Ким Онсу

Планировщики

김 언수

설계자들

Перевод с корейского Ли Сан Юн и Ким Хвана под редакцией Игоря Алюкова

Copyright © 2010 by Kim Un-su

Книга издана при поддержке Корейского института литературного перевода (LTI Korea)

О заботливом отношении

Старик вышел во двор.

Рэсэн настроил оптический прицел и передернул затвор. Щелчок патрона, скользнувшего на место, прозвучал слишком громко. Рэсэн осмотрелся. Все замерло, вокруг лишь безучастные ко всему высокие, устремленные в небо пихты. Какой тихий лес! Ни птичьих трелей, ни шороха насекомых в траве. Звук выстрела в таком лесу разнесется далеко. А если на выстрел сбегутся люди? Но Рэсэн быстро сообразил, что волнуется зря. Выстрелы тут не редкость. Да и кто полезет в такую чащу лишь для того, чтобы узнать, почему стреляли? Спишут на браконьеров, охотящихся на кабана. Рэсэн бросил взгляд в сторону горы на западе. Солнце висело в одной пяди от верхушки. Время еще есть.

Старик поливал из лейки цветы на клумбе. Одним цветам он давал больше воды, другим чуть меньше. Поливал с любовью, отточенными движениями, словно проводил чайную церемонию. Иногда старик слегка покачивал головой и поводил плечами, будто танцевал, тянул руку к лепесткам. По-дружески помахивал цветам и даже улыбался им. Казалось, он ведет с ними приятную беседу. Рэсэн отрегулировал прицел, чтобы получше рассмотреть цветок, к которому обращался старик. Вполне обычный цветок, много раз такой видел, название только забыл. Рэсэн попытался вспомнить, какие растения цветут в октябре. Космея, цинния, златоцвет… Однако ни одно название не подходило цветку, что сейчас смотрел на него в перекрестии прицела. Интересно, почему в памяти не сохранилось его название? Рэсэн прищурился, старательно перебирая ботанические термины, но тут же тряхнул головой. Какая разница, что это за цветок?

С дальней стороны двора к старику медленно брел черный пес, подошел, потерся головой о бедро. По виду чистокровный мастиф. Собаки этой породы сопровождали Цезаря в его военных походах на Британию. Мастифы помогали римлянам охотиться на диких лошадей и львов. Старик погладил пса по голове, тот завилял хвостом, принялся мотаться вокруг хозяина, мешая поливать цветы, тогда старик подобрал сдутый футбольный мяч и швырнул в угол двора. Размахивая хвостом, пес кинулся за мячом, а старик снова взялся за лейку. Возобновил общение с цветами, покачивал рукой, что-то говорил. Вернулся пес с мячом. Старик бросил мяч в другую сторону, дальше, чем первый раз. Пес потрусил за игрушкой. Когда-то собаки этой породы охотились на львов, а теперь ведут себя как глупые дворняги. Но этот старик и эта собака подходили друг дружке. Снова и снова они повторяли одно и то же, и им явно не надоедало. Похоже, этой парочке нравилась такая незатейливая игра.

Закончив поливать цветы, старик распрямился и улыбнулся, довольный. Внезапно он посмотрел на склон горы, будто догадывался, что там притаился Рэсэн. Он улыбался прямо в перекрестие прицела. Знает ли он, что солнца ему осталось не более чем на одну пядь? Знает ли он, что умрет прежде, чем солнце спрячется за гору? А может, потому и улыбается, что знает? Или он все-таки не улыбается? Улыбка на лице старика была какая-то застывшая, точно на традиционной маске Хахве[1]. Есть люди с такими лицами. И никто никогда не понимает, что человек прячет за этой улыбкой. Даже когда человек грустит или злится, улыбка не сходит с такого лица.

Не нажать ли на спусковой крючок прямо сейчас? Тогда он наверняка успеет вернуться в город до полуночи. Наполнит ванну горячей водой и будет нежиться, пить пиво из банки, пока хмель не ударит в голову. И можно включить проигрыватель, поставить пластинку “Битлз” и наслаждаться, строя под музыку планы, обдумывая, куда вложить деньги, которые скоро поступят на его счет. Ведь на этом можно и остановиться, покончить с этой работой, начать другую жизнь. Открыть, например, пиццерию рядом с женской гимназией или завести лоток с сахарной ватой в парке. Рэсэн представил, как раздает детям воздушные шарики и сахарную вату, а затем сладко дремлет, сморенный солнцем. Действительно, почему бы не жить вот так? Наверное, чудесная жизнь. Впрочем, о будущем он подумает после того, как выстрелит. Старик пока жив, и деньги на счет пока не поступили.

