

— Я не мастер произносить речи, — сказал новый Инженер, сухарь и делец, печальный администратор. — Я не могу объяснить так, чтобы вам стало понятно. Я никогда вам не лгал.

— Бла-бла, — сказал Хаген. — Перестаньте! Вы же взрослый, седой человек. У вас, наверное, и дети есть. Может быть, даже внуки.

Шуршание в мембране было ему ответом. Хотелось надеяться, что вздох.

— Какое холодное сегодня утро, — сказал Инженер. — Ветер так и пробирает до костей… Вы тогда сокрушались о том, что не помните задания. Я дам вам некоторые инструкции, а сам буду думать над тем, что вы сказали. Этот ваш доктор…

— Кальт! Не «этот мой доктор» — у него есть имя — Кальт, и если вы его забудете, он вырастет, перешагнёт через Стену и скальпелем распишется у вас на подкорке! Я согласен работать в обмен на помощь! Только так.

— Юрген, вы торгуетесь?

— Что ж поделать, — сказал Хаген. — Если бы речь шла обо мне. Я не такая уж ценная вещь, так, пешка-перевёртыш для размена фигурами. Но речь-то идёт не обо мне. Уже не обо мне.

— Юрген, ваша восприимчивость сыграет с вами дурную шутку!

— Дурную шутку со мной сыграли вы, забросив меня сюда, без оружия и подготовки!

— В прошлый раз вы сказали, что не вините меня. А сегодня уже обвиняете.

— Я очень терпелив, — сказал Хаген. — Мной можно тесать камень. Выбивать половики. Затыкать бреши и амбразуры. Можно возить на мне воду. Но есть пределы даже у моего терпения. Инженер, забыл, как вас зовут на самом деле. Тут есть Марта и есть ещё одна, с ямочками, пугливая, ещё только-только после формовки… её обидели сегодня и напугали… Ах, как здесь умеют обижать и пугать, Инженер! Я путаюсь, да? Сейчас. Пообещайте, что выручите Марту, а я сделаю то, чего вы потребуете.

— Я никогда ничего не требовал…

— Бла-бла. Дети, Инженер! Внуки! Вам придётся смотреть им в глаза — не мне!

— Хорошо, — сказал Инженер-администратор, Инженер-счетовод и руководитель спецслужб. — Я понял вас. Я не могу пообещать кого-то спасти, потому что тогда уж точно окажусь обманщиком, но могу обещать, что предприму всё необходимое. Но для этого вам придётся вернуться на Территорию. И быть начеку, чтобы успеть предупредить нас о начале военных действий… если они, конечно, начнутся. Я всё же надеюсь, что нет. Но если да — вы должны быть в курсе о часе икс, о том, куда и как нанесут удар… обо всём. И, возможно, вам придётся сделать кое-что ещё.

— По рукам, — согласился экспресс-Хаген. Электронные часы транжирили неправильное время, нужно было ускоряться. — Видите, до сих пор вам верю. И чтобы моя вера не пошатнулась, пожалуйста, ответьте на один простой вопрос. Он не потребует долгих размышлений.

— Конечно, — сказал Инженер. — Конечно-конечно. Что вы хотите знать?

Раздался скрип — должно быть, затрещало кресло, когда он подался вперёд, упираясь чревом в край столешницы. Хаген тоже подался вперёд. От ответа зависело слишком многое.

— Как меня зовут? Юрген или Йорген?

— Разве это не одно и то же?

— Не совсем.

— Не совсем…

— Ну?

— Йорген, — выдохнул Инженер. — Простите меня, Йорген.

Рация затрещала и умолкла. Связь оборвалась.

— Не прощу, — сказал Хаген. Толкнул чемоданчик, придержал и стукнул кулаком по стене. — Ну, конечно, прощу. Но как же…как же… как же это глупо!

***

Обратный путь выдался суровым.

Илзе затянула наручники слишком сильно и разомкнула их уже на подземной стоянке «Абендштерн», под удивлённые взгляды охраны и уборщиков. «Спасибо!» — поблагодарил Хаген, разминая затёкшие кисти. Она не ответила, как не отвечала всю дорогу. Едва опомнившись после введения антидота, она развернула бурную деятельность: обхлопала-обшарила одежду, вывернула карманы, обнаружив и безжалостно ликвидировав заначки — и всё без единого звука, с каменным лицом, с поджатыми губами, превратившими рот в знак тотального отрицания. Хаген не сопротивлялся. Он был готов и к щедрой затрещине, но Илзе сдержалась. По части самообладания она могла составить конкуренцию шефу.

— Я пойду? — осторожно осведомился Хаген.

Она кивнула.

Он задался вопросом, сколько времени пройдёт прежде, чем руководитель службы сопровождения пригласит его на откровенную беседу. Оставался ещё шанс, что Илзе решит умолчать об этом крохотном инциденте.

Погружённый в раздумья, он не сразу обратил внимание на оживление, пропитавшее все ярусы и секции лаборатории. «Где Йегер?» — спросил у Генцеля, хищно выпрыгнувшего из «Аквариума» со своими выстраданными сводками. Круглоголовый, веснушчатый Генцель заморгал, опешив.

— Йегер? А зачем он нам? Ему я уже показывал.

— Зачем же ты показывал, сволочь? — душевно сказал Хаген, разворачиваясь всем корпусом к старшему аналитику. — Ты кому должен был показывать — мне или ему?

— Так всем, — ответил фраппированный Генцель. — Он попросил, я и… Он же куратор.

— Мразь он, а не куратор! Где он?

— Так в «шлюзе».

«Шлюзом» именовалась малая переговорная, расположенная перед кабинетом Кальта. «Ну да», — сказал Хаген, начиная понимать. Хозяин вернулся — со щитом или с двумя щитами. С ожерельем из черепов и золотыми слитками, награбленными у других племён. Отсюда — иллюминация, суетня в коридорах, игра в переглядки, трудовой энтузиазм и страх, тяжелый, потный страх, повисший в воздухе удушливым смогом.

Кукловод возвратился с войны.

И уже приступил к работе.

Генцель понуро рысил по левую руку, то и дело подсовывая папку. Судя по вмятинам, царапинам и потёртостям, по этой папке долго и со вкусом ходили, то и дело расшаркиваясь, постукивая каблуком. Или копытом? «Чучело, — сказал Хаген. — Раньше-то где был?» и, не слушая оправданий, заскочил в лифт.

Меня ждут.

И не только он — они.

Они собрались вокруг стола, заставленного скромными закусками. Красное вино соседствовало с любимой настойкой сестры Кленце, помогавшей от всех недомоганий. Сама сестра Кленце, изменив привычке, нюхала хрустальную рюмочку с чем-то прозрачным, закипающим пузырьками, одновременно нацеливаясь вилкой в солёный огурчик.

Здесь был Богнер из фарма-группы, Шефер из химии и вечно сонный, худой, словно туберкулёзник, Лютце, отвечающий за местный «виварий». Были двое из спецбригады, в халатах и пластиковых масках, небрежно сдвинутых на лоб. А между ними — Хаген заглотнул воздух, угодив в приманку-ловушку — Тоте, снежная лисичка, насмешливо щурила свои медовые глаза.

Стая?

Не стая — свита.

И, разумеется, здесь был охотник.

Гипс немножечко сошёл, обнажив сложную тёплую палитру живого тела. Сейчас Франц был скорее человеком, чем статуей. По крайней мере, по внешности. Но Хаген мог копнуть глубже. Он остро пожалел о том, что Илзе реквизировала оружие. Не подкреплённое боевыми патронами «пиф-паф» действовало как-то слабо.

— Садись, — пригласил Франц. — Кальт знает, что ты здесь. Он тебя вызовет. Присоединяйся! Выпей со своим капитаном!

— Мразь! — сказал Хаген. — Сколько у тебя лиц, мразь?

Он сделал шаг вперёд, и остановился, заметив направленный в грудь инъектор.

Поколебавшись, Богнер вытащил свой и тоже наставил на Хагена.

— Коллеги, не ссорьтесь. Рабочие вопросы следует решать с холодной головой.

— Полностью с вами согласен, — сказал Франц. — Маленькие рабочие вопросы. Коллега переутомился. Солдат, или ты сядешь с нами за стол, или получишь порцию нейроплегика и станешь, наконец, воспитанным. Хотя и неразговорчивым. Мои лица всем здесь известны, а вот свои ты почему-то прячешь.

— Сколько лиц, столько жизней, — философски заметила сестра Кленце и приглашающе похлопала ладошкой по свободному стулу.

— Ах, если бы, — возразил Франц, улыбаясь. — Присядь-присядь, не засти свет! Если не желаешь слушать меня, послушай хотя бы даму.

— Мальчики-мальчики, — хихикнула сестра Кленце. Кажется, она была уже немножко навеселе.

— Ну ладно, — сказал Хаген.

Двигаясь подчёркнуто медленно, он приблизился к столу, обошёл его и опустился на стул рядом с Францем.

Тоте зааплодировала.

— Вот теперь хорошо, — сказал Франц. — Давно бы так. Наливай! Если вызовет Кальт, я дам тебе «алко-протект». Выпей, тебе нужно согреться. Вы только поглядите, какой он бледный.

— Красивый, — нежно сказала Тоте. — И скоро будет мастером.

— Если не свернёт себе шею. А он свернёт.

— Сначала я сверну шею тебе, — сказал Хаген. — Нога-то не болит? Мне тут подсказали, ты её ушиб.

— Нога не сердце, заживёт моментально. Богнер, не опускай, держи его на прицеле! Наш солдат слегка не в духе, я сломал один из его карандашей. И ладно бы любимый, а то так, расходник, из дешёвеньких. Маленький рабочий вопрос, а сколько претензий!

Их взгляды пересеклись.

— Ты достойный ученик, — признал Хаген. — Самый лучший. Идеальный. Выставочный образец.

— Какой хитрый, — усмехнулся Франц. — Наливай-наливай, не заставляй себя упрашивать! Что там у нас по плану? «Не хочу», «не буду»?

— Он выпьет со мной, — пообещала Тоте. Наполнила рюмку и предложила:

— Чокнемся, коллега?

— Уже, — сказал Хаген. — Непоправимо. Жаль.

Он вновь превратился в антенну, но принимал только шаловливую, подмигивающую лазерную иголочку тоте-импульса и низкий вибрирующий франц-сигнал, сбивающий и подавляющий его собственную несущую частоту.

«Отличные огурчики! — восхитилась сестра Кленце. — Почти натуральные. А кто-то ещё фыркал по поводу гидропоники. Леопольд, попробуйте!» «Благодарю! — улыбаясь в усы, прошелестел Шефер. — Я рыбки…» Зазвенели приборы. Вверху громыхнуло, раскатисто и гулко — неужели опять? Хаген сплёл пальцы и уставился на них, отмечая побелевшие углы и налившиеся кровью лунки ногтей.

Что-то происходило. Какие-то атмосферные сдвиги. Зря он издевался над погодой: метеоявления — великая вещь. Грозовые тучи сгущались за спиной. Франц рассказал анекдот о блондинке и полисенсорном сканере. Сестра Кленце прыснула, Тоте нахмурилась. Эстафету подхватил терапист из спецбригады. Его байка про случай на выезде имела всеобщий успех. «А вообще, их надо глушить сразу, — вдруг посерьёзнел Лютце. — Разговоры ещё разговаривать…» Электрический свет заставлял предметы отбрасывать тени вдвое больше их роста. «Что-то ты невесел, солдат, — шепнул Франц, придвигаясь ближе и обдавая его ароматом перебродивших ягод. — Чего-то ждёшь?»

— Сейчас меня вызовут к доске, — задумчиво сказал Хаген и не ошибся.

Одна из теней на стене никак не могла определиться с размерами. Она бы желала занять всё свободное пространство, но вспоминала о законах физики и нехотя сокращалась, разбрасывая по укромным уголкам хмурые теневые зайчики.

— Йорген, — сказал доктор Зима. — Зайдите ко мне! Вам придётся кое-что объяснить.

Глава 16. Техник-исследователь

Ветер, свободно проникающий сквозь открытое окно, выстудил просторный кабинет, превратив его в морозильник. Белый Кальт стоял у белой стены и смотрел на чёрный экран с мёртвыми белыми бабочками томографических снимков.

— Проходите, — пригласил он, не оборачиваясь. — И закройте дверь плотнее.

Кто-то отключил автоматику. Хаген с трудом задвинул панель, поймав напоследок нестройное «хох» под аккомпанемент заливистого женского смеха. Теперь ему хотелось обратно. Даже если для этого придётся выслушать ещё одну мерзотную историю из жизни спецбригад. Даже если для этого придётся чокнуться с Францем. Всё-таки лучше, чем… чем…

Он не додумал — замёрзли мысли.

Белая фигура наклонила голову, прислушалась.

— Там весело, не так ли?

— Очень. Ваши запасные руки пьют и развлекаются.

— А вы опять взошли на эшафот, Йорген? Могли бы выпить и развлечься. Теперь поздно: я здесь — конец веселью. Тик-так. У них есть время до полуночи. У вас — нет.

Нет, нет, подтвердили электронные часы. На чёрном экране мигала рубиновая двойка, и ноль и ещё одна цифра, пузатая, с вензельком наверху, и наверняка это имело отношение ко времени, но какое — неизвестно.

Я должен вспомнить что я должен вспомнить…

— Тик-так, — тихо приговаривал терапист, листая пальцем чёрные страницы с медицинской абракадаброй. — Тик… так… Да. Так.

«Так, — думал Хаген, пока озноб боролся с онемением, а надежда с отчаянием. — Я замерзаю. Так. Вспомнить. Что. Хотел. Уйти. Нельзя. Так. Нельзя… так…» Его затрясло. За окном плескалось и ворочалось ночное шумное море. Айсберги и торосы. Ледяные брызги. Кальт мурлыкал себе под нос. Он ничего не замечал. Он замечал всё.

— Вам холодно?

— Нет.

— Нет? — палец замер. — Уверены?

— Холодно, — признался Хаген.

— Шаг вперёд и два назад. Вы осторожны. Но лишь пока я рядом, так?

Он, наконец, обернулся. Хаген ожидал увидеть тень застывшей улыбки, но её не было. О взгляд тераписта можно было порезаться. Плохо дело. И всё же это был он, доктор Зима, каменный и неизбежный, с какими-то фокусами в карманах, запасом ядерного топлива и компакт-календарём на ближайшее столетие.

— По-моему, вы мне рады. Должен же кто-то положить конец вашим безумным фортелям. Вы как ракета со сбитым прицелом, Йорген! Умеете ускоряться? За последние дни я узнал о себе столько нового.

Он дёрнул уголком рта и вдруг оказался рядом, вот уж фокус так фокус! Хаген ахнул, отпрянул — недостаточно быстро.

— Юрген-Йорген, — вполголоса проговорил Кальт, заглядывая ему в лицо. — Мы так не договаривались, Юрген-Йорген! Ничего не желаете сказать? Например, «я виноват»?

— Я не виноват, — прохрипел Хаген. — Но можете начинать.

— В самом деле?

Один металлический поршень придавил его за горло, второй вцепился в сердце. Щелчок, пробой, винтовое замыкание в обмотках! Хаген взвыл, попытался оторвать от себя эту страшную руку и захлебнулся слюной.

— Не… надо…

— А, — хладнокровно сказал Кальт. — Беда с этими университетскими молодцами. Не знают, когда нужно остановиться!

Он что-то делал, и внутри возникали короткозамкнутые контуры, в которых, в свою очередь, появлялись циркулирующие токи. Искрила проводка. Перегрев масла грозил пожаром. Что-то уже дымило, и первые языки огня лизнули горло.

Хаген захотел вдохнуть и не смог. Хотел закричать и не смог. Тогда он сделал самую простую вещь, из тех, что ему оставались.

Он остановился.

***

«Подъезжаем», — сказал попутчик. В серой угольной дымке темнела приземистая горизонтально-краеугольная горбушка горного массива. Где-то на северо-западе, на вершине Брокен, стеклянный глаз обсерватории то и дело отвлекался на шуршание ведьминых подолов. Хох-хох! Такая красота! «Вся красота — под землёй, — доверительно сказал попутчик. — Туннели и скважины». Под землёй так под землёй… От попутчика пахло порохом и копчёной колбасой. Он наклонялся всё ближе, теснил и нависал карнизом, а потом и вовсе приложил свою огромную ледяную лапищу на грудь, на сердце — и дал разряд!..

— Н-не-не надо…

— Не буду, — успокоил попутчик.

— Такая красота, — мечтательно сказал Хаген. Ему не терпелось поделиться увиденным.

— Возможно.

Кажется, попутчик был не убеждён. Хаген привстал было, но натолкнулся на преграду и вместе с ней послушно опустился обратно.

Стоянка поезда — десять минут. По потолку метались размытые световые блики, а сам потолок источал мягкое свечение, и это тоже было довольно красиво. Так Хаген и сказал.

— Сложно устроены некоторые техники, — заметил сидящий в кресле человек. В его пальцах перекатывался шарик, мерцающий голубыми и зелёными огоньками. Иногда в их синхронной пульсации проскальзывали рубиновые искры, и тогда пальцы подхватывались в сложнейшем танце. От скорости рябило в глазах. Хаген сглотнул, подавляя горькую отрыжку.

— Вы вообще хоть что-нибудь ели сегодня, болван?

— Вообще я… собирался…

— Столько дел, — согласился Кальт. — Предприимчивый Йорген. Не вставайте. Можете сесть, только аккуратно.

Голос его звучал мирно, по всей видимости, продолжение откладывалось. Хаген осторожно приподнялся, бережно придерживая живот и грудь, чтобы, упаси бог, не взбултыхнуть кисельное содержимое, — и отъехал в угол дивана, подыскивая пути к отступлению. Такой большой кабинет и такие маленькие диагонали! Лишь кубик темноты под столом манил относительной безопасностью.

— Вот сейчас у вас здоровые инстинкты, — одобрил Кальт. — Не то, что раньше. Не хватайтесь за сердце — с ним всё в порядке. Я ещё даже не начал, просто привлёк внимание. Не люблю, когда собеседник витает в облаках.

— За что вы мне вломили? — глухо спросил Хаген. — За Дитрихштайна?

— Ваши политические телодвижения я пока не смог однозначно квалифицировать. Ждите — прилетит позже. Совместная с СД разработка Сопротивления? Какая восхитительная ересь! Но я могу сделать её правдоподобной. Определённо. Тут я вам подыграю, да, собственно, уже подыграл: будете морочить голову папе Отто, только уже по моим инструкциям.

Он подмигнул, и Хаген выдохнул, распустил узлы сведённых судорогой мышц. Всё шло как нужно. Или не совсем?

«Сожрите друг друга, — подумал он в стотысячный, как ожесточенную мантру, неизменно придающую сил. — Бейте друг друга, лупцуйте по мордасам, только отстаньте от хороших людей. Их и так мало здесь, и до чего же жаль, что я к ним не отношусь. И вот сегодня — минус один. Такая математика».

— Я посмотрел вашу математику, — сказал Кальт. — Что вы вздрагиваете? Пульт от климат-системы сзади, на столике. Я ознакомился с вашей статистикой, Йорген. Она примитивна и странна, как вы сами, эта криволинейная регрессионная… Все ваши умопостроения губит отсутствие чётких представлений о результате. Как я понял, вы пришли к тому же, что и я, интуитивно, — есть как минимум два вида резистентности. Так вот, если пользоваться вашей терминологией, меня интересуют те, кто «ведёт», исключительно они. Вот и копайте в этом направлении.

— Я не могу копать без допуска к Территории.

— Преотлично можете. Научная секция «Моргенштерн» в вашем распоряжении.

— Это разговор слепого с глухим, — возразил Хаген. Он сознавал, что нарывается, но мощно проклюнувшийся росток зануды-исследователя отодвинул чувство самосохранения. — Невозможно связать концы! «Датенбанк» и «Моргенштерн» дают мне разную информацию. Почему? Кто-то мухлюет?

— Доверяйте секции. И не лезьте, куда не просят; кто чего мухлюет — не вашего ума дело. У «Датен» — ежеквартальный сбой реестра, у меня — резервное копирование, чистота и порядок. И… я сейчас дам очень странный совет: не увлекайтесь математикой. Интуиции у вас нет, зато есть что-то другое, вот и воспользуйтесь этим. Предоставьте аналитикам доработку моделей, а сами сформируйте мне группу.

— Что — без модели?

— Без. Развлекайтесь. Разрешаю.

— А вы опять мне вломите — за недостаток обоснованности!

— Не вломлю.

— Верится с трудом, — мрачно сказал Хаген.

— Я «вломил», как вы выразились, не за статистику. И не за то, что вы на бреющем полёте носились по Трауму, втаскивая службы в своё облако неопределённости. Ха! Виллем швыряет дротики в вашего фанерного двойника. Но, Йорген, не пытайтесь лукавить! Я обещал вам одну карту, а вы решили подтянуть всю колоду?

Он взвесил мерцающую головоломку в руке и вдруг без предупреждения запустил ею в Хагена. Очень точно. Шмяк! — с отвратительным мокрым звуком шарик впечатался в мякоть бедра. Хаген айкнул. Ему показалось, что по ноге выпалили из пушки, заряженной ржавыми железными костылями.

— Реакция, — сказал Кальт. — Вот что вас убьёт. Тренируйтесь и не нарушайте договорённости. Задали вы мне задачку! Я даже не сразу сообразил, ради чего вы стравливаете «Кроненверк» и СД. Ради моих прекрасных глаз? Но мои прекрасные глаза не заслуживают такой топорной игры. Значит, всё-таки адаптанты. И я опять в недоумении — зачем? Нужны обезьянки — возьмите у Лютце, из «вивария». Если хотите больше, я достану. Из любого трудлагеря, с производств, да хоть прямиком из Саркофага! Когда, ну когда я ограничивал вас в материале?

От его искренности у Хагена перехватило горло. Так они и сидели как два истукана. Один никак не мог понять, а второй, с дырой в бедре — не мог ответить. Потому что не мог понять, как это возможно — не понять.

Хаген прилёг на диван. Потолок всё ещё выглядел довольно красиво.

— Прекратите истерику, — спокойно сказал Кальт.

— Я молчу.

— У вас молчаливая истерика. Её и прекратите.

— Хорошо, — ответил техник-исследователь, ведущий специалист Юрген Хаген (ни капли Йоргена — сушь, гладь, благодать). — Прекратил. Я могу объяснить.

— Ну-ну-ну, — разрешил Кальт, поблёскивая озорными льдинками глаз.

— Статистика, — произнёс он пятью минутами позже.

Короткое слово, разобранное по буквам, прозвучало как перевод слова «дерьмо» с общечеловеческого на лабораторно-дипломатический. Хаген пожал плечами. На всякий случай он заготовил ещё несколько аргументов.

— И всё на основании… чего? Анамнеза? А объём выборки вас не смутил? Вы утверждаете, что большинство моих сверхстойких оловянных солдатиков испытывало проблемы с адаптацией. Большинство, ха! Сколько карандашей побывало в моей коробке, Йорген? Можно пересчитать по пальцам. А кто из них проходил программы в Центре?

— Я поднял отчеты кураторов-наблюдателей с рабочих постов. Просто в указанный период Центр принимал рабочих только с гражданских линий, по соображениям секретности, а большинство солдатиков пришли с военных производств. Нужно смотреть личные дела. У Ульриха были проблемы с адаптацией.

— Какого рода?

— Всё то же — сон, ложная память. Мориц, да, чист. Но если мы говорим о двух видах резистентности…

— Вы говорите. Весь Райх пользуется эмпо-индексом, а техник из Индаста вдруг заявляет, что помимо него нужно изучить ещё кучу показателей. Правильно всё же лидер прихлопнул ваш университет. Есть же простая эмпо-зависимость, чем она вас не устроила?

— Например, тем, что у патрульных Рупрехта и солдатиков одинаковые эмпо-индексы, но результат-то разный. Эмпо… как хотите, но что-то не так с этим эмпо. И вообще… это же корреляция, — проговорился Хаген с простодушным презрением человека, мановением дирижёрской палочки заставляющего маршировать цифры в нужном направлении. — Я вам что угодно скоррелирую. Если потребуется.

— То есть вы допускаете подтасовку только в нужном вам направлении? Хитрый техник! Достали с потолка какую-то мутную гипотезу, дополнительно намутили воды и отправились удовлетворять любопытство за мой счёт. Когда это вы успели набраться наглости, Йорген? И главное — у кого? У Мельника?

— У вас.

— А, — сказал Кальт, слегка удивившись. — Верно. Ладно.

Они переглянулись. И опять приникли к монитору.

***

Что же я делаю?

Что же я, чёрт возьми, де…

Рубиновые часы изобразили полночь. Каникулы в «шлюзе» плавно сошли на нет. Заглянул Франц, но Кальт, не поворачивая головы, бросил: «Позже. Выйди», и Франц исчез, унося небесной красоты папку и сгусток недовольства, размером примерно с себя. «Неплохо, — одобрил Кальт. — Вы молодец, Йорген». Хаген промолчал. Вообще-то он хотел откликнуться «вуф-вуф», но вовремя припомнил винтовое замыкание, и здоровые инстинкты возобладали. Однако свежепроклюнувшийся росток техника-исследователя робко развернул первые зелёные листочки.

И всё же, что я…

Они подробно обсудили идею о влиянии Территории, сойдясь во мнениях относительно специфического и неспецифического воздействия. Раскритиковали убогое использование «песочницы» операторами «Кроненверк». Потом Кальт натолкнулся на файл, озаглавленный «всячина».

«Просто заметки, — напряжённо сказал Хаген. — Наброски, ерунда, не смотрите». Первый абзац касался возможного сходства нейроматриц «Знаки» — «Территория». Эта идея пришла к нему в одну из бессонных ночей, когда он пугливо раздвигал шторы, чтобы взглянуть на маленькую смертельную луну и плакал от тоски, прикусывая костяшки пальцев. Плакал до тех пор, пока браслет не взрывался позывными — трам-та-та-там — марша победы, и голос Илзе сообщал, что терапия вот-вот прибудет. Тогда приходилось добавлять в интонацию щебня и колючей проволоки, отвергать терапию и врать, врать… «А вот здесь-то нужен эксперимент, — Кальт постучал по монитору. — Я и сам так думал да руки не дошли. Организуйте. По всем категориям, включая нейтралов. Сказали „А“, говорите „Б“! Почему не довели до конца?»

«Хорошо», — оторопело согласился Хаген, глядя, как ловко терапист шарится в системе, делая видимыми скрытые файлы. Тик-так. Скверно, скверно.

«А это зачем? — спросил Кальт, открыв припрятанные и закомментированные черновики с данными контент-анализа интервью рабочих Пи-Эр. — Бред? Галлюцинации? Прекращайте, Йорген, это вам не нужно. Что за чушь? Вас кайрос-менеджер, что ли, укусил?» «М-м», — неопределённо сказал Хаген, раздумывая, куда бы запихнуть следующие отчёты. Микродиск? А где хранить? Он подумал о местах, куда теоретически может залезть Илзе, и смутился.

Потом он ещё немножко подумал и вдруг понял, что натворил.

— Подождите! — взбунтовался он. — Эксперимент! Вы сказали «по всем категориям»! Вы сами-то на Знаки глядели? Представляете себе летальность? Вплоть до инфарктов…

— Ну и? Матрицы-то вы получите. Сравните тоже с минусовками, с матрицами погибших солдат. Вот и докажем торопыгам из райхканцелярии, что проблема Территории намного глубже и объёмнее, чем представляется их куцым мозгам.

— Я не стану этого делать!

— Хотите загрузить Франца? Он и так будет занят. Вы мне подбросили одну любопытную мысль насчёт Сопротивления… Одну весьма любопытную… Э, э, что там опять за трагедия? Гретхен, Лизхен или Труди, м-м? Или как там её… Пометьте свою карту, и Франц её не тронет. Обещаю.

— Я сам, — сказал Хаген, глядя перед собой остановившимися, потухшими глазами. — Сам. Сам.

Станцевал. Ничего не скажешь. Дурила. Висельник.

Зубчатые колёса продолжали вращаться, перемалывая человеческий материал. «Так было, так есть и так будет». Разница состояла лишь в том, что теперь он оказался у пульта и каждым своим движением, ловким или неловким, ускорял работу чудовищного механизма.

— Шаг вперёд и два назад? Э, нет, так не пойдёт.

Тяжёлая рука легла на плечи. На этот раз её прикосновение не было неприятным. Очевидно, доктор Зима знал толк в анестезии.

***

— В следующий раз прихвачу вас с собой, — пообещал Кальт. — Вы были в Стахоле, Йорген? Там чудесно.

Он полулежал в кресле в своей любимой позе — нога на ногу, и рассеянно щурился на переливающуюся огоньками заставку-скринсейвер.

— Как прошло совещание?

— Прошло, — дремотно ответил Кальт. — Прошло да не совсем. Видите, я жду. Я жду подвоха. Наш лидер переменчив, как погода. Подует ветер, сдвинет тучи. Конечно, можно дуть с другой стороны. Но это изрядно утомляет.

«Мы ждём», — повторил про себя Хаген. Он чувствовал себя странно: оторванный от ветки лист, подхваченный воздушным потоком. Терапист как-то искривлял пространство и время. Рядом с ним на часах всегда было пять-сорок пять, даже если рубиновые цифры облачались в ночные рубашки. Рядом с ним пустота приобретала вес и форму, и следовало быть начеку, чтобы не задеть что-нибудь холодное. Рядом с ним идея подвергнуть смертельной пытке небом пару сотен человек казалась вполне себе рядовой и оправданной обстоятельствами.

— Раньше вы хотели меня убить, Йорген. Всё ещё хотите?

— А смысл? Ваше место займёт Франц.

— Моё место займут, — легко согласился Кальт. — Я готовлю… смену… А данные о моём самочувствии постоянно передаются на центральный пост. Я напичкан электроникой как промышленный робот. Чуть что… тревога… звон, гром, тарарам… Не убивайте меня, Йорген. Просто разбудите, когда… придут.

Он вздохнул и закрыл глаза. Запрокинул голову, приоткрыв шею с пересекающим её зигзагообразным шрамом — бей на здоровье.

Хочу? Вероятно, да.

Но второй раз я на это не куплюсь.

В растрёпанном, смутном состоянии души Хаген взял головоломку и, активировав нажатием на тёмный сектор, попытался равномерно распределить цвета по поверхности, не допуская появления вспышек тёплой части спектра. Как бы не так! А ведь со стороны выглядело не так уж сложно. Одновременно он постарался осмыслить происходящее и тоже потерпел неудачу: единственным выводом стало горькое признание своего идиотизма и необходимости ещё раз ускориться. Со всеми вытекающими.

Чем же он мне вломил? Силой мысли?

Или попросту — нейрошокером?

Кальт спал, скрестив руки на груди, дыхание его было мерным и бесшумным. Сон разгладил острые углы, заполнил впадины, мягким ластиком стёр пунктирные линии, пересекающие лоб; в неверном, приглушённом свете, исходящем от потолка и стен, лицо тераписта смягчилось и помолодело, хотя по-прежнему оставалось бесстрастным. Хаген наклонился вперёд, забыв про игрушку.

— Не тронь! — предостерёг Франц.

Украдкой отодвинув дверную панель, он завис, полуприсутствуя, умудряясь одновременно быть внутри и не нарушить запрета.

— А, — сказал Кальт, моментально пробуждаясь. — Пора?

Он поднялся, пошатываясь, но уже приходя в себя. Коротко зевнул, потянулся всеми суставами, упрямо мотнул головой и сразу сделался полноценным Кальтом со всеми впадинами, линиями и острыми углами, с фокусами и взрывчаткой, распиханной по потайным карманам.

— Будет жарко, — бросил он, ни к кому не обращаясь. И вышел, не сказав «прощай», не сказав «до свидания».

А Франц остался.

Дождавшись, пока стихнут шаги, и отсчитав для верности ещё пару минут, он в несколько прыжков преодолел расстояние от входа до монитора с прозрачной клавиатурой, зависшей на невидимых, прозрачных же кронштейнах. Задумался и вдруг широким, вдохновенным жестом пианиста-виртуоза пробежался по сенсорным кнопкам.

— А наши места — на галёрке. Ты как, любопытен, солдат?

Спустя мгновение Хаген присоединился к нему. Затаив дыхание, они наблюдали за встречей трёх лидеров, двое из которых были самозванцами, но зрители болели только за одного.

***

— Что вы об этом думаете, Айзек?

Трёхмерная картинка — результат интеграции видеопотока с десятка камер — создавала эффект присутствия. Правда, судя по ракурсу, — присутствия в углу и на коленях: Франц намудрил с точкой сборки.

Лидер, райхканцлер, главнокомандующий Алоиз Райс, собрав пальцы в горсточку и вытянув шею с напряжением ждал ответа. Сидящий по правую руку Улле походил на грозовую тучу. Плосколицый, коренастый, с налившейся кровью бычьей шеей, он выглядел полной противоположностью Кальту, небрежно облокотившемуся на другой конец стола.

— Самая тупоумная идея. Настолько идиотская, что заслуживает гран-при. Мои поздравления, Мартин!

— Не паясничайте.

— В самом деле, — нахмурился лидер. — Айзек, держите себя в руках!

— О, прошу прощения, — Кальт издал смешок, от которого голографическое изображение Улле потемнело и подёрнулось патиной. — Я думал, райхслейтер решил пошутить. Огородить Территорию? Какой размах! И, разумеется, смета уже составлена?

— Разумеется, — хладнокровно ответил Улле. — Стена обойдётся Райху дешевле, чем содержание Патруля, периферийного контроля и ваших научных дармоедов, доктор!

— А, как просто!

— К чему усложнять? Это вы, ученые, любите напустить туману. Территория спокойна, как вы сами неоднократно утверждали. Каждая ваша сводка как песня. Так давайте споём последний куплет. Вы хотели поставить точку? Теперь мы можем это сделать. По-видимому, Территория выдохлась, мы можем возвести временную Стену, а позже укрепить её, так же, как было с Пасификом.

— Так — не получится.

— Почему?

— Потому. Я что, должен предоставить вам расчёты и диаграммы? Ваши болванчики всё равно ничего не поймут.

— Ничего, — сказал Улле. Он поглощал энергию собеседника как угрюмая губка. — Ничего. Я постараюсь вникнуть сам. Только предоставьте мне реальные выкладки, а не ту липу, которой вы пичкаете моих болванчиков. Довольно, доктор! Вы что-то скрываете или просто действуете мне на нервы? Я не знаю. Но знаю, что научников завтра там уже не будет. Об этом просил Рупрехт: ваши люди ведут себя отвратительно, под стать вам. Каков хозяин, таков и слуга!

— Кстати о хозяевах. Рупрехт не может навести порядок на собственной кухне. Тут стреляют, там взрывают, солдаты заслона накачиваются пивом, а патрульные вздёрнули своего сержанта. Объединённая безопасность, ха! Ваша креатура на редкость беспомощна, Мартин! У неё глиняные ноги и маленькая чугунная голова.

— Это совсем другой вопрос, — процедил Улле.

Его невыразительное лицо слегка перекосилось. Очевидно, противнику удалось задеть чувствительное место.

— Тот же самый. Вопрос вашей некомпетентности.

— Да замолчите же вы, нахал!

— Что творится на вашей кухне, Мартин? Что бурлит в вашей кастрюле? Не забывайте стравливать пар, а то случится взрыв, и макароны прилипнут к потолку. Мы, научники из Хель, немного провидцы, да-да. Немножко анализа, щепотка синтеза, и вот я начинаю видеть ваш гороскоп. Э, э, что такое, какие-то тёмные пятна…

— Заткнитесь, Айзек!

— Какие-то махинации? Луна в Козероге? Интересно, куда уехала автоколонна с дефицитным продовольствием, отправленная неделю назад в научный городок Индаста? И кстати, что случилось с нормами продразверстки? Сообщающиеся сосуды перестали сообщаться? Назовите мне дату своего формирования и я составлю натальную карту. А эта затяжная история со строительством новой метеостанции. Подрядчики дурят вам голову? Или вы им? Ваш гороскоп не даст соврать…

— Молчите, — одними губами произнёс Улле, наждачно-серый от ненависти. — Молчать! Наглец! Вы что же — решили покопаться в моём грязном белье?

— Так не надо пачкать бельё! А запачкали — ждите прачку. В конце концов, стирку начал не я! Большая стирка — большие пузыри.

Они замерли, уставившись друг на друга, словно упражняясь в особом виде боевой телепатии.

— Тихо-тихо! — произнёс лидер своим звучным, чуть дребезжащим баритоном. — Мартин, успокойтесь! Айзек, сбавьте тон. Вы опять забылись. Разговариваете с райхслейтером, а ведёте себя, как подвыпивший бурш на дуэли.

— Прошу меня извинить, — весело сказал Кальт. — Мой лидер… Райхслейтер…

Голограммы переглянулись.

— Как же с вами тяжело, Айзек! — откровенно сказал Улле. — И как просто с нормальными людьми. Их можно накормить или напугать. А вы, спятивший гений, у вас всё игрушки на уме. Мой лидер, я готов ответить на эти абсурдные обвинения. Но я прошу одного. Возможности убрать с Территории людей этого зарвавшегося… исследователя. Хотя бы на какое-то время.

— Что ж, — отозвался лидер со странной бледной улыбкой. — Айзек, я всегда говорил, что вы должны быть рядом. Кратковременный отдых пойдёт вам на пользу. Вам понравилась моя новая резиденция? Сворачивайте исследования и перебирайтесь сюда. Климат здесь лучше, и вы будете у меня под присмотром. А уж это пойдёт на пользу всем нам.

— Невозможно, — тихо произнёс Кальт.

— Что значит «невозможно»?

— Невозможно приостановить ваши исследования на Территории? — вмешался Улле.

— Да.

— Иначе что?

— Иначе всё. Скудоумный вы болван!

— Я знал, — сказал Улле. Плоское лицо озарилось багровым отсветом тревоги и ликования. — Я-то болван, а вы, авантюрист, умный псих, что вы натворили? Что вы намутили там, втихую, за нашими спинами? Слегка заигрались, а, философ?

— Я приеду. Утром.

— Будьте любезны. А я пришлю за вами сопровождающих, чтобы вы не заблудились ненароком.

— Тихо-тихо, Мартин, — остановил его лидер. — Айзек мой личный сотрудник и отвечать он будет передо мной. Итак, я жду вас с утра? Могли бы не уезжать. А я ведь советовал вам остаться. Что ж, возвращайтесь, и мы решим наше маленькое недоразумение. Это был последний раз, когда вы меня не послушались, правда, Айзек?

— Правда.

— Самый последний раз. Окончательный. И если я узнаю, что вы опять своевольничаете… занимаетесь не тем, чем нужно…

— Да, — спокойно сказал Кальт. — Да, мой лидер. Я всё понял. Утром я буду у вас. Разрешите продолжить разведку на Территории? Работы возглавит мой ассистент, техник-исследователь Хаген. Вы его знаете.

— Помню, как же, — добродушно откликнулся лидер. — Я помню всех. Бравый солдат. Славная простецкая физиономия. Пусть так, не возражаю. От него-то я по крайней мере не дождусь сюрпризов, а, Айзек? Никаких завихрений, вы обещали?

— О, да, — невозмутимо подтвердил Кальт, встречаясь глазами с ближайшей камерой. — Никаких.

— Значит, утром…

— Я снова буду у вас. В одном чемодане я привезу своё маленькое недоразумение. Уверяю, там всё под контролем. Главное, чтобы мне не мешали.

— А что будет в другом чемодане? — полюбопытствовал Райс.

— А, — сказал Кальт. — В другом чемодане у меня будет гороскоп Мартина.

Глава 17. Весна и группенлейтер

Вот оно! Теперь-то он удостоверился: весна существовала рядом с Территорией.

Воздух пах травянистой сыростью, и солнце припекало совсем по-весеннему: яро, но бестолково, то и дело затмеваясь и грустя, сбиваясь на режим «свечу, но не грею». Под ногами чавкало, похрупывал жёлтый, глинистый ледок. Краем глаза уловив шевеление под карнизом слухового окна, Хаген встрепенулся: «Голубь!», но то был комок полиэтилена, зажатый покосившейся створкой. Да и в самом деле, откуда здесь голуби? Он глубоко вдохнул, стараясь успокоить расстучавшееся сердце: ничего, ничего нет, и маятник качнётся вспять, и будет по-прежнему — темно и холодно. Ах этот маятник, туда-сюда! А всё-таки весна…

Зашлёпали шаги, и он быстро спрятал улыбку, заменив её привычной официальной хмуростью. Что высшие чины, что патрульные понимали только алфавит, азы эмоционально-наскальной живописи — гнев, отвращение и эту вот безразличную, тупую маску, надеваемую по будням, когда всё шло не так пакостно, как могло бы.

Официальное лицо. На первых порах он постоянно забывал, что теперь он официальное лицо, с зигзагообразными нашивками и шевроном из алюминиевого галуна на рукаве, с полномочиями, заставляющими унтеров морщиться и сбавлять громкость при его приближении. Сначала было трудно. Пришлось вспомнить выучку «папы Отто» и окоротить одного, особо громкоголосого, звероподобного, настоящего питекантропа, с жёсткой — но такой ломкой! — челюстью; и всё как-то сразу утряслось, привыкли — только сбитые костяшки пальцев ещё долго саднили при умывании.

С волками жить…

«Завтра, — подумал он, и сердце заколотилось сильнее. — Мы начинаем завтра! По взрослому, опасно и всерьёз, как нужно мне, а не кому-то с кнутом. Но сначала ещё пару каштанов для Вернера. Это необходимо — пройти глубоко, но по краю, не захватив главного, как и учил кукловод. А потом, хорошенько усыпив бдительность, можно и на второй круг — за письмом».

За письмом, за письмом! Он стукнул по гладкой, в мелких пупырышках, поверхности, проломив корку льда, и из разлома сразу вырвалась светлая, почти прозрачная вода.

Как вам это понравится?

Инженер-Инженер, кажется, я понимаю! Не зря здесь пахнет весной, ох, не зря! Главное, чтобы не расплющило по дороге, чтобы признал почтальон — в этом дрянном обличье, с клеймом на лбу. Ну не на лбу — на предплечье, я же везде проштемпелёван теперь, захватан пальцами, поди разгляди, кто я есть. Но признает, разглядит — и я вспомню путь домой, и забуду эту печальную землю как страшный сон, и опять стану собой — уроженцем Пасифика, Юргеном… (Йоргеном?) из Хагена.

Сегодня — последние приготовления, сегодня — проверить. Непременно проверить. Ублюдок Йегер! Когда здесь — заноза в заднице, когда там — заноза в сердце. Вот они — проблемы контроля. Да, вот… И кого там принёсло некстати?

Разумеется, Морица.

В перекошенной, до дыр истёртой, умурзанной плащёвке, в каких-то невозможных зелёных шерстяных штанах с провисающей мотнёй. В пропотевшей насквозь головной повязке. Чучело-чучелом. Ну не чёртов ли клоун?

Вдобавок он ещё что-то жевал.

— Собираются, — ответил он на незаданный вопрос. — Два борта — один их, один наш. Рихтер уже на взводе, полгруппы слегло с поносом. Набрали салажат, дурилы, теперь хлебают полной ложкой. Сказать, что подойдёшь?

Он потянул носом, поиграл желваками. И так он в этот момент был мерзок, погано-возбуждён и расхлюстан, что Хаген прижмурил глаза. Вот вам и пожалуйста — маятник. Голуби?

— Бумаги-то есть? — процедил он, больной от ненависти и отвращения — к Морицу и к тому, что неожиданно нагрянуло, спутало мысли — не отвлечься, не обойти.

— Что?

— Бумаги. Почему сегодня? Хотели же на следующей неделе! Меня никто не предупреждал.

— Ну, знаешь ли, — философски сказал Мориц. — Рихтера, вон, тоже не предупредили, он сейчас там блажит, кроет почём свет, квадратно-гнездовым, с переворотом. А чего тянуть-то? Раньше начнём — раньше закончим. Я с ними?

— В этом?

— Ну да. А что? Всё равно устряпаюсь вусмерть, и дым…

— Пшёл вон, — едва сдерживаясь, сказал Хаген. — Ступай переоденься. Клоун!

— Но…

— Это, чёрт возьми, приказ!

— Слушаюсь, группенлейтер, — буркнул Мориц, небрежно козырнул и запрыгал назад через лужи и кучи мёрзлой земли, так и оставшиеся неубранными после прокладки труб.

Ну вот. Вот. Вот. Хаген сжимал и разжимал кулаки, уже не думая о весне. Мир сузился и заволокся бурой пеленой, сквозь которую проглядывали контуры пылающего сегодня и обугленного завтра. «Окончательное решение»! Раньше начнём — раньше закончим. Не терпится им, мясникам! Эффективность! Два бронефургона — значит, предварительный выезд, без особой помпы, пробный шар — проверить, как отреагирует Территория. Скромно, экономично, серо, эскизно — сразу видно торчащие уши Улле. Уши Кальта выглядели бы по-другому: выжечь единоразово, но прежде — набрать материала — в клетки, в «виварий», за колючую проволоку.

Материал! Хаген заскрипел зубами. «Все бумаги, все визы, каждую загогулину, вплоть до точек с запятыми, — подумал он, собираясь с силами, наливаясь яростью и концентрируя её так, чтобы не мешала думать — с посланцами Улле лихой штурм-наскок не пройдёт, нужна изворотливость. — Будет вам изворотливость. Если надо, я и Вернера подключу. Я вам научный городок подключу, и разбирайтесь с Хуммелем и его эволюционной бандой, он вас трудами Лидера и отхлещет по носу, он вам наковыряет цитат и вывернет так, что сами же в дерьме и останетесь!»

Он сорвался было с места, но тут же опомнился и перешёл на шаг, неспешный, вразвалочку, шаг ленивца, наблюдающего время лишь по пряничным часам, зачерствевшим в бездействии.

Тик и так.

— Я жду уже полчаса, — нервозно сказал посланец.

Был он осанист, и был он вальяжен, и носил впереди себя небольшой дирижабль, обтянутый коричневым кителем. Типичный штатский болванчик. Просто чудо расчудесное, что Рихтер его не прикопал.

— А мы ведь здесь кофе не пьём, — холодно ответил Хаген. — Тут вам не канцелярии. Давайте.

Бумаги были составлены так, что не придерёшься, хоть тресни. Люди Улле тоже учились. На сей раз наличествовала даже кривая подпись начальника пожарной службы, которая, в общем-то и не требовалась. Росчерк бургомистра. Треугольный штамп санинспекции.

Имелась и виза Хуммеля. И экспериментальные квоты. Значит, Кальт отпадает.

Трум-пум-пум. Шах и мат.

Разбит по всем фронтам.

Он рванул воротник, внезапно прозревая, откуда взялась мода на незастёгнутую верхнюю пуговицу.

— Да, вроде, всё тут в порядке, — пробубнил красномордый Рихтер, бесцеремонно отгибая в свою сторону бумажный край распоряжения. Он опять мусолил «Миу-гумми» — мефедроновую жвачку, и в его зрачках можно было заплутать без компаса.

— Когда вы начнёте? — спросил посланец.

— Сейчас, — сказал Хаген. — Прямо сейчас. А вы бы лучше убрались. Или останетесь наблюдать? Всё-таки Граница. Не сблюёте сейчас — сблюёте позже. А впрочем, оставайтесь — поможете с утилизацией.

— Я лучше дистанционно, — сказал болванчик.

***

Новичков было видно сразу. Их отличала влажная, с прозеленью, бледность, косящий взгляд, робость и возбуждение, так хорошо знакомое Хагену по первой вылазке. Яркие, свежеочиненные карандаши, новобранцы озирались и шушукались. Старая гвардия глядела на них с презрением. А впрочем, сколько её осталось, старой гвардии?

«Где Краузе?» — спросил он в первый день, обнаружив недостачу в рядах. «Спёкся, — сказал Мориц. — Кончился, загнулся, окочурился, вышел весь. Оловянный клоун переоделся в цинк. Больше тебя ничего не интересует, безымянный Юрген? Где Ульрих? Где Рогге? Здесь небезопасно, дурила! Группен-драть-тебя-конём-лейтер!»

Тогда Хаген впервые дал ему в зубы. А теперь очень жалел об этом.

Чуть поодаль столпились патрульные. Свою речь Хаген подготовил исключительно для них. Рихтеру было наплевать, он сидел на подножке микроавтобуса, свесив голову, и выводил хлыстиком на тающем снегу каббалистические знаки, буквы, треугольники, круги, тут же перечёркивал их и принимался снова, монотонно напевая себе под нос. В уголках безвольно распущенного рта накипала пузырчатая пенка слюны. Хаген сделал мысленную зарубку: «Этого пора менять», обвёл взглядом нестройную шеренгу.

— Вам всё уже сказали, не буду повторяться, нет времени. Распоряжение получено, вы начинаете зачищать пятый сектор, где начнётся монтаж промежуточного периметра. Транспорта для утилизации пока нет, пришлют позже, поэтому сегодня репетиция. Так вот…

Он сделал паузу. Оловянные солдатики внимали настороженно, патрульные — с неприязнью и любопытством, надеясь получить повод для новых анекдотцев. Ожидая, когда он обосрётся, шизанётся и слетит с резьбы. Поедет кукушкой, как все научники. Между группами поддерживалось некоторое расстояние, узенькая тропка, нейтральная полоса, которая возникала везде и всегда без каких-то указаний извне. Своя маленькая, карманная Граница. А под бритым черепом у каждого, наверняка, имелась и своя Территория.

— Я говорю о дисциплине.

Кто-то чихнул. В шеренгах загомонили.

— У-ля-ля, молчать и слушать! — заревел Рихтер, вскидываясь как от укола. — Кто там ещё раззявил пасть? Слушать группенлейтера! Вы…

— Благодарю, — сказал Хаген, когда он иссяк. — Так вот, насчёт дисциплины. Армия Райха сильна не только безукоризненной подготовкой, но и дисциплиной, чётким и неукоснительным подчинением приказам. Здесь я наблюдаю бордель, разнузданную оперетку. Вам всем зачитан приказ. Так вот — я предупреждаю в первый и последний раз: те, кто выйдет за рамки этого приказа, будет ликвидирован на месте. Я сам лично прострелю его тупую башку. Это ясно? У вас есть винтовки и патроны. Одна цель — один патрон. Вся ваша бензиновая самодеятельность будет жёстко наказываться. Зигель, тебе смешно, мудила? Вся ваша «охота за сувенирами», «фотосессии», «фейерверки» и «фонтаны», вся эта мерзость будет вычищаться мгновенно. Экономим патроны и горючее. Помним про квоты. Дети и беременные сдаются на пункт, явные мутанты фиксируются и тоже в наш фургон. Никакой отсебятины…

Он выбрасывал слова и видел реакцию. Зигель, прыщавый уродец, мразь! Кто-то хмурился, кто-то моргал виновато, кто-то прятал ухмылку, и всё это была такая гнусь, что к горлу подкатывали комья желчи. И можно было бы отдохнуть взглядом на научниках, так нет: Мориц, вшивый Мориц, скалился по-собачьи, потел и облизывался, подпихивал новичков и весь уже был там, на охоте, где можно вдосталь порезвиться, имея при себе всего лишь скромный джентльменский набор — складной нож со штопором и выкидным лезвием, леску, зажигалку и противогаз. А уж если добавить маленький баллон огнесмеси, так и вовсе именины сердца.

— Тех, кто нарушит приказ, я буду брать в игрокомнату, — с ненавистью процедил Хаген. — Лично. Себе. На стенд.

Вот теперь их проняло. Только Мориц, тощий гадёныш, щурился недоверчиво. Одна паршивая овца, успешно разлагающая всё стадо.

— Есть возражения?

— Неа, — протянула паршивая овца, выламываясь и дурачась. — А только… немного бы расслабиться, а? Они же всё равно не люди…

— Не люди, — ласково повторил Хаген. — Не люди… А ну-ка, поди-ка сюда, пешка, дерьмо, маленький ты нелюдь!..

***

— Не надо! — выдохнул хитрец Мориц, обвисая в его горсти неопрятной, затхлой одёжной кучей. — Не бей! Мой… капитан.

И весь пыл тотчас испарился.

Тогда, в самый первый день, у него будто сорвало клапан, и он отпустил себя, и был подхвачен ревущей, дикой, долбящейся в висках багровой волной, и опомнился лишь тогда, когда разбитое в кровь, неузнаваемое нечто просипело умоляющим, сорванным голосом: «Хва…ахх… хватит… Юр…ген…» Он отдёрнул руку и затрясся, а неузнавамое, щуплое как ребенок, измятое, рваное тянулось к нему и всё просило, всхлипывая без слёз: «Хва…тит… Юр… мой… ка-ах… капитан…»

— Вольно, — беззвучно произнёс Хаген. — Идите. По машинам. И помните. А-а…

Он схватил себя за волосы, развернулся и побрёл к лаборатории.

— Эй, эй, Юрген, герр Хаген, группенлейтер! Псст! Да стой же, дурила!

Запыхавшийся Мориц со всей силы дёрнул его за рукав.

— Ну чего ты? Хочешь, я вообще останусь тут? Пусть развлекаются без меня. Хочешь?

— Хочу, — сказал Хаген. — Это ничего не изменит, но без тебя станет немного чище. Наверное.

По огибающей боковую часть винтовой лестнице они поднялись на огороженную площадку с пластиковыми креслами. На каждом сиденье была аккуратная пирамидка снега с уже подтаявшей верхушкой. Хаген смахнул свою, а Мориц приземлился прямо так, скрючился, подпёр руками острый подбородок.

— Какой у тебя эмпо?

— Не твоё свинячье дело.

— Спасибо. Вообще-то я просто хотел помочь.

— «Помочь»? Ты?

— И ещё раз спасибо. Мой капитан.

— Прости, — сказал Хаген, смутно сознавая, что извиняется не перед Морицем, не только перед ним, а перед кем-то ещё, смертельно обиженным и глядящим на него с вопросом откуда-то издалека, и самое страшное заключалось не в вопросе, а в этом вот непонимании. Стремясь убежать от него, он зачерпнул снега и потёр им лицо. Хар-рошо! Перед глазами как будто прояснело.

Автоколонна — два основных бронефургона и сопровождающие, испуская короткие гудки, натужно потянулась к воротам. Игрушечные люди вручную подталкивали застрявший игрушечный шлагбаум.

— Как поживает твой дед из Дендермонде?

Мориц вздохнул.

— Вчера я придумал новое слово. Силезия. Ты знаешь, что такое «силезия»?

— Нет. А может, да. Лучше об этом не думать здесь. Ложная память.

— Ложная память…

Синее небо вдали казалось нежным и воздушным, гораздо светлее и безмятежнее, чем здесь, над их головами.

— Знаешь, иногда мне кажется, что всё уже было, — тихо сказал Мориц. — Когда я вот тут сижу и смотрю себе… мне кажется, что всё было именно так. А больше уже никак никогда не будет. А тебе не кажется?

— Мне кажется, что я попал в какой-то страшный сон, — сказал Хаген. — Случайно. По ошибке. И никак мне из него не выбраться.

Мориц кивнул с видом знатока:

— Это всё магнитная буря, Юрген. Что-то они зачастили. Да ещё активная луна. Ты знаешь, что на ней живёт человечек?

— Уже не живёт, — мрачно сказал Хаген. — Жил да вышел весь. Кончился. Загнулся. Окочурился. Спёкся.

***

— Это всё магнитные бури. И луна. Да, луна.

Та, полная событий, ночь растянулась до бесконечности. Завершившись в переговорной, совещание трёх лидеров продолжилось в белом, отлично оборудованном морозильнике. Правда, состав участников слегка изменился.

— Территория, — сказал Кальт. — Территория. Территория!

Он мерил шагами кабинет. Безразмерная тень летала по стенам, трепеща огромными крыльями. Хаген застыл в неподвижности, заботясь лишь о том, как бы нигде не отразиться. Здоровые инстинкты подсказывали ему замереть и не отсвечивать, чтобы не попасть под новый виток электрической ярости.

— Очень активная луна, — пояснил Кальт, поворачивая к нему меняющееся лицо. — К утру всё как рукой снимет. Придётся потерпеть, действует на всех.

— И на вас?

— Я же человек, — резонно заметил он.

Удивительная ночь: пока Хаген превращался в техника-исследователя, доктор Зима превращался в нечто, напоминающее человека. По чуть-чуть, но процесс завораживал.

— Неперспективные разработки! Что они знают о перспективе? Время — вот что должно нас интересовать! Вопросы «где» и «когда». Они же закапсулированы в моменте и не видят ничего дальше своего носа. Мои разработки направлены в будущее. Я сам — будущее. Идиоты, сборище идиотов!

Он резко затормозил, прислушался, издал смешок.

— Юрген-Йорген, история повторяется. Возьмём любую сложную систему, в которой задействовано несколько сознающих себя, самодовольных эго. Система растёт, развивается, усложняется и бац — её развитие наталкивается на вековечное препятствие — человеческую глупость. Она бессмертна — глупость, а не система! И вот уже пошли сбои, аномалии, перекосы, точки бифуркации, траектория превращается в развилку, запускаемую каким-то фактором. Это может быть всё, что угодно — новая технология, идея, кризис, ветер в межушном пространстве… или техник с какой-то затейливой ересью в голове. Что у вас в голове, Йорген? Какая-то ничтожная тайна, ерунда, пустяковина. Воспоминание? Соображение? Почему бы не сказать прямо, без увёрток, поделиться неудобным, стыдным симптомом со своим доктором? Поверьте, доктора и не такое видали. Есть у вас тайна, эмпо-в квадрате-техник?

— Нет! — сказал Хаген, вжимаясь в упругую спинку дивана.

Нестерпимый физиологический позыв скрутил кишки в раскаленный пульсирующий жгут. Такого чистого ужаса он не испытывал с тех пор, как посетил местный игрокомплекс. Сейчас от тераписта несло безумием — озоном и горелой органикой, Хаген словно оказался вблизи мощной кварцевой лампы, и она придвигалась всё ближе.

— Нет? Так-таки и нет?

— При чём тут моя тайна? Может быть, всё проще? Может быть, всё дело в том, что вы тоже пытаетесь подтянуть себе всю колоду?

— Что-что? — заинтересованно переспросил доктор Зима, опускаясь рядом.

Хаген резво отполз в угол, уцепился за подлокотник.

— Трудно принимать взвешенные решения, когда карты меняют масть. Вы обвинили Улле в некомпетентности. Как же он будет компетентным, если вы постоянно подтасовываете факты?

— Ух ты! — сказал Кальт. — Франц, обрати внимание! Улле приобрёл заступника, а у нас появился оппонент. Весь мир против нас, скажите на милость! Лидер, Мартин со своими болванчиками, а теперь ещё и эмпо-техник, свалившийся с луны. Мы чертовски непопулярны!

Гипсовый охотник примостился в кресле — комфортабельном сугробе, достаточно просторном, чтобы развалиться во всю ширь и немного подремать. Но он не дремал: горящие глаза неотрывно следили за каждым движением доктора. Хагену подумалось, что в этом кресле и в этой позе Франц провёл не одну бессонную ночь, составляя компанию своему чересчур активному хозяину. Наблюдая терпеливо и самозабвенно, как дети готовы смотреть на пляшущие язычки пламени или кропотливую вязь морозного узора на стекле.

— Я могу его убить, — сказал Франц.

Хаген не понял, кого он имел в виду. Лидера или Улле? Или… Зато терапист, кажется, уловил суть:

— Убьёшь и займёшь его место?

Франц потупился. Теперь уже Кальт рассматривал его в деталях, пристально и беззастенчиво, оценивая и подводя итог.

— Ты предлагаешь хорошие, надёжные решения, — проговорил он неожиданно мягко. — Не твоя вина, что они не подходят.

Эффект был как от удара наотмашь. Франц побагровел. Точнее, побагровели только скулы, яркими мазками по сухой штукатурке. В руках он держал головоломку, и теперь крепко сжал её, так что поверхность взорвалась диссонансным аккордом тревожно-жёлтых и оранжевых нот.

— Интересно, — сказал Кальт, подхватываясь с места и стремительно подходя к креслу, где клубком свернулся Франц. — Очень интересно. Позволишь прикоснуться? Или тоже будешь скакать от меня через клетку?

Он потрепал охотника по рассыпавшимся волосам. Франц закрыл глаза.

— Наш техник как-то вдруг передумал перегрызть мне глотку. Потерял азарт. А ты?

— Я?

— Ты, ты.

— А… смысл?

Кальт присвистнул.

— Чудеса! Такими темпами я скоро перестану вас различать, мои молчаливые, хмурые правые руки. Ведь так недолго и запутаться. Да ещё эти одинаковые неразменные синяки, волшебным образом возвращающиеся на ваши физиономии. Видимо, придётся расширить дверной проём — вы так часто сталкиваетесь лбами. Но вам следует запомнить одно: мне нужны обе руки. Целые и боеспособные! Хотелось бы и без мелких травм, но тут уж ничего не поделаешь: никто из нас не совершенен.

— Есть ведь ещё одна, — напомнил Франц неожиданно сварливым тоном.

— Ну, это левая, и за неё я спокоен. Она хитрее нас всех вместе взятых. Когда Мартин наконец решится меня удавить, останется только моя левая рука, прекрасная как рассвет над Райхом. Впрочем, у эмпо-техника тоже есть некоторое пространство для маневра. Если, конечно, я деактивирую пару устройств, синхронизированных с моими жизненными показателями. Не ручаюсь, что мы будем жить долго и счастливо, Йорген, но то, что мы умрём в один день — это уж как пить дать.

Живот опять скрутило. Хаген поздравил себя с тем, что вот уже больше суток ничего не ел. Именно сейчас отпрашиваться в уборную было сродни самоубийству.

— Тик-так, — продолжал доктор Зима, рассеянно перебирая пряди белокурых волос своего охотника, дрожащего так, словно его вот-вот хватит удар. — Всем приспичило на север. Что же вы ёрзаете, Йорген? Вам тоже куда-то приспичило?

— Я подожду, — выдавил Хаген. Его прошиб холодный пот.

— Вот-вот, лучше подождите. Я буду краток. Мне, видите ли, нужно собираться. Меня, видите ли, жаждут видеть в Резиденции по очень важному вопросу. А когда я закончу доклад, меня будут учить послушанию.

— Вас?

— А, вам тоже смешно? Времени и без того в обрез, стоит ли тратить его так бездарно?

Он фыркнул. В сочетании с неподвижной покерной маской это прозвучало жутковато.

— Север. Ха!

— Север — это Пасифик, — подсказал Хаген.

Приоткрыв один глаз, Франц беззвучно проартикулировал: «Заткнись, кретин!»

***

— Все пути ведут в Пасифик. Пасифик! Я не знаю никакого Пасифика. Да кто его видел вообще? Фикция, мнимая величина. Есть Стена — я могу исчислить её площадь, лизнуть, пощупать, капнуть кислотой… Есть составы с провизией и предметами быта — прекрасно, как учёного они меня не интересуют, зато интересуют с точки зрения обывателя. Всё, больше нет ничего, что интересовало бы меня как предмет исследования.

— То, что за Стеной. Разве это не цель науки — изучать то, что скрыто?

Ртутная стрелка термометра целеустремлённо ползла вверх. Хаген не мог отвести глаз от одухотворенного лица доктора Зимы. Голос тераписта звучал жёстко и страстно, сквозь тёмно-стеклянную телесную броню пробивался свет, тоже жёсткий, бескомпромиссный, обжигающе яркий как от разогретого до предела проводника в лампе накаливания.

— Наука, в первую очередь, рациональна. Практична. Наука не занимается фикциями! По нашу сторону Стены нет никакого Пасифика, зато есть Территория, которая поглощает нас сантиметр за сантиметром. Что есть Территория? Я не знаю, но готов рассматривать её в качестве научной проблемы. А ещё есть вопросы, масса вопросов — не проблем, которые это сборище идиотов не считает достойными изучения.

— Например?

— Что такое верблюд?

— Что, простите?

— Вы слышали. Я спросил, что такое верблюд?

— Животное.

— А что такое животное? Иногда вы произносите «боже мой». Виллем тоже постоянно употребляет это словосочетание. Что такое «боже мой», Йорген?

— Не знаю… фигура речи?

— Фигура речи, — повторил Кальт. — Фигура… речи…

Он вновь присел на диван, упал на него своей тяжестью. Беспокойная крылатая тень порхнула вниз и распласталась у ног. Из-за множества источников света теням в этой белой комнате приходилось туго.

— Мы произносим разные слова и не помним, откуда берём их значение. Но ведь берём! Человек — это животное в ряду других животных — простейших, головоногих моллюсков, млекопитающих, окапи, слонов, мангустов, шимпанзе. Смотрите, сколько слов я произнёс. Что они означают? Здесь, в Райхе, нет никаких животных, но у слона — большие уши, а я это знаю. И это мучительно, Йорген, — каждое мгновение сталкиваться с таким знанием! Человек — любопытное существо, но он ещё чертовски логичен. Вам кажется, что я ничего не чувствую? Это не так — у меня болят мысли!

— Что вы собираетесь делать?

— Мне не хватало вас, Йорген, в самом деле не хватало — эмпо-феномена, который вместо того чтобы активно сопереживать, может быть, даже жалеть, ведь это так естественно и тоже в природе человека… вместо всего этого требовательно заглядывает мне в глаза и спрашивает, что я намереваюсь делать. Я вам скажу. Ложная память. Территория. Меня интересует проблема памяти и Территории. Я думаю, это одна проблема. И я намереваюсь решить её раз и навсегда!

— Каким же это образом?

— С помощью ваших нейроматриц, мой саркастичный техник. Территория отравляет наше сознание, посылая нам фикции. Что вы там шепчете во сне? «Мысль — это радиоволна?»

— Я?

— Вы. В последнее время вы спите мало и беспокойно. С радиоволной, конечно, дали маху, но общее направление выбрано верно.

— Вы меня прослушивали! — потрясённо сказал Хаген. Он знал, что стены дома скрывают множество секретов, но почему-то не принимал всерьёз мысль о том, что Кальт мог подключиться в редкие часы сна. Это казалось… неправильным. Дом, как-никак, должен оставаться домом, пусть изначально он и принадлежал кому-то другому.

— Да уймитесь же, упрямец! До чего же вы склонны застревать и вязнуть в деталях. Как вам прогулка по пересечённой местности? Много видели, но мало поняли? Это прекрасно. Территория посылает сигнал, вы принимаете и… отказываетесь расшифровывать. Нет, не так — вы обезвреживаете этот патогенный импульс. Вы хитрый приёмник, Йорген, а Вернер изобрёл хитрый передатчик.

— Рассеиватели…

— Уже давно ничего не рассеивают. Мы нашли более эффективное решение. Скажите спасибо вращающимся атомам, вы танцуете — и они танцуют вместе с вами, выстраивая пространство, нарушая естественный порядок физического вакуума. Что я объясняю, это же вы — техник, не я. Познакомлю вас с Вернером, он и дирижер, и танцмейстер, я лишь подбираю репертуар.

— Аксионное излучение?

— А, вы нашли ещё одно хорошее техническое слово! А вот я люблю простые биологические слова — «сопротивление», «адаптация»… Вы сопротивляетесь Территории и, тем самым, обеспечиваете нам возможность адаптации. Так пройдите дальше, узнайте больше. Принесите мне горсточку каштанов, но не пытайтесь заглянуть под колючую шкурку! Танцуйте на шаг впереди, Йорген, вы же можете? Определённо, да. У меня чутьё на возможности и точки бифуркации. Танцуйте, а я буду подкидывать вам карты из своей колоды!

Он прищурился, то ли усмехнулся, то ли оскалился краем замёрзшего рта. Даже раненый, доктор Зима был исключительно опасен.

— Вы изменили настройки излучателей, — медленно проговорил Хаген, начиная понимать. — Запустили какой-то новый процесс. Всколыхнули Территорию. И вы ничего им не сказали! Ни Лидеру, ни министрам… никому! И продолжали бы, если бы вас не припёрли к стенке.

— Не беспокойтесь, меня нашлёпают, и нашлёпают больно. Но я вернусь. Я всегда возвращаюсь. А пока меня дрессируют, вы продолжите мой маленький полевой эксперимент, дарующий Райху безопасность и процветание. Потому что стоит нам — вам — сбиться с ритма, и Территория обрушится с удесятерённой силой. Противодействие усиливает действие, вот такая нехитрая психофизика! Люди Рупрехта — просто пешки для отвода глаз. Они могут лишь убирать остатки. Основное оружие — у вас внутри. У вас и других оловянных солдатиков. Но вы, безусловно, будете самым стойким!

— Полевой эксперимент? Шутите? Да вы разрушительнее любой Территории!

— Что?

Кальт с угрозой наклонился вперёд, но Хаген не собирался останавливаться. Обнаруженная слабость противника лишь подстегнула его решимость:

— Что слышали! Будь я терапистом, я бы тоже поместил вам в голову какое-нибудь сдерживающее устройство. Странно, что никто не предпринял такую попытку. Вы же сами себе противоречите — заботитесь о сохранности Райха и взрываете его изнутри! Чёртов вы кукловод!..

Он не успел уклониться, и металлическая скоба пригвоздила его к спинке дивана. Хаген сжался, заскулил, предчувствуя выжигающий нутро полёт шаровой молнии. Парализованное яростью асимметричное лицо тераписта оказалось слишком близко.

— Мне чудится или здесь снова запахло Улле? Даже не пытайтесь посидеть на двух стульях сразу — разорвёт! Вы ещё недостаточно наловчились для таких цирковых номеров, мой красноречивый гибрид, эмпо-эмпо-техник!

— От-пус-тите!

— Отпущу. Но скольким хозяевам успеет пожать руку ваша добрая воля? Чего вы на самом деле хотите, упрямец?

— Я? Да как бы я хотел, чтобы вас не было! — выпалил Хаген с упоительным чувством человека, ступившего, наконец, на родную землю. — Просто не было! Даже во сне. Даже в воспоминании. Боже, как бы я хотел, чего бы только ни отдал, чтобы открыть глаза — а мир пуст, и ни следа вашего присутствия!

Хватка ослабла.

Кальт улыбнулся. По-настоящему.

— Вы никогда не повзрослеете, Йорген, — сказал он с сожалением.

***

— Эй, псст, группенлейтер!

Кто? Я?

Это я. Группенлейтер. Официальное лицо.

Щёки и лоб всё ещё горели после принятой снеговой ванны. Он отключился ненадолго, немудрено, вчера опять допоздна засиделся в «Аквариуме», и позавчера, и поза-поза… Да ещё этот маятниковый ход: «Абендштерн» — «Моргенштерн» и обратно, и по кругу, туда-сюда, без остановки. «Надо было взять Илзе, — подумал он. — Засну ведь по дороге. Или упасть к этому, надутому, с дирижаблем, на хвост? Пусть подбросит на перекладных. Спросить заодно про директивы из центра, про реорганизацию инспекционного отдела. Скорей бы их уже разогнали, дармоедов».

Со стороны лагеря доносился ритмичный нежный звон, словно десятки молоточков позвякивали в унисон по серебряным кувалдам. Хаген принюхался, опасаясь учуять сладковато-приторный запах барбекю. Ветер дул как раз со стороны Границы. Нет, ничего. А если бы чего? Сказавши «А», нужно говорить «Б». «Захвачу мерзацев с собой, в „Абендштерн“, — подумал он с сомнением. — Сдам Лютце. Или в фарму, им как раз нужны обезьянки для нано-серии. Инновационные антибиотики. И всё-то у них инновационное, и всё-то прорывное, супер-пупер-эффективное… Добавь частицу „нано“ и запроси ассигнований без чувства меры — вот и рецепт социального преуспеяния. Правильно Улле говорит — дармоеды. Брать за шкирку и в нужник, туда, туда, прямо рылом, обнаглевшим пятачком — трудись, не воруй, не гадь там, где ешь…»

Он потянулся, подавил зевок. Ох-х. Покосился вбок и сразу вспомнил, на душу упала тень. Скверно, скверно, плохо. Мориц блаженно жмурился, подставляя изрытое оспинами лицо прямым лучам фальшивого весеннего солнца.

— Он тебя бил? — отрывисто спросил Хаген.

Пояснять, кто «он», не требовалось. Не так уж много вариантов. Мориц добросовестно поразмыслил.

— Доктор Зима? Нет, никогда. Только Франц. И ты…

— Врёшь! — сказал Хаген с тихим отчаянием. — Всё ты врёшь!

— Зачем мне врать?

— Не знаю. А зачем вы все врёте? Может быть, по инерции?

Опоясывающая резь через желудок выдавила болезненный вздох, заставила согнуться, пережав источник боли, сошедшийся теперь в одну точку в правом подреберье. Гастрит? Или язва? В довершение всего задребезжал браслет: мигающий треугольный индикатор соответствовал красному коду срочности. «Дерьмо!» — промычал Хаген, нажимая на приём.

«Я тоже рад слышать тебя, солдат, — низкий, вкрадчивый голос Франца заполнил ушную раковину, перелился через край. — Он приехал. И ждёт тебя». «Когда? — спросил Хаген, сдавливая живот и представляя себе… что? — ничего конкретного, абстрактная фигура, абстрактный воздухопровод. — Когда? Когда?» Смешок. «Как только, так сразу», — беседовать с куратором-охотником по браслету одно удовольствие. Чинно, спокойно, размеренно, всё в рамках и без эксцессов. Они даже попытались вновь перейти на «вы», но сбились на прежнее да так и оставили. «Я буду». «Будь», — согласился Франц. Вот и всё. Хаген расстегнул вторую пуговицу. Потом третью. Весна душила его за горло.

— Группенлейтер?

— Да, — сказал он. — Да. Да. Завтра — если ничего не случится, — я хочу выйти в глубокий поиск. И послепослезавтра. И ещё. И мне нужен огнемётчик. Пойдёшь?

— О как! — удивился Мориц. — Не боишься? А ведь сегодня ты лишил меня сладкого.

— Так ты пойдёшь?

— Ну конечно, пойду, дурила!

В его тёмных глазах плясали чертенята. Они тоже создавали микровихри пространства. Каждое танцующее тело образует спинорное поле, спросите Вернера, если не верите. Хаген чувствовал момент вращения. Чтобы перевернуть мир, не хватало лишь точки опоры. И чего-нибудь обволакивающего, тёплого — для желудка. Пожалуй, всё-таки язва.

— Слишком много думаешь, — откровенно сказал Мориц. — Либо не думай, либо не делай. Всё равно, что гонять шкурку насухую, как говаривал мой дед из Дендермонде. Все вы, университетские, с придурью. Вызывают? Доктор Зима?

— Да. Закончим и поеду. Есть там одна сволочь, глаз да глаз за ней нужен.

— То-то, я гляжу, у тебя все вокруг сволочи, безымянный солдат. Сволочь там, сволочь сям. И я, я тоже сволочь?

— И ты, — ответил Хаген, смутившись. — Но ведь и я же.

— Ну вот, — сказал Мориц, начиная улыбаться. — Хорошеньким же вещам учат в этих ваших университетах!

Глава 18. Нулевой человек: теория

Какие бы совершенные методы дрессировки не применял Лидер, приходилось признать — они не сработали. Ни на йоту. Ни на грамм. Ни на геллер, ни на батцен.

Оказались полной туфтой.

Или — выражаясь формальным языком, — продемонстрировали свою абсолютную неэффективность.

— А, Юрген, — сказал доктор Зима. — Присоединяйтесь!

Хаген послушно занял место за его спиной.

И — раз-два! — мгновенно поменял свойства: был твёрдым, плотным, структурным — а превратился в гибкую, текучую субстанцию, аморфную копию того, чьё агрегатное состояние определялось перспективной целью.

Как показывал опыт, Кальт мог быть льдом и плазмой. Сгустком энергии. Чередование его термодинамических фаз подчинялось сложным закономерностям, природу которых вряд ли знал он сам. Лунный ритм? Возможно. Вспышки на Солнце? Вероятно. Но в «Абендштерн» он вернулся руководителем, администратором и немного — часовщиком, проверяющим работу собственноручно налаженного механизма.

Трум-пум-пум.

Бодрым, наступательным галопом они пронеслись по надземным этажам главного корпуса, заглядывая в каждый бокс, кабинет, угол, каждую комнату, щель, подсобку в поисках беспорядка. Всё оказалось на своих местах. Недавно назначенный начальник хозяйственного управления, долговязый Модель, суетился за троих, нещадно подгоняя клининг-бригаду. Коридоры благоухали чистотой и цитрусовым миксом, добавляемым в средство для мытья полов. От семенящего рядом аналитика разило подмышками и одеколоном. Хаген украдкой понюхал отворот своей куртки. Гарь, грязь, пот, сталь, ружейное масло. Резкий и сладковатый, ничем не выводимый запах бензина. Н-да, не фонтан.

— Ну вот, — сказал Кальт, обращаясь к своему спутнику, лакированному, рослому красавцу в новенькой, с иголочки, коричневой форме инспекционного отдела. — Вы видели всё. Доложите начальству, что работа лаборатории произвела на вас самое благоприятное впечатление. Так?

— Так, — повторил спутник. — Благоприятное. Доложу. Впечатление. Вас. На.

Его расфокусированный взгляд блуждал по стенам, цеплялся за эстампы, утопал в зеркалах.

— Молодчина, — поощрил Кальт. — Фрау Тоте поможет вам расставить слова. Пустяк, придирка, но и она имеет значение.

— Имеет. Так.

Челюсть фарфорово щёлкала, кинематографичное лицо блестело от слёз, свободно скатывающихся по щекам прямо за торчащий стоечкой картонный воротник. Кальт деликатно придерживал спутника за локоть. Другая ладонь покоилась на стриженном затылке инспектора. У Хагена перехватило горло. Вкус ненависти горячей волной распространился по корню языка. Невыносимая горечь! Во рту было сухо как на дне песчаного карьера.

— Некоторые люди склонны всё драматизировать, — чётко проговорил Кальт. — Не терплю драм.

Раз-два. Бойкие каблучки Тоте простучали зарю. Инспектор проснулся. Чтобы снова безнадёжно утонуть в насмешливых миндально-жёлтых — почти натуральных — глазах.

— Пойдёмте со мной, коллега! — пригласила Тоте. — Я вам всё-всё-всё здесь покажу.

Белохалатная научная стая наблюдала за позором эмиссара Улле. Кукловод воспользовался случаем, чтобы преподать урок. Каждый лектор мечтает о такой благодарной аудитории.

— Я рад видеть всех вас, — сказал Кальт руководителям секций, столпившимся поодаль в тревожном ожидании. — Готов уделить столько внимания, сколько потребуется. Но сначала я хотел бы поговорить с моим Юргеном, моим трудолюбивым Хагеном. Есть возражения?

Никаких возражений. Явственный вздох облегчения весенним сквозняком пронёсся по приёмной и вылетел в приотворённую форточку, откуда доносился перестук капели под жалобное взрёвывание буксующих грузовиков.

— Ах, подождите, подождите! — жалобно вскричала сестра Кленце, вынося поднос с апфелькухеном. Все лица, уже готовые расплыться в улыбке, обратились к Кальту.

— Правильно, — одобрил он. — Я вернулся. Это праздник. Привёз подарки и инспектора. Хох!

Жизнь лаборатории входила в привычное русло.

Глядя на то, как солидные учёные с детским удовольствием чокаются рюмками, наспех вымытыми девочками из сопровождения, как высокомерные программисты щиплют за бока суровых безопасниц и дурашливо уворачиваются от затрещин, как шушукаются аналитики, на ходу соображая, какими ещё форс-мажорами прикрыть вчерашнюю гулянку, наконец, наблюдая за Кальтом, неохотно подносящим ко рту кусок пирога под рукоплескания сотрудников, Хаген понял одну вещь. Нет, даже две вещи:

Раз. Доктор Зима безумен.

Два. Доктор Зима бессмертен.

Ну почти. Он был упрям, держал слово и всегда возвращался.

Где же Франц?

Хаген ещё раз пробежался по секциям, на этот раз в одиночку, чтобы удостовериться: охотник пропал. Айтишники сказали, что встречали его с утра и был он не в духе, злобился, глядел волком, отирался за спинами и за пять минут надоел всем, как зубная боль. «Ага», — сказал Хаген. Но на этом приток полезной информации прекратился. Обученцы попросили не компостировать мозг, терапия угостила витаминным коктейлем, фарма поругалась с Йегером вчера, а их соседи, химики, предположили, что никакого Франца никогда не было, а был бред одурманенного разума, коллективный морок, который к счастью развеялся с приходом зари. Ночь темна перед рассветом. «Поэтично, — оценил Хаген. — Вы бы хоть проветривали иногда. А можно по существу?» Химики развели руками. Франца никто не видал.

В подземном переходе он столкнулся с колонной «обезьянок» под предводительством Шольтца. Кивнул, не глядя, и пролетел было мимо, по привычке опустив голову, но что-то кольнуло внутри, застучало сердце, и он вдруг узнал, встрепенулся, притормозил так резко, что охранники обернулись и вся колонна сбилась гармошкой.

— Эвакуируемся? — пошутил Шольтц.

— Постой… Куда ты их?

— К нулевикам. Заказ Йегера. А что?

— Это же адаптанты! Вам что, «вивария» мало?

Шольтц пожал плечами.

— Я же говорю, заказ Йегера. Мне-то хоть звезду с неба, с ним и разбирайся.

— Разберусь, — пообещал Хаген. — Вот прямо сейчас и разберусь! Ты их придержи пока.

Его тряс озноб.

Мстительный охотник опять принялся за своё.

***

Кальт встретил его радушно.

— Кто-то сломал ваш навигатор, Йорген? Самый короткий путь обычно по прямой. Или вы приверженец фрактальной геометрии?

— Прошу прощения, — сказал Хаген.

Он запыхался, ноги дрожали, на лбу выступила испарина. Он сознавал, что выдаёт себя с головой, но ничего не мог поделать. Терапист вопросительно смотрел на него. Сиреневое предзакатное солнце нежно подсвечивало его по контуру, размывая грани и уплотняя середину, Хаген обращался к тёмному пятну, и не мог понять, какой отклик вызывают его слова и достигают ли они цели.

— Всё верно, — сказал Кальт, когда он закончил. — Успокойтесь, присядьте. Это моё распоряжение. «Нулевой человек», помните? Философский вопрос. Райхслейтер не любит философию. А вы?

— Не слишком, — сказал Хаген, немного успокаиваясь. «Не забыть бы вывести их после опроса, — подумал он. — Через второй корпус, подземный гараж и с Илзе назад. И надо уже что-нибудь придумать с запасной базой. А то с этой сволочи станется. Франц, ах, Франц! Ну ладно же, посмотрим…» Спохватившись, он заставил себя слушать, ведь термодинамический потенциал собеседника мог измениться с минуты на минуту.

— Придётся полюбить. Когда физика бессильна, остаётся философия. Хотя я тоже не философ, а практик. Улле заблуждается. Мы все тут практики и философствуем вынужденно, обнаружив дыры в физике.

— Дыры?

— Повсюду. Подъёмная сила. Распад ядра. Механическое время, — Кальт поднял руку, ещё раз продемонстрировав сломанные часы. В просвете между часами и браслетом Хаген увидел чёрные гематомы как от неудачно сделанных инъекций. Притихшее сердце опять встрепенулось.

— Что случилось, Йорген?

— Как… — голос пресёкся. Хаген кашлянул, задействуя связки, и попробовал ещё раз: — Как вы съездили?

— Прекрасно, — без заминки ответил Кальт. — Мы быстро разрешили наше маленькое недоразумение. А потом пили шнапс и играли в карты на раздевание. Но всё было очень культурно, уж поверьте. Я прямо-таки отдохнул душой и телом, — глаза его блеснули.

Он лгал. Хаген знал точно. Потому что в последние две-три ночи научился видеть сны.

Один — тревожный, жёлтый, с проволочными сетками фонарей и собачьим побрехиванием сквозь шум бессменно работающих подземных цехов.

И другой — багрово-чёрный, лишенный звука и жизни, спрятанный в глубоких складках бархатных портьер.

В этом сне пристёгнутый к стенду белый обнаженный Кальт, прикрытый до пояса ковриком из просвинцованной резины, беззвучно корчился в лучах медленно перемещающихся квадратных ламп. Пластиковые трубки, соединяющие его запястья с конусовидными капельницами, были заполнены чернильной жидкостью, нисколько не напоминающей кровь. Хаген не видел его лица. Оно было обращено к Лидеру, сгорбленному больному человечку, методично прикладывающему сенсорную иглу к распростёртому телу…

— Йорген?

— Ничего.

— Да как же «ничего»? Вы побледнели. Подавились вопросом? Задайте.

— И вы ответите?

— Не факт. Но в любом случае, я вас не укушу.

Но Хаген медлил, увлеченный детской забавой «найди десять отличий». Новый Кальт был точь-в-точь как старый, но кое-что изменилось. Содержание сна подсказывало направление, и Хаген сразу же обнаружил искомое — вмонтированный у основания мочки уха компактный нейроконтроллер. А вот и второе отличие — тускло поблёскивающая металлическая пластина, притаившаяся в надключичной ямке. Доктор Зима действительно вернулся не с пустыми руками, но часть подарков привёз в собственном теле.

— Что он с вами сделал?

— А, — сказал терапист с явным неудовольствием. — Ничего, чего я не смог бы сделать с вами, мой любопытный эмпо-техник.

— А с ним?

— Вы что-то разболтались не к добру. А ведь мы рассматривали категорию необходимости. Подите освежите свои конспекты! Райх — это организм, а организм устроен мудро. В нём есть много нужных деталей: мозг, средоточие ума, — Кальт слегка поклонился, — сердце — ну, это, безусловно, лидер, наш вспыльчивый и подозрительный Алоиз… сильные руки, тупые ноги… слепая кишка…

— Улле?

— С вашего позволения, Кройцер. А Мартину отведём роль спинного хребта — он этого заслуживает. Не правда ли, в такой трактовке наша раковая опухоль вызывает куда больше симпатий?

— Не сказал бы.

— Дело вкуса. Но хотите того ли нет, она вот-вот поползёт на север. Что ж, я помогу, меня убедили, что это хорошо. Люди не могут не совершать глупостей. Почему? Вы знаете, я обвиняю Территорию…

Так…

— Э, куда, куда? Успокойтесь, вы же видите — я спокоен. В прошлый раз, признаю, слегка погорячился, но вас-то не тронул. Впечатлительный техник. Вы в безопасности, пока ваша добрая воля танцует с моей и не забывает о субординации. Я вызвал вас, потому что хотел сказать, что доволен. Вернер уже транслирует фрагмент вашей мысленной увертюры на третий сектор и результаты более, чем удовлетворительные. И это вы ещё не вышли в поиск.

— Значит, я могу продолжать? — уточнил Хаген.

Он чувствовал себя неуверенно, как на хрупком льду. Не отдохнуть, не остановиться и каждый следующий шаг грозит провалом. Ироничное спокойствие тераписта скрывало под собой тёмную, неспокойную воду, в толще которой зарождалось что-то новое. Или хорошо забытое старое? Возможно, зловещие манипуляции Лидера были результативными, вот только результат оказался не совсем таким, как прогнозировалось изначально.

— Можете, но без фанатизма. Не заплывая за буйки. У Вернера ещё есть материал, Граница пока стабильна, так что не торопитесь. Лучше уделите внимание подбору и обучению моих оловянных фигурок. Один — всё равно что никто. А так, глядишь, кто-нибудь да выйдет в дамки. Не рискуйте понапрасну и не отвлекайтесь.

— И всё же, — упрямо сказал Хаген. — Я бы хотел понять свой статус. Если я координатор, то почему за спиной всегда кто-то топчется? Для чего эта мишень у меня на затылке? Вы мне не доверяете?

— А с какой стати я должен вам доверять? Солдаты калечат себя, лишь бы не оказаться в Патруле, а вас, напротив, тянет туда как магнитом. Что вы там обронили? Монетку? Здравый смысл?

— Мне интересно, — выпалил Хаген наудачу.

И угодил в яблочко. Кальт улыбнулся, с трудом, но довольно искренне.

— Могу понять. Но есть же техника безопасности. Не расходуйте силы раньше времени. И оставьте в покое свой эшафот, на него взойдут другие.

Верно. Много-много других. Денк. Лотти. Марта.

А я — чудовище. Эмпо-эмпо-сволочь.

— Я доволен, — повторил Кальт. От его отутюженного белоснежного халата пахло чистой прогретой тканью, а больше ничем.

Хаген присел на краешек дивана, а потом устроился поудобнее, подтянул к себе забытую в углу да так и не унесённую головоломку и принялся ждать. Теперь он тоже неплохо разбирался в разновидностях времени и знал, как выглядит удачный момент. По крайней мере, был уверен, что сможет опознать его в тысяче других, безликих и пустых, чреватых крахом, разоблачением и упущенными возможностями.

— Я вам не помешаю?

— Н-нет, — помедлив, ответил терапист. — Ничуть. Вы мне не мешаете, Йорген.

Из приоткрытого окна тянуло свежестью, и хрустальный стук падающих капель становился всё громче, будто весна, однажды заглянув в кабинет-холодильник, решила остаться здесь навсегда. И только тоскливый отголосок сирены, доносящийся с Фабрики, напоминал о том, что зависший в верхней точке маятник уже готовился начать обратный ход.

***

Солнце садилось, и нежно-сиреневый контур приобрел оттенок багрянца. Тик-так. Так-так-так. Доктор Зима увлечённо — и очень язвительно — переписывался с научным городком. Ответ на полученное ранее сообщение содержал подробный анализ спектральной композиции электрокортикограммы под действием модулированного магнитного поля. Судя по всему, загвоздка состояла в абсолютной мощности и изменении процента волн тета-диапазона. Мелкий скачущий шрифт, набиваемый вслепую, полз бесконечной лентой, а Кальт что-то мурлыкал себе под нос — то ли песенку, то ли текст, то ли нелестные эпитеты в адрес кройцеровских физиологов из А-группы.

— От любопытства кошка сдохла, — пробормотал он, на секунду прерываясь. — Если хотите подглядывать, придвиньтесь к монитору. Испортите зрение.

— Вы кое-что мне обещали, — тихо сказал Хаген.

Он слышал зов Пасифика, тем яснее, чем дальше удалялся от него. Жалобная морзянка, тонкая, пронизывающая пространство сигнальная направляющая, напоминающая о том, что он должен торопиться. Торопиться — но не вредить себе спешкой и неосторожностью. Танцевать шаг за шагом по очень тонкому льду.

— И что же я обещал? — терпеливо спросил Кальт, не отрываясь от дел.

— Что введёте меня в курс основных проектов.

— А, помню. Но не помню, чтобы обещал мгновенное погружение. И, если уж на то пошло, до сих пор вы как-то слабо проявляли интерес к моим начинаниям. А что именно вас волнует?

— «Нулевой человек».

— Философия, Йорген! Не лучше ли потратить время на что-то более привычное? На «фу-фу-фу»? На «какой кошмар»? На «я вас ненавижу»? Упрямство? Молчаливые истерики? Увёртки-пряталки?

— Мне интересно, — сказал Хаген.

И опять выбил десятку. Терапист издал глухой смешок и крутанулся в кресле, разворачиваясь к собеседнику. От васильковой рубашки его глаза приобрели насыщенный синий цвет. Если не принимать в расчёт синяки на запястьях, получалось, что воспитательная программа пошла мятежному доктору на пользу: выглядел он значительно бодрее и адекватнее, чем до неё.

— Лидер закрыл это направление, увы и ах. Вы заинтересовались слишком поздно. Мне придётся опустить руки и сложить инструменты. Верите?

— Нет, — ответил Хаген в тон ему. — Что-то не верится. А кто такой нулевой человек? Мифический «абсолютный нулевик» по эмпо? Вас интересуют его возможности?

— Нулевик по эмпо — это я, — деловито сказал Кальт. — Вполне себе реальный, как видите. И свои возможности я знаю. Они велики, но в сложившейся ситуации недостаточны. Ведь я тоже отравлен Территорией. Нет, мой злоязычный техник, я замахнулся на большее. Я хочу… Ну же, Йорген, напрягитесь! Я хочу…

— Найти того, кто не отравлен?

— Создать человека без ложной памяти. Да-да, создать. Очистить буфер, пропылесосить и вытрясти половики. И ваши, и мои выкладки показывают, что ложная память и пагубное влияние Территории — тесно связаны. Что толку, что мы расширим жизненное пространство, если содержимое черепной коробки располовинено этой ползучей дрянью? Мы делаем шаг на север, а дрянь наваливается нам на плечи. Нет-нет, Йорген, есть память и ложная память, мы выходим из Саркофага с хорошим запасом технической памяти — и с ядовитым грузилом, тянущим на дно все наши смелые проекты. Вы знаете, что заготовки не улыбаются? Не умеют. Это ли не знак?

— Заготовки?

— Брёвна, — нетерпеливо пояснил Кальт. — Материал. То, из чего на Фабрике делают людей.

Он поднялся и заходил по комнате, расправляя плечи. Высокий, стремительный, наполненный пульсирующей энергией, он напоминал ракету, готовую к запуску, но не вполне определившуюся с направлением полёта.

— Они уже люди, — сказал Хаген. — Люди, которые ещё не умеют улыбаться.

Он мысленно перенёсся на Фабрику. Заготовки людей стояли у фургона, соприкасаясь боками, но вряд ли замечая друг друга. Расслабленность на их лицах была почти идиотической, но какой-то особенный свет, отпечаток уже утраченного знания придавал им осмысленность и трагичное внутреннее достоинство. Однако этот свет замечал только он. Кальт смотрел на мир через призму воли, неудивительно, что материал был для него всего лишь материалом, слепым человеческим пластилином, безгласным и бесправным, нуждающимся в формовке.

— А что есть человек? Прежде всего, люди обладают полезностью. Ценностью для Райха. Ну, что вы кривитесь, Йорген, это примитивный, но очень удобный критерий. Не нравится — предложите лучше! Что у вас есть, кроме ценности, горсточки инстинктов и этой глупой, ослабляющей, дезориентирующей, атавистической способности эмоционально сливаться с обезьяньим стадом? Да-да, я про ваш эмпо. Адаптация, Йорген! Посмотрите, мы же чертовски неадаптивны!

— Что? — перепросил Хаген. Этого он не ждал.

— То. Неадаптивны.

— Потому что не умеем улыбаться?

— Потому что не умеем ничего! Техники — ха! Работа на конвейере — ещё не техника, а орудийное поведение, обезьянья возня! Мы технораса? Мы раса обезьян, играющих доставшимися по наследству орудиями. Но это наши орудия, Йорген, так куда же делось наше техническое творчество? Заткните уши, я сейчас скажу крамолу, но мне можно, я без пяти минут штатный псих: мы почти бесплодны — в физическом, психическом и экономическом смысле. Да во всех смыслах.

— Нейтралы могут иметь детей, — напомнил Хаген, на свой страх и риск пересиливая пресловутую горсточку инстинктов. Атмосфера накалялась, но молнии пока не проскальзывали. Возможно, сказывалось отсутствие Франца.

Чёрт возьми, чем занимается Франц?

Философией? Ох, вряд ли.

— Это юг, Йорген! Почему я опять должен растолковывать вам азы? Вы вообще проглядывали партийную литературу, прежде чем открывать рот? Для вас, бездарей, создан целый Отдел Пропаганды, а вы читаете лишь свою макулатуру по эксплуатации электронного вычислителя. Нейтралы плодятся, но они тупиковое звено, хилое, нежизнеспособное, лишённое воли, подмятое и заражённое Территорией.

— Вы так серьёзно относитесь к пропагандистским текстам? — недоверчиво спросил Хаген.

— Да потому что я помогал их писать! Вот этими руками разбирал ваших нейтралов на детальки и сравнивал их с детальками истинного норда. Сравнивал биологическую полноценность каждой детальки. Вам в разжёванном виде дают выводы мощной теории, теории жизненного пространства, а вы плюётесь, потому что разжёванное для вас недостаточно элитарно, а ознакомиться с предпосылками и вводными не хватает ни желания, ни пороху! Вы и ваше смешное Сопротивление, так и не вылезшее из детских штанишек. Умеющее только шмалять из рогатки во всё, что кажется им похожим на власть. Погодите, станете мастером — они шмальнут и в вас! А пока вы недостаточно статусны, имеете отличный от нуля шанс отхватить по морде. Потому что глупость не разбирается — она реагирует. А из-за вшитого в мозги резервуара ложной памяти реагирует неадаптивно!

Ловушка захлопнулась. Пространство вновь сложилось кольцами вокруг злополучного дивана, электронное время вернулось к неизменному значению, ртутный термометр заколебался между полюсами, а Хаген привычно перестал дышать и шевелиться, пережидая бурю, которую сам и вызвал.

— Нас преследует вырождение, — сказал доктор Зима, — и семя вырождения — в наших же головах! Как работает Саркофаг? Почему он расположен практически на Территории? Кто вообще его создал, этот Саркофаг? Вы боитесь Знаков на небе, а не боитесь вопросов, которые подмигивают вам из каждой чёртовой щели? И знаете, что самое забавное? Что они подмигивают только мне. И вам.

Он наклонился, сверкая глазами и сцепив руки в замок за спиной, словно был не уверен в своих ресурсах самообладания.

— Я не знаю, что происходит, Йорген, но знаю, что могу сделать Райх жизнеспособнее! Я могу сделать так, чтобы он размножался и воспроизводил себя! И если здесь, в этом месте, отказывает и сбоит классическая наука, значит, я создам неклассическую! Ещё бы урезонить кучку идиотов, которые отвлекают от решения действительно значимых вопросов своей суетливой. Обезьяньей. Вознёй!

Не повышая голоса, он умудрился вложить в свою тираду столько спрессованного гнева, столько свёрнутой спиралью, чистой, пылающей ярости, что сам воздух, казалось, затрещал от напряжения.

В этот момент Хаген осознал ещё одну важную вещь, наполнившую его и радостью, и смятением:

Доктор Зима умел чувствовать боль.

Он чувствовал её прямо сейчас.

***

Сквозь неплотно прикрытую дверь из «шлюза» просочились голоса. Взволнованный женский и мужской, урезонивающий, мягкий. Звук приближался медленно, словно обладатели голосов не были уверены в том, что происшествие заслуживает внимания шефа.

— А, — досадливо произнёс терапист. — Я опять немного увлёкся? Простите меня, Йорген.

— Никто из нас не совершенен.

— Вот именно.

Дверь откатилась в сторону.

— Ах, герр Кальт! — сокрушённо воззвала сестра Кленце. — Такой недосмотр, такое несчастье! У вашего инспектора острая коронарная недостаточность! Он в терапии и получает необходимое лечение, но я подумала, что должна известить вас…

— Ещё бы, — сказал Кальт. — Гляди-ка, увлёкся не только я. Доигрались? Вот и привози вам подарки. Что за день! Дождитесь меня, Йорген, я скоро вернусь.

Он выскользнул за дверь, и только тогда Хаген очнулся.

Что я здесь делаю? Франц?

Сколько же я… Ах, чёрт!

Он заметался.

Свободный проход на нулевой этаж, чаще именуемый «подвалом», требовал первой категории допуска, а терапист снабдил его второй, справедливо предположив, что для работы на Территории хватит и контакта с основными секциями. В подвале разместился «виварий», морг с холодильными камерами и примыкающий к ним секционный зал. В правом отвлетвлении вяло и безрадостно существовали бактеориологи, ядро будущей лаборатории, для которой Кальт подыскивал отдельное помещение. Пока же, за неимением свободной площади, учёные из группы Торвальда ютились в соседнем корпусе, у химиков, распространяя вокруг себя тошнотворную вонь разлагающихся питательных сред.

Вообще проблема вентиляции была одной из самых насущных проблем для всех старых, плохо проветриваемых помещений «Абендштерн». Изначально лаборатория строилась под терапию, а уже потом расползлась вширь и, главным образом, вглубь. По слухам, вентиляционная система подвала была спроектирована таким образом, чтобы одним поворотом вентиля можно было заполнить ядовитым газом все помещения либо секции по отдельности. Аналогичный механизм имелся и на верхних этажах. Создавая что-то, Кальт сразу же закладывал возможность его молниеносного уничтожения.

В подвале же находилась и «нулевая секция», предназначение которой до сего дня было покрыто тайной. Не совсем ясным оно осталось и теперь. Нулевой человек. Какие-то опыты с памятью? Участие в них Франца добра не сулило. Хаген представил насмешливое лицо охотника, снайперский прищур горящих ненавистью глаз, отлично вылепленные губы, сложенные в вечной усмешке, — представил и чуть не сошёл с ума, проникнувшись сознанием того, что всё потеряно. Пара-тройка карандашей? А вот и нет, Франц вознамерился переломать их все до единого!

Хаген отшвырнул головоломку и приблизился к монитору с намерением вывести и ещё раз изучить карту. Теоретически нулевой этаж должен был соприкасаться с подземными коридорами, выводящими во вспомогательные постройки. Коммуникации «Абендштерн» были настолько разветвлёнными, что даже старожилы предпочитали лишний раз набросить пальто и напрячь ноги, чтобы перебежать из корпуса в корпус.

Разумеется, вход в систему был запаролен. «Твою м-мать!» — выразительно сказал Хаген.

И увидел ключ-карту.

Любитель простых, эффективных решений, Кальт давно обзавёлся лабильным мультичастотным идентификатором, позволяющим небрежным движением пальца открывать все помещения «Абендштерн». Карту он носил с собой как закладку, и теперь она торчала из записной книжки, от использования которой терапист никак не мог заставить себя отказаться.

От любопытства кошка сдохла…

«Давай! — шепнул Хаген, проводя полоской через считыватель. — Давай, лапушка! Давай, сволочь!» Если он правильно понимал чертежи и психологию проектировщика, кабинет был напрямую соединён с «нулевой секцией». Никакой фрактальной геометрии. Кальт обустраивал пространство под себя и не желал терять время впустую.

Лапушка дала. С колотящимся сердцем Хаген ступил в зеркально-серый, усеянный хромированными точечными светильниками коридор. Дверь за его спиной мягко закрылась.

Глава 19. Нулевой человек: практика

Коридор уводил в никуда, но делал это так незаметно, так мерно и поступательно, что Хаген чуть не задремал. Квадрат за квадратом, мерцающая плитка, жужжание невидимых пчёл в решётчатых ульях да стук шагов, ритмичный и чёткий, тукающее ядрышко в орешке сердца.

Мне снится сон.

Впереди уже виднелось освещённое голубоватой лампой просторное помещение с полупрозрачными перегородками, с какими-то сложными составными конструкциями, вроде многоярусных тележек, нагруженных никелированными биксами и ветошью, а он всё никак не мог выбраться. Ноги отяжелели, к горлу подступала тяжесть. Наконец, он совсем остановился, держась за стену, всматриваясь вперёд напряженно и разочарованно, как путник, затерянный в пустыне, измеряет взглядом волнистые песчаные гребни, иссечённые ветром загорбки дюн, преграждающие путь к очередному миражу.

Сон. Просто сон.

«Я тоже сон, — подумал он, внимательно рассматривая ладони, исчезающие, расходящиеся куриной вилочкой линии, как будто в них скрывался ключ ко всему происходящему. — Меня нет. С каждым днём всё меньше. Оловянный солдатик, пешка, группенлейтер? Я не дома. А Кальт? Он тоже… тоже нет…»

Как ни странно, эта мысль — верная ли, ошибочная ли — подбодрила настолько, что он смог оторваться от стены и зашагать, постепенно разгоняясь.

Не дома, так что же? Дом там, где мы. Жизненное пространство. Вот новое жизненное пространство, — секционный зал со столом для вскрытия, снабжённым резиновым шлангом и приспособлениями для фиксации. Я это видел и видел не однажды. Где? Нигде. Ложная память.

Рассуждения сплетались, текли нехотя, тугоподвижно, он не шёл, а плыл, скользил и сквозил в знакомом-незнакомом холодном мире. Запах хлора, спирта, формалина, масляной краски и ещё — тошнотворно-сладковатый, гнилостный, жирный, оседающий на коже, одежде, волосах…

Стол. Они в Пасифике думают, что стол это стол, прямоугольник и четыре ножки, дерево с глазком отпиленного сучка, царапины, капли смолы, будем пить чай, передайте, пожалуйста, сахар, накренившийся от порыва ветра старый бук и первые капли на скатерти. С-т-о-л. Всё сущее меняет значения. Вот стол — он дотронулся и вздрогнул, до того неприятно-ледяным показалось прикосновение — нержавеющая сталь, мойка и дренаж, всё блестящее, натёртое, обработанное, готовое к эксплуатации. Неопровержимая реальность. И захочешь — не усомнишься. Можно успокаивать себя, что всё — иллюзия, майя, плод воображения, что субъективный опыт как барашки на глади озера, дунь-плюнь и нет ничего, развеялось, растаяло бесследно — и всё лишь до тех пор, пока не окажешься сам лицом вверх, затылком на холодном, жёстком, до отвращения материальном, пока не взглянешь в возносящийся далёко равнодушный потолок с чёрными прожекторами и чёрной же пружинной паутиной электрического кабеля… Поневоле задумаешься: как же так может быть, что стол для вскрытия реальнее, чем я?

Да нет же, нет! Я не хочу!

Он задохнулся от резкого, спазматического, всепоглощающего страха. Всё, что было раньше: любопытство, бравада, отстранённое, уверенное в своей безнаказанности дуракаваляние, навеянное кальтовской анестезией, — оказалось безжалостно сметено дурнотой, от которой подгибались колени, а мышцы и кости превращались в стекловату. «Обделаюсь сейчас, — подумал он, стуча зубами, признал без порицания, как почти свершившийся факт. — Господи, да он же меня убьёт!»

И как всегда, оказавшись глубоко внизу, почти погребённый под тяжестью тёмных вод, оттолкнулся ото дна и начал всплывать — засопел, стиснул зубы и пошёл, попёр вперёд на звук голосов. Нащупывая кобуру и убеждаясь в её полновесности, заставляя себя убрать руку, придать обычный, серо-застиранный вид. Техник-исследователь, заготовка-болванка, эмпо-группенлейтер, забрёл по делам, на огонёк, кое-что уточнить у своего куратора…

Из беседующих он признал только Шольтца. Второй, полный терапист с лысой, непропорционально большой головой, воззрился с удивлением и подался вперёд, открыл было рот, намереваясь остановить, но Шольтц опередил его, спросив:

— Ну как, утряс проблемы с Йегером?

— А разве он не там? — спросил Хаген, кивая на дверь операционной.

Голос прозвучал сипло и хрипло, и на лице Шольтца тоже отобразилось удивление.

— Нет, пошёл за следующими.

— А там кто?

— Там занято, — влажно пришепетывая, ответил незнакомый терапист. — Просили не мешать. Вы бы…

— Ничего, — сказал Хаген. — Я на минутку.

И толкнулся вперёд, не давая им опомниться.

***

Уже в предоперационной он понял всё, но продолжал идти по инерции, расширив глаза, как будто невидимая сила тащила его на верёвке туда, откуда раздавался сверлящий неумолчный визг и всхлипывание сквозь страшный захлёбывающийся кашель. Кто-то белый бросился к нему, но он оттолкнул протянутую руку и, когда что-то схватило за локоть, так же механично, машинально ударил назад и попал, но поскользнулся на гладком полу и ввалился внутрь, хватаясь за первое, что пришлось под руку — шаткий столик с инструментальной мелочью, запаянной в стерильных пакетах.

Запах палёной кости и свежеподжаренного мяса ударил в ноздри. «Мх-х», — простонал Хаген, щурясь на простынно-белую мумию с электрокоагулятором. На столе билось и хлюпало разрезами ещё полнокровное живое тело. Оно и издавало этот страшный звук мокрых выхаркивающихся лёгких. «Кто вас пустил?» — вторая мумия скользила к нему, и он поднял пистолет. Пиф-паф? Мумия предупредительно замахала рукавами, попятилась, натолкнувшись на штатив для капельницы.

— Что вы делаете? Вы? — Хаген ткнул оружием в того, с ножом-коагулятором. Он был мелкий, тонкий, обёрнутый замаранным кровью полиэтиленом поверх белой ткани.

— Коллега?

— А?

Он оторопело смотрел, как мумия распаковывает себя, открывая лицо — заострённый подбородок, изящные скулы, яркая задорная улыбка сквозь белые зубки — то-то-то тра-та-та-та, Т-о-т-е, Тоте, Тоте…

— Хаген-Хаген, милый Хаген!

— Кто это? — просипела вторая мумия, загнанная в угол, и он опять ткнул пистолетом в её сторону, не глядя: «Заткнись!»

— Юр-ген, — нежно сказала Тоте. — Милый Юрген.

— Нет, — не поверил он. — Нет! Вы не можете…

Она протянула руки — узкие ладошки, как будто отдавая что-то, и он подался вперёд, но тут заткнутый в угол терапист яростно закивал маской, а Тоте откруглила глаза и губы: «Ай-яй!» «Что? — переспросил он, начиная оглядываться. Не успел — горло перехватило удавкой. Что-то затрещало, зазвенело. Хаген рванулся вперёд, боднув воздух, и тогда разыгравшаяся машинная сила, чудовищный станок смял в комок затылок, шею, воротник, рванул вверх, выдирая корни волос, и вдруг потащил к выходу, трепля его из стороны в сторону, как взбесившийся пёс — ворох старых тряпок.

— Дур-рак!

Его швырнуло в стену. Лязгнули зубы. Боль была адской, как будто при ударе раскололся череп, треснул по стыкам, и в оголившийся мозг проникла кислота. Хаген застонал, оползая. Доктор Зима сгрёб его за шиворот и без труда поволок вон из оперблока, ещё раз тряхнул и с отвращением выбросил прямо в коридор, под ноги столпившимся наблюдателям.

— Болван!

Элегантный чёрный ботинок опустился на пальцы, ломая и дробя суставы. Мир полыхнул мириадами сверхновых звёзд! Хаген издал горловой вопль и захлебнулся, когда острый носок ботинка воткнулся под рёбра. Кальт осторожно отодвинул пистолет и пнул ещё раз, расчётливо выбрав место, прикрытое лишь натянувшейся тканью.

— Лояльность? А?

И речи не было о том, чтобы защищаться. Хаген скрючился в позе эмбриона, засунув внутрь покалеченную кисть. Зажмурился, втянул голову в плечи, прижал локти, скруглил позвоночник — тело само приняло положение, в котором легче всего было переждать взрывы и землетрясения. Мир погрузился в хрипящую тьму, бесконечную ночь, в которой бродил голодный бронированный хищник, вознамерившийся развернуть собравшуюся клубком жертву и выжрать внутренности. Больно, больно! Грудь разрывалась от недостатка кислорода. Нос был забит слизью — или кровью, можно было дышать лишь через приоткрытый рот, и при каждом вдохе внутри раздавалось клокотание, а при выдохе — едва слышное шипение сифона. «Ах-ха», — простонал Хаген и прислушался: хищник был где-то здесь, поблизости, затаился, ждал.

Мгновение тянулось бесконечно. Потом всё та же непреодолимая, жестокая сила развернула улитку-раковину. Хаген забился, вырываясь. «Ш-ш-ш!» — сказал хищник. Его равнодушные, подёрнутые изморозью глаза внимательно изучили каждый сантиметр кожи, каждую царапину, припухлость, вмятину. Длинные пальцы быстрыми и точными движениями простучали грудную клетку, ребра, живот, бесцеремонно ухватили за подбородок и крутанули туда-сюда, невзирая на слабое сопротивление.

Кукловод проверял, не сломал ли свою марионетку.

***

Выпущенный на свободу, Хаген привалился к стене, вновь собираясь в комок, отгораживаясь баррикадой из коленей и локтей. Кальт нависал над ним, загораживая обзор, белый и твёрдый, в застёгнутом на все пуговицы халате. Потом присел на корточки и оказался ещё ближе.

— Лояльность. Феноменальный идиот! Неужели вы думали, я не знаю, чем занята моя правая рука?

Гнев в его голосе боролся с отстранённостью, как будто вместо того, чтобы полностью отдаться импульсу, терапист прислушивался к своей внутренней антенне, бормотанию приёмника, сортирующего сигналы с далёких холодных планет.

— Я. Ничего. Не сделал, — выдохнул Хаген, обхватывая больную кисть здоровой. Его собственная правая рука агонизировала и раздувалась, бесформенная, горячая лепешка с начинкой из размолотых хрящей.

— А рогаткой помахали в знак приветствия? Сорвали эксперимент: впёрлись в чистую зону и разнесли всё тут в клочья!

Пасифик! Хаген пошевелился, застонал, сморщился и выплюнул в бесстрастно-стеклянное лицо:

— Эксперимент? Живодёрня! Это и есть ваша чёртова философия?

— А что — не нравится? Какая физика, такая и философия! Не дёргайтесь, идиот, смотрите прямо!

Хаген смотрел прямо перед собой и видел моря и кратеры, черные рваные тени, прожилки и долины, залитые магмой, зигзагообразные трещины в лунной коре. Он видел зависшие в пустоте лица — белые шары с неискусно нарисованной эмоцией. Он знал многих, но сейчас не помнил никого, и то, что произошло секунду назад, уже стиралось как восполняющийся песчинками след на берегу мёртвого океана. И когда в вену вошла игла, он даже не вздрогнул, только сильнее расширил остановившиеся глаза.

— Опять увлёкся, — признал терапист. — Да и как тут не увлечься, упрямый вы осёл?

Он обвёл взглядом присутствующих.

— Разойдитесь. И будьте добры вернуться к работе. Перерыв заслужили только мы с Хагеном, моим впечатлительным эмпо-эмпо-Юргеном. Хорошенький вышел междусобойчик! Летучка и подведение итогов в одном бокале. Итоги неутешительны, а, техник? Обезьянье наследство мешает соображать? Что влетает в одно ухо — со свистом вылетает из другого? Даже при нашем уровне развития медицины прогноз неблагоприятен. Вы меня разочаровали, Йорген, а я не люблю разочаровываться.

— Я тоже.

— Вы?

— Да, я, — боль уже уходила, а мысли едва волочились, увязая в песке. — Вы обещали мне участие в проектах! Специально оставили ключ так, чтоб я заметил?

— Хотел проверить благоразумие вашей доброй воли! А она снова извернулась и ощерилась мне в спину. Вальсируем медленно, плавно, с разворотами? Я-то надеялся на ускорение темпа, но, видимо, зря. Придётся принять радикальные меры.

— Не трогайте адаптантов! — взмолился Хаген.

— Они мне нужны! А теперь нужны ещё больше, потому что я намерен излечить вашу болезненную одержимость! Я сам тоже хорош, угодил в чёртову машинку: щедро вкладываешься — мало получаешь. Безвыигрышная лотерея. Вам нужно было работать у Кройцера, он любит такие комбинации: жар, пар, бурление, вагоны дров — и всё уходит в свисток. А вы…

Он оскалился.

— Вы ещё не расплатились со мной, строптивая вы заготовка! Потраченное время должно окупиться! Какая вам Территория? Какие исследования? Я посажу вас в стеклянную банку и стану показывать за деньги. Станете центром моей кунсткамеры, бедный эмпо-уродец, гибрид норда и обезьяны!

Внезапно разъярившись, он сгреб Хагена за грудки и вздёрнул, одновременно поднимаясь на ноги. Потолок качнулся, описал полуокружность. Дезориентированный Хаген воспринимал лишь мельтешение огней, а потом его перевернуло и с размаху бросило спиной на твёрдое, металлически гулкое, ледяное, прижало сверху гранитной плитой. Секционный стол!

— Тик-так, — сказал доктор Зима. — Как жаль! Неужели я поработал впустую?

***

Большая неповоротливая Земля попала в тень маленькой смертельной Луны да так и застряла в этой тени. Квадратные прожекторы, пока ещё бездействующие, но готовые нагреться, с любопытством смотрели вниз на распластанного по земной поверхности лунного человечка.

— Боль, Йорген! Мы так или иначе приходим к боли.

Каменная рука увлёкшегося доктора плющила грудную клетку. Хаген заглатывал воздух, а навалившийся сверху пресс тут же выдавливал обратно эти скудные запасы.

— Думаете, я не пробовал? Я пробовал. В кабинете вы можете найти обобщение всех серий — электро- и психостимуляция, нейрохирургия, наркогипноз, волновая терапия… Увы и ах, Йорген, увы и ах. Обнуление всегда условно. Утрачивается лишь предзнание, а фоновый шум, наше проклятье, продолжает порождать фикции. Сложные методы не годятся, они задевают надстройку, а порочная программа зашита глубже, намного глубже.

Как будто иллюстрируя сказанное, он надавил локтем на какую-то точку, и Хаген замычал, сотрясаемый разрядами тока. Кальт наблюдал за его мучениями с лёгким интересом, не брезливо, но с безучастным выражением лица, с которым, должно быть, сжигал заживо рабочих на Фабрике. Как говорил Штумме? «Чуть ссутулившись, руки в карманах…» А самые интересные наблюдения заносил в блокнот.

— Слышите меня, Йорген? Услышьте меня!

— Угм-м.

— Прекрасно, — сказал терапист. — Продолжаем искать лекарство. И находим буквально у себя под носом. Под юным неокортексом. Понимаете, да? Боль от управляемого лабораторного раздражения и боль при распаде живой системы — это разные виды боли. Лабораторная боль — обманка, пшик, фальшивка, которую охраняющие нас системы раскусят на раз-два. А вот экстремальный раздражитель вызывает трансмутации, тончайшие клеточные перестройки, приводящие к гибели или омоложению. Так?

— Так… Хватит. Останов-в…

— И здесь мы сталкиваемся с одной интересной проблемой. Территория подавляет жизнеспособность. Нужен материал, изначально снабженный универсальной программой выживания, способной преодолеть наше хитрое проклятие. Я верю, что эта программа есть в каждом из нас, но возможность ее проявления весьма вариативна. Я ломаю вам пальцы и вы готовы заплакать. Я ломаю пальцы Францу, а он бледнеет и делает вид, что всё в порядке. Один стимул — разные реакции. А почему?

— Потому… что… сволочь, — выдавил Хаген. Захватил ещё порцию воздуха и добавил: — И вы.

Глухой смешок.

— Мне бесконечно импонирует ваш уровень обобщения. А всё-таки напрягитесь.

— Н-не м-мгу…

— Ой, да бросьте!

Он, наконец, сжалился или просто решил сменить позу — убрал локоть, ослабил давление. Склонился над Хагеном издевательской пародией на заботливого отца или настоящего доктора, отгоняющего смерть от постели умирающего.

— Мне нужен не просто материал, а суперматериал, способный бороться, когда все организменные системы сказали «нет». Мне нужен материал, способный к перезагрузке. Пусть при этом потеряется техническое знание — я его восстановлю. Мне нужен нулевой человек. Хотя бы один образец, всего один! Вы заметили, мы живём в мире сбитой причинности, волшебном мире, мире прецедентов? Сразу после рождения нулевой человек улыбнётся мне, Йорген, и он будет прекрасен! Нулевой человек шагнёт на север и станет зерном новой технорасы. Возможно, он даже запустит новое время, хотя в этом я отнюдь не уверен. Я, знаете ли, не сказочник!

— Вы хотите создать…

— А почему нет? Улле хочет исчислить мою ценность в единицах разработанного психотронного оружия. Вы, кстати, знаете, что мне дают ещё одну лабораторию? Так знайте, мы потесним игромастера, и, если пожелаете, заставим его приносить вам кофе и чистить сапоги. Много оружия, много весёлой работы. Но я умею не только это!

Его синие глаза сияли, омытые изнутри, взгляд их был устремлён вдаль, и Хаген прочувствовал всю сложность положения серого райхслейтера, финансиста, аудитора-обермастера Мартина Улле. Пока райх, сдвинув ряды и построившись колоннами, сопровождаемый бронетехникой, двигался в одну сторону, терапист чертовски целеустремленно шагал в другую. И то, что пути в какой-то момент почти совпали, спараллелились, не значило ровным счётом ничего.

— Мне нужны герои. Теперь-то вам понятно? Нужны те, кто станет мужественно бороться за жизнь и переживёт распад систем.

— Операции без наркоза! — догадался Хаген.

Кальт благожелательно кивнул сверху вниз, терпеливый учитель — туповатому, но добросовестному ученику.

— Именно. Воздействие достаточно экстремальное, чтобы древняя часть мозга в него поверила.

— Я не герой!

— Помню, как же. Вы техник, просто техник.

Он настолько точно передразнил Байдена, что Хаген вздрогнул. От металлической поверхности, на которой он лежал, как приготовленный к нарезке кусок мяса, распространялся пробирающий до костей, жгучий холод. Такой же холод источала несостоявшаяся, асимметричная улыбка тераписта.

— Вставайте, ленивец! — приказал Кальт. — Хватит валяться. Ваши адаптанты — сомнительный материал, ну да уж что есть. У нас тут дефицит героев, так что будем работать сразу по нескольким направлениям — болванки с Фабрики и прямо из Саркофага, ваши адаптанты, трудлагерь. Потом захватим и благонадежных, представителей основных профессиональных групп, возьмём лучших парней Рупрехта. И надо выписать материал из столицы: сравним, влияет ли на результат удаленность от Территории. Я покажу вам протоколы, выберем одну тактику вмешательства. У меня богатый архив по резекции желудка…

Он говорил ещё что-то. Голова кружилась, а вместе с ней кружился мир, двоился и расплывался слезой. Хаген с трудом собрал себя по кусочкам — некоторые пристали к столешнице, другие разлетелись на осколки и, перемолотые ботинками Кальта, скрипели как первый снег.

— Когда?

— Приступим через пару недель, когда разберусь с новой лабораторией. Всё придётся делать самому, что ж, я непривередлив. А вы будете мне ассистировать. Да? Техник, да? Откройте свой упрямый рот и скажите…

— Да, — мучительно выдавил Хаген.

— Да, — повторил доктор Зима, пристально вглядываясь в его искаженное, покрытое каплями пота лицо. — Конечно, да. Да, да и ещё раз да. Хотите того или нет. Ведь я никогда не ошибаюсь.

***

Проснуться! Я должен проснуться!

В неярком голубоватом свете кожа выглядела мертвенной, дряблой, вымоченной в растворе формалина, резким запахом которого пропиталась одежда и волосы.

— Две недели?

— Две, — подтвердил Кальт. — Ровно четырнадцать дней. Тик-так. Сделаю для вас адвент-календарик, такой, знаете, из картона с окошками. А за ними — шоколадки и имбирное печенье. Надо озадачить сестру Кленце.

Облокотившись на стол, он следил за тем, как сгорбленная фигурка уборщика двигалась по секционному залу с неловкой пластикой заводной игрушки. Поломоечная машина издавала ровный гул, шуршали щётки. Всё опять было в порядке, всё шло, как должно.

Как же мне…? Пасифик?

Позади, в стеклянных коридорах, звучали голоса. Кто-то рассмеялся — дробно, с удовольствием напирая на «о» — «хо-хо-хо», но ему тут же шикнули, и смех оборвался. «Извините», — промямлил сконфуженный басок. Хаген воздел изуродованную кисть, рассматривая её с удивлением, этот курьёз, посторонний, нелепый предмет — транспортир, астролябию, амплитудный детектор с полупроводниковым диодом… Из груди вырвался задушенный стон. Кальт истолковал его как плач по размозженным костям.

— Ничего. Всё не так страшно, как кажется. Я могу поправить.

— Вы?

— Разумеется. Кто сломал, тот и чинит. Но это был последний ваш выбрык, вам ясно?

Куда уж яснее.

Глаза щипало и жгло, но он изо всех сил копировал задумчивое, тяжелое спокойствие, с которым терапист проговаривал то, что нашептывала ему холодная межзвездная рация:

— Определитесь, Йорген. Здесь есть место и воле, и необходимости. И так, и эдак окажетесь вон за той белой дверью. Но если вы герой — ложитесь на стол, а если исследователь — вставайте рядом со мной! Время, отведённое на танцы, закончилось. Как выразился бы Мартин, надо наполнить карманы. Разве не чувствуете, как оно истекает, наше время?

Я чувствую, что должен проснуться. Но не знаю, как!

— Сказавши «А», придётся сказать и «Б». Снявши голову, по волосам не плачут. Коготок увяз, всей птичке пропасть. В сущности, вы уже давно танцуете со мной, мой славный эмпо-техник, но для чего-то продолжаете морочить себя. Не нужно. Время, как река, может течь лишь в одном направлении. Вы никогда не повзрослеете, но поумнеть — обязаны!

Его негромкий, будничный голос забивал сваи в песчаную отмель, размываемую приливной волной. Хаген чувствовал соль на губах, а вопли, всё ещё звучащие в его ушах, вполне могли быть криками чаек. Прохладный ветер освежил горящую кожу — это Кальт подул ему в висок:

— Отдохните, упрямец! Завтра я запишу вас на базовую экспресс-программу по общей хирургии. Начнёте на Фабрике, а потом подумаем о доподготовке в Хель. А сейчас пойдёмте подлатаем вашу руку. Вот вам и наглядный пример глупости и её последствий.

«По крайней мере, на сегодня всё закончено», — подумал Хаген. Мир кружился всё сильнее, и не было ни сил, ни желания размышлять о глупости и её последствиях. Спать, спать. Отбой. И выключите свет, пожалуйста! Закройте дверь с той стороны!

Он неловко встал, пошатнулся, и терапист подхватил его под локоть. «Спасибо, — поблагодарил вежливый лунный человечек. — Всё… закончилось… да?» Кальт дёрнул уголком рта: «Всё, мой славный техник». «Слава богу! — сказал Хаген. — Слава богу!»

И в этот момент появился Франц.

***

Гипсовый охотник знал очень много о воле и необходимости, но открывшаяся ему картина оказалась чересчур сложной для восприятия.

— А, привет, — сказал Хаген. — Я стану терапистом и отрежу тебе уши!

Кальт перехватил его за плечи, отвесил лёгкую, предупредительную затрещину. От его накрахмаленного халата распространялись волны молчаливого, сдержанного веселья.

— Что тут произошло? — спросил Франц.

— У Йоргена случилось обострение. Не волнуйся, всё позади.

— Хорошо, — неуверенно сказал Франц.

За его спиной стояли люди, и когда он вывел колонну на середину зала, Хаген ощутил новые признаки обострения. Только что был светел как лампочка и вдруг опомнился, окунулся в отчаяние с головой, без акваланга, с привязанным к сердцу свинцовым грузом. Эти серые, уже лишенные индивидуальности номера — в мешковатых саржевых комбинезонах с фиолетовыми треугольниками на груди — были ему знакомы, а он знаком им, и в разноцветных, всё ещё слишком живых глазах теплилась надежда на то, что он при любом раскладе уже не мог дать. Мужчины и женщины, все разные, со своей историей, изюминкой, профессией вдруг сделались стандартно неразличимы, все на один манер, материал-материалом — бритые затылки, низкие лбы, обезьянья порода.

В центре предназначенной на убой группки адаптантов опрокинуто-бледная Марта обнимала смертельно испуганную Лотти, которую Хаген признал не сразу — до того изменилось и осунулось её свежее круглощёкое личико.

— Куда ты их?

— К Лютце, — сказал Франц, быстро и безошибочно оценив следы разрушений. — Будут жить здесь. Недолго, зато припеваюче, без забот и хлопот. И тебе бы не помешало, солдат. Помыться, подкормиться, а потом я взял бы тебя на стенд…

— Иди к дьяволу!.. Почему они здесь?

— Потому что кое-кто был готов ускориться, — объяснил Кальт. — До меня дошли сведения о вашей активности, теперь уже в плане недвижимости. Ну до чего же мобильный и разносторонний техник! Стоило бы подрезать вам сухожилия и засадить в архив, перебирать бумажки. Ну да ладно, обойдёмся полумерами. Что такое, Франц? Ты не слишком высокого мнения о полумерах?

— Вы хозяин, вам решать, — дипломатично ответил охотник.

— Верно, — согласился терапист. — Учитесь, Йорген.

Его рука по-прежнему лежала на плече Хагена напоминанием о суровых мгновениях, когда потолок и пол многократно менялись местами. Все смотрели на эту руку — и Франц, и конвой, и адаптанты. И Марта — такие строгие, трагичные глаза он видел лишь на картинах сожжённого в Крематории безымянного художника. Эмпо-художника. У коменданта южного трудлагеря, расположенного бок о бок с лабораторией «Моргенштерн», имелась коллекция личных вещей, оставшихся после «процедуры». Целый склад, заставленный стеллажами различной ширины и высоты, на которых пёстрой, вызывающей изумление грудой были навалены дамские сумочки, интерьерные куклы, искусственные букеты, музыкальные инструменты, вазы, расшитые бисером подушки и жилетки. К Хагену комендант благоволил, но так и не позволил забрать картину с изображением женщины, так похожей на Марту и сотню других март, обречённых на массовое уничтожение.

— Вы обещали, — сказал Хаген, разворачиваясь к белой фигуре, возвышающейся над ним как автокран-эвакуатор над упрямым маленьким трактором.

— Вам? Что именно?

— Карту.

— А, — небрежно произнёс Кальт. — Так вот какова ваша цена, Юрген-Йорген? Интересно. Будьте добры, подойдите ближе, драгоценная фрау!

Его голос не содержал угрозы, он звучал почти галантно, но Марта в ужасе затрясла головой, попятилась. Последние живые краски схлынули с её лица, вылиняв до основы.

— Вперёд же, дрянь! — весело сказал Франц.

Грубо растолкав сжавшихся людей, он выволок упирающуюся Марту и пихнул её в спину так, что она, потеряв равновесие, упала на колени. С нечленораздельным воплем Хаген рванулся помочь, но терапист среагировал быстрее, дёрнув его назад, как прыгучий шарик на резинке.

— Тиш-ш! Стоять. Техник?

— Вы обещали! Вы обещали мне её жизнь!

— Вы тоже много чего мне обещали, — тихо сказал Кальт. — Но чего стоят ваши обещания? Сиюминутная прихоть, эмоция, игра фантазии. Обезьяньи прыжки. Всё же крайне просто: вы делаете шаг и я делаю шаг вам навстречу. И даже здесь вы умудрились оступиться.

Хаген смотрел прямо в безжалостную синеву его глаз и чувствовал себя исчезающе маленьким и безнадёжно одиноким. Сигнал Пасифика не мог проникнуть сквозь толстые, многослойные стены подвала-бункера, но даже если бы и проник, чем бы он помог, этот прерывающийся, тревожный писк «три точки-три тире-три точки»? Здесь был лишь один канал вещания, и этот канал был занят Кальтом, мысленно подсказывающим единственно возможный ответ, за который Хаген ухватился, без малейшего сомнения поступившись гордостью ради чего-то более ценного:

— Я виноват.

— Что-что?

— Я виноват, — прошептал Хаген, прижимая к груди безобразно опухшую, онемевшую кисть. — Пожалуйста! Я виноват. Подарите мне карту! Эту игрушку. И если можно, ещё вторую. И — всё, что угодно! Всё, что угодно!

— А, — юмористически откликнулся Кальт. — Теперь вы рассчитываете на мою добрую волю? Что-то новое. Но терминология мне уже нравится, пусть вы и слегка под кайфом. А если я откажу?

— Вы хозяин, вам решать.

— Да у вас просто приступ просветления! Таким вы мне нравитесь гораздо больше.

Он кивнул Францу:

— Отпусти. Я обещал. И вторую, раз уж наш техник решил собирать их комплектами. Последний подарок, Йорген. Распоряжайтесь с умом. Может быть, позже вы сами захотите отдать мне ненужные игрушки. А я верну вам рогатку, будете палить по жестянкам.

— Может быть, — согласился Хаген.

Он подошел к остолбеневшему Францу и здоровой рукой отодвинул его, извлекая плачущую бедняжку Лотти. «Пойдём, пойдём», — произнёс ласково, и она пошла, с тоской оглянувшись на соседей. Хаген подвёл её к Марте, забившейся в проём меж высоких стеклянных шкафов.

— Ну вот, — сказал он, слабо улыбаясь. — Сейчас вас отпустят домой. И всё будет хорошо.

— Всё будет хорошо, — высоким, обмирающим голосом повторила Марта.

Судорожно вздохнула, всхлипнула, зажмурилась, привстала на цыпочки и что было сил хлестнула его по щеке.

***

Неповоротливая Земля никак не могла ускользнуть из-под ледяной лунной тени, отрастившей зубы и когти на своих зигзагообразных разломах. Трах-тах-тах! Хаген схватился за щёку, отступив по инерции на пару шагов. Он рванул себя за волосы, дико озираясь и лихорадочно тасуя факты, перебирая варианты в поисках ещё более удачной комбинации. Вколотое в вену обезболивающее что-то делало с его сознанием: он мог предвидеть будущее, но не прошлое, зато будущих было сразу несколько, они путались и здорово мешали осмысленно отнестись к тому, что творилось вокруг. Творилось что-то странное. Франц медленно и отчётливо хлопнул в ладоши: раз, другой, третий. Лотти плакала. Марта так и стояла, зажмурившись. Хаген соединил подразумеваемое «А» и логически следующее за ним «Б» и понял, что должно произойти дальше.

— Я был идиотом, — сказал он. — Спящим идиотом. Но я проснулся.

Он обернулся и решительно шагнул к Кальту. «Эй, стой!» — тревожно воскликнул Франц, подаваясь наперерез. Доктор Зима жестом остановил его. Со жгучим, неутолимым интересом он смотрел сверху вниз на маленький упрямый трактор, подкатившийся к нему вплотную.

— Что, Йорген?

— Простите меня, — сказал Хаген. — Я больше не буду скакать от вас через клетку.

— А, — удовлетворенно откликнулся Кальт. — Вас и впрямь осенило? Лучше поздно, чем никогда, я же говорил, что вы обучаемы. Правда, в основном информация приходит к вам с оплеухой, но, может быть, оно и неплохо: получать оплеухи и означает чувствовать себя живым. Так?

— По-вашему, выходит, так.

— А по-вашему?

— Теперь и по-моему.

— Молодец! Нет, в самом деле, умница техник! Приятно давать вам слова — берите, пользуйтесь, а я помогу их расставить. Или попросим помочь фрау Тоте?

Заметив непроизвольное движение собеседника, он рассмеялся. Хаген впервые слышал настоящий смех доктора Зимы: приглушенный и отрывистый, смягченный неуверенностью первой попытки.

— Ну что, Йорген? Вы так смотрите, будто хотите потребовать чего-то ещё. Никаких больше карт! Никаких поблажек. И помните — две недели!

— Я хочу работать с вами. Но мне нужен доступ к архиву. Вашему настоящему архиву.

— То есть, вы ещё не везде напакостили, нахальный техник? Интересные у вас всё же способы привлечь внимание.

— Так вы позволите?

— Я дам вам доступ к своим материалам. Читайте, просвещайтесь. Оппонируйте, если хватит пороху. Всё лучше, чем шататься по Трауму, вызывая недоумение следящих за нами служб. Ведь мы под колпаком. Помните, что второго шанса Лидер мне не даст.

— Я буду очень осторожен, — пообещал Хаген.

Затмение пошло на убыль: вокруг скрытого спутником солнечного диска появилось нежное жемчужно-белое свечение короны. Она расползлась протуберанцами и медленно погасла, когда лунная тень, сжалившись, решила наконец отползти в сторону. Горизонт светлел, и оттаявшее лицо Кальта всё больше напоминало человеческое, почти натуральное…

— Нет! — яростно воскликнул Франц. — Нет. Нет-нет, солдат! Не так просто!

Он прыгнул к Хагену и схватил его за воротник с явным намерением задушить, но Кальт без труда оторвал его пальцы и оттолкнул охотника к стене.

— Ты-то куда? Отойди от него.

— Айзек! — задыхаясь, сказал Франц. — Вы что, ослепли? Поверьте, он яд, он зараза! Я знаю, я чувствую…

Словно одурманенный, он опять потянулся вперёд и тогда Кальт ударил его, небрежно, с досадой, ребром ладони, как бьют огрызающееся животное. Он даже не приложил усилий, но Франца отшвырнуло назад, гипсовое лицо окрасилось кровью, струями брызнувшей из носа.

— Что за круговорот оплеух в нашей лаборатории! Иди, умойся. Не терплю драм!

Франц выпрямился. Алая кровь просачивалась сквозь пальцы, прижатые к нижней части лица, пачкала одежду и капала на пол, только что до блеска натертый вращающимися щётками. В том, как он откинул голову, сквозило отчаяние, побудившее его на безрассудный, даже трагикомичный вызов.

— Айзек, — сказал он тихо. — Вы пожалеете.

— Возможно, — так же тихо согласился Кальт. — Может быть. Но ведь ты знаешь, никто из нас…

***

Контакт Ранге вовсе не выглядел болванчиком. И пешкой тоже не выглядел.

Но он был серым, как и все, кто давно и успешно существует под прикрытием. По последним данным, продолжительность жизни «внутристов» не превышала двух с половиной циклов. Согласно тем же сводкам, сотрудники внутренней службы уж как-то слишком часто подвергались ударам рока и всевозможным несчастным случаям. Однако сидящий напротив человек вряд ли относился к рядовым агентам. Выцветшие соломенные волосы, бледная кожа и острый, угреватый на крыльях нос придавали его внешности оттенок офисной немочи, но скупые, выверенные движения выдавали профессионала. Он уже успел сделать заказ и в предвкушении его вертел хлебную палочку, однако подвижные глаза неустанно сканировали окружающее, цепко выхватывая самое важное.

— Что у вас с рукой? — сразу поинтересовался он вместо приветствия. — Проделки хозяина?

«Не хозяина», — хотел возразить Хаген, но передумал и кивнул.

Собеседник сочувственно прищёлкнул языком.

— Принесли? Давайте!

Хаген помедлил. Мимо их столика как раз неспешно шествовала парочка — кожаный, парадный, весь в заклёпках гвардеец-моторист и надушенная, завитая барышня, типичная статистка «Датен». Дождавшись когда они отойдут, он достал из кармана микродиск и аккуратно опустил его в протянутую скобку ладони.

— Здесь вся информация?

— Ну что вы, — сказал Хаген. — Просто подтверждение того, что прикрытые проекты продолжаются в полном объёме. Сканы документов. Датированная видеосъёмка. Там же есть сведения по вашим сотрудникам, пропавшим и внезапно заболевшим во время инспектирования лабораторий. Надеюсь, этого достаточно?

— Чтобы убедить лидера? О да, — человек улыбнулся, и его улыбка была нехорошей. — Если бы вы только знали, как мне надоело терять людей! Ваш доктор давно заступил за грань. Пора посадить его на цепь. Я лично прослежу за этим. Вы молодец, техник, хотя невероятно рискуете. Знаете, что он сделал с вашим предшественником?

— Знаю, — сказал Хаген. — Но я могу рассчитывать…

— О, безусловно. Но райхслейтеру всё равно понадобится какое-то имя, он не принимает анонимных доносов, во всяком случае, не от меня. Выберите человека, которого вам хотелось бы наградить — и подставить. Его инициалы будут фигурировать в моих отчётах.

Он подмигнул блестящим птичьим глазом.

— Есть на примете такой счастливчик?

— Разумеется, — сказал Хаген, улыбаясь ему в ответ. — Записывайте: Франц. Франц Йегер.

Глава 20. Мастер

Обсуждение получилось жарким, а в результате — пшик и разочарование.

Как выразился бы Кальт, «всё ушло в свисток».

Удалось отстоять разве что цвет нижнего белья. Остальное — китель, брюки, жемчужно-серая рубашка, знаки различия и прочее — вплоть до характеристик носков (чёрные, полушерстяные) — диктовалось особым распоряжением за подписью райхканцлера. Напрасно Хаген взывал к логике и изощрялся в остроумии, доказывая, что техник-исследователь имеет право на некоторое отступление от предписаний, Илзе была неумолима. Правила есть правила. За одним исключением. «Честное слово, лидер не полезет ко мне в трусы!» — проникновенно заверил он. «Кто знает», — с сомнением откликнулась Илзе, но всё же выдала просимое.

Потом они устроились в мансарде напротив комнаты Синей Бороды и стали ждать — Илзе, как всегда, терпеливо, а он — с тяжелым, гнетущим чувством, непокойно, то и дело поправляя и одёргивая выгибающуюся волнами колючую ткань. Было душно, томительно тянулись минуты, и близость запертой рабочей комнаты нервировала всё сильнее.

Прохладная ладонь юркой мышкой скользнула в складку между пуговиц рубашки, погладила и прижалась крепко, впитывая биение сердца.

— Отёк лёгких?

— Э… интерстициальный или альвеолярный?

— Да любой. Хр-р… — Илзе изобразила всхрапывание, затряслась и завела глаза.

— Э… ну…

— Бдыщ-та-дамм! — она больно ущипнула его с двух сторон, имитируя разряд. — Плохо, плохо, плохо, техник!

Он зашипел, завертелся ужом, но всё-таки прихлопнул расшалившуюся мышку, вторая же продолжала кусать за спину.

— Да с-стой же! Масочная оксигенация… интубация? Морфин? Ай-уй-я! Кардиотоники? Э-э…

— Э, — прервала его мучения Илзе. — Испортили материал. Пфуй, техник!

— Не «пфуй», а «пфе».

— У нас в Хель говорили «пфуй». И бдыщ-та-дамм на сто единиц!

— У нас на семьдесят.

— Хорошо быть важной шишкой.

— Хорошо, — согласился Хаген, тускнея.

Впервые получив «бдыщ-та-дамм» единиц на сорок, судорожно впиваясь зубами в пружинящую от нажатия резиновую каппу, он только и думал о том, как опозорится в следующий раз под насмешливыми взглядами обучающих сестёр. Мочевой пузырь сводило спазмами, всё тело мелко тряслось и, едва опомнившись, он испытал такой дикий страх, что задёргался в фиксаторах, причиняя острую боль закованной в биопластан, собранной по кусочкам кисти. А они стояли и смотрели, как двумя днями позже смотрел он сам, в то время как его руки — левая уверенно, правая ещё не вполне — делали тампонаду экспериментально вызванной гнойной раны.

Эмпо-сволочь! Мясник!

«Но я пока никого не убивал. Исправлял то, что натворили другие». Он вздохнул. Небо было ультрамариново-ярким, жестким и тоже насмешливым, без единого облачка. «Я бы нарисовал хоть дымку, белесый отсвет, прозрачный, словно проталина во льду. И станет похоже. Пасифик-Пасифик. Я мог бы жить, а Илзе спала бы в соседней комнате и прибегала бы, босиком, в одной сорочке, когда я начинал кричать…»

— Отёк лёгких, — проговорил он задумчиво. — Как это, наверное, страшно — отёк лёгких.

— Это как пытаться дышать водой. Не надо представлять. Юрген?

— Наверное. Но я не могу не представлять. Я…

— Эмпо, — произнесла она понимающе, как будто это всё объясняло. Как будто это объясняло, почему небо такое яркое, а солнце такое жёсткое, а сам он — такая сволочь.

***

Собрание начиналось ровно в полдень, но транспорт прибыл заблаговременно. Клаксон разорвал спёртую аквариумную тишину. «Приехали!» — воскликнула Илзе, помогая ему подняться и начиная охлопывать со всех сторон. — Вот тут ещё. Да погодите же! Надо ещё…» — «Ладно, ладно…» — он мячиком запрыгал вниз по лестнице, посылая воздушный поцелуй выглянувшей на шум встревоженной Берте.

Кальт уже покинул салон и стоял около машины. Без пальто и, разумеется, без форменного кителя, даже без привычного халата, просто в серебристой рубашке и тёмно-серых, по уставу, брюках. Порывистый ветер ерошил короткие, проволочные волосы с отблеском револьверной стали на висках. В глазах тоже что-то такое блеснуло, когда он скомандовал: «Йорген, ко мне!» и поманил пальцем.

Вуф-вуф, мой доктор.

Хаген подошёл к нему.

— Вас что, корова жевала? Садитесь, сейчас отправимся. Через пару минут. Только сделаю кое-какие распоряжения и проверю, как там мои пряничные часики. Вдруг случилось чудо, — тик-усмешка, и терапист легко взбежал по ступеням.

Хаген переглянулся с Францем. Гипсовый охотник пожал плечами. Отогнулся назад, вручную разблокировав заднюю дверь.

Он тоже был при параде, выглаженный, новёхонький, сияющий как свежеотчеканенная монетка. Совершенный экземпляр норда без единой обезьяньей чёрточки. Даже ресницы вписались в образ, создавая ощущение полноты свойств — отполированная со всех сторон, изящная как музейный экспонат модель новейшей военной техники, хитрое изделие со множеством функций. Масштаб один к одному. Хаген поддёрнул брюки, с удивлением обнаружив на штанине брызги уже подсохшей грязи.

— Чучело, — сказал Франц, перебрасывая ему электростатическую щётку, которую запасливо хранил в бардачке вместе с леденцами, батончиками концентрата, самодельным кастетом и неизменной колодой карт.

— Спасибо.

— С тебя причитается.

«Я мог бы жить здесь, — думал Хаген, медленно водя по загрязненным местам потрескивающей губкой. — И очень просто, почти натурально. Работать и учиться, укомплектовывая себя базовыми, специальными, дополнительными модулями Хель. Всё более теряя человеческий облик до тех пор, пока — бдыщ-та-дамм — окончательно не перестану слышать тихий, ускользающий, но всё ещё различимый, дробный, в такт ударам… Нет, не перестану. А время, что ж, время — фикция, обманка, фокус из фокусов…»

Франц наблюдал за ним через зеркало заднего вида. Внимательно, безотрывно, словно намеревался позже воссоздать портрет по памяти. Молчание сгущалось, становилось нестерпимым. Не думать, главное — ни о чём не думать! До назначенной даты осталась одна шоколадка и один имбирный пряник. Зубчатые колёса разогнались так, что сыпались искры. Оставалось надеяться на превышение контактного напряжения да на подземные работы, развиваемые ведомством Улле.

Сегодня? Может, нет, а может, да.

Жизнь — мозаика.

— Волнуешься, солдат?

— Ни капли.

— Врёшь! Программа не пошла тебе на пользу. Но я о тебе позабочусь, погоди чуток.

— Мечтай, — позволил Хаген. Он крепко придерживал свою невыразительную, аморфную личину, но всё под ней пело, танцевало, свивалось клубками от предвкушения.

Чёрта с два. Между нами — доктор Синяя Борода с кровавым ключом от запертой комнаты.

Терапист стоял на крыльце, беседуя с зардевшейся Илзе. Он что-то сказал, и она кивнула. Потом речь, по всей видимости, зашла о погоде. Илзе опять кивнула, улыбнулась и замоталась в толстенную косматую накидку, шкуру синтетического медведя. Холодно. Прекрасный день!

Одинокое облако, толстолобый воздушный корабль, важно рассекало лазурные воды. Стоящие на крыльце запрокинули головы. Высокий, синеглазый Кальт тянулся к небу как поликристаллическая солнечная батарея. В треугольнике расстёгнутого ворота помаргивала солнечным зайчиком впаянная в тело пластинка. Иногда терапист дотрагивался до нее, как будто проверяя, не исчезла ли она. Не исчезла. Напротив, органично дополнила его облик, словно кожа потихоньку таяла, а сквозь неё начинал просвечивать изначальный стальной каркас в расплаве охлажденного кремния.

Вот кукловод, которого я посажу на цепь.

Если повезёт — сегодня!

Кальт наконец отвлёкся от созерцания воздушного корабля, строго постучал по запястью — «Пора!» Опаздывать нельзя: лидер ценил пунктуальность.

— Зачем нас собирают? — фальшиво спросил Хаген.

— Понятия не имею, — фальшиво ответил Франц.

Он обернулся, и они посмотрели друг на друга в упор, солгав ещё и взглядом.

***

А вот и Ратуша, старая знакомая! Но как она изменилась.

Будучи техником «Кроненверк», Хаген привык каждое утро сверять внутренний будильник с проявлением графитных узорчатых башен на розовеющем холсте. Треугольную черепичную крышу венчал шпиль с утолщением в виде земного шара и маленьким серебряным флагом. Грозовой цвет каменной кладки придавал зданию внушительный и немного скорбный вид, особенно в непогоду, когда водосточные трубы извергали ручьи слёз в специальные отводные отверстия, пробитые в мостовой. За всё время работы в игроотделе, Хаген не мог припомнить ни одного ясного дня. Всегда снег, секущий дождь, парящие в воздухе ледяные крупинки. Три «т» — тоска, туман, темень.

Но не сейчас!

С позолоченной солнцем Миттельплац — бдыщ — та-дамм! — они вступили в залитый электрическим светом холл. И тотчас угодили в удушающе крепкие объятия служб. В честь приезда лидера все улицы были перекрыты. Чёрные кордоны СД огораживали площадь по периметру, а внутри курсировали легко опознаваемые группки безопасников «Кроненверк».

Досмотры тоже напоминали танец. «Ваш браслет — прижмите здесь, пожалуйста — теперь сюда — подбородок чуть направо…» Царапающая кожу, наждачная полоска считывателя. Хаотичное движение, остановка и монотонное следование по орбите до следующей остановки. Писк сканнеров: Кальт произвёл фурор, явив свою электронную начинку чутким металлодетекторам.

Основная масса народа текла через распахнутые настежь главные ворота. Важные персоны, «шишки», как не преминула бы съязвить Илзе, попадали внутрь через отлично охраняемый запасной вход. Или запасной выход — при необходимости Ратуша могла в два счёта превратиться в крепость. Попав внутрь, Хаген почувствовал себя в каземате, но каземате роскошном, предназначенном для короля-гиганта. Высоченные потолки с многоярусными люстрами, монументальные колонны из гранита и мрамора, и всё подогнано стык к стыку, защищено решётками, украшено руническим письмом, понятным даже непосвященным. «Зиг», «гер», «тир», «айф», «тотен»… то-то-то-те-те-те… нет, показалось. А вот и «лебен-рун» — птичья лапка, такая же, как и выгравированная на предплечье.

Что же это? Должно быть иначе!

Не так ярко, не так фестивально…

Сердце опять взбунтовалось, он глотал воздух как рыба; от близости такого количества чужих, да громких, да незнакомых все чешуйки встали дыбом. Выйти! Где тут выход? Он замешкался, и Франц раздраженно ругнулся, вынужденный тоже умерить шаг. «Мне душно!» — застёжка-удавка не поддавалась. Сзади уже напирали, скрежетали и грозили раздавить гусеницами. Вездесущая направляющая поймала его за спинной плавник. Фокус-покус, ловкость рук: Хаген вздрогнул от комариного укуса.

— Спокойно, Йорген. Если нужен туалет — видите скромную дверь за той колонной? Шагом марш, и мигом возвращайтесь.

— Что вы мне ввели?

— Гормон храбрости. Эмпо-витамин. Дышите глубже! Вот вы и стали ближе к центру — как ощущения? А когда-нибудь я покажу вам… Впрочем, вы же из столицы, всё время это забываю. Вы, кажется, тоже. А теперь — шаг назад, спину ровно, техник-исследователь! Вы меня сопровождаете, так не ударьте в грязь лицом!

— Зачем мы здесь?

Он не рассчитывал на ответ. Дикарям и детям не отвечают или отвечают односложно — «Сам увидишь», «Отстань», «Заткнись». Но он уже вырос из детских штанишек: это подтверждал парадный мундир, пара новых татуировок и остаточная биопластовая полоса, предохраняющая большой палец от излишней подвижности.

И Кальт ответил. Прямо и без увёрток. Проходящие мимо оглянулись и тоже сбились с ноги, когда он сказал:

— Война, Йорген. Мы отправляемся на войну.

— Что?