Тень от горы быстро ползла вниз. Если уж нажимать на спусковой крючок, то прямо сейчас. Старик уже закончил поливать цветник и вот-вот скроется в доме. Если промедлить, то дело осложнится. Чего тут еще размышлять? Сейчас. И потом спуститься с горы.

Старик улыбался, а черная собака трусила к нему, держа в зубах спущенный мяч. В центре перекрестья возникло четкое лицо старика. На лбу три глубокие морщины, над правой бровью бородавка, на левой щеке пигментные пятна. Рэсэн перевел прицел на грудь старика, туда, где находится сердце, которое сейчас пробьет пуля. Белый свитер старика, похоже, связан вручную, явно не фабричный. Этот свитер вот-вот пропитается кровью. Стоит только легонько нажать на спусковой крючок, и ударник разобьет капсюль патрона калибра 7,62, порох взорвется и пуля, проскользнув по нарезам, закрутится в стволе, набирая скорость, и устремится в сердце старика. У патронов калибра 7,62 большая начальная скорость пули и хорошая разрушительная сила, поэтому пуля пройдет сквозь тело, превратит внутренние органы старика в месиво и вылетит, пробив дырку в спине, из которой начнут вываливаться внутренности. Рэсэн представил картину, и ему показалось, что на теле поднялись все волосы. Он всегда испытывал странное чувство, когда кто-то находился на грани жизни и смерти и судьба человека зависела от движения его пальца. Сейчас. Нажать на спусковой крючок. Но Рэсэн почему-то не выстрелил и опустил винтовку.

– Сейчас не то время, – пробормотал он.

Он не мог объяснить, почему не то время. Каждому делу обязательно соответствует определенное время. Например, в этот час хорошо съесть мороженое, а в тот – поцеловаться. Может, звучит и смешно, но, наверное, есть правильный момент и для того, чтобы нажать на спусковой крючок, и правильный момент для того, чтобы пуля пронзила сердце. Почему бы и нет? Если бы Рэсэну повезло с таким моментом и пуля полетела бы прямо в сердце старика, все получилось бы как надо. Конечно, это не значит, что он ждет именно такого идеального шанса. Возможно, удачный момент вообще никогда не наступит. Но даже если удача вдруг привалит, он может не понять, что пришло то самое правильное время, и момент будет упущен. Рэсэн понял, что сейчас ему попросту не хочется стрелять. Он не знал почему, но вот так уж получилось. Рэсэн положил оружие на землю и закурил. Тень от горы наползала на дом старика.

Когда опустились сумерки, старик и собака скрылись в доме. Судя по оставшимся темными окнам, электричества там не было. Замерцал огонек свечи, однако разглядеть через оптический прицел, что происходит в доме, Рэсэн толком не мог. Видел лишь, как на стене из красного кирпича мелькают огромные тени старика и собаки. Из позиции, которую занимал Рэсэн, попасть в старика теперь нельзя, если только тот не подойдет к окну со свечой в руке.

Солнце скрылось за горой, и лес тут же окутала темнота. Луна еще не взошла, вокруг не было видно ни зги. Лишь в доме старика мерцал слабый свет. Ночь плотно окутала лес тяжелой влажной завесой. Рэсэн спросил себя, почему он все сидит в этой кромешной темноте и не может ни на что решиться. Ладно, подождет рассвета. Да, так будет лучше. Станет светло, вот тогда и выстрелит. Выпустит пулю, как делал много раз, словно выстрелит по деревянной мишени, и истории конец. Рэсэн сунул окурок в карман и забрался в палатку. Заняться было нечем – какие занятия могут быть в таком месте? – поэтому он достал печенье, съел, потом залез в спальный мешок, накрылся с головой и тут же уснул.

Проснулся Рэсэн часа через два. Его разбудил громкий шелест. Кто-то уверенно двигался по траве прямо к палатке. Звуки были тяжелые. Землю явно топтали несколько существ. Вот они вломились в кусты. Рэсэн не мог взять в толк, кто может издавать такие звуки. Кабан? Рысь? Он передернул затвор и направил ствол в темноту, навстречу опасности. Нажимать на спусковой крючок еще нельзя. Бывает, солдаты-наемники, сидящие в засаде, стреляют в темноту, не убедившись, что к ним приближается именно враг. Все из-за страха. А потом оказывается, что жертвой стал олень или полицейская собака, а то и собрат по оружию, заблудившийся во время патрулирования. И позже эти наемники, здоровенные парни в татуировках, рыдают, точно маленькие дети, над трупом убитого ими солдата и скулят перед начальством: “Я не видел другого выхода, вот и выстрелил”. Да, возможно, выхода и впрямь не было. Эти мускулистые здоровяки прежде ведь не сталкивались с надвигающимся на них, наводящим страх неведомым, вот и оставалось только что палить во тьму. Рэсэн же спокойно ждал, пока, к его изумлению, из темноты не вынырнули старик и черная собака.