— Север, — подсказал Франц с другой стороны. — Твой разлюбезный Пасифик. Хох, солдат! Наступают весёлые времена!

***

Война!

Мозаичные воины из кирпично-глиняных черепков спускались по стенам Малого зала, разя копьями расыпающихся на квадратики врагов. Свет, проникающий сквозь витражные стёкла узких стрельчатых окон, раскрашивал щёки в голубой и красный, и жёлто-оранжевый, и фиолетово-багровый, и только выбеленное лицо Франца сопротивлялось переменам. Хаген посмотрел в другую сторону. Цветные брызги скользили по Кальту как санки по ледяной горе, резво и не задерживаясь.

— Когда?

Лидер закончил своё выступление в Большом зале, и стены задрожали от оваций. Рёв и топот нарастали. Прямо напротив Хаген заметил пухлую, гротескно-детскую фигуру игромастера. Прикрыв рот ладонью, Байден что-то говорил склонившемуся к нему высокому человеку в болотном обмундировании химических спецвойск.

— Почему мы не там?

— «Там» ничего не скажут, нетерпеливый техник. Нужные люди собрались здесь. Что за истерика? Дать пощёчину?

— Не надо, — сказал Хаген, к нему вернулось трезвомыслие.

Там — обычная пропагандистская речь о миссии норда, о полноценности, превосходстве и жизненном пространстве. Гастрольное выступление, салют, цветы и барабаны. Здесь — конкретика, даты и цифры. Ещё немного — и он узнает то, о чём и просил Инженер, ответ на вопрос «когда и где». На два вопроса, если быть точным.

— Даже опомниться не успеют, — прошептал Франц, наклоняясь вплотную и уцепляясь за ремень, чтобы подтащить добычу поближе. — Слыхал, солдат? Ни писка, ни жалобы. Мы уже приготовили сотню хлопушек и с десяток бенгальских огней. Вот-вот начнётся потеха. Как жаль, что ты ничего не увидишь. И вдвойне жаль, что не увижу я. Тебя сошлют на Территорию, а я буду тебя сопровождать. Потому что ты — отрава. Признайся честно, сам, встань на колени и я убью тебя милосердно. Знаешь такое слово?

— Будь уверен, — сказал Хаген, с отвращением сбрасывая его руку. — Уж мне-то не придётся лезть в словарь. Иди к чёрту, мой капитан! И не дыши в ухо, здесь жарко!

— Жарко, — согласился Франц, притискиваясь ещё ближе, забивая ноздри горьким мускусным запахом с примесью крови и мятной пасты. — Хорош притворяться! Просто ляг и умри. Облегчи душу. Ты что-то задумал, а я не знаю, что. Но непременно узнаю.

— Ты опоздал.

— А ну молчать! — бросил Кальт через плечо. — Что там за щенячья возня? Ещё немного, и вместо дополнительных правых рук я заведу себе механические протезы.

Что мы делаем? Что я делаю?

На растерянном лице охотника Хаген прочёл тот же вопрос. Но размышлять было некогда: шум, хлопки и крики слились в одну торжествующую ноту, рассыпавшуюся трескучим фейерверком, когда двери Малого зала наконец-то распахнулись, и лидер, маленький, сгорбленный, с жиденькой прядкой пегих волос, красный от натуги, совершенно больной человечек, взошёл на трибуну, обвёл собравшихся вдохновенным взглядом, вдохнул побольше воздуха и начал говорить.

***

Война.

Уединившись в прохладном, пахнущем хлоркой безмолвии, он долго тянул время, переливая воду горсточкой из ладони в ладонь. Левая — Юрген из Хагена, правая — Йорген из Траума. Ладони порозовели от нещадных хлопков, кисти сводило ноющей болью. Большой палец превратился в пульсирующий, забродивший багровым соком ядовитый плод с треснувшей кожицей. Помрачение ума! Что он только что делал? Орал и бесновался как сумасшедший. Хох, хох… Боже!

Проклятый лидер оказался оратором. Да нет, не так — Оратором! Кто бы мог подумать, что в этом щуплом теле скрывается такая мощь убеждения. Такая харизма. Ещё одно странное, интуитивно понятное слово. Вот только интуиция тут не при чём. Ложная память. А вместе с ней — ложные рефлексы, ложные выводы.

Но всё-таки, как же это могло случиться? Он попытался восстановить каждый момент, прокрутить плёнку ещё раз, чтобы понять, как же так — здравый, неглупый, критично настроенный человек мог до такой степени забыть себя, чтобы доверчиво и готовно впитывать эту псевдонаучную, псевдологичную ахинею — ну теперь-то ясно? Или не совсем? Или не ахинею?

Алоиз Райс начал робко, печально, опустив голову, словно исповедовался перед мраморными квадратами пола, перед кафедрой, перед собственными ботинками. Словно тоже хотел всенародно признаться: «Я виноват». Но с каждым словом голос крепнул, наливался силой, дрожал — не от неуверенности, но от неспособности выразить нечто большее, чем можно передать в звуке, и вот уже то тут, то там начали подниматься кулаки, отбивая такт. Напитавшиеся энергией, счастливые, подхваченные волной энтузиазма, грохотали по каменным плитам — «так было», рявкали «так есть», выбрасывали руку — «так будет»!

Промывка мозгов? Не иначе. Да плюс массовое заражение, да плюс кальтовские витамины. Обезьяний эффект! Бр-р, пфуй, пфе, стыдно! Гадостно!

А стыднее и гадостнее всего — прищур Кальта, непрошибаемого кукловода — сверху вниз, ироничный и совершенно трезвый… ай-ай, эмпо-техник, пешка, обезьянка…

Он с ожесточением завозился в воде, смывая с себя всю эту муть. Безжалостно шлёпнул по щекам — очнись, дурила!

Два дня. А теперь ещё семь.

Адвент-календарик прирастал окошками. Вот только за картонными занавесями уже не пряники и конфеты с ликёром, но «адские колотушки», осколочные гранаты, фугасные снаряды, электромагнитные бомбы и сюрпризы потяжелее — зенитные системы «Энциан», тактические лазерные комплексы «Летцертаг», бесконечно дорабатываемые линейки бронетехники и умные волновые машинки системы «Кальт-Вернер», гарантированно прекращающие любую оперетку, любой наскучивший зингшпиль. Через семь дней. Успеет ли Пасифик приготовиться за семь дней? Даже зная точки приложения сил — сможет ли подтянуть оружие, способное отразить удар?

Отразить. В конечном счёте ведь всё упирается в оружие, силу может остановить только сила, не инертная Стена, а яростный центростремительный кулак…

Опять кулаки. Неужели я могу мыслить только кулаками?

Нужно вырваться отсюда. Сейчас. Немедленно!

Пока я вообще могу хоть как-нибудь мыслить!

В запотевшем стекле двигалось чужое тёмное отражение. Хаген мазнул по зеркальной поверхности бумажной салфеткой и отвернулся, не желая встречаться глазами с техником, сошедшим с мелованных страниц партийного еженедельника «Унзеркампф».

Скажи «прощай», скажи «до свидания»!

Но оказалось, что официальная часть ещё не закончена.

— В Рыцарский зал, — скомандовал Кальт.

Он обернулся к Хагену и слегка изменился в лице:

— Вы что, пытались утопиться?

— А?

Хаген посмотрел вниз. Парадная одежда — рубашка, китель, брюки — абсолютно всё было испорчено, измято, покрыто мокрыми разводами, хорошо заметными на дорогой натуральной ткани.

— Молодец! — в сердцах сказал Франц. — Что ж не доделал-то? Пойдём, помогу!

— Так, — отозвался Кальт. Бесстрастная маска пошла трещинами, сквозь которые проглянула на мгновение палитра разнообразных оттенков. — Франци, ты куратор, так будь добр, сообрази что-нибудь! Что угодно, но через пять минут вы должны выглядеть идеально. Оба. Я приготовил для вас сюрприз, но теперь…

Он пожал плечами. В этом жесте в равных долях смешались гнев и смирение.

— Порой мне кажется, что я пребываю в каком-то абсурдном сне. С вами в главной роли, Юрген-Йорген!

***

Так вот он какой, цвет нации!

Под каменными сводами Рыцарского зала собрались главы основных отделов, руководители служб с секретарями и заместителями, военачальники в парадных мундирах с алыми петлицами и, конечно, райхканцлеры, снежно-белой горной грядой обступившие щуплую фигурку лидера.

Прислонясь к колонне, нервно позёвывал генерал-фельдмаршал Рупрехт, бритоголовый крепыш с тонкими, бесцветными губами и безвольным, косо срезанным подбородком. Стоящий рядом с ним министр пропаганды и просвещения, Фелькер, казался гномом, упакованным в широченный, плохо сидящий костюм. Помпезный Кройцер, всклокоченный более обыкновенного, брызгал слюной прямо в ухо глуховатому министру промышленности и строительства, Манфреду Гёту.

Рассматривая знакомые и незнакомые лица, сопоставляя некоторые с фотографиями и кадрами из выпусков новостей, Хаген с болью вспомнил планы Сопротивления: именно сегодня, именно в этом тесном зале, украшенном железными статуями в два человеческих роста, тщательно организованное покушение могло бы серьёзно ранить, если не уничтожить, партийную систему Райха, во главе которой стоял сам райхканцлер и его практичный помощник, министр финансов, Мартин Улле.

— Минуту внимания! — произнёс лидер, и всё замерло.

Электрические факелы издавали ровное гудение и скрежет, напоминающий звук сминаемой бумаги.

— Сограждане и соратники! Я собрал вас здесь, в этот знаменательный день, чтобы ещё раз убедить в том, что знаю сам, — что мы сильны, что мы едины, что несмотря на происки окружающих и внутренних врагов, желающих погрузить Райх в пучину бессилия и нищеты, мы были и остаёмся единым государством, мужественно преодолевающим тяготы жесточайшей борьбы за существование…

И вверх, и вниз… В тесноте да не в обиде… Крепнущий голос лидера обладал каким-то гипнотическим эффектом, не усыпляющим, а напротив, растормаживающим, исподволь раскачивающим эмоции. Не слушать, не верить, не увлекаться! Хаген вертел в пальцах зубочистку, трогая остриё подушечкой большого пальца. Слышать, но не прислушиваться! Франц подался всем телом, приоткрыв рот, дышал шумно и с присвистом — скорее всего, уже поплыл.

— Наша вера в мощь военных сил не была напрасной. День за днём патрули всё успешнее отражали атаки Территории, и теперь мы с гордостью можем сказать: время поражений прошло, настало время побед!

Значит, всё-таки перелом, значит, сработала идея о воплощённом сопротивлении. И стрелять надо было не в Мецгера. А с другой стороны, Территория не пощадит никого. Что лучше? Ничто не лучше. Куда ни кинь, всюду клин. Единственный выход и был, увы, утрачен — сохранять неустойчивое равновесие, потому что в противном случае…

— Мы готовы к освоению новых пространств. Пространств, принадлежащих нам по праву, высшему и изначальному праву сильного среди слабых, первого среди отстающих, полноценного среди вырождающихся…

Вырождающихся… Неужели он говорит о Пасифике? О Пасифике, которого не знает, в котором никогда не был, который отстоит от него так далеко, как Луна — от этого уродливого куска земли, пропитанного жестокостью. Фокусник, шулер! Все здесь фокусники и шулеры, и главный — с оперным баритоном, взмывающим от мягких низин к хлещущим наотмашь высокогорным ветрам и поветриям, и этот — с пятью тузами в рукаве, невозмутимый как сукин сын… тс-с… даже в мыслях… к чёрту мысли… закуклиться, дождаться конца и к Инженеру! Миссия выполнена, всё решено, теперь дело за вами — за нами, и уже не знаю, с какой стороны окажусь я, нужно очень постараться, чтобы…

— …чтобы мы могли пополнить наши ряды и удовлетворить просьбу одного из старейших членов Единства, моего личного сотрудника, доктора Айзека Кальта. Претенденты, шаг вперёд!

А? Что?

Я не…

Он встрепенулся и был пригвожден бдительной ладонью доктора Зимы.

— Франц и Юрген. Вам оказана великая честь. Выйдите и преклоните колени перед своим лидером!

***

Дз-з-з! В жужжащей, звенящей, безмолвно вопящей от ужаса тишине Хаген приблизился к человеку, образ которого преследовал его во сне.

Я мог бы убить его сейчас! Будь у меня оружие, я мог бы…

Он ничего не мог. Завис как муха в янтаре под пристальным взглядом энтомолога. А рядом шевелился ещё не до конца парализованный Франц, плотоядная бабочка-жнец, редкий вид и гордость любой коллекции.

— Вот Франц Йегер, — сказал лидер, жестом подзывая оробевшего охотника. — Полностью — от и до — сформирован доктором. Благонадежен, биологически полноценен. Имеет опыт руководства большими проектами. Есть и дополнительные доводы, склонившие меня в пользу положительного решения. Не так ли, райхслейтер?

— Так, — отрывисто подтвердил Улле. — Канцелярия одобрила эту кандидатуру.

— И второй, бравый Юрген Хаген. Его карьерный путь вызывает вопросы, но собравшимся здесь я могу открыть секрет. Только благодаря особым свойствам этого техника, мы смогли значительно ускорить реализацию плана по экспансии прилежащих северных земель. Результаты изысканий научной группы под руководством Хагена позволили значительно укрепить наши рубежи на границе с Территорией. Поздравляю, техник-исследователь, именно благодаря вам уже через семь дней мы разрушим Стену и подчиним север. Хайль!

— Хайль! Хайль! Хайль!

Заполошное эхо металось под сводчатым потолком, разбивая в куски протяжные гласные. «А», «а», «а» — стены сотрясались от звуковой бомбардировки, сами собой вспыхивали и гасли факелы, а поверженные рыцари на знойном поле потолка струили вниз кровавое кирпичное крошево.

Нет! Не может быть!

— Умница, техник, — промурлыкал Кальт, сдавливая в тисках его занемевший локоть. — Я доволен. Да, доволен.

— Это неправда! Скажите, что это неправда!

— Ш-ш-ш!

— Вы уверяли, что это пробные матрицы! Пробные! Значит, они не могли использоваться…

— Всё идёт в дело, Йорген. Всё без исключения. Даже самый последний сор, пыль, дрянь… Даже вы.

Он умудрялся ронять слова краем рта, сохраняя на лице праздничный вариант абсолютного бесстрастия.

— О чём вы шепчетесь, доктор? — подозрительно спросил Улле. — Какие-то проблемы?

— Никаких. Техник вне себя от счастья.

— А вы, Айзек? — с любопытством спросил лидер, подходя ближе. — Вы счастливы?

— Я?

Энтомолог был вознаграждён: экзотический белый богомол замер, чуть покачиваясь, раскрыв блестящие, без выражения, глаза. Кальт обвёл взглядом притихшее собрание, как будто ожидал помощи. Наклонил голову, прислушиваясь к подсказкам внутренней рации. Он был слишком занят поиском ответа, чтобы заметить то, что давно заметил Хаген.

Раз. Одинаковые тусклые люди рассредоточиваются по залу, как бы невзначай оказываясь всё ближе.

Два. Одинаковые тусклые люди перекрывают выход.

Три. А вот и бледный господин с выцветшей соломенной шевелюрой, руководящий этим кордебалетом!

Четыре. А вот и хитрец Ранге, наблюдающий за бледным господином!

Какая сложная схема, какой зловещий четырехтактовый вальс — «наблюдай за наблюдателем»! И все прицельные линии, перегруппировавшись, наконец-то сошлись в одной точке. Лидер посмотрел на эту упрямую точку, нахмурился и улыбнулся.

— У вас красивые помощники, доктор. Райху нужны такие мастера. Правый, Франц, просто картинка. А вот мой знакомый, Юрген, по обыкновению слегка помят и встревожен. Знаете, он чем-то напомнил мне вас — каким вы были до того, как загрузили себя всеми этими программами…

— Жалкое зрелище.

— Разве? Вы слишком нетерпимы к слабости, Айзек.

— Вы тоже, мой лидер, — сухо сказал Кальт. — И да, я не люблю слабость.

— Знаю, знаю. Но слабость не так опасна, как своеволие. Так я задал вопрос, а вы мне не ответили.

— Я благодарен.

— Но я спросил не об этом. Вы счастливы? Сейчас, когда я удовлетворил, точнее, готов удовлетворить вашу просьбу?

Кальт перестал раскачиваться и выдохнул: «А!» Теперь он заметил. Привычная тик-усмешка подняла краешек губы, когда он обратил взгляд на призовую бабочку и бродяжку-букашку, едва шевелящих лапками в янтарной смоле.

— Да. Я счастлив.

— Хорошо, — мягко сказал лидер. — Тогда до вечера у вас есть время, чтобы решить, какое наследство вы оставляете своим мастерам. Потому что вы арестованы, Айзек! Надеюсь, вы подготовили себе достойную смену.

Глава 21. Инженер

— Я домой, — вполголоса произнёс Франц, залезая в карман за ключами. Несмотря на осторожность, он скривился, когда ткань рукава прижала выжженную лазерным штемпелем свежую метку «тотенкопф». — Твоя задача — «морген». Могу подбросить, а лучше набери Илзе, она где-то в городе и на колёсах. Потом свяжешься со мной. Держись, мастер!

Он белозубо усмехнулся и, улучив момент, шлёпнул Хагена по плечу, прямо по обжигающе горячей, запёкшейся, кажется, всё ещё скворчащей корочке.

— Наслаждайся, солдат. Продолжим позже, как только разберёмся, что к чему. Есть трамал. Нужен?

— М-мудила! Дай сюда…

— Перебьёшься, — весело сказал Франц. — «Наша честь — наша верность, а боль есть проверка чести». Ты же внимательно слушал? Даже, наверное, записывал. Ну, бывай. Не скучай, скоро вернусь.

Чёрная перчатка потрепала по щеке. Хаген отпрянул, дрожа от бешенства, но гипсовый охотник уже удалялся, лавируя между людскими скоплениями с ловкостью завсегдатая партийных сборищ.

— Его остановят.

Неслышно подошедший сзади человек с шапкой неприбранных волос цвета блеклой соломы задумчиво смотрел вслед ускользающему Францу.

— В «Абендштерн» уже направлены инспекционные бригады. Мне доложили, что они уже на месте. Нашего красавца-мастера перехватят по дороге, задержат для проверки документов, связь с реестром будет прервана и его отвезут на Грюнерштрассе, потом в Нойбанн по поводу претензии бывшего игроотдела: мол, после вчерашнего визита Йегера пропали биокор-модули, ещё какая дребедень… Будут кружить часиков до пяти, а потом доставят в Штайнбрух-хаус, в аккурат к вечеринке. Нам не нужны сюрпризы. Есть ещё что-то, что мы должны знать?

— Подвал, — хрипло сказал Хаген. — Блокируется с центрального пульта, но есть возможность аварийной блокировки. Заручитесь поддержкой Шефера, он покажет, где сидят бактериологи и не будет лезть на рожон… там спрятаны люди, испытуемые…

— Материал? Мы ничего не будем трогать. Всё останется на местах, пока Лидер не решит, что делать с лабораторией. Возможно, её возглавит кто-то из вас. Но не спешите тянуться к наследству, райхслейтер не любит спешки, а ситуацию с помещениями и оборудованием будут согласовывать с ним. Не торопитесь. Я бы выделил вам людей для охраны, но тогда вскроется ваша роль во всей этой истории. Думаю, вам лучше не светиться. Кстати, сделайте вид, что я вас допрашиваю, а вы сопротивляетесь — на нас смотрят…

В самом деле, на них смотрели, с ними здоровались. Главным образом, с руководителем внутренней службы, но Хаген обнаружил знакомых из «Кроненверк». Из соседнего отдела, он даже не знал их имён, но помнил по общим собраниям, а они, конечно, помнили его. И где-то поблизости болтался Байден, бывший начальник, внезапно ставший равным по статусу.

— Всё равно узнают.

— Не от меня. Вы напуганы, техник, простите, мастер, и я вас отлично понимаю…

— Да какой я, к чёрту, мастер, — пробормотал Хаген тоскливо.

Двери открывались и закрывались, пропуская внутрь холодный, седой от балконной подсветки и влажности воздух. Погода опять менялась: небо заволокло плотной пеленой, предвещающей очередное похолодание.

— Могу дать что-нибудь обезболивающее из своей аптечки. Вообще-то это не приветствуется, церемония посвящения предполагает страдание, но ведь мы никому не скажем. Только между нами, как говорят у нас в допросной.

— Благодарю, — сказал Хаген. — Но я, наверное, пас. Не так уж сильно и болит, что даже…

«Странно», — хотел закончить он, но остановился, поражённый догадкой, внезапно развернувшейся во всей очевидности. Для свежего ожога ощущений было явно недостаточно. «Эмпо-витамин» содержал солидную дозу эмпо-анальгетика. Кальт предусмотрел и это. То ли подстраховался, не рассчитывая на самообладание своего техника, то ли вмешались ещё какие-то соображения, о которых Хаген решительно не хотел знать. Он испытывал тянущее чувство мгновенного, предстартового бессилия, упадка перед рывком, и любые посторонние мысли вызывали дополнительный приступ дурноты.

— Что с ним сделают? — спросил он, с величайшим трудом выдавливая слова и заранее боясь ответа. — Что предпримет Лидер?

Соломенный человек пожевал тонкими губами, но ответил на какой-то другой вопрос, эхом звучащий в голове:

— Когда я вижу надменного тераписта из Хель, мне тоже хочется разобрать его на куски, чтобы убедиться, что он из плоти и крови, желчи, дерьма и слизи, как все мы. Взять бритву и вскрыть грудную клетку. У него вообще есть сердце, у вашего ублюдка-доктора?

— Не знаю. Не видел.

Пол под ногами мелко вибрировал, как будто они стояли прямо над основной системой, приведённой в движение много лет тому назад, но только теперь работающей в полную мощность. Поршень — шатун — коленвал — трансмиссия и дальше — перестук шестеренок, зубцом о зубец, где-то плавно, где-то со скрежетом, с запинкой, сотрясением осей. От подошв дрожь передавалась коленям, позвоночному столбу и той нити, что соединяла каждую макушку с крестовиной невидимого кукловода.

— Сегодня я проснулся счастливым, — сказал остроносый человек. — Не знаю, для чего вам это говорю. Видимо, навеяло вопросами. Сегодня я проснулся и загадал, что если прижму его к стенке, если заставлю его кричать, то буду жить долго. Очень долго. Глупо, да? Мы не перекинулись и парой фраз, а я ненавижу его, как будто близко знал, как будто он всегда стоял за спиной, держа меня за глотку.

— Да…

— Понимаете?

— Понимаю.

Прозрачный взгляд собеседника был направлен далеко вперёд, за пределы Ратуши, площади и города. Спрятанные под офисным пергаментом волчьи челюсти неспешно перемалывали слова.

— Сколько он угробил моих людей… Каждая жизнь как плевок в лицо. Я посмотрел микрофильмы. Последнего парня я натаскивал самостоятельно. Вы тоже там были, мелькали в кадре за спиной своего доктора. Не мотайте головой, я знаю, что не вы пытали моего сотрудника, но вы были рядом, совсем рядом… Всё только начинается, Юрген Хаген. Он ещё может вывернуться, и тогда за вас я не дам и ломаного гроша. И всё же дело того стоило, разве нет?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Время покажет. Но мне бы не хотелось, чтобы его мучили.

— Странный вы мастер. Нет, правда, странный. Отправляйтесь по своим делам и возвращайтесь к шести. Я не буду посылать за вами людей и тормозить на перекрёстках. Просто убирайтесь! Не мешайте мне радоваться.

С тем Хаген и ушёл, оставив его в полном одиночестве насвистывающим походный марш, отрешённо наблюдающим за тем, как бронированные фургоны покидают стоянку, усеянную радужно-чёрными бензиновыми кляксами.

***

Соединяя перетёршиеся провода латунными клеммами, он зазевался и задел ноготь указательного пальца. Над второпях припаянными сочленениями курился сизый дымок, вонь горелой резины соединялась с запахом подпаленных волос. Закусив губу, Хаген колдовал над чемоданчиком с миниатюрной отвёрткой и паяльником. От напряжения он вспотел, на лбу проступили испарина, подмышки взмокли, разгоряченную и тоже повлажневшую спину охаживал сквозняк от неплотно заткнутых щелей под подоконником.

Вот настоящее мужское занятие. Такое же, как охота.

Как война.

Руку повело, затрясло. Он вцепился в край стола и скорчился, тяжело отдуваясь, повторяя себе: «Спокойно, техник! Дышите глубже…» «Сегодня я проснулся счастливым», — сказал офисный одуванчик, канцелярский волк, решивший принять участие в игре, чтобы заставить ублюдка-доктора немного покричать. Чёрт бы побрал эти древние конструкции, эти клубки проводов, окислившиеся разъёмы, помятые контакты, выгоревшие дорожки; чёрт бы побрал эти схемы, человек устроен куда проще!

Нежилая комната собирала звуки со всего города. Стены резонировали в такт ухающим ударам на заводских полигонах, в такт лязганью мастерских и щёлканью железнодорожных стрелок, отправляющих составы по новым маршрутам. Бдыщ-та-дамм! Его ждали на Фабрике для освоения следующей программы по основам анестезиологии. Полезная вещь. Пальцы дрожали всё сильнее, но тонкая работа была уже закончена, осталось убрать грязь да закрепить винтами кожух. Набор «сделай сам». И это только питание, а что там в блоке гетеродина? В следующий раз понадобятся детали, которых в Райхе нет и не может быть. На кой чёрт Инженер всучил такой антиквариат?

Антиквариат! Он вскочил и принялся ходить от стены до стены, укачивая себя мерным движением. Пасифик — тоже антиквариат, вырождающееся государство, не имеющее представления об истинном значении таких простых слов, как «позаботиться» или «потеха». Не знающее тысячу и один способ переработки человеческого тела в полезный продукт. Можно поклясться, что оружие, которым он располагает, морально устарело и вряд ли физически пригодно к использованию. Что же у них — у нас — есть? Что удалось вспомнить? Романтическую эмпо-чушь? Бисеринки росы на бархатной подушке лопуха? Мазок закатной акварели? Детский смех — горошком, колокольцами? Дельно, ничего не скажешь! Чист как первый снег, как бумажный лист из-под прокатного стана: пытай — не пытай — ни толку, ни символа, ни разумения. Весьма мудро — на случай провала, но теперь-то, теперь…

Я виноват. Простите меня!

— Простите меня! — сказал он в косо разрезанные лепестки пыльной мембраны. — Плохие вести. Будет война! Я принёс вам войну. Пожалуйста, ответьте! Скажите, что мне делать?

Спохватившись, щёлкнул верньером…

И живая тишина, пришедшая на смену безмолвию, выслушала всё, что он сказал.

— Будет война, — сказал он.

«Будет», — согласилась тишина.

— Через семь дней они сломают Стену.

«Через семь дней».

— Семь дней, — повторил он, задыхаясь. — Ведь это так мало — семь дней! Ведь это из-за меня их стало семь. Что вы можете сделать за семь дней?

Молчание.

— Ничего?

«Ничего», — признала тишина.

— Поговорите со мной, — попросил он тихо. — Не может быть, чтобы всё закончилось так. Не может быть, чтобы всё закончилось из-за меня. Я виноват! Я виноват?

И тогда пришёл Голос.

— Йорни, — сказал Голос. — Мой бедный маленький Йорни.

Молодой, и жалобный, и, без сомнения, женский — самый лучший голос на земле, несмотря на скорбь, звучащую в каждой певучей нотке. Он чуть не выпрыгнул из себя от радости, затрепетал всем телом и потянулся к мембране, обнимая ее как чашечку цветка.

— Вы… Вы… Инженер? Какой я дурак! Боже, какой…

— Боже, какой дурак! — воскликнул он с ужасом, возвращаясь в реальность, в звенящий медью Траум, к зубчатым колёсам и адвент-календарю. — Семь дней! Но как же быть с оружием? Нам обязательно нужно какое-нибудь… О-о, — застонал он, понимая. — В самом деле. Вы — мы — никогда ни с кем не воевали, откуда же может взяться оружие. Мы и не думали о нём раньше — зачем? Но сейчас, когда оно так необходимо…

— Территория…

— Верно! — он ударил себя по лбу. — Я кретин. Почему, с какой стати я решил, что она способна вам навредить? Вы и не откупались, просто давали Райху всё необходимое. Территория почему-то хочет ранить меня, но есть письмо, раз за разом мне стараются передать письмо, а я никак не могу его получить, потому что в затылок всегда кто-то целится. Но я всё же возьму его, завтра, обещаю! И тогда станет ясно, что я должен делать.

— Бедный мой Йорни. Бедный маленький Йорген…

— Да ладно, — успокоил он, — всё не так уж страшно. Не терплю драм. Завтра я добуду письмо, прочитаю и пойму, сможет ли что-нибудь на Территории спасти нас. А если нет, я всегда могу взять пистолет и выстрелить в Лидера… и в Улле… и в Рупрехта… и… ладно, это будет запасной план. Не волнуйся, я не подведу! Я так мучился, думая, что подвёл нас… тебя! Мне так хотелось, чтобы ты мной гордилась!

— Я горжусь…

Ветерок-полувздох в ракушку ладони. Он видел её, такую маленькую, сгорбившуюся девочку-женщину, в ореоле ласковых солнечных лучей — это же Пасифик! — и озерца слёз, так и не выплеснувшихся из берегов надежды.

— Только не плачь! — затараторил он, делая весёлое лицо, хватаясь одной рукой за волосы, а другой вцепляясь в динамик, словно желая дотянуться до неё, старательно зажимающей рот, чтобы подавить всхлипыванья. — Пожалуйста, не плачь! Всё нормально. У меня есть план, даже два плана! И я скоро вернусь. Пока не знаю, как, но скоро узнаю, я чувствую, и у меня всё хорошо, я же ещё жив, то есть…

Голос отдалялся, само собой, ведь Луна, перемещаясь к Апогею, уносила с собой самое важное, то, что он хотел бы, но не мог сохранить. Проклятая кальтовская необходимость! Из наушников ещё доносился шёпот — Хаген не мог разобрать слов, но что-то нежное, воркующе-тревожное, и тогда он тоже, забыв о том, что взрослый, о том, что официальное лицо, начал шептать в микрофон какой-то вздор, сплошные гласные, беспомощную морзянку — в ночь, в пустоту, вслед исчезающему маяку… либе-лебен-лебенсборн… куда же ты, не уходи, не покидай меня… неужели уже? Неужели пора? Ведь не подготовился ещё, так многого не увидел, не почувствовал, не понял, едва лишь стала брезжить розовая пыль рассвета на кромке век, ведь нельзя же сейчас прервать, именно сейчас, когда так мягка и тяжела подушка, когда самый чудный, самый волшебный…

— Не уходи, — сказал он низким, осипшим, неузнаваемым, умоляющим голосом. — Пожалуйста, не уходи!

Сквозняк шевелил отросшие перья волос на макушке, гладил по плечам, утирал остатки слёз… Всё, мой милый Августин. Всё прошло.

Всё.

Он вытер мокрые щёки.

Аккуратно разобрал по модулям свой занятный конструктор, поместил его в чемоданчик. Вынув душу, упаковал её рядом со складной антенной.

Наложил грим. Навёл лоск.

И в мгновение ока превратился в тотен-мастера с глянцевой обложки «Унзеркампф».

***

Партийная вечеринка начиналась в шесть.

Когда компактная машина задом вписалась в махонький квадратик между пуленепробиваемыми гробами райхслейтеров, танцующие цифры на электронных часах встали в позу пять-сорок пять. Ну, естественно.

Здравствуй, Необходимость…

Здравствуй, Йорген!

Раз, и два, и три… на последнем, четвёртом, такте все грани были собраны, развёрнуты, состыкованы уголок к уголку, рунные побрякушки разглажены и отсортированы по ранжиру, начищен козырёк новой фуражки, а значит, уже можно было вылезать из тёплой, уютной берлоги, чтобы встретиться лицом к лицу с кирпично-ржавым монолитом, окаймлённым невысокой стеной с контрфорсами и неизменной колючей проволокой, обнимающей натыканные по верху вертикальные штыри подобием вьюнка.

Штайнбрух-хаус. От дома одно название. То был замок-крепость, в миниатюре, но вполне настоящий, с уходящими ввысь каменными башнями — главной, со ступенчатой треугольной крышей, и сторожевой — приземлённой, с открытой платформой наверху, окруженной ровными кирпичными столбиками. Узкие квадратные окна позволяли обозревать окрестности и скрытый от чужих глаз Штайнплац, на котором производилась казнь привилегированных заключённых.

Хаген вслепую поправил фуражку, щёлкнул по фибровому козырьку.

— Внушителен?

— Само великолепие, — отозвалась Илзе, поднимая стекло, чтобы защитить кресло от дождевых брызг. — Бегите под крышу.

— Сейчас.

Он медлил. Сизые конвейерные ленты, застлавшие небо, неторопливо волочили облачные комья. Воздушный корабль, завороживший Кальта, был уже далеко, выпал снегом и градом где-нибудь на полпути к столице.

Я так никогда её и не увижу.

Ничего, кроме Траума. Никогда.

— Всегда было интересно, как вы умудряетесь так угваздаться, сидя на одном месте, герр мастер? Я бы даже сказала «усвинячиться», не сочтите за оскорбление вышестоящего по званию.

— Не всем дано. Вот потому-то я и важная шишка. Будущий швайнелейтер. Или швайнелидер, если решу подвинуть Рупрехта и сделать военную карьеру. Передо мной открыты все пути.

— Если продолжите открывать рот, пути закроются, — предостерегла она. — По принципу обратной связи.

— Пфе. Будь спокойна.

— Я спокойна, — она разглядывала его через полосатое от дождя окно, расплывчатая в туманной дымке салона. — Не теряйте головы, мастер Хаген. Случится лишь то, чему суждено случиться. Просто помните это и всё. А я буду снаружи ждать вашего вызова.

— Не стоит, — возразил он, испытывая щемящую горечь предстоящей разлуки. Кто бы мог подумать, что и здесь…

Скоро. Уже скоро.

— Идите, — настойчиво сказала Илзе, и он потрусил к воротам, приподнимая плечи.

Уже перед самым входом ветер хлестнул его по глазам, задёргал одежду. Он развернулся и попятился, хватаясь за околыш фуражки, а грустноглазая русалка в тёмной, мутной воде, освещенной лишь рубиновыми всполохами приборной панели, медленно покачиваясь, шевелила белой растопыренной звёздочкой, прижимая её к стеклу.

Такой он её и запомнил.

Глава 22. Суд

До шести оставалось пять минут, а в главной башне Штайнбрух уже царил балаган.

Было душно, потно и пьяно. Миновав охрану и очутившись внутри, Хаген целиком окунулся в туман, состоящий из кухонного чада, крепкого табачного духа, запаха солода, варёного хмеля и каких-то душистых трав, добавляемых в жаркое. Желудок призывно заурчал, и рот наполнился слюной, когда мимолётный ветерок донёс аромат свежей выпечки.

Апфелькухен? А вот и нет.

Больше нет.

В танцзале разогревался оркестр. Одна и та же музыкальная фраза перемежалась уханьем тромбона, после чего следовала пауза, а за ней — высокий истеричный крик, стихающий, когда в дело неожиданно вступали барабаны. Мощные дубовые балки и камины в сочетании с низким потолком и развешанными по шторам сигнальными флажками создавали атмосферу воскресного праздника в загородной пивнушке. Мастера в расстёгнутых мундирах слонялись по приукрашенным залам, переговариваясь междометиями, то и дело разражаясь приступами чересчур беззаботного смеха. Из бильярдной доносился стук шаров, и кто-то оглушительно громко, старательно, но неумело выводил «Камераден», дирижируя хором из таких же тугоухих певцов: «У меня был товарищ, лучшего ты не найдёшь…»

Хаген забросил фуражку на высокую полку, заваленную кучей изрядно помятых головных уборов. По крайней мере, здесь никто не боялся усвинячиться, так что в какой-то мере он и впрямь был среди своих.

— Лидер ещё не подъехал? — спросил он у распорядителя, заметного издалека благодаря красной повязке, намотанной на тощую руку в два слоя как бинт.

— Вас позовут, — вежливо ответил тот, внимательно изучая Хагена глубоко посаженными глазами под низким, нависающим скобкой лбом. — А пока можете пройти в Зеркальный зал, там накрыт фуршетный стол. Вы же наш новый тотен-мастер? Разрешите поздравить!

— Разрешаю, — позволил Хаген, недоверчиво оглядываясь.

Слишком много шума, запахов, суеты. Встречные партийцы смотрели на него с удивлением. Следуя по коридору вдоль выстроившихся у стены техников с электронными сигаретами в зубах, Хаген чувствовал себя проходящим через строй шпицрутенов. Праздненства в «Абендштерн» тоже собирали много народу, но протекали гораздо естественнее, даже с учётом кулинарных сюрпризов сестры Кленце. Всё познаётся в сравнении.

Ну, наконец-то! В окружении чужих багрово-апоплексических или испито-бледных масок мелькнуло знакомое лицо. Председатель комитета по изучению песенных традиций, Аксель Брукнер, обнимая за талию вертлявую официанточку, надрывно и зверки упирая на «р», внушал лопоухому офицеру, бросающему на проходящих жалобные взгляды: «Футар-рк р-развивает чувство звука… Не пр-р-рост… Духовная сила, да! Вы, вот вы… куда смотр-рр… Смотрите сюда… О!» Приметив Хагена, он расцвёл, замахал свободной рукой: «Юр-рген! Сюда… вы… обьясните этому дур-р… Идите же сюда, что вы телитесь!»

Хаген шагнул к нему, но от стены отделилась фигура и преградила путь.

— Шулер! — сказал Байден. — Я вас искал.

***

— Ах вы, умненький шулер!

В полутьме его лицо казалось вылепленным из глины.

Хаген попятился. Голем надвигался на него, медленно оттесняя вглубь коридора.

— Хайль, игромастер!

— Без чинов, без чинов! — бывший начальник замахал пухлыми детскими ладошками.

— Без чинов, — согласился Хаген, сделал ещё шаг и уткнулся во что-то мягкое, перинное. — Ох, простите! Хайль лидер! — он вытянулся во фрунт и щёлкнул каблуками. Байден поспешил сделать то же самое.

— Разуйте глаза, — буркнул тучный гном, министр пропаганды и просвещения Юлиус Фелькер.

Не слушая извинений, он захромал куда-то вглубь коридора, в темноту, удаляясь от звуков веселья. При ходьбе он подпрыгивал и будто бы отбивал ритм сжатым кулаком. Уродливая тень сопровождала его по пятам, корчась и перепрыгивая через плитку.

— Скоро начнут, — сказал Байден.

Весь он был изжелта-коричневый, отёчный, но держался бодрячком, выпячивая плотный животик, обрисованный жемчужным кителем. Около второй пуговицы, впрочем, уже расплывалось безобразное жирное пятно, а на рукаве Хаген углядел следы губной помады.

— Лидер уже прибыл, а скоро подвезут нашего дорогого доктора. Они посетили транспортный цех и Фабрику, вместе, как добрые товарищи. Боевые друзья. Трогательно, не правда ли? Десять-двадцать минут передышки, ну знаете — перекур, попудрить носик — и начнут. Кстати, насчёт попудрить носик… У меня есть, могу проспонсировать, чтобы вы немножко расслабились. Хе-хе, мой техник… Всегда-то вы какой-то зажатый, взъерошенный, нервный… Нейрончики-то шу-шу-шу, шелестят, плетут интриги. Что?

— Я вас не понимаю, — сказал Хаген.

— Да уж конечно. Знаем, знаем. Расслабьтесь, здесь нет вашего морозного чудовища. Это же он категорически против химических зависимостей? Ну ничего, ему придётся кое-что переосмыслить. Хотелось бы посмотреть, но сегодня заседание пройдёт при закрытых дверях. Хотя вас наверняка пригласят. Будете потом популярным, просто нарасхват, глядите — не продешевите. Ну, а мне-то уж расскажете бесплатно, по старой памяти, а?

— Расскажу о чём?

— Как всё пройдёт, — он мелко захихикал, закулдыкал-забултыхал животом, потирая ладони. — Сдали своего начальника, а, шулер?

— Я?

— Ну не вы, не вы. Йегер. Мне рассказали. Но, может, вы были в сговоре? Техник-техник, ах, простите, мастер, я бы скорее ожидал этого от вас. Всегда в вас было что-то такое… маневренное. Такое, знаете, — копьём в спину. Меня ведь вы тогда тоже подкололи — с этими деградантами.

— Вы — меня, я — вас, — осторожно сказал Хаген. Он не мог понять настроения собеседника.

— Верно, верно. Столичная штучка. Прекратите улыбаться! Что? По-прежнему, небось, думаете, что умнее своего мастера? Признаться, я хотел вернуть вас в отдел, немножко побеседовать, кое о чём напомнить, ну-с, и однажды чуть было не подловил, но ваш хозяин щёлкнул меня по носу. Он ведь единоличник, наш милый Айзек. Какие ваши качества ему особенно приглянулись? Ну же, техник, давайте начистоту!

Он игриво толкнул Хагена локтем.

— Расскажите о своих грешках дядюшке Виллему. Мы все не без греха, все чёрненькие трубочисты. Только и осталось — хвалиться, кто больше нагрешил. Чем вы прельстили доктора, Хаген? Прельстили до того, что он внаглую изменил церемонию посвящения. Можно сказать, поставил лидера перед фактом. Мы все сегодня были разочарованы, узнав о том, что боя не будет.

— Боя?

— Ну как же, два претендента, одно место. Я ставил на Йегера, уж простите. Хотя сейчас думаю — зря. Вы — тёмная лошадка, Хаген. Сейчас бы я сделал ставку на вас. Впрочем, я уже проиграл. Ваш доктор тоже тёмная лошадка. Вы друг друга стоите.

— Пожалуй, — признал Хаген, с трудом переваривая услышанное.

Бой с Францем? Вот так, без предупреждения, на глазах у всей толпы? Собачьей своры, нет, волчьей стаи, оскалившей зубы в ожидании первой крови? Полезная традиция. А что нужно сделать, чтобы стать обермастером? Выжечь напалмом жилой квартал? Взорвать Дом Народа? Перегрызть глотку адъютанту Рупрехта?

Или всё проще — подставить кого-то из своих?

— А мог бы выбрать сам, — Байден пожал плечом. — В крайнем случае позволительно. Но ведь упёрся, рискуя вызвать гнев всего командования. И ведь вызвал! Я бы мог помочь старому приятелю, благо навыки-то остались, но лидер решил оказать ему особую честь. Говорят, привёз с собой хель-бригаду и даже с инструментами специально для такого случая. Как видите, упрямство чревато. И главное — ради чего? Что у вас там за игрушки, а, шулер? Просветите, а я никому не скажу.

— Просто он… хороший руководитель, — сказал Хаген, с недоверием прислушиваясь к собственным словам.

— Был. С вашей — и Йегера — помощью он был хорошим руководителем. Покорно благодарим. А я, значит, был плохим, — Байдена покоробило. — Господи боже! Ну-ну, милый техник. Ну да ладно, — лицо его посветлело. — Что вспоминать былое. Забудем и пожмём друг другу руки. — Он закивал с воодушевлением, подпихивая Хагена пухлым плечом. — Разотрём в пыль, эй, техник! Всё время забываю, как к вам теперь обращаться, уж не сердитесь, не со зла. Давайте руку!

Он обхватил пальцы Хагена своими, холодными и влажными, цепкими как водоросли, энергично сотряс добытую с боем кисть.

— Мы ещё поработаем, мастер! Рука об руку, а? Рука руку моет. Мы ещё пригодимся друг другу, умненький столичный шулер: я вам, а вы мне. Так и трудятся в Райхе.

***

Что же это? Забери меня!

Не могу дышать!

Вот теперь точно сон. Ведь не может быть правдой — такая концентрация мерзости на квадратный дюйм! Послеобеденный дремотный кошмар, фантасмагория! Как будто с момента объявления войны мир вдруг решил снять маску, и внезапно обнажил такую неприглядность, что только плюнуть да прикрыть срам, а нечем. Ещё вчера — всё солидно, поступательно, и вдруг — трум-пум-пум, пошло-поехало, скорее и скорее, бесстыдней, обнажённее. «Абендштерн» — просто островок упорядоченности: люди сверху, живодёрня снизу, а в середине — «шлюз» и кабинет-морозильник. Стоило убрать хозяина, и всё смешалось.

А теперь вся эта дрянь хлынет в Пасифик?

Ну уж нет!

Размашистым шагом он обходил зал за залом, комнату за комнатой в поисках непонятно чего. Пьяный голос окликнул: «Эй, тц-тц, техник!», он отмахнулся — позже. Ничего не видя перед собой, так и пёр бы напролом, но кто-то схватил его и обернул вокруг собственной оси.

— Какого чёрта ты здесь потерял? Я тебя везде ищу! Иди-ка сюда.

Франц Йегер, сосредоточенный и хмурый, внимательно оглядел его, всё так же придерживая на отлёте, как художник держит перед собой эскиз, угадывая в нём будущее полноцветное воплощение смелых фантазий. Выискивая неточности в замысле и штриховке. Быстрые пальцы — на сей раз в белых нитяных перчатках — пробежались по пуговицам, проверяя и восстанавливая прямую линию. Ущипнули тут и там, снимая невидимые нитки.

— Что ж ты за чучело! За мной. Пора.

Они углубились в тёмный лабиринт коридоров, в котором ранее исчез Фелькер. Электрические факелы сменились овальными плафонами полупрозрачного стекла, нехотя пропускающими голубоватый рассеянный свет. Температура понижалась. Скрытые за ребристыми панелями монотонно гудящие кондиционеры очищали воздух от посторонних примесей, делая его стерильным.

Мы идём в местный подвал. Местный «виварий» и секционный зал.

Кальт должен чувствовать себя как дома.

Поворот за поворотом. Франц двигался уверенно, как будто получая мысленный сигнал или восстанавливая в памяти загруженную давным-давно карту. Иногда он поворачивал голову, проверяя, не отстал ли попутчик, тогда Хаген видел свежую царапину, пятнающую гипсовую щёку.

— Всё перекрыто. «Абендштерн» кишит людьми Улле. Ну, мы ещё посмотрим.

Он ронял слова, напряженно размышляя о чём-то. Бегущая рядом тень загибалась угрожающим знаком вопроса. Хаген запыхался, но не смог удержаться от ответной реплики:

— Успокойся. Своё наследство ты получишь.

— Бол-ван!

Издав сдавленный звук и по-кошачьи зашипев, Франц схватил его за горло. Шандарахнул о стену, навалился всем телом, каменно тяжёлый и горячий, остервеневший от злобы:

— Пар-ршивый идиот! Слепая пешка!

Мелькнула белая молния, готовясь нанести удар, и Хаген зажмурился, но ожидание затянулось, а потом он почувствовал неимоверное облегчение, когда пышущий жаром неподъёмный гнёт убрался с груди. Опасливо приоткрыл глаза.

Франц приводил в порядок нагрудную плашку с ромбовидными значками освоенных программ.

— Пойдём, солдат, — сказал он устало. — Не то начнут без нас.

Он опасался зря — ждали именно их.

Лидер снисходительно замахал, когда они синхронно выбросили руки в большом партийном приветствии — ну, будет, будет! — жестом указал на два складных брезентовых стула, поставленных в некотором отдалении от беломундирной группы райхслейтеров и обермастеров, чинно рассевшихся в три ряда. В первом ряду в кресле с высокой спинкой бок о бок с лидером восседал Мартин Улле. Прямо за ним, одинаково закинув ногу за ногу, блестя круглыми стёклышками очков-хамелеонов, расположились сухие как вобла и стандартные как заводская деталь нейротераписты в униформе Хель.

А у самого входа, почти сливаясь со стеной, переминался бледный, остроносый человек с растрёпанной гривкой выгоревших соломенных волос.

Всё было готово к представлению. Служитель надорвал последние билеты, и в зале воцарилась густая театральная тишина, нарушаемая сдержанными вздохами и шуршанием программок.

— Пригласи его, Гюнтер! — попросил лидер.

Соломенный человек кивнул, прислушался и предостерегающе вскинул палец. В темноте коридора уже слышались отчетливые шаги, всё громче и громче.

Кальт тоже ценил пунктуальность.

***

Тик-так.

Доктор Зима рассекал пространство как ракетный крейсер, не интересуясь, поспевают ли за ним конвоиры, бултыхающиеся в кильватере.

Вступив в комнату, он небрежно кивнул собравшимся и встал, скрестив руки на груди. Тусклая полоса магнитного наручника пролегла как раз между браслетом и часами, туго обхватывающими запястье. Раздражённо прищуренные льдисто-серые глаза проехались по лицам присутствующих, отметив каждого остро заточенной галочкой.

— А вот и мой доктор! Мы отлично прогулялись, — приветливо сказал лидер. — Успели отдохнуть? Если вам необходима передышка, мы можем подождать.

— Кворум есть, давайте начинать, — нетерпеливо предложил Кальт. — Время не ждёт. Мне будет позволено присесть или…

— Будет лучше, если вы останетесь на ногах, Айзек. Чтобы мы не забыли, кто кого судит.

Голубоватый свет стелился по полу жидким ковром, струился по шпалерам в узорчатых рамах. Геометрический орнамент тканных картин в точности воспроизводил излюбленный рисунок обоев в приёмной «Абендштерн». «Если это сон, — подумал Хаген, — то я не хочу его видеть. А если нет — не хочу тем более!» Рядом ворохнулся Франц. Неудобные, шаткие стулья были развёрнуты таким образом, чтобы лидер мог наблюдать за бывшими помощниками. Он и наблюдал. Хаген чувствовал покалывание в тех местах, где липкий взгляд Райса ложился на вспотевшую кожу.

— Надеюсь, новые мастера приобрели ваши достоинства, а не недостатки. У меня большие надежды на вот этого, тёмненького Юргена, бравого солдата с внешностью вечного новобранца… Но, вероятно, я ошибаюсь?

— Ошибаетесь, — заверил Кальт, в свою очередь окидывая Хагена взглядом, вместившим в себя несколько лет мудрой карточной игры. — Этот тёмненький Юрген слишком послушен. Как ему говоришь, так он и поступает, никакой отсебятины.

— Так это же прекрасно! Это великолепно — для мастера, для гражданина, для норда — слушаться своего лидера и безоговорочно подчиняться железной дисциплине. Как раз то, чего вам не хватает. А ведь я вас предупреждал.

— Предупреждали.

— И?

— Я сохранил ваши слова в своём сердце, мой лидер.

— Но они не стали руководством к действию?

— Руководством к действию для меня обычно служит здравый смысл и представление о результате. Увы, я не умею быстро менять привычки.

Голос Кальта звучал спокойно и глуховато. С такими же терпеливыми интонациями терапист проводил утренние оперативки, доказательно разъясняя непонятливым сотрудникам аналитической секции их скромное положение в пищевой цепочке научников.

— Что ж, сегодня мы как раз поговорим о привычках, Айзек. Сколько программ вы прошли за последний месяц? Десять? Двадцать? Или больше?

— Даже не припомню, мой лидер. Можно свериться с записью в реестре…

— Которую вы периодически правите, подкручивая цифры, как вам заблагорассудится, — вполголоса подсказал Улле. Подавшись вперёд и опершись локтями на колени, разбросав полы расстёгнутого кителя, он настороженно внимал развернувшемуся диалогу.

— Подкручиваю?

— Нещадно, мой философ.

— А, смотри-ка, проблема! — озабоченно сказал Кальт. — И главное — перед самым началом войны. На вашем месте я бы сменил всю верхушку «Датен». Такая брешь в системе безопасности!

Впалые щёки Райса слегка порозовели. Брови съехались, что предвещало одну из знаменитых вспышек ярости, которых боялось близкое окружение лидера.

— Эта брешь стоит передо мной! Вы уже давно стали государственной проблемой, и только теперь я начинаю понимать, как далеко зашёл процесс. Проблема государственного масштаба! Вы можете собой гордиться!

— Так далеко моё тщеславие не заходит. Мне достаточно сознавать, что я достигаю цели.

— Любым путём, да, Айзек? Чего бы то ни стоило?

— Ух ты, — сказал Кальт, дёрнув головой, как будто уклоняясь от пущенного в его сторону мяча. — Около моего уха только что просвистел намёк. Едва не задело! Мой лидер, в чём вы меня обвиняете? Кроме нарушения проектных предписаний. В том, что я много учусь? Много работаю?

Кресло заскрипело, когда лидер взвился с места:

— Я обвиняю вас в том, что вы нестабильны и опасны! Я обвиняю вас в том, что вы неуправляемы! Что вы не одобряете мою политику и проводите свой курс, попутно ухитряясь изводить тех, кто действительно мне верен! Что за бойню вы устроили в научном городке? Прямо на пленарном заседании. Убили двух прекрасных мастеров!

— А для чего ещё нужны пленарные заседания? Я убрал балласт, скажите мне спасибо! Мартин, и вы, — я подключился к вашей оптимизации. Вынужденно — ведь это они вызвали меня на дуэль.

— Знаете, философ, после тех слов, что вы им сказали на всю страну, странно, что вас не вызвал весь научный корпус! Вы просто-напросто освободили место своим претендентам.

— Верно, — признал Кальт. — Мне нужны оба. Правая рука и… ещё одна правая рука.

— Зачем? — быстро спросил Улле.

— Затем. Пригодятся. Я же не спрашиваю, зачем вам этот милый домик в Иннерштадт, обозначенный в градостроительном плане как культурное наследие. Должно быть, я неправильно понимаю слово «наследие», или вы вы закопали клад под одной из своих…

— Айзек, чёртов вы наглец, закройте рот!

— Ничего, вы мне его сейчас зашьёте. Можно и потерпеть чуток. Мартин, не желаете помахать шлэгером? Обермастер Кройцер, а вы не хотите меня вызвать? Всего за полгода заведования научным городком вы умудрились откатить науку на два реестровых цикла. Ваши предложения, начиная с косметических и заканчивая попыткой чтения мыслей в игроотделе, бессмысленны и смехотворны! И вы ещё тщитесь создавать программы обучения! Ха! И тут мы опять возвращаемся к нашему экономному Мартину, так виртуозно смешавшему две качественно различные субстанции — пропаганду и обучение! Удачно сошлись сегодня звёзды! Фелькер, а сколько программ прошли лично вы? Государственная проблема кроется не в моём своеволии, а в непрофессионализме, имитации деятельности и опрометчивых решениях, принимаемых с кондачка…

— Довольно! — властно прервал лидер, унимая начавшееся в зале бурление взмахом ладони. — Прекратите, Айзек! Вы…

— Увлёкся. Вы тоже. Давайте же тащить обезьянье проклятие по миру, убегая от пожара! И ничего, что государство готово к войне, но не готово к элементарному выживанию, когда сдохнет курица, несущая золотые яйца. Мы будем бить в барабаны, уповая на мифический Пасифик, в то время как за спиной…

— Молчать!

С перекошенным лицом пошедший пятнами Улле вытащил из кармана крошечный пульт. Раздался треск. Лидер с детским любопытством воззрился на тераписта. Тот пожал плечами и поглядел вниз, деликатно притронувшись к встроенной в тело пластине нейроконтроллера.

— Ха! — сказал он со сдержанным удовлетворением. — И тут прокол. Всё ветшает, всё валится из рук. А мы ещё собрались воевать!

— Прекрасно, — отложив пульт и промакивая лоб платком, резюмировал Улле. — Он и тут поспел! Научники, ну, где же ваши гарантии?

— Это невозможно, — с жаром сказал один из приглашенных докторов Хель, адресуясь непосредственно к Райсу. — Контроллер снабжён защитой, при попытке взлома которой мы бы обязательно… мы бы непременно получили…

— Да-да, — тихонько сказал лидер. — Обязательно и непременно. Доктор, может, поясните — как?

— Капля терпения, бочка умения, — в тон ему ответил Кальт. — Вот так оно и бывает, Алоиз. А мы ещё даже не ступили на передовую. Это не щелчок, это иллюстрация. Как я понимаю, «спасибо» мне не дождаться?

— Спасибо, — сказал Райс. Кровь отхлынула от его сморщенного лица, выражающего теперь истинное огорчение. — Мне жаль. Мне так жаль, Айзек! Но, честное слово, я не вижу иного выхода!

Глава 23. Дорненкрон

Клик-клак!

Активированные магнитные полосы подтянулись друг к другу, заставив тераписта изменить положение рук. Рослые конвоиры шагнули вплотную, готовясь увести или зафиксировать осуждённого. Хаген вздрогнул. Он опять как будто раздвоился, и теперь одна половина, ставшая самостоятельной частью, балансировала на вихляющемся насесте, поёживаясь от сырости, пропитавшей стены Сторожевой башни, другая же — боролась с приступом удушья, так похожим на отчаяние, которое на долю мгновения мелькнуло в потемневшем взгляде доктора Зимы.

Райген. Круг размыкается, круг замыкается. И нужно дойти до конца.

Зашуршал брезент, скрипнуло железо.

— Тебе не обязательно смотреть, Франц, — сказал Кальт устало. — Хотя я не против, чтобы ты остался. Но тогда веди себя тихо, просто сиди. И будь добр, посторожи Йоргена, он горазд создавать ветер.

Ветер. Выпустите меня! Ради Бога!

Там, снаружи, ветер усиливался, и даже здесь, в подвале, ощущалась плавная качка дрейфующего корабля, увлекаемого куда-то к северу. Синеватый отсвет на лицах выцвел до медной прозелени, как будто зрителей штормило. Морские волки в первом ряду раздвинули шире складчатые шторки век. Намечалось что-то интересное.

— Я останусь, — решил Франц. — А солдат пусть прыгнет и укусит. И сдохнет.

Закусив губу, он вцепился в железный каркас и закаменел, обратившись вместе со стулом в живую инсталляцию протеста.

— Солдат сдохнет вместе со мной, — в глуховатом голосе Кальта зазвучали провокационные нотки. — Так же, как и ты. Помнишь?

— Я и не собирался жить вечно, — твёрдо сказал Франц. — Я знаю, с кем танцую.

— И всё же ты мог бы уважать мое дело. Ты тоже его часть.

— Лучшая часть!

— Может быть.

— Я готов вас простить, — внезапно охрипнув, произнёс Франц. — Может быть.

— Не трудись. Я не просил прощения.

Совещание клуба упрямцев явно зашло в тупик. Райхслейтеры внимательно следили за развернувшимся представлением. Корабль сносило на скалы, и никто не хотел пропустить момент, когда неуправляемое судно с размаху впечатается в отвесную стену и острый выступ рифа со скрежетом пропорет бронированный борт.

— Хорошие мастера, — признал лидер. — А вот наш Юрген что-то молчит. Вы тоже не рассчитывали жить вечно, мой бравый норд?

— Я бы ещё пожил, — откровенно сказал Хаген.

Алоиз Райс рассмеялся, негромко, но от души. Вслед за ним захихикали остальные — дробно, горохом, по цепочке, в кулачок, в перчатку. Только Улле холодно наблюдал за происходящим, поджимая губы, когда сухонький локоток лидера ударял его в бок.

— Айзек, а вы в своём репертуаре: стреляете по всем целям сразу! Что вы задумали? Допустим, красавец-мастер воспроизводит вашу логику формирования — я сужу по прогрессу в его обучении. А что представляет второй? Обновлённую версию? Или её противоположность?

— Полуфабрикат, работу с которым вы не даёте мне завершить.

— Ну ничего, — успокаивающе проговорил лидер. — Ваша первая правая рука поработает над второй и доведёт дело до конца. Не так ли, мастер Йегер?

— О да, — процедил Франц. — Я доведу. Могу поклясться!

Кальт нахмурился. Лишь дразнящее прикосновение нервного тика — не улыбки! — выдавало овладевшую им растерянность. Обострившимся эмпо-чутьём Хаген мог уловить тяжёлый телеграфный пульс лихорадочно бьющейся мысли:

Я ошибся? Ошибся. Но где?

***

— Я не закончил, — с тоской произнёс доктор Зима.

Башню качало.

Хаген закрыл глаза и всё равно чувствовал, как над головой, этаж за этажом, набирает размах гигантский маятник, обращенный грузилом к небу. Небо представлялось далёким и условным, отгороженным чередой сводчатых перекрытий. Пасифик был опять недоступен, его зов не пробивался сюда ни точкой-тире, ни созвучием. Как страшно погибать в подвале! Хаген прислушался к плещущему шуму, создаваемому током крови, напряг мышцы — мы здесь, мы здесь! — нырнул в ухающую пустоту желудка и ниже, вдоль каждого изгиба, каждой косточки. Всё исправно, всё в готовности, всё с затаённым трепетом ожидало последнего сигнала от остывающего каменного сердца.

Умрём в один день…

— Сойдите с эшафота, Йорген! — с досадой бросил Кальт. — Не видите — здесь уже занято. Впечатлительный техник! Я снял терминальную синхронизацию. Твою тоже, Франц. Станцуете, как придётся. Стукаясь деревянными лбами всем на потеху.

Он совершенно овладел собой и с недовольством рассматривал наручники, мешающие принять удобную позу.

— Щедрый подарок, — оценил Райс. — Значит, ваши мастера свободны?

— Освободятся, когда доиграем зингшпиль. Не раньше.

— Неужто вы стали сентиментальны, Айзек?

— В первую очередь, я практичен. Ценю свой труд и не трачу материал впустую. Слышали свист, мой лидер? Это опять был намёк, глянь-ка — шалунишка полетел обратно! Пора заканчивать, я устал! Надеюсь, мне дадут выбрать способ?.. По крайней мере, уж это-то я заслужил.

Он и впрямь выглядел почти прозрачным от утомления. Бессонные ночи по очереди расписались на его лице, добавив теней и впадин, притушив огонь, нет-нет да прорывающийся сквозь подтаявший ледяной панцирь. Сейчас он казался уязвимее конвоиров, и тем приходилось быть начеку, чтобы при необходимости успеть поддержать высокое, но хрупкое тело.

— Мы уже выбрали, доктор, — сказал Улле.

— А я спросил не вас. Закройте рот, Мартин!

— Боюсь, что райхслейтер прав, — с почти натуральным сожалением сказал Алоиз Райс. — После всего, что вы здесь наговорили… Ведь это тянет на государственную измену. Но я знаю, что вы не изменник, Айзек! И Мартин знает, вы к нему несправедливы. Вы задали нам труднейшую задачу, но льщу себе надеждой, что я всё же смог её разрешить…

Поднявшись с места, лидер мелкими, семенящими шажками приблизился к тераписту, попытавшемуся отстраниться. Не получилось — рослые молодцы вытолкнули его вперёд, крепко схватив за плечи, заставляя стоять смирно. Соломенный волк, Гюнтер, отделился от стены и грациозно скользнул ближе, дирижируя невидимым оркестром.

— Прекрасно, — сказал Кальт с отвращением. — Я понимаю… Кто бы мог подумать, что «спасибо» окажется таким полновесным! Пиф-паф? Ха!

— Нет-нет, Айзек! — возразил маленький человек, осторожно дотрагиваясь до вздымающейся груди тераписта, словно желая утихомирить опасное, хоть и прирученное животное. — Всё намного, намного интереснее.

— Да неужели?

— Ценность, доктор. Вы же сами меня учили. Я учил вас, а вы меня. Вы уважаете свой труд, так почему думаете, что я не уважаю свой? Когда-то я подарил вам второй шанс и не пожалел — вы многократно себя окупили. Однако сейчас, когда ваша отрицательная ценность начала перевешивать положительную, мы просто вынуждены принять меры…

— Догадываюсь, кто калибровал весы, на которых вы распластали мою ценность!

— Милый доктор…

— Продолжайте составлять некролог, я больше не стану вас отвлекать. Кто ещё с такой точностью определит, чего я заслужил — пули или верёвки? Проверьте гири! Ваш хитрован-бухгалтер наверняка сэкономил и подменил чугун пластиком. Загляните ему в карман. Хайль, Алоиз! Чудный день: мы начали с дружеских попрёков и договорились до государственной измены! Это премия за несколько лет работы? Я бы обошёлся шоколадной медалькой. Так что у нас на повестке дня? Виселица? Электрический стул? Стенд? Но для него нужны умелые руки, а не псевдоподии и ложноножки, что растут из задниц ваших столичных мясников!

— Вы слишком критичны, доктор. Жаль, что мастер Хаген пока не до конца освоил программу. Он мог бы нас выручить.

— Мастер Хаген вряд ли способен нарезать колбасу без трафарета и указаний сверху. Да, очень жаль.

— Ну хорошо, несносный вы упрямец, — ласково сказал лидер. — Мои руки для вас достаточно умелые?

— А, — выдохнул Кальт. Уголок рта судорожно дёрнулся в привычной имитации усмешки. — Каждый больной мечтает вскрыть своего врача. У вас умелые руки, мой лидер. Ни в чём себе не отказывайте. Лично я поступаю именно так.

***

Электронное время бесшумно тикало, перетекая из браслета в браслет. Хаген украдкой взглянул на свой — фальшцифра семь в окружении фальшсекунд. Семёрка — кто её придумал? То ли дело пять-сорок пять!

Тиш-ше. Райген-райген. «Руки к солнцу, руки к центру мира…» Он понял, что дрожит. Дрожь начиналась где-то у щиколотки и распространялась выше, по нервным струнам, заставляя вибрировать колени. Рядом вибрировал Франц. Хаген скосил взгляд и поймал косой ответный. Кажется, теперь их деревянные лбы мыслили одинаково.

Корабль протащило по рифам, но он ещё не дал течь. Отчаявшись стряхнуть чужие пальцы, Кальт закончил тем, что опёрся на своих сторожей, используя их как мебель. Его глаза сухо блестели из-под полуприкрытых век. Хаген подумал, что бормотание внутренней рации, к которому то и дело прислушивался терапист, сейчас должно звучать особенно громко.

— Вы опять меня не поняли, — с лёгкой укоризной сказал Райс. — Всё намного проще. Вы больны и сами предложили лекарство. Ведь это ваша разработка, Айзек. Великолепная, как, впрочем, всё, что вы делаете. Ну же, ну… припоминаете?

— Нет.

— Вспомните. «Дорненкрон»![1]

Он даже поднялся на носки, предвкушая реакцию. Но её не последовало. Кальт недоумённо повёл плечом.

— Звучит неплохо. И всё же я…

— Ах да, — спохватился лидер. — Название дали позже, уже в цитадели Шварцхайм. В Учреждении, как его именует Мартин. Простите мою забывчивость! На самом деле, это ваше «вещество В». Проект «ВидерВиллен», для военных преступников и военнопленных. В самый раз для вас, Айзек! Вы, конечно, не военный преступник, но честно говоря, уже в ту пору, только начиная этот проект, я задумывался о вашей проблеме. Лекарство от своеволия. Вы что-то быстро потеряли к нему интерес, но мои химики произвели серию опытов на «брёвнах» и в один голос утверждают, что результаты потрясающие. Это должно быть приятно — встретиться с собственным изобретением. Хотя здесь есть некоторая ирония. К счастью у нас схожее чувство юмора…

Он продолжал болтать, с нескрываемым удовольствием наблюдая за тем, как меловая бледность покрывает и без того белое лицо доктора Зимы.

— Я боялся, что вы обратите внимание на исчезновение информации о «ВВ» из реестра. Но вы были слишком заняты.

— Я был слишком занят, — тихо повторил Кальт.

Его рассеянный взгляд был направлен куда-то далеко, лишь по касательной задевая гротескные фигуры зрителей. Театральная тишина сменилась предгрозовым насыщенным беззвучием, замершим в ожидании пробивающего небо разряда. Лидер то подходил ближе, то отступал, притягиваемый невидимым магнитом.

— Труд делает нас свободными. Ваши мастера будут трудиться, а вы наконец-то отдохнёте в игрокомнате Шварцхайм. В Учреждении. Райхслейтер любезно согласился позаботиться о вас, забыв о былых разногласиях. Вы тоже о них забудете, Айзек, стоит нам начать лечение. Вы о многом позабудете, и это хорошо, потому что из Учреждения не выходят. Но, может быть, Мартин разрешит вам координировать процессы дистанционно… как только вы станете достаточно лояльны.

— Государственная измена карается смертью! — с яростью сказал Кальт. — Смертью, а не этой… мерзостью! Вы обвиняете меня в нарушении правил, а между тем…

— Эту мерзость придумали вы! И мы ничего не нарушаем. Никакого произвола. Неужели я должен напомнить о вашем статусе? Он не просто серый — он двойной! Вы — гражданин, норд и вы же — материал, участник проекта. Вы сами когда-то с этим согласились! Я ни в чём не обвиняю личного сотрудника, моего друга, лучшего, хоть и внештатного, доктора Айзека Кальта; в реестре останутся все наградные записи и добавятся новые. Но я вправе списать материал. Или положить его в укромное место, что я и собираюсь сделать. Остроумно?

— Весьма.

— Я мечтал вас удивить!

— Удивили.

— Не злитесь, Айзек! — в знак примирения Райс боязливо притронулся кончиками пальцев к груди тераписта. — Мне всегда казалось, что вы меня недооцениваете. Рядом с вами… Прискорбная необходимость… пока всё не зашло слишком далеко. Понимаете?

— Понимаю, — согласился Кальт. Теперь его голос звучал равнодушно. — Мне нужно хотя бы несколько дней, чтобы дать распоряжения.

Улле категорично мотнул головой, лидер соболезнующе развёл руками:

— Слишком большой риск. Сейчас вам сделают первую инъекцию — для формирования устойчивой зависимости необходимо две-три, но в вашем случае количество первых проб следует увеличить. А завтра поутру мы все вместе отбудем в Шварцхайм. Вам там понравится.

Он почесал нос и добавил с обезоруживающей прямотой:

— По правде говоря, скоро вам будет нравиться всё. Абсолютно всё.

***

Роковые слова были произнесены. Затем произошла заминка. Специалисты Хель копались в своих чемоданчиках, перебрасываясь обрывками фраз. Оказавшись в центре внимания, они чувствовали себя неловко, и то, что ещё предстояло исполнить, вызывало дополнительный приступ нервозности. После короткой невнятной перебранки один из докторов направился к заключённому под стражу. Кальт апатично наблюдал за его приближением, уже не пытаясь сопротивляться, лишь устало прикрыл глаза, когда к запястью прижалась мелодично гудящая коробочка гемо-анализатора.

— Снимите браслет, — подсказал Улле.

Спешно вызванный датен-техник долго звенел инструментами, деактивируя и разбирая модифицированный браслет. Все терпеливо ждали. Лидер задумчиво приседал, разминая ноги; мягкие, отливающие дельфиньим лоском сапожки почавкивали, когда он перекатывался с пятки на носок. Хаген переводил взгляд с него на лица министров и обермастеров, каждое со своим выражением — от сыто-удовлетворённого до скучающе-озадаченного или откровенно мрачного, как у Дитрихштайна, затем нехотя, как бы улынивая в сторону, цепляясь за несущественные подробности, вроде треугольной выщербинки на каменной плите пола, иллюзии, коварной светотени — стрела и клетка, вновь возвращался к тающей, обманчиво хрупкой фигуре, зажатой мощными плечами чёрных молодцев. Он слышал стук — тихое, но сильное биение часового механизма, запертого в шкатулку из плоти — и не мог понять, взаправду или кажется.

Мы спим? Я сплю?

Сама мгновенность судопроизводства — неожиданный совместный бросок туры и короля через доску, удар и крах белого ферзя — довод в пользу сна. Песок под веками, овевающий лоб влажный пластырь ветерка, чей-то кашель, шёпот, запах спирта и пота — слабый по отдельности, но неопровержимый скопом аргумент в пользу яви.

«Разбуди меня!» — внутренне взмолился он и шепнул:

— Что нам делать?

Натужно скрипя шарнирами, Франц развернул маскообразное лицо. Сощуренные глаза были застланы жёлтой мутью, а голос звучал сдавленно, когда он ответил:

— Ничего, солдат. Ты всё уже сделал.

***

Ещё несколько подготовительных па и настал черёд соломенного человека.

Он должен был отвести осужденного в соседнее помещение, где представитель хель-бригады уже распаковывал ампулы с засекреченным «веществом В», получившим название «Дорненкрон». Отдав приказания безопасникам у входа, Гюнтер подошёл вплотную и больно, клещами-пальцами, ухватил пленника за предплечье.

— Идём, доктор! Пора принять лекарство.

— А! — вяло откликнулся Кальт, рывком выдернутый из своих мыслей. — Это ты, Гюнтер. Сложно быть грязным пятном на скатерти?

— Закройся, — посоветовал тот. — Уже достаточно наговорил сегодня.

— Ну так не беда, если поговорю ещё немного. Ты же хотел встретиться? Но почему-то не явился сам. Я видел твой длинный нос в замочной скважине. И кое-что ещё.

— Что ещё ты видел, ублюдок?

Парализованные мускулы на лице Кальта задвигались, включаясь в ансамбль, имеющий некоторое отношение к улыбке. Терапист наклонился вперёд. Его глуховатый голос прозвучал почти интимно:

— Я видел, как ломаются твои карандаши. Кр-рак! Они ломаются на раз.

Гюнтер отшатнулся. Со своего места Хаген видел напряжённую спину, часть щеки и аккуратную ушную раковину, которая тоже словно бы отодвинулась, подтянувшись к голове. Если бы у офисного волка был хвост, он оказался бы крепко прижатым к тыльной стороне бёдер.

— Отставить переговоры! — вмешался Улле. — Зоммер, вы тоже спятили? Выполняйте, что приказано, и не болтайте языком!

— Ш-ш-ш, — тихо сказал доктор Зима. — Подожди, Мартин. Твоя пешка хочет мне что-то сказать.

Соломенный человек со свистом выпустил воздух сквозь стиснутые зубы, решительно шагнул вперёд и, вцепившись в воротник рубашки Кальта, с силой рванул его в сторону и вниз, обнажая плечо. Взглядам присутствующих открылась бугристая кожа, как будто изъеденная кислотой, перерезанная вдобавок десятками крохотных шрамов. Терапист поморщился. В беспомощном непроизвольном движении, которым он попытался ликвидировать беспорядок в одежде, отобразилась неловкость, даже стыдливость.

— Ну-ну, — даже преследователь был ошеломлен, но быстро пришёл в себя. — У твоих техников всё по уставу, а вот на тебе я не вижу знака принадлежности. Непорядок, доктор?

— У меня другая маркировка.

— Та же самая, — процедил Гюнтер. — Никакой разницы, а скоро я выжгу тебе инвентарный номер. Но давай начнём с малого.

Жестом заправского фокусника он извлёк откуда-то лазерный штемпель и нажал на нетронутый участок обнажённой груди тераписта. Хаген не услышал, но угадал шипение обугливающейся кожи. Глаза Кальта расширились и остекленели, подёрнувшись слизистой плёнкой, но сквозь плотно сжатые побелевшие губы не просочилось ни звука.

— Кричи, — потребовал Гюнтер. — Давай, доктор! Я считаю. Один… два… три…

— Что за самоуправство! — загремел Улле. — Зоммер, прекратите! Прекратить немедленно!

— Да что же ты такое? — изумлённо протянул соломенный человек.

Когда он наконец отдёрнул штемпель, под ним оказался расплывшийся, совершенно чёрный знак «тотен». Жертва и преследователь хрипло и тяжело дышали. Кальт согнул скованные руки в локтях, пытаясь дотянуться до метки, и конвоиры позволили ему, но внезапно Гюнтер вытянул шею, заинтересовавшись:

— А это ещё что? Опять какая-то неуставная дрянь?

Он дёрнул ремешок часов.

— О, дьявол! — пробормотал Франц.

Его ладонь припечатала всполохнувшегося Хагена к сиденью, и это было очень кстати, потому что дальше всё смешалось, взорвалось, замельтешило множеством красок, треска, углов и голосов…

Доктор Зима ускорился.

_________________________________________________________

[1] Die Dornenkrone — терновый венец

Глава 24. Кукловоды

О, дьявол, простонал Франц, о, дерьмодерьмодерьмо…

— Тик. Так, — сказал доктор Зима.

Позже, прокручивая в памяти осколки вдребезги разнесённых минут, вертя их так и сяк в надежде сложить целочисленную версию прошлого, Хаген обнаружил, что настоящее слишком буйно вторгается в постройку, замещая её части своими, отчего линия событий пошла зигзагом, нахлёстом, ощетинилась кольями дробей. Он закрывал глаза и видел разрезанную ленту вспышек-кадров рапид-съёмки. Но то, в какую последовательность они слагались изначально, так и осталось неясным и непонятым, за исключением отдельных фрагментов.

Так, например, он мог бы поклясться, что всё началось с Гюнтера. Точнее со страшного рубящего удара по шее Гюнтера, который терапист нанёс сложенными руками. Взмах — и плоский, тупой стук обуха о деревяшку. Пешка падает, а белый ферзь уже на другом краю доски. Или нет?

Конечно, нет.

Охранники среагировали на долю мгновения позже, чем следовало, и Кальт воспользовался этой долей сполна.

Можно сказать, выжал её досуха и заглотил остатки.

В тот бесконечно малый, бесконечно длящийся промежуток времени, когда его высокая фигура взметнулась и пошла плясать под синеватым светом овальных ламп, хлеща тенями по аккуратным мерцающим квадратам, Хаген вытянулся и задрожал, предчувствуя пробуждение.

Охваченный ужасом при мысли о том, что…

Я видел… Господи! Я это уже…

***

— Мне больно! — простонал Алоиз Райс.

На сей раз страдание в его голосе было вполне натуральным. Маленький тщедушный человек висел на собственной шее, пережатой жёстким как угольник предплечьем тераписта. Чтобы не задохнуться, ему приходилось вытягиваться на цыпочках, балансируя на кончиках пальцев. Со стороны это опять же напоминало танец. Точнее, его завершение. Просто — как не преминул бы заметить Ранге — кто-то неправильно выбрал себе партнёра и запутался в собственных ногах.

— Больно!

— Да-да, — рассеянно сказал Кальт.

Он осматривал зал с видом туриста, безнадёжно заплутавшего в незнакомой местности, но не слишком испуганного тщетностью своих попыток найти хоть какой-то ориентир. Пожалуй, именно этот безучастный интерес пугал присутствующих больше, чем возможность лишиться главы государства. После серии акробатических номеров никто не желал проверить, можно ли остановить тераписта пулей или электрошокером. Каждый надеялся, что это сделает кто-нибудь другой.

— Мне так больно, Айзек!

— Ш-ш-ш! — сказал доктор Зима. — Мартин, будь добр!..

Поколебавшись, Улле прикоснулся к пульту, по-прежнему лежащему на коленях. Магнитные полосы разошлись, и терапист издал сдержанный вздох облегчения. Примерно такой же вздох, но другой тональности, вырвался у зрителей, когда Кальт бережно перехватил лидера и нырнул в его кобуру, вынимая крошечный пистолет, в просторечии именуемый «салонным» или «дамским».

— Боже мой, — прошептал Кройцер. — Боже мой!

Его волосы поднялись дыбом, а щёки превратились в бесцветное и бесформенное желе, на поверхности которого плавали до краёв налитые ужасом глаза.

— Боже мой! О, боже, боже мой!

— Фигура речи, — сварливо откликнулся Кальт, машинально слизывая кровь, тонкой струйкой тянувшуюся из левой ноздри. — Слова и фикции! И ведь хоть бы кто спросил! Кроме Йоргена.

Один из конвоиров стоял на коленях, согнувшись, и, содрогаясь, извергал маленькие порции желтоватой кашицы с кусочками непереваренной фасоли. Второй, поражённый электрическим разрядом, уставился в потолок, раскинувшись морской звездой. По его промежности медленно расползалось тёмное пятно. Усиленный металлической вставкой носок армейского ботинка покачивался, отбивая такт бравурной мелодии, звучащей в каком-то ином измерении.

Гюнтер лежал ничком, не подавая признаков жизни. Его голова была повёрнута под странным углом, как будто соломенный человек заглядывал себе в подмышку.

— Хотел вырвать глазные яблоки, — объяснил доктор Зима. — Однако, сдаётся мне, надобность в этом уже отпала. К сожалению. В меру драматично и чертовски глупо. Но приятно. А?

Его серый, облачный, как северное небо, взгляд обратился на Хагена. Уголок рта приглашающе подмигнул. Руководитель проекта хотел знать мнение своего молодого, подающего надежды научного сотрудника. Хаген плотнее сдвинул челюсти, но что-то застопорилось и они разошлись, и он услышал, как кто-то другой, воспользовавшийся натужно вибрирующим голосовым аппаратом раньше него, произносит:

— У вас умелые руки, доктор.

— Что-что?

— Ни в чём себе не отказывайте. Вы же всегда поступали именно так?

— А, — хладнокровно сказал Кальт. — Оппозиция. Гляньте-ка, уел меня и доволен! Саркастичный техник. А как бы вы поступили со шпионом?

Он прислушался, словно в самом деле ожидал ответа, потом издал шипящий смешок, похожий на помеху радиосигнала, бессознательно прижал к себе кукольное обвисшее тельце.

— Болезни роста, от них не застрахуешься. Правда, мой лидер?

— Правда, Айзек, — жалобным голосом ответил тот. — У меня болит сердце. Я задыхаюсь. Вы меня сейчас задушите.

Его тонкопалая, высушенная обезьянья лапка робко погладила тераписта по руке. Кальт опять то ли зашипел, то ли засмеялся. Желудок Хагена скрутило узлом. Происходило что-то омерзительное, чему в Пасифике не смогли бы дать названия, потому что даже не подозревали о существовании такой гнуси. «Придуши его, — подумал он, чувствуя как пружина ввинчивается всё выше и выше. — Вот он яд, ползучая отрава, просто сожми эту дохлую трубку, эту падаль чуть сильнее, не слушая мольбы, не откликаясь на просьбы о пощаде… Пожалуйста… ведь с другими это срабатывало, так почему не сейчас?..»

Но он уже видел, что дело проиграно: серая хмарь бесповоротно заволокла небо, опутанное багровой паутинкой лопнувших сосудов, и составленный из металлических пластин угольник слегка раздвинулся, позволяя лидеру вдохнуть свободнее.

— Дружище, — сказал Улле. — Бросьте оружие. Что бы вы ни сделали, вам всё равно некуда бежать.

— Он прав, — признал Кальт после некоторого раздумья. — Что ж, лавочник, развязывайте свою мошну. Давайте торговаться!

***

Главная башня фонтанировала безудержным весельем.

Официальная часть завершилась, не начавшись. От фуршетного стола праздненство перетекло в зал для приёмов, спешно переоборудованный в партийную столовую. Девочки из элитного «салона Маргарете» сменили чопорных официантов, а наконец-то подружившийся с нотами оркестр Особого Гвардейского корпуса с блеском исполнил «Солдаты нашей роты» и бисировал парадно-патриотическим маршем «Знамёна ввысь!» На Штайнплац наладили салют. Выдолбленный в каменном полу бассейн наполнили алкосинтом и запустили маленький резиновый плотик, а в Мраморную комнату, временно превращённую в массажный кабинет, сразу же выстроилась очередь из подогретых вином багроволицых мастеров.

Хох!

Наблюдая за картинами, сменяющими друг друга на стилизованной под арочное окно информационной панели, генерал-фельдмаршал Рупрехт не смог удержаться от вздоха. По мере того, как атмосфера в Главной башне становилась всё более бесшабашной и разнузданной, температура в Сторожевой медленно пересекла границу промерзания твёрдых тел и вознамерилась упасть ещё ниже. Запертые райхслейтеры чувствовали себя не в своей тарелке. Вдоль каждой стены в два ряда выстроились солдаты из СД и личной гвардии лидера. Прилежащие коридоры оккупировали сотрудники внутренней службы. Никто не препятствовал общению, но в холле стояла тишина, какая повисает в приёмной дантиста, стоит лишь красной лампочке смениться приветливо зелёным приглашением: «Входите».

— Ваш доктор — тот ещё сукин сын, — буркнул Дитрихштайн, ковыряя в дёснах жёлтым ногтем. — На-уч-ники! Это ж надо!

Он хмыкнул и быстро прошёл мимо, не оглядываясь. «Тот-Ещё-Сукин-Сын». Почти как воинское звание. Хаген всё равно бы не сообразил, что нужно ответить. Его внимание, как и взгляды всех присутствующих, было направлено на двери, за которыми продолжались переговоры. Ни один звук не просачивался сквозь плотно сомкнутые створки, но разбушевавшееся воображение рисовало причудливые картины, и Хаген напряженно вслушивался в сверчковое потрескивание кондиционеров, стараясь уловить намёк на то, что творилось внутри.

Пиф-паф? Но что дальше?

«Это не может быть явью, — он сжал руки, вновь убеждаясь в бесспорности, грубой материальности ощущений. — И всё же, и всё же… Ни туда, ни сюда. А если выстрелить, они растворятся в полутьме, порхнут стайкой летучих мышей или захлопают картонным краем, превращаясь в жёлуди, сердца, листья и бубенцы?»

Нет. Не так просто!

У колонны напротив застыл тот, кто не мог раствориться ни при каких обстоятельствах, даже если щедро сбрызнуть его царской водкой.

— Солдат. Посмотри на меня, солдат!

Франц стоял прямо, не двигая ни одним мускулом, порождая звук вибрирующим горлом, как чревовещатель. Его тихий голос, казалось, возникал прямо в голове Хагена. Никто из соседей ничего не замечал, этот зов был адресован только ему.

— Он ошибся, — мысленно передал гипсовый тотен-рыцарь. — Такое случается. С любым из нас. Рано или поздно.

На экране полногрудые девушки в кружевных трусиках и со сплошной резиновой полоской вокруг сосков, беззвучно хохоча, окунали в пивной бассейн голого толстяка в фуражке с кокардой транспортной службы. Беззвучный оркестр скалился разнокалиберными пастями духовых инструментов. Сверкала начищенная медь. Франц беззвучно плакал, но этого никто не видел, обман зрения, потому что скулы были изваяны из красного селенита, щёки из алебастра, а на губах играла вечная застывшая полуулыбка. «Красавец-мастер», как назвал его лидер. Вокруг суетились люди, побрякивали цацками о ремни угрюмые охранники в чёрной униформе, нарезал круги какой-то тощий кузнечик в лупоглазом костюме химзащиты, и всё это путаное, тесное окружение пока укрывало, спасало, но только пока…

— Отвечай! — потребовал Франц. — Посмотри мне в глаза. Почему ты их прячешь? На Луне не учат хорошим манерам?

Пересчитывая крапинки на каменном полу, Хаген составлял для себя поэтажную план-схему безопасных мест. Их насчитывалось довольно много — людных, освещённых, но путь к ним пролегал сквозь тёмные галереи, извилистые коридоры, пустые гулкие пространства, в которых так легко наткнуться на того, кто возомнил себя охотником, идущим на крупную дичь.

— Посмотри на меня, Йорген!

От неожиданности Хаген повиновался. Секунду-другую Франц изучал его как раскрытую книгу. Потом кивнул с каким-то задумчивым удовлетворением, находя подтверждение своим выводам.

— Что? — шёпотом спросил Хаген. — Чего ты хочешь?

— Вернуть, как было, — признался Франц. — Айзек совершил ошибку. А я исправлю.

Тяжёлые створки дрогнули, заскрипели и разошлись. Первый ряд солдат упал на колено, направляя в проём рубиновые кружочки лазерных прицелов. Министры бросились в стороны.

— Шум-гам-балаган! — брюзгливо сказал Улле. — Дребедень! Нельзя ли потише?

Подозрительные носорожьи глазки обозрели холл, тотчас обнаружив новых мастеров.

— Вы оба можете остаться. Остальных попрошу покинуть помещение, помня о том, что всё, что вы могли наблюдать и слышать сегодня, не подлежит разглашению. Кто проболтается — будет обвинён в государственной измене!

Он засопел. Поманил рукой:

— Хаген, зайдите. Лидер желает вас видеть!

***

— Чем позднее вечер, тем милее гости, — сказал Алоиз Райс. — Вот ваш мастер. Жив, здоров, всем доволен. Неужели вы думаете, что я играю мечеными картами?

В воздухе витало раздражение. Переговорщики достигли вынужденного согласия, взвесили приобретения и теперь подсчитывали потери. На омрачившихся, зачёркнутых вертикальными складками лбах брезжил мучительный зеленоватый отсвет головной боли. И только лидер чувствовал себя превосходно. Он сидел рядом с Кальтом, по-хозяйски положив лапку ему на колено. Судя по всему, ладонь Райса выполняла роль педали «пиано», приглушая и задерживая звук по мере необходимости.

Доктор Зима развалился в кресле, которое раньше занимал Улле. Откинувшись на спинку, он пребывал в прострации, убаюканный бормотанием внутреннего передатчика, однако из-под полуопущенных век поблескивали внимательные льдинки, и миниатюрный пистолет совершал плавные эволюции из одной руки в другую, нервируя соседей.

— Я думаю, вы могли бы играть вовсе без карт, — сказал он устало. — И выиграли бы. Сняли с простака дырявые кальсоны.

Лидер бросил на него цепкий взгляд.

— Перестаньте, Айзек! Что же, по-вашему, я людоед, пожирающий своих детей?

— Нет, мой лидер, я подозревал не вас. Просто мне показалось, что между мастерами тоже могут возникнуть разногласия… Наверное, я ошибся.

В глуховатом голосе прозвучало замешательство. Терапист моргнул. Такое выражение лица Хаген видел у испытуемых в игрокомнате после электросудорожной терапии. Бдыщ-та-дамм, и судно выходит в открытое море без руля, без ветрил и, увы, без капитана. Ещё один бдыщ-та-дамм — и в окнах гаснет свет, и ветер треплет косо приклеенный квадратик записки «Сдаётся внаём».

— Ну, конечно, ошиблись, — сочувственно подхватил Райс. — Разве вы не замечаете, что начали терять чувство реальности? Ошибка за ошибкой. Мы всего лишь пытаемся помочь, а вы смотрите на нас, как на каких-то врагов.

Никакой ошибки! Франц открыл сезон охоты! Помогите мне! Ради Бога… — взмолился Хаген…

Но не мог выдавить ни звука. Змеиный взгляд лидера приковал его к месту, лишив возможности протестовать. Баю-бай, засыпай… Жёлтая располовиненная луна обратила к нему курносый профиль. Он чувствовал, как полые кости заполняются гипсовой крошкой и слышал протяжный стон, с которым башня топталась на расходящихся в стороны пластах песчаного грунта. Кто же строит башню на песке? «Он что-то делает, — запоздало сообразил Хаген. — Со мной и с ним. Главный кукловод».

Маленький человечек улыбнулся. Старообразное лицо пошло пыльными трещинами, и крошечные песочные пальчики успокаивающе огладили колено тераписта.

Кальт вздохнул.

— А. Я был не прав?

— Не правы.

— Я виноват?

— Я не виню вас. Вы больны. Просто позвольте помочь. Не сопротивляйтесь, не нужно…

«Сейчас он заснёт, — понял Хаген, и эта перспектива наполнила его мертвящим ужасом. — Сейчас он заснёт, и я останусь один! Один на один… с этим… Пасифик! О, Пасифик…»

— Вот ведь, — удручённо сказал Кальт.

— Что, милый доктор?

— Сдаётся мне, метранпаж перепутал куски наших гороскопов, когда верстал свежий номер «Анцайгера». Решили полечить меня, мой лидер? Баш на баш. Позвольте мне помочь вам! Дайте же порулить тысячеколёсной махиной Райха, погудеть клаксоном на поворотах!..

Улле крякнул.

Разворошив верхние мягкие слои, башня нашла опору и вросла в прямо в сердце Земли. Тик. Так. Небрежно тюкнув хирургическим молотком, доктор Зима забил последнюю сваю.

— Вы достаточно погудели сегодня, Айзек! — сдавленно сказал Райс. Он был взбешён. — Вы… Вы…

— Не злитесь, Алоиз, — граммофонным шёпотом попросил терапист, накрывая морщинистую лапку своей холодной пястью. — Мне всегда казалось, что вы меня недооцениваете. Рядом с вами… Прискорбная необходимость… пока всё не зашло слишком далеко. Понимаете?

Хаген больно прикусил нижнюю губу, приказывая себе молчать-молчать-молчать… Преступно, просто возмутительно позволять себе думать так про непосредственного начальника, про своего, чёрт возьми, хозяина, но…

Дитрихштайн был совершенно прав.

Яркие, синие, искрящие от скачков напряжения глаза, определённо, принадлежали Тому-Ещё-Сукиному-Сыну!

***

Вечер близился к завершению. Курносая луна уже заглядывала в окна-бойницы в поисках того, кого она полюбит нынче ночью. В подвале Сторожевой башни не было окон, но Хаген слышал завывание ветра и надрывный, на одной ноте, стон сирены, проникающий даже сюда. Может быть, сирена звучала у него в голове. Интересно, воспринимали ли её окружающие?

Кальт неотрывно смотрел на того, кто за весь вечер не произнёс ни единого слова — на живую легенду «Моргенштерн», волнового физика Вернера. Он как будто ожидал окончательного вердикта и получил его.

— Мне жаль, что вы выжили, — сказал Вернер.

— Жаль… — эхом откликнулся доктор Зима. Его помертвевшее лицо доламывал нервный тик.

«Вот ещё одно слово-перевёртыш, — подумал Хаген. — Мы разобрались с танцами и заботой, теперь на очереди жалость. Жалость и милосердие. Впору составлять особый тотен-словарь и разговорник с самыми употребительными выражениями. Угадайте, что будет в первой главе?»

— Что ж, мы договорились, — подытожил лидер. — Видите, как просто? Совсем ни к чему все эти… завихрения! Мне нравится Шефер. Тихий, осторожный, тактичный. Как пластырь для больных мозолей. Уверен, мы с ним сработаемся. А вы по-прежнему даёте отличные советы, доктор. Не так ли, Мартин?

— Думал, вы предложите более… одиозную кандидатуру, — кисло сказал Улле.

— Более одиозной кандидатуры, чем ваш Кройцер, сложно себе представить, — отозвался Кальт. — Ох, уж эта привычка комплектовать кадровый резерв из того, что ещё не слишком провонялось на свалке амбициозных бездарей…

Сухонькая ладошка предупреждающе похлопала его по колену.

— Всё лучше, чем ваша милая привычка минировать всё, к чему прикасаетесь, — огрызнулся Улле. — Вплоть до стульчака в собственном сортире.

— Если бы не минировал, где бы я сейчас был? — резонно заметил Кальт.

— Там же, где вы скоро и окажетесь! В Учреждении Шварцхайм, мой славный псих. Только немного позже.

— А, так вы всерьёз открыли охотничий сезон! Как же вам не терпится выставить мою голову у себя над камином! Не забудьте украсить её венком из асфоделей.

— Будьте спокойны, доктор, — процедил Мартин Улле. — Вашу голову я упрячу в сейф, а сам сейф замурую в крепостной стене. И даже тогда у меня останется чувство, что я чего-то не доделал.

Сезон охоты…

Хаген представил — увидел воочию ряды голов, незрячие чучела, украшающие стену зала. Куда ни глянь — везде они, знакомые и незнакомые, с подпалинами на висках и номерами, выведенными послюнявленным химическим карандашом прямо на затылках. Страдальчески оскаленная голова Денка. Ощерившаяся в последней усмешке пасть Морица. И он сам, Йорген Хаген, в обрамлении гипсовых ветвей и фальшивых дубовых листьев. «Вот этого я добыл прямо на Территории. Метким выстрелом в позвонок, чтобы не портить шкуру. Великолепный экземпляр группенлейтера, только полюбуйтесь на надбровные дуги, затылочный бугор, узкую спинку носа, длинные передние резцы — настоящий норд…»

К горлу подкатило. Слюна была кислой и разъедала слизистую языка как электролит. Помещение пропиталось тухлым запахом переработанной пищи, вонью человеческих испражнений. На полу желтела лужица рвоты, и потерявший сознание охранник всё ещё сучил ногами, правда, уже слабее. Никто не обращал на него внимания, как и на Хагена, вступившего в изнурительную борьбу с отчаянно протестующим нутром. Отрыжка следовала за отрыжкой, и когда он уже почти сдался, Кальт раздражённо бросил: «Йорген, возьмите стул! Что вы там маячите, как флажок на палочке?» Он сел и позывы прекратились, только металлическая кислятина ещё долго щипала язык, освежая воспоминания о привидевшейся охотничьей экспозиции.

— Бравый норд устал, — заметил Райс. — Мы все устали. Трудный день. Пора заканчивать, мой друг. Сейчас вы отправитесь выполнять свою часть соглашения. Но сначала скажите, как я должен использовать ваших мастеров? Особенно вот этого. Возможно, когда-нибудь он сменит Шефера, если будет умником и не повторит ваших ошибок. Но сейчас он проходит программу…

— И продолжит её проходить, — твёрдо сказал Кальт. — Я оставлю его в «Моргенштерн». Сначала под своим присмотром…

— Я не дам вам много времени!

— …затем под присмотром фрау Тоте. Она и завершит обучение.

Хаген вздрогнул. Ледяной ноготь царапнул по позвоночнику. «Юр-ген» — и смех хрустальных колокольчиков. «Боже, нет!» — взмолился внутренний голос. «Да, — воскликнул другой, более грубый и низкий. — Да, пожалуйста, да! Я согласен, ещё бы!» Сладко-болезненная судорога охватила низ живота. Хаген сжал ноги, проклиная предательское тело.

— Тоте, — усомнился лидер. — Вы… уверены? Но ведь это же…

— Тоте ему не повредит. Она сделает из него то, что требуется. То, чего не успел сделать я.

— Мой бедный бравый норд! Вы суровый начальник, доктор. Скоро ваш помощник вздохнёт свободнее. Кажется, вы ему что-то сломали?

— Ничего. Битая посуда два века живёт.

— А второй, — напряженно спросил Улле. — Какое будущее вы наметили ему? Я полагал, что именно Йегера вы готовите себе на замену.

— Франц прекрасен, — сказал доктор Зима. — Но он не учёный. Не «философ», как выразились бы вы, Мартин. На вашем месте, я бы поставил его во главе северной айнзацгруппы. Франц очистит захваченную землю от всего не нужного Райху. И если он отлично себя зарекомендует, — а так оно и случится, я уверен, — подумайте ещё на шаг вперёд. Подумайте о том, что на вашей показательной порке генерал Рупрехт был прямо напротив меня. С автоматическим восьмизарядным «Кригером» спецразработки «Ваффенфабрик». И вместо того, чтобы теребить ствол, как озабоченный подросток теребит свою пипиську, он сидел и наблюдал за моими танцами, сложив руки пустой кошёлкой. Наверное размышлял, в какой момент стоит начать аплодировать. Просто подумайте об этом, Алоиз!

Он с отвращением крутанул на пальце дамский пистолетик и сунул его лидеру.

Сплошная стена раскололась, обнаружив скрытую панель. В освещённом проёме застыли белые фигуры.

— Вам пора, Айзек! — сказал Райс. — До скорой встречи. Будем держать за вас кулачки.

Уже на пороге Кальт обернулся. В ослепительном свете яростных электрических солнц его высокий силуэт казался переломленным надвое, как стеклянная палочка, опущенная в воду.

— Хайль, Йорген! — сказал он. — Помните про адвент-календарь? Я не забыл. Просто положите туда пару шоколадок. Иногда приходится замедлить шаг. Не беда — можно ускориться потом. Вы не сможете меня перегнать, ведь ваше время у меня в кармане.

Белые тени обняли его за плечи, и панель тихо скользнула на место, закрывая проход в Комнату Сна.

Глава 25. Тоте

— Ко мне, Юрген! — ласково позвал лидер. — Прыгайте сюда, мой осиротевший норд!

Он похлопал по освободившемуся креслу, всё ещё сохраняющему вдавленность сиденья и спинки. Кальт не казался очень уж тяжёлым, но Хаген бы не удивился, узнав, что у него особые отношения с гравитацией. Слишком свежи были воспоминания о ботинке, без усилия сокрушающем кости, как будто те были сделаны из сахара.

Сахарный песок. Хр-русть — и вздребезги.

Сам Хаген чувствовал себя практически невесомым. Голова напоминала воздушный шар, надутый гелием. В этом ощущении не было ничего приятного: чувство парения сопровождалось тошнотой, мысли прыгали и лопались как пузырьки на поверхности застоявшегося озера, и где-то на обочине сознания подгулявший голосок выводил тоненькое «ла-ле-лу», сопровождая рулады кретинским хихиканьем.

Смешно? Да ничего смешного.

Болен. Отравлен. Внимание!

Перед внутренним взором возникли и закружились жёлтые треугольники, из тех, что расклеивали на столбах в окраинных районах. Опасность. Источник опасности находился слишком близко, потому-то и надрывалась сирена, и мир выглядел так, словно его раскрашивал художник, страдающий дальтонизмом и врождённым слабоумием.

— Сыграем в «скат»? — бодро предложил Алоиз Райс. — Скоротаем полчасика. А больше и не потребуется. Карты у меня с собой. Присаживайтесь, мастер, вы нужны для компании! Вернер вне игры. Первого сдающего определим жребием. Не стесняйтесь. Запросто, по-приятельски, как сельди в жестянке, а?

— Я не умею, — солгал Хаген, неловко пристраиваясь на краю.

Скользкая пластиковая поверхность источала холод. Благодаря мерцанию света создавалось впечатление, что от кресла до тайной двери, за которой исчез доктор Зима, протянулась полоска инея.

— Ай-яй-яй, — лидер укоризненно покачал головой. — Вашим образованием явно пренебрегли! Ничего, мы вас научим. И в «скат», и в «ясс», и в «вист», и в «шафкопф». А как насчёт «Чёрного Петера»? Спорим, что оставлю вас с носом? Но чуть позже, чуть позже…

Он обозревал новичка с любопытством, за которым скрывалось что-то ещё. Это напоминало непристойное подглядывание в комнате, занавешенной сотнями пыльных полотен. Хаген чувствовал зуд и шебуршание маленьких лапок у себя под черепом. Он был почти благодарен боли, кусающей кожу в том месте, где её коснулось лазерное клеймо. Действие препарата, введённого Кальтом, почти закончилось, и возобновившееся жжение отгоняло сонливость, навеваемую суетливыми жестами лидера.

— Вы похожи на самородок. Не до конца обработанный кусок руды. Материал с неизвестными свойствами. Очень может быть, что доктор открыл секрет философского камня. Вам известно, что такое «философский камень», Мартин?

— Булыжник, которым наш спятивший гений разбивает лбы своим подчинённым? — предположил Улле.

Он ворочался, пытаясь найти удобное положение на скрипучей конструкции. Собранный из алюминиевых реек стул казался чересчур хлипким для такой массы. Хаген отметил, что райхслейтер предпочитал держаться подальше от лидера, рискуя вызвать его недовольство.

— Ну, вы-то уж точно не философ, — констатировал Райс. — Конечно, «лавочник» сказано слишком грубо, но… но не переживайте, и у вас есть полезные свойства. Хотя, конечно, Айзека вам не заменить. Увы! По правде говоря, я распорядился ввести ему двойную дозу. И кое-что ещё. Чтобы больше нас не расстраивал… Сегодня по его милости я потерял половину здоровья!

На последних словах его голос взлетел фальцетом. Улле взглянул исподлобья:

— Вы всё-таки решили испортить мое будущее имущество?

— У вас довольно норовистое имущество, Мартин! — едко заметил лидер.

— «Дорненкрон» токсичен!

— Знаю, знаю. Мне очень жаль, — сказал Райс, постепенно успокаиваясь. — Но он чертовски вынослив, наш милый дебошир. Я рад, что вы не боитесь сложных задач. Утром он вернется в «Моргенштерн». Позаботьтесь о том, чтобы сегодня ночью там были расквартированы самые надежные части.

Вернётся?

Ах, да, соглашение. И пять тузов в рукаве.

— У меня создается впечатление, что основная война намечается на южном рубеже, — с тяжеловесным юмором сказал Улле. — По крайней мере, потери уже налицо.

Он выразительно посмотрел на труп Гюнтера.

— Сами виноваты, — беспечно ответил лидер. — Нужно было действовать дипломатичнее. Берите пример с меня. Или с помощника, который за такой непродолжительный срок умудрился вызвать доверие у нашего несговорчивого доктора. Просто чудеса! Как вам удалось, подмастерье Юрген?

C аппетитом рассмеявшись, он потёр озябшие ладошки.

— Ваш предшественник закончил плохо. А вот вы пока держитесь и даже стали моим козырем в переговорах. Из этого я заключаю, что Айзеку нужны куклы. А нам нужны гарантии. И я знаю одного перспективного сотрудника, способного решить деликатную проблему без крови и шума. Так сказать, приготовить омлет, не разбив яиц.

Хаген зачарованно смотрел, как морщинистая лапка подползает к его колену. Доползла и сжала. И ничего страшного. Немного боли, немного анестезии, всё как всегда. Торжествующе сверкнули тусклые глаза, тонкие губы раздвинулись шире, в просвете блеснули фарфоровые шашечки зубов, когда Алоиз Райс подтвердил:

— Я говорю о вас, бравый норд. Именно о вас!

***

Время переминалось с минуты на минуту, томясь и передразнивая: шаг вперёд и два назад. Неуклюжие балетные танцоры в военной форме вынесли Гюнтера и навсегда затихшего охранника, подтёрли лужицы рвоты и крови — в воздухе сразу же распространилось приторное благоухание жасминового освежителя.

— Что я должен сделать? — спросил Хаген.

Звук проходил как сквозь подушку, глухо и безынтонационно.

— Ничего особенного, — успокоительно сказал Райс. — Что вы побледнели? Никто не собирается бросать вас в топку. Скорее уж в ледяную пещеру, — он хихикнул и посерьёзнел. — Есть две вещи, с которыми вы можете мне помочь. И обе касаются нашего доктора.

— Я должен его… убить?

— Ни в коем случае! — ужаснулся лидер. — Совсем наоборот. Вы должны…

— Позаботиться о нём?

— Именно. Вы понятливый малый, Юрген Хаген, приятно иметь с вами дело. Райх — прискорбно маленькое государство, мы все зависим друг от друга, и бывает, что дипломатия творит чудеса, восстанавливая нарушенные связи, исправляя то, что должно быть исправлено… Не так ли, Вернер?

— Не всегда, — ответил тот, кому был адресован вопрос.

Только услышав его суховатый, негромкий голос, Хаген понял, с каким нетерпением ждал ответа от создателя знаменитых излучателей, загадочного человека, знакомого лишь по изображениям на мониторах «Моргенштерн».

Про Вернера ходили слухи, один другого нелепее. Любая странность привлекает больше домыслов, чем липкая бумага — мух в летний полдень. Поговаривали, что у физика искусственная нога, а вместо левого глаза — экспериментальный оптический протез с функцией поиска по базе изображений. Что он ненавидит людей и потому никогда не выходит из «Куба». Что обе ноги — искусственные, и людей он ненавидит именно поэтому. Наконец, поговаривали, что ног у него и вовсе нет, не зря же камера настроена так, чтобы охватить лишь верхнюю половину туловища до середины груди, и никогда не опускается ниже.

Сейчас Хаген мог убедиться в справедливости пословицы про молву и свиней[1]. Ноги у Вернера имелись, и даже свои, но одна ступня — детская лодочка, культя, а не ступня, — была обвита сложной системой ремней и металлических трубок, врастающих прямо в тело. Что же касается мизантропии, то чтобы оценить толщину свиного сала, приходилось полагаться на первое впечатление.

Пустоцвет. Надменный вымороченный хлыщ.

На-уч-ник.

Все атрибуты стереотипного гения меркли перед ледяной сосредоточенностью, с которой физик взирал на мир сквозь стёкла затемнённых очков, и только выпяченная нижняя губа и набухшие складочки по углам рта смазывали впечатление, придавая лицу капризное выражение, слегка смягчённое фигурной профессорской бородкой. Высокий выпуклый лоб служил визитной карточкой выдающегося интеллекта, но ни одна из черт не говорила о том, что их обладатель склонен к душевным порывам. Так могла бы выглядеть чистая логика, озабоченная собственной внешностью до такой степени, чтобы догадаться обернуть шею шёлковым кашне — предметом одежды, о котором Хаген знал лишь понаслышке.

Однако напротив чистой логики сидела изрядно утомлённая, смердящая кабаньим по́том прагматика.

И у неё имелись претензии.

— Напрасно вы бросили свой проект на полпути, Вернер, — ворчливо сказал Улле. — Вам всего-то и нужно было продумать вопрос контроля.

Судя по накалу, с которым собеседники перебрасывались репликами, спор начался уже давно и с каждым витком набирал остроту.

— Я остаюсь при своём мнении, — отрывисто произнёс физик. — Вы видели результат. И это провал. Форсированная интеллектуальная и физическая подготовка даёт в итоге не сверхчеловека, а спятившую термоядерную бомбу со способностью к самообучению. Попомните мои слова, тут нужен не «Дорненкрон», а смертельная инъекция!

Они говорят о Кальте. Проект. Это он — проект…

— Ну-ну, — возразил Алоиз Райс. — Не будем забегать вперёд. И отбегать назад тоже не нужно. Всё это история, и давно уже быльём поросло. Мой бравый норд в замешательстве. Он не знает, чем мы обеспокоены. Видите ли, Юрген, доктор утверждает, что способен деактивировать периметр. И у нас есть подозрения, что он не лжёт. А как считаете вы?

— Деактивировать…

— Уничтожить программы-обработчики. Протоколы трансляции. Вывести из строя сами излучатели. У Айзека была масса возможностей внедриться в систему. И теперь он угрожает её взорвать, если я не предприму некоторые шаги… часть из которых весьма разумна, а часть просто возмутительна! И я спрашиваю себя, насколько велика вероятность, что он осуществит свою угрозу?

— Обычно он говорит правду, — ошеломлённо сказал Хаген.

Вот уж козырь так козырь! Потерпев поражение на шахматном поле, белый ферзь восстал, отряхнулся и выложил пиковый флеш-рояль.

Блеф или не блеф?

— Я не знаю…

— Мы тоже, — сказал лидер. — И потому нам пришлось прийти к соглашению. Я делаю шаг, и он делает шаг мне навстречу. И тут в игру вступаете вы, мой будущий обермастер. Какой головокружительный карьерный взлёт, какой успех! Если справитесь с двумя поручениями.

— Какими?

— Вы уже догадались, хитрец, — улыбнулся Райс. — Бравый парень, печальный джокер. Айзек не подпустит к себе никого. Кроме Йегера. И вас.

— Я должен…

— Проконтролировать, чтобы он выполнил обе части договорённости. Отключил систему самоуничтожения Периферийного Контроля. И закончил то, что мы начали сегодня. Именно с этой частью возможны сложности. Вам придётся проявить дипломатию и смекалку, чтобы доктор получил то, что ему причитается. А потом вы отдадите его Мартину.

— Вас проконсультируют, — сказал Улле. — В «Моргенштерн» уже направлена хель-бригада. Придётся действовать быстро, через несколько дней проблема должна быть решена. Если поймёте, что не справляетесь, сообщите мне, попробуем иначе. Но хотелось бы обойтись малой кровью. Что вы об этом думаете, мастер?

— Мне хотелось бы обойтись совсем без крови, — сказал Хаген. — Это возможно?

Он знал ответ и спросил лишь для проформы. Пиксельные рыцари на картинах выпускали друг другу кишки, воюя с обезьяньей природой и кальтовской необходимостью. Проклятая разница часовых поясов! Пока в Пасифике восходило солнце, в Райхе зажигали лампы с леденцовыми абажурами, прикрывали газетой, подсвеченной изнутри как волшебный фонарь, а потом законопачивали щели, перекрещивали окна бумажными полосками и затягивали их плотной тканью, скрываясь от огненных знаков, неумолимо выплывающих из небесной черноты.

Невозможно…

— Увы, — с сожалением произнёс лидер. — Но кровь должна пролиться на севере — не на юге! И именно Айзек сделает так, что её прольётся очень много. Ведь это его работа. Он же доктор!

— Ах, в самом деле, — тихо сказал Хаген. — А я едва не забыл.

***

Он внимательно выслушал все указания и всё-таки заблудился.

Немудрено — подвальные коридоры Штайнбрух-хаус походили друг на друга как больничные переходы — безликие, с равномерными секциями, помеченными литерами и цифрами, которые всё равно ни о чём не говорили. Направо или налево? Он ориентировался по звуку. Рокочущий трах-тах-тах фейерверка, приглушённый толстыми стенами, воспринимался скорее как вибрация, но издалека доносились голоса, и музыка, и громыхание железа от какого-то подъёмного механизма.

«Я убегаю. Дезертирую. Смазываю пятки салом». Он и вправду ускорял шаг, стараясь оставить позади воспоминания о Комнате Сна, о прозрачно-восковом лице, незрячих глазах («Закрой глазки — окажешься в сказке», — пошутил лидер, прикрывая никак не желающие опускаться веки своей шершавой, песочной ладонью) и о том, как доктор Зима застонал в забытьи, когда Улле хозяйским жестом положил руку на его татуированную шрамами грудь. «Это не моя война! Моя война впереди. Я должен её остановить — но как? Как? Шпион и джокер Юрген Хаген. Прелестно!»

В одиночку остановить войну. А почему бы не выпить море? Не достать звезду с неба? — точь-в-точь такая же смарт-задача — заверит любой кайрос-менеджер.

«Как бы то ни было, утром мы все вернёмся в „Моргенштерн“, — при мысли об этом он испытал чувство облегчения. — Территория. Я выйду на Территорию и уж теперь никто не помешает. Никаких больше заспинных оруженосцев. Только Мориц и пара надёжных ребят. А Кальт… он будет занят. Что-то подсказывает, что в ближайшие два-три дня доктор Зима будет очень занят, а вместе с ним и вся команда, до которой он только сможет дотянуться…»

Ох! Наткнувшись на выбоину в каменном полу, он оступился и подвернул ногу — давало о себе знать растянутое сухожилие.

И услышал шаги.

Мерные, ровные, тяжёлые — кто-то приближался, уверенно прокладывая дорогу среди коридорных ответвлений, ведомый компасом или внутренним навигатором, настроенным на выслеживание крупной дичи. Туп-туп. Такой чёткий стук могли издавать армейские ботинки, сделанные по спецзаказу, с шипованной подошвой и металлическими вставками для контактного боя.

Ах же, дьявол!

Хаген поспешно заковылял вперёд, не обращая внимания на стон натруженных мышц. Секция «L206». Влево или вправо? Какая разница? Туп-туп. Преследователь решил ускориться. Хаген побежал — сначала нехотя, вразвалочку, трусцой, потом быстрее, не оглядываясь, но чувствуя, как тот, за спиной, тоже переходит на бег.

Ах, чёрт-чёрт-чёрт!

Заметив лестницу, ведущую наверх, он едва не подпрыгнул от радости. Всё многообразие желаний свелось к одному — как можно скорее оказаться среди гостей, в безопасности. Вряд ли охотник станет нападать прилюдно. Беспощадный франц-сигнал нашёптывал «загони и убей», бормотал о тёмных углах, тайниках, пещерах, подвалах и лестничных клетках, о местах, в которых никто никогда не жил. Разминка закончилась. Дурные новости. Спарринг-партнёр неплохо подготовился: оснастил себя резервуаром неиссякающей ярости, которой Хаген мог противопоставить лишь растерянность и чувство вины.

Шансы? Ноль из ста.

***

Удивительно, но лестница вывела в Главную башню. Хаген привалился к стене, чувствуя как утекают последние силы, сведённые клубками мускулы дрожали так, что он не мог заставить себя отлепиться от опоры. Не важно. Он был в окружении людей, его толкали, на него смотрели, и кто-то уже выкликал настойчиво: «Юрген! Дуйте к нам!»

Подхваченный круговым движением, он сам не заметил, как очутился в гуще зрителей, окруживших знаменитых на весь Траум игроков в «Тарок».

— Да где же вы болтаетесь весь вечер? Держите!

Круглощёкий, сияющий Бертольт Леманн, бессменный куратор технологов «Кроненверк», торжественно вручил ему налитую до краёв безразмерную пивную ёмкость, увенчанную шапкой нереально красивой синтетической пены.

— «Штайнбир». А чего такой квёлый? Вас ещё должен поздравить лидер.

— Меня уже поздравили, — сказал Хаген.

Ш-ш-ш… Оглянись, солдат!..

— Его уже поздравили, — подтвердил Франц, крепко обнимая сзади и отбирая тяжёлую кружку. — Дай-ка сюда! Вот так. Ему уже хватит, Берти. Смотри, какой он весёлый!

Хаген встрепенулся, но охотник оказался быстрее. Сноровисто избавившись от кружки, он притиснул добычу к себе, больно заломив руку соперника. Со стороны их возня походила на дружескую потасовку. Леманн добродушно кивал, тряся валиками жира, разделёнными щетинистой ниточкой аккуратно подстриженной бородки.

«Сволочь!» — простонал Хаген. Он выгнулся, силясь ударить захватчика затылком в челюсть, но Франц уклонился и выкрутил здоровую кисть так, что в запястье что-то хрустнуло, а всю руку пронизал игольно острый электрический разряд. Хаген обморочно вскрикнул. Перед глазами почернело, на коже выступил холодный пот. Вокруг звенели стеклом, смеялись, кто-то громко комментировал карты игроков, вызывая у тех взрывы непристойной брани.

«Хох, Йегер! — воскликнул гнусавый, сифилитический басок, вибрируя и удаляясь в сумрачные дали. — Твоё здоровье!» «Прозит! — со смехом откликнулся Франц. — Спокойно! — шепнул он, суетливо копошась за спиной, как будто доставая или передвигая что-то. Левый бок кольнуло — скосив глаза вниз, Хаген увидел блеснувшее лезвие. — Улыбайся, солдат! Не порти людям праздник».

— Не здесь! — попросил Хаген.

— Ну, конечно, нет, — согласился Франц. — Отойдём в уголок да потолкуем. Ты мне всё расскажешь! А потом я тебя немного порежу.

— Айзек тебя убьёт!

— Айзек он для меня! А для тебя он герр доктор, шеф, хозяин. Которого ты запросто слил, маленькое дрянцо!

— Кто тебе сказал?

— А мне не нужно говорить, — прошептал Франц, уткнувшись ему в макушку, раздвигая жарким дыханием корни волос. Лезвие вошло глубже, надрывая плоть. — Мне не нужно говорить, солдат, всё написано у тебя на лице. Не лицо, а энциклопедия, и чего там только нет. Я чувствую твои мысли. С каждым днём всё громче. Давай, смейся. Смех — лучшее лекарство!

— Сломаешь мне…

— Ещё бы. Ай, не повезло. Не сыграть тебе на клавикордах. Больно, да? Больно? Сейчас ему ломают мозг. Слышишь, как он кричит? Никто не слышит, кроме меня!

Он опять надавил, чем-то хрустнул, и Хаген поплыл, погружаясь в чёрные воды, безвольно обвисая в медвежьем захвате. Мир кружился и удалялся, и Леманн вопрошал уже с противоположного конца комнаты, узкой и длинной как телескопическая линейка.

— О чём вы там шепчетесь? Эй-эй, мастера! Чур не шептаться! Что там, что там… о чём там…

— О девочках, — насмешливый голос Франца звучал тоже издалека. Линейка продолжала раздвигаться, крестообразно раскладываясь квадрат за квадратом, парсек за парсеком, относя всё живое на край вселенной. — Мы с солдатом те ещё ходоки. Направо и налево, шмыг и в дамки! Да, солдат? Скажи «да», мой славный! Ах, какая жалость, гляньте-ка — упился в доску и сомлел.

— Должно быть, его заездила фрау Тоте, — хохотнул кто-то. — Она уже его искала. Счастливчик, а?

— Даже не подозреваешь, до чего ты прав! Всем-то он по сердцу, как волшебный талер! Кто положит в кошелёк, тому год сопутствует удача.

— Что-то твоему доктору она не сильно улыбнулась!

— Улыбнётся ещё, — процедил Франц. — Я уж постараюсь. Пошли, солдат, провожу, а то лестницы здесь крутые, не ровен час — свернёшь себе шею! Пойдём, мой приз, моя счастливая монетка!

Он стиснул вырывающееся тело, вгоняя нож наискось под нижнее ребро. Хаген захрипел, опрокидываясь назад, ослеплённый плюющими в глаза призматическими осколками тысячи солнц. Один из осколков угодил прямо в зрачок, и сразу стало темно и глухо, и барабанные перепонки сжались от давления воды, когда илистое дно стало медленно приближаться и в черноте забрезжили остовы затонувших кораблей…

Пасифик! Я не могу!..

Из последних сил он извернулся и, внезапно ухнув вниз, засадил плечом вполоборота, вкладывая в удар слепую и яростную мощь раскручивающейся пружины. Не ожидающий подвоха Франц откачнулся назад. Хаген толкнул ещё, отчаянно вывинчиваясь, скидывая с себя удушающий хомут и цепкие пальцы, защипнувшие одежду. Захват разомкнулся. Освободившаяся грудная клетка наполнилась воздухом. С резким выдохом Хаген сложился, заехал шишечкой локтя по чему-то твёрдому — о, какая боль! — и метнулся вбок и вперёд, расталкивая оторопевших мастеров.

— Вот же дерьмо! — изумлённо воскликнул Франц, бросаясь следом.

***

Шёл второй час ночи.

Точнее, шесть минут третьего. Шесть минут третьего дыхания, открывшегося после второго.

Самой тягостной и неудобной была необходимость сохранять тишину — опираться на стопу так, чтобы не заскрипеть подошвой, не шаркнуть о плиты — чуткие локаторы Франца улавливали каждый шорох. Он был совсем рядом — Хаген слышал его тяжёлую поступь, посапывание, шелест одежды — охотник не пытался скрываться. Время от времени он начинал говорить. А потом прибавлял ходу, и Хагену приходилось выжимать остатки сил, чтобы оставаться впереди.

Если он ускорится, я труп. И если нет. В любом случае.

Сейчас их разделял один поворот. И преследователь неуклонно сокращал расстояние.

— Йорген, — позвал Франц. — Остановись. Подожди своего капитана!

Хаген моргнул. Слёзы набухали сами, затуманивая обзор. Наверное, это и есть туннельное зрение. Тьма сгущалась по краям, скашивая взгляд, он мог видеть скачущие пятна, будто пришпиленные к сетчатке помпоны делали рывок, перекатываясь на новое место.

— Не беги, а то упадёшь. И не сможешь подняться.

Что верно, то верно.

— Мудак! — бросил Хаген через плечо. — Какой же ты мудила!

Франц засмеялся.

— Я тебя вижу. Солдат, я тебя вижу!

— Знаю, — сказал Хаген.

Он не стал оглядываться, заметив впереди кое-что любопытное. Лестничный подъём, отделённый приоткрытой дверью. Достаточно прочной, чтобы выдержать натиск. Конечно, всё это имело смысл лишь в том случае, если на обратной стороне была задвижка, или скоба, или крючок.

Если я побегу, то рассыплюсь. Если нет — он меня убьёт.

Он рискнул и побежал, и был вознаграждён рычанием Франца, глухо стукнувшегося в закрывшуюся перед его носом дверь.

***

Где же я? Заблудился?

Если верить внутреннему компасу, он всё ещё плутал где-то в Главной башне, ближе к переходу и, поднимаясь, этаж за этажом, отрезал себе пути к спасению. Франц остался позади, отделённый парой лестничных пролётов. Скачки с препятствиями. «Делаем ставки на победителя! Смотрите — вопреки прогнозам, вперёд вырывается тёмная лошадка, на полкорпуса обходит фаворита, но получает травму и рискует сойти с дистанции, так и не достигнув финиша…»

«Ублюдок, животное, чуть не сломал вторую руку», — подумал он опять, кривясь от жалости к себе и отвращения, вытекающего из собственной глупости. Идиотизма на грани фантастики. Безопасное место? Какой ещё нужно получить урок, чтобы понять, что в Райхе нет безопасных мест? Так просто, кр-рак и вдребезги. Входит в привычку. Цирковой номер, братья-акробаты: Гипсовое Чудище и Бесконечно-Ломающийся-Лунный-Йорген. Хрупкий как дрезденский фарфор. Что такое «Дрезден»? Где это? Ложная память.

Но я видел… Что я видел?

Взлетающие над башнями и башенками тонкие ажурные шпили, и бронзовых воинов Хофкирхе, золотые шары на крыше смотровой площадки Хаусманнстурм, потемневших от времени бородатых сатиров, подпирающих фасады Цвингера, лёгкие подвесные мостики с решёткой из двойных переплетённых ромбов… Был вечер, и в стёклах фонарей отражалось покрасневшее небо, и ветер, дующий с Эльбы, отдавал холодной осенней горечью…

Ведь это же не Пасифик?

«Я хочу вернуться! — прошептал он, чувствуя влагу на ресницах. — Пожалуйста! Верните меня обратно. Хоть куда-нибудь. Только прочь отсюда! Я больше не могу здесь быть!»

И словно в ответ — жестокая насмешка — услышал знакомое туп-туп, скрежет тракторных протекторов. Его личное привидение, взбесившийся командор Франц Йегер преодолел ещё один лестничный пролёт и намеревался идти дальше. Идти до конца. Заарканить тёмную лошадку и доскакать на ней до финиша.

А потом перебить хребет.

— Йорге-ен! Где ты, солдат?

Как близко!

«Да пропади ты пропадом!» — бессильно пожелал Хаген, прибавляя ходу. Левая рука висела плетью, он помогал себе правой — ещё не слишком ловкой, но уже, как выразился бы Кальт, вполне боеспособной. Вот только одной руки было мало. Разве что вложить в неё тот самый восьмизарядный «Кригер». Или пистолет-пулемёт «Штейр» с возможностью ведения непрерывного огня и автоматическим прицелом. Не помешала бы также наступательная граната… И какое-нибудь устройство для телепортации, когда вся эта музыка не сработает.

Если бы предоставился второй шанс, я сделал бы всё иначе. С самого начала!

«Жалеть о сделанном — обезьянья привычка, — предупредил знакомый голос, прочно обосновавшийся за левым плечом. Голос того, кто ни в чём себе не отказывал, руководствовался здравым смыслом и представлением о результате. — Не морочьте себе голову, эмпо-эмпо-техник!»

Все сожаления позже. Основная задача — дожить до утра, до пяти-сорока пяти, когда упрямый доктор Зима откроет глаза, вылезет из транспортировочной капсулы, шуганёт конвой, наградит парамедиков дрессированной шаровой молнией, сам сядет за руль и устремит чёрный бронефургон Улле прямиком в «Моргенштерн».

***

И всё-таки — где я?

Он двигался по сумрачным коридорам мимо занавешенных зеркал, среди теней, каждая из которых имела свою неправильность — слишком острый угол, дикий градиент, рассеяние, плотность… Все предметы стали неузнаваемы. Он вдруг забыл, как называется белое, продолговатое, вытянувшееся в углу, и проследовал мимо, брезгливо стряхивая со щеки липкую паутину сквозняка.

Холодно! Он подул и без удивления проследил за облачком пара, тут же растаявшим в темноте. Сквозь неплотно заклеенные окна просачивался лунный свет, образуя на стене ровные квадраты. Это тупик. Даже исчезновение шагов за спиной казалось закономерным, и с чувством, смутно напоминающим облегчение, он увидел впереди тёмную перегородку, заколыхавшуюся при его приближении.

Западня? Конец пути?

Осторожно отодвинув тяжёлую ткань, он скользнул в комнату и поразился уюту, варварскому тряпичному великолепию, застилающему кровать… Нет, не кровать, а ложе. Мягкое бархатное гнездо в багровых тонах, и тут же шёлк, и кружево, и шерстяная клетка, и негритянские маски в ковровых ромбах; и обязательная лампа с зелёным абажуром, стакан брусничного морса на прикроватной тумбочке, поблескивающая ртутная полоска поднимается по молочной шкале, преодолевая красные температурные отметки… Зелёный и красный — самый опасный. Не считая литеры L.

— Коллега. Милый-милый Юр-ген!

Он всё равно не мог защищаться, поэтому просто стоял, опустив голову, слушая надтреснутый колокольный звон собственного сердца. И стук каблучков — даже пёстрый, мохнатый ковёр не смог его заглушить. Хаген застонал: Тоте нежно обхватила ладонями его влажное от испарины лицо.

— Герр Хаген. Я дам вам конфетку. Не уходите от меня!

— Я не могу уйти, — сказал он отчаянно.

— Да вы и не хотите.

— Я бы хотел захотеть, — объяснил он. — Но не знаю, как.

Она рассмеялась, рассыпала звонкие хрустальные бусины.

— Вас опять кто-то мучил. Это Франц? Хотите — починю?

— Я больше ничего не хочу. Совсем ничего.

Но он соврал. Он никогда не чувствовал себя таким тяжёлым и плотным, и яростная пружина уже дрожала где-то в низу живота, рассылая вибрацию по всему телу.

— Раздевайтесь, коллега. Я вас осмотрю.

Тоте тормошила его как куклу, шарнирного деревянного ганса с дурацкой фарфоровой головой. Как марионетку. Как оловянного солдатика.

— Вы сжигаете людей, — сказал он, смотря куда угодно, только не на неё. — Меня… тоже?

— Какая мысль! — сказала она, забавляясь. — Да. Нет. Может быть. Вы будете красиво гореть, Юрген? Любите драмы? А доктор не любит. Но он уже спит и ничего не узнает. Тс-с-с! Когда кот уходит из дому — мыши танцуют на столе.

— Он мало спит.

— Очень мало. Но Улле ему поможет. Всё сложилось как нельзя лучше. Мартин, наш горный король, известный жадина. Спрячет у себя в крепости, на секретном этаже, в экранированной камере, куда запрещён доступ всем, даже лидеру, и…

— Позаботится?

— Правильно, позаботится. Он очень бережлив и не ломает вещи без необходимости. У райхслейтера нет фантазии, но уж в грамотном использовании ему нет равных. Вот увидите, Юрген, они ещё подружатся. Айзек любит учиться, а Мартину нравится оружие, которое делает наш суровый доктор Зима. Теперь он будет делать только оружие.

— Значит, это будет уже не он.

— Если вам оторвать лапку, Юрген, вы останетесь Юргеном? А если вторую? И опалить крылышки? С каждым разом вы всё прекраснее и при этом остаётесь Юргеном, моим любимым Хагеном. И Айзек останется Айзеком. Только с одной лапкой.

Потеряв дар речи, он позволил ей расстегнуть четыре пуговицы из пяти и только потом перехватил проворные пальчики.

— Откуда ты всё это знаешь?

— А разве мы уже выпили на брудершафт? Поцелуйте меня, Юр-ген, и получите возможность называть меня на «ты».

— И какое крылышко или лапку я при этом потеряю?

— Все, — сказала она очень честно, глядя на него своими лучистыми, пустыми, сияющими глазами, составленными из множества непрозрачных стёкол. — Но я не стану спешить, коллега. Будет приятно и почти не больно. Мы начнём сегодня, — озорной пальчик постучал его по кончику носа. — И продолжим завтра, — трум-пум-пум, множество холодных, щекочущих шариков покатилось по шее, обнажённой груди, рефлекторно втянутому поджарому животу, сведённому судорогой, как у молодой гончей… — и послезавтра… У нас много работы.

Она всё-таки избавила его от рубашки и провела губами по чувствительной коже над ключицами, нашла пульс и прислушалась, постукивая в такт и постепенно ускоряясь. И часовой механизм внутри разгонялся в ответ.

Ты — Фрейя, белая и острая, как ледяная кромка на заре. Слёзы твои — янтарь мёртвого моря. Дыхание твоё — шёпот горных вершин и питьё — звёздная роса, кровь серебряных эдельвейсов… Кровь? Да, именно кровь…

— Хорошо, — шепнула Тоте. — Так и есть. Не отвлекайся, Юрген. Не останавливайся. И не обращай внимания. Он ничего нам не сделает. Он опоздал.

Он?!

Тотен-рыцарь развалился в кресле у входа в очень знакомой позе нога на ногу, прищурившись, скрестив руки и прислонив голову так, чтобы наблюдать происходящее во всех подробностях.

— Не стесняйтесь, — сказал Франц. — Милая парочка. Блудница и предатель. Вы мне не мешаете. И я вам тоже. Тебе нужно было выбрать меня, солдат. Умер бы как мужчина. Она у тебя кое-что попросит. А я взял бы сам, не обеспокоив твою дырявую лунную совесть.

— Что?

— Пустяк, — сказала Тоте. — Не слушай его. Ты мужчина, Юрген, и пора бы тебе повзрослеть. Расстаться с игрушками. Сделай это, и Айзек будет тобой гордиться. Пиф-паф. Раз и два. Скажи «прощай», скажи «до свидания».

— Ну нет, — сказал Хаген, расширяя глаза как всегда, когда оказывался перед пониманием, внезапно открывшимся во всей своей омерзительной, болезненной наготе. — Нет-нет! Да вы что, с ума тут все посходили? Боже, нет!

— Бедный путаник, — отозвался Франц с оттенком сожаления. — Это же всякий знает. Сначала «нет-нет-нет», а потом «да-да-да». Так и работают в Райхе.

«Не обращай на него внимания», — посоветовала Тоте. Он думал, что это невозможно, но когда она начала двигаться, и гигантский маятник подхватил это медленное, плавное восхождение, оказалось, что то, что прежде казалось важным и серьёзным, больше не имеет значения, и разгорающийся огонёк в зрачках гипсового охотника не хуже пламени, облизывающего фитиль рождественской свечки. Выкуси, Франц! «Быстрее, — ломким голосом попросила Тоте. — Ты можешь?»

Он мог.

Теперь он мог куда больше, чем раньше — держать наготове несколько лиц, ходить через клетку и зигзагом, тратить и восстанавливать силы, принимать форму любого сосуда, скидывать слабую масть и до последнего беречь вскрытые козыри. Оставалась некоторая неуверенность в отношении пиф-паф, но глядя в сияющие янтарные глаза, Хаген не сомневался, что эти сложности вполне преодолимы.

Каждая живая вещь имела сигнал, кодированный импульс, звучащий на особой частоте. Теперь он мог слышать их все и слушал очень внимательно. И, ускоряя темп, шептал сорванным голосом:

— Да. Да. Да…

[1] Молва делает свинью жирнее, чем она есть (нем. посл.).

Глава 26. Глубокий поиск

— Когда-то здесь был фонтан, — торжественно напомнил Мориц.

Сальные рожки его волос были нацелены в небо, как антенны, проволочные извивы которых маячили на горизонте и уже изрядно натёрли глаза.

Ночью прошёл дождь, и пересохшая гранитная чаша наконец-то получила глоток воды. Поколебавшись, Мориц швырнул туда пфенниг. «Чтобы вернуться, — объяснил он. — Сделай так же, дурила» и, когда Хаген отказался, в сердцах обругал его паршивым жмотом и запустил вторую медяшку.

— Будешь должен мне пять марок, — сказал он мрачно. — За Рогге. За Ульриха. За проклятого клоуна Краузе. Гнилой ослиный корень! Так со мной и не расплатился…

Налетающий порывами ветер ронял одинокие капли. Мостовая Брунненплац блестела, словно натёртая мастикой. Каждый камешек дышал свежестью, а ближе к домам, укрытые влажной, прохладной тенью, почти незаметные в стыках и трещинах, зеленели тонкие дудочки мха.

Меня ждут… Или уже нет?

— Напалм, — сказал Мориц. — Соль и известь. Три простых правила: полить, поджечь и не дышать, пока смердит. Всё это обман. Что вы вытаращили глаза, идиоты? Нет здесь ничего. Всё не для нас. Слышишь, группенлейтер?

Он в сердцах плюнул в чашу фонтана, целясь в покачивающийся на водной ряби кусочек фольги. «Свиньи», — подумал Хаген, приметив горку смятых шоколадных обёрток, напиханных в щель под отполированной чужими задами и временем плитой ограждения. Зачистка. Себя бы зачистили, говночерпальщики. Зондеркомманда. Он представил себе лица — мятые, толстокорые, одутловатые, с гнильцой овощи, мефедроновую плесень, проступающую в углах полуоткрытых ртов, представил расслабленные, нарочитые движения, сиплые голоса, усталость землекопов после напряженного дня. Зигель любит сладкое. Все они сладкоежки, у каждого в кармане праздничный перекус: пластинки жвачки, бонбон, карамель, пастилки от кашля, лакричные палочки, мармеладные мишки «Гуммибер». А потом липкими пальцами — за огнемёты…

Я тоже буду. Да? Нет? Может быть?

Нет. Всё случится сегодня.

— Ещё никто и никогда не выходил на Территорию втроём, — заметно нервничая, произнёс Ленц. — Втроём, без оборудования. Группенлейтер, вы уверены?..

— Всё согласовано, — сказал Хаген.

Железобетонная ложь. Поди-ка опровергни.

Мастер вранья, а скоро стану обермастером. После того, как выпью море и достану звезду с неба.

— Оп-па-па, — протянул Мориц, обжигая его проницательным взглядом. — Значит, согласовано, безымянный Хаген? А мне-то что ж, я танцую с тобой. Ты, говорят, любимчик доктора Зимы. А ещё говорят — он приехал здорово не в духе. Тик-так, э? Я танцую, ты ведёшь, и если оступишься — я тебе не завидую. Он вырвет тебе сердце и расплющит яйца. Веришь?

— Да, — сказал Хаген. Ледяные пальцы сжали горло изнутри. Он прокашлялся и хрипло повторил: — Да. Верю.

И на этот раз сказал железобетонную правду.

***

Вымерший рассветный город встретил их тишиной.

Хаген обнаружил, что отвык от настоящей тишины — без надрывного воя сирены, бормочущих голосов, трансформаторного жужжания и гудения направляющих линий, щёлканья стрелок и костяного перестука разгоняющегося курьерского поезда. Шарканье шагов не в счёт.

По пунктиру из фантиков и упаковок от концентратов — траумский аналог хлебных крошек — они проследовали по маршруту последней группы. Наталкиваясь на кусок очередного свинства, Ленц неодобрительно качал головой, его симпатичное юношеское лицо розовело от быстрой ходьбы и укоризны.

Квартал за кварталом. На одной из крыш Хаген заметил флюгер. Тэ-образная перекладина острым концом указывала на север, хвостовым же оперением — на условный юг. С каждым порывом ветра жестяная «Т» совершала полный оборот вокруг своей оси и вновь нацеливалась на север. На Пасифик.

Север — это Пасифик, а «Т» — это Тоте.

По невидимым с земли струнам резво скользили облачные чётки. Каждый шаг — бусина: «М» — математика, «Р» — пектрин, «Н» — это рак… бог знает почему, в письме об этом, конечно же, напишут, как и о том, что «L» — это «Leben», какая издёвка, каким извращённым воображением надо обладать, чтобы додуматься назвать так… что? Выдержку в справочнике? Картинку в букваре? Каждая буква что-то да значит. Например, «R». Но «L» ничем не лучше, а, может быть, даже хуже…

А «Т» — это Тоте.

***

Очнувшись после кратковременной чёрной паузы, он обнаружил, что лежит лицом вниз на скрипучей тахте, практически массажном кресле, разложенном на две половины. Он был полностью одет, но бос — ботинки валялись в противоположном углу, в куче такой же бесхозной обуви. Со стоном повернув голову — «крак! — ох, боже мой, — крак-ка-тук!» — закряхтели позвонки, — наткнулся взглядом на леденец в прозрачной обёртке. Химически розовый, безупречно гладкий съедобный фиал с цианидом, ретровирусом, серной кислотой… Шутка. Подарок на память.

Принеси мне свои игрушки…

Фарфоровые головки. Теперь он был уверен — чёрная пауза была не такой уж чёрной, он точно видел запавшие щёки Марты, выписанные мастерскими штришками мягкие тёмные пряди, завиток изящного уха с капелькой серёжки, и, конечно, Лотти — яблочный, чуть подувявший налив, девичий румянец. Игрушки.

Всего лишь.

«Оставьте меня в покое!» — мысленно взмолился он, до того неприятен, холоден был рассвет, до того не вовремя он наступил и требовал действий, а какие могут быть действия, когда лежишь пластом и голые пятки студит позёмка, вьюжит по спине, заметает следы… туп-туп… где Франц? Пропал. Все пропали. «Я тоже пропал». Он начал было погружаться, но тут электронный таймер беззвучно пробил пять-сорок пять, и разбросанные по углам статуи ожили, завозились, кто-то заперхал горлом и вот уже томный, с педерастическим мяуканьем голос настойчиво затребовал коньяка, в полутёмном арочном проёме шмыгали туда-сюда исполнительные тени, и за плечами поникшего «А» уже виднелось тикающее «Б», ведь в освещённом синими лампами стерильном морге Сторожевой башни прикованный к стенду личный сотрудник лидера, золотой выпускник Хель, доктор Айзек Кальт пошевелился и сделал глубокий вдох…

***

— Псс-т, группенлейтер!

— Я не сплю!

— Если уж мы заговорили о любви, то я обожаю свой «Фламменверфер», — сказал Мориц. — Но было бы куда лучше, если бы он тащил себя сам.

Он сердито тряхнул ранцем. Загремели баллоны.

— А кто говорил о любви? — рассеянно спросил Ленц.

Они опять проходили мимо стадиона. Вознесённые в небо решётки прожекторов медленно разворачивались следом, и на узловатом холсте бетонного забора кто-то неумело намалевал чёрной краской распахнутый глаз с толстыми ресницами. «Не скрыться, не уйти. Лошадки на карусели. Сделали полный круг и вернулись к началу. Райген, райген».

Везунчик, волшебный талер. Счастливчик, а разве нет? Левая кисть по-прежнему висела тряпкой, перочинный нож Франца оставил саднящую скважину в боку, но, по крайней мере, в крови не циркулировало загадочное «вещество В».

Зато там было что-то ещё.

Что-то…

— Я говорил, — сказал Мориц. — Где ещё потрендеть о любви, как не на Границе? О любви, о верности, о всяких таких вещах, при упоминании которых чувствуешь себя как скотина после купания. Высокая материя, слыхал? Порассуждаем о высоких материях. Раньше этим занимался Эберт, но теперь и он спёкся, последний прыщавый романтик. Остался только я.

— И я, — добавил Ленц застенчиво.

— И ты. Два последних кретина. А как насчёт поводыря? Видок подходящий. Как будто его шибанули этой самой любовью по голове. А, группенлейтер?

Два романтика в прорезиненных комбинезонах скалили зубы, морщили носы в невесёлых ухмылках. От одного зверски несло бензином, второй благоухал одеколоном как парфюмерная корзина, и оба напряженно ждали ответа. А в Пасифике цвели акации, над их поникшими мотыльковыми крыльями вились пчёлы, смахивая щетинками брюшек золотистую пыльцу. Любовь. Самое для неё время.

— Всё это фикция.

Любовь — это боль. Прожжённая дыра в сердечной ткани. Любовь начинается на «Т». Не на «L» — на «Т».

Всё в мире начинается на «Т». Ею же и заканчивается.

— Да-да, — буркнул Мориц. — Фикция, как же. Молодец. А теперь иди и поцелуй доктора в тик-так. Слушайте, слушайте: безымянный солдат и его теория сволочизма! Пополнил копилочку-то? Говорят, видел Вернера? Вживую, как меня.

— «Говорят»! — вяло повторил Хаген. Визгливый голос резал по ушам бензопилой, не давая сосредоточиться на главном, поймать ускользающую точку, вокруг которой завивались оборванные концы воспоминаний. — Не человек, а мешок со сплетнями. А… а что ты знаешь о Вернере? — спросил он, внезапно ощутив жгучий интерес.

— А ничего, — мстительно ответил Мориц. — Что я, пешка, вообще могу знать? Так ведь, мой капитан?

Он избоченился, взглянул темно и искоса, как бойцовый петух перед тем, как клюнуть.

— Ну, пошло-поехало, — с досадой сказал Хаген.

Он никак не мог собраться с мыслями, найти сердцевину самого себя — на её месте хлопала обрешетившимся краем чёрная прореха, сквозь которую свободно, туда-сюда, гулял обездоленный ветер. Какая тоска! А виной всему, конечно, был этот чумазый, ободранный, громыхающий железом, бледный и тощий, как конская смерть, потомственный штурмовичок из Дендермонде. Из Силезии. Из откуда бы то ни было.

— Его формировал Вернер, — тихонько сказал Ленц. — Шефа. Ты как-то рассказывал…

— Его формировал райх, — возразил Мориц. — Где одно, где другое, понемножку-помаленьку, ну и напоследок — Хель. А ещё напоследок он продолжил учиться сам. Это был какой-то особый проект, Вернер его начал. И не закончил. На полпути решил, что всё пошло криво, чего-то испугался, поковырял в извилинах у своего ученика, обездвижил и сдал в Визенштадт для утилизации, они там как раз изучали процессы на живом мозге. Умора. Говорят, препаратора чуть инфаркт не хватил, когда материал открыл рот и разложил им по пунктам, где и как они дали маху. Операция-то была показательная, в присутствии лидера…

— По-твоему, это очень весело? — сказал Хаген, едва сдерживаясь. — Твой анекдотец. Лопнуть от смеха, да?

Он и в самом деле чуть не лопнул — хватанул воздуха, перезагрузился и завис, пытаясь уложить в голове, кирпичик на кирпичике, чередуя то, что знал, и новое, проливающее свет на мелочи, но так и не дающее ответа на вопрос: как же они, эти двое, после такого годами могли работать вместе, бок о бок, смотреть друг другу в глаза…

— По-моему, ты очень странный группенлейтер. По-моему, у тебя эмпо высотой с гигантский ослиный хрен, приколоченный к вершине Цугшпитце. Просто неприлично торчащий эмпо.

— Ну так валяй — донеси на меня, остряк!

— Непременно, только чмокни меня в выхлопную трубу!

Пряничные домики с пожарно-красными крышами подтянулись ближе, чтобы наблюдать за ссорой Гензеля и Гретель.

Оп-па-па.

— Эй, — встревожился Ленц. — Группа, вы чего?

— А ничего! — огрызнулся Мориц. — Мне нравится… чёрт, да я просто млею, когда невесть откуда спозаранку заявляется чистоплюй-научник с ведёрком принципов. Мастер Юрген! Какое светлое лицо, какие чистые ладошки — ни харчка, ни пятнышка! Пьёшь по утрам радугу и умываешься росой? Взглянешь — и впрямь решишь, что из другого теста. А нет, из той же дряни, что и остальные!

— С цепи сорвался? — спросил Хаген. Кровь бросилась ему в лицо, а пальцы наоборот заледенели. — Я ничего тебе не сказал!

— Ты посмотрел! — пронзительно прокричал Мориц, вытягивая шею и всплёскивая широкими, подобранными гармошкой рукавами-крыльями. — Ты ничего не сказал! Ты ходишь и смотришь, как будто знаешь что-то ещё, и это знание даёт тебе право смотреть на меня как на дерьмо! Ну, давай! Назови меня пешкой и дай по роже! Ты это уже делал, мой капитан!

Делал… что я делал?

— Не могу, — сказал Хаген. — Франц поломал мне руки.

Ноги подкосились и он опустился в пыль, обхватив колени и уткнувшись в них головой. Тишина окутала его сверху донизу. «То-то-то-те, — выстучал мотор, постепенно затихая. — То-те. То-те»…

— Приехали, — сказал Мориц обескураженно.

Было слышно, как он устраивается рядом, погромыхивая жестянками, возится, булькает, кряхтит и чмокает, как старый вампир. Потом в сжатый кулак Хагена ткнулось что-то ледяное, влажное.

— Пей.

По-прежнему зажмурившись, Хаген сделал глоток, поперхнулся и зашёлся в жесточайшем кашле. Огненный спирт очистил и осушил нутро, испарив все источники подземной влаги.

— То-то же, — заключил Мориц с удовлетворением. — Фикция. Сам ты фикция!

— Может, повернём назад? — предложил Ленц. — Пока не поздно, а?

Седой туман стелился между стенами домов, огибая прижавшиеся к ним фигуры, призрачные барельефы, выступающие из камня подобно рисунку-ловушке, карандашному контуру в детской книжке, где среди множества путаных линий нужно отыскать фрукт или животное. Босая женщина прижимала к себе свёрток или узелок, который всё равно отберут. Крестовины оконной решетки отпечатались на её лице, а сквозь очертания плоской груди просматривались вдавленные поперечины кирпичной кладки.

— Поздно, — тихо произнёс Хаген, так, чтобы его не услышали те, за спиной, нашедшие укрытие в тенях, желобках, впадинах, переплетении труб, затемнениях оконных стёкол. — Как же вы не поймёте! Уже слишком поздно.

***

— Что-то не так, — сказал Мориц.

Он принюхивался, держа курносый нос по ветру. На правой щеке темнело двудольное пятно, похожее на восклицательный знак.

Не так. Какая-то неправильность, ощущаемая даже кожей, даже если закрыть глаза — Хаген почувствовал её ещё до того, как заступил за рогатки второго периметра, и теперь каждая клеточка, каждая обособившаяся частица его тела содрогалась в пароксизме возбуждения, ужаса и какого-то необъяснимого узнавания. Он мог предсказать следующий шаг, свой и чужой. «Кто ведёт?» — произнёс он беззвучно и тут же, с миллисекундным запозданием услышал:

— Кто ведёт?

Ленц крутил головой, озирая плоские грани крыш с выступами печных труб, извергающих в небо чёрный, жирный дым с ошмётьями сажи.

— Какой-то кретин, — ворчливо откликнулся Мориц. Он ещё сохранял подобие самообладания, но вздёрнутая верхняя губа приподнялась, обнажив мелко постукивающие собачьи зубки. — Выбор-то небогатый. Слышите вы, клоуны? Какого ёкселя мы здесь ищем?

Письмо. Летучую весточку, преодолевшую все заслоны. Глоток живой воды.

— Одну вещь.

— А, ну с таким-то описанием мы махом её найдём.

Они бесцельно топтались в центре бетонного пятачка, окружённого кирпичными стенами, угрюмыми, глухими затылками домов, внутри которых бурлила неведомая огненная жизнь, вырывающаяся наружу клубами вонючего дыма. «Наверное, именно так выглядит центр по утилизации, спроектированный инженерами Улле. Компактный крематорий с пропускной способностью двести человекоединиц в час, — подумал Хаген. — А это его отражение. Мы все здесь — отражения».

Отражения и отражения отражений. На мгновение он почувствовал себя бесплотным и испугался ещё больше, но дунул ветер, посыпалась сажа, и всё вернулось на круги своя — тяжесть и кручение в животе, постыдная дрожь мышечных струн. В попытке унять ходящую ходуном челюсть, он с силой провёл по подбородку и укололся о свежую поросль. «Когда же я в последний раз брился? Вчера утром?» Вчераутро было такой же фикцией как завтравечер. «Что-то не так, — подумал он и опять, с запозданием осуществляя его прогноз, Ленц согласился:

— Что-то не так. Где мы вообще?

— В полной заднице, — предположил Мориц. — Я знаю с полсотни смачных историй про задницы, тылы и афедроны, но именно сейчас мне хочется мухой убраться отсюда. Слышишь, Юрген? Выбирай направление. И всё-таки, что бы вы там ни говорили, а мы сошли с курса! Вы только гляньте на небо, в эти мерзотные облачные бельма!

— Меня сейчас вывернет, — слабо сказал Ленц. — Перестань, пожалуйста!