– Что ты здесь делаешь? – спросил старик.

Однако, ситуация. Мишень сама подходит и спрашивает, почему он до сих пор не выстрелил в нее. Просто смех!

– Это я вас хочу спросить, что вы здесь делаете. Я чуть было не выстрелил, – ответил слегка взвинченный Рэсэн.

– Чуть не выстрелил? Надо же! Вор обвиняет хозяина, которого обокрал! Эта земля – моя собственность. Вот и выходит, что ты явился в чужой дом и устроился на ночлег.

Старик проговорил это с улыбкой. Снисходительной улыбкой. Несмотря на необычность ситуации, волнения не чувствовалось. Чего не скажешь о растерявшемся Рэсэне.

– Я думал, это дикий зверь. Как тут не испугаться?

– Так ты охотник? – Старик посмотрел на винтовку.

– Да.

– Старая модель винтовки Драгунова. Думал, такие только в военных музеях остались. Так что, нынче охотятся с оружием времен Вьетнамской войны?

– Лишь бы зверя убить, а уж каким оружием, неважно, – ответил Рэсэн спокойно.

– Да, лишь бы убить зверя. Какая разница чем – зубочисткой или палочками для еды, да? – рассмеялся старик.

Черный пес смирно стоял рядом с хозяином. Он был намного крупнее, чем представлялось Рэсэну, когда он наблюдал за зверем через оптический прицел. Сейчас пес смотрелся куда внушительнее, чем днем, когда носился за сдутым футбольным мячом.

– Хорошая собака, – сменил тему Рэсэн.

Старик посмотрел на пса, погладил по голове.

– Хороший. Это он тебя нашел. Вот только старый уже.

Черный пес не сводил глаз с Рэсэна. Он не рычал и не выказывал враждебности, но и симпатий к Рэсэну тоже, очевидно, не питал. Старик легонько потрепал собаку по голове.

– Если уж ты собрался ночевать тут, то не лучше ли отдохнуть в моем доме? Зачем лежать в холодной палатке и мокнуть от росы?

– Спасибо за приглашение, но мне не хочется доставлять вам неудобства, – сказал Рэсэн.

– Никаких неудобств.

И старик двинулся вниз по склону. Черный пес потрусил следом. По невидимой во тьме тропинке старик шел очень уверенно даже без фонарика. Рэсэн не сразу смог решить, как ему поступить. Оружие взведено, мишень в пяти метрах. Рэсэн смотрел на спину старика, мелькавшую в темноте. Через минуту он закинул винтовку на плечо и последовал за ним.

В доме было тепло. Горел огонь в камине, встроенном в стену из красного кирпича. Из обстановки был лишь чуточку потертый ковер перед камином да маленький журнальный столик. На камине – фотографии в рамках. На снимках старик сидел или стоял в центре группы людей, замерших вокруг него с напряженными улыбками, которые словно говорили, что людям выпала большая честь фотографироваться со стариком. И никаких семейных фотографий.

– Да вы уже и огонь развели, – проговорил Рэсэн.

– Старые люди вечно мерзнут. По-моему, никогда еще мне не было так холодно, как в этом году.

Старик подбросил поленья в камин, прибив языки пламени. Рэсэн снял винтовку с плеча и неловко поставил рядом с дверью. Старик бросил взгляд на оружие.

– Вообще-то, октябрь на дворе. Разве сейчас охота не запрещена, нет?

Последнее слово прозвучало слегка игриво. С самого начала старик обращался к Рэсэну на “ты”, будто давно с ним знаком. Однако Рэсэна его фамильярность не коробила.

– Если соблюдать все эти законы, можно остаться голодным, – ответил Рэсэн.

– Ну да. Все законы соблюдать не стоит. Их только дураки соблюдают.

Старик сказал это тихо, себе под нос. Он пошуровал кочергой в камине, и пламя тут же разгорелось. Подброшенные поленья уже занялись, огонь набросился на них с удвоенной силой.