Что-то не так. Хаген обратил взгляд вверх и с содроганием опустил глаза. Облачные бельма — иначе не скажешь — таращились сквозь истончающуюся клеевую хмарь, сквозь которую просвечивал багрянец. Жутковатое зрелище. Действительно укачивает. Он глотнул насухую, чтобы унять спазм, перехвативший гортань шерстяной лентой. Вспомнились гуси, фаршированные яблоками, натёртые солью, набитые травами, пальцы пропихивают пучок прямо в раздувающееся гусиное горло…

Бетонная плита под ногами дрожала, что-то изнутри пробивалось на поверхность, мощными толчками раздвигая подземные пласты. При каждом толчке Ленц переступал на другую ногу, опасливо поджимая ту, на которой стоял раньше.

— Я чувствовал себя так паршиво только один раз, — признал Мориц. — Когда меня угораздило попасть в сопровождение доктора Зимы. Один-единственный раз.

— Он тоже выходил на Территорию?

— Э, — уныло сказал Мориц. — Однажды он попробовал. Я там был, и это были самые дерьмовые секунды моей жизни. Всё равно, что сесть в мясорубку и чертовски быстро крутить ручку. Видал? — он постучал по груди. — Территория. У них несовместимость. Особые счёты. Так вот, перед тем, как всё началось, я чувствовал себя примерно так же.

Он скорбно покачал головой.

— Точно так же.

— Прелестно, — с горечью сказал Хаген. — Почему бы тебе просто не развалиться поперёк двора, положив медяки на веки? Не продудеть похоронный марш на губной гармошке?

— Могу и замолчать. Как прикажешь, группенлейтер.

Группенлейтер. Официальное лицо. «Что же мы делаем?» — спросил себя Хаген и внезапно это «мы» обратилось в «я» — «Что же я делаю?» Письмо. С какой стати он решил, что будет письмо? Где Пасифик, а где Территория. Там, в безопасном месте, эта связь казалась весьма вероятной, более того, какой-то внутренне правильной, но здесь всё выглядело и ощущалось совсем иначе. Ловушка? Территория заманила его в ловушку, а он повёлся, и повёл за собой группу, пусть это всего лишь двое и один из них — Мориц, но как ни крути, за их жизнь отвечал именно он, мастер, эмпо-группенлейтер, хрен моржовый.

«Я — моржовый хрен», — подумал он, и понял, что так оно и есть. Горькое откровение. Оловянные солдатики сунулись в пекло за оловянным капитаном. Полуденный жар, ртутный кризис. Тает-оплывает свечка, оловянное сердечко. Письмо. Нет никакого письма. Нет и не было.

— Уходим, — принял решение он. — Немедленно!

— Хоп-хоп, — отозвался Мориц. — Алле-оп. Пристегните ремни, мы взлетаем.

И они взлетели.

***

Клик-клак.

— Сыграем в «вопрос-ответ»? — предложил Мориц. — Кто продуется, покупает билеты в Цирк. Начинай, Юрген!

— Ладно, — сказал Хаген. — Ты хотел стать огнемётчиком. И стал.

— Вот и нет, вот и нет, дурила! Я хотел быть в небе. Откладывать яички на вражеских полях. Стать экспертом, как Буби! Я окончил авиационное училище в Гатове и налетал чёртову пропасть самостоятельных часов в люфт… «Люфтганзе», да? — и всё чтобы потом какой-то прыщавый василёк-гефрайтер сказал, что я не подхожу. Слишком нервный. Я! Вашу мать, разве это не то, что называется «боевой наступательный дух»? Я… я…

— Это что, шутка? — спросил Ленц после длинной паузы.

— Она самая. Хоп, алле-оп, тупицы, мой вопрос. Юрген, ты действительно Юрген?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, ты подменыш. Дитя тролля. Тоже шутка. Смешно?

— Нет.

Их голоса гулко катались по подземному тоннелю и возвращались с прибавлением. Эхо тут было просто потрясным. Если громко крикнуть «Бу-га-га!» — докатится хоть до Фридрихсхафена.

Хаген знал, куда идти. Группу инженеров водили по цехам горного завода «Миттельверк», а он затесался с ними, хотя ни черта не понимал в ракетостроении. Да и мог ли он, уроженец Пасифика, разобраться во всей этой военной машинерии? Так, по мелочи — в основных тоннелях производится монтаж монументального тела ракеты, в поперечных штреках полосатики суетятся над изготовлением, испытанием и контролем подсборок, запасных частей, аппаратов, и над всем этим — жёлтые и белые приплюснутые лампы, безразличные к смене дня и ночи. А под ногами — рельсы.

Конец пути.

— Пс-ст!

— Я не сплю, не сплю!

— Не спи, — предостерёг несостоявшийся лётчик. — А лучше дай повести другому. У тролльих подменышей зубы острые как шилья. Улыбнёшься — и сказке конец. Так что ты лучше не улыбайся, безымянный Хаген.

***

Теперь вёл Ленц, последний романтик.

Широкоствольные деревья шумели пластиковыми листьями, звенели кронами, а нижние, молодые, сочные ветви склонялись над скамейкой, осыпая землю вокруг зелёными ушастыми вертолётиками. Привлечённая их одуряющим весенним ароматом, прилетела оса, сделала круг и приземлилась на свой осиный аэродром. Мориц засмеялся.

— Что?

— А её взяли. Экзамен на хильфсманна сдан.

Если отвлечься от глянцевой плёнки на лиственной кожице, пренебречь витыми проволочными антенами, торчащими из осиной головы прямо над полукружьями сложных глаз, поблескивающих и больших, словно зачернённые очки авиатора; если не учитывать явно искусственную природу песка — шурп-шурп… — и сосредоточиться на ощущении тепла и тяжести, плавной раскачки сквозь скрип рессор, покалывания сотни крошечных лучиков, проникающих сквозь древесную мозаику, можно представить, что уже попал в Пасифик или, по крайней мере, приближаешься к нему.

— Хуже всего…

— А?

— Начинаешь думать о всякой ерунде, — Мориц мотнул головой. — Я припоминаю тысячи имён, и мне кажется, что некоторые из них — это я, я прямо слышу, сейчас, если напрячь не слух, а внутри… как будто ушная или морская раковина и в её шелесте я различаю…

— Йорни, — сказал Хаген.

— Что?

— Так звала мать. Мама. Протяжно и жалобно, она пела мне колыбельную, а я плакал и она плакала со мной…

— А отец?

— Отец? — Хаген задумался. Двери памяти распахивались всё шире, увлекая за собой, и он почти без протеста оказался втянут в калейдоскопическое пересечение пространств, знакомых и полузнакомых, заселённых призраками и событиями, существовавшими лишь в возможности.

— Йорг. Коротко и сильно, он любил, когда сильно, и хотел сделать из меня что-то такое, чем я бы никогда не стал сам по себе… тем, что он считал лучшим. Он всегда знал, как лучше. Йорг и всё тут. А у тебя?

— Мой отец обгулял местных девиц и смылся, пока его не подвесили за корягу. Тот ещё затейник был. Или не был?

Мориц засопел, подтянул лямки ранца, забренчав баллонами со сжатым водородом и огнесмесью.

— Эй, дурила, о чём мы говорим? Какие отец и мать? Мы с тобой выползли из Саркофага. Местный продукт, гарантия качества.

Только не я.

Слушай морскую раковину…

Зелёное шелестящее море окружало со всех сторон, прохладный, пропитанный влажным травянистым, мшисто-дубравным духом шёлк, фетр, силикон, полиуретан, десятки оттенков и материалов, с успехом заменяющих природные. «Подменыш», — подумал Хаген, но теперь слово не показалось ему обидным. Просто констатация факта. На такое не обижаются.

— Рыцарский крест с дубовыми листьями! — мечтательно произнёс Мориц. — Я хотел его получить. Намалевать имя своей невесты на кабине истребителя.

— У тебя же нет невесты, — напомнил Ленц.

— А это второе желание! Но ни одно не сбылось. Зато я попал в Силезию и ни о чём не жалею. Ах, чёрт возьми, чего мы там только не вытворяли! Однажды я задрал столько юбочек, что чуть не смозолил конец. Хах! А знаете, как делается бутерброд с сардинкой? Укладываешь ублюдков в яму, слоями, ноги к голове, а потом тягачом…

Шурп-шурп…

— Отойди! — попросил Ленц. — Не погань мне тут всё!

Его молодое лицо выражало тревогу и брезгливость. Он даже замедлил шаг, чтобы оказаться подальше от напарника, который насмешливо прищурился вполоборота:

— Можно подумать, ты не таков, солдат?

— Я ничего не знал.

— Ой ли, ой ли!

— Я ничего не знал, — с нажимом повторил Ленц. — Мы все ничего не знали. А когда узнали…

— То всё осталось как прежде, верно? — Мориц хлопнул по брезентовым бокам. — Всё осталось, как прежде, и вы делали пиф-паф, и жгли деревни, и точно так же трамбовали сардинок гусеницами танков, зажимая носы и бормоча о расовом туберкулёзе. Так, моя принцесса? Слушайте, вы, фокусники, эмпо-чистоплюи! Меня от вас воротит. Когда я выйду за периметр, то опять всё забуду, но сейчас я знаю, что я есть, и ни о чём не жалею! А ты, плутишка группенлейтер, что есть ты? Каких ты войск, солдат?

— Я не солдат!

— Нет? Ну, хорошо. Тогда начистоту. Зачем ты нас сюда позвал?

— Я хочу кое-что взять, — признался Хаген.

Он ждал бурной реакции и, конечно, дождался. Чумазая Гретель воззрилась в недоумении, а потом, когда пришло понимание, изменилась в лице, свистнула и выразительно покрутила у виска.

— Совсем сдурел? Взять кое-что с Территории? Взять что — щепотку проказы?

— Письмо.

Вот и сказано. Карты вскрыты.

— Письмо, — повторил Мориц, как бы опять не понимая. — Письмо. Кому?

— Мне.

— Тебе. Тебе…

Он опять длинно, переливчато свистнул.

— Безымянный Хаген, чистые ладошки! Обсосок хренов! Тебе понадобилось письмо, и ты потащил нас сюда, в эту мозголомку, только чтобы взять долбаное письмо, которое адресовано тебе? Эй, группенлейтер, слово «группа» тебе ни о чём не говорит?

— Я…

Земля зарокотала. Этот утробный звук напоминал отрыжку великана, пищеварительное крещендо, тотчас же отозвавшееся невыносимой сернистой вонью. Шурп! — сказал песок, с глухим свистом исчезая в трещинах, расколовших тропу на ровные плиточные сегменты.

— Что это? — с благоговейным ужасом спросил Ленц.

В конце аллеи с грохотом повалилось дерево.

— Господи боже, что это?

— Плохие новости, друг, — отозвался Мориц. — Нас привели сюда умирать.

Он повернул голову. Во взгляде, устремлённом на Хагена, смешались презрение и обречённость.

— Скажи спасибо своему капитану!

Глава 27. Письмо

Дымящееся, исходящее жаром зеленовато-жёлтое марево клубилось перед глазами.

От него запотевали стёкла и забивались фильтры, оба индикатора надрывно пищали, а открытые участки кожи, подвергшиеся воздействию ядовитых паров, немилосердно дёргало, жгло и щипало. Даже не требовалось сверяться с газоанализатором, чтобы понять, что это…

— Борб, — пробубнил Мориц. — Борб! Бл-блр.

Вытянутое рыло противогаза превратило его в инопланетного жителя. В резинового муравья с гофрированным хоботом, исчезающим в холщовом подсумке. Инопланетный муравей показал куда-то в сторону, а когда Хаген пожал плечами, сделал неприличный жест. И лишь потом сообразил включить микрофон.

— Хлор. Мать твою, хлор!

— Угу.

Сцепившись за руки, они побрели вслепую, рискуя угодить в новую ловушку, но любая ловушка представлялась более желанной, чем потная душегубка, в которой они нежданно-негаданно оказались. Треснувшая по швам земля извергала нечистоты, дурной воздух, дрожа, поднимался к небу, слоясь и распадаясь на фракции. Кругом сипело и клокотало. Опустив голову, Хаген продвигался вперёд, борясь со спазмами, скручивающими пищевод. «Только не сейчас! — мысленно взмолился он, когда горький желудочный сок выплеснулся на корень языка. — Ради Бога, пожалуйста! Не сейчас!» Последняя четверть часа слегка сместила приоритеты, но всё-таки не хотелось выбирать между летучим отбеливателем, разъедающим ноздри, и смертью от удушья в собственной блевотине.

Кажется помогло. Вот только надолго ли? Он споткнулся, и Мориц, каучуковый боевой муравей, опять загудел что-то сердитое, неразборчивое, наверное, изощрённые марсианские ругательства. Он всё твердил, повторял, всё настаивал — «д-ди», «д-ди»… «Что-что?» — переспросил Хаген. «Д-ди! — с отчаянием прожужжал муравей, дёргая его за локоть. — Д-ди! Идит! Д-дит!»

Выводи! Выводи, идиот!

Ах, да!

Совершив невероятное усилие, он перетасовал карты и с невыразимым облегчением увидел, как светлеет, очищается горизонт, окольцованный круглыми иллюминаторами противогаза. Газоанализатор издал сверчковый стрёкот, агональное подмигивание индикатора сменилось ровным голубым свечением. Теперь можно было разоблачаться и дышать — о, Боже! — широко, свободно, полной грудью, полоскать горло и нёбо прохладным свежим ветром, уповая на то, что Территория не предложит какую-то новинку за пределами своего обычного диапазона — сернистый ангидрид, аммиак, фосген…

— Спасибо, что не «лост», — сказал Мориц, отдуваясь и размазывая грязные дорожки пота по мокрому, распаренному лицу. — Вот в прошлый раз…

Он осёкся.

— Где мы? Ленц?

— Здесь, — откликнулся Ленц устало. — Но это не моё.

— Юрген?

— Не знаю.

Возобновившаяся тишина, пришедшая на место кастрюльному свисту и бурлению преисподней, была настолько полной, что в ней можно было утонуть. «Где я?» — переспросил у себя Хаген и не обнаружил ничего — ни названий, ни координат. Двери памяти затворились. Он был один, поглощённый и частично переваренный чуждым организмом, безымянная клетка, инородное тело в окружении насторожившихся макрофагов. Не совсем один — рядом копошились ещё две клетки, он чувствовал их тепло и смятение.

Опрокинутое небо смотрело на них двумя неяркими солнцами. В центре каждого диска медленно раскрывалось тёмное, жадное устье голодного зрачка.

— Чудно, — подбил итоги Мориц. — Мы заблудились.

Он растерянно поморгал воспалёнными веками и произнёс то, о чём Хаген боялся даже помыслить, но не мог оттолкнуть и потому подкрадывался к страшной догадке, как сапёр к динамитной шашке с дефектным взрывателем.

Короткое сочетание букв, знакомое всем солдатам, даже безымянным.

«Verm.».

Пропали без вести.

***

Этот развороченный перекрёсток трёх дорог, судя по всему, находился в центре какого-то провинциального городка, не так давно угодившего под бомбёжку. И не только. Почти каждый дом мог рассказать свою историю, используя в качестве иллюстративного материала ещё не затянувшиеся шрамы — следы пулемётных очередей, сколы и трещины, выщербленные и напрочь отбитые углы, надписи масляной краской на стенах, стрелки, указывающие путь к ближайшему бомбоубежищу.

Убежище. Мы тоже должны найти убежище!

— Они уже здесь, — сказал Ленц.

Его веки тоже опухли, превратив глаза в узенькие щёлочки, сквозь которые он и рассматривал мир с пристальной недоверчивостью, будто ожидая подвоха от тех, кто шёл рядом. Обкусанные губы цвета фуксии сложились в тревожную, жалобную гримасу.

— Здесь…

— Кто, дружище? — непривычно участливо спросил Мориц.

Ленц не ответил. Лишь дёрнул плечом и ускорил шаг, вырвавшись вперёд.

Идти было трудно. То ли ночной дождь обогнул эти края, то ли всё успело высохнуть, но дорога оказалась засыпана толстым слоем пыли, прыскающей из-под ног тонкими фонтанчиками. По обочинам громоздились песчаные валы, скрытые под выброшенной из домов рухлядью, обломками досок и цельных брёвен, камнями, осколками стёкол и битой черепицей. Узкий солнечный луч отразился в зеркальном плавнике, что наискось застрял в оконной нише. Внезапно Хаген испытал желание подбежать к окну и заглянуть внутрь, вытащить и поднести к лицу этот обломок, чтобы проверить — отразится там что-то или нет. Опасное желание.

Услыхав шорох, Ленц обернулся и произнёс абракадабру. Может быть, снова «они здесь», а может, заклинание на одном из мёртвых языков. Много «р», много «йот», шипящих и гортанных гласных. Много «т», вставших колом в голосовых связках.

— С ним что-то творится.

— Со всеми творится, — резонно отозвался Мориц. — Но до чего же мило, что ты заметил!

Он вытянул из кармана энергобатончик «Тагесрацион», поочерёдно надорвал лепестки упаковки и вгрызся в середину, остервенело двигая челюстями так, что зашевелились уши.

— У него так уже было? — Хаген понизил голос, но всё же не смог избавиться от ощущения, что Ленц прислушивается к разговору. Возможно, даже догадывается, о чём идёт речь.

Мориц с трудом сглотнул и подавил сухую отрыжку. Поразмышлял, вспоминая.

— Нет. Так было у Рогге. Это… плохой знак.

— Почему?

Следовало ожидать, что огнемётчик отбрехнётся по обыкновению или отделается хохмой, но Мориц был вполне серьёзен.

— Потому что на Территории первое правило — не оглядываться. Смотри вперёд, глазей по сторонам, но упаси тебя бог наступить на собственный след. Рогге наступил.

— И что с ним случилось? — спросил Хаген.

Еле выдавил вопрос и, уж конечно, не хотел получить ответ. Не сейчас. Не здесь. Не из этих уст.

Вообще никогда.

— Он дал себя съесть, — ответил Мориц. — Он заплакал. И Территория сожрала его с костями. Вот так-то!

***

Трум-пум-пум.

— Мне надо отлить, — сказал Мориц. — Сделать пи-пи. Увлажнить анемоны. Добежать до моря и пустить кораблик на жёлтых парусах. Опорожнить сливные баки.

— Да ради Бога, — откликнулся поражённый Хаген. Ему казалось, что он привык ко всему и он отнюдь не считал себя знатоком хороших манер, но эвфемизмы напарника неизменно вызывали желание слегка почиститься и пропылесосить уши. — Уверен, что всех оповестил? Наверное, стоило дать объявление по громкой связи?

Они валяли дурака, как клоуны на арене, но всё это было лишь притворство, усыпление внимания невидимых пока зрителей, сужавших круги и отрезающих путь к отступлению.

Преследователи…

Кто знает, когда это началось? Электронное время тоже чудило напропалую, то принимаясь идти вспять, то калеча рубиновые цифры, отламывая от них точку или поперечину, превращая в символы мёртвого языка, окончательно заполонившего сознание Ленца.

— Я быстренько. Не уходите без меня. Потом все вместе закатимся в «Шлараффию» и хлопнем по баночке лагера!

Закончив, Мориц со стоном взвалил увесистый ранец и встряхнулся, распределяя тяжесть по плечам. Он устал, бледный лоб покрылся бисеринками пота, и всё лицо казалось вымоченным в мутной, грязной воде, что стояла в уголках закисших глаз и наполняла морщины и вдавлины.

Эй, а откуда взялись морщины?

«Мы останемся здесь навсегда, — с суеверным ужасом подумал Хаген. — Мёртвые без погребения. Куда делись все те, кто пропал без вести до нас? Что, если это они прижимаются к щелям и замочным скважинам, следят из подвалов, погребов, подземных дыр, целый полк безымянных солдат, получивших пулю в грудь, подорвавшихся на мине, задохнувшихся во тьме бомбоубежищ? Кто сказал, что Территория убивает? Возможно, она растворяет, разлагает на молекулы, аминокислоты, чтобы позже воссоздать себя, построить очередной мираж, очередной крючок на рыбку-простачка… И мы будем плавать здесь вечно. Как Рогге…»

— Любовь… а-кх-ха… Любовь тяготит. Вся эта высокая материя тяготит неимоверно. Как булыжник… тянет на дно.

— На складе есть модели поновее, — сказал Хаген. — А ты всё маешься с этим древним барахлом.

— Так ведь есть и группенлейтеры поумнее, — ядовито откликнулся Мориц. — Но попёрся в эту срань я почему-то с тобой. Что бы ты ещё понимал! Огонь — это стихия, не вашим пукалкам чета! С таким ранцем мой дед исколесил полконтинента и, уж будь спок, дал кой-кому прикурить. Понял? А барахло поищи поближе, в своей дурной башке. Она нас сюда завела.

Дурная башка. Всё верно. Лучше и не скажешь.

Теперь вокруг тянулись руины. Никаких вам уцелевших домов, никакой иллюзии мирной жизни, окопавшейся на изолированном квадратике словно оазис благополучия. Кто-то здорово постарался, не пропустив ни одного жилого здания, магазинчика или табачной будки, всё исколото, искрошено, перекручено, оголившиеся арматурные каркасы изгибались и образовывали такие причудливые формы, каких не обнаружишь и в музее современного искусства. «Упадочного искусства вырожденцев», как наверняка выразились бы в ныне упразднённом Отделе культуры. Повсюду экспонаты, экспонаты…

Я тоже экспонат. Мы все.

Оловянные солдатики на каминной полке. Понурые часы с обвисшими усами-стрелками, памятник механическому времени. Сколько ещё протикает до той поры, когда Кальт обнаружит отсутствие своего карманного многофункционального техника и решит собрать рассыпавшиеся карандаши?

Час? День? Неделя?

С другой стороны, почему бы нет? Если альтернатива — остаться здесь, вмурованными в камень, зарытыми заживо под землю, растворёнными в дождевой воде. Унылый рефрен — всё познаётся в сравнении. Меньшее и большее зло и ни капли добра. «Но как же Пасифик?» — спросил он себя, надеясь уловить хотя бы эхо той мучительной радости, что охватывала его всякий раз при воспоминании, которое и само было эхом, отражением отражения. Пасифик, Пасифик, откликнись, База, приём!..

Бесполезно.

Поздно. Слишком поздно.

«Меня забыли, — подумал он. — Самое страшное, что может случиться, — это не газ, не пуля, не виселица, не электрический стул. Самое страшное — это забвение».

В этот момент произошло кое-что ещё. Наглядно доказавшее, что случаются вещи и пострашнее.

***

Они продвигались гуськом по узенькой тропинке среди дощатых заборов, за которыми виднелись однотипные коробки казённых сооружений, похожих на тюремные бараки. Шурп, ш-шурп. Ботинки утопали в песке, приобретшем меловой оттенок — дорога была вымощена известняком. Нещадно топочущий Мориц превратился в грязнулю-пекаря, с ног до головы обсыпанного мукой и сахарной пудрой. Набитый до отказа подсумок игриво шлёпал его по бедру.

— Стойте! — внезапно попросил Ленц.

Вовлеченные в автоматический, размеренный ход — ни дать, ни взять заводные военные машинки — они бы, возможно, проигнорировали этот призыв, но Ленц шёл в авангарде, и Хаген едва не ткнулся в его напрягшуюся спину, а спустя секунду заработал весьма болезненный тычок пониже лопаток и раздражённый вопрос:

— Какого…

— Тс-с-с!

Воздев указательный палец и выставив подбородок, Ленц застыл с распахнутой грудью, словно ловя звуковые волны поверхностью кожи. Светлые, мягкие волосы, едва успевшие отрасти, встали дыбом и блестели, будто наэлектризованные.

— Слышите? Вы слышали?

— Что?

— Это…

Шшш-с — посвистывал ветер. Напрягая обострившийся слух, Хаген мог различить шуршание пересыпающихся песчинок. Меланхоличный скрип проседающих балок. Прозрачный голос пустоты. Ничего, заслуживающего внимания.

«Сейчас он откроет рот и скажет что-то на дневнем языке. На языке проклятых. Что-то вроде… йа, тоте’ вгах! Ф’нглуи мглв’нафх йогнарр рльех фтан, Тоте! Что-то вроде этого».

И Ленц действительно открыл рот, но произнёс совсем другое:

— Кто пустил сюда детей?

Посеревшее юношески округлое лицо затряслось от возмущения.

— Это… это просто безответственно! Безответственно! Я не…

Он неуверенно вытянул руку, глядя то ли на неё, то ли сквозь — вдаль, где высился изрядно накренившийся пятиэтажный дом, точнее остатки его обглоданных стен с чёрными провалами окон.

— Э, приятель…

— Детей? — спросил Хаген. Ему показалось, что он ослышался. — Каких ещё де…

— Ремаген, — прошептал Ленц. Его лицо осветилось и приняло экстатическое выражение. В этот момент он был по-настоящему прекрасен, несмотря на угольные точки, разводы, царапины, аллергическую сыпь, проступившую на крыльях носа. Он выглядел, как человек, долго крутивший ручку регулировки радиоприёмника, перебирая частоты, и совершенно неожиданно для себя наткнувшийся на волну «Благая Весть».

— Ремаген, — повторил он с восторгом. — Я помню! Я… сейчас…

Он обвёл спутников округлившимися глазами, коротко вздохнул и вдруг сорвался с места и побежал вперёд, тяжело выбрасывая ноги.

***

— Э-э-э! — заголосил Мориц. Он первым сообразил, что случилось. — Хальт, дурень! Стой, куда?

Они бросились следом, и тут землю тряхнуло.

Не удержавшись на ногах, Хаген упал на четвереньки, взметнувшаяся волна известковой пыли ударила и запорошила глаза. Он сделал вдох и поперхнулся, пополз назад, судорожно втягивая воздух, содрогаясь всем телом в попытке выхаркнуть меловую взвесь, забившую лёгкие. Почва разъезжалась, его неумолимо втягивало внутрь образовавшейся воронки. Он услышал сдавленный крик и заскулил сам, пополз на животе, извиваясь как угорь, яростно отпихиваясь ногами от ставших подвижными выступов твёрдых пород, обнажившегося скального фундамента в окружении песчаных струй.

Штанина зацепилась за острый край ветки или камня. Хаген изогнулся и дёрнул, вслепую попытался скинуть петлю или хотя бы разорвать ткань, но она оказалась чертовски прочной. Проклятье! Он бросил взгляд назад, и это было ошибкой. То, что он увидел, наполнило его первобытным ужасом, праотцом современных кошмаров, и заставило тело задёргаться ещё сильнее, отчего грунт стремительно пополз вниз, навстречу гигантской личинке муравьиного льва, составленной из облупившихся яиц. Яиц? Белесые шары настойчиво пробуривались вверх, земля вокруг них кипела и опадала, и какие-то белые, тонкие стебли — корни? пальцы? — выныривали со сверхъестественной быстротой, отбрасывая комья и булыжники.

Головы! Боже мой, это головы!

Шшш-с — свистел песчаный поток, увлекая за собой обломки досок, жестяные банки, куски фанеры и толя. В ход пошло содержимое куч, нагромождённых по обочине. Вгрызающаяся в землю рука Хагена наткнулась на короб пехотной тележки, прицеплённой к чему-то ещё. Издав натужный стон, он подтянулся, вернее, попытался подтянуться, и вся конструкция просела. Зазвенела натянувшаяся цепь.

Сейчас меня…

— Давай сюда!

Что-то мелькнуло сверху, схватило за рукав и потащило, с силой, хоть и большой, но явно недостаточной чтобы выкорчевать его из-под земли.

— Да помогай же! — в изнеможении, почти со слезами прохрипел Мориц. — Не могу!..

Хаген заработал локтями, коленями и, всё-таки нашёл выступ, относительно неподвижный, от которого и смог, наконец, оттолкнуться. Ещё, ещё! С каждым рывком он ощущал, как лопаются жилы, омерзительный щелчок, полузадушенный «тонк» басовых гитарных струн. «Я — больной зуб!» Приотворившиеся на секунду двери памяти явили давно утраченное, выпукло-полуобморочное: звяканье железных инструментов, раздражающий, с пряничным оттенком запах эфира, чувство распирания и ни с чем не сравнимое облегчение, когда укоренившиеся отростки нехотя поползли из развороченной десны.

— Быстрее, дубина!

Последнее усилие увенчалось успехом. На подламывающихся ногах они заковыляли прочь от дыры, края которой неуклонно расширялись. Хаген держался ориентира — подпрыгивающей горбатой спины, выбеленной ракушечной пылью до полной неузнаваемости. Неузнаваемый Мориц цедил неузнаваемые слова, опять этот древний язык, птичий щебет, скрежет, уханье, плеск подземных источников и много-много песка.

Засыпать значит быть засыпанным.

Всё глубже и глубже. Меловой порошок доходил уже до щиколоток. Зелёные пятна с прорезями для глаз и рта парили в невесомости, и яркие острозубые звёзды усыпали горизонт, на котором, ничуть не смущаясь присутствием двух солнц, восходила маленькая круглая луна, похожая на кнопку «стоп».

А с обратной стороны горизонта спокойный и растворенный в небесной лазури плавал Пасифик.

«Спаси нас! — взмолился Хаген. — Никто не заслужил такого. Что бы они не сделали! А я, не шпион, не солдат, не совершивший ничего дурного, разве я заслужил? Несправедливо! Несправедливо!»

Несправедливо!

Светловолосая босая женщина неторопливо прошла по гребню стены, держа в руках белый платок, свёрнутый конвертиком. Дойдя до края, повернула обратно. Её просторная одежда рябила и раздувалась от ветра, фиолетовый треугольник на груди маячил как наградной знак. В такую награду удобно целиться.

— Да вот же, вот!

Мориц тыкал пальцем куда-то вперёд. Хаген прищурился.

Здесь должны быть рельсы.

И в самом деле увидел их — закопчённые сизые полоски на тёмном полотне гравийной насыпи, игрушечные шпалы, мигающий огонёк семафора. «Далеко», — он машинально прикинул расстояние и одёрнул себя: ерунда, расстояние, как и время, не имело никакого значения.

— Ленц, — неуверенно позвал Мориц. — Эй, Петер, дружище!

Потерянный романтик стоял на краю траншеи, выкопанной прямо посреди пустыря. Это был он, его тощая, долговязая фигура со вздёрнутыми плечами — одно чуть выше другого, его комбинезон, дополненный свеоотражающими вставками — всё, что бы он ни надел, сразу начинало выглядеть как кольчуга. И всё же Хаген засомневался — обращённое к ним худое, неподвижное лицо утеряло признаки возраста и индивидуальности. Куда-то подевалась щенячья припухлость, кожа плотнее обтянула череп, впавшие глаза смотрели прямо и без выражения, без каких-либо признаков припоминания, хотя первые же слова доказали обратное.

— Я ничего не знал, — не шевеля губами, произнёс Ленц. — Мориц, веришь? Ничего.

На таком расстоянии голос должен был потеряться в стрёкоте и гуле, гудении толстых медных проводов, натянутых между телеграфными столбами, но звук транслировался прямо в мозг, передавался без потерь, если не считать лёгкого дребезжания титановой пластинки, застрявшей между вращающимся диском патефона и губчатым веществом, также изрытым траншеями и воронками от снарядов.

— Ты ничего не знал, — торопливо закивал Мориц. — Верю, верю…

— Веришь?

— Ну, конечно, верю! Прекращай дурить!

— Не верь мне, — сказал Ленц.

За мгновение до того, как он шагнул вперёд, Хаген увидел, как колыхнулось то, что казалось густой тенью, наполняющей котлован, эту глубокую земную ванну, укреплённую полусгнившими деревянными щитами; как меняется ландшафт далеко позади, обрастая деталями: увидел искаженные очертания домов, их ломкие скелеты, объятые бушующим штормом, от которого кипел асфальт и плавились стёкла, задранные вверх длинноствольные иглы зенитных орудий, и среди них — приземистые, толстые трубки реактивных миномётов, залпами выплёвывающие огонь в застланное дымом свинцовое небо.

Не верь…

Чёрная, с маслянистым бликом жидкость, похожая на мазут, приняла кольчужного Ленца целиком и сразу. Он погрузился, как погружается камень, без плеска и волнения, лишь лёгкая вмятина обозначила место и тут же выправилась, и лишь спустя несколько секунд на поверхность выскочил пузырь, за ним второй и третий, поменьше, и больше ничего.

— Ленц, — выдохнул Мориц. — Ленц?

Сощурившись, Хаген всматривался в темноту, уровень которой начал понижаться, словно кто-то вынул пробку, перекрывающую сток. От напряжения перед глазами плясали искры, и на миг ему показалось, что на краю траншеи, аккурат там, откуда шагнул оловянный солдатик, стоит маленькая прозрачная фигурка. Атмосферное явление, мираж, образованный уплотнившимся до стеклянности воздухом.

Иллюзия. Фокус.

Не сговариваясь, они заскользили вниз по склону, взрывая землю каблуками. Песок скрипел на зубах, они были окутаны облаком мелко просеянной пыли, мешающей видеть то, что впереди. «Там ничего не будет», — подумал Хаген и вдруг ощутил уверенность. Откуда ни возьмись, взялись дополнительные силы, он побежал, стремясь первым заглянуть в траншею, чтобы убедиться в своей правоте.

Фальшь, бутафория … кручу-верчу, ловкость рук и никакого…

Мориц тоже поднажал. До цели они добрались одновременно и одновременно же нагнулись, вытянув шеи и не подступая близко к проседающему краю, чтобы сохранить равновесие. «Ничего, — повторял Хаген, пока взгляд скользил по влажной глинистой массе, подобно клейстеру выпятившейся в местах состыковки дощатых перегородок, поддерживающих бока траншеи. — Пусто. Его там нет. Мы его не увидим. Нет…»

Однако Ленц был там. И они его увидели.

***

Он лежал на животе, неловко подвернув углом правую руку и уткнувшись лицом в топкую грязь. Полоски мазута обвивали тело, которое становилось всё более плоским, тщедушным, словно таяло, соприкоснувшись в чернильной жидкостью, всё ещё поблёскивающей на дне котлована. Взгляд Хагена не мог оторваться от участков, не защищенных тканью — шея и поросшая светлым пухом ложбинка у основания черепа, ушная раковина и часть щеки — всё было покрыто пузырчатой плёнкой. Если напрячь глаза, можно было заметить шевеление: пузырьки лопались, перемещались, сливались друг с другом в борьбе за новые участки плоти. Они ели. Как он и предполагал, растворяли, разлагали, поглощали белки, жиры и углеводы, превращая их в строительный материал для новых кошмарных порождений. Простейшая биология.

Заболоченное дно траншеи тоже находилось в беспрестанном броуновском движении, затрагивающем верхние слои почвы, и Хаген представил, что стало с лицом Ленца, наполовину утонувшим в этом чудовищном протоплазменном киселе. Представил — и подавился спазмом, когда содержимое желудка бросилось к аварийному выходу.

— Так, — высоким голосом сказал Мориц.

Отскочив от края, он обвёл сумасшедшим взглядом пространство вокруг себя. Хаген тоже поспешил отойти: он больше не мог находиться рядом с тем, что ещё недавно было Петером Ленцем, последним романтиком из Ремагена, а теперь больше всего напоминало свёрток грязной одежды, выброшенной в сточные воды. Живые сточные воды.

Небо багровело. Хаген не сомневался, что разразится гроза. И она разразилась.

— Вы! Говно! — заорал Мориц, надсаживаясь, крутясь по сторонам как волчок. — Говно, вы все говно! Он просто выполнял приказ. Дисциплина, э? Свиньи, недоделки! Вы все плевка его не стоите!

Он с дрожью втянул в себя воздух, готовясь к новой вспышке ярости.

Прозрачные люди, заметные лишь тонкой рябью, паутинным промельком на границе поля зрения, слушали и ждали, их бесчисленные ряды свободно умещались на острие иглы, и каждая пядь земли была отравлена их молчаливым, но всё же обвиняющим присутствием.

— Вот, — Мориц показал им непристойный жест. Развернулся и продемонстрировал его тем, кто теснился за спиной. — Вот и вот! Я всё помню и ни о чём не жалею. Утритесь и сдохните!

Медленно, словно завязнув в том же клейком супе, в котором колыхались окружающие, он потянулся к брандспойту. Потянулся — и замер, глядя наверх.

На женщину, протягивающую конверт.

Звенели клёны и опять накрапывал дождь. Лидия протянула письмо. Её лицо, затенённое полями фетровой шляпки, было озабоченным.

— Как видите, это не из «Дойче Пост». Фрайбергер передал, но на вашем месте, коллега, я бы не открывала.

Её палец многозначительно постукал по адресу отправителя.

Она была права.

— А разве у меня есть выбор? — спросил Хаген, беря конверт и пожимая её руку, узенькую дощечку, опустившуюся не сразу, а после короткой задержки. — Разве есть?

Она отрицательно мотнула головой.

— Спасибо, — сказал он. Сложил конверт вдвое и сунул под отворот плаща, в нагрудный карман. — Я вскрою дома. Выбора нет, зато есть настоящий кофе. Возможно, даже турецкий. Заглянете ко мне?

Она улыбнулась.

— Может быть, позже.

Вежливая ложь во благо, во спасение. Оба знали, что никакого позже не будет.

Клён-не клён, но к какому-то дереву он определённо прислонялся. Всё было в порядке, голова легка и свежа, вымыта и проветрена, натёрта полиролью, вот только перспективу слегка перекосило, и Мориц почему-то оказался внизу, у подножия холма, а сам он сидел на каменистом уступе, разбросав ноги по песчаному склону, и оба солнца шпарили ему прямо в затылок.

Письмо! Я получил письмо.

Он чувствовал щекочущее тепло у сердца.

— Эй, счастливчик, может, они тебя выпустят, — сипло сказал Мориц. По его неровно покрашенной и оштукатуренной щеке тянулась светлая дорожка. — Вы должны! — внезапно крикнул он, обращаясь к прозрачным слушателям. — Этот хрен вообще не в курсе, как сюда попал. Он не солдат. Слыхали? Это как «Красный Крест».

Он снова посмотрел на Хагена с лихорадочным отчаянием человека, понимающего всю тщетность своих надежд, но всё же, вопреки всему, продолжающего надеяться.

— Вали отсюда, Юрген! И запомни — Арнольдсвайлер. Почти земляки. Запомнил? На лбу себе запиши.

— Выйдем оба, — сказал Хаген. Точнее прохрипел, его голос тоже остался где-то между «до» и «как бы отмотать обратно», альфой и эдак приблизительно лямбдой глубокого поиска. — Я получил письмо и дома его прочитаю. Всё теперь будет хорошо. Я обещаю! Но нужно поторопиться.

Он вскочил на ноги, окрылённый, ощущая за пазухой потаённо тикающую тяжесть подаренных пяти минут. Взмахнул руками и недоумённо дёрнулся, когда кусачая муха со свистом вонзилась в плечо. У мухи было красное шприцевое оперение.

— Почему…

Он не договорил. Ноги подогнулись так мягко, словно сам он был сделан из облачной ваты.

— Ай-ай, — сказал Франц, выходя на свет. — Тук-тук. Я тебя вижу, солдат.

Укрытием ему служила полуобвалившаяся стена одного из бараков, мимо которых они в панике пробегали, спасаясь от подземной атаки. Расстояние было приличным, но Хаген отчётливо различал каждую царапину, каждую пору на коже гипсового охотника, и приходилось признать, что преследователь выглядит отменно. Нереально. Невероятно. Как всегда.

За его спиной стоял кто-то ещё, кажется, Зигель. И поодаль — тёмные фигуры, в шлемах, спецкостюмах, с полной выкладкой. Группа Йегера. Они отправились не в глубокий поиск, а на охоту, и в руках у ухмыляющегося Зигеля, мудилы из мудил, был пневмопистолет, стреляющий дротиками с миорелаксантом.

— Солдат и… ещё один солдат. А где же третий? Ах, вон…

Мориц неуверенно выругался. Он пока не знал, как реагировать. Одна половина его лица силилась улыбнуться патрульным, вторая отставала и уголок рта так и норовил завернуться книзу. Он шагнул было к группе, но Франц предостерегающе вскинул карабин. Взгляд его, впрочем, был направлен выше. В сторону своей самой крупной добычи. Своего волшебного талера.

— Ты такой юркий, — нежно сказал Франц. — Так и выскальзываешь из пальцев. Пришлось тебя успокоить. Мы же взрослые люди. Сначала формальности, потом танцы.

— Как… ты… нашёл?

Ползучая слабость оплетала тело, как мазутные щупальца, что почти доели Ленца и теперь готовились к следующему нападению. Как только истечёт пауза перемирия, дарованная почтальоном из Пасифика… Тик-так. Письмо содрогалось и агонизировало, но он ничего, абсолютно ничего не мог поделать.

— Кхак… н-на…?

Охотник прищурился.

— Шёл-шёл да нашёл. Ты же у меня в голове, как чесотка, да только почесать нечем. Я всё гадал — почему, да отчего, да что ты такое. Вот теперь всё и выяснилось: ты и впрямь дурное семя, мастер Йорген. Сам зараза и разложил подчинённых… отравил всех… всех…

Его лицо окаменело.

— Группенлейтер Юрген Хаген и штурмманн Мориц Ринг, — громко, протяжно произнёс Франц. — Вы обвиняетесь в государственной измене и приговариваетесь к смертной казни! Приговор будет приведён в исполнение немедленно.

Задумался, сдвинул брови, что-то припоминая. Помолчал и добавил:

— Я сам лично приведу его в исполнение.

Глава 28. «Макс и Мориц»

Закат цвета бычьей крови веером расходился от горизонта, пропитывая ноздреватые облачные кольца. Одно из солнц прикрыло голодный зрачок, второе — распахнулось во всю ширь и таяло, окружённое каёмкой белого пара. Ветер крепчал, становился злее, острее. Южный послеполуденный жар быстро остывал, вытесняемый жёстким дыханием подступающего циклона.

Будет гроза. Дождь со снегом и град. Мигрень — к перемене погоды.

Тихо поскрипывала старая, рассохшаяся земная колыбель. Хаген с трудом перекатил голову. Его долила дремота. Он ощущал руки и ноги, но так, словно они были отделены от тела и лежали где-то неподалёку, тяжёлые, похолодевшие и ненужные. Гнутые запчасти, обрубки сырого дерева, не способные ни оторваться от почвы, ни пустить в ней корни.

— «Ну, Макс и Мориц, за вины здесь расплатиться вы должны!» — весело сказал Франц. — Знаете такую песенку? Ложная память. Но до чего же в тему!

Он дунул вверх, сгоняя со лба надоедливую прядь. Побарабанил по прикладу.

— Тебя, конечно, зовут иначе, но какая разница? Безымянный солдат. С таким же успехом мог бы быть Клаусом, Гансом или Эрвином. В конечном счёте все мы — лишь удобрение, помеченное в реестре случайным набором символов. Айзек подарил тебе имя, дом и предназначение, но на Луне не знают благодарности, и ты сам от всего отказался. Так кого теперь винить?

Он помрачнел.

— Ах, солдат-солдат. Какая жалость! Что ж, скажи «прощай», скажи…

— Нет!

Мориц тряс головой.

— Ты не можешь! — в его голосе прозвучало неверие. — Мы же Группа. Ты не можешь стрелять в своих!

Он посмотрел вверх, на Хагена, как бы беря его в свидетели.

Это сон. А во сне возможно всё…

Вот и всё.

Багровый вечерний свет маскировал лица, превращал их в чересполосицу светлых и чёрных пятен. Хаген с трудом отвёл взгляд от рогатого шлема Зигеля. «Неужели мне так и не суждено прочитать письмо?» Это казалось чертовски несправедливым. Как удар в спину от того, кого считал другом; как закрытая перед носом дверь, за которой раздаётся смех и здравицы под звон бокалов. Пасифик-Пасифик, неужели в мире есть место такой несправедливости? Он попытался пошевелиться и не смог. Из груди вырвался приглушённый стон.

Франц услышал его.

— Сиди спокойно, Йорген! — приказал он. — Сейчас я тобой займусь. А ты, садовый гном, отойди-ка и спустись немного. Ещё, ещё… достаточно. Вот спасибо. Ну же, не вертись, маленькая дрянь! Спляшешь для меня — останешься цел. Может быть, не обещаю.

— Дерьмо, — с вызовом бросил Мориц. Верхняя губа поднялась ещё выше, приоткрыв бледную полоску десны, из-за ощеренного рта казалось, что огнемётчик беззвучно смеётся. — И вы все бараны, что пошли с ним! Доктор Зима позаботится о каждом из вас, не сомневайтесь. Позаботится о всех, кто Перешёл Черту! И о тебе, красавчик-куколка. Любишь себя, Франц? Стал мастером и решил прибрать себе «Морген»? Только не выйдет, нет уж. Сказать, почему?

— Валяй.

— Да потому что ты плохая копия, дурила! Вообще никакая не копия, бросовый материал. Эрзац. Суррогат. Ну что, хватит тебе научных слов?

— Поговори ещё, — разрешил охотник. — Спой песенку, увеличь свой счёт, болтливая пешка.

«Не нужно. Не дразни его!» — взмолился Хаген, но взмолился изнутри. Система гирь и пружин, которую кто-то приладил к челюстям, не давала вымолвить ни слова, и все усилия дали в итоге лишь утробное мычание, слишком слабое, чтобы быть замеченным.

Курьерский поезд нёсся на полном ходу, не встречая препятствий.

— Пустышка! — выплюнул Мориц. — Что-то гундел там про благодарность? Подумай о ней сам. Закопав нас, ты закопаешь всё, что наворотил твой доктор. Но где тебе понять! Ты не нулевой человек и не новый человек, ты просто дерьмо!

Теперь он стоял один, подбоченившись. Одна из лямок сползла, и тяжёлый ранец с баллонами перекосился, сместившись на одно плечо.

— Дерьмо, — повторил он с ненавистью.

— Твой капитан, — поправил Франц. Он был разъярён, и улыбка на его лице напоминала горизонтальный разлом в скальной стене.

— Говнюк ты, а не капитан! — процедил Мориц. — Ты не имеешь права меня расстрелять!

— Конечно, нет, я же не расстрельная бригада. Но, может, тебя поразит молния? За твой грязный рот, гадёныш.

— Да пошёл ты!

Мориц махнул рукой, отвернулся и полез на склон.

— Как знаешь, — сказал Франц.

И вскинул карабин.

Объятый ужасом, Хаген только и успел подумать:

«Сейчас будет пиф…»

***

…Плафф!

В последний момент Мориц крутанулся, выставил руку, словно намереваясь перехватить пулю, изо рта его вырвался хриплый крик, смятый оглушительным хлопком и треском, с которым взорвались баллоны под давлением.

Ослепительный оранжевый шар развернулся и оплеснул огнём всё вокруг. Ревущая волна жара ударила Хагена в лицо, отбросив и опалив волосы, веки схлопнулись, слиплись намертво, защищая глазные яблоки от опасности быть сваренными в собственном соку. Даже так, с обратной, изнаночной, стороны себя, он видел яркое до жёлтой зелени, чёрно-алое бушующее облако, бросающееся из стороны в сторону отчаянным зигзагом, и в центре этого облака — пляшущую фигурку, словно составленную из палочек, чудовищно жалкую марионетку со вскинутыми словно в экстазе руками.

Нет-нет-нет!

Письмо дёргалось и вопило, и так же оглушительно, хоть и не слышно, выл и вопил он сам, вторя тому, что корчилось и извивалось, сначала в безуспешной попытке сбить огонь, затем — повинуясь тем же рефлексам, что заставляют рыбу биться на раскалённой сковороде — этой страшной предсмертной механике, превращающей человека в суматошно мечущийся клубок.

Плифф! Плафф!

Что-то хлопнуло, пламя опало и вскинулось снова, получив новую порцию пищи. Сквозь прижмуренные, лишившиеся ресниц смотровые щели Хаген увидел, как огнемётчик сделал несколько шагов назад и вдруг метнулся в сторону, рассыпая искрящийся дождь. Какой аттракцион! Мориц Великолепный, Огнедышащий Парень из Арнольдсвайлера! «Прекратите это, ради Бога!» Сквозь выкипающие и вновь наворачивающиеся слёзы Хаген увидел, как кто-то из патрульных поднял винтовку, но не успел выстрелить: новый отчаянный рывок — и охваченное струящейся плазмой тело оказалось на краю траншеи. Раз-два — выбросило кулаки-протуберанцы — и рухнуло вниз, как в бочку, откуда тотчас же — пфф! — взметнулся яростный, жадный язык, окружённый мириадом крошечных жалящих ос.

«А-а-а, — выдохнул хор ревущих, беснующихся голосов в голове Хагена. — Ааах!» — всхлипнул и затих, остался лишь ровный гул и треск гигантского костровища, шелест наложенных друг на друга радиопомех. Прижатое плотной, накалившейся полусинтетической тканью письмо затрепетало и испустило дух.

Мориц Великолепный закончил своё выступление.

***

— «Что может быть вкусней, милей румяных, сладких кренделей?» — мурлыкал Франц, поднимаясь вверх по склону.

Известняк хрупал под гусеничными траками его ботинок. Казалось, что вездеход-трансформер, по недоразумению принявший обличье человека, медленно едет по дороге из костей. Сначала из-за крутого гребня появилась голова с багрово светящимся нимбом, затем мощные плечи в теплозащитной броне из углеродного волокна. Смена кадра. Хаген моргнул, вперившись взглядом в гипсовое лицо, нависшее над ним как лунный диск.

— Ох, какой бледный! — посетовал Франц. — Сразу видно: эмпо-деградант. Маленький братец. И гляньте-ка: опять извозился, грязный как свинья. Ну да что с тобой поделаешь, мастер Йорген. Дай-ка я тебя почищу!

Он и впрямь принялся отряхивать его одежду от сажи и копоти, бесцеремонно ворочая неподвижное тело. Вопреки опасениям, он не полез в нагрудный карман, напротив, осторожно отодвинул руку, избегая контакта с тем, что пришло с Территории. Удовлетворившись результатом, положил добычу на лопатки и опять надвинулся сверху, загромождая обзор.

— «Я отучу тебя, злодей, от этих плутней и затей…»

Хаген затаил дыхание, испытывая уже не ужас, но непреодолимое омерзение. Сам ли по себе или поддавшись влиянию Территории, но Франц Перешёл Черту. Возможно, никакой черты и не было, возможно, она существовала лишь в сознании, но вспоминая неверие в глазах Морица, Хаген понимал, что грань, водораздел, демаркационная линия — не миф, не измышление, а самая бесспорная, самая реальная реальность.

— Что же он в тебе нашёл? — прошептал Франц. — Тебе известно? Покажи. Дай намёк. Может, я нашёл бы тоже?

Он стащил перчатку и провёл подушечками пальцев по его лицу, уделив внимание глазницам, скулам, переносице, троекратно очертив губы, будто пытаясь замкнуть их навсегда. Ухватив за грудки, оторвал от земли, подтянул к себе вплотную. От него исходил навязчивый, до боли узнаваемый запах — индивидуальный обонятельный почерк с привкусом мятных леденцов, зубной пасты и кордита, уловимый даже сквозь терпкую дымную пелену, оседающую в горле и на зубах частицами золы и пепла.

— Что в тебе такого, чего нет во мне?

«Спроси хозяина», — хотел сказать Хаген, готовый на всё, лишь бы избавиться от этих вкрадчивых, паучьих прикосновений, похожих на блуждание слепого по точкам таблицы Брайля, однако мышцы не повиновались ему, и изо рта вырвалась слюнявая мешанина звуков, какую мог бы издать слабоумный паралитик. Но Франц горестно кивнул, показывая, что понял.

— Он не ответит. Я должен догадаться сам.

«Так не мухлюй, — подумал Хаген, дрожа от гнева и ярости, запертых в глухой, омертвевшей коробке плоти. — Не ловчи, не списывай, не подглядывай исподтишка в чужую тетрадь. Напряги извилины! Только всё напрасно: суррогат не станет человеком, хоть наизнанку вывернись! Выкуси, сволочь!»

Словно отследив ход его мысли, охотник блеснул глазами:

— Прощай, солдат! Я буду по тебе скучать.

Он быстро поцеловал Хагена в щёку и разжал руки, позволив его телу грянуться оземь.

Увлекаемое собственной тяжестью, оно заскользило вниз по склону — сначала медленно, потом быстрее, подскакивая на кочках. Хаген втянул голову. Его тащило и подбрасывало, вертело и трепало словно бельё в барабане стиральной машины. Песок, казавшийся таким мягким, состоял из лезвий и соляных кристаллов, они впивались в кожу, ранили её, и каждый удар о поверхность сопровождался тучей мелкозернистой пыли, набившейся за пазуху, в рот и в уши.

Я упаду в траншею!

Но он приземлился поодаль, стукнувшись виском о камень.

Рядом раздался глухой шлепок и шуршание. Это Франц съезжал следом, слегка подтормаживая на крутых откосах. Достигнув подножия холма, он легко перепрыгнул лужицу горящего масла и встал над Хагеном, сжимая в руке уже знакомый нож с зубчатой серрейторной заточкой.

— Где двое, там и третий? Но сначала…

Громкий оклик прервал его, заставив недоуменно оглянуться.

Что-то случилось. Патрульные в панике показывали назад. Зигель пятился, скатываясь вниз, его лицо было обращено к тому, чего Хаген ещё не видел, но начинал слышать.

Раскаты грома.

Пока гипсовый охотник выносил приговор, Территория не теряла времени даром. Она инициировала свой судебный процесс, и судя по всему, он обещал быть очень громким.

И очень жарким.

***

— Солдат, — воскликнул Франц. — Солдат!..

Он потянулся к распростёртому на земле Хагену, но вырвавшаяся из скрытой между камнями расщелины струя пара свистнула ему прямо в лицо, заставив отпрянуть в сторону. Что-то задребезжало. Потом взорвалось. Бумм! Прямо из земли вертикально вверх взмыл песчаный фонтан, осыпал Хагена меловым порошком, фукнул и плюнул паром, хорошо, что не прицельно. Бу-бумм! Из траншеи выстрелил опавший было язык пламени, и словно аплодисменты от группы поддержки, отовсюду раздались хлопки. Земля вскипела. Это напоминало извержение вулкана, жерло которого долгие годы было упрятано под наслоениями, утрамбовано песком и торфом. Вулкан дремал, а теперь вот пробудился и решил чихнуть.

— Солдат! — вновь подал голос Франц.

Он держался за правый глаз, обожжённый паром. Другой, налившийся кровью, вращался, стараясь охватить всё вокруг, не упустив пленника. Нож выпал, и Франц не стал его искать. Вместо этого он пригнулся, будто намеревался прыгнуть.

Он прыгнет прямо на грудь. И проломит её, раздавит грудину своими вездеходными ботинками с шипами и грунтовыми зацепами.

Хаген попытался отползти, но преуспел лишь в том, чтобы сдвинуть разбросанные ноги. Очень вовремя: прямо в том месте, где секунду назад находилась его левая ступня, приоткрылся клапан подземной пароварки. Пф-ф! «У нас в Хель говорили ῝пфуй῞». Взметнувшаяся пыль просыпалась подобно свадебному дождю из риса, камешки застучали по голове, а один, самый острый, рассёк губу и во рту стало солоно. Хаген зашёлся в кашле, ощущая лихорадочную дрожь под собой, предвестник кашля куда более впечатляющего.

Зигель завопил. Забыв о субординации, он помчался к Францу и, добежав, дёрнул его за рукав так, что оба чуть не повалились на землю. Франц выругался. Его кулак опустился на опрокинутое лицо патрульного, прикрытое лишь нестойким пластиковым щитком. Раздался треск и кровь залила щиток, а Зигель, всхрапнув, опустился на колени пошатываясь, как бык, угодивший под обух, оглушённый, но не убитый.

— Дерьмо! — ломающимся голосом воскликнул Франц, превращаясь в Морица. — Дерьмо! Ах, триждыклятое дерьмо!

Он метнул взгляд в ту сторону, откуда шла громовая бомбардировка, и лицо его изменилось до неузнаваемости: такой пронзительный ужас Хаген наблюдал у испытуемых в Игроотделе за мгновение до того, что Байден называл «коротким замыканием».

Оно идёт!

Лёжа на спине, Хаген мог наблюдать за пологим склоном и куском неба, озаряемого всполохами приближающихся взрывов. Оживающий подземный вулкан приветствовал то, что надвигалось с севера. Незнакомый патрульный обхватил Франца и потащил за собой. Подвывающий Зигель потащился за ними, бросив вещмешок и пневматик-инъектор.

Земля зарычала, взбугрилась и треснула, не в силах удержать внутри кипящее, бунтующее содержимое. «Сварюсь или сгорю заживо!» — Хаген напрягся так, что заскрипели жилы, натягиваясь на шестерёнки гитарных колков, сосредоточился, устремил всё своё отчаянное нетерпение в бездействующие мышцы. Ничего. Отказано в доступе! Удар о камень тоже не прошёл даром: мутная пелена перед глазами удваивала очертания, два солнца превратились в четыре, а огрызок кирпичной башни далеко вверху и вовсе изломился, накренил черепичный колпак. И над ним — рядом с ним — выпрыгнул край вихревой воронки.

Да что же это? Неужели…

Пасифик?

Озарение пришло внезапно, с чудовищным облегчением, от которого он расплакался бы, если бы в слёзных резервуарах оставалась хоть капля влаги. Пасифик! Ну, конечно. Маловерный идиот! Что же ещё могло двигаться с севера, спешить на выручку, преодолевая сопротивление Территории; что ещё могло подоспеть так вовремя, чтобы остановить необратимое?

«Я здесь! — застонал он сквозь сомкнутые челюсти. — Помогите! Я здесь!» Звуки смешались, и тогда он просто замычал, задвигал вдруг оттаявшими стопами: «Здесь, помогите, я здесь!»

И его зов был услышан.

Загорбок холма завибрировал и начал крошиться, оползать по сторонам, а в середине, пробивая себе колею, как нож для колки сахара, возникло подвижное облако, имеющее очертания мужской фигуры. Облачное ядро было окружено тем самым вихревым полем, которое издалека заметил Хаген. Расширяясь кверху оно образовывало спиральную ураганную воронку, но если приглядеться, становилось ясно, что фигура у её основания двигалась на шаг впереди, и воздушный пылесос напрасно тщился настигнуть и втянуть в себя эту целеустремлённую человеческую пулю.

Шаг за шагом. Это напоминало столкновение воздушных масс, различающихся по плотности и температуре, компактную атмосферную войну, разыгравшуюся на весьма ограниченном пространстве, но не ставшую от того менее разрушительной.

Инженер?

«Вот оно — милосердие, — подумал Хаген со стеснённым сердцем. — Слово, исключённое из словаря Райха. Истинное милосердие заключается именно в том, чтобы уловить Тот Самый Момент и прийти на помощь не раньше и не позже. Не давая о себе знать, просто взять и прийти. И спасти — разве не в этом суть Пасифика?»

Он заморгал. Красноватый туман мешал разглядеть того, кто размашисто спускался по проседающему склону, но самые общие впечатления сложились в картину, которую мозг отверг как невероятную, и потому, когда высокая, широкоплечая фигура приблизилась к нему и склонилась, распространяя вокруг себя резкий запах озона, единственным, что осталось в голове, вертелось и вспыхивало под сводом черепа как восклицательный знак, как гипнотический ментальный стробоскоп, было: «Не Пасифик. Это не Пасифик…»

Нет, нет…

Но, Боже… Боже мой, как больно!

Необходимость задумчиво смотрела на него сверху вниз. В глазах её стыл арктический холод.

— А, Йорген, — сказал доктор Зима. — Вставайте, лентяй! У нас много работы.

***

Местность менялась.

Сначала, словно по мановению волшебного ластика, пропали звуки — взрывы, скрежет и бульканье прачечной. Осталась только тишина, только ветер, гуляющий в тоннелях и безликих лабиринтах серых вокзальных зданий. И приглушённый стук шагов как новый измеритель времени.

— Иногда я беру чужое, — сказал Кальт. — Но своего не отдам!

Хаген принял эту мысль без возражений.

Он болтался, переброшенный через плечо доктора Зимы. Не вполне типичное положение для официального лица, но для предводителя разбитой армии — самое то.

— Чёртов вы болван!

Против этого тоже сложно было что-либо возразить.

Кровь толчками приливала к голове. Дорога позади оказалась размечена тёмными кляксами: у Кальта вновь открылось носовое кровотечение, а свистящий звук затруднённого дыхания приобрёл металлическую жёсткость. Прижимаясь ухом к его костистой спине, Хаген слышал хрипы, редкие, но учащающиеся, когда доктор Зима пытался ускориться. Он всё ещё обгонял Территорию, но зазор неумолимо сокращался; вот уже туманную серую пелену пробил замирающий крик сирены, и железнодорожное полотно задрожало, возвещая приближение многотонного грузового состава, пущенного в обход разбомбленной ветки на Вер… да, на Вернигероде.

Ложная память захлёстывала их приливной волной.

Белая дымка курилась над штабелями рельсошпальных решёток, бытовками и настоящими вагонами, готовыми двинуться в путь по свистку проводника, а чуть дальше, превращаясь в молоко, омывала угловатые бутыли фабричных корпусов, красно-белые трубы и усечённые пирамиды башенных вышек, заливала низины, овраги, окопы и кратеры, скальные образования, имитирующие инопланетный пейзаж.

Смеркалось. Закат отгорел своё, небо подёрнулось пеплом, в окнах окрестных домов запрыгали неоновые отблески молний. Напрягая шею, Хаген силился заметить хоть что-то живое. Может быть, женщину, подарившую ему письмо. Само письмо тихо жалось к уголкам его сердца, таясь и вздрагивая от резких движений.

Кальт что-то пробормотал, хрипя и исходя жаром как паровой котел. Прислушавшись, Хаген разобрал:

— Фикция… Ничего твёрдого… Но я уловил принцип. Да.

Он пошатнулся, пьяно вильнул, нарушая линейную строгость кровавой разметки.

Хагена тоже болтануло в сторону. «Как дерьмо в проруби, — непременно подсказал бы Мориц, Поразительный Человек-Факел. — Как что-то в чём-то с приподвесом. А, счастливчик-свинопас? Как табачный харчок в офицерском харче. Трынды-шлынды в манде-баланде. Плавки на флагштоке. Как…»

— Ничего, — сказал Кальт. — Не плачьте, Йорген. Я же не плачу.

***

Кто-то опять тасовал карты.

«Не моё, — открестился Ленц. Его лицо напоминало прожжённый коврик: сквозь излохмаченные мясные волокна просвечивала зубная эмаль в пятнах мазута. — Ещё немного, и от меня останутся только зубы. Безотходное производство». «Ну, что ты такое говоришь!» — возразил шокированный Хаген. «Поверь мне, — настаивал Ленц. — Всё идёт в дело. Даже самый последний сор, пыль, дрянь… Даже ты». Белый коридор уводил круто вниз, но было уже поздно, гасли выдохшиеся за день лампы, и только наглый жёлтый софит никак не желал уняться: торчал на небе, как приклеенный, притягивая Знаки.

Притягивая внимание Территории.

Холодно. Почему так…

Пока он был в отключке, иней склеил ресницы. И положение тела разительно изменилось: он больше не ощущал давления на живот и пульсации крови в висках, зато лопатки упирались в упругую, живую преграду, а горячий обруч, обвившийся вокруг груди и пережатых, затёкших рук, не давал упасть вперёд и, определённо, был частью той тикающей силы, что раз за разом вытягивала из колоды сезонную карту «Айсцайт».

— Мы возвращаемся, — тихо сказал Кальт. — Вы задолжали мне, техник. Будет разбор полётов. Я не простил. Но потом. Всё потом. Можете идти? Потому что я… уже…

Его опять мотнуло, а вместе с ним и Хагена, сиамского близнеца.

— …слегка не в форме. Батарейки сели. Ха! Сядут тут, вашими молитвами.

С трудом дотащившись до ближайшего дома, он рухнул на ступени крыльца, засыпанные свежевыпавшим снегом. Этот ближайший дом был, по сути, и единственным, все остальные постройки оказались обманками, грубой подделкой из раскрашенной фанеры. Хаген стоял, наклонившись, опираясь на собственные колени, как двухсотлетний дед, и глядел на потрясающее упрямство доктора Зимы.

— Вы ранены.

— Если мы доберёмся до лаборатории, я вскрою вам мозг, — одышливо пообещал Кальт. — Никакой больше доброй воли. Хватит, поплясали! Я докопаюсь до истины. Чего бы вам это не стоило. Поняли?

— Да.

— У вас там что? Рогатка? Заряжена?

— Да.

— Да, — с отвращением передразнил его Кальт, прикрывая глаза. Подождал и спросил: — Ну?

— Что?

— Ничего. Всё жду, когда вы выпалите себе в коленную чашечку. Феноменальный идиот! Помогите мне подняться.

Опять сцепившись боками, они встали, жмурясь, когда ветер с размаху кидал в лицо пригоршни колких ледяных игл. Хаген не чувствовал ног. Последовательно вспоминая и находя у себя все симптомы обморожения, он пришёл к неутешительному выводу, что пальцы придётся ампутировать. Может быть, даже стопы.

— А, — выдохнул Кальт. — Вот оно…

Он выпрямился, подбоченился и сделался похож на всех оловянных солдатиков сразу.

Территория наступала спереди и с флангов, грохочущей снежной бурей, обледеневшей панцердивизией и призрачными ртутными отрядами, странными боевыми машинами, похожими на шагающие бронированные экскаваторы. Сначала Хаген услышал знакомый вой сирены, и лишь потом накатилась лязгающая, скворчащая, скрежещущая волна, ударила по барабанным перепонкам и выбила дух-ох-ах-ух… Столбы яркого алого света вонзились в небо, рассыпались фейерверком и обагрили горизонт.

«Нас просто сомнёт!» — понял Хаген, захлебнувшись метельной кашей. Он думал, что выгорел, выдохся, исчерпался до донышка, но в теле открылись потайные люки и неприкосновенный запас адреналина хлынул в кровь, заставляя поршни суматошно молотить по сердечным клапанам.

Доктор Зима что-то крикнул. Слова его были поглощены треском, но это не имело значения. Рука нырнула в карман и вынула шарик. Вспыхивающую головоломку, неотъемлемый атрибут кабинета-морозильника.

Игрушка? Зачем ему игруш…

Присев и как-то по особому перекрутившись, Кальт метнул головоломку навстречу наступающим ордам. Не дожидаясь результата, развернулся и побежал, волоча Хагена за собой.

Бдыщ-та-дамм!

Чудом сохранив равновесие, они запрыгали дальше, ускоряясь, совместно искажая пространство. Неприятель шпарил как в блюдечко, беглым огнём по три раза и ещё. С каждым оглушительным хлопком гигантская ладонь толкала в спину так, что стучали зубы. Земля гарцевала как жеребец. Что такое «жеребец»? Фикция.

Ах-ха! Территория не поспевала. У-лю-лю! Хаген закричал, увидев рогатки второго периметра. К ним уже бежали — врассыпную и группами: пятнистые патрульные, и зелёные научники, и чёрные солдаты лидера, Улле, Рупрехта, чёрта рогатого, да кто их там разберёт!..

— Не стреляйте! — сорванным голосом выкрикнул Кальт.

Самый ближний чёрный солдат вскинул пневматик-инъектор. Доктор Зима запнулся, обнял воздух и покатился, извиваясь. Хаген извернулся и увидел его совершенно белое лицо, взглянул вперёд и наткнулся на озверелый, ненавидящий взгляд сквозь бликующее стекло каски. Чёрный солдат размахнулся прикладом… и отлетел сам, а кто-то другой, потный, огромный стиснул Хагена в объятьях и поволок, дыша бензиновым выхлопом ему в лицо.

«Неси его!» — проревели над ухом. «Кого — его?» — удивился Хаген, но его уже перевернули и куда-то потащили. Носилки трясло. «Да идите вы к дьяволу!» — он вскинулся и получил затрещину. Санитар обернулся к нему и осклабился, показывая щербину на месте отсутствующего зуба. Это был малыш Уго, самый могучий из найденных Хагеном карандашей.

Вокруг творилась невнятица. Гортанные крики перемежались выстрелами, кто-то кого бил, а над всем этим ухала зенитная батарея, и темнеющее вечернее небо озарялось зеленоватой икотой. Хаген увидел, как пятнистый солдат дал чёрному в зубы, но был застрелен в спину. Тени метались, окликая друг друга, отдавали приказы, бранились, издавали истошные вопли; а над вилками антенн уже всходила маленькая круглая луна, вселяющая не ужас, а печаль, одну лишь печаль.

— У меня есть письмо, — сказал Хаген.

— Я знаю, — ответила Луна.

Кап. Её ледяная слезинка угодила прямо в уголок глаза. Со стороны, наверное, казалось, что плачет он сам, группенлейтер Юрген Хаген. Фикция и фикция.

Носилки втолкнули в фургон. Там было темно и сыро. Щелчок. Жёлтый свет фонаря проявил тень тени — славное недоброе лицо с острым носом, подвижным как магнитная стрелка, и большими хрящеватыми ушами, развёрнутыми как локаторы.

— Привет, — шепнул Хаген, — у меня есть…

Он запнулся. Ай-ай, сказала Луна, а и трепло же ты, группенлейтер!

— Ничего у меня нет. Совсем ничего.

Невидимая в темноте рука приложила к его губам флягу. Вода пахла очень хорошо. Просто замечательно. Он пил и пил до тех пор, пока вода не заструилась по щекам.

— Ну вы и нашумели, — сказал Хайнрих. — Даже и не знаю, что теперь будет!

Глава 29. Гипсовый наследник

Спи, дитя, засыпай, отец собирает овечек,

Мама трясёт деревце,

С которого падает сон…

Он просыпался каждые полчаса и видел рубиновые звёзды, отражённые в плоскости стакана. Жалобно дзинькала дверца стеклянного шкафа. Тени бродили по потолку, бесшумно, тошно, их вытянутые пальцы складывались клеткой, плюсом, знаком «зиг», знаком «тир». В коридоре звучали голоса, спорили — не разобрать, о чём, а пыльный воздух был пронизан багровой тревогой и ожиданием.

Великая сушь. Хаген томился, то сбрасывая, то натягивая на себя тонкое шерстяное одеяло. Где-то совсем близко — рукой подать — трещала, взрёвывала, плевалась снегом и огнём взбудораженная Территория. Он слышал грохот взрывов и отрывистое тявканье автоматной очереди. Чем закончилось противостояние? Неизвестно. Он был заперт в лазаретном боксе, а снаружи у дверей стучала сапогами охрана, и дежурные медсёстры напоминали каменных истуканов, неласковых, хоть и достаточно профессиональных.

«Хватит, поплясали!», — сказал Кальт. Однако, судя по звукам, пляски продолжались. «Гражданская война, — размышлял Хаген в полудрёме, ворочаясь с боку на бок, сбивая душное, отсыревшее от пота бельё. — Я чуть было не развязал гражданскую войну. Теперь — всё зависит от него. Если он выжил…»

По крайней мере, по прибытии в «Моргенштерн» Кальт был жив и даже пришёл в сознание, своевременно вмешавшись и предотвратив вооружённую потасовку. Беспрекословно позволил надеть на себя монитор-браслет, но наотрез отказался следовать в медицинское крыло, занятое терапистами Улле. В выражениях он не стеснялся. Нарушенная дикция превращала каждое слово в экзотическое ругательство, марсианский эквивалент понятий «болваны» и «тупицы».

Кальт отправил вслед за носилками эскорт, и когда Хаген попытался подняться, сопровождающий предупредительно стиснул плечо, заставляя лечь обратно.

— Ты уже достаточно накуролесил сегодня, дружок, — мягко сказал Хайнрих.

«Дружок». О нём заботились.

И, кажется, собирались позаботиться ещё теплее.

Но я сберёг письмо.

Да, ему удалось вынуть и спрятать письмо, пусть и не очень изысканно, не слишком хитроумно: скатав его в комок, обернув нашедшимся в кармане куском полиэтиленовой плёнки и сунув в тайник за плиткой позади унитазного бачка. Эту захоронку оборудовал Мориц — и тут же, по своему обыкновению, разболтал всем и каждому, как и о добром десятке таких же тайников, размещённых в душевых кабинах, уборных, подсобках, противопожарных щитах и трансформаторах, вентиляционных люках. Оставалась надежда, что Хайнриху или кому-то другому не придёт в голову проверять их все. Хотя бы в ближайшее время.

Время… Он был отрезанным ломтем. Жизнь текла за порогом, а он пребывал на скамейке запасных в мучительном предчувствии своего часа.

Почему-то он был уверен, что его вызовут в пять-сорок пять. «Они приходят на рассвете». Кто это сказал? Штумме? Марта? Но «они» явились гораздо позже, лишь в три пополудни, когда он метался в жару, разговаривая с Ленцем, с луной и с Инженером, поразительно похожим на отливку из эпоксидной смолы, гладким и жёлтым, как свечной воск. «Простите меня, — всё повторял и повторял Инженер, по рассеянности полоща кончик галстука в чернильном кофе с радужной нефтяной плёнкой. — Вы так далеко. Ах, если бы я мог объяснить так, чтобы вы поняли, чтобы вы поверили…»

Шуршали волны. Золотой песок сыпался в траншею, и это тоже было хорошо. «Я вам верю, — отвечал Хаген. — Знаете, что самое ужасное? Что я вам всё равно верю. Вот у них есть райх и ничего, кроме райха, а что есть у меня, кроме вас? Ничего, ничего… Но имейте в виду: когда я вернусь, будет разбор полётов. Потому что я не простил!»

Он лгал, очень неумело, и Инженер, конечно, понял это. Он обнял Хагена так, что затрещали кости, а булавка галстука вонзилась в предплечье. «Откройте же глаза!» — попросил он. Хаген зажмурился от непереносимой яркости, луч света был направлен прямо ему в лицо.

— Пора-пора, — сказал малыш Уго. Докторский халат на его громоздкой туше смотрелся нелепо, как воздушная пачка балерины.

— Мой выход? — прошептал Хаген. — Наконец-то. О, наконец-то!

Уго хмыкнул.

— Тебе понравится, — пообещал он.

***

Смена декораций. А вот и морозильник «Моргенштерн»!

Разыгравшаяся вьюга подхватила Хагена, закружила, провальсировала с ним по гулким коридорам, слегка потрепала, уколола литической смесью и приволокла как трофей, отвоёванный у лихорадки, прямо во временную обитель доктора Зимы.

Безразмерно упругое кресло-сугроб поглотило его как… как сугроб.

Как китовое чрево.

И в этом чреве он был не один.

— Сортировочная. Альтенвальд. Двадцать два.

Трещали сверчки. Приглушённо крякала радиоточка, сообщая о приведении частей в боевую готовность, перемещении дивизий, сосредоточении войск на первой линии предполагаемого фронта, агитации, эвакуации, психоактивизации офицерского состава, ещё какой-то бла-блации. Громоздкие канцелярские слова перемежались цифрами — оперативные сводки, показатели мобилизационной готовности, отчёты об отправке продукции с военных линий. «Штальгротте», Первая Транспортная, «Вольфсберг», «Кроненверк»…

Вещание велось на особой частоте, население слушало другие голоса — военно-патриотические радиопьесы, оптимистичные новостные блоки, избранные отрывки из речей Лидера и марши, марши, марши… Райху не требовалось готовиться к войне, он был готов к ней изначально и теперь чистил пёрышки и полировал железный клюв.

— Двадцать. Двадцать. Не пройдёт.

— Почему? — спросил плоский голос, бесцветный и бесполый. Знакомый.

— Узел перегружен. А вы предлагаете сделать его центральным.

— А что предлагаете вы?

— Зоннен-Банхоф. Третья запасная. Алая линия.

— Не помню.

— Так поднимите зад! И поднимите схему Нормайера. Архив «Датен-прим».

— Подниму, — согласился голос. — Мне только не совсем понятно, откуда вам известно, но… Спасибо, Айзек. Я проверю и свяжусь с вами позднее. В районе семи. А теперь я хотел бы…

— Я занят, — сказал тот, кто действительно когда-то был Айзеком, но с тех пор успел слегка измениться. — Занят. Я. Отбой.

Он оборвал связь, и сразу смолкли сверчки, захлебнулась рация. Стало тихо и пусто, и даже зрители прекратили простуженно сморкаться и шуршать программками. Второй акт зингшпиля обещал быть по-настоящему захватывающим.

Что же касается Хагена, то его больше всего заботила судьба главного героя.

— Так, — произнёс Кальт.

Он сидел, отвернувшись лицом к монитору, на котором распускались чудо-цветы, буйные и прекрасные многократной замысловатой повторяемостью крутого завитка. Шторы были задёрнуты, свет приглушён, и синее мерцание экрана производило гипнотический эффект, рассеивая внимание, но не давая ему отвлечься от сгорбленной фигуры, которая даже в сложенном состоянии была выше и осязаемей всего, что находилось в комнате.

— Как вы себя чувствуете?

— Хор-рошо, — выдавил Хаген.

Его колотила крупная дрожь. Конвоиры не позволили одеться, и сейчас он морозил зад в сугробе, будучи облачён лишь в майку и боксеры. Поверхность кресла покрывала пузырчатая инистая плёнка, похрустывающая при любом движении как ледяная вафля.

Мысленно Хаген уже несколько раз прокручивал сцену допроса от и до, начиная с того момента, когда его заведут в кабинет с заломленными назад руками и заканчивая… нет, не заканчивая, сознание упорно противилось сценам, которые рисовало воображение. Маячки. Он был нашпигован электродами, начинён взрывчаткой, как любая игрушка доктора Зимы. Это соображение вдруг привело его в ярость, подействовало не хуже глотка чистого спирта.

Чёрта с два. Чёрта с два!

— Хорошо, — равнодушно повторил Кальт. — Тогда начнём.

Он провёл ладонью по стенной панели, активируя сенсорный экран, и прикоснулся к кнопке вызова.

***

Франц вошёл сразу же, как будто долгое время стоял у двери, прижимаясь к ней ухом.

И всё бы ничего, но он скользил походкой лунного жителя, не решающегося оторвать взгляд от неровной, бугристой поверхности. Каждый шаг давался с трудом. В кабинете не было ничего страшного, разве что сам интерьер мог покоробить убеждённых противников минимализма, но взглянув на лицо гипсового охотника, Хаген почувствовал, как его самого накрывает волна леденящего ужаса.

Второй шанс. Но теперь — всё!

— Иди сюда, — приказал Кальт.

Помедлив, Франц качнулся вперёд, но не подошёл к столу, а остановился в центре кабинета, продолжая разглядывать напольное покрытие у себя под ногами. Губы его шевелились, разбирая послание, зашифрованное в чередовании ромбов и многоточий. «Одал-рун», знак Группы. «Опфер-рун», знак прощания. И ни единого намёка на «хайльсцайхен».

— Ты знаешь, зачем я тебя вызвал.

— Конечно, — с той же секундной задержкой ответил Франц.

— Тогда будь добр, приготовься.

Двигаясь с грацией старинного человекоподобного автоматона, охотник расстегнул китель. Ставшие вдруг неловкими пальцы долго возились с верхней пуговицей, дёргая её так, словно собрались вырвать с мясом. Хаген обратил внимание, что сегодня Франц уделил особое внимание внешнему виду: кроме стандартных учебных плашек на груди блестела серебряная молния спортивного клуба и наградной значок «За отличную стрельбу», надеваемый только по праздникам.

Игрушки. У каждого свои.

Справившись, наконец, с кителем, Франц скатал его в комок и, резко и сильно размахнувшись, швырнул его в кресло-сугроб. Хаген попытался уклониться, но не получилось: он вскрикнул, когда острые куски металла хлестнули по лицу, рассекая кожу, разбивая в кровь и без того израненные губы.

— Носи на здоровье, — тяжело дыша, сказал Франц. — Поддельный солдат. Маленький… мой… братец!

Под кителем обнаружилась кипенно-белая сорочка, перечёркнутая тонкими ремешками наплечной кобуры. Франц разоружился и застыл в некоторой растерянности, вертя в руках пистолет, глядя на него так, словно впервые в жизни видел такой странный, несуразный предмет.

— Положи на стол, — распорядился Кальт.

Каким-то образом он всё замечал. Хаген предположил, что терапист внимательно наблюдает за происходящим через отражение в мониторе. Хотя версию глаз на затылке тоже не следовало сбрасывать со счетов.

Перед тем, как расстаться с оружием, Франц взвесил его в руке. Искоса посмотрел на Хагена и слабо улыбнулся, признавая горькую иронию ситуации. «Опять ускользаешь, солдат? — как будто спрашивал его взгляд. — Рассчитываешь выйти сухим из воды? Я мог бы тебя успокоить. В самом деле, мог бы!» Он вздохнул. Чеканя шаг, подошёл к столу, осторожно сложил пистолет и кобуру на край, присоединил к ним уже знакомый нож и вернулся на прежнее место.

— Я виноват.

— Виноват, — согласился Кальт.

Он повернулся. Тяжело поднялся, помогая себе левой рукой. Правую свела судорога, и терапист в досаде ударил скрюченной кистью по спинке кресла. Пальцы разжались, но всё ещё напоминали куриную лапу. Лунки ногтей отливали мертвенной синевой, а набухшие вены исчерчивали запястье, дополняя рунический алфавит недостающим знаком «хагалл», символом слепой, безудержной воли.

Дорненкрон. Побочный эффект. Один из. А что на очереди?

Ответ лежал на поверхности. Не требовалось напрягаться, чтобы отыскать следы, что цеплялись друг за друга и углубляли трещины в каменной стене, ранее казавшейся несокрушимой.

Скверно. Очень скверно!

— Я сделал тебя мастером, — с усилием сказал Кальт. — И намеревался пойти дальше. Через цикл-полтора ты заменил бы Рупрехта, точнее, его преемника. Я подготовил почву. Ты мог стать… большой силой… пускай не сразу, со временем — но первым! Первым, как ты и хотел! Разве я когда-нибудь тебя обманывал? Давал пустые обещания? Генерал-фельдмаршал! Неужели тебе мало?

Франц отрицательно мотнул головой. Потом кивнул.

— Что? Что ещё тебе нужно?

«Ему нужно всё, — подумал Хаген. — Разве не понятно? Всё и сразу. И в первую очередь, то, чего он никогда не сможет получить. Доктор, исцели себя сам! Как просто пенять на кривое зеркало».

— Это не прекратится, — сказал Кальт. — Не правда ли?

— Да.

— Это повторится снова.

— Да.

— Подойди, — попросил терапист. Когда Франц приблизился, он обошел его и прижался к спине, положил скрюченную кисть на плечо, словно успокаивая испуганного ребёнка. Левая рука оставалась скрытой. Рука фокусника с неизменным сюрпризом, припрятанным в складках рукава.

— Ну, тише, тише. Никто из нас не совершенен. Я даже не спрашиваю, зачем ты это сделал.

— Вы знаете.

— Знаю. Системная ошибка. Ничего. Мы хорошо поработали.

— Я мог быть всем! — воскликнул Франц с внезапно прорвавшимся чувством, которое совершенно преобразило его черты, сорвав гипсовую маску и обнажив живое ядро. Оно-то и исходило внутренним жаром как неистовый пульс молодой планеты, вынужденной скрываться в зловещей тени своей путеводной звезды — белого сверхгиганта, набирающего мощь для последнего взрыва.

— Слышите, Айзек? Вы никогда меня не слышали, так послушайте хоть теперь! Я мог бы быть всем. Абсолютно всем, что вам нужно. Новым человеком, старым, каким угодно. Да хоть нулевым! Но вам зачем-то потребовались дубли. Резервные копии. Это не мне, а вам всегда было мало, мало, мало! «Никогда не останавливаться» — таков девиз нашей маленькой команды самоубийц? «Никогда не останавливаться и не обращать внимания на пыль у себя под ногами»?

— Ты мог быть только собой и никем больше, — сухо сказал Кальт. — Ты ошибся. К сожалению, твоя ошибка стоила мне очень дорого.

— Надеюсь, что так.

— Глупости!

— Глупости, да. Научник из меня не вышел, — через силу усмехнулся охотник. — А всё же я вам пригодился, разве нет? Я был… Айзен-Айзек! Давайте начистоту. Вы не любите драм, но сейчас-то, сейчас-то вы же можете…

— Самым лучшим, — согласился доктор Зима, притягивая его к себе. — Ты был самым…

***

Хаген упустил момент, когда рука фокусника нанесла удар.

Франц вздрогнул. Его глаза распахнулись, затрепетали ресницы, а рот приоткрылся, выпуская последний выдох, звучащий как возглас изумления. Тело конвульсивно дёрнулось в попытке отстраниться. Он боднул головой и замер, внимая чему-то внутри, а лицо приняло сосредоточенное выражение, как будто лучший ученик доктора Зимы впервые понял суть поставленной задачи.

— Ш-ш-ш, — тихо сказал Кальт, продолжая придерживать его за плечи. — Всё, уже всё…

Они застыли, покачиваясь, слившись воедино, и Хагена словно пробило молнией: ему вдруг открылось сходство, которое могло бы считаться фамильным, если бы дело происходило не в Райхе — сходство, основанное не на тождестве отдельных элементов, а на их объединении. Это неуловимое нечто как клеймо мастера присутствовало во всех оловянных солдатиках.

Неужели оно есть и у меня? Неужели…

Голова Франца завалилась назад, и в тот же момент из носа Кальта хлынула кровь, пачкая белокурые волосы охотника. Тот не возразил. Не смог бы, даже если бы и захотел, ведь доктор Зима забрал его тик-так. Архисложно достать до сердца со спины, колющим под лопатку, но всё решаемо, когда речь идёт об истинных профессионалах. Большому братцу повезло, о нём позаботился мастер из мастеров и сейчас баюкал в своих объятиях, больше похожих на фирменный стальной захват.

«Я схожу с ума, — подумал Хаген. — Может быть, уже сошёл!» Лихорадка вернулась и привела с собой горячечный бред. Айзен-Айзек с синими как разбавленные чернила ногтями аккуратно усадил Франца в своё компьютерное кресло. Поправил ему одежду и нахмурился, соображая.

— А, техник. Дайте мне…

Догадавшись, — мыслеимпульсы мчались по проводам со сверхзвуковой скоростью, — Хаген перебросил ему свёрнутый китель, в последний раз ощутив дразнящий, сладковатый запах мяты.

— Благодарю, — светски сказал доктор Зима, временно превращаясь в Кальта.

Задёрнутые шторы колыхались, отчего создавалось впечатление, что ветер с Территории проникает сюда, а с ним и вредоносные подземные испарения. Конечно, то была иллюзия, герметичные окна и специальная система обеззараживания делали воздух пригодным для дыхания. Разве что слишком сухим. Хаген чувствовал першение в горле. С недоверчивым интересом он наблюдал за тем, как белый халат пропитывается сочной вишнёвой кровью, и расползающееся пятно поглощает крохотную точку, оставшуюся от экзекуции.

То же самое будет со мной! Это всё взаправду. Может, что-то и бред, но это — правда.

— Так значит, я допустил ошибку, — рассеянно произнёс Кальт.

Предмет, который он держал в руках, больше всего напоминал стилет и меньше всего — волшебную палочку. А по сути являлся многофункциональным скальпелем с выдвижным лезвием. Острый аргумент для научных дискуссий.

— Ко мне, Йорген!

— Нет! — возразил Хаген. Он чувствовал себя способным дать отпор, но от пережитого потрясения мысли смешались как кусочки одноцветного паззла, с трудом стыкуясь друг с другом. В здешней версии морозильника кресло-сугроб располагалось ближе к двери. Ускорившись, можно преодолеть этот незначительный промежуток за считанные мгновения. Только бы не поскользнуться. Он воочию увидел траекторию своего перемещения — красный пунктир из пункта «1» в пункт «2».

Я успею… если прямо сейчас…

«Так чего ты ждёшь, дурила? — саркастически осведомился внутренний голос. — Не спи — отморозишь уши. Хоп-хоп! Он вырвет тебе сердце и расплющит яйца. Веришь?»

О да, я верю! Ещё бы!

Но вместо того, чтобы воспользоваться шансом поймать за хвост ускользающие мгновения, он оцепенело следил за приближением обезумевшего доктора и дождался — скрюченная кисть протянулась к нему, приглашая на танец. Вторая рука — рука фокусника — показала пустую ладонь. Со скупыми линиями, образующими птичий следок «лебен-рун», и выводными клеммами электрошокера.

***

Зингшпиль близился к концу.

Хаген чувствовал панику, но как-то смазанно, отстранённо, будто самая сокровенная его часть восседала среди призрачных зрителей, в покое и относительной безопасности. Гораздо более пронзительным чувством была резь в переполненном мочевом пузыре. И, конечно, холод, дикий холод, обжигающий кожу и заставляющий зубы выбивать чечётку.

Обмочусь или замёрзну? Или и то, и другое?

Ища способы уклониться от электрического рукопожатия, он сменил положение, зашуршав пузырчатой плёнкой, покрывающей кресло, и вдруг сердце встрепенулось: он услышал шорох и осторожный свист открывающейся двери. Кто-то заглядывал в кабинет, исподволь, украдкой оценивая происходящее.

— Занят! — раздражённо бросил Кальт. — Было же сказано — не беспокоить!

Дверь поспешно закрылась. А потом открылась вновь.

— Прошу прощения!

Барабанная дробь каблучков прозвучала победно и громко, как сигнал к наступлению. Всё замерло, подвисло в полёте, даже доктор Зима приостановил своё механическое, неумолимое движение, выпрямил спину и обернулся, встречая незваную гостью.

Встречая коллегу.

По-видимому, она явилась прямо из стерильной зоны. Её белоснежный халатик благоухал той же озоновой свежестью, что присутствовала в дыхании Кальта, но без привкуса дымной горечи, без характерного запаха горелой проводки, возникающего при оплавлении изоляции.

— Айзек, — нежно сказала Тоте. — Только взгляните на себя. Ну на что же вы похожи?

Кальт задумался. Его перекошенное лицо матово блестело, покрытое бурой, не успевающей подсохнуть коркой. Кровь по-прежнему сочилась из ноздрей, но уже не хлестала сплошной струёй, хотя общее впечатление было ужасающим.

— На то, что вам всем нужно. Нет?

— Да. Но немножко… грязненькое. Дайте я вас почищу.

Мелкими кошачьими шажками она приблизилась к нему и, встав на цыпочки, взмолилась:

— Вы слишком высокий. Мне неудобно.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, потом доктор Зима усмехнулся и тяжело опустился на колени.

— К вашим услугам, драгоценная фрау.

Хаген почувствовал приступ головокружения. В висках стучало, словно кто-то отбойным молотком пробивал отверстие, чтобы стравить пар, накопившийся в черепной коробке. Толстое аквариумное стекло искажало действительность, меняя пропорции так, что близкие предметы виделись удалёнными и наоборот. Ничего твёрдого.

— Юр-ген, — строго сказала Тоте. — Вам лучше перенести совещание. Доктор немного устал и нуждается в отдыхе. Он примет вас через пару-тройку часов. А ещё лучше завтра утром. У вас есть возражения?

— Нет, — выдохнул Хаген. — Конечно, нет.

Ты, Фрейя…

Не чувствуя онемевшего тела, он всё же моментально сгруппировался и выпрыгнул из кресла, ловя проблеск улыбки, алой и острой, как серп убывающего месяца. Отпущен. Пойман — и спасён. Боже мой! Но вместо того, чтобы ускориться, преодолевая последние дюймы до желанной свободы, он медлил и уже у самого порога обернулся — и успел заметить всполох торжества в прищуренных янтарных глазах…

(до завтра, милый Юр-ген!)

успел увидеть…

…как сонное безразличие на лице Кальта сменяется растерянностью человека, вырванного из плавного течения мыслей взвизгом шин и скрежетом тормозных колодок и внезапно обнаружившего себя в центре оживлённой магистрали. Трезвеющий взгляд наполнился тревогой, метнулся туда-сюда, зацепил Хагена, окаменевшего игрока в «замри-отомри».

Кукловод нахмурился. Вскинул голову и зашевелился, собираясь встать, задать вопрос, осведомиться, что, чёрт возьми, происходит. Собираясь прекратить всё это и тщательнейшим образом разобраться — разобраться во всём…

Но опоздал.

Тоте обвила его шею руками и поцеловала.

Глава 30. Джокер

Зрительный зал пустовал по одной простой причине: все зрители толпились в фойе.

С днём рождения, Юрген-Йорген!

Разноликая Группа обступила его со всех сторон, стиснула и отхлынула, только когда он взорвался, шипя и плюясь огнём. А потом, дождавшись, когда он мало-мальски придёт в себя, сомкнулась опять. Очень тесно. Кто-то набросил на него халат лаборанта. Весь в пятнах, мятый; от колючей синтетики нестерпимо разило чужим потом, реактивами, а возможно, и спермой, и всё же это было лучше, чем сверкать исподним на глазах у подчинённых.

— Пустите меня! — попросил Хаген.

— Не кусайся, дружок, — блестя зубами, проговорил смуглый человек, смахивающий на лопоухого пирата. Не хватало только косынки и попугая. Хаген забыл, как звали этого человека, но кое-что помнил твёрдо. Вызубрил как дважды два.

— Я тебе не дружок! Дружка поищи в «Кляйст-казино», чёртов клоун! Вы все… все вы…

Голова закружилась, и он съехал вниз по стенке так легко, будто её смазали салом.

— Виноват, мастер.

Его подхватили и сориентировали вертикально, продолжая удерживать на весу, крепкие ребята с обветренными лицами и руками, шершавыми как тёрка. «Оловянные солдатики, — вспомнил он. — Карандаши. А!» — и тут внезапно в тёмной комнате зажглась яркая библиотечная лампа и развернулась картотека с личными делами, выписками, результатами проб, замелькали имена, новые и старые — Хайнрих, Уго, Густав, Мюкке, Ридель…

— Отпустите меня, — приказал он уже спокойнее, и на сей раз, услышав металл в его голосе, Группа повиновалась.

«Наследник, — подумал он, озирая их всех, ставших вдруг послушными, как и подобает инструменту, почтительными без заискивания. — Я — наследник. Правая рука. Доктор Зима произвёл ампутацию и отсёк лишнее, оставив необходимое и достаточное».

Правда, в процессе немного увлёкся. Как всегда.

К горлу подступило, но он справился. «Съето — как спето, — говаривал Мориц, гукая филином и похлопывая по тощему животу. — Что на выход, что на вход — охренительно идёт». Хаген попробовал шагнуть. Сразу несколько человек протянули руки, но он сухо сказал: «Я в порядке» и зашаркал вперёд, придерживая щепотью расходящиеся полы халата.

Шлёпая задубевшими босыми ступнями, он продвигался по лабиринтам бесконечной спиральной головоломки «Моргенштерн», с иррациональным удовлетворением отмечая свершившиеся за ночь перемены. Куда подевались медсёстры-хохотушки с кудерьками льняных волос? Ха! Распахнутые настежь двери вдруг обзавелись кодовыми замками, а окна — решётками, стены ощетинились дулами, соплами, иглами смертоносных лазерных указок. Сердце лаборатории охраняли хитроглазые люди в удобной серебристой одежде, каждый — надёжно заклеймён и проклёпан гвоздями как сапожная подошва, каждый — с козырем в рукаве. «Хальт! — говорили они, а потом: — Проходите, группенлейтер. Приятного вечера!»

Спрашивается — откуда они знали?

«Браслет, дурила!»

И верно, на панели индикации светилась зелёная птичья лапка, означающая редкий статус, отсутствующий в реестре, но известный каждому оловянному солдатику. И не только. Черные гвардейцы лидера цокали коваными каблуками при его приближении и вытягивались столбом, когда в их кевларовых жилетах отражалась его блуждающая тень. Он мог подойти вплотную к этим усердным киборгам. Скорчить гримасу, показать язык, обернуться задом и показать кое-что ещё. («Шоколадный арш-марш в большое никуда…» — «Да заткнись ты уже, ради Бога!») Теперь он мог позволить себе выкидывать фортеля, потому что он…

Наследник. Джокер. Универсальная карта.

— Мастер Хаген!

К нему направлялись с двух сторон.

«Да я просто нарасхват, — подумал он, величаво запахиваясь в халат жестом короля городских сумасшедших. — Змеи, пауки и скорпионы. Скажите мне, чего я не знаю. Объясните мне мою полезность. Когда кот уходит из дому, мыши танцуют на столе. Так откройте же рот, плохие актёры, и — как в бочку, торжественно, бу-бу-бу: вас вызывает…»

— Вас вызывает Лидер, — объявил первый. — Хайль Лидер!

Он был оскорблён неуставными лохмотьями адресата до глубины души, хоть и старался этого не показать.

— Ага, — кивнул Хаген. — Так. Хайль. А вы…

На конференц-линии…

— На конференц-линии райхслейтер Улле, — пробубнил второй.

Оба насупились, когда Хаген рассмеялся. Затряс лопатками, прыснул в ладошку, как нашкодивший школьник, и закончил тем, что плюхнулся прямо на пол, раскачиваясь и всхлипывая, утопив в ладонях влажное, утекающее сквозь пальцы лицо. Посланцы, наморщив лбы, смотрели на него. Они были похожи друг на друга как детали, сошедшие с одного конвейера — грубо скроенные, важные, с мелким незаметным брачком, заусенцем, стружкой в мягком месте. Но умора заключалась совсем не в этом.

А в том, что они показывали в разные стороны.

***

— Ну что, мой бравый норд, вас отпустило? — участливо осведомился Алоиз Райс.

— Простите, — глухо сказал Хаген. — Сам не знаю, что на меня нашло.

Он сидел, положив ладони на колени, умытый, застёгнутый на все пуговицы, перетянутый ремнями, и чувствовал себя восковой фигурой в партийном музее Дома народов. Экспозиция под названием «Лидер и дети нации». Одно хорошо — восковым фигурам стыд неведом.

В переговорной было темно. Полупроявленная цифровая оболочка собеседника слабо фосфоресцировала, окружённая серой дымкой, и за окном в просвете жалюзи виднелась та же серая хмарь, слегка разлохмаченная в направлении долевой нити. Тинк-тонк. Дождевые капли барабанили по стеклу, и если закрыть глаза то можно было представить себя дома.

В Пасифике?

Нет, просто дома. В Коричневой комнате, уютной медвежьей берлоге, с электрокамином и волшебной полкой, заставленной всяческими диковинами. Наследство. Он сидел смирно, опустив долу отяжелевшие глаза, слушая вкрадчивый голос Райса, нашёптывающий опасные вещи.

— Такая жалость! Я до последнего надеялся, что ситуацию можно взять под контроль, но в свете последних событий…

Событий? Ах, да. Тинк-тонк. Тинк-тонк…

Привязчивая мелодия.

О, мой бедный норд, сказал лидер, что вы знаете о необходимости? Вы думаете, маленькое государство — крошечные проблемы? Вовсе нет! Поднесите к уху морскую раковину. Многие знания — многие печали. Ткань реальности здесь так тонка, что даже последний деградант, да что там, мутант-анацефал знает, когда нужно зажмурить глаза и притвориться камнем, — и лишь безумец в своём безумном любопытстве расширяет прорехи, умножая скорбь. Доктор говорил вам про эволюцию систем, про точки бифуркации? Забудьте. Он сам критическая ошибка, наш милый доктор. Райх не нуждается в эволюции, здесь невозможна эволюция, как невозможен управляемый распад ядра, как невозможно соблюдение принципов аэродинамики, как невозможно… ну, вы знаете. Но разве не мудро? Коль уж живёшь в стеклянном доме — следи за локтями. Знаете, Хаген, ведь мы повенчаны с фрау Инерцией. Вот видите, я тоже философ. Философ поневоле, пришлось им стать, когда мы опрометчиво поставили на огонь этот неистовый горшочек каши, а он принялся варить, варить и варить…

Потушите огонь, Хаген, сказал лидер. Он меня пугает.

Но сначала — решите вопрос с периметром.

Мне не нужна гражданская война, сказал лидер. У меня идиосинкразия на завихрения, шушуканья в университетских аудиториях, клубы по интересам, разброд в министерских головах, пивные путчи и нахальство беспризорных штурмовых отрядов. Идиосинкразия на своеволие, если можно так выразиться. У фрау Инерции железные челюсти и ревнивое сердце. Мне нужно, чтобы всё выглядело естественно. Помогите мне, мой славный джокер, и я назначу вас тузом любой колоды!

— Но — как? — спросил Хаген. Ведь спросить — ещё не сделать.

Лидер объяснил.

Потом объяснил ещё раз, с некоторыми выкладками. Как физиолог-любитель — физиологу-исполнителю. И улыбнулся как художник, светло и вдохновенно.

— У вас замечательное лицо, Юрген Хаген. Пусть таким и остаётся.

***

— Ну и физиономия у вас! — хмыкнул Улле.

Хаген промолчал.

Заперся на все замки и проглотил ключ.

Потому что у дверей, дисциплинированно вытянувшись в струнку, выстроились вооружённые психотехники мобильной хель-бригады, а рядом примостился не кто иной, как Отто Рауш, нейрофармаколог и диагност, покинувший свою кафедру специально для того, чтобы принять участие в операции «Гвоздь сезона». Сейчас ласковый взгляд тераписта сверлил Хагену висок, а с противоположного конца комнаты, точнее, со стены, превращённой в иллюзорное окно, на него в упор смотрел министр финансов.

Горный король.

От его кряжистой фигуры исходили волны сытого удовлетворения. Коричневый с искрой костюм смотрелся не просто солидно, но с претензией на изыск и особую бухгалтерскую элегантность, не чуждую, впрочем, и роскоши. Над разглаженным воротником нежно розовел мясистый подбородок с капелькой колбасного жира — плоской обесцвеченной родинкой.

В предчувствии грядущего переучёта Улле не успел или не пожелал покинуть Штайнбрух-хаус. Один из малых залов был превращён в кабинет и теперь потоки света играли в салки, отражаясь в зеркальной паутине витражей, рыцари в открытых плюмажных шлемах запускали свои незрячие глаза в разложенные на столе бумаги, а лепная розетка оказалась полностью завешена чертежами, в которых Хаген не без труда и лишь благодаря разборчивым пиктограммам угадал транспортную схему.

«Нормайер, — вспомнилось ему. — Зоннен-Банхоф. Алая линия».

По крайней мере, подтверждение смутным догадкам нашлось довольно скоро. Пока Райх заваривал одну войну и едва не влез в другую, Мартин Улле праздновал победу.

Может быть, тут существовала какая-то связь?

— Что вам сказал лидер?

— Не могу разглашать. Виноват, — твёрдо произнёс Хаген. Он был готов встретить бурю, но получил в ответ раздражённое сопение, похожее на звуковую пощёчину.

— Пф-ф, не валяйте дурака! Тоже мне, конспиратор.

— Это шок, — подсказал Отто Рауш, сопровождая слова бледной, как спитой чай, улыбкой.

— Наглость, — брюзгливо возразил Улле. — Я говорил: каков хозяин, таков и слуга! Пожалуй, ещё и к лучшему, что доктор избавил нас от одного из своих мастеров. Быстро и чисто. Я начинаю жалеть, что вытащил второго.

Он вздохнул и переплёл пальцы на животе. Изобразил пропеллер.

— Послушайте, как вас… Хаген. Я надеюсь, вы способны раскинуть своими научными мозгами и сообразить, куда дует ветер. Куда. Дует. Ветер, — повторил он с нажимом. — Согласно директиве за номером тридцать два, ваш отдел и вообще вся ваша… структура прекращает своё существование. Я её упраздняю. Доктор переходит в моё распоряжение. Это ясно?

Хаген наклонил голову. Любая реплика сейчас была бы воспринята в штыки.

— Отлично, — сказал Улле, удовлетворенный его покорностью. — Далее. Я знаю, зачем вас вызывали. Можете выдохнуть и проглотить слюну, а то захлебнётесь. Речь, очевидно, шла о вашем… специальном задании, суть которого лидер решил изменить. Я прав? Шум-гам-тарарам. Сколько пыли! Вы слыхали о вчерашней вирусной атаке в «Датен-банке»? А об обнулении баз данных в этом вашем рассаднике — «Абендштерн»? Саботаж? А я думаю, всё-таки щелчки. Милые шуточки для лавочника, — он вдруг побагровел, перекосился, с растяжкой выдохнул сквозь зубы. — Я дам вам поручение, — заявил он категорично.

— Вы тоже хотите, чтобы я… потушил огонь?

— Раскиньте мозгами, мастер! Или вы шутите? За такое «тоже» я засуну вас живым в печь Крематория — тушите вволю!

— Но лидер…

— Послушайте, бывший техник Хаген! Я привык, чтобы меня понимали с полуслова. Завтра вечером я отбываю в Шварцхайм, где будет располагаться Ставка. Моя Ставка. Вы следите за направлением ветра? Завтра вечером дружище Айзек должен смотреть свои безумные цветные сны на заднем сиденье моего автомобиля. Или в капсуле — если на нашего философа опять найдёт горячка. Уяснили, Хаген? Доктор нужен мне живым и как можно менее повреждённым.

Он поднял палец. Носорожьи глазки возбуждённо сверкали.

— Он нашёл мне дорогу. Просто порылся в старых документах и нашёл законсервированную заводскую ветку, полностью пригодную к использованию. Я давно подозревал, что транспортники водят меня за нос, но не имел представления о масштабах… И ведь это только начало! Мы стоим на пороге таких событий — и суетимся, как барышня под клиентом, забывшая, куда засунула продталон — в лифчик или за подвязку!

Хаген услышал кудахтанье. Райхслейтер смеялся. А отсмеявшись, вновь сделался собранно-раздражённым, внимательным к любой мелочи.

— Что вы дуете губы? Чем-то недовольны?

— Кальт обещал выпустить Территорию, — напомнил Хаген и увидел, как омрачилось плоское лицо.

— Он блефует.

— Не верите в существование системы самоуничтожения периметра?

— Отчего же, верю. Убеждён, что он заложил мины под каждый стул в «Моргенштерн». Это же как дурная привычка, все его начинания заканчивались большим взрывом. Но я не верю, что он исполнит свою угрозу — и не верил никогда, и убеждал Райса не идти на поводу… Великие люди частенько действуют на эмоциях, но мы с вами дельцы и должны руководствоваться здравым смыслом. Не философией. И не обидой. Только здравый смысл и трезвый расчет. А сейчас мы расхлёбываем то, что заварили. Я знаю Айзека, успел его изучить, и вот что я вам скажу, Хаген, — он никогда не взорвёт Райх! У каждого безумца есть своя точка, и это не та точка, которую так изобретательно ищет фрау Тоте…

Он длинно и скабрезно ухмыльнулся. Покосился на панель-наладонник.

— О чём я? Да. Он не взорвёт Райх, скорее взорвёт себя, да, собственно, уже взрывает. Вы должны это остановить. Как? Обманите. Спойте песенку. Подарите новые сломанные часики, да хотя бы ходики с кукушкой — похоже, его птичка улетела искать лучшую жизнь.

— Он устал, — тихо произнёс Хаген.

— Так отдохнёт в Учреждении! Там же и подлечится. По известным соображениям я не стал привлекать специалистов Визенштадта и вообще планирую разогнать эту потерявшую всякий страх, безобразно разросшуюся кормушку, которая вместо результата выдает одни проблемы. Айзек позаботится о том, чтобы создать кое-что более эффективное. А о нём самом позаботится профессор Рауш и фрау Тоте, с которой, смею надеяться, мы достигли некоторого взаимопонимания. Но если вам так спичит отомстить бывшему начальнику, могу заверить, что «вещество В»…

— Не спичит.

— Та-та! Вы что — тоже философ?

— Я делец, — сказал Хаген.

— Делец-голец, — легкомысленно отозвался Улле. Он был в превосходном настроении. На его свободно дышащем животе, как на надувном матраце, весело подпрыгивал, сверкая боками, квадратный солдатский жетон.

— Делец-подлец найдёт свой конец! Вы случаем не пишете стихов, новый мастер? Не надо, не пишите! И не облизывайтесь на министерский портфель, вы не вызываете у меня доверия и вряд ли станете моей правой рукой. Может быть, со временем. Признаюсь, я не любитель молодых талантов с сомнительной кашей в голове, предпочитаю уже состоявшиеся проекты. Когда всё будет кончено, вы получите «Моргенштерн», но отчитываться будете не раз в квартал, а по три раза на дню. Что-то ещё?

— Да, — сказал Хаген. И назвал свою цену.

Улле пожал плечами. Он был весьма озадачен.

— Что ж… Если желаете. А только какой в этом смысл?

— Никакого, — признал Хаген. — Вы совершенно правы, герр обермастер. Я не делец.

— Вы юнец-наглец, — сказал Улле. — Который только что выманил у меня аванс. Вы — обнахалившийся джокер. Только не забывайте, чей. И тогда всё закончится благополучно.

***

И опять — «бух-иннн, бух-иннн» — стонала земля.

«Клац-о-клок», — отвечали ей ковочные вальцы Первой Транспортной. «З-зиг? З-зиг? — взвизгивали дисковые пилы, сбиваясь на погребальный звон по металлу: — Хагалазз-з, зуум, хагалазз-з-з!» «Тррак-так-так, — наперебой подтверждали хромированные зубастые агрегаты моторного цеха. — Тррак-так-так, точно так!»

На открытых ремонтных площадках творилось разнузданное действо, настоящая строительная вакханалия. Как будто неистовство Территории перехлестнулось за периметр и теперь надвигалось на Траум, сводя с ума всё, что попадалось на пути. Небо затянули дымные тучи: Райх кипел как огромный котёл, экстренно наращивая мощности, перекраивая себя изнутри, чтобы соответствовать потребностям военного времени.

А как же время Пасифика?

«Оно истекает, — думал Хаген. — И окончательно истечёт, когда гигантские пневматические отбойники, лазерные ножницы и гидромолоты ударят в Стену, создавая зазор, слабое место, а сдетонированные октогеновые „свечи“ дружно скажут: прощай и до свидания…»

Здравствуй, Новый Порядок!

Автобус подбрасывало на ухабах. Объездная напоминала усложнённый гоночный трек, лавирующий между возведёнными за ночь преградами и полосатыми тумбами, отмечающими сужение трассы. Хаген приоткрыл форточку. Ветер ворвался внутрь, а вместе с ним — горсть ледяного пшена и ржавой пыли с карьера. Стало зябко, но никто не возразил, лишь сидящий впереди человек поднял воротник пальто и ссутулился, защищая шею от сквозняка.

— Дует? Закрыть?

— Нет-нет, не нужно, — сосед с готовностью повернулся боком, подарил Хагену извинительную улыбку.

У него было доброе учительское лицо со множеством мелких морщинок и глаза побитой дворняги, безропотно принимающей все тяготы собачьей жизни. Такие глаза были у Рогге.

Струна задрожала и лопнула; Хаген задышал, раздувая слипшиеся ноздри, чувствуя, как капли солёной влаги скатываются обратно в горло. Перегруз. Он отвернулся к окну, понимая, что выглядит странно, преступно, недопустимо, но и снаружи было всё то же — огненный закатный смерч и отблеск оловянной кольчужной сетки на крестах высоковольтных линий. Одна и та же мысль блуждала по замкнутой цепи, прикусывая собственный хвост.

«Безумные цветные сны», так выразился Улле. Хаген вспомнил заставку на мониторе доктора Зимы и решил — почему бы и нет? Кровавые маки и траурно-фиолетовые мальвы, кричащие фуксии, развёрстые раны пионов, сдержанно хрусткие тюльпаны — цветочные солдатики в алых киверах. Васильки и колокольчики неописуемой синевы. А над ними — прямо в них — янтарные бархатцы, тигровые, с вертикальным зрачком, анютины глазки, мотыльковый взмах, укол, укус, трепетание пульса…

— Что с вами? — вполголоса спросил сосед. — Тотен-мастер? Что-то случилось? Вы весь побелели.

— Контужен, — пояснил Хаген. — Электротравма. Взялся за оголённый провод.

***

Сестра Кленце расцеловала его в обе щеки.

— Мой бедный путник! Герр Хаген! Ах, как же вы… Что же вы…

Он прикоснулся губами к её гладкому прохладному лбу и отстранился, чувствуя себя неловко и разнеженно.

— Ну хватит… хватит.

— Не хватит! — возразила она, но душить в объятиях перестала. — Хотите есть?

— Очень.

Он вдруг почувствовал, что ужасно голоден.

Обеденный перерыв уже закончился, столовая опустела. За окном было пасмурно, но большой свет потушили, экономии ради, оставив круглые лампы — выпуклые кнопки, торчащие из центра стола, с подставкой для соли и специй. Сумерки сгущались постепенно, подкрадываясь из углов; казалось, что стол и квадрат пола под ним стоят на островке посреди наступающего моря. Хаген взял суп и второе — овощи с мясом, и всё это проглотил, практически не жуя, запив стаканом крепкого чая. Когда он так пировал в последний раз? Перекусы, сухомятка, а потом и вовсе — точка-тире — многоточие. «Комплексный обед как миф», издательство «Айсцайт», коллективная монография.

Пока он расправлялся с десертом, подоспел Леопольд Шефер и сел напротив, треща суставами. Отворот его вельветового пиджака украшал значок академика. Из-под медной опушки ресниц тёплым ламповым блеском светились внимательные глаза. Чем-то он всё же походил на Кройцера, на его улучшенный, подвинченный и подчищенный вариант. Хаген с хлюпаньем домучивал молочное желе и размышлял, как же так получается, что его вечно окружают опрятные, безукоризненно одетые, даже импозантные люди? А ведь подобное должно притягиваться к подобному. Прямо наваждение какое-то. Проклятие юнца-подлеца.

— Мне сообщили, — застенчиво пробормотал Шефер. — Из канцелярии. И обермастер Улле, лично. Да-с, лично. Вы к нам надолго, надеюсь?

Он был великий дипломат.

— Пока не прогоните, — сказал Хаген.

Не отказал себе в удовольствии пронаблюдать, как вянут рыжие усы, и лишь потом признался:

— Должен вас покинуть через полчаса. Приехал забрать материалы. Прошу извинить — дела.

Шефер с сожалением покачал головой. Он, как никто другой, знал эту песню с бесконечно повторяющимся припевом.

— Так возьмите с собой перекусить.

— Благодарю. Мне уже завернули.

Хаген похлопал по оттопыренному правому карману, набитому до отказа.

В левом притаилось Письмо.

— Вы приехали вовремя, — признался Шефер. — Даже удивительно, как вы угадали. Вы наверное слышали, мы меняем профиль согласно директиве об объединении научных центров, и буквально несколько часов назад пришло распоряжение ликвидировать ряд секций. «Нулевую» в том числе. Мы уже приступили к списанию и утилизации. Боюсь, что часть вашего материала…

— Какая оперативность! — сдавленно откликнулся Хаген.

Он бросил все силы на то, чтобы сохранить внешнее бесстрастие и, кажется, преуспел, хотя сердце колотилось как бешеное, перепрыгивая через тактовую черту.

Опоздал? Не может быть! Нет, ещё нет.

Он сказал «часть»!

— Ндас-с, — меланхолично согласился Шефер. — Райхслейтер энергичен, этого у него не отнять. Война-войной, но, кажется, готовятся и внутренние пертурбации.

Он мигнул, потревожив рыжую опушку ресниц. Шумно и хрипло задышал в усы:

— Ну-ну-ну же, покажите! Никогда не видел, чтобы сразу…

— Пожалуйста, — сказал Хаген.

Заученным жестом фокусника он предъявил браслет. Зелёная птичья лапка никуда не исчезла. Наоборот, обзавелась солидными соседями: алый «хакенкройц» лидера всё ещё силился затмить припечатанный сдвоенной молнией «тотенкопф» Улле. Беспроигрышная комбинация из трёх козырей.

— О! — задумчиво проговорил Шефер. — О, понимаю! Несколько меняет дело, не так ли? Ну, хорошо, я умываю руки. Конечно, если вы возьмёте на себя полную ответственность…

— Да, — сказал Хаген. Сирена оглушала его, лишая способности соображать, приходилось перекрикивать этот мучительный, неумолчный вой. — Я, конечно, возьму! Полную ответственность. За всё. Леопольд, скорее, остановите. Остановите это!

***

Когда их наконец-то вывели во внутренний двор, он ощутил не торжество, но какое-то молчаливое опустошение. Тоскливое недоумение человека, возвратившегося в родные края и обнаружившего, что от дома остались одни стены, а внутри гуляет безотрадный вокзальный ветер, гоняя пыль и луковую шелуху забытых фотоснимков.

Адаптанты. Сопротивление. Марта.

Ради чего?

Он смотрел на этих людей, а они на него и в их глазах не было радости, не было узнавания. Вот он — стандартный человеческий материал, местами подпорченный, оббитый по краям. И ради него ломались копья, скрещивались бумажные шпажки и точки зрения, разбивались оловянные сердца? Осколки и огрызки. Сизые затылки. Тупик. Но что-то же было…

«Пасифик!» — произнёс он вслух, горестно и отчаянно, так что обернулись и эти бритоголовые призраки, и сопровождающие их киборги в чёртовой коже и зеркальных мотоциклетных очках. — «Пасифик!» — он напрягся и произошло чудо: в закулисье памяти что-то ворохнулось, как будто сместились оптические оси, и он вдруг поймал угол обзора и вдруг увидел так, как нужно, задрожал, оттаивая, и…

…выгрузил их на окраине Зонненранд.

Наверное, нужно было что-то сказать. Обнадёжить? Дать указания? Передать весточку Марте? Центра Адаптации больше не существовало. Их прежняя жизнь догорала в утилизационных печах, но вряд ли об этом стоило упоминать. Как и о том, что ради их спасения он поставил на кон очень многое. Практически всё.

И собирался поставить ещё больше.

— Да идите же вы, ей-богу, — сказал зеркальный киборг, помогая замешкавшейся женщине спрыгнуть с высокой подножки фургона. — Что за люди! Честное слово, я вот сейчас возьму автомат и… Быстренько, быстренько!

И они пошли. Гуськом, не оборачиваясь, одинаково уродливые в одинаковых синих комбинезонах.

А киборг подошёл к Хагену. Встал рядом, плечом к плечу.

— Красиво! — сказал он. Потом опомнился и добавил: — Тотен-мастер.

Сумрачное небо кипело заревом, обугливаясь по краям. Раз-и-два-и-три! Колокол Ратуши отзвонил ночную смену, и над стрелой «Кроненверк» засияла электрическая радуга, а прямо над ней, равномерно распределившись по вершине параболы, выскочили три вращающихся пульсара — проблесковые маячки метеозондов. Местная версия пояса Ориона.

— Поедем обратно? — предложил киборг, снимая очки.

При свете фар было видно, что у него чистое, почти детское лицо и печальные, седые глаза.

— Не могу, — сознался Хаген. Письмо ластилось к нему как котёнок. — Но как бы я хотел!.. — он рванул ворот, а потом…

…перво-наперво разделся до белья — уже не привыкать. Содрал с себя всю эту опостылевшую чешуйчатую броню и глубоко вздохнул, жмурясь от облегчения. Вот так-то.

Мыльная плёнка воздушного шара опасно истончилась, сквозь неё проникала рябь и шепотки, голубиное воркование на низких грудных нотах, но он ещё не мог позволить себе вытянуть дрожащий от любопытства палец и ткнуть в эту волшебную молочную завесь, за которой, без сомнения, находилось всё, к чему он шёл так долго.

Сейчас. Ещё чуть-чуть…

Главное не торопиться. Он опять обратил внимание на то, какой дряхлой была рация. Все эти кнопки, верньеры, стрелки, огромные деления, пара железных ручек на массивном корпусе. В прошлый раз едва не отказала проводка, забарахлил изолированный блок питания. По-хорошему, надо бы собраться с силами и, не дожидаясь поломки, перебрать остальное.

Может быть, прямо сейчас?

Рука уже поползла к сумке с инструментами, но он одёрнул себя, мысленно грозя пальцем. Ай-яй-яй, эмпо-техник! Можно лукавить, пресмыкаться, корчить мямлю и пустое место, валять дурака перед Улле, перед лидером, но канифолить мозги самому себе — это уж последнее дело.

Чего же я боюсь? Он подошёл к одёжной груде, вытащил из кармана смятое гармошкой письмо. Разложил на столе, разгладил ладонью. Плотная бумага конверта не позволяла угадать, что скрывалось внутри — открытка или, может быть, извещение. Исписанная чернилами четвертушка — «а у нас всё по-старому и тётя Арлен передаёт привет…» Визитка.

Билет на последний рейс.

Пасифик, напомнил он себе. Я из Пасифика. Или из Хагена? Да нет, какая чушь… Всё так зыбко, но одно следует помнить кристально чётко, по-кальтовски, убеждённо, не сомневаясь ни на миг, иначе сомнут: Пасифик! Миссия провалена, но никто не виноват, задача просто не имеет решения. Ведь это нелепо — обвинять человека в том, что он не справился с задачей, которая изначально не имеет решения? Так делают в Райхе, но не дома. Нет-нет, не дома!

Я боюсь. Он посмотрел на руки — они ходили ходуном. Как глупо.

Ему представился пруд, каких не бывает в Райхе, — большая цветущая лужа прохладной воды. Световые змейки, прожилки изумруда. Детский смех и крики, зайди в воду — по щиколотки, по колени, по пояс, по горлышко…

Ещё немного. Чуточку.

На раз. На два…

Оконное стекло отразило совершенно белое, слепое лицо.

— Я — Пасифик! — произнёс Хаген, сотрясаясь от страха. Он погладил рацию, её тёплый, дышащий, шерстяной бок. Мыльная плёнка мешала смотреть, вспучиваясь в такт дыханию.

— Мама, — сказал он тихо. — Боже мой…

Подождал, пока стукнет сердце…

На раз, на два, на три…

…и вскрыл конверт.

Глава 31. Heiliges Land

Он перечёл два раза и ничего не понял.

Бессмыслица. Мелкий шрифт, серые, с засечками буквы, а свет опять мигал, чадил стеклянной колбой — чахоточная лампочка готовилась испустить дух. Теперь бомбили над Тиргартеном, но создавалось ощущение, что они везде — «Ланкастеры» и «Галифаксы» и великан с молотом наперевес, вышагивающий по Унтер-ден-Линден в подкованных громом сапожищах.

— А вы не читайте! — посоветовала фрау Кленцель. Сама она не распечатывала корреспонденцию с тех пор, как получила извещение о смерти сына. — Послушайте старую, умную женщину. Стоит ли портить зрение?

Удар за ударом. Как близко! Маленькая квартира сотрясалась от взрывов: в буфете звенела посуда, а драгоценный ангелок из мейсенского фарфора опасно приблизился к краю полки. Всё вдребезги, ничего не жалко. Он глядел на свои ладони, озарённые бледным лиловым светом, и видел, как шевелятся линии, образуя развилку, разлом, ветвление.

По щиколотки…

От её жакета пахло спиртом, пахло лекарствами — чудесный, свежий запах, как после грозы с дождём, — он вдыхал и не мог надышаться. Мутная вода несла барашки пены. «Разверни», — шепнула она, и они завозились вместе, срывая обёрточную бумагу. Внутри оказались круглые наручные часы на кожаном ремешке. Он затаил дыхание и рассмеялся, когда секундная стрелка тронулась с места и побежала…

По колени…

— Я видела вас с девушкой. Симпатичной девушкой.

— Это фройляйн Глаубер. Моя коллега.

— Не теряйте времени. — Проворные пальцы в пятнах от старческой гречки и никотина тасовали карты, отгибая уголок. — Не зевайте. Хватайте и целуйте прямо в губы. Так, что у нас? Падающая башня. Не читайте. Глупый мальчик. Зачем вы прочитали?

— Меня вызывают, — объяснил он и получил в ответ:

— Вызывают — а вы не ходите. Ходить стоит только, если призовёт Отец наш Небесный… Но это же не он?

«Почти, — подумал он. — Совсем нет. Наоборот».

Внезапно свет погас. Стало темно и тесно, как в гробу. Чиркнула спичка, — но лишь сгустила мрак: заколыхались бородавчатые ведьмины подбородки, забегали зайчики по стене.

— Ой, ой, глупый мальчик. Глядите — дама пик. Мир сошёл с ума. Но что ж теперь — не жить?

«Хватайте и целуйте». Его губы разъехались сами, и пусть повестка сулила крупные неприятности, пусть рокочущий великан выплясывал уже на Курфюрстендамм, он вдруг почувствовал, насколько он здоров, насколько счастлив.

Это сон? Ну и пусть!

Раскатистое эхо долетало будто из пропасти. Все звуки и цвета были смазаны в один неуклонно расширяющийся, дрожащий цветной слюнкой пузырь, но одно он знал твёрдо и упивался этим знанием, запуская волны эхолота в беззвёздную чёрную глубь.

Я — Йорген. Я — Йорген.

Я —…

***

— Йорген Хаген? Из Хагена?

Их было трое, Святая Троица, но в первую очередь он подумал о трибунальной тройке. И тут же распался, утроился сам — наблюдатель, наблюдатель за наблюдателем и оцепеневший лунный человечек, сжимающий кулаки и челюсти до скрипа в пружинах.

Суровые лица — то ли судей, то ли экзаменаторов, да ещё эта лампа — проклятая лампа, направленная прямо в глаза! Старый полицейский приём. Высокие потолки, свастика, бронзовые бюсты, собачий холод и тишина, как в храме. Всякий раз, проходя мимо угрюмого каменного здания на Принц-Альбрехт-штрассе, он гадал, что у него внутри, а теперь гадал, удастся ли выйти отсюда без сопровождающих.

Вообще — удастся ли выйти?

Донос? Бюрократическая ошибка? Недоразумение? Он не чувствовал за собой вины, но зачастую она и не требовалась. Ночью он почти не спал, а вся ситуация выглядела настолько абсурдно, что он просто сидел и ждал, уподобившись молчаливому китайскому болванчику, гоняя в голове один и тот же мучительный вопрос.

Зачем я здесь? Ах да, письмо. Что-то с письмом.

— Мишлинг, — произнёс один из сидящих, поблескивая круглыми стёклами. — В Фогельзанге его завернут. Я сужу по радужке. Какая группа крови — вторая?

— Первая, — сказал человек с военной выправкой. — Всё в порядке, просто свет так падает. И он поедет не в Фогельзанг. Давайте не будем усложнять друг другу жизнь. Я и без того чувствую себя то ли джинном, то ли поставщиком барышень на Гизебрехтштрассе. И, честно говоря, это был бы не худший вариант — я про салон. Там, по крайней мере, клиент точно знает, чего хочет — вдоль или поперёк.

Он заглянул в чёрную папку, пошелестел бумагой.

— Опытное Бюро, Мариенфельде, «Рейнметалл-Борзиг». Психотехник?

— Не совсем. Просто инженер.

— Но вы проводили исследования под эгидой Института индустриальной психотехники. Вот, у меня указано — аппаратная диагностика. Функциональные пробы, что бы это ни значило. И в настоящий момент…

— У «Борзиг» контракт с институтом. Я всего лишь рядовой специалист. Не психотехник. И не психофизик…

Да, так намного лучше. После разгромных заявлений Розенберга, чисток и увольнений, после той мартовской истории в университетском «аквариуме», он кое-что переосмыслил. Научился осторожности, да и как не научиться? Вот, стоило припомнить и оказалось, что ничего не зажило: пьяные рожи, вопли, смех, похожий на конское ржание, и безголосая, на одних шипящих, просьба Рейке — «Пожалуйста, не аудиометр!»… И острая, приправленная неверием боль, когда один из этих зверенышей — губастый, с родимым пятном, со значком штудентенбунда, — подловил, падла, зараза такая, и со всей орангутаньей дури засветил по уху…

А впрочем, не он один. Даже сейчас при воспоминании о доисторическом, двухлетней давности, событии в душе зашевелился боевой задор. Получите и распишитесь. Он исподлобья, но без страха глянул в двуслойные глаза человека напротив. Тот принял это за вопрос и улыбнулся. «Лицо гессенского дурачка», — говорила тётя Лотти. Почему гессенского? А Бог его знает.

— Так будете психофизиком, — заверил высокий.

Он был доволен, и все они. Даже желчный. Что-то в бумагах им понравилось.

Очень просто, шепнула Луна. Им понравилась тематика твоих работ. А ещё прочерк в графе «родные».

А знаешь — почему?

***

«Нет-нет, — взмолилась она. — Закрой глаза!»

Он извернулся, подпрыгнул и поцеловал эту вкусную ледышку и, конечно, услышал смех, переходящий в захлёбывающийся кашель. Грозная рука ухватила его за шиворот как щенка. «Йорг!» — как мелкую собачку, вуф-вуф, но всё же ему удалось рассмешить, а ведь смех — лучшее лекарство.

«Дай же ему развернуть подарок!»

Виноват, виноват, но кто может утерпеть, когда нос щекочут хвойные лапы, и отовсюду, со всех уголков земли разносится аромат корицы, миндаля, имбиря, ванили, свежеиспечённого хлеба; кто может устоять, усмирить себя, сдержаться — если не сам святой Николай? Так-так и так. «Воля человека — Царство Небесное». От отца пахнет горькой кожей и йодоформом, тоже неплохо, хотя чревато подзатыльником…

— Глупый мальчик, — вздохнула фрау Кленцель. — Ну куда вы лезете? Послушайте старую женщину, ложитесь спать.

— Завтра выходной, — возразил он. — Но мне прислали повестку. Кабинет «206». Без четверти шесть. Это что — шутка?

— А вы не ходите. Скажитесь больным и не ходите.

— Угу. И знаете, где мы окажемся послезавтра?

— Мальчик, — назидательно сказала фрау Кленцель. — Будьте мудрее. Никто из нас не знает, где окажется послезавтра. Но зачем идти к людям, которые начинают с таких глупых шуток? Подумайте — чем-то они закончат!

***

Трум-пум-пум…

«Я — железнодорожное перекати-поле». Мерный стук колес усыплял не хуже снотворного. До чего жаркий сентябрь! Даже грузовики на открытых платформах изнемогали под брезентом, а шпалы потели горючей смолой и смазкой, на которую садились и намертво прилипали лапками упитанные навозные мухи.

А навстречу катились такие же — без роду без племени, с фронта в тыл и обратно, на передовую. Без перерыва — туда-сюда — состав за составом — железнодорожные пути заворачивались и делали круг. Все пути приводили к истоку, и даже мощные «Тигры» переобувались в узкие транспортировочные гусеницы, чтобы попасть туда быстрее.

А вот он никуда не спешил.

Даже на остановках он продолжал слышать мерный перестук и скрежет, с которым вагоны преодолевали стыки, и за две недели настолько свыкся с этим звуком, что совершенно перестал обращать на него внимание. От нечего делать он листал тонкие, слепые распечатки, подаренные феей-крёстной. Жирные пятна на обороте означали, что Макс Ринг, его персональная крыса-кучер, уже проверил бумаги, а часть, возможно, изъял — для растопки и на подтирку. В соседнем вагоне ехало оборудование, громоздкие ящики с наклейками «IBM», «Siemens», «IG Farben», «Carl Zeiss», «Elemag», но даже этот ценный груз не охранялся так тщательно, как сторожили его. Словно боялись, что на перегоне, как только поезд снизит скорость, он выбьет стекло и убежит.

И сбежал бы. Но куда?

Уже на подъезде к Бляйхероде его скрутило. Несло и верхом, и низом, хорошо ещё, что поезд постоянно останавливался, и тогда можно было заползать под отцепленные вагоны и там, в тени, запуская пальцы в гравий, извергать слизистые нити кишок. Вернувшись в вагон, он сразу же ничком падал на полку и закрывал глаза. «Проклятые консервы!» — на пористом носу попутчика выступали бисерины пота. Попутчик считал, что во всем виновата ветчина, но это было не так. Он знал точно, потому что практически всю дорогу питался шоколадом и «маршгетранком», разведенным в теплой жестяной воде.

— Вот и наша хрустальная туфелька, — сказал высокий. — Полное совпадение. Что до последнего пункта — сестра его матери, проживающая в Дрездене, в прошлом декабре скончалась от пневмонии. Из дальней родни — только двоюродная племянница по отцовской линии, но отношения с ней не поддерживаются. И он настоящий немец и патриот. Хаген, ведь вы патриот? Готовы послужить своей стране как солдат? Солдат научного фронта?

Скажи «нет»! Нет-нет-нет!

— Да, конечно, — сказал придавленный чудовищной силой тяжести лунный человечек. — Но что конкретно я должен сделать?

Сидящие за столом опять переглянулись. На худощавом инквизиторском лице возникло странное, почти юмористическое выражение.

— Много всего, по правде говоря. Но начать я бы рекомендовал с изучения «Хроники Ура-Линда» и «Снорриевой Эдды». И рунической грамоты, конечно. Ваше будущее место работы — научно-исследовательский отдел — обозначается литерой «L». От слова «Leben».

— И чем же он занимается? Проблемами рождения?

Собеседник нахмурился. Отодвинул папку.

— Скорее… проблемами выживания. Жизнеспособности.

— Интересная тема, — подсказал желчный. — Есть, где развернуться.

***

«Достаточно! — взмолился он. — Я знаю…»

«Ш-ш-ш!» — ответила Луна.

Её млечный свет заливал окрестности, и всё казалось нереальным; даже густой хвойный лес раздался, чтобы вместить эту живописную диораму: заколдованный рыцарский замок, мерцающие бусины звёзд и пологий, слившийся с небесной чернотой, фанерный задник горы Конштайн. Ветер шептал, храпел и гукал, качались разлапистые макушки. Это была heiliges land, Благословенная Земля, сокрытая от людей в отрогах Гарца, и хотя теперь он всё знал, знал наперёд…

(«не надо больше, прошу!..» — «ш-ш-ш!»)

…он вздохнул и расслабился, ощутив чистую, спокойную радость, — впервые за эти сумасшедшие две недели.

— Нордхаузен, — проговорил попутчик. — Отсюда не видно, но город близко, рукой подать. Конечно, дорога перекрыта.

Только теперь он заметил проволочные нити, натянутые по периметру ярко освещенного плаца, и неподвижные фигуры часовых в отливающих сталью касках. Караульные будки и строительные вагончики, рядом с которыми, поблёскивая фарами, сбились в кучу угрюмые рогатые мотоциклы.

И всё же…

Heiliges L and, он смотрел на heiligesland, тихое место, каким-то чудом уцелевшее на варварски изуродованной, обугленной, покрытой рваными струпьями земной коре. Как странно! Ночь овевала прохладой его вспотевшее лицо, под ногами стелилась трава, хрустели мелкие ветки, и отец перезаряжал ружьё, стараясь не спугнуть сонного зверя. «За мной, Йорг!» Вуф-вуф. Попутчик двинулся вперёд и он неосознанно тронулся за ним, след в след, жмурясь от жёлтого света, с каждым шагом становящегося всё ярче, всё назойливее…

— Сюда. Присядьте. Подождите здесь.

Всё происходило очень быстро, а может быть, он задремал на ходу. Попутчик скрылся за белой дверью, и остальные двери тоже были белыми, а коридор — серебристо-серым, украшенным цветами, как в дорогой клинике. Щуплый эсэсман, Макс Ринг, остался снаружи — наверное, чтобы проследить за выгрузкой ящиков. Подходящий момент, чтобы сделать ноги, но он остался сидеть, потому что кто же в здравом уме добровольно покинет Благословенную Землю, особенно сейчас, когда мир вокруг одурел от бомбёжек. «Я тоже одурел», — он зевнул и услышал голоса. Они шли изнутри, стремительно приближались и накладывались друг на друга. Создавалось впечатление, что человек, который говорил громче, перемещался семимильными шагами и нападал, оборачиваясь, а его собеседник — бледное эхо — был вынужден обороняться.

Дверь чуть приоткрылась, сделавшись полупрозрачной на свету. Когда силуэты спорщиков распластались по ней, стало ясно, что громкий, с резким, уверенным голосом — настоящий великан. Людоед, заколдовавший рыцарский замок.

Судя по интонации, он был голоден. И чертовски рассержен.

— …в Байтройте умеют читать руны, но плохо знают немецкий? Это что — фарс? Комедия положений? Кого вы привезли?

«Бр-б-р-бр…» — сдавленное бормотание.

— Еврей? Да хоть цыган! Речь не о «брёвнах». Совсем с ума посходили! Мне нужны люди, грамотные люди. Я отобрал кандидата, так будьте любезны притащить то, что я заказывал. Хоть из преисподней, куда его, без сомнения, уже спровадили ваши ариософы!

— Но расологи…

— Расологи, рунологи, астрологи! Когда флагманами научного общества становятся маги и песнопевцы, мы можем начинать выкусывать под хвостами. Что вы бормочете? Уже выкусываете? Ну же, не томите — распакуйте мне ящик, в котором вы привезли шаманский бубен! Я чувствую острую нехватку бубнов в нашей лаборатории… Чёрт-те что! Где там ваш подменыш?

Дверь отлетела с такой силой, что заскрипели петли.

— А! — выдохнул людоед.

***

Аббревиатура ИНИЦВЗ означала «Институт научных исследований целевого военного значения». Насколько он мог судить, Институт представлял собой конгломерат автономных подразделений, созданных для решения совершенно разных вопросов.

В отделе «P» изучали пектрин, в отделе «Н» — раковые клетки. И не только. В KZ «Нацвейлер-Штрутгоф» работали истово, не покладая рук. Поговаривали даже, что сам руководитель, немногословный луноликий хирург Август Хирт, после неудачного опыта с ипритом однажды оказался в больнице с кровоизлиянием в лёгкие. А вот в отделе «R», царстве Рашера, фанатиков не было. Без спешки и суеты там превращали людей в глазурованные ледяные брёвна.

Отдел «L» занимался выживанием.

— Сколько вам лет? — тихо спросил людоед. — Йорген Хаген, сколько вам лет?

И он — оробевший лунатик — честно и твёрдо ответил:

— Двадцать три. Почти.

— А… я думал много меньше. Ладно.

Людоед оказался вовсе не так огромен, как обещали тени, странен, но не страшен: наброшенный на плечи медицинский халат, узкий, франтоватый галстук, а над ним — жёсткое, неулыбчивое лицо с богатой коллекцией затянувшихся дуэльных шрамов, чисто выскобленный гранитный подбородок и взгляд, о который можно споткнуться. Знакомая вещь — надёжно, но чревато подзатыльником. Неужели у всех врачей такие глаза?

— Юрген… Йорген! В своём Бюро вы баловались психофизической диагностикой. А диссертация у вас по философии. Что-то о понятии священного в работах Рудольфа Отто. От логарифма Фехнера к mysterium tremendum? Ха! Лихой скачок через клетку. Почему?

Почему? На этот вопрос существовало множество ответов, но правдивый — только один.

— Мне интересно.

И сразу же — удивительное дело! — прояснилась берлинская лазурь. Не засияла, нет, но взгляд стал ярче, любопытнее.

— Верите в Бога?

Этот военный доктор, высокий неуютный человек, стоял, подбоченившись, и ждал, словно и впрямь рассчитывал получить ответ. Словно многократно увеличенная сила тяжести даёт право задавать такие вопросы.

— Что думаете о душе? — спросил он, когда молчание сгустилось настолько, что чуть не стало веществом.

— Я… могу сказать, что думает Отто.

— А вы? Во что вы верите? Молчите? Что первично — плоть или дух?

Чёрта с два!

— Вы христианин или язычник нового времени? Кто ваш кумир — распятый или Вайнахтсман? — У него был хрипловато-мелодичный, мягкий, но чёткий выговор уроженца Баварии, так не похожий на отрывистый берлинский или стерильный «хохдойч».

— Ваши родители умерли. Где они сейчас?

Не отвечай ему! Солги или промолчи. Но только не отве…

— В Himmelreich.

— В Himmelreich, — медленно повторил он. — А! — потёр лоб — видимо, заболела голова. — Краузе, вы осёл!

Попутчик нервно сглотнул, переступил хромовыми копытцами.

— Будете искать дальше?

— Н-нет, — процедил людоед. Дёрнул плечом, развернулся и зашагал прочь, бросив назад: — Оставляйте. Так или иначе, мне нужны люди. В конце концов, здесь тоже интересно. Разве нет?

***

Перед самым рассветом он заступил в сумеречный край.

Ему снились неосвещённые сырые бараки. Люди дышали, стараясь согреться, прижимаясь друг к другу окоченевшими боками. Бараки имели какое-то отношение к Райху, но постепенно мысли стали путаться и распадаться на куски. В одном из этих кусков он рассуждал о расовых преимуществах, сравнивая температурные и болевые пороги у потомков ариев и гондванов. В другом — тщетно пытался найти телефон, чтобы позвонить Лидии. А третий кусок был самым страшным. Он опять увидел маленький кругляш луны — кровной родственницы той, что наблюдала за его бессмысленными стараниями разогнуть толстые литые прутья, пока неслышно тикающий механизм отсчитывал последние секунды…

Бом-м-м…

Он схватился за грудь. Колокол Ратуши бил полдень. Только это был не просто бой, а…

Пасифик!

Вот теперь он понял свою ошибку и забарахтался под одеялом, выпутываясь из паутины мелкоточечного текста — липкого теста, доходящего уже до горлышка. Фрау Кленцель была права: не стоило распечатывать, даже прикасаться, этот быстродействующий яд, едкий купорос, с молниеносной скоростью распространялся по венам, порождая безумные цветные сны.

Противоядие…

Задыхаясь от спешки, он влетел в ординаторскую и с разгону наткнулся на Штюрмера. Чтобы сохранить равновесие, они сделали круг вальса и приземлились на кушетку, продолжая крепко, до фруктового хруста, обнимать друг друга. Палуба накренилась — дзынь! — брызнула чашка со стола, и тотчас Штюрмер весь вспучился, пошёл волнами, выплеснулся из себя, плюясь согласными:

— Д-да г-где жжжжж в-вы б-б-б… Гд-де…

— В архиве! А что? Что такое?

— Н-нате! Сегодня вы — и б-быстро! Работаем на Страсбург.

Острый угол планшетки вонзился в бок, заскрипели ножки, а тучный физиолог уже стащил его с кушетки и ворочал по комнате, помогая натянуть халат. Раз-два-три — мир закружился в обратную сторону. У халата были рукава смирительной рубашки.

— Я не буду! — совсем по-детски сказал Хаген. — Я же в архиве!

Первоначальное оцепенение сменилось ватной слабостью и колодезным шумом в ушах. Испытуемые уже переминались в дверях — большой и маленький — маленькая… наверное, мать и дочь, хотя девочка была темноволосой, с выпуклым лбом и пузиком, свежая, даже пухленькая — стало быть из вновь поступивших. Может быть, даже не из лагерных. Она смотрела важно, серьёзно, как умеют смотреть только дети, и он с ужасом почувствовал, как, повинуясь какому-то рефлекторному механизму, его губы сами, независимо от желаний и запретов, расползаются в растерянной улыбке.

— Электрокожная с-стимуляция, — пояснил Штюрмер, успокаиваясь. — Ваша тема. Протокол почитайте. Д-да что же вы…

Свет дробился в стекле. Женщина беспомощно поводила глазами — белыми на белом.

— Марта! — позвала она. — Куда вы увели Марту? Ей пять лет. Пожалуйста, приведите ко мне. Она боится чужих.

Ассистент молча закреплял кожаные ремни с пластинчатыми электродами. На его лице застыло официальное «глухонемое» выражение, поэтому взгляд женщины обратился на остальных. Её губы зашевелились. Неизвестно, что она говорила: в ушах всё ещё стоял неумолчный плеск, словно кто-то ритмично и без устали нагнетал воду насосом. Странно, что этот шум не мешал слышать остальные звуки. Любопытный феномен, достойный упоминания в журнале «Психологише форшунг».

Heiliges L and. Он не мог отвести взгляд от кнопочной клавиатуры и круглого рычажка, позволяющего градуированно увеличивать силу тока, и второго — частотного. «Н-начинайте же, в-время!» Время. Издалека донёсся детский плач — глаза и губы женщины застыли, округлились, пытаясь вместить непомерно большое «О». Какая духота! Он поискал окно — его не было. Прямо сквозь потолок стыдливо рдело утреннее небо, а в нём — нахохлившийся вороний горб наблюдательной вышки со сверкающим белым пятнышком и кто-то сигналил сверху карманным зеркальцем. Точка — тире — точка — точка…

— Приступайте! Ну?

— Нет! — он даже отшагнул от столика, чтобы ненароком не задеть.

И вдруг — комнату перевернуло, взмыли стеллажи, вспорхнул долговязый ассистент, а чёрная трапеция воздуховода встала на ребро и обратилась хищной сталью процедурного стола. Хрясть! — он рухнул на запястье, клюнулся вперёд — колоколом о колокол.

— Сломал? — Появившаяся из ниоткуда рука бесцеремонно вывернула запястье.

Часы. Две чёрные морщины раскололи циферблат, перегнув надвое минутную стрелку.

— Ничего, подарю другие. Эти вам врали.

Перед глазами опять возникли рычажки и кнопки. Больно ухватив за плечи, кто-то развернул его лицом к приборам.

— Не. Буду!

— Да перестаньте, — тихо произнёс хрипловатый голос. — Пора уже выбрать — наука или шаманский бубен? Рождественский венок? Пряничные звёздочки? Их, конечно, раздают на фронте, по одной на каждый невинный лоб. Не сердите меня, Йорг. Встать смирно!

Тело само вытянулось в струнку, щёлкнув пятками. Холодный металл прижался к затылку.

— Поезд отправляется, — сказал тот, кто стоял за спиной. — Вы поведёте. Вперёд — марш!

***

Довольно! Хватит!

Этого никогда не было, этого просто не могло быть, аесли было, то с дрругим кторгоздесьнет нникогдаслышитеникогда…

Сирена застала его врасплох.

Острый как консервный нож, надрывный монотонный вой, призывающий в бомбоубежище, но они уже неделю безвылазно сидели под землёй, а значит…

— Код «Ремаген». Вшивые амис! — простонал Ринг. В мигающем аварийном свете он казался шахтёром, изнемогающим от оргазма: глаза закатились так, что виднелись одни белки, а из оскаленного рта нет-нет да выглядывал кончик языка. — Ах ты ж чёрт, мой научный цветочек! А ну пошли!

Он протянул руку и рывком выволок добычу наружу. Ядерный коктейль из метамфетамина и опиатов наградил жилистого эсэсовца нечеловеческой силой. «Очнись, ты, придурь!» — взмолился Хаген. Он упёрся ногой в стену, и Макс, изловчившись, пнул его под коленку: «Куда, блюмеляйн?»

Нулевой уровень пожирал сам себя.

В жаркой тесноте полуголые, опоясанные тряпками тени ворочали ящики, переносили в руках узкие продолговатые предметы, стопки бумаг, перетянутые крест-накрест и приготовленные к сожжению. От пробегающих несло кислятиной, в коридоре стоял едкий запах гари, и кто-то надсадно орал, перекрикивая вой и скрежет: «Калле, м-мать, где огнетушитель?» Пол вибрировал, а сверху доносились тупые удары — слишком рано для американцев, скорее всего, свои же: задраивали люки, герметизировали щели, хороня то, что не должно быть раскрыто. Это была не эвакуация, а Великий Исход. Скрытые в бетонных скважинах духовые трубы сделали «хум-м-м»…

«Я сплю!» — он всё же вырвал руку и заметался, выгребая против течения.

Я сплю я сплю я сплю, но я сейчас же боже… сейчас всё всё всё…

Он вновь был там и знал, что это ненадолго. Последние лемминги получали свои порции, прицепляли к одежде дополнительный жетон и уходили на дно. Все коридоры устилала живая, влажная, ещё дышащая человеческая водоросль, а в крошечном, похожем на шкаф отсеке рядом с запасными дизель-генераторами Вайнахтсман продолжал раздавать подарки. Щелчок — и из динамиков прохладной музыкой после адского воя излился его густой, спокойный голос: «Всем сотрудникам срочно подойти на пункт связи… всем, кто слышит…» Треск и шелест — и снова: «Срочно… подойти… тем, кто остался… Абель, Баудер, Дрекслер, Фецер… Хаген… Хаген…»

Кто? Я же Хаген. Это я… Я…

Он застонал в голос, заметался, закрутился ужом, разрывая в клочья ядовитую бумажную дрянь. Письмо уже горело. Горело — и пусть, проклятое, лживое письмо.

Пасифик! Пасифик!

Рот наполнился горькой слюной.

Пасифик!

***

Вода отступала.

По грудь, по пояс, по колени… Ледяная, мутная зелень шипела пузырями, свивалась узлом вокруг щиколоток, со всхлипом всасывалась в песок, оставляя после себя лишь сорную пенную корочку, похожую на коросту из пемзы. Хаген слизнул её с губ — корочка состояла из соли. Дождавшись, когда последние капли стекут с лица, он приоткрыл глаза. Маленькая, идеально круглая луна висела прямо в центре окна. Даже по этой идеальности можно было догадаться, насколько она замёрзла и насколько одинока.

Он сам был пеной, сорной пеной, прикипевшей к земле так прочно…

«Что у вас есть кроме Райха?» — спросил Кальт. А правильный ответ был: ничего.

Ничего…

— Поговори со мной, — взмолился он тихо, как уже просил когда-то. — Не может быть, чтобы всё закончилось так!

Письмо дотлело, рассыпалось и исчезло безвозвратно. Не стоило и горевать: каждая буква в нем была ловушкой, и лишь несколько строчек внушали надежду, крошечный, но бесконечно ценный улов, который он рассчитывал умножить. Ведь, слава Богу, у него была рация.

Молчащая рация.

Он погладил корпус чемоданчика и медленно, один за другим, отвинтил проржавевшие болты.

Так и есть. Стоило ли беспокоиться о конспирации и типе генераторных пентодов? С помощью этого устройства он мог свободно разговаривать с луной, солонкой, лидером, пятном на обоях, братьями-мизинцами на обеих ногах. И, конечно, с Пасификом, почему бы и нет? Великолепный муляж. Был таким с самого начала.

Или нет?

Он встал из-за стола и подошёл к окну. Одна из створок была заклинена гвоздём, но он, хоть и с трудом, отогнул его и распахнул створки, окатив себя конфетти из чёрной плесени и древесной трухи. Как хорошо! Воздух был чист и прозрачен, и башня «Кроненверк» по-прежнему сияла в черноте, как одинокий маяк, увенчанный звёздной тиарой. И где-то вдалеке — намного, намного дальше, чем он предполагал — по-прежнему был Пасифик.

«Кое-что у меня ещё осталось», — подумал он. Неисправимый гессенский дурачок. Помани дурня рождественской открыткой и он свернёт горы. Он аккуратно сложил все части в чемоданчик и убрал его в шкаф. Постоял у окна, глядя на спящий Траум. Рассыпанные огоньки возвещали четвёртый Адвент, время подведения итогов. Наверное, нужно было подумать о том, что письмо утаило между строк, но он ещё полюбовался красными и зелёными бусинами, потом нехотя прикрыл створки, оделся и прилунился на кровати в терпеливой готовности дождаться утра.

Ближе к пяти-сорока пяти он немного вздремнул, но даже во сне продолжал ощупывать то, что оттопыривало правый карман куртки — бумажный пакет, прищёлкнутый скрепками по углам и красиво перевязанный атласной лентой.

Подарок для Вайнахтсмана.

________________________________________________________

[1] Himmelreich (Химмельрайх) — Царство небесное, Рай.

[2] Heiliges Land — Святая земля

[3] Вайнахтсман — такой специфичный Дед Мороз. Объединяет в себе Николауса с подарками и Кнехта Рупрехта с ремнём

Глава 32. Бешерунг

А на рассвете начался дождь.

Непонятно, откуда пришли тучи: всю ночь небо сияло первозданной чистотой, но к шести утра горизонт оказался обложен ватой, а к восьми — дорожные раскопы переполнились водой и слились в сплошное глинистое море, рассекаемое беспомощно сигналящими буйками уборочных машин.