– У меня есть чай и кой-чего покрепче. Что будешь пить? – спросил старик.

– Пожалуй, я предпочту чай, – ответил Рэсэн.

– Замерз, наверное. Может, лучше покрепче, согреешься?

– Во время охоты не пью. К тому же пить перед сном в лесу опасно, недолго замерзнуть.

– Ну, тогда сегодня ты можешь себе позволить. В моем доме от холода не умрешь. – И старик улыбнулся.

Он принес из кухни два жестяных стакана и бутылку виски. Затем щипцами осторожно взял чайник за ручку, вытащил из камина и аккуратно разлил кипяток по стаканам. Каждое его движение было выверенным, четким. Когда черный чай заварился, старик передал стакан Рэсэну, а в свой плеснул виски.

– Если замерз, всегда хорошо добавить в чай виски. А до рассвета ты ведь все едино не выйдешь на охоту.

– Разве виски добавляют в черный чай? – спросил Рэсэн.

– А почему нет? Никто не запрещает.

И старик подмигнул ему. Рэсэн отметил, что черты лица у старика благородные, наверняка в молодые годы был красив. Правильные черты и доброжелательное выражение. Прежде лицо было, конечно, живее и выразительнее, зато с возрастом обрело мягкость. Рэсэн протянул свой жестяной стакан, и старик плеснул ему виски. От чая поднялся приятный дух. Старый пес, до того сидевший в углу комнаты, встал, не спеша подошел к столу и улегся у ног Рэсэна.

– Ты хороший человек.

– Что?

– Видишь, ты понравился Санте. Старые собаки всегда чуют хороших людей. – И старик глазами указал на тихо лежащую собаку.

Теперь Рэсэн мог рассмотреть пса вблизи. Несмотря на устрашающие размеры, у Санты были необыкновенно добрые глаза.

– Может, он так решил по глупости? – возразил Рэсэн.

– Да неужели? – Бросив косой взгляд на гостя, старик отхлебнул из стакана.

Рэсэн тоже попробовал.

– Приятный вкус!

– Неожиданный, да? Виски можно добавлять и в кофе, но в чай лучше. И тело хорошо согревает, и душу смягчает. Такое ощущение, будто обнимаешь красивую женщину. – Старик по-детски хихикнул.

– Да что вы такое говорите. Разве можно черный чай, пусть даже сдобренный виски, сравнить с женщиной? По мне, так красивая женщина гораздо лучше, – сказал Рэсэн.

Старик кивнул:

– Ладно, согласен. Как бы чай ни был хорош, с доброй женщиной ему не сравниться.

– Но все равно очень вкусно. Такой чай запомнится надолго.

– В черном чае имперский дух. Оттого у него такой приятный сладковатый вкус. Такую нежную сладость дают чему угодно смерть, убийства, жестокие убийства, много жестоких убийств.

– Интересная у вас логика.

– Кстати, на ужин у меня картошка и свинина. Будешь?

– С удовольствием, – согласился Рэсэн.

Старик вышел из дома и вскоре вернулся с куском копченого мяса вида весьма непривлекательного и несколькими картофелинами. Черное мясо было каким-то грязным, будто припорошенным пылью, кое-где торчала щетина. Казалось, от него и тухлятинкой пованивает. Старик обвалял мясо в золе, насадил на шампур и подвесил над огнем. Затем пошурудил кочергой в камине и положил в угли картошку.

– Не самый аппетитный способ готовить, – заметил Рэсэн.

– Мне однажды довелось побывать в Перу, там я и научился этому способу у местных индейцев. Возможно, выглядит и не очень приятно, но вкус у мяса получается отменный.

– Понятно. Значит, не надо судить о вкусе по виду. Раз уж это рецепт индейцев, то мясо наверняка получается восхитительным.

– Я только на днях понял, – ответил старик с легкой улыбкой, – что общего между мной и перуанским индейцем.

– И что же?

– Ни у меня, ни у индейца нет холодильника.

Старик время от времени то переворачивал мясо, то длинной кочергой тыкал в картошку, проверяя ее готовность. Огонь освещал его лукаво-серьезное лицо. Слышалось бормотание: “Поскольку пришел дорогой гость, то и ты, картошечка, должна хорошо испечься, чтобы гостю вкусно было”. Пока мясо поджаривалось, старик допил чай, налил себе виски и предложил гостю. Рэсэн протянул свой стакан. Виски обдирал горло и, добравшись до пустого желудка, возвращался терпким послевкусием. Алкоголь приятно разливался по телу, расслабляя и согревая. Ситуация, в которой он оказался, представилась Рэсэну до смешного нереальной: у камина за приятной беседой сидят объект убийства и убийца. Старик продолжал поворачивать вертел с мясом, и аппетитный запах плыл по комнате. Черный пес, принюхавшись, встал и подошел к камину, но из-за жара не решился подобраться к мясу поближе и жалобно заскулил. Боится огня.