Дождевик помог лишь наполовину. Одежда ниже пояса напиталась водой, отяжелела и намертво приклеилась к ногам. Хаген представил, как будет снимать с себя эту холодную, липкую сбрую, скатывать брюки, одновременно выжимая их на пол. Ему вдруг остро захотелось промотать с десяток кадров и сразу же оказаться в тепле.

— Сейчас-сейчас, — прокричал Мюкке, нажимая кнопку, отводящую турникет.

Весь внутренний двор был разгорожен и поделен на участки. Хаген беспрепятственно преодолел кордоны. Лишь у самой двери ему преградили путь укутанные чёрной клеёнкой шинельные чучела, но узнав, торопливо впихнули в холл и ввалились следом, сморкаясь и громыхая прикладами.

— Погодка! — с чувством сказал Густав. — А синоптики обещали сушь. Чтоб у них в мотне было так же сухо, как нас тут разнавозило!

— Н-да, — неопределённо откликнулся Хаген.

Он сбросил дождевик и, внутренне передёрнувшись, начал стягивать чвакающие ботинки, зацепляя один о другой. И только оставшись в носках, склизких и заскорузлых, понял, что дежурных девочек внизу нет, а есть толпа гогочущих ландскнехтов, которых как-то неудобно просить об одолжении. Хотя статус позволял.

— Тапочки, — сказал малыш Уго.

И в самом деле, он держал одноразовые тапки, выдаваемые посетителям «чистой зоны».

— Спасибо, — поблагодарил Хаген.

Он сидел на скамье, вытянув перед собой ноги в картонных сандалиях, и чувствовал себя неспособным пошевелить даже суставом. От скучившихся в жарком помещении тел пари́ло как в бане. Сквозь сплошную переливчато-серую пелену пробивался рассеянный свет, двигались тени. Где-то в отдалении, со стороны запасного въезда, слышалось натужное тарахтение фур, подвозящих провиант: колёса передних углубили колею, и теперь хвост автоколонны, состоящий из фургонов помельче, нещадно буксовал, зарываясь в грязь.

Наконец, техслужба догадалась запустить сразу оба насоса. В то же мгновение дождь прекратился и повалил снег — пышными, сдобными хлопьями. «У-у-у!» — хором выдохнул холл, погружаясь в густой сумрак. И сразу будто зашуршали еловые лапы, и шум стал тише, и глуше голоса.

— Вас там искали, — предупредил Уго.

— Видел, — согласился Хаген. С самого утра его браслет разрывался от вызовов. Но того, которого он ждал — и обмирал заранее, как на качелях, ежесекундно, бесконечно, до головокружения — его-то как раз и не было. — А шеф… он…

— Сказал, что будет рад, если вы зайдёте.

— А? Когда? Сейчас?

Уго пожал борцовскими плечами.

— Он просто сказал, что будет рад. Что если вы захотите заглянуть, то он будет рад. Я сам удивился.

Это что-то новое. Что-то…

«Он знает», — подумал Хаген. У него пресеклось дыхание — от ясности на грани отчаяния. «Боже мой! Конечно, знает». Он встал и побрёл к лифтам. Маятник сейсмографа раскачивался всё сильнее. Ложная память шумела в висках, торопя и подгоняя, он плыл, не чувствуя ног в уродливых бумажных шлёпках, уже расползшихся от сырости.

Уго бубнил в ухо, косноязычно излагая последние новости. Бу-бу-бу: новостей было много. Взрывники уже работают под Стеной. Всё идёт по плану. На полигоне Вертштофф наконец-то провели испытания психотронной установки «Гайер», а заодно и мобильного реанимационного комплекса — шеф доволен как слон. В министерстве создан специальный подотдел военной пропаганды, руководителем которого назначен некий Ранге, скользкий типок, из тех, что без мыла…

— Хорошо, — сказал Хаген, отводя его шершавую ладонь. — Спасибо, дружище. Дальше я сам.

***

Ведущий нейрофармаколог Хель, профессор Отто Рауш был в радиологии. Крутил в нервных пальцах электронную сигарету и смотрел в окно, за которым бесновалась метель отходящего года.

— Не передумали? — спросил он, не оборачиваясь. — Вас уже хотели объявить в розыск. Проклятая Территория…

Он замолчал, прислушиваясь. Голос пустоты проникал в изломы шиферных крыш: расстроенная флейта, подсвистывающая сквозь зимний ветродуй. Патрульные жаловались на стонущий, тоскливый звук, он мешал заснуть, а караул ночной смены уверял, что если приложить к уху свёрнутую туалетную бумагу, обыкновенный пипифакс, то сквозь этот примитивный фильтр рано или поздно начинают просачиваться обрывки слов. Территориальные байки.

— Теперь я понимаю, как тут сходят с ума. Айзеку нельзя здесь находиться. Излучение плохо на него влияет.

— Вы повлияете лучше, — сухо сказал Хаген.

Рауш осторожно положил сигарету на подставку. Его вкрадчивые движения таили в себе нечто угрожающее, и когда он рассмеялся, в рассыпчатом смехе тоже была угроза.

— Хотел бы я иметь вашу уверенность. Вернер как-то сравнил его с антенной радиотелескопа. Знаете эти загадочные штуки, устремившие свой рог прямо в открытый космос? Попеременно принимающие сигналы то из центра галактики, то из чёрных дыр за её пределами? Я абсолютный профан в физике, но сравнение мне понравилось. Говоря откровенно, я даже слегка завидую: ему всё-таки удалось преодолеть бич всех исследователей — тиски специализации и не распылиться на мизер. Но потом я вспоминаю, чем он в итоге стал…

— Тем, что вам всем нужно, — сказал Хаген. Представил, как выпускает пули в это благообразное, рассудочно-приличное, припудренное автозагаром лицо — и вдруг увидел: зияющий мозговой кашицей кратер на месте третьего глаза. Пиф-паф! Трах-тах-тах. Вишнёвой косточкой в переносицу.

— Да… — признал Рауш. — Мне будет интересно над ним поработать. Слыхали про «Гайер»? Райхслейтер очень доволен.

— Настолько, что решил наградить его химическим ошейником.

— А иначе не получится. Он же всё взрывает. Или вы думаете, это метафора?

— Нет, — сказал Хаген. — Теперь я знаю, что не метафора.

Он чуть не захлебнулся, но выплыл. Потрясающая живучесть. «Вернер, — подумал он. — Это важно, это надо запомнить». Что важно и что запомнить? Сердце билось так звонко, с таким усилием, словно пыталось разом наверстать всё неотбитое. «Вот если бы я знал, как поступить…» — внутренне слукавил он, надеясь на подсказку, но, Боже, по-прежнему темна была ночь и день, неотличимый от ночи, и млечная в лунной дымке пустота шептала «элои!.. элои!..»

— Любопытный у нас разговор получается, — сказал Отто Рауш.

Отворотившись от распахнутых крыльев метели, он наклонился вперёд и прищурился, собрав складки лба в подобие мыслительной кардиограммы. Зашуршали листы, скрипнул пол. Хаген оглянулся. В комнату входили парамедики — в страшных жреческих костюмах, в резиновых нарукавниках, в шапочках и пластиковых очках, сдвинутых на лоб.

Он был окружён.

Один из парамедиков принёс и положил пакет из обёрточной бумаги, всё так же прищёлкнутый по углам и перевязанный лентой. Второй санитар бережно опустил на стол запотевший контейнер.

— Здесь три, как вы и просили, — сказал Рауш. — Но вам едва ли понадобится даже одна. Максимум четверть кубика и только капельно. Будьте предельно осторожны, помните, что эффект кумулятивен и развивается не сразу. При передозировке мы просто не успеем среагировать.

— Я буду осторожен, — сказал Хаген. — Как никогда в жизни.

***

Должен на что-то решиться…

На что?

Перед тамбур-дверью «шлюза» бурлила толпа, но внутри было тихо и темно, и лишь две живые души — Хайнрих и Ридель — скрючились в три погибели за маленьким раскладным столиком. Углубившись в свой замкнутый подземный мирок, они играли в шахматы. Играли пять минут, и десять, и полчаса. За то время, пока Хаген мялся у порога, ситуация на доске разительно изменилась. Белые уже не наступали победно, а прятались по углам, срывая с себя знаки различия, пакуя золото и перебираясь в Чили. И только вездесущий белый ферзь, пренебрегая своим преимуществом, для чего-то остался защищать почти разбитого короля. Должно быть, понял, что дальше доски не ускачешь.

Тук-тук. Никого нет дома.

Хаген прикоснулся к утопленной клавише переговорника.

— Разрешите войти?

Скажи, что ты занят.

Что ты болен.

Что ты устал.

В действительности, он даже не спросил. Просто подул на мембрану, и она посветлела, запотевая. Хаген провёл по ней пальцем, и она послушно поменяла цвет. Так просто. Туда светлое, сюда тёмное. Влажность. Такая же нежная, бархатистая тканевая выстилка прикрывала микрофон рации. «Отложим, — подумал он. — До лучших времён. Ты не в форме и я, я тоже, слабосильный Давид…»

В горле запершило и…

— Кха-хаа…

Он запечатал рот ладонью, но было поздно.

— Йорген, — прошелестела мембрана. — Заходите. Я жду.

***

Он вошёл — как взошёл на эшафот.

И окунулся в ещё более густой полумрак, прохладный и синий, ночное зазеркалье. Не так уж всё и изменилось. Гортанно ворковали средства связи, и доктор Зима деятельно грезил в своём рабочем кресле, запрокинув голову и полуприкрыв глаза, опутанный затейливой цифровой сетью. Лишь двигались губы, да порхали пальцы на невидимом пианино — прозрачной сенсорной клавиатуре.

Тик. Так. Трак-так-так.

Но скрипнул под ногой пол — и со щелчком погасли лишние экраны, заткнулись певчие птицы; только назойливый какой-то робот всё тараторил про сглаженный потенциал, да изолинию, да усилители, пока на главном мониторе распускался мохнато-алый, бриллиантовый от утренней слезы цветок шиповника.

Распустился — и пала тишина. А в тишине…

— Я опоздал, — сказал Хаген.

Ох, нет же, снова не сказал! Прособирался и охрип, недосчитался гласных. Мучительно отвёл глаза от белых полукружий с вишнёвым терпким ореолом, просвечивающих сквозь тонкое, ажурное… Поди ж ты, взрослый человек — а вот, рубином зажглись уши, и кровь загрохотала в висках.

— Юр-ген, — возвестила драматическим вагнеровским сопрано проказница Тоте. — Хой-хо, хо-хо!

— Йорген, — строго поправил доктор Зима. — Ну, сколько можно-х-х…

И вздрогнул, показал уязвимую шею, ещё сильнее запрокинувшись назад. Задышал по-звериному, загнанно, рвано и часто. «Упрямец», — засмеялась Тоте, что-то вытворяя у него под рубашкой. Из груди тераписта вырвался смешок, похожий на глухое рычание, он дёрнул головой и сказал:

— Брысь!

Но тут же опомнился, сверкнул своими льдистыми фотоэлементами. Босой, с закатанными рукавами, оскаленный, дикий и совершенно стеклянный от жара.

Хаген посторонился.

Проходя мимо, Тоте задела его свистящим шёлком.

— Пиф-паф, — комично округлив глаза, пропела она. — «Враг я веселья, мрачен всегда…» Айзек, у него тут…

— Знаю, — сказал доктор Зима.

***

«Моргенштерн» заметало.

В треугольном разрезе неплотно сошедшихся штор мельтешила суетливая бумажная круговерть. Метель так и льнула к стеклу, как будто тщилась заглянуть внутрь; даже окруженный стенами, Хаген чувствовал напор, от которого прогибались ветрозащитные экраны, а здание покачивалось на ветру и скрипело корабельными рёбрами, по сотой градуса, но неуклонно меняя курс.

Рулевая рубка остывала. Накалившиеся за ночь электронные потроха потрескивали как угольки в камине. На дверце шкафа повис бессильно скомканный белый халатик, кресло-сугроб утонуло под наброшенным на него апельсиновым пледом, а в моторном отсеке пахло резко и странно — озоном, горькой кожей, йодоформом…

Вот же чёрт! Чёрт… чёрт!

— Опять глаз не сомкнули, — медленно сказал доктор Зима.

— И вы.

— Туше́, — признал терапист и украдкой застегнул пуговицу. Кажется, он был смущён. Хаген тоже. Внутренне подбираясь, переодеваясь в чистое, совершая чудовищное над собой усилие, чтобы переступить порог, он был готов очутиться на ристалище, плахе, электрическом стуле… Но уж никак не в родительской спальне.

Все эти фокусы… капкан… ловушка памяти.

Без умолку, без счёта, как песок…

— Разоружайтесь, — резко приказал человек в кресле.

Что тут у нас? С сосущим чувством физической — сердечной — боли Хаген увидел вещи, оставшиеся от Франца. Преодолевая упругость загустевшего воздуха, послушно приблизился к столу и начал методично опустошать кобуры и карманы.

Он выложил: раз — волоконный шестизарядный лазерный револьвер, медицинский модификант боевого оружия «Штралленваффе», два — автоматический облегченный адаптируемый мини-пистолет «Модель P-99», три — дистанционный дротиковый инъектор с системой радиолокационного определения цели, четыре — два безыгольных шприца, пять — выкидной десантный нож, шесть — маленький перочинный нож, и, поколебавшись, — семь — полукастет со встроенным шокером.

— Ещё?

— Больше нет.

— Даже странно, — процедил Кальт. — Я-то рассчитывал увидеть как минимум реактивный миномёт. — Он скрипнул зубами, с волчьей тоской посмотрел на графин, стоящий слишком далеко.

— Мне вас недоставало, эмпо-техник, гуманист с ведром металлолома и баночкой гвоздей… Где-то шлялись опять… набирались ума по тёмным углам. Так каков результат, мой бедный Йорген? В изобилии принесённых вами данных я прямо потерялся. Сразу виден комплексный подход, университетская школа… С кем же вы решили танцевать, бесталанный карьерист, — с художником или с Мартином, любителем честной игры?

— С вами.

— Ну… и ладно. Правильно. А это что?

— Подарки, — сказал Хаген. Он аккуратно перебросил оба пакета человеку, сидящему в кресле и попросил: — Не разворачивайте пока.

— Не буду, — помедлив, согласился Кальт.

***

— У меня тоже есть для вас подарок, — сказал он позже.

Проглянувшее солнце заливало золотом его глазницы, и стеклянные шпангоуты, и стену с неразличимым в белизне эстампом. Корабль вздыхал, томился, поводил боками; в графине бултыхались звёзды, а доктор Зима пил и не мог напиться. От высокой температуры поглощённая жидкость сразу же проступала росой и испарялась; это был кризис, но дело шло на поправку.

— Не хороните любимых раньше времени, — посоветовал Кальт, что-то заприметив. — А лучше поднимите-ка зад и возьмите вон, на тумбочке. Наденьте сразу, при мне. Зарубите себе на носу: теперь в этом вы будете и есть, и спать, умножать столбиком, любиться, упражняться… даже испражняться…

— Что это? — изумился Хаген.

«Это» выглядело как футболка из какого-то шелковистого, текучего материала. Бесшовная ткань ласкала кожу как машинное масло, вынутое из холодильника. Когда терапист заговорил, в его голосе определённо прозвучали горделивые нотки:

— Одежда мастеров, «лёгкая броня». Вентилируемый бронежилет на базе углеродных нанотрубок. Полифункциональная эластомерная мембрана, садится под размер и, между прочим, правит осанку. Не мнётся, не рвётся и отлично пачкается — как раз для вас. А ну-ка, примерьте!

Это была не просьба, а приказ, и Хаген повиновался. Прохладная броня прилегла к телу и словно приросла к нему, не сковывая и не сжимая, похожая на самый лёгкий в мире гидрокостюм из волшебной резины. «Я — обермастер!» — он выбросил ладонь — «хайль», изобразил апперкот — и костюм усилил и ускорил движения. Действительно, чудесная разработка. Неожиданно для себя он улыбнулся, и Кальт отсалютовал ему бокалом с утонувшей звездой.

— Вот так. Нам же не нужно, чтобы вы получили пистон из рогатки, когда будете в очередной раз дёргать за бороду бывших приятелей из «Кроненверк» и пылесосить окраины. Мы ещё поохотимся вместе, Йорг! Да-да, подберём упавшие карандаши, те самые, что вы вчера уронили. Знаете, как называется мат в два хода? Дурацкий мат. И я ничего не забываю.

Корабль тряхнуло. Хаген с ужасом смотрел в это гранитное, помолодевшее лицо. Терапист наблюдал за его агонией ярким, зачарованным взглядом естествоиспытателя.

— Вы никогда от них не отстанете!.. Вы… бронтозавр… тираннозавр… чёртов вы ящер!

— Захлопните рот, — спокойно сказал Кальт. — Теплокровное млекопитающее. Хотите воды? А впрочем, я всё выпил. Тогда просто посидите смирно и не устраивайте драм. Не знаю, что там происходит на вашей Луне, но жить вы будете по земным законам. Я ещё сделаю из вас мастера!

Он был страшен.

— Вы мне нужны, — сказал он категорично. — Со дня на день…

Схватив графин, он некоторое время разглядывал его на свет, потом шлёпнул по пульту, и когда в комнату заглянул Ридель, приказал: «Ещё воды!» Судя по скорости, с которой охрана выполнила его распоряжение, в «шлюзе» хранился запас необходимого.

— Я мог бы принести сам, — глухо сказал Хаген.

— А я вам не доверяю, — с натугой дыша, парировал Кальт. — Вашей обезьяньей породе… Вы меня отравите. Или того хуже — усыпите и выдадите лавочнику. Все идеалисты заканчивают подмастерьями в мясной лавке. А, эмпо-феномен? А ну-ка, подите сюда!

Даже сейчас, полыхая жаром как доменная печь, он не утерял способности искривлять пространство. Хаген не успел и моргнуть, как оказался прижатым лбом к оконному стеклу. Обезумевший кукловод держал его одной рукой, а второй набирал код, отпирающий верхнюю фрамугу. Наконец, защиты были сняты, рама приотворилась и в комнату хлынул звонкий морозный воздух, принесший с собой карусель роящихся снеговых мух.

— Хорошо, — бормотал Кальт, подставляя ветру грудь и щёки. — А, техник? Хор-рошо? Вон она, ваша Территория. Полюбуйтесь напоследок.

Сам он тоже жадно оглядывал заметённый двор, и лагерный аппельплац, огороженный железным терновником, — между блоками уже началось какое-то ворошение — чистили дорожки, а из трубы комендантского дома заворачивался кралей мирный обеденный дымок, — и пасмурные ряды кирпичных заслонов, за которыми горели отражённым серебряным светом суставчатые башни и штанги трансляторов.

— Перспективные планы. Вам, конечно, сложно понять, как они строятся, вы тоже бабочка-однодневка, но поверьте, они есть.

— Верю, — просипел Хаген. Говорить в стекло было неудобно, из-за расплющенного кончика носа голос звучал немного гнусаво. — Но… всё же, зачем я вам нужен? Для нейроматриц?

— Как вы скромны некстати, — весело сказал Кальт. — Ваши нейроматрицы уникальны, но давайте мыслить масштабнее. Через три дня, уже практически через два, мы сломаем Стену. И если миф насчёт вашего севера — не просто миф, то нас ждёт много интересной работы. Жизненное пространство и никаких проблем с плодовитостью! Я уже сказал — у меня на вас большие планы. На вас и фрау Тоте. Точнее, на ваше потомство. Ну что вы уставились на меня своими ясными глазами?

— Но… ведь…

— Да-да, я знаю. Саркофаг. «Так было, так есть…» А будет всё-таки по-моему! Как только я освою север и освою Территорию — а я смогу, я понял принцип, — всё изменится! Сначала север, потом юг — двойной аншлюс. А пока я тружусь над нулевым человеком, вы станете семенем новой расы. Почти натуральной. Ну, может быть, не слишком дальновидной, слишком эмоциональной, слишком… а, ладно, никто не совершенен!

Он издал задушенный смешок.

— Адаптация. Как вы умудряетесь выживать, техник? А ведь умудряетесь. У вас будет живучее потомство, принципиально новая, эмпо-устойчивая ветвь, а я смогу начать селекционные программы. Там, на вашем севере. На нашем севере. Слышите, Йорг, вместе — мы с вами — создадим нового человека.

— О Боже! — тихо сказал Хаген. — Боже… Боже мой!

Он мог бессмысленно и раз за разом повторять только это, потому что снова слышал звук — протяжный гудок и скрежет, свист и лязганье неудержимо несущегося в ночи экспресса, трубный рёв древнего, примитивного, но очень прочного, покрытого сталью и чешуёй механизма, — или всё же организма? — прокладывающего себе путь по рельсам обманчивого электронного времени. В висках гремело всё сильнее, он закрыл глаза и увидел расплывающиеся зеленоватые пятна, невыносимые как зубная боль.

О Боже! Боже мой!..

— Пока что здесь нет науки, — строго сказал доктор Зима. — Она будет, Йорг, дайте мне срок. А за неимением науки мы обойдёмся волей. Уж чего-чего, а её у меня достаточно! Верите?

— Да, — ответил Хаген. — Господи, ну да! Ещё бы…

И, помолчав, спросил:

— Айзек, а не хотите распаковать подарки?

_________________________________________________________________________________________

[1] Бешерунг — Bescherung — обмен подарками перед Новым годом и Рождеством, а также сюрприз

[2] "Враг я веселья, мрачен всегда" — реплика Хагена из "Кольца Нибелунгов" ("Гибель богов")

Глава 33. Безумные цветные сны доктора Зимы

Просто-напросто черничный сок!

Вот первое, что пришло в голову, когда он увидел на просвет маленькие стеклянные капсулы, оберегаемые с такой тщательностью. Лёжа рядком в контейнере, приплюснутые по бокам и тупоконечные, они были похожи на охотничьи патроны, наполненные загущённой, уже свернувшейся чёрной желчью, слишком тягучей для разведения. Токсичной желчью. Сама мысль запустить эту дрянь по венам казалась столь же удачной, как, например, идея хлебнуть авиационного клея и закусить гремучей ртутью.

Такой вот небанальный способ самоубийства.

Дорненкрон. «Вещество В».

— Сюрприз, — медленно проговорил Кальт. — Ох, до чего же кстати!

От выражения удовольствия, явственно проявившегося на его похудевшем лице, у Хагена запершило в горле, и он поспешно отвёл глаза, подавляя непрошенную эмпо-реакцию. Вот и отлично. Jedem das Seine. Кто-то счастлив получить три золотых яблока, а кто-то — три флакона чернильной мерзости в рождественском чулке.

— Вы молодчина, Йорген. Я в вас не ошибся.

— Вам это поможет?

— Ещё бы. Хитрец Алоиз подчистил всю информацию. Конечно, я её восстановлю, но это опять же время… которого у нас нет. Я как раз размышлял над тем, как добыть продукт для анализа, и вы меня здорово выручили.

Ещё нет. Но скоро.

Я помню…

Волны памяти бились о песок, размывая всё то, чем он был раньше. Ложная память. Сколько в ней ложного? «Я сам себе шкатулка Пандоры…», но что же есть Пандора… В ушах стоял ровный вентиляторный гул, белый шум, разбавляющий его решимость… если предположить, что у него когда-то была решимость… Фенол и хлороформ, подумал он, цианид, перекись водорода. Нитроакридин и рутеноль. Мне было интересно, что ж, мне было интересно, а может стать ещё интереснее…

«Нет, я не позволю!» — он стиснул колени и что-то хрустнуло. Остаток биопласта, защищающий сустав указательного пальца.

А что ты сделаешь, дурила?

Сцепив руки в замок и зажав их между коленей, он сидел, как сундучок с секретом, декоративная ярмарочная ерунда с латунным замочком, легко открывающимся даже скрепкой. Где-то там, в чердачном хламе, хранились все ответы, он мог протянуть руку и вытащить наугад, сдуть пыль и обнаружить райх, навечно застрявший в стеклянном шаре. Снежный шар. У него был именно такой, с неторопливо падающими снежинками, начинающими кружить, если как следует встряхнуть эту маленькую вселенную.

Пасифик, подумал он. Я никогда. Но я отдам всё, чтобы. Всё. Я сделаю всё.

Всё.

Вихрь заряженных пылевых частиц остановил своё вращение, когда Кальт отложил контейнер и взял второй свёрток. Не дожидаясь разрешения, распустил атласный бант, нетерпеливо надорвал вощёную бумагу.

— Что это? — спросил он едва ли не с ужасом.

***

Несмотря на все ухищрения, пакет немного помялся, но апфелькухен всё равно выглядел и пах по-королевски. Сестра Кленце не пожалела ни яблок, ни сахарной пудры. Хаген услышал протяжное урчание, утробный канализационный звук, и с запозданием сообразил, что он доносится из прохудившегося мешка, заменившего ему желудок.

Я мог бы съесть это сам.

Но нет, он не мог. Как и не мог притормозить. Он оттолкнулся с вершины горы и мчался вниз, с выпученными глазами, пересохшей гортанью и струйками пота, бьющими изо всех пор как из омывателя лобового стекла. Даже приклеенная ко лбу табличка не могла обличить его беспощаднее, чем перекошенное лицо и слюна, застывшая на губах словно Каинова печать.

«Ай, какой бледный, — произнёс низкий протяжный голос в его голове. — Любишь, когда тебе причиняют боль, солдат?»

Нет! Боже мой, нет!

— Напрасно потрудились, — ворчливо сказал доктор Зима. — Разве не помните? Нейропатия. У сестры Кленце золотые руки, но в моём случае они расстарались зря.

Он вздохнул, рассеянно глядя в окно. Кусочек пирога, лежащий на его ладони, смотрелся крохотным, но кричаще чужеродным.

— Варварская традиция. Неистребимая как глупость. И всё же… — Его глаза озорно блеснули. — С сюрпризной монеткой? — спросил он деловито.

— Без, — солгал Хаген.

Солнце ушло. Время играло в чехарду: утро, перепрыгнув через день, обернулось закатом. Хорош трюк! Человек в кресле напоминал тёмную глыбу. Он мог бы сказать: «Не глупите, Йорген!» и остановить затмение, но его мысли бродили далеко. Хаген пошевелился; ему почудилось, что терапист улыбается, но отодвинувшись так, чтобы избежать касания последнего солнечного луча, он убедился, что ошибся: взгляд Кальта был спокоен и непроницаем.

— Хох! — сказал доктор Зима. И укусил пирог.

***

Пять чёрных минут и пять красных.

Бледная, уже неопасная половинка диска парила над Территорией, ущербное предвестье, астрономический фантом, пока пепельная клубящаяся масса медленно завладевала небом, прокладывая дорожку от самого Траумского кольца до заброшенной станции на Регенхолле. Окна казарм затеплились жёлтыми свечными огнями.

— Дай мне воды, — тихо сказал Кальт, забывшись, но тут же исправился, с досадой: — Дайте. Дайте!

Хаген подал насквозь продрогший стакан, один из сотни. А сто первый выпил сам, стуча зубами о ледяную кромку.

— Холодно? Сейчас.

Раздался шорох, и на плечи опустилась колючая ткань, плотное сукно, источающее терпкий запах крови и мяты. Китель Франца! Тело отозвалось быстрее мозга — сбросить! — но железная рука предупредила его порыв.

— Ш-ш-ш! Это ваше.

Они опять стояли, прижавшись боками друг к другу, как два новобранца под обстрелом. Один уже схватил пулю, хоть и не подозревал о том. В словаре Патруля это именовалось «слепая рана». Глаз не видит, сердце не болит. Развороченная грудь, петли кишок, перегоревшие лёгкие — всё пустяк для солдата, бегущего впереди собственного крика.

— Я вспомнил, — сказал Кальт. Для человека, получившего «слепую рану», его голос звучал довольно бодро.

— Райген?

— Да ну вас к чёрту с вашим райгеном! Слушайте, вы, теплокровное.

Он поднял палец, задумался и продекламировал, наклонив голову и подпитанную к ней антенну в сторону ближайшей чёрной дыры, подсказывающей нужные слова:

Опять в каминах громко воет ветер,

И в темноте кроваво-красной ночи

Гримасничают окна тусклым светом.

Жаль… Но ютиться в темноте угрюмой

Бесцветных норок нам еще придётся,

И дни придётся дергать, будто струны.

— Что это? — безмерно удивился Хаген.

— Ложная память, — ответил доктор Зима. — Что же ещё? Прогуляйтесь пешком по Территории и нахватаете блох на свои мохнатые обезьяньи нейроны. Я, как видите, нахватал.

Он провёл по лицу, стирая пот и меняя полярность. Блеснул глазами.

— Театр теней и зефирные замки. Наш бедный Райх осаждён с двух сторон, как и ваша голова. Бу-бу, гу-гу! Покажите палец, и он отбросит рогатую тень вышиною с гору. Эй, техник! Не позволяйте Территории задурить себе голову. На вас одежда мастера, но вы всего лишь подмастерье.

— Гессенский дурачок, — прошептал Хаген.

— А? — переспросил Кальт. — Дурачок? Не спорю. Только дураки тащат за собой хвост парашюта, когда поднимается ураган, а в руках есть нож, чтобы оборвать стропы. Только дураки топчутся на старых костях, когда можно идти дальше, оставляя следы глубже и твёрже.

— У нас много работы, — сказал он устало. — Пока Вернер сдвигает периметр, мы начнём изнутри. Сложные замки открываются не ключом, а пинком. Ха! Я думаю о проекте «Шварценебель». Я думаю о вакуумных тубах Эльгена с вышибным зарядом. Я думаю о пирофакелах и «зажигалках» Бойда, о боевых платформах — да! — и о люфт-пакетах, и о пластификатах фосфора. Я думаю о моих импульсных кольцах, и о портативных излучателях Тор-10, и…

Он не говорил, а словно читал литанию, взывая к божкам, а потом и богам разрушения, перечисляя любимые игрушки, и ущербная луна лежала на его плече, как отравленный красный сыр.

— Улле вас не выпустит, — произнёс Хаген непослушными губами. Ему казалось, что его медленно разрывают на куски.

— Мы договоримся, — хладнокровно отозвался Кальт. — Новый старый порядок. Чуете запах перемен? Парадокс: когда бухгалтер приходит к власти, рано или поздно всё вокруг начинает пахнуть бойней. Ну как тут обойдёшься без психа с бомбой? — он тихо засмеялся.

— И вы…

— Да уж, конечно, и я. И вы со мной. Сегодня волшебный вечер, Йорг, ведь я стал волшебником: пока там, в лабиринте коридоров, незваные гости получают свои подарки — имейте в виду и не высовывайтесь наружу без химзащиты! — мы с вами немного помечтаем. Дайте руку, я кое-что вам покажу, — сказал он голосом искусителя.

— Фокусы?

— Чпокусы. Дайте руку.

— Не дам!

— Дайте! — приказал он так властно, что Хаген повиновался.

И ахнул, расширив глаза до предела, когда лавина образов обрушилась на обнажённые рецепторы как ведро колодезной воды. В сознании провернулся переключатель, посыпались искры. «Не может быть!» — в одну секунду он разуверился во всём и прежде всего — в себе и своей способности сохранить рассудок.

Потому что Территория изменилась.

***

Этот непостижимый ландшафт нёс на себе следы человеческого присутствия, но в то же время был слишком чужероден, колоссален, чрезмерен, избыточно сложен для восприятия. Фантазм, технологический мегамираж! Он вырастал из-под земли, которая больше не была землёй, а представляла собой скопление судорожно мелькающих огней, образующих основу стереоскопической головоломки.

— Смотрите, Йорген!

Угольно-чёрные громады ввинчивались в неистовое кобальтовое небо, пронизанное сетью раскалённых добела нитей. Глаз Хагена выделял знакомые формы — чёрно-белые кубики, сложенные не по порядку, а вразброс, подцепленные друг к другу как детали конструктора, магнит к магниту, в окружении стальных, стеклянных косо нарезанных дисков, заманчивые оболочки, скрывающие под собой слепое, давящее, безжалостное к слабости машинное нутро.

А потом подключился слух, и Хагену показалось, что мириады сгорающих в реактивном пламени атомных единиц проникли в его мозг и взорвали одной лишь акустической волной, без контакта. Даже смягчённый, этот звук — плеск и шипение разрядов, органное гудение подземных энергостанций — был непереносим для живого человеческого уха.

Это был Райх, преображённый, титанический, невероятный, по-прежнему стремящийся к репликации, как многократно усиленная раковая опухоль.

— Так будет, — яростно и весело сказал человек, отбрасывающий сразу две тени. — Так. Будет. Так и…

Так-так-так…

…прошептала лукавая химическая бомба, распускаясь в его крови.

Иллюзорный мир дрогнул и осыпался прахом.

Тик-так.

Доктор Зима пошатнулся.

Красный отравленный сыр скатился с его плеча. Скрюченные пальцы потянулись и ухватили пустоту.

— Йор-рген?

Хаген попятился. Он отступал и отступал, пока было можно, а потом просто замер в тоске, глядя на приближающееся острие скальпеля и расколотое надвое, гранитно-спокойное, разглаженное транквилизатором лицо над ним.

— Кто здесь? — сонно произнёс доктор Зима. — Я не вижу. Почему я ничего не вижу?

Тучи разошлись, небо прояснело, и луч ярчайшей северной звезды на миг отразился в ромбовидных плашках кителя, зажёг серебряную молнию и платиновую птичку «За отличную стрельбу», надеваемую только по праздникам.

— Франци, — удивился Кальт. — Ты что, меня боишься?

— Ш-ш-ш, — тихо сказал Хаген, обнимая его за пояс. — Я держу, держу… держу…

***

Айзек Кальт спал.

Он наконец-то превратился в идеальную вещь, которую Улле был готов оценить так дорого.

Хаген осторожно прикоснулся к его запястью, а потом, осмелев, приложил пальцы к подрагивающей точке неподалёку от разветвления сонной артерии. И поразился, обнаружив её едва тёплой, как будто лихорадка ушла внутрь этого большого тела, заявляя о себе лишь редкими, но сильными пульсовыми толчками и воспалённой, точно ободранной полосой на скулах. «Бросьте! — внятно произнёс терапист. Голова энергично мотнулась, покрытые сосудами веки напряглись и задрожали. — Крио-дестр-р…»

Тик-так, трак-так-так.

Так.

Напрягая спину, Хаген перенёс тераписта на диван и уложил чуть набок, оставив правую руку свешиваться почти до пола. Закатанные рукава открывали доступ к узловатым, древесным венам.

Очень хорошо.

Перемещая предметы, монтируя стойку, подключая и настраивая инфузомат, он испытывал чувство раздвоенности, липкую дурноту, как будто кристаллы Рауша циркулировали в крови у него самого, бомбардировали клетки мозга отупляющими сигналами. «Что же я делаю?» — спросил он себя с отчаянием — и задвинул все мысленные заслонки, перекрыл каналы и отдушины, свёл глаза в одну точку, твердя — не думать! Марта, вспомнил он. А ещё: я — солдат.

Солдат. Теперь — да.

И это безумие нужно закончить.

Игла вошла на удивление легко. Чернильная полоска неторопливо двинулась вниз, потом вверх… Хаген закусил губу. В сумерках ему была отчётливо видна белая рубашка и менее определённо — сгиб локтя, отливающий медью. Прямо над входом мерцала пирамидальная лампочка-ночник, она и рассеивала облако, в свете которого влажная кожа Кальта казалась покрытой гальваническим напылением.

Набросить плед. Ведь если кто зайдёт…

«Пиф-паф», — подумал он. Да нет, хуже. «Улле спустит с вас шкуру», — предупредил Рауш, заканчивая инструктаж. А что сделает Хайнрих? Заботливый, рукастый Уго? Толпа оловянных солдатиков, бывших ремонтников, операторов, разнорабочих, маркировщиков, забывших прежнюю профессию, но открывших для себя взамен сладкий вкус бензиновых игр?

Проверить — заблокирована ли дверь. И камеры — выключены ли камеры?

Но вместо этого он опустился на пол, а комната оборачивалась кругом, он сидел внутри вращающегося колеса, и желудок болел всё сильнее. Да ещё спина — ему казалось, что он перетащил на своём горбу одну из знаменитых шварцвальдских елей. По крайней мере, эта боль отвлекала от той, другой, он поймал себя на том, что грызёт себя за палец, чтобы уже окончательно ни о чём не думать. «Я пойду к Марте. Потом. Когда…» Нет, нет, не нужно. Голова была тяжёлой, как сердце, тикающее в висках и позади, откуда доносился звук ровного звериного дыхания.

Что, если я ошибаюсь? Хотя бы один знак.

— М-м-р… — вздохнул доктор Зима.

Хаген вскочил на ноги. Наклонился над терапистом.

— Айзек, — позвал он шёпотом. — Вы меня слышите?

— Кто? — спросил тот, не открывая глаз, но требовательно, даже сурово, и услышав ответ, пробормотал: — А, эмпо-дурень!

Это прозвучало как личный идентификатор. Как строка в штатном расписании.

Как диагноз и прогноз.

— Да, — срывающимся голосом сказал Хаген. — Это я, я. Айзек, расскажите мне о системе уничтожения периметра. Она правда существует?

— «Блицштраль»? Пф-ф. Безусловно, да.

— И вы скажете, как…

— Пф-ф. Безусловно, нет.

Звякнул наручник, и Хаген подпрыгнул на месте. Ложная тревога. Доктор Зима купался в невесомости. Его глаза были облачно-синими и грозными, как небо над Регенхолле.

— Назовите карту, — потребовал он. — Любую. Я вам погадаю.

— Чучельник, — сказал Хаген. Эта филигранно прописанная картинка неизменно приводила его в состояние похмельного ступора. Судя по всему, художник полоскал кисти в киновари и вдохновлялся анатомическим атласом. Нужно было быть полным отморозком или Лидером, чтобы изобразить такое.

— Это Мартин, — снисходительно объяснил доктор Зима. — Его хобби — таксидермия.

— Здесь же нет никаких жи… а-а… — понял Хаген и рванул ворот, но ногти чиркнули по чудо-броне. Выхода не было, всё зашло слишком далеко. Инфузомат щёлкнул, отмечая начало второй полудозы. — Айзек, я хочу узнать про «Блицштраль». Мне интересно.

Терапист рассмеялся.

Он повернул голову, устраиваясь поудобнее, и Хаген испытал ещё один, поистине сокрушительный, ошеломляющий приступ мозговой тошноты, обнаружив то, чего не замечал раньше. На серебристом виске доктора Зимы чернело овальное пятнышко, много рассказавшее о ночных посиделках Алоиза Райса со своим боевым соратником. Электрошок. Пытаясь вырвать правду, Лидер перепробовал все доступные средства, потому что столкнулся с проблемой, о которую теперь споткнулся он сам, маленький иуда Йорген.

«Дорненкрон» мог убедить упрямца лежать смирно.

Но не мог заставить его говорить!

***

Блицштраль.

Кованые молнии сверкали в темноте, прорезая кипящий небесный вар. Хаген моргнул. Никаких молний. Но сила ветра прибывала, сквозняк трепал волосы, шелестел листьями блокнота, забытого на столе, стучал канцелярской мелочью. Хаген протянул руку, чтобы закрыть окно, но услышал: «Нет!» — и оставил как есть, плотнее закутавшись в китель. Колючая суконная куртка пришлась совсем впору, согрела его, как объятие, понадобилось лишь чуть подвернуть рукава.

— Айзек? Пожалуйста! Скажите мне…

Вопрос — ответ. Пф-ф. Всё впустую.

«Это и есть ад», — предстало перед ним с ужасающей ясностью, мгновение, не имеющее ни начала, ни конца, сотворённое его руками и пронизанное пониманием ошибки. Напрасно. Он никого не защитил. Всё останется по-прежнему, только два кукловода лишатся ценного инструмента, но договорятся, конечно, договорятся, как поступали и раньше. Фрау Инерция подтолкнёт колёса, смазав их чужой кровью, и Стена разлетится под напором воинственных, жадных, оголтелых орд, и Пасифик… О, Пасифик!

Я не позволю! Не позволю!

— Айзек! Ради бога! Назовите…

— Кто… здесь?

Чьё же имя он хотел услышать? Браслет исходил возмущённым безголосым жужжанием: бухгалтер-чучельник в Штайнбрух-хаусе желал узнать, как продвигаются дела. Интерком пока молчал, но вызова Рауша стоило ждать с минуты на минуту. Время, время… Внутри шумела река, несла, бурля и подпрыгивая на перекатах. Хаген стиснул зубы, застонал. Что-то сделать? Но что? Он вспомнил жест Улле, и, сдвинув жёсткую крахмальную складку, по-хозяйски, как завоеватель, опустил ладонь на исчерканную шрамами грудь тераписта.

Это простое и, в сущности, безобидное, действие произвёло эффект, сравнимый с замыканием электрической цепи. Ослепительная вспышка, металлический «чпон-к» — и Хаген вскрикнул, а вместе с ним — грубо пробуждённый доктор Зима.

— Кто? — спросил он яростно, начиная привставать на локтях. Стойка нагнулась и зазвенела, инфузионный аппарат истошно запищал — сработал датчик давления. — Кто? Кто… это?

Вот он, последний шанс! Уж точно — самый последний…

— Вернер, — сдавленно выпалил Хаген, почти теряя сознание. — Вернер!

И — не веря — почувствовал, как мягко, почти нежно отпустили его пальцы. Выдох — скольжение волны вслед за отливом. Недовольно скрипнул диван, вновь принимая вес отяжелевшего тела.

— Вернер? — прошептал Кальт.

Хаген не видел, изменилось ли его лицо, но и с зажмуренными глазами мог представить, как совместились фрагменты, подарив разбитой маске так недостающую ей симметрию. Вдох и выдох, тишина, тишина…

Доктор Зима не сказал «виноват». Он выразился иначе.

— Увлёкся, — сказал он тихо. — Эрвин, я, кажется, опять…

Он вздохнул и замер, будто ожидая решения или, может быть, приговора. Трясущимися руками Хаген поправил катетер и взялся за горло, пережимая крик. Другая физика, другая логика… Безумная снежная логика, за гранью живого, человеческого понимания.

— «Блицштраль»?

— Узкое место, — шепнул человек, укрытый темнотой, как одеялом. — Нужно демонтировать. Все интересуются. Очень опасно… Очень!

— Я демонтирую. Но мне нужен доступ…

— Конечно, — сказал Кальт. Его голос опять звучал чётко, деловито. — Возьмите блокнот. Придётся кое-что записать. Или запомните так?

— Я лучше запишу, — сказал Хаген.

***

Он писал, царапал грифель, а воздушный корабль уносил тучи к западу. Илзе смеялась, стоя на крыльце, поправляя вязаное крючком меховое оперение, и блистательный Франц выстукивал марш по крышке бардачка, дожидаясь пока хлопнет дверь Коричневого дома. «Что-то ты невесел, солдат». Да, я невесел. И если бы можно вернуть, то я бы вернул, вот именно в тот момент — сфотографируйте промельк солнца! И если есть Пасифик, то пусть себе и будет, далёкая благословенная земля, отмеченная на многих картах…

— Карта. Тяните карту.

Расстегнув ремешок часов, он вытянул блестящую полоску и положил обратно холодную, тяжёлую руку с синими взбухшими венами. «Это происходит не со мной, — опять подумал он. — А с кем-то другим».

— Вы меня ненавидите? — прошептал он.

Тишина. А потом:

— Ерун… как я… того, кто меня формиро…вал?

Кальт улыбнулся, с недоумением — и явным усилием.

— Устал, — сказал он вдруг, зевнув и смутившись — всё так же, не открывая глаз. — Простите меня, Эрвин… вы позволите? Я буквально пять минут…

— Спите, Айзек, — деревянными губами произнёс Хаген. — У вас каникулы.

Второй флакон был почти на исходе. Третий, прохладный конус, отсвечивал чернильным боком. Хаген проверил автоматическое переключение, снизив скорость на две единицы, добавив совместимые компоненты — релаксант и анальгетик. Час. Возможно, меньше.

Я должен ускориться!

Вспомнив предупреждение, он отыскал в шкафу защитный костюм — лупоглазый шлем, высокие перчатки. Посмотрел назад. Сгусток темноты в кресле-сугробе подмигнул мёртвым синим огоньком: тотен-братец охранял своё наследство. Хаген снял китель, свернул и осторожно положил на самый край и сам сполз туда же, оказавшись в опасной близости от скрюченной кисти, мерно сгибающей невидимый эспандер.

— Мне жаль, — сотрясаясь от подавляемых рыданий, шептал он снова и снова. — Мне жаль! Айзек, мне жаль, мне так жаль…

И, словно откликаясь на знакомые позывные, лежащий на диване человек повернул голову и шевельнул губами, заканчивая сухо и методично, как привык заканчивать всё на свете:

Жаль… Но ютиться в темноте угрюмой

Бесцветных норок нам еще придётся,

И дни придётся дергать, будто струны.

А время незаметно проберётся

В те комнаты, где печка треск разносит,

Где мы стоим у запотевших окон

И смотрим в пустоту дворов напротив.

______________________________________________________________________________________

[1] по одной из легенд святой Николай подбросил в дом бедняков три золотых яблока через дымоход. Так и было положено начало традиции дарить детям подарки на Рождество.

[2] Здесь и далее Кальт цитирует стихотворение Georg Heym "Der Winter" (в переводе Н.Кульчицкой)

Глава 34. Вернер

Когда он добрался до Куба, на часах было пять-сорок пять.

Стенная панель отошла, и он спрыгнул в развал пустоты, как будто ухнул в бездонную пропасть. Пропасть мягко спружинила. Качнувшись в ответ, Хаген переступил с ноги на ногу, затравленно оглянулся…

И вдруг обнаружил, что путь уже завершен.

Он стоял посреди огромного зала — ангар или эллинг — в окружении гибких, без устали перемещающихся квадратов дрожащего света. Полупрозрачные пятна двигались непрерывно, вычерчивая сложный маршрут по полу и потолку. Откуда исходил этот свет? Стреловидный проём окна был полностью затянут слюдой, лишь наверху, в осколке чернеющей стали подмаргивала яркая точка.

Неужели это звезда?

Он тихо шагнул ещё, понимая, что вот-вот упадёт. А может, взлетит, как только усталость достигнет критической массы.

Верно. Взлётная полоса начинается именно здесь.

Вот только где? Затерянное в ночи пространство гудело, щёлкало, трепетало. В неоновых бликах порхали жестяные снежинки. Хаген поднял голову, да так и остался, сражённый соборной, почти нереальной высотой потолка. Это был датен-зал «Эренраум», гигантский вычислительный центр. «Я хотел бы его рассмотреть, — подумал он, чувствуя, как в носу шевелятся слёзы. — Я бы хотел…»

Но время уже ускользало. Он подался вперёд, обнимая прогретый разрядами воздух, и хрипло сказал:

— Тик… И так.

***

Трах-тах-тах!

Круговые прожекторы, вспыхнув один за другим, черкнули огнём по сетчатке. «Ого, чёрт!» Что-то брызнуло, и он инстинктивно прикрылся локтем, заслоняясь от лазерного прицела. Веки стали прозрачными, обнажив багровый, фантастически чёткий капиллярный узор. «Хальт! — прогрохотало сверху — Смирно! Не двигаться! Лечь!» В ноздри дунуло жаром, пронзительно завизжали турели пулемётных платформ… Хаген стремительно вскинул руки.

Болезненно щурясь сквозь ресничную каплю, выкрикнул, срывая гортань:

— Вернер! Мне нужен Вернер!

Бу-бу, гу-гу! Рогатое эхо взметнулось по стенам, отразившись от звонких экранов прогнозных машин. Хаген сжался. Ему показалось, что где-то открылась заслонка огромной печи. Воздух взъярился, вскипел, обвился живым колесом, толкая то взад, то вперёд. «Меня разорвёт на куски» — мысль была отстранённой, он падал в огонь, но при этом стоял на ногах, как оловянный солдатик, цепляясь за корни земли.

Электрический вихрь закрутился у самых ресниц…

И вдруг всё унялось.

В наступившей тишине чей-то голос потрясенно спросил:

— Вы? Как вы здесь оказались?

— Не поверите, — выдохнул Хаген. — У вас дыра в стене. Чёрная дыр-р…

Он задохнулся. Неверными руками содрал с себя потный подшлемник, зацепив изрядный клок волос. Ай-ай, дружок! Нажал треугольную выпуклость на грудной пластине и вышагнул из резиновых листьев, как из отжившей змеиной кожи.

— Что вы делаете? — лязгнул голос.

Определённо, для искусственного разума он был слишком нервозен.

— Раздеваюсь, — сказал Хаген. — Хайль, Эрвин Вернер, я принёс вам «Блицштраль». Вы в курсе, что такое «Блицштраль»?

Голос был в курсе. Механический глаз завертелся в стеклянной орбите.

— Невозможно. Вы лжёте! Ловушка! Где этот дьявол, ваш доктор?

— Я его убил, — чётко произнёс Хаген. — Могу предъявить доказательство.

Ночь хрипела в лицо, дышала карбидом и пылью. Ночь потребовала:

— Предъявите.

Хаген кивнул — хорошо.

И вынул из кармана часы со сломанной стрелкой.

***

Вернер ждал его в конце коридора.

Ввиду позднего часа он был облачён в шёлковую пижаму, на которую был наброшен халат, войлочные туфли и головную повязку-сеточку — сплошное белое пятно, выбившее из груди Хагена сухой астматический хрип. Но мумия шевельнулась — и наваждение рассеялось. Она была ниже, субтильнее, значительно уже в плечах, а главное — в ней напрочь отсутствовала та упрямая готическая вертикаль, что не раз задавала соли и перцу местной палате мер и весов.

Нет, это не он. И я не заплачу…

Скрюченная фигура поманила к себе, нетерпеливо стукнула тростью. Хаген кивнул и пошёл, внимательно глядя под ноги, чтобы — не дай бог — не запутаться в облачной зыби. Горло горело от сажи. Улучив момент, он сунул в рот пластинку «Энергепилле». В голове сразу прояснело, удушливый ком откатился обратно, и белая тень впереди обрела структуру и чёткость фанерной мишени.

Прерывистый свет сменился однотонным приглушённым мерцанием технического этажа. Где-то рядом за тонкой дощатой перегородкой вибрировал гул генераторов, мерно вращались гребные лопасти люфтеров, гудели насосы, журчали отводки дренажных систем. Когда Хаген поднёс перчатку к одному из зарешеченных круглых отверстий — оттуда фукнуло жаром, как из драконьей пасти.

Я у центра Земли. Но где же…

За спиной что-то тяжко пыхтело. Получивший отменную дрессуру в условиях низких температур, Хаген обернулся — и не смог совладать с собой: в разломе карбоновой скорлупы показались на миг толстые вывороченные губы, чашки ноздрей, синюшный бугор щеки — полулунная маска кретина. По крайней мере, эта часть легенды не врала. Интеллектуальные рецепты Куба охранялись особой фабричной чеканкой. «Ампутация голосовых связок, — вспомнил он. Антитиреоиды. Префронтальная лейкотомия. «Человек не способен к такому зверству» — а кто-то ведь сказал эту чушь?»

Эмпо-дурень. Фальшивый безымянный солдат.

Боже! Господи Боже…

Циклопическая рука отодвинула стальную плиту.

— Сюда, — нетерпеливо позвал Вернер. — Вы-вы. Псст! Мастер. Оппонент. Бибельфоршер!

— Что? — переспросил Хаген, пробуждаясь и обмирая. — Как вы меня назвали?

— Так вас назвал он, — уточнил физик. В полумраке лифтовой кабины его кожа лоснилась от жирного ночного крема, пронзительно блестели очки. — Вы сказали, что убили его. Как именно? Не отвлекайтесь. Вы убедились, что он мёртв? Я не слышал сигнала тревоги.

— «Дорненкрон», — тихо сказал Хаген. — Мне нужно было выиграть время до срабатывания монитора. — Он запнулся и с натугой вытолкнул самую страшную часть правды: — Я хочу жить.

Дико сверкнули дымчатые стёкла очков, и в изгибе подпухших губ ученого мелькнуло что-то прихотливо-презрительное, когда он ответил:

— Будете, если возьму вас с собой. Я подумаю. А пока научитесь уважению. Ко мне следует обращаться «профессор».

— Профессор, — послушно повторил Хаген.

Кабина дрожала и ехала вниз. Снова вниз. Лицо попутчика проявлялось по частям, как зловещая переводная картинка. А с обратной стороны век проявлялось другое — яркое белое полукружие, похожее на оттиск почтового штампа. Хаген слизнул горячую соль, она накипала снова и снова.

Двери открылись.

— Это что, Центр Управления?

— Нет, — сказал Вернер. — Сперва я должен закончить ужин.

***

Стол был накрыт на одну персону.

И эта персона вела себя так, будто в карманах её шлафрока хранились запасы резервного времени мира. Звенела посуда, в овале дрожащего света сновали подвижные, тонкие пальцы; мясо, сыр, паштеты и фрукты имели вид весьма эфемерный, но Хаген бы не отказался вкусить от этих даров земных. С чувством горького сожаления он провожал каждый исчезающий ломоть и, наконец, удостоился раздраженного оклика Вернера:

— Вы смотрите как голодный. Как нищий. Вы что же — голодны?

— Я очень хочу пить, — признался Хаген.

На краю стола он заметил бронзовую чашку с носиком, поспешно схватил её, сделал глоток и поперхнулся. Какая кислятина! В судке оказалась не вода, а дрянное вино или уксус.

Тогда он успокоился, сник, как будто бы что-то поняв.

«Бедный путаник», — так назвал его Франц, «бедный путник» — сестра Кленце. Он сидел в кресле, перекинув ногу через подлокотник, и качал тракторной подошвой, разглядывая комнату сквозь хвойные иглы растущих ресниц. Белый стеклянный комплекс современной конструкции, призматически резкие грани. Где всё это?

— Датен-зал проектировал Кальт, — выпустил он стрелу наугад — и попал.

В серебряный конус света полетела салфетка. Потом раздался звонок, означающий, что трапеза подошла к концу. Полукретин-охранник собрал остатки пищи, и Вернер принялся одеваться, сдирая одежду с портновского манекена. Его голос был тихим, но трясся от ярости:

— Проектировал. Да! «Эренраум», и Центр Управления — проектировал всё, кроме моих кабинетов. И как бы между прочим заложил себе тропку, подземный ход, из которого вы выпали, как… трубочист, выставив меня на посмешище. Айзек и его вечные фокусы! Я всегда знал, что он помнит, что он не простил, что он хочет меня уничтожить…

— Он никогда бы вас не тронул, — возразил Хаген. В его ушах ещё звучал глухой, как будто прибитый морозом, голос, произносящий: «Здесь стало опасно, Эрвин. Перебирайтесь ко мне. Будьте уверены, я сумею вас защитить».

Никогда. Никогда. Никогда…

Мир оплывал как свеча.

Сломанный циферблат показывал ночь, самый пик — когда прошлое уже отошло, а новый утренний свет ещё и не брезжит на горизонте. Карточный домик почти догорел, остался лишь уголок с обугленной кистью да серая стружка почтовой бумаги. «Мне нужен доктор», — подумал Хаген. Жар трепал его тело, поднимаясь всё выше, руки и ноги стали стеклянными, а грудь — медной и звонкой, как у подростка. «Я должен…» Он встрепенулся и встал, заскрипев кобурой, собирая остатки сил для конечного ускорения.

— Пойдёмте, профессор. Нам пора. Я буду вас сопровождать.

— Пожалуй, — с сомнением сказал Вернер.

Громыхнул чемодан. Тень надела пальто, обмоталась вискозной верёвкой…

— Вы. Как вас? Мастер Юрген. Надеюсь, вы хороший стрелок?

— Никогда не стрелял в живых людей, — честно ответил Хаген. — Но не волнуйтесь. Я быстро учусь.

***

Крадучись, затаив дыхание, они шли по галереям, соединяющим внешние трансляторы Куба.

Снаружи ворочалась буря, гремел жестяной снегопад. Поляризованное стекло слабо пропускало внешний свет, и Хагену казалось, что по правую руку тянется вереница нескончаемых белых полотен. Иногда из разрывов клубящейся простыни выскальзывал острый оранжевый луч — следящий маяк «Моргенштерн».

А я возвращаюсь домой.

«Домой», — думал он, проходя анфиладой подземных комнат, — «домой», — через сеть одинаковых, жутких своей пустотой коридоров, — «возвращаюсь домой». Колченогий попутчик хромал позади, подавая односложные, скупые команды. Вправо и влево. Шаг вперёд — два назад. В какой-то момент Хаген обнаружил, что физик шагает рядом, держась за шлевку ремня, как ребенок, опасающийся затеряться во тьме.

— Безумие, — бормотал Вернер. — О, безумие! Эти волки… там, в «Моргенштерн»… оловянная дерзкая свора. Они распнут вас на аппеле, так, но потом-то — потом-то пойдут за мной! Вы слышали, что они говорят, как смеются? А Йегер! Он готов был клыками вспороть мне горло. Никакого уважения — ни к статусу, ни знаниям, ни к таланту.

— Айзек вас уважал.

Белая тень замедлила ход.

«Кап! — сказала Луна. — Эта ночь не закончится, нет».

— Не сходите с ума! — брезгливо сказал Вернер. — Эмпо-деградант. Разве не чувствуете, какое вокруг излучение?

— Полагаете, дело именно в этом? А не в том, что когда-то вы сдали его в Визенштадт? Живым, в Прозекториум. А?

Тень пискнула и бросилась вбок, но Хаген успел зацепить край пальто и рванул на себя, принимая на грудь тщедушную, гибкую куклу. «Да ведь так уже было», — добыча лягалась и била головой, с отчаянием приговорённого кусая его за угольник локтя.

— Ну тише же, тише, профессор! Чего вы боитесь?

— Отпустите меня! — прохрипел Вернер. Он вспотел. Безглазое лицо запрокинулось назад, сердце трепыхалось по-воробьиному — слабо и часто.

— Тихо-тихо, мой славный, — шепнул Хаген, гладя его по сухим волосам. — Мы ведь остались совсем одни. Посмотрите, как странно — вокруг ни души! Рассудите, с кем же мне теперь танцевать, как не с вами?

***

Отравленная луна заглянула и в Центр Управления. Но сделала это так деликатно, что её никто не заметил.

— Как вы меня напугали! — в сердцах сказал Вернер.

Он на удивление скоро приободрился, возвратил себе внешний лоск, но губы ещё дрожали, кривились плаксивой гримасой. Дожидаясь, пока он настучит пароль, Хаген сложил горку из чемоданов, и, подкатив свободный стул, погрузился в него, с невыразимым облегчением расправляя сведённые мышцы.

Пять минут. Или семь?

А может быть, пять- сорок пять?

Ребристая рукоять пистолета обжигала пальцы, как будто ещё сохранила огневое пожатие Франца. Это был компактный восьмизарядник «Хенкер» — никаких фиглей-миглей, никакой инноватики. Хаген плотнее утвердил кисть на колене и бездумно уставился в чёрный квадрат окна. Там тоже была Пустота, точнее её отражение, окаймлённое лентой блестящего снега.

— Дайте карту, — потребовал Вернер. — Ну же! Мастер. Ключ-карту!

— Сначала вы.

Он бы не удивился волшебному появлению карты откуда-нибудь из-под подвязки. Возможно, из развалов полосатого кружевного белья. Но физик, метнув на него опасливый взгляд, вынул из кармана кожаный чехольчик и достал заветную полоску. Воткнул в дата-приёмник.

— Я вам нужен, — напомнил он, раздражённо сверкая очками. — Не забывайтесь, мастер! Только я знаю принцип создания аксионного поля и могу помирить вас с райхслейтером. Только я…

— Верно-верно, — сказал Хаген. — Теперь только вы. Очень узкое место.

Напряжение билось в висках, не давая сидеть на месте. Он проверил блокировку дверей и опять подошёл к окну, манившему как единственный выход наружу. Впрочем, выход довольно условный. Внизу были люди, чей-то яркий карманный фонарь обшаривал складки гаражных навесов, а чуть дальше, у главного корпуса лаборатории, металась целая горсть золотых огоньков. Должно быть, играли в пятнашки.

Скоро они пойдут за мной.

Он больше не мог оставаться один и придвинулся к Вернеру, с удивлением ощутив сладковатую прель увядания. Вот вам физика элементарных частиц: финальная часть оперетки оказалась написана старческой слабой каракулей. Ну чего он боится сейчас, этот душный придворный гений?

— Безумие, — со злостью шептал учёный. Стеариновый профиль качался и падал, тряся фигурной бородкой. — Перспективные планы, подрывные проекты! Он стоял у меня за спиной… не закончил, а заканчивал всё и всегда. Что ж, отлично: кто спит — не грешит. Почему я не слышу сирены? Мы отправимся в Резиденцию, а потом — в Визенштадт. Вам потребуется серьёзная коррекция поведения.

— На стенд? — с любопытством осведомился Хаген.

— Будет слегка неприятно, и ничего, н-ничего, как говорится, терпение приносит розы! Это моё условие, придётся его принять, слышите, мастер Юрген? Райхслейтер порвёт вас на части, я даже не знаю, смогу ли его убедить…

— А Лидер?

Лицо попутчика постоянно скрывалось в тени. Они миновали и Хельме, и Гёрсбах, почти докатившись до нужного пункта, а он всё не мог разобрать, что хоронится там, за очками. Вот опять — блеснули вполоборота, тонко намекая на что-то.

— Наш вождь переменчив и вспыльчив, как женщина… Как всякий художник. Он принял решение, но потом пожалеет, а виновным останетесь вы. Не знаю, насколько вы в курсе, новый мастер, но у него были, хм… весьма особые планы на упрямого вашего…

Гнусь! Ох и гнусь…

Он снова скользил вниз по склону, сократившись до зрителя, наблюдающего за приближением бетонной стены сквозь узкую, прозрачную щель.

— Что вы делаете? — неверяще спросил Вернер. — Мастер! Что вы собираетесь…

— Фокус, — выдохнул Хаген. — Фокус-чпокус!

Глава 35. Воздушный корабль

Сначала он не поверил глазам. Но услышал, как сдавленно, совсем по-заячьи вскрикнул Вернер, и лишь тогда пришло осознание — сперва безымянно, потом:

— Асфодель!

— А, — хрипнул Хаген. — Да. Ну конечно.

Горло сжало скользящей петлёй. На миг показалось, что он сейчас упадёт, но пальцы оказались мудрее: уже вразбивку стучали по клавишам — трак-так и так — вводя многозвенный рунический код. Проклятие инновационных решений! Программа была незнакомой, интерфейс — неудобным и сложным, от контурных знаков рябило в глазах. Так, а где же здесь таймер? В лихорадке отчаяния на что-то нажал — «ой, ой, куда…» — получив взамен вертящийся крест со словом «загрузка».

Загрузка чего? Тротила? Пентрита?

— Что вы делаете? — шелестнуло над ухом. Он ответил, чужими губами:

— Возвращаюсь домой.

Ветер бухнул в окно. Цементный пол задрожал, от цоколя к цоколю прошла круговая волна, агонально мигнули плафоны — перепад напряжения. Хаген ахнул — палец примёрз на крючке. Бледное, искажённое страхом лицо разинуло рот.

— Куда? Вы дома, безумный вы мастер. Что у вас есть кроме Райха?

Ничего. Уже ничего.

Для меня.

Небо рассыпалось бисером незнакомых созвездий. Вдали, почти исчезая в клубящейся плотном шторме, шатались опоры марсианских треног. Всё было нестойким и пьяным: из мрака выглядывал скелет наблюдательной вышки; антенны и трубы громоздились одна на другую, как в каком-то сюрреалистическом сне. Желудок подпрыгнул и спиралью ухнул к ногам; Хаген сглотнул. «Затмение, — подумал он беспорядочно. — Бедные куклы. Бедный мой Йорни!» И, не веря, услышал, как что-то заклокотало в груди.

Тотен-мастер решил заржаветь?

— Юрген! — позвала его тень. — Юрген. Юрген?

— Йорген, — поправил он машинально, но всхлипнул, не сумев удержаться: — «Эрвин, ломается ось пополам…»

— Вы что, обдолбались? — шокированно спросил Вернер после секундной паузы. Дужки очков повернулись, и Хаген увидел курносый, изъеденный пятнами профиль безбрового месяца. — Что вы приняли? Эвкодал? Первитин?

— Так точно, профессор.

Он отвернулся, чтобы не видеть этой щеки, этого обезображенного жуткой гримасой открытого рта. Отмель размыло волной, «бух-инн» — рыдала земля, а зубы опять ломило от соли. Луна превратила нано-доспех в сверкающий панцирь эйнхерия. Хаген вздрогнул: сухая ладонь приземлилась ему на колено, как лёгкий осенний лист. «Сидите уже, — с трудом сказал он сквозь зубы. — Не трону». Горящий лоб наливался болью, и сквозь наркотический морок опять лез наружу отвратительный, недостойный мужчины полувой-полустон. Они сожгут меня в цинковом баке, Марихен… — кррак-ка-тук — вот и лопнула ось, — они сожгут, сожгут меня, мамочка, Марихен…»

Как сорную пену…

— Юрген, вы спите?

— Нет.

Вкрадчивый шорох.

Опомнившись, он бросился вверх, но тот, другой, тоже успел вскочить. «Не нужно!» — взмолился Хаген, чувствуя, как ускользают секунды, присел и услышал, как свистнуло рядом.

«Бом-м!» — строб горячего воздуха оплавил затылок, Хагена отшвырнуло к стене. «Да что же это?» — ошеломлённо подумал он и зажмурился от света луны, её багровой неиссякающей ярости. В грозовых всполохах мельком увидел занесённую руку, чёрное дуло. «Ничего не спасти» — понял он вдруг, и мир стал прозрачным и чётким, объяснимым до последней детали; расчётливо, как на стрельбище («Stillgestanden, солдат! Feuerber-r-reit!») тело качнулось вперёд. «Не спасти», — щёлкнул «Хенкер». И тогда, пока остывающий звук ещё метался внутри, он быстро шагнул, выцелил ромб из потрёпанной сеточки, прищурился.

И сделал пиф-паф.

***

Рождественский пепел падал прямо на грудь.

Трубы коптили в низкое небо. Вонь от заводов смешалась с охристым табачным снегом, более жирным и сладким, чем простая вода. Это не Траум, но где? Нордхаузен? А может быть, Дрезден? Остовы сожжённых зданий торчали как затонувшие сваи.

На перекрёстке у погнутых фонарных столбов он увидел табличку, а под ней — щебенистый свал, из которого что-то торчало. Кисть шевельнулась. «Сейчас!» — он кинулся и, торопясь, стал разгребать ещё тёплый суглинок, осколки кирпичей и стекла, думая: «Это он, боже мой! Это же…»

Какая ошибка! В песке топорщились стебли, белые, увядшие ветви. «Ничего здесь нет, ничего». И действительно — ничего, лишь тени затылков, обращённых в полосатую очередь — косо, жёстко, неровно. Декабрьская каша, под босыми ногами пузырилось и чвакало, и только какой-то человечий птенец разевает обметанный чёрным клювик: «Ма-ама, пи-и…»

«Пить. Дай мне пить, Йорг… дай, дай мне…»

***

— Пить! — шепнул Хаген. — Пожалуйста, Марихен! Мне… и ему…

Сознание возвращалось рывками. Под сенью век ещё что-то брезжило, мушиные точки, ржавое послевкусие, но яркая полоска света уже настойчиво призывала вставать. Сколько времени? Он облизнул зудящие жаждой губы. Недоумённо моргнул.

И обнаружил, что вокруг уже не Центр Управления.

Компактное помещение, в котором он оказался, напоминало бомбоубежище. Атомный бункер с толстыми стенами надёжно защищал от атмосферных невзгод. Морская раковина? «Да нет же, — поправил здоровый инстинкт, — просто гараж». Каким-то образом он умудрился прорваться вниз и теперь отдыхал, навалившись на…

Что? Новое звено технической эволюции?

Воздушный корабль?

Снегоход, — догадался он, но иллюзия была до боли реальной. Хаген осторожно притронулся к гладким бортам, скользким от машинного масла. Надавил. Он не удивился бы, если бы призрак-«Гайстершифф» растворился в туманной миражной дымке, но твёрдость под пальцами послушно просела. Ещё толчок. Пауза — и вдруг вся махина легко, по-дельфиньи унырчиво вильнула вперёд. Скрипнули стальные полозья. Пожалуй, он мог бы вывести это устройство наружу, воспользовавшись дополнительной колёсной платформой. Или нет?

«Эге, — весело хмыкнул внутренний голос. — И говно же ты, техник!»

— В моё время этого не было! — огрызнулся он вслух, едва ли сознавая, что говорит.

Но как я сюда попал?

Туман в голове не рассеивался, а скорее расслаивался, каждую мысль приходилось ловить на крючок. В осколках битых нейронных связей сохранилось немногое: щелчок фонарика, без успеха — батарейки сели ещё в «Моргенштерн». Огонёк зажигалки. Утеплённый китель цвета фельдграу с петличным знаком особых войск и нашивками оберста. «Кажется, меня повысили в звании», — мрачно подумал Хаген. Он стоял перед оконным стеклом, превращённым непроницаемой тьмой в блестящее зеркало. Кто это? Кто лежит там на полу? Потом вниз побежали ступени. Суть ускользала, шевелилась внутри, какая-то неотвязная мысль. Одна её ниточка тянулась к полуоткрытой секретной двери, другая — спазматически дёргалась в такт биению таймера.

Таймера?

— О, чёрт! — понял он, холодея, расширяя глаза. — Ох ты, ч-ч…

И услышал сирену.

***

Страшный металлический вой разорвал ошмётья тумана.

Он исходил из лужёной башенной глотки, отовсюду и ниоткуда, умноженный резонатором крик раненого морского чудовища. Далеко-далеко. Он разнёсся над лагерем, над развязкой на Траум, над Регенхолле, Кримдероде и Айгером — над каждой из заброшенных станций. Звуки сливались, и казалось, что молот какой-то огромной статуи со стоном ударяет в одно и то же место, откалывая звенящий медью кусок:

Ай-зек. Ай-зек. Ай-зек.

Оглушённый, Хаген осел на дно. Почувствовал, как, взбурлившись, прянул кверху мизерный рой пузырьков, всколыхнулась ткань, и снова толща воды стала ледяной и тяжёлой. Сердце ворочало камни. «Знают, — сказал всё тот же голос внутри. — Теперь знают. Они».

Не падать. Только не выключаться…

Царство небесное, царство морское. Он не выключился, но когда на браслете затрепетала зелёная бусина — внутренний вызов — рефлекторно нажал приём.

И снова ошибся.

— Дружок? — тихо позвал браслет. — Где ты?

Лишённый обертонов, уплощённый, он звучал как-то иначе, но Хаген узнал говорящего. Сейчас он узнал бы любого из них. Эфир был переполнен, радиоволны хватали оружие, разбирали шинели, шнуровали обмотки, готовясь выйти в глубокий поиск.

Очень-очень глубокий.

Шёпот звёзд. Ярость азбуки Морзе.

— Дружок, дружок, — твердил динамик так настойчиво, будто и в самом деле надеялся поймать отклик с далёких планет. — Группенлейтер, ну где же ты? Маленький мастер Юрген! У нас большое несчастье. Ай-ай, ты сделал большое несчастье, дружок! Ты где-то здесь? — помолчал. — Я чую твоё дыхание.

Дыхание? Но ведь он не дышал.

Сидел, копя в глотке тёплую слизь. Подтянув к животу уставшие, провонявшие мокрым брезентом ноги, обнимая их, как в последний раз обнимают любимую — бережно, целомудренно и горячо. Вспоминая; красный крест; как солнце заходит на западе, а встаёт на востоке; разгребая осыпь над телом отца («ничего здесь нет…»); представляя лимон корицу гелиерцукер, о, Танненбаум; они сожгут меня Марихен; катая затылком с отросшей щетинкой по кирпичному гребню — просто сидел, сотрясаясь от плача и слушая, внимательно слушая…

Точка-точка-тире. Точка…

***

Метель чуть унялась, и небо сразу стало высоким, очистилось по краям.

Взмывающий кверху космически-чёрный ковш был густо усеян звёздами — да так, что голова шла кругом. Хаген почувствовал, что тоже летит. Боже, какой мороз! На долю секунды он распахнулся, а потом пришло осознание, гидравлический молот протаранил висок. «Бом-м!» — грянул колокол Ратуши. Таймер! Ахнув, он опомнился и, поддёрнув курточный полог, запрыгал по снегу, сопровождаемый пляшущей тенью висельника. Недалеко — два гребка и всё — подошвы увязли: леденистое месиво превратило их в тормозные колодки.

Убежище. Мне нужно убежище!

Ночь горела и стонала на все голоса, как сонм неупокоенных душ. Поблизости — уж не у самой ли лаборатории? — токотал пулемёт. Отрывистый деревянный стук то нарастал, то стихал. Теперь уже не оставалось сомнений — он и впрямь очутился на фронте. «Рекогносцировка», вспомнилось сложное слово.

Проще говоря — где я?

Он прижался к кирпичной стене, страстно желая войти в неё, слиться с камнем и так нечувствительно переждать всё это безумие. Где-то в темноте притаились стекло и доски, картофель, резиновый шланг, солярка, проволока под напряжением. Тянуло также латриной — густым запахом перебродившего кала, Хаген понадеялся, что это несёт не от него. Лагерный двор, — подсказал здоровый инстинкт. А значит, с обзорной вышки уже может следить чей-то бинокль, наводя прицел или готовя ручную гранату. Шах и мат. Если не убраться отсюда.

Вот только как? Скажите на милость — как? Он оглянулся. «Гайстершифф», инновационный воздушный корабль, уткнулся носом в сугроб, тоже безнадёжно завязнув. Разметка на боках снегохода маскировала корпус под колер грязного наста, но метко направленный луч, конечно, обнаружил бы…

Ш-ш-ш-с…

Топот. Голоса лесорубов.

Упав навзничь, Хаген зажал рот кулаком, прикусил перчатку. Сквозь колкую снежную мяшу пробилось жёлтое. Дико взревел мотор. Впереди, на расстоянии броска мяча распахнулись ворота: в светлом квадрате кто-то ходил. Целое стадо теней прогарцевало за угол подсобки — «Habt Acht!»: и сразу же, оживившись, защёлкали дятлы; «з-зиг» — взвизгнула пуля.

Убираться. Срочно!

«Мне нельзя умирать, — подумал он с лихорадочным жаром, словно убеждал кого-то другого, более влиятельного, чем он сам, от которого и зависела судьба всех его действий. — Мне нужно к Марте». Сейчас он не помнил, что собирался сказать, но чувствовал, что лишь это ценное, ещё не произнесённое и держало его на плаву, наполняя волей бороться. Это — и жажда жизни; она по-прежнему бурлила внутри, становясь только сильнее. Он потянул носом, судорожно напрягся, готовясь вскочить.

— Куртхен! Га-а… Вот ещё один!

— Ах-ха! Хох!

Дикий, звенящий крик раскатился по лунному полю, забился, рикошетом отражаясь от кирпичных стен, лестниц, гаражей, сараев, блокгауза. Что это? Разве может так кричать человек? Ненавидящими глазами Хаген упёрся в ночь, хрупнул челюстью. Крик сменился икотой. «Дерьмо, — с оттяжкой сказал сдобный, басистый голос. — Да, Куртхен же, старый хрен, подгони кар. Тебе что — сложно?» Заквакала рация. «Вот дерьмо!» Голос принадлежал фельдфебелю Фольке, но это не мог быть он, так же, как то, что дёргалось под ногами у страшных теней, не могло быть человеком.

И всё-таки было.

В разломе карбоновой чашки блестело опухшее, в трещинах и порезах, молодое лицо, на месте глаз — кровавые впадины. Лунный свет мягко ложился на размозженные ткани, серебрил вдавленный профиль, из которого, как изюм из непропечённого теста, высовывались осколки зубов.