– Тихо, Санта. Получишь и ты свою долю, не волнуйся, – сказал старик, поглаживая собаку по холке.

– Пса зовут Санта?

– Да, мы с ним познакомились на Рождество. Он тогда потерял хозяина, а я – ногу. – Старик приподнял левую штанину и показал протез. – Он спас меня, тащил по снегу почти пять километров.

– Наверное, судьба вас свела.

– Санта – самый прекрасный подарок, который я когда-либо получал на Рождество! – Старик потрепал собаку по голове.

– Вид у него устрашающий, но, судя по всему, характер спокойный…

– Он не всегда был таким. Прежде бросался на людей, да так, что приходилось сажать его на цепь. Но со временем утихомирился. Все еще не могу к этому привыкнуть… Наверное, животные меняются, когда долго живут с человеком.

Мясной дух дразнил, щекотал ноздри. Старик проверил, со всех ли сторон прожарился кусок, и снял вертел с огня. Затем ножом с зубцами разрезал мясо на три толстых ломтя, положил один Рэсэну, другой – себе, третий отдал Санте. Рэсэн соскреб золу и откусил солидный кусок.

– Необычно. Совсем не напоминает свинину.

– Правда, вкусно?

– Вкусно. А соли у вас нет?

– Соли нет.

– Как вы обходитесь без холодильника, без соли? Не каждый смог бы так жить. А перуанские индейцы тоже мясо едят без соли?

– Да нет. У меня была соль. Просто закончилась, – сказал старик смущенно.

– А вы охотитесь?

– Да, раньше охотился. Но нынче уже нет. Где-то месяц назад нашел в лесу угодившего в капкан кабана. Браконьеры здесь промышляют. Зверь был еще жив. Посмотрел я, как тяжело он дышит, и задумался, что же мне с ним делать. Добить или подождать, пока сам сдохнет? Выходило так: если ждать его смерти, то ответственность за это ляжет на браконьеров, если же добью сам, то, значит, я хочу поживиться чужим мясом. Что бы ты выбрал на моем месте? – Старик как-то странно улыбнулся, нельзя было понять, что у него на уме.

Рэсэн повертел в руках жестяной стакан, выпил.

– Не знаю даже. Разве это так важно, кто убил кабана?

Старик молчал, о чем-то думая. Через какое-то время снова заговорил:

– Да, действительно. Теперь и я так считаю: не столь важно, кто его убил. В любом случае мы сейчас с тобой едим вкусное кабанье мяско. Ну прямо как индейцы.

Старик громко засмеялся. Рэсэн поддержал его. Шутка вышла не особо смешной, но старик все хохотал, и Рэсэн, заразившись его смехом, тоже долго не мог остановиться.

Видимо, хозяину дома стало совсем хорошо. Он налил Рэсэну виски до самых краев, наполнил и свой стакан. Они чокнулись и выпили. Старик взял кочергу и достал из золы пару картофелин. Откусил от одной и сказал:

– Хорошо испеклась! – И передал другую Рэсэну.

Тот очистил картошку от золы, попробовал и подтвердил:

– И правда, испеклась превосходно!

– Зимой я только картошку и ем. Зимой нет ничего лучше доброй картошечки, – проговорил старик.

– Как увижу картошку, так сразу вспоминаю одного человека, – неожиданно сказал Рэсэн, раскрасневшийся от тепла и виски.

– Я уже понимаю, что он бедный, этот человек.

– Да, бедный.

– Он жив или уже мертв?

– Мертв. В свое время я служил в Африке, и вот как-то среди ночи нас внезапно подняли по тревоге. Мы сели в грузовик, приехали на место и увидели, что боевик из террористической группы, сбежавший из плена, взял в заложницы старуху. Боевик тот был совсем мальчишка, лет четырнадцати-пятнадцати. Взвинченный до предела, сам не свой от паники, но особой опасности для нас не представлял. Старуха все что-то говорила и говорила ему, а он одной рукой держал автомат, уткнув ствол ей в голову, другой же торопливо запихивал в рот картошку. Мы понимали, что ничего опасного не произойдет. Однако по рации передали приказ уничтожить его. Через несколько секунд кто-то нажал на спусковой крючок. Мы подбежали к пареньку и увидели, что пуля разнесла ему половину головы, обнажилась глотка, забитая картошкой, которую он не успел проглотить.