— Сволочи! — совсем рядом услышал Хаген. — Сволочи, вы! Все! Проклятые сволочи!

Низкий, надсадный голос. Он обернулся и вдруг понял, что это плачет он сам.

— И я.

Посмотрел вверх.

Там, в слепых небесах, медленно плыл Пасифик. Как всегда спокойный и золотой.

— И ты — тоже сволочь! — сказал ему Хаген.

***

Ш-ш-ш-с, ш-ш-ш-с…

«Гайстершифф» скользил по снегам, как дельфин, легко взбираясь с волны на волну. Управлять им оказалось довольно просто, и Хаген начал было негромко напевать «Эрику», но заметив, что позади приклеился ацетиленовый глаз, переключился на «Чёрный отряд Флориана Гайера» — и протрубил его с большим чувством. Отсутствие музыкального слуха он восполнил экспрессией.

В конце концов, в его руке были часы, а Пасифик ещё не построили.

Маленький сын дворянина,

хей-я, хо-хо,

Сегодня отправится в ад

хей-я, хо-хо…

В него уже не стреляли. Тени взяли его в кольцо, которое постепенно сужалось.

Вынырнув из-за огибающий лагерный двор стены, он чуть не врезался в бронетанк, перегородивший дорогу. Их было много — колонна неразличимых гор, рябых от встречного воздуха. Влево, вправо… В бликующем свете казалось, что снежинки падают вверх. Корабль крутануло, занесло юзом. Хаген наклонился, не вынимая ног из стремян, и увидел как впереди мелькнула полосатая рейка шлагбаума. Плавно опустил рычаг газа, дал тормоз и остановился, не доезжая до будки.

«В Вайнсберге огонь и смрад, хей-я, хо-хо. Многих закололи там, хей-я…»

— А вот и наш дружок! — прошелестело в наушнике.

— Хо-хо, — грустно закончил Хаген.

Вот и всё. Тишина. Ворота.

Пристальный луч прожектора.

Внезапно что-то случилось. Он будто вознёсся над этим обезлюдевшим полем в окружении костров и кипящих зарниц, над пустошью, покрытой дырчатой коркой кровавого снега. Это было как наваждение. Дежа вю. Ай-ай, сказала Луна. Чьё это непростое лицо с острым носом, подвижным как магнитная стрелка, с растопыренными ушами как тарелки локатора?

— Иди сюда, — жёстко хрюкнула ночь. — Ко мне! Юде. Живо!

— Нет.

— Дружок, ты не понял. Я сказал…

— Я понял, что ты сказал.

Пауза. Молчание звёзд.

— Ты, юркая… мразь! — захрипело, заколотилось в наушниках. — Думаешь, так всё просто?

— Я думаю, никто не потерял больше, чем я, — тихо, но чётко сказал Хаген в микрофон, прицепленный к вороту. — Никто из вас. Так не вам меня и судить. Отвали в сторону, Хайни, не засти свет! Ты был приятелем Морица и однажды дал мне воды. Я помню. Но всё уже кончено.

— Ничего, ничего не кончено!

Ярко вспыхнули фары.

— Эй! Взять его. Га-а… Улю-ю…

В ослепительном свете вспучились, полезли чёрные, синие тени — не разберёшь, где реальность, а где — отражение. «Пора!» — громко, по слогам произнесло в голове, он увидел команду, написанную прямо перед глазами, дважды подчёркнутую свистом пульсирующих неоновых трасс. Рука без перчатки сжала корпус часов — такой маленький, он чуть не выронил его между пальцев. Да где же эта чёртова кнопка? Задубевшая кожа потеряла чувствительность, он исступленно двигал подушечкой пальца, чувствуя, как паника накрывает его с головой. Где? Ах, вот! Давнул раз — и два, и швырнул часы вперёд, как можно дальше, жмурясь и одновременно нажимая на газ.

Ш-ш-ш-с! — влажно шоркнуло снизу.

И вдруг…

***

Бдыщ-та-дамм!

Зубчатый контур ворот брызнул, расхлёстанный надвое подземным огнём. Куски металла застыли, крутясь, как в невероятно медленном кадре, выдернутом и сунутом прямо в горнило. А вслед за тем пришёл грохот — и взломал всё вокруг. «Гайстершифф» встрепенулся, встал на дыбы — и бешено закрутился в коловращении снежной пены. Хаген почувствовал, как ноги оторвались от стремян, еле успел перехватиться за поручни. Парусом хлопнула челюсть, и в распахнутый рот ринулась буря, вырывая из лёгких тоскливый индейский вопль.

Ай-ай-я-о-а-а!

Корабль-призрак рванулся вперёд, увлекая седока за собой. Ночь била в него, как в колокол.

На долю мига, когда пламя объяло его, Хаген ещё увидел искажённые тени солдат, тоже охваченные бесящимся вихрем, а потом стрелой окунувшись в стылую гладь, полную воздуха, врезался в вакуум, в спиральный туннель небес. Хей-хоп, ракетные дюзы! Стены рассыпались. Справа и слева лупило чересполосицей. «Заводы! — гаркнул здоровый инстинкт. — Транспортный. „Праймкнехт“. Выбрался. Выбрался!»

Сзади, дурила!

— Что? Что ещё сзади?

Подхваченный ударной волной, он успел ощутить, как мир лишается тяжести. Небо облилось белизной, скрутилось в малиновый кокон. Страшная сила оторвала руки от поручней. «Теперь конец! — взвизгнул голос, вспышка, подскок, и снова: — Блиц…»

…штраль! Блицштраль…

В лихорадочном блеске молний он увидел катящийся шар. Заслонился — и в свисте обратной тяги почувствовал смертную дрожь земли. Ветер махнул исполинской лапой, содрал кожу с лица. Всё зависло — и сверглось вниз, вздымая пыль, прах, тучи обломков. Понесло, закружило. Он влетел в распахнутый зев ворот, опережая вой, достигший пределов беззвучия. Вокруг рушились стены. «Марихен! — зазвенели: осколок мачты, кривое весло, зайчик на крышке люка. — Не больно?», а снежный стеклянный шар вращался сильнее, пока губы не дунули:

— Пф-ф!

А после — стало темно.

_______________________________________________________________________________________

[1] перефразированное "Генрих, ломается ось пополам" из сказки Ш.Перро "Der Froschkönig oder der eiserne Heinrich".

[2] Stillgestanden! — смирно! Feuerbereit! — приготовься!

[3] Habt Acht! — берегись

Глава 36. Блицштраль

Алло? Альтенвальд-Сортировочный? дайте мне…

Как жутко! Не чувствуя под собой ног — рук, тела — он стремглав нёсся по разобранной лестнице, слыша угасающий зуммер телефонной подстанции. Откуда он долетал, этот звук? Сигнал доносился отчётливо, хотя звучал с других континентов. Но телефона не было, и никакого намёка на телефон. И телеграф. Сколько комнат, коридоров, аркад, переходов — и всё зря, двери заперты, наглухо, намертво, безнадёжно.

— Пасифик? Соедините…

В полутёмной ординаторской сидели люди без лиц. Горела лампа — одна-единственная, и в свете кафельной клетки со стёртого лика щерилась белизна. Длиннопалые пясти лежали на столе, выстукивая морзянку. Из пробитых в стене пазов хлестала чернильная жижа. «Чёрный и красный самый опасный», — вспомнил он. Не считая литеры «L». Лидия была права, есть места, откуда не возвращаются — никто, никогда. И права фрау Кленцель: идти стоит, только если позовёт Отец наш Небесный.

…только если Он позовёт…

Шплинт-шлафф. Айсцайт! Опоздал…

— Что это?

Он слышал многоголосый рёв взрезающих ночь реактивных бомбардировщиков.

Вспышка — и ледяное небо обесцвечивалось в брызгах сигнальных ракет! Удар — и рушились здания, вздымая огненные фонтаны щебня и камня! Из разветвляющегося двурожия молний выскакивали каски, баллоны, мокрые водолазные шланги, бочки с горючим; заполошно метались тени; жукообразные грузовики скопом втягивались в туннель, и перекрикивая ракетный визг и грохот орудий, перекрывая сирены, унтерский голос задыхался, выплёвывая: «Группа Штейнфеля — отходим! Нойманн — фаустпатроны! Ганцке, брюхоногий осёл, вы рехнулись что ли?»

Скажи прощай и скажи…

— Куда ты мне светишь, канделябр безрукий? В задницу ты мне светишь?

— Виноват. А так?

— Так лучше…

Под стальными шлемами — белые от бешенства «траншейные» лица, оскаленные глаза. Потолочные балки разбухли от сырости и источают терпкий запах плесневелого дерева, как на какой-нибудь верфи. Кто они — лаборанты или ландскнехты? Щёки, носы, подбородки — освещённые снизу, ноздреватые; массивные плечи — как будто сборище троллей, обвесившись ржавым железом, готовилось вступить в последнюю схватку с тем, что двигалось с юга.

«Вот одр его — Соломона: шестьдесят сильных вокруг него. Все они держат по мечу, опытны в бою; у каждого меч при бедре его ради страха ночного…»

(Я не хочу. Пожалуйста! — Ш-ш-ш!)

***

Метель наступала.

По колени, по пояс, по горло… Снег медленно ложился на покрывало, прикасаясь влагой и холодом к побелевшим вискам.

Баловница Тоте рассмеялась:

— Скорая помощь!

Трум-пум-пум. О, как зябко, как холодно! Не отряхнув одежд, прямиком с альпийских предгорий: только снежная россыпь сверкнула на волосах. Наклонилась и дунула — жарко, нежно:

— Айзек, просни-ись!

Губы недвижимы, парализованы. У-у, упрямец!

Вспрыгнув на стол, ловко оседлала лежащее тело. Взметнулся свистящий атлас, заплясала кипень бедра. Укус за укусом, ничем не пренебрегая — желчь, пот, кровь; лисичка Тоте не брезглива. Сначала — швейными зубками перебить маркировку: там, где было «L», станет «Т», а «зиг» можно оставить.

Безумие! Сон это или безумие? Но почему же тело напряглось, как тетива? Тающий смех — и колокольцы по зеркалу, хроматической гаммой, больно-больно (герр Юр-ген, милый, милый…), косит задорный глаз и кивают венчиком эдельвейсы (смотри-ка, милый…); так шкалит отчаянно стрелка высотомера (коллега, милый…), и вот уже падает, отклоняется и снова падает вознесённый хрустальной стрелою маятник — лукавая звёздная колыбель…

Ты, Фрейя!

— Ай, ну и хитрец! Пить? Сама, сама!

Она обнажила грудь.

Запутавшись в пепельной дымке сна, Хаген жаждал — и не хотел отвести глаз от этой дьявольской пародии на второе рождение. Как будто бы иней в момент испарился с тела. Клинк! — сжалась и разжалась ладонь. Трещины, змеясь, побежали по мрамору…

— Моё! — широкоплечая тень выступила, соткавшись из мрака. — Это моё наследство.

— Наше, — улыбнулась Тоте.

Синее берлинское небо взлетело ввысь, пронзённое миллионом осколков.

Доктор Зима закричал.

***

Жив! Он… Боже мой жив живтеперь я…

— Арргнх-х!

Сперва ему причудился двор, замкнутый квадратом ровных, блестящих плит из цельнолитого льда. Однако, это оказался сарай, просто очень просторный. Взрывной волной повредило стропила, и потолок оголился; в звёздчатой щели подмигивал бледнеющий ковш Малой медведицы, сыпался белый воск. Было три часа утра.

Или четыре?

Сердце колотилось в рёбра, в диафрагму, в чугунную, совершенно пустую голову с остатками ночного тумана — колотилось глупо, оглушительно, суматошно. «Кто-то подбил мой истребитель». Пинком в бензобак. Ну да. С некоторой задержкой он понял, что тонкий свистящий звук, слышимый в отдалении — это воздух, с трудом пробивающийся из ноздрей в лёгкие. И обратно. Вдох-выдох, амма-хумм… Баллон распирало, он чувствовал удушье, как астронавт, вывалившийся на шпацир в пробитом скафандре.

Ранен. Надо… ускориться.

Ценная директива.

За ночь осклизшее сукно пристыло к бетону. Когда Хаген пошевельнулся — что-то лопнуло внутри с омерзительным хрустом ломающейся льдинистой корочки. Проклятье! Подождав, чтобы сердце немного утихомирилось, он привстал, и куча поехала; с кульбитом, которому позавидовал бы эксцентрик, он шумно скатился по стиральной доске, та-дамм! — пересчитал сосны и шлёпнулся на пол, окружённый клубами мучнистой пыли.

Спешить. Нужно спешить. Потому что…

Чёрная луна. Овалы и обелиски.

— Жив, — прокаркал он.

И тут из открытого рта выплеснулась струя желчи — под давлением. Раз, внутри глухо булькнуло — и ещё, фонтаном, гейзером, водомётом. Открыть шлюзы!

— А-ай, ма-а-а…

Плача от невероятной боли, он катался по снегу, подвывая и стискивая кишки — в них словно вонзали колья; с ужасом чувствуя тяжесть подмокающих брюк. Обгадился, стучало в висках. Ай-ай. «Наплевать, — возразил безмерно усталый, равнодушный голос. — К чёрту. Всё равно…»

Наконец, отпустило. Тогда, выпростав руки, он завалился на бок и куда-то пополз, отталкиваясь от стен. В груди хрипело и клокотало. «Вперёд… ещё, ещё, скорее…» — механически передвигая локтями, он полз, как раненое насмерть животное, с надрывным слепым упрямством, до тех пор, пока хищный зверь или охотник, сжалившись, наконец не добьёт его.

***

Спи, малыш, засыпай.

У младенца Христа есть овечка…

Временами пластинка менялась.

Он снова пропел «Флориана Гайера» — от начала и до конца. Отметил, что мелодики не прибавилось. Затем в ход пошли «Серые колонны». А потом что-то заклинило, перемкнуло, и он вдруг услышал свой озябший, дрожащий голос, выводящий в полярную тьму: «Тихая ночь, святая ночь!»

Кап. «Heilige, — сказала Луна. — Сколько же миль до Heiliges Land?»

Ему казалось, что это он уже видел. Обугленная земля, мрачная и неузнаваемая, и припавшие к ней мертвецы — бурдюки, раздутые газом. Пропитанный гарью воздух был накалён так, что трупы приподнимались; тревожащие материю силы инерции воскрешали этих вечных солдат.

Плазменная буря пронеслась и бушевала теперь к западу, выбрав дорогу на Стахоль. Грозовое небо мощно флуоресресцировало, расколотое на части ослепительной сетью вольтовых дуг. Несло гарью и порохом. Снег всё ещё падал, но был чёрным как пепел — он сам был пеплом и танцевал, кружась, между столбами радиоактивного света, в которые превратились энергоблоки главной электростанции.

Чёрное Рождество. И кто-то получит подарки.

Шаг, ещё. Одежда истлевала прямо на теле.

Он смутно сознавал, что в хохочущей, вспыхивающей зеленоватой одурью мгле творится какое-то шевеление. Как будто муравьиная куча ворошилась на колодезном дне. Вся земля была перерыта, развороченные колеи щерились проволокой, угловатые стены выезжали из-за кустов, обдавая клубами зловонного пара. Совсем рядом сыпались мины. Обмякшие мешки свисали с рогатин, кожа начинала дымиться, а песенный демон в голове брюзжал и подначивал: «Через Обераммергау или через Унтераммергау?» Вопрос относился к разряду сакраментальных. К разряду до обидного риторических. Потому что часы на башне били двенадцать, били идите к чёрту, и кругом была смерть, и красотка Лиз с накрашенными кровью губами может ждать своего Ханса до посинения — тот попросту не дойдёт…

Он галлюцинировал.

Лучи солнца зазвенели ключами о лестницу витражей — «блиц-штраль». В подводных гротах у субмарины дремала зима, а здесь — клёны и осень. «Ф-фух!» — засмеялся Мориц, сдувая с носа коварную паутинку. Ну вот, пожалуйста — опять изжёван и грязен как углежог, в мышиных штанах гармошкой и егерской кепке с неуставным эдельвейсом. Помойных войск генерал! Непостижимой едкости слово уже вертелось на языке, но Хаген смолчал — ведь испачканные подошвы не касались земли, и сквозь копоть просвечивало чистое золото.

— Айсцайт, безымянный Юрген. Не спи — замёрзнешь. Или поджаришься.

— Я — Йорген! Юргеном звали моего деда. По матери. Юрген Штумме.

— А отца?

Хаген посмотрел так грустно, что даже Мориц смутился.

— Гм… да, понимаю. Брось. Он был хирургом?

— Патологом, — антрацитовые глаза маленького шута серьёзно моргнули. — Военным врачом. Пока не был направлен в Заксен… Не помню. И-и… н-нет, не помню!

— Экий же врун! — ухмыльнулся Мориц. Поколупал пуговицу и добавил глубокомысленно: — Всегда думал, что «династия» — подходящее название для стыдной болезни. Вроде люэса. Хочешь анекдот? Еврейские мальчики норовят влезть в постельку к мамочке. А арийские — к отцу. Спроси у своего капитана.

— Какое-то извращение.

— Почему же, — отозвался Мориц после недолгого раздумья. — Просто любовь.

«Любовь», — сказал щуплый, с жалким крысиным личиком подросток, облаченный зачем-то во взрослый наряд ландштурмиста. Хох. Под ногами шуршали листья, а сами ноги были из алюминия. «Нет, Хаген, войны не будет», — заверила Марта. Она ошиблась, он принёс им войну. Благодаря ему реликтовые чудовища с грохотом мчались по железным дорогам, кузнец-великан обрушил молот на Ремагенский мост, фантастическая авиация крушила страну, создавая развилку, излом, ветвление…

Всё вдребезги, ничего не жалко!

— Я виноват, — сказал он. И ещё раз:

— Я виноват…

— Я виноват…

***

Он брёл по земле Нигде, во времени Никогда, где луна сделана из сыра, а звёзды — из жёлтого марципана.

Но неожиданно для себя оказался на окраине Зонненранд.

С каким-то давящим безразличием Хаген смотрел, как языки пламени вырываются из окон ближайших домов. Искры сыпались веером, но жара не ощущалось: его тушил град, превратившийся в мерзкую, скобяную сечку. «Срань-дрянь» — сказал бы Мориц, марсианский боевой муравей. Собственно, так он и выразился, и впервые в жизни Хаген был с ним абсолютно согласен.

Ускориться… да, надо бы…

Автоматическим движением он поднял воротник, сгорбился и заковылял вдоль забора, отчаянно нуждающегося в покраске. Впрочем заметные на ржавчине белесые пятна могли быть плесенью или остатками кислоты. Из гнутых, перекосившихся труб торчала ржавая изоляция. Заводские улицы пустовали — варварский, убитый ландшафт, но во дворе стоял броневик, люк его был открыт и оттуда шаяли клубы белого дыма, как будто шофер внутри решил закурить.

— Они проиграли и эту войну.

Тень рядом с ним саркастически ухмыльнулась.

— «Они». Какая ты всё же мразина, дружок! Университетская косточка. Проиграли-то благодаря тебе.

— Нет, — возразил Хаген, не поворачиваясь. — Благодаря Пасифику и фрау Инерции. И если ты ещё раз назовёшь меня «дружок», то получишь в репу. Даже с учетом того, что я виноват.

Благодаря Пасифику… но так ли это? Так?

Да?.. Или нет?

Он не знал. Мысли смешивались с дымом костра, развеивались на ветру, а общее состояние было таким, будто он обожрался барбитуратов.

Вот город. Разбомбленный, но всё-таки город. Вещи стремительно теряли реальность, и было бы отнюдь не лишним прикрепить указатели. Слева «сущее», справа «стена несущая»… как-то так. С некоторой тоской он припомнил щеголеватого Ранге — в торчащих на горизонте линиях ЛЭП тоже имелось что-то щеголеватое. Стройная, с гвардейской выправкой сталь контрастировала с заревом, плотно залившим небо, кружевные опоры стремились к полёту, и с острым, проникающим даже в ноздри чувством бессилия, он вдруг понял, что не увидит солнца. Никогда.

«Мне жаль, — вздохнул Лидер, — какая страшная гекатомба! Бла-бла».

Обман! У меня же не было выбора!

— Что, техник-чистые ладошки? Тяжело таскать каштаны не для себя?

С чёрными баллонами за спиной брезентовый Мориц напоминал архангела всех пожарных.

То есть очень грязного ангела.

— Мы были легендой, — сказал он. Его тёмные глаза плакали и смеялись, а мелкие собачьи зубы выстукивали дробь отступления.

— Мы будем легендой. Они будут плевать нам на могилы. И никто не узнает, что у меня был дед из Дендермонде, что я мечтал быть как Буби, и толстый клоун Краузе задолжал мне пять марок. По-твоему, справедливо?

— Нет, — помедлив, ответил Хаген. — По-моему, нет.

— А по-моему, да. И по-моему, справедливость — такая штука, которую стоит вечно вертеть на твоём большом, неприлично раздутом эмпо с Цугшпитце величиной. А что ты скажешь о своём эмпо, безымянный солдат?

— Я скажу… что оно тяготит. Как твоё барахло. Смотрю, ты от него не избавился.

— Эй, дурила, а ты наточил свои принципы! Но вот, что скажу ещё, друг-не-дружок: твой рюкзак тяжелей моего. Понимаешь?

— Может быть, — согласился Хаген. Ему хотелось завыть. — Я буду помнить о тебе, а ты обо мне. И когда настанет четвёртая ночь Адвента…

— Ох-да-да, — Мориц кивнул и издал короткий невесёлый смешок. — Будь спок. Мы зажжём другу другу свечки и будем целоваться, как Роммель с Джульеттой. Сделаем шаг навстречу. Вот только нас так много, что как бы не подпалить этот треханый шарик. Э?

Хей-я. Хо-хо.

***

По мере того, как он приближался к Побережью, идти становилось легче.

Ноги вынесли на проспект, и он помчался, расшвыривая уголь и штукатурку, поскальзываясь на камнях, жадно выглядывая таблички с номерами домов. «Успел? — подзуживал одышливый голос. — Не может быть. Да? Нет! Или всё-таки…» Ему казалось, что глаза выдвигаются из орбит как объектив фотоаппарата: «Где? — вопрошали линзы. — Как? Всё ли в порядке?»

Шпайхерштрассе… вот… Вот!

Боже мой, неужели успел?

Он остановился поодаль, не в силах переступить черту.

На горизонте глухо урчало. Тишина пахла морскими водорослями, однако здание Центра, такое беззащитное с его медальонами и балкончиками, выглядело не мёртвым, а притаившимся. Какая-то деталь в его облике показалась чужой, избыточной, а может быть, чужим стал он сам? В пропитанной кровью форме, с одичавшим лицом. Умница-техник с фальшивыми документами. «Что я должен сказать? — пробормотал он, не замечая, что говорит вслух. — Марта, что я должен сказать?»

Пасифик. Heilige s land. Я принёс вам…

На одно мгновение луч пробился сквозь застилающую небеса пелену, и оконные стёкла засверкали как радуга. Разнополосный спектр брызнул на черепицу: дверь отворилась.

— Марта, — позвал он. И, вздрогнув, ещё раз:

— Марта?

Скрестив руки, сунув ладони под мышки, она глядела на него.

«Марта», — повторил он в третий раз. — Я вернулся». И вдруг что-то перевернулось, он почувствовал себя растерянным и беспредельно счастливым. Закончилось страшное одиночество. Водоворот расступился, а в просвете сияли глаза — с той вопросительной строгостью, которая свойственна молодым, душевно опрятным женщинам, не знающим зла.

— Хаген? — произнесла она, будто не узнавая.

— Меня зовут Йорген, — поправил он. — Йорген из Хагена. Йорген Кальтенберг. Я вспомнил.

Забавно, они шептались как школьники. Главное — не пробудить зачарованный лес. Ах да! Неподъёмный груз вновь навалился на плечи, пригибая их своей тяжестью; он встрепенулся, и фигурка на крыльце опасливо качнулась назад.

— Марта, тебе нужно бежать. Эвакуироваться.

— Бежать?

Как объяснить? Она стояла на крыльце, кутаясь в шаль, и под бронзовым козырьком висело распятие — бессмысленный кусок дерева, который он заметил только сейчас. Из глубин дома струился свет, уютно пахло стиркой и кухней.

Капустный суп?

— Собери вещи, — приказал он. — Только необходимое. Здесь оставаться нельзя. Может быть, Территория не тронет тебя. Нужно только выйти и посмотреть ей в глаза. Со мной всё кончено, Марта, но у вас-то ещё есть шанс… — он призадумался. — Шанс… Почти уверен, что есть хотя бы маленький шанс. Процентов на пять. Потому что «змеи наследуют кротким» и «всякая плоть — трава»… Ох-ох, чёрт! Кто-то протаранил мне фюзеляж…

Он засмеялся.

Белое лицо Марты тонуло в рассветных сумерках.

Ветер гнал по равнине мутные серые волны с гребнями дыма. Вассерштрассе уцелела, но многоэтажные здания на проспекте обратились в руины. От башни «Кроненверк» остался обгрызенный чёрный кол, похожий на обломок печной трубы. «Массовые убийства, — подумал он. — Инертность души. Пора выплачивать репарации. Но кто я — судья или обвиняемый? И как такое возможно?»

Он перевёл взгляд на Марту и опешил: в грудь целил игрушечный пистолет.

— Что ты делаешь? — удивился он. — Зачем?

Юде. Гессенский дурень.

«Как глупо, — шепнул голос. — До чего же мы идиоты». Теперь он видел больше, чем в детстве, и бесконечно больше, чем в начале пути. Подснежники, крокусы… а я не вернусь, нет, я не вернусь… Очень жаль. Осыпанный снегом Рогге ласково кивал ему простреленной головой, показывая место, где когда-нибудь будет фонтан. Если верить фантазии и не обращать внимания на кресты, получалось, что весь мир должен состоять из фонтанов.

Он представил и улыбнулся. Это вышло непроизвольно.

— Пасифик. Я — Пасифик!

— Нет, — тихо сказала Марта. — Ты убийца. Будь ты проклят, убийца!

Подняла маленький пистолет — рогатку с перламутровой рукояткой. Тяжело всхлипнув, поджала губы.

Зажмурилась…

И выстрелила в него.

______________________________________________________________________

[1] "Вот одр его…" — строчка из Песни Песней.

[2] "Спи, малыш, засыпай…" — строчка из колыбельной "Schlaf, Kindlein, schlaf"

[3] "Тихая ночь, святая ночь" — "Stille Nacht, heilige Nacht", рождественский гимн.

[4] Обераммергау, Ханс и Лиз — места и персонажи из баварской песни Heut kommt der Hans zu mir ("Нынче придёт ко мне Ханс")

[5] Буби, о котором частенько поминает Мориц — Эрих Хартманн, ас-истребитель люфтваффе.

Глава 37. Вайнахтсман

«Чуть ссутулившись, руки в карманах…»

Бормочущая марионетка пересекла эстакаду и очутилась на Грюнергассе. Здесь, под мостом, было тихо, даже укромно. Нагретый за ночь воздух отдавал оскоминой тяжёлых металлов, а снег имел отчётливый привкус пепла — и стирального порошка.

Звёзды уже побледнели. Орудийный гром отодвинулся к северу. Лишь изредка над карьером проносилась искристая полоса, и всё озарялось, а потом раздавался звук — басовый, ворчащий. Вагонетки сталкивались бортами, и из синеватых промоин осевшей земли выглядывали останки, так и не успевшие погрузиться на дно.

Я возвращаюсь домой…

Разлепив заснеженные глаза, Хаген на мгновение различил перед собой туманный предутренний мир. Автострада и переулки остались в долине. Впереди раскинулся ущелистый склон — ревматически согнутые деревья, проволочный забор с витым кабелем вдоль заострённых пик, картонная табличка «Verboten». Крутой подъём! На горизонте стыдливой точкой маячила Бетельгейзе, отлично видимая в черноте антенного поля.

— Мальбрук в поход собрался…

Чей это голос?

Он бы не удивился, услышав ответ. Выдыхаемый пар размывал перспективу, перед глазами плясали круги, в ушах шарашила сваебойка. Наследник. «Мальбрук в поход собрался, а там и обосрался». Бедный Йорген! Он сплюнул в снег, с горьким удовлетворением отметив рубиновые прожилки в пузырящейся слизи:

— Кх-ха. Ч-чёрт!

«Конница разбита, армия бежит…»

«Вот и конец», — подумал он. Как ни старайся, мысли постоянно возвращались к этому слову, дробились, беспорядочно вертелись вокруг него. Конец пути. Все истории подходят к концу. Юнец-подлец найдёт… да-да, найдёт, бесславно, глупо, скоропостижно. Но неужели ничего не исправить? Мой анабасис… «Смозолил конец…» — стоп, это ещё откуда? Ах, точно, дьявольски забавная хохма с трамбовкой сардинок. Конец, конец, конец…

До поворота на карте оставалось не более километра. Деревья стояли голые как плакальщицы на собственном погребении. Конец. Он вспомнил, как жёг написанную бумагу, а она сворачивалась клочьями, махрилась, пеплом оседала в стакан. Чего он, собственно, испугался в этом письме? Очередная ложь, бумага стерпит. Ведь вот и на плане не значилось никаких антенн — а они торчали себе, раскинув паутинные плечи, и необъявленная котельная тускло взирала выбитым оком, и подозрительный лодочный домик с покосившейся надписью «Бункер-Бар»…

Словно подтянутый на ниточке, Хаген подошёл ближе.

Из оконной щели пахнуло хлебом. Тёплый дрожжевой запах, какой бывает в старых пекарнях и магазинах — не тех, что по карточкам, а в маленьких частных лавках. Свежий хлеб. Он непроизвольно облизнулся, сглотнул и встал прямее, бессознательно пытаясь вернуть фигуре былое — увы, утраченное! — достоинство.

Вынул пистолет.

Отрадно себе представить, как залезаешь в этот сарайчик. В нём непременно найдётся подвал — уютный закут, обшитый фальшивым деревом, пропахший пивом и порохом и, разумеется, чесночной колбаской — излюбленной закуской ремонтников. Дверь можно будет подпереть изнутри. Лежа в темноте, он будет ждать, когда догорит свеча, и слушать, как проседают балки и стонет метель. Как скрипит приминаемый ботинками снег, когда чёткий, бесстрастный голос произнесёт в тишине:

— Юрген. Йорген?

***

Когда это произошло, он был готов.

И всё же — сердце стремительно рванулось наружу, вынося переборки. Милосердный Боже! Он даже не подозревал, что в этот момент оказался близок к инфаркту, как человек, стоящий одной ногой на поребрике ограждения и занёсший другую над тысячекилометровой бездной.

— Йор-рген?

Алло? Альтенвальд, я ранен…

— Я слышу, — онемелыми губами шепнул Хаген. — Айзек, вы опоздали. Я умираю…

Раздерганная пелена мельтешила перед глазами. Слабеющими пальцами он нащупал входное отверстие — обугленную дыру и грубую прострочку над ней. Пуля пробила нагрудный клапан. Миниатюрный кармашек, в котором умные солдаты держали портсигар, флягу, домашнюю Библию. Но он никогда не был умником. И не был солдатом — он готов был поклясться в этом даже сейчас!

— Успокойтесь, — прошелестел механический голос. Импульс подавался через встроенный микронаушник, «четвёртый глаз» — название, порождающее массу скоромных шуточек. — Это просто шок, Йорген. «Броня мастеров», вы же получили подарок.

Он помолчал.

— Мои часы? — Это был не вопрос, а запрос. Хаген ответил, исчерпывающе и глухо:

— Я их взорвал.

— Райх?

— Я его сжёг.

«Пока не весь, — подумал он. — Но скоро, скоро…» Как бы в подтверждение, небо на востоке ярко заалело, запылало отражённым жаром и внезапно вспыхнуло, когда высоко вверх поднялся огненный столб — так катастрофически мощно полыхнули склады с пироксилином.

Радиоимпульс зашуршал. Человек на другом краю Вселенной прочистил горло.

— Вернер?

Это оказалось труднее всего.

— Я его… я…

Вайнахтсман ждал. Электронное время сухо потрескивало в висках. Когда непроизнесённое слово обросло зримой сутью, Хаген услышал слабый вздох. «Ты плохо распорядился моим наследством», — мог бы сказать тот, кто обращался напрямую не к ушам, а к мозгу. Но, как истинный фокусник, он дал не совсем то, чего от него ожидали.

— Я иду.

Вот и всё. «Я иду». Он не смог бы выразиться яснее.

***

Тысячелетний Траум праздновал Рождество.

До чего же он был красив, этот город, наполовину разрушенный, а всё-таки крепкий!

Припудренные вьюгой бульвары сменялись проспектами; затейливый блеск витрин дарил последнюю ласку путнику с догорающей спичкой. Там, в пряничном застеколье, рассыпчатым серпантином кружилась фольга и прыгали картонажные звёзды. Могучие стены теснились как крепости, не признавая хозяина; разбитые фасады готовы были разрушиться до каркаса, но так и не выставить белые флаги.

— Арнольдсвайлер, — прищуренные рысьи глаза налились слезами. — Ар-нольд…

— Дортмунд.

— Ремаген!

— Бремен…

— Мекленбург. Есть кто из Шверина?

— Дрезден, — мягкое лицо Рогге плавало в ночной темноте, пока фейерверки не рассыпались на тысячи погребальных свечей.

— Люнебург!

— Тю-ю, клоун, редкостная дырища твой Люнебург! Всех развлечений — рыбный рынок, дудьба в носогрейку да карманный бильярд. Бьюсь об заклад, там и в мороженое подливают жижу из солеварни. Так, Краузе?

— Заткнись!

Ш-шурп, ш-шурп…

Смеясь, они уходили дальше — сдвоенными рядами, закинув на плечи вещмешки с оружием и провиантом; дюжие, загорелые парни из Дуйсбурга и Бингена, Кемница и Дессау, Любека и Гамбурга, Хильдесхайма и Падеборна. Кружащиеся лопасти клёна ложились на погоны с дубовыми листьями, и храбрая оса-авиатор, наконец, подыскала себе тайный аэродром на солдатском затылке.

Они уходили дальше.

Раз и два. Шаг вперёд — два назад… Отрывистая болтовня не смолкает. Возможно, прямо по курсу им встретится поезд — а может, велосипед, или воздушный корабль — готовый единым духом перетащить их из скотского мрака в уютный полдень гостиной. Флеш! Ставлю сто! Их мысли заняты меланхоличным осенним ландшафтом: жёлтое золото виноградников; насмешливое речное эхо повторяет крик плотогона; поздно, как поздно; терпкий запах лука, и ваксы, домашнего пирога, над зарослями вьются стрижи, а в маленьких кухнях женщины промакивают глаза и щиплют передники: тс-с-с! не стоит тревожить женские уши!

— Всё было, как было, и я ни о чём не жа…

Плюм!

Сразу две ладони спикировали крест-накрест, наглухо запечатав болтливый рот.

— Закройся, ты, задница! — взмолился Краузе, озираясь. — Держи свои пять марок, только уймись. Сожри их — и замолчи, ради Бога!

***

Океан был уже близко.

В каких-нибудь пятистах метрах отсюда, хотя пока об этом приходилось лишь догадываться. Восходящий холм закрывал вид на скошенный берег, со всех сторон накрытый галькой, а ближе — песком. Стеклянная гладь воды с призывной размеренностью шуршала вдали. Хаген чувствовал минеральный запах, успокоительный холодок, обманчиво светлый, пока щепка не опустится ниже: свет преломлялся о плоскость и уходил вверх. Внизу поджидала бездна.

Без будущего. Но главное — без прошлого.

А зачем камню прошлое?

«Я ни о чём не жалею» — подумал он. Но правда ли? Теперь он знал больше, приумножая собственные печали, и сожалел о многом, а прежде всего — о том, что не курит. Рубиновый огонёк в темноте, признак человечьего быта. Курящий недосягаем для преследователя, разве не так записано в книгах?

А если не так, то стоило записать.

— Йорген, остановитесь!

Метель хлестнула его по глазам, принуждая перевести дыхание. Сзади, из долины, уже доносился рокот — стрекочущий шум вертолёта? Ах, нет, снегоцикла! — и с каждой секундой он становился всё ближе.

Хаген побежал.

Прямо на бегу он сбросил куртку и вскрикнул, когда в промокшее тело впились иззубренные багры. Ах, дьявол-твою географию! Когда он плюхнет в воду, ощущение будет таким же, нет, куда более жестким — арктика, лёд! Прыгающие звёзды. Вайнахтсман гнал напрямую, сквозь все заторы, не обращая внимания на ветки, рубящие по шлему.

Кровь в ушах гремела и клокотала. Хаген слышал фанфары, зовущие победителя; гаревая дорожка изгибалась книзу мёртвой петлёй.

Ф-фух.

Дорога сделалась круче, а ноги месили снег вхолостую. Хаген натужился, рванулся — и упал. Закрутившись угрем в последнем усилии, он ещё успел увидеть: сараи, столб; синие прямоугольники смешались с белыми линиями; поворот — серая степь, провода, а прямо над ними — сокрушительная мощь антенного поля. Телескопические треноги размашисто целились в бриллиантовый небесный чертог. «Астролябия, — произнёс задыхающийся голос. — Ух ты, Господи, до чего красиво!» Увидеть и умереть. Но как умереть, если колючий терновник окутал бёдра и вознамерился дотянуться до сердца?

Маячок. Отравил. Не успеть.

Всхлипывая от отчаяния, Хаген перевернулся и, как большой жук, пополз вверх, стараясь достичь бетонных опор ближайшей радиовышки. В магазине «Хенкера» оставался один патрон. Может быть, даже два. «Буду ли я стрелять?» Ладонь зацепила твёрдое, пальцы сорвались, ободрав костяшки: чёртова опора была шершавой как пемза.

— Йорген.

Снегоцикл чихнул и заглох.

В тишине было слышно, как сыплется снег. Мягко чвакнули кожаные подошвы. Хаген завозился, судорожно разворачиваясь, хватая себя за пояс и задыхаясь от холода, текущего по лицу, по груди, за шиворот, между ног и в промежность. «Я всё равно не стану стрелять». Он, наконец, упал на спину и замер, томительно наблюдая за приближением тени, с этого ракурса выглядевшей просто гигантской.

— Вы идиот, — сказал доктор Зима.

***

Багровеющий рассвет расползался по низкому небу, проглядывая в сквозистом мареве туч. Ветер шевелил лестницы, хлопал флагами на фасадах. Откуда они взялись, эти флаги? И остальное — перекосившиеся будки, люки, пакгаузы, побитые свинцовой молью станционные домики, и, наконец, сама станция — заметённый снегом перрон, краем своим упирающийся в двухэтажное вокзальное здание.

На путях стояли вагоны.

— Альтенвальд, — пояснил доктор Зима. — Всегда хотел стать машинистом автомотрисы.

Хаген кивнул.

Теперь он был тихим, любо-дорого посмотреть. Не то, что раньше. Выворачиваясь из захвата, он ещё нашёл в себе силы на ноту протеста — целый хор соловьиных сил! — но этот вопль был последним. Доктор Зима терпеливо дождался, когда соль-диез займёт подобающее место на решётке нотного стана, а потом нагнулся и поднял его как младенца — под мышки и под коленки; в таком виде утёкший груз был транспортирован в салон чёрного «хорьха», припаркованного неподалеку.

Ш-шурп — шуршали колёса. — Ш-шурп…

— Мой Райх, — тихо бормотало чудовище. — Мой…

Его хрипловатое воркование сливалось с монотонным гудением двигателя. Хаген неловко пошевелился. Он снова слышал тиканье — внутри своей головы. Нарисованные стрелки скользили по кругу. Сломанная хромала подскоками, растерянно замирала на риске — и вдруг, радостно встрепенувшись, делала ход. Тики-так. Вдавленная полоса на запястье Кальта покрылась серебристым налётом.

Куда мы едем?

Уж, разумеется, не в Пасифик. «Абендштерн» уничтожена, как и её сестра — «Моргенштерн», разве что уцелел один из её сателлитов. Драконье семечко, проросшее на грядке с капустой. Остаётся Шварцхайм. Гипертюрьма. Роскошный правительственный нужник, до блеска отполированный предсмертным выпотом тех, кто этот нужник и строил. М-мх… как больно! «Из бездны взываю к тебе, Господи…» — пела Марихен, бедная Марихен, в девичестве Штумме. «Из бездны» — а дальше? Что-то про беззакония. Но разве я творил беззакония? Брошенная в чашку крупица соли подвергается полному растворению. Откажись я — меня бы попросту вздёрнули, или расстреляли, как Денка, или забрали в лагерь, или погнали на фронт, в котёл, адскую мясорубку…

А впрочем, амма-хум-м — всё это фикция, бред…

Ложная память.

«Марта права, — с горечью подумал он. — Я не герой. Но так же нельзя и… и нельзя! Огульно, не разобравшись, скопом — всех под один топор. Как минимум, негуманно. Но дело даже не в том, всё намного серьёзнее. Базовый принцип, дающий сто очков даже неклассической физике — в дупло её, вашу физику, не говоря о банальной гуманитарии, но ведь — презумпция невиновности! Я невиновен!» Азбука зеркальных витрин лишь подтвердила ошибку — чудовищную, злую ошибку, о которой он знал и сам: у палачей не бывает таких лиц!

Таких глаз…

— Что вы со мной сделаете? — спросил он едва слышно.

Сидящий за рулём человек символизировал каменный столп на стыке столетий. Но когда он ответил, в голосе прозвучала жуткая искренность:

— У меня больше ничего не осталось.

Все вещи мира. Хаген откинулся на подушку. Дорога ровно ложилась под колесо. По мутным стёклам скользили капли дождя, и в каждой из них множилась лазурная грань. На какое-то время Пасифик был в безопасности.

Пригревшись, он задремал.

Вымотанное беспорядочными перебежками тело расслабилось. Рот приоткрылся, придав лицу наивное, слегка удивлённое выражение. Вокруг теснились области тьмы, сумеречные кварталы, проехав которые, они окунулись в мягкую дубравную сень. Чёрные ели хороводом прижимались к обочине, лунный свет скользил по гипсу древних скульптур. Так тянулась минута, другая, третья; так тянулись пять, и десять минут…

А потом шины зашуршали по гравию.

«Бдыщ!» — фрау Инерция отпустила леща; «та-дамм!» — деревянная челюсть звонко щёлкнула, раскалывая орех. Разом протрезвевшие глаза панически метнулись в орбитах. Где? Абсурдная мысль — юный стрелок в замке из золотой черепицы — сменилась тоскливым ужасом, когда льдинки в калейдоскопе встали в позицию, обрисовав истинное положение дел.

Кукловод привёз его отнюдь не в Шварцхайм. Хуже.

Он привёз его в собственный дом!

[1] Verboten — запрещено!

Глава 38. По ступни, по щиколотки… (этого не было, никогда…)

По колени…

Желтоватый сернистый дым выедал глаза.

Извитой колодец подземного хода напоминал выхлопную трубу. Кашляя и напрягая плечи, Хаген отодвинул камень, загораживающий проход, и торопливо пополз, упираясь коленками, слыша позади оглушительный треск и щёлканье сквозь доносящийся снизу клёкот рации: «Оставшимся… срочно. Баудер, Дрекслер, Фецер… Хаген… Хаген…»

По пояс…

Вентиляционный лаз перекрывала решетка. Толщиной в палец — сначала он увидел свет, распадающийся на квадраты, а лишь затем — её. Тупик. В исступленном гневе он замолотил по ней кулаками — колени невероятно ослабли; в какой-то момент показалось, что она действительно подается, и вдруг — треск в запястье, электрический взвизг! — чёрная полоса…

Груда кирпича. Ушиб голову, боже, он пробил голову.

— Сволочи!

Шквальный огонь. За решеткой прыгали фейерверки. Окаймлённые синим, летучие угольки и римские свечи растаскивали мир по частям. Вот провернулся бур — и целый кусок темноты отвалился, взметнувшись фонтаном битого кирпича. Хаген вскрикнул. Шахтёрская маска — невероятная рожа выпялилась глазницами, харкая, плюясь и чихая:

— Хр-р… Тьф-фу…

— Бу? — забубнили из темноты. — Бм-ба? Бон?

— Да здесь он, здесь, — клокоча, прошелестела рожа, и в полуобморочном бреду Хаген узнал её — и протянул руки, выпрастываясь из черноты как утопающий, не веря, не понимая, почти бессознательно цепляясь за жизнь.

— Дерьмо! Вот дерьмо!

Свет подскакнул и погас, сменившись чёрной удушливой массой. Великан топтался и мял его, перекидывал жвалами, пока поезд набирал ход, и станционный фонарь токотал сверчком, звенел дисковым воем: «Зиу! Хагалаз-з!» — пока, наконец, не вышибло пробку, и все они, прилепленные друг к другу, шлепнулись в снег и покатились под серым глубоким небом, крича в ледяной ветер, барахтаясь в жиже, как слепые щенки.

Грохот. И тишина.

Кто-то накрыл Хагена плащ-палаткой. Какой нежный воздух! Зарево полыхало в тумане почти беззвучно, мигая звёздами. А, может быть, он оглох? У Ленца лицо как у молодого святого, застенчивая улыбка — и как его только пустили сюда, в этот котёл? «Лежи», — пробурчал Ульрих. Да, конечно, надо лежать, пока не кончится перестрелка…

— Это ад?

— Штырь тебе в зад. Краузе, дурила!

— М?

— Убери грабли с моей ноги.

Бумажные бабочки, вспыхивая, падали вниз подбитыми парашютами. Бомбардировка стихала. Остатки людоедского замка беззвучно полыхали во мраке. Очаг, а не греет. Первое блюдо, kalte Gerichte. Прочь! Он поискал плевательницу — её не было, сознание приливало и отливало, и обязательно нужно было подняться. Хотя бы сесть.

Шипя сквозь осколки зубов, он сел. Взглянул на лица товарищей — уродливые, закопченные лица, почти потерявшиеся в лесном полумраке — и вдруг понял:

— Война закончилась?

Рогге кивнул, а кто-то всхлипнул.

— Отвоевались, — сказал Мориц.

Он смачно, двумя пальцами, высморкался, встрепенулся — и окрысился на Краузе, деловито отгребающего снег с каменного порожка:

— Нишкни, дубина. Эге! Если думаете, что я возьму этого керла себе на закорки и поволоку до самого Бухгольца, так поцелуйте меня в дупло. Хех! Ну, а ты чего стонешь, крестовый туз? В южной обезьяндии, небось, подштопают брюхо, будешь как новенький. Или рванём в Швейцарию? А? Чего скажешь?

— Домой, — прошептал Хаген.

— Куда-а?

— Домой…

В шуме огромных сосен, нагибающихся над поляной и заслоняющих шапками мигающее, цветистое небо, плыл протяжный звук медного колокола. «Домой!» — сказал кто-то. Наверное, Эберт. Всё закончилось. Огромный камень, давивший ему на грудь, отвалился и стало легко, пусть ноги и обморожены; острое чувство жизни было ошеломляющим, он привстал, суетливо зашарил вокруг себя, пока не наткнулся на чью-то руку.

— Больно?

Ленц осторожно перехватил его под мышки, усадил поудобнее.

Теперь он мог видеть дальше бинокля — убегающее в гору шоссе, безлиственные кусты можжевельника, траншеи, напоминающие овраги, и воронки, гладкие как надувной пузырь в центре яичницы. Отзвук надежды. Наморщив лоб, он вслушивался в себя, пытаясь услышать, вспомнить. Понять. Что значит «больно»? Приподняться и сделать шаг под сказочный бой часов и звонкий смех Марихен: «О, зачем ты? Позволь же ему получить подарок!» — почти не держась за палец чудовища: «Йорг, будь добр, подойди-ка ко мне!»

Будь добр. Будь мужчиной.

По горлышко…

— Frohe Weinachten! — сказал Франц, целуя его в висок. — Счастливого Рождества.

***

Сумма технологий не умеет страдать.

Но части огромного механизма — или организма? — отъединившись, получают и право, и голос. Так и самое архаичное, первородное существо, распавшись на мириады песчинок, образовало новые формы — частью уродливые, частью несовершенные, вновь стремящиеся к воссоединению с тем же ожесточением, с которым раньше дробили его.

А впрочем, всё философия.

Трум-пум-пум.

— Если б я был банкиром…

Кислотный дождь иссяк. Хлынул обычный ливень, словно где-то в пепельной дымке открылся кран. Щиплющие струи били в блиндаж, и вскоре вода вышла из берегов и потекла книзу, бурым и мутным ручьём, таща за собой горы дерна и мусора. В сером небе, точно общипанные грачи, кружили бомбардировщики. Грязное чучело раскрыло мешок, думая, чем бы подхарчиться. Чёрта с два!

— Любопытно бы знать, какая же это мразь в интенданстве придумала пихать бобы с конской тухлятиной? Могли бы затушить свежачок. Вообще-то пора сматывать удочки. Не Швейцария, так Хренландия, великое дело! А, Краузе?

— Угу.

— «Угу». А кто-то опять оближет пряник, пока мы лижем дерьмо. Вот тебе и мозаика! Пудинг-гешефт на дерьмовых соплях. Но доброй закваске везде найдётся бадья, не сейчас, так позже, я всегда это говорил, и всегда был прав, и ни о чём не жалею. Слышали? Я ни о чём не…

Бумажная метель закружила стеклянный город. Где-то прогремела труба, и тысячи стеклянных фигурок пошли на приступ — пф-ф! — обвернувшись шарфами, загородившись фашинами, не обращая внимания на тонкий, хрустальный звон в ушах. Тысячи реактивных моторов взметнули пыль. Ты не забудешь меня, не забудешь — правда, никогда не забудешь?

— Ни за что!

Прищурив светлые, лживые, пустые глаза. Лёгкая и звонкая как мечта стеклодува.

Ай, да просто лёгкая как мечта!

***

Поразительно, но подъезд на Шротплац остался нетронутым.

В развалинах соседнего дома вихрилось пламя, однако толстые кирпичные стены надёжно защищали от жара. Все двери были задраены, но что-то полупрозрачное, заждавшееся приникло к дверному глазку, натужно дышало сквозь муть, дышало со свистом, как человек, подтянувший ноги к разваленному животу. Сжимая прыгающие губы, Хаген шёл всё вверх и вверх, одолевая усталость упрямством, и ключ не понадобился — дверь растворилась сама, пропуская его в квартиру.

Пожалуйста. Чтобы все были живы!

Он с облегчением увидел, что обстановка не пострадала. Старое пианино — громоздкое эстрадное страшилище из крашеных досок, даже без крышки. Но тем не менее, это было лучше, чем ничего. А вот и стул! Хаген подтянул его ногой и осторожно, с опаской, сел — ножка скрипнула, но выдержала.

Чёрно-белые клавиши, впрочем, выглядели как всегда.

Кто сказал «не сработает»? Ещё как сработает! Меа кульпа, если хочешь, я знаю ещё слова, только позволь соединить несоединимое, все эти контакты, уж я-то помню, что человек устроен сложно, но проводки — вот они: страх, любовь, голод — особенно голод. Обезьяна. Плотоядная обезьяна. Ладно, пусть — только вот куда запропастился паяльник? Как я буду чинить весь этот развал без паяльника? Без инструкции, без мудрого совета со стороны? Со стороны всегда мудрее, и так легко отдавать приказания…

Так о чём я?

Аккорд прозвучал задушенно. Что-то брямкнуло внутри, и клавиша стукнула с отвратительным деревянным звуком ломающихся черепов. Не работает. Ничего не работает в этом гиблом месте! Сжечь или сдать внаём.

Начальник, прикорнув у стола, дремал. В черных слипшихся волосах Хаген заметил полосы седины, похожие на ленты жжёного сахара. Услышав хруст бумаги, он вздрогнул, поднял голову:

— Йорген?

Дрожащий свет прожектора проник через ажурный вырез штор (Марихен называла их тюлем) и рассыпался по стене, обозначая угол географической карты и полочку с книгами. Отвесная тень отрезала голову фюреру на портрете, ниже висел отрывной календарь. Жёсткое, худое лицо с прямым носом проступало в темноте частями, безглазо и немо, как афиша в кинотеатре.

— Сколько вам лет?

— Двадцать три.

— Двадцать три, — задумчиво повторил людоед. — Возраст мужчины. Но вы лукавите, — он вдруг оживился. — Вам было двадцать три, когда вы приехали. Сейчас вам…

— Это имеет значение?

— Нет, — сказал человек в белом халате. — Это имело значение два дня назад. Увы, союзники закупорили все крысиные тропы. А в Аргентине, наверное, тепло.

— Наверное.

— Что это с вами, Йорген? Вам страшно?

— Да.

— Я эвакуировал бумаги, но не людей. Желаете спросить, почему?

— Теперь уже нет, — возразил Хаген. — Не имеет значения. Вы же всех нас взорвёте. Ради идеи, ради фюрера… Нет, извините, ради науки и собственного эго, раздутого до размеров земного шара. Союзники вздёрнут всех, кроме вас. У вас будет прекрасная могила, герр гаупштурмфюрер, как у древнего фараона. Рабы и наложницы, хранители очага, писцы, и воины…

— И техник, — сказал начальник, в его глазах что-то блеснуло.

— И техник.

Они помолчали. Кувалда молотила всё чаще, звонче — теперь уже со стороны лагеря: там расстреливали заключенных. На севере и к востоку нарастал глухой, чугунный гул. Полоса прожектора вспорола географический лист, добравшись до Африки с её слонами, саваннами, страусами и бритоголовыми смешными аборигенами, пропитанными солнцем как эбеновые статуэтки.

«О чём я думаю?» Он плыл по глубоководной реке и в водовороте течения мелькали лица, воспоминания, обрывки фантиков — и серый змей, сотканный из бинтов и окровавленных тряпок.

— Вы же хотели стать мучеником.

— Я хотел стать человеком, — сказал Хаген. — Жаль, что не вышло.

Он поднялся со стула, подошёл к выходу и распахнул дверь, заколебавшись на пороге — тень за его спиной вскинула руку. Он шагнул вниз, в яркую черноту, в которой важно шагали страусы, и тётя Лотти нарезала хлеб, прижимая буханку к обвисшей груди, и снег падал так медленно, что свечи Адвента взметнулись и стали прямо, и между ними осветилось лицо — все эти лица, Господи, эти родные, бессмертные лица, которых так не хватает…

Глава 39. Обнуление

Spielzeugmann!

Куклу дёргают за ниточки — она пляшет.

Снаружи разгорался рассвет — а он лежал в темноте чулана, глубоко и часто дыша.

«Скоро я буду мёртв», — сказал он себе. Прислушался — и повторил уже вслух, громче, с окончательной и полной определённостью:

— Я буду мёртв. Скоро.

***

Где она — зона науки и шахматных пледов? Счастливая эпоха безналичных расчётов?

В Коричневом доме царило мрачное запустение.

Сумеречный туман тянулся из подвала сквозь щели, доверху наполняя собой прихожую. Потемневшие дубовые своды впитали его, как ранее — запах серы и аммиака; от клеевой пропитки дивана веяло псиной. Стоящий у изголовья журнальный столик у изголовья почти согнулся под кипой пожелтевших газет. Хозяин не потрудился включить ночник, но Хаген без усилия воспроизвёл в уме эту лаконичную обстановку в разрезе стереометрии, провёл необходимые оси, перемножил — и получил картинку двери.

Дверь, ключ, замок. Всё так же далеко, как Пасифик.

Крупяная позёмка стучала по тротуарным плитам, шуршала листьями. Решётка ворот поскрипывала, как флюгер, мерно вращаясь туда-сюда. Подставка для зонтиков! Из вазы выглядывала голова чёртика с высунутым языком, костяная рука-чесалка — бессмыслица, отвратительная — кошмарно дикая вещь. Сколько их здесь ещё — уродливых, страшных вещей?

Достаточно. Я в Доме Боли.

Он осознавал, что дрожит. Встрепенувшаяся жажда жизни напоминала биение пульса, только более громкое. Это был тот же шум, что слышался у реки рядом с плотиной, гудение и плеск текучей водной массы, разбивающейся пеной о волнорез.

Наверху что-то передвинули.

— Берта, — позвал низкий и звучный голос. — Берта. Вы меня слышите?

Хаген затаил дыхание.

Заскрипели ступени.

Прошёл, наверное, добрый десяток минут, пока Кальт осторожно спускался по лестнице, придерживаясь за перила — не доверяя собственной координации. Пронзительно взвизгнула половица. Случайный луч, отразившись в зеркале, высветил серебристую прядь и отскочил обратно.

— А, Йорген. Прошу прощения. Я немного отвлёкся. Берта…

В узком луче плясали пылинки, от которых щекотало в носу. «Я закричу», — подумал Хаген. Но всегдашний механизм — скрепы из тонкой проволоки — держал челюсти на плаву; он только моргал глазами, изредка встречаясь с другими, подёрнутыми птичьей плёнкой.

— Умерла, — сказал Кальт. — Видите ли, она умерла. Я не успел.

Он взял Хагена на руки и зашагал вверх, ступая на этот раз твёрдо и ни разу не споткнувшись, дошёл до третьего этажа.

Комната Синей бороды.

Лёжа на руках, с запрокинутой головой, Хаген увидел зеркальный потолок — отполированную громаду, с которой таращилось его собственное искажённое лицо. Вспыхнула лампа. Свет ударил в глаза, отразившись от зеркальных поверхностей — блестящих шкафов, наполненных хирургическими инструментами. В центре стоял просторный операционный стол.

— Холодно?

Человек в белом халате успел надеть маску, полностью закрывшую рот. Нарушенная дикция и слой марли смазывали согласные, красная луна за окном поднималась, и в её багряном, странном сиянии фигура врача выглядела острой и тонкой, как шпиль на ратушной башне.

— Берта работала у меня восемь лет.

Он сказал «лет». Не циклов!

— Они живы.

— Что?

Анкерный механизм земли отсчитывал столетия. Солнечные фонтаны Пасифика били прямо в небо, истончённое небо, по которому струилась лазурь.

— Вы фантазёр, — сказал человек, половина его лица кривилась от боли. — Пластичное восприятие. Зефирные замки не здесь, Йорг, их вообще нет, этих зефирных замков, в наше-то время! Собственно, здесь нет и времени. Пока нет. Я планировал использовать вас иначе, но вы опять не оставили мне шанса, невозможный болван. Ни единого шанса!

Хаген заплакал. Слёзы сами выкатывались из глаз и ползли по щекам, падая в желоб, предназначенный для слива крови. Зыбистая пленка туманилась и двоилась.

— Вы похожи на моего…

— Знаю.

Врач отошёл к столу, превратившись в расплывчатое пятно. Всё состояло из пятен — белых, как отблески алюминия, дрожащих на зернистой ряби воды. Дождь шёл на Эльбе, буроватая пена на шлюзах пахла тиной и рыбой, времени было мало и много, и как всегда не хватало. Я не виновен. Виновны все, каждый из миллионов, ведь даже Пасифик допускает ошибки. Но почему же, почему — почему именно я должен за это расплачиваться?

Ш-ш-ш, солдат!

Гипсовая тень поднесла палец к губам.

— Гессенский дурень, — шепнула Луна. — Ты задолжал, но мы ещё посчитаемся. Я всё исправлю. Просто скажи «да» и сделай мне шаг навстречу.

Да? Нет?

Может быть?

— Нет! — не веря себе, выпалил Хаген.

В ужасе расширив глаза — и бледное, как мел, отражение, скорчилось над ним, повторяя то, что против воли выплетало сознание, пока острая тень скальпеля устремилась к тени живого тела, бросал он в окружающий мрак, столь глубокий, что в нём больше не было человека:

— Нет. Нет. Нет!

***

За стеной вдарило. И опять сотряслись лампы, с потолка посыпалась пыль, задребезжали кюветы, и тонкий, крикливый голос из коридора завёл своё: «нет-нет-нет!» Сведя разлетающиеся полы — лопнула пуговица, — она опрометью выскочила в коридор.

И увидела алый свет, настоящее зарево.

Начало шестого, восток пробуждался туго. Но во дворе, преодолевая зловещее эхо, истошно выли гудки, билось открытое пламя — это полыхал грузовик. Вокруг суетились солдаты и санитары; в скоплении зевак она заметила главврача — адский свет бликовал у него на лысине.

— Русские?

— Прусские, — передразнил её насмешливый голос. — Если бы. Свои же, засранцы. Прямой наводкой…

— А Клейнер — туземный вождь.

Она прикусила язык, но за спиной услышали — хохотнули. Бетчера она знала прекрасно, при нём можно было не сдерживаться, но вот второй — сутулый, не первой молодости лейтенант — производил двойственное впечатление. Светлая поросль над верхней губой топорщилась как пакля. Говоря с кем-то, он смотрел ниже глаз — пристально и весьма неприятно.

Вот и сейчас. Она всплеснула руками: «А чего вы хотите?» — и заспешила по коридору, уставленному койками, унимая начало паники и что-то шепча. Сквозь колотьё в сердце — в закопченном огрызке стекла вздымались руки, похожие на ветки, и головы, обмотанные бинтами, шары безумных снеговиков. «Бидоны?» — она взвизгнула; чёрное лоснящееся лицо засунулось сквозь форточку, повертело белками и выскочило обратно.

— Марта?

Её ухватили за локоть. Что-то костлявое, храпя, взрезало темноту, в белом куколе сморщенный, в каплях лоб — это оказалась сестра Гловач:

— Живо! Вниз…

Внизу они торопливо пробились сквозь беспорядочную людскую воронку и налегли на дверь бельевой. Воды всё равно не было, оставалось надеяться на прочность кирпичных стен и ветер, отдувающий пламя в сторону ворот.

Бетчер, перегнувшись, крикнул с лестницы:

— Где вы тут? Сестрички?

— Здесь, — пепел щекотнул ноздрю и она чихнула, думая при этом об асептике, о зольной куче под кустом роз, о том, что от санитара тянет сырым жаром, а следующий удар придется прямо на крышу, нет, так нельзя думать, не об этом, о хоре, о мебели, но не о молниях, попадающих в дымоход притяжением страха, нет-нет, никакого ст-стха-а-ах, ах…

Бетчер опять хохотнул. Или прочистил глотку — кто знает? Что до нее, то она была готова взлететь на небеса и запеть оттуда, как сестрички Эндрюс: «Буги-вуги-бой». От истерики было ровно столько же проку, как от всего другого.

Но вместо этого, она щепотно подобрала юбку и побежала наверх.

У двери в палату она опять увидела лейтенанта и ещё двоих, незнакомых, говорящих громко и требовательно. «Вот и сестра», — воскликнул один из них, но она, оглушённо махнув кистью: «Ах, чего вы хотите?» — рванула на себя дверь и оказалась внутри, в тесной и серой комнате с единственной койкой и белым узлом на ней, белым, как средоточие боли, из которого смотрели живые глаза.

— Это тот самый?

— Да.

Коротко и ясно. Заскорузлый бинт — скорлупа человеческой бабочки. Сотня разных вещей: жарящееся масло и «спэм», рвотные массы, мысль о двоюродном брате — напрыгнули на неё, и словно со стороны она увидела свои пальцы с обкусанными ногтями, щиплющие халат.

— Мы должны довезти его до станции.

— Это невозможно, — сказала она с негодованием, выплеснувшимся в горловых низких нотах. — Вы что, не видите?

— Я вижу. Но как единственный выживший…

Чудом, мог бы добавить он. Личинка, застрявшая в воздуховоде. Стальная машина, скрытая в штольнях горы Конштайн, дотянулась до всех, оставив после себя мотки выжженной проволоки и утрамбованный уголь, слепленный из разномастных костей. Они были фанатиками, о мой Бог, как и этот крошечный винтик, неименованный, но, безусловно, содержащийся в документах. Как жаль, что они уничтожены! Бесценные знания, добытые возможностью, которой больше никогда не представится…

— Может быть, заключенный.

— Нет, — как ни велико было желание согласиться, логика диктовала вывод и он озвучил то, что позже подтвердят дознаватели, журналисты, стервятники, питающиеся догоревшими фактами. — Судя по одежде, кто-то из медперсонала.

— Выйдите, — попросила она.

***

Она парит как ангел, не решаясь разбинтовать. Этот одинокий чулан (Альтенвальд?) душен и скособочен, но на обратном полюсе висят часы, и толстая стрелка трогает пять, переползает через неё и застывает, пока длинная, проворная крутится дальше. Эту стрелку зовут грамматика, зовут макс, зовут мориц, петерленц, зовут марта…

— Как его зовут?

Ангел пожимает плечом — не знает.

Огромная, как точильный круг, луна делает оборот; чёрная ведьма подходит к ангелу, щурится на человечка, распростёртого в тени ударного кратера. Гербигер ошибался насчёт вечного льда. Главное, чтобы не начал таять.

— Медперсонал, — шепчет ведьма, — skurwysyn, будь проклят, проклят!

— Да, да, — говорит Марта. Неприкрытое горе часто выглядит отвратительно, но она привыкла к грубости этой польской женщины, потерявшей сына в одной из чистеньких преисподних.

Человек в бинтовой скорлупе не имеет лица. Пламя стесало его, слизнуло веки, но пощадило глаза. Вряд ли они видят хоть что-то, слеза боится высоких температур, однако Марта чувствует его дрожь, обезумевшую дрожь погибающего животного, от которой хочется кричать. Она заставляет себя подойти ближе и говорит:

— Сейчас будет лучше.

Solus.

Ярко-алый пепельный Марс.

На шершавой палубе корабля лежать приятнее, чем на полоске толя, защищающей плечи, когда солнце накалит крышу. Ангел в полотняной косынке куда-то исчез. Но вторая подходит ближе, шепчет, что-то делает сухими, старческими руками, знакомыми с веретеном и прялкой. Уй, мама, как хочется пить! Морская соль проникает под панцирь, под крабий панцирь, как нож вскрывает консервную банку. Вода, клубясь и пенясь, заполняет расщелины.

Долговязая стрелка смотрит на без четверти шесть.

***

— Что вы делаете?

Бдительный лейтенант. От неожиданности она едва не опи́салась.

— Что?

— Готовитесь к переезду?

Она хотела бы спрыгнуть ему на голову с верстака, загруженного коробками и рухлядью, но вместо этого неуклюже сползла вниз, причём юбка задралась, обнажив ляжки. Фанни-бамп.

— Вы когда-нибудь обжигали палец?

— При чём тут…

— У него сожжено около пятидесяти процентов поверхности тела. Проникающее ранение в живот. Я ищу морфин, если у вас, конечно, не найдётся живой воды. Или волшебной палочки.

— Значит, он не жилец?

— Сами вы не жилец!

Сердито засопев, она дёрнула коробку, чуть не обрушив на пол сложную архитектуру из ящиков, но лейтенант, перехватив затрещавшую стенку, предупредил обвал. В ушах гудели призрачные моторы. Перегрузив добычу в карманы самодельного фартука, она тщательно обтёрла ладони от паутины и лишь тогда сообразила помочь.

— В «Миттельверк» выпускали Фау. Но эта лаборатория не обслуживала ни завод, ни концлагерь. Это опытный блок. Вы же понимаете, кого мы достали?

— Я не знаю, каким был этот человек. И вы не знаете.

Лейтенант искоса взглянул на маленькую, решительную женщину, от гнева растерявшую значительную часть своей миловидности. Вздохнул.

— Ну, пойдёмте.

По запруженным коридорам, чёрным от копоти, они протискивались боком, уворачиваясь от рук и расспросов. Тяжелораненые наблюдали молча. Здесь были те, кого привезли из «Доры» и большая часть пострадала при налете освободительной авиации. «Если ты процитируешь что-нибудь из Вергилия, я спрошу, почему вы бомбили бараки». Но лейтенант молчал. Наверное, всё ещё переваривал ослепительное зрелище её фанни-бамп.

***

«Solus, — думает она, завидев полуоткрытую дверь. — Sole, solus, solum. Что это означает, solus?»

И тотчас забывает об этом.

Фокус её обзора вбирает россыпь кусков, и захлебнувшаяся тишина за спиной не лучший пример, как меловые щёки Веры Гловач, игла, на которой застыла капля, и судорожная смятость постели, смятость звука, смятость лица, вкрученного внутрь себя, вопиющего о преступлении.

Что ты сделала?

Она бросается к койке, закрывая, выталкивая собой Веру.

«Что происходит?» — спрашивает лейтенант. «Skurwysyn!» — стонет женщина, пряча дрожащую руку. У ножки кровати блестит ампула, точным ударом туфли Марта пинает её в тень.

— Отойдите!

От земли поднимается холод. Он охватывает людей, замерших в оцепенении. Точно заснувших в немом и пристальном взгляде на бедную раковину, solum, приоткрывшую последние створки. Пустое от сотворения, оно ничего не видит, отравленное — оно хочет дышать! Жабры бьются и раскрываются, исторгая синеватую пену. Этот корабль тонет на суше, беззвучно подавая сигнал, который Марта слышит не ушами, но сердцем — пронзительный детский крик, запечатлевший боль и ужас всех живых существ.

— Помогите ему!

Но переборки сломаны.

Пространство чрезвычайно забито. Трюмы тянут на дно. Летучие пузырьки кислорода вбирают остаток неба, отражения слишком малы, да и чьё это отражение? Чья рука вцепилась в скользкую стену?

— Кончено?

Да…

— Да.

Рёв шторма становится глуше, затихает. Сомнительный призрак тает в аквамариновой дымке, пронизанной горстью света как бутылочное стекло. Последний вал моря поворачивает тело, уже ставшее мягким. Марта подходит к нему, берёт простыню и бережно, очень бережно накрывает до плеч.

А потом и выше.

________________________________________________________________________

[1] Spielzeugmann — марионетка

[2] "Гербигер ошибался насчет вечного льда" — отсылка к космогонической доктрине "великого австрийца" Г. Гербигера (Хёрбигера).

[3] Skurwysyn! — ублюдок! (пол.)

[4] Solus — только, единственный; solum — одинокий; sole — солнце (лат.)

Глава 40. Эпилог: Neumann

Он открывает глаза посреди яркого дня.

Яркость пестрит и множится: щебет, и голубое, и желтое перепрыгивают, перепархивают с ветки на ветку. Что-то случилось? Если бы вспомнить… Многократные ромбы движутся, повторяя узор листвы — хотя здесь нет ни листвы, ни веток, кажется, что они всё-таки есть.

Хотя спросонья впечатления могут и обмануть. Так гудит ветер. Мышцы пружинят, а белые бугры под одеялом — должно быть, колени. Хорошо иметь колени. Когда буря стегает скалы, а чайки наперебой выкликают дождь, уже накипающий на горизонте. Прорвать плёнку слабости, и устремиться вверх, взбивая буруны — бр-р-рум, в кипенно белом: бр-рум-бру-умм…

Морские черти! Право руля.

***

Но ярче всего и стремительнее — прикосновение солнца!

Для кого-то его нажатие отозвалось бы невыносимой резью. Алая сочность света проникает в окно, обливая чёрные, словно заново окрашенные ячейки решётки. Это всего лишь две кавычки, соединённые пломбой. Стреловидный клин и вертикаль, расположенная так прямо, что сперва и не понятно, где завершается чугунное литьё и начинается чужая ладонь.

— Ага! — хрипловатый голос.

Фигура у окна тонка и обрывиста. Поза создает впечатление ожидания. Но ожидания очень чуткого — стоит пружинам матраца скрипнуть, как быстрый силуэт перемещается ниже; лежащий видит лицо с непримиримым ртом и губами, плотно сжатыми от напряжения.

Он садится на край кровати.

— Больно?

Видимо, в этом слове заключён какой-то особый смысл. Проснувшийся был бы рад помочь, но тело ещё не повинуется ему в должной степени и всё, что он может — это ответить улыбкой.

И мигом — вжиг! — молния, ослепительно синим:

— Как-как? Ещё раз. А ну?

Улыбка.

— Жарко, а будет ещё жарче, — уголок рта вздёрнулся, и складка на щеке стала явнее. — Так думает каждый, но иногда ошибается…

Он прищурился.

— Как вас зовут? Меня зовут Айзек, а как твоё имя? Как зовут тебя?

— Я не знаю, — сказал проснувшийся.

Это была правда.

Наступающий день и впрямь обещал быть жарким, но пока золотистые полосы еще проникали в структуру ткани медленно, как мёд смешивается с молоком. Верхняя пуговица рубашки была расстёгнута, и кожа в отогнутом уголке напоминала печёный хлеб, слегка зачерствевший, подгорелый по краю. Мужчина сидел близко. Когда ищущие пальцы коснулись его, он не отодвинулся, только вздёрнул подбородок и прикрыл глаза, как волк, тоскливо следящий за лунным бликом.

— Ер-рунда. Но я рад, даже и так… всё равно…

Не лицо, а восклицательный знак. Тёмные стены дома местами уже раскололись — в раковых метастазах, угрюмой плесени, медленно фосфоресцирующей в темноте, а сейчас превращенной в горстку белесой пыли. Сцепленные в замок суставы так и подрагивали мелкой дрожью, пока любопытство соединяло крохотные частицы друг с другом, снимало окалину, разглаживало и сращивало то, что готово было срастись.

Ту-ру-ру-ра! Мой император, кто взял в плен моего императора?

Тик-так.

Синхронно вздрогнув, они повернули головы.

Крошечная стрелка пробивала себе путь на нахмуренном циферблате. Глянец-леденец. Затейливая вещица. Как прежде, маниакально настойчивая, почти трициклически устремленная, зацикленно равная только самой себе. И, как и прежде, бесцельная — ведь не считать же целью привычку дробить тождество на отрезки, а для чего, для чего? Для того, чтобы потом опять так же упрямо сложить: «Так! Tag-и-tag…»?

— Если ты не против, позволь называть тебя Франц.

— Франц, — повторил нулевой человек.

Он быстро учился.

В стенном проломе оглушительно громыхнуло — взлетели шторы. И точно тряпкой смахнули оцепенение.

Моментальный нырок под стол — (копошение, гайки, скрежет, дизельный генератор…) — и глядь: он уже снова воздвигся ввысь, белокурый атлант — высоченный и резкий, многократно, чрезвычайно и фантастически грубо вооружённый. Вскинул на плечо большую трубу, прищурился и сделал вспышку, улетевшую куда-то вдаль и рассыпавшуюся там миллиардом ядерных солнц.

— Вот так! Мы всё-таки не в зефирных замках.

По-мальчишечьи ухмыльнулся. Расправил плечи.

— Ну что ж, — позвал он. — Если ты готов, вставай. Вставай, Франц, лентяй! У нас много работы.

Content

Пасифик

Глава 1. Траум

Глава 2. Фабрика Человека

Глава 3. Отдел

Глава 4. Цирк

Глава 5. Центр Адаптации

Глава 6. Лаборатория «Абендштерн»

Глава 7. Кальт

Глава 8. Граница

Глава 9. Территория

Глава 10. Ложная память

Глава 11. Лидер

Глава 12. Райх: вид сверху

Глава 13. Система лояльности

Глава 14. Спарринг-партнёры

Глава 15. Ресурсы и резервы

Глава 16. Техник-исследователь

Глава 17. Весна и группенлейтер

Глава 18. Нулевой человек: теория

Глава 19. Нулевой человек: практика

Глава 20. Мастер

Глава 21. Инженер

Глава 22. Суд

Глава 23. Дорненкрон

Глава 24. Кукловоды

Глава 25. Тоте

Глава 26. Глубокий поиск

Глава 27. Письмо

Глава 28. «Макс и Мориц»

Глава 29. Гипсовый наследник

Глава 30. Джокер

Глава 31. Heiliges Land

Глава 32. Бешерунг

Глава 33. Безумные цветные сны доктора Зимы

Глава 34. Вернер

Глава 35. Воздушный корабль

Глава 36. Блицштраль

Глава 37. Вайнахтсман

Глава 38. По ступни, по щиколотки… (этого не было, никогда…)

Глава 39. Обнуление

Глава 40. Эпилог: Neumann