– Бедный! Наверное, очень голодный был.

– Я смотрел на разнесенный череп африканского мальчика, на его глотку, забитую картошкой, и думал: “Ну что стоило подождать с выстрелом хотя бы секунд десять? Тогда, может, он успел бы проглотить картошку до того, как умереть”. Меня иногда посещают такие вот странные мысли.

– А что изменилось бы, если этот бедный африканский мальчик успел бы проглотить картошку?

– Да ничего не изменилось бы. Но все равно вид картошки, застрявшей в глотке убитого, был ужасен. Это так на меня подействовало, что я долго не мог прийти в себя. – Рэсэн позволил эмоциям слегка прорваться в голосе.

Старик допил виски, взял кочергу и принялся копаться в золе. В углу очага он нашел одну картофелину и предложил ее Рэсэну. Тот несколько секунд смотрел на нее рассеянно, затем вежливо отказался. Лицо старика выразило некоторое замешательство, и он бросил картошку назад в камин.

– У меня есть еще одна бутылка виски. Будешь?

Подумав, Рэсэн ответил, что не откажется.

Старик принес из кухни бутылку и налил обоим. Некоторое время они молча пили, глядя, как в камине горят дрова. От виски Рэсэн впал в странное, почти ирреальное состояние. Старик молчал и смотрел на огонь.

– Огонь прекрасен, – сказал вдруг Рэсэн.

– Пепел еще прекраснее, хотя мало кто это понимает. – Старик повертел в руке стакан, не отводя взгляда от пламени. Он слегка нахмурился, будто вспомнил нечто интересное. – Мой дед был китобоем. Ходил в море с гарпуном. Это было задолго до того, как запретили охотиться на китов. Дед родился в северной провинции Хамгёндо, откуда до моря далеко, однако в один прекрасный день он пришел в приморский городок Чансэнпхо и стал классным китобоем. Однажды он отправился на промысел, и так получилось, что кит затянул его глубоко в море. А дело было так: дед храбро воткнул гарпун в спину кашалота, но, к несчастью, зацепился ногой за трос гарпуна и свалился в море. Кашалоты бывают огромные, и они не из тех, кто запросто позволит человеку идти на них с корявым ручным гарпуном на маленьком китобойном суденышке времен японского правления. Говорят, встречаются самцы-кашалоты длиной в восемнадцать метров и весом до шести десятков тонн. Только представь себе: шестьдесят тонн – это же пятнадцать взрослых африканских слонов! Я бы на месте моего деда не захотел трогать такую махину, даже если бы это был просто резиновый шар. Да что тут говорить! Однако мой дед взял да и воткнул гарпун в спину этого зверюги.

– И чем все закончилось? – спросил Рэсэн.

– Бедой, конечно. Дед свалился с носа лодки в море, и от удара у него на миг помутилось сознание. Такое бывает у боксеров, когда они пропускают удар снизу в челюсть, состояние это называют “грогги”. Так вот, дед как раз и впал в это состояние, а рассерженный кит потащил его в самую глубину темного моря. Он устремился ко дну с безумной скоростью, и когда дед пришел в себя, то первое, что увидел, был мерцающий синий свет. Это светились плавники кашалота. Дед забыл, что находится под водой, и только завороженно смотрел на кита, на сияние вокруг плавников. Он мне рассказывал, что картина была величественной и прекрасной: в ночном море плывет огромный кит, а его синие плавники грациозно изгибаются. Как-то раз, решив просветить дедушку, у которого от тех воспоминаний каждый раз на глаза наворачивались слезы, я ему по-дружески сказал, что кит вовсе не относится к светящимся животным, поэтому плавники его не могут излучать синий свет. Так он швырнул мне в голову ночной горшок. Смешно! Вот таким темпераментным был мой дед. Он всякому встречному рассказывал об этом ките. Я сказал, что люди не верят ему, и все из-за этих плавников, якобы излучавших синий свет. А дед ответил мне: “Все, что болтают люди о китах, – вранье. Нахватались они всякой ерунды из книг. Но ведь киты живут не в книгах, а в море”. Ну вот. В общем, моего деда кашалот утащил глубоко в море, и в какой-то момент дед снова потерял сознание.

Старик налил в стакан виски до половины, отпил и продолжил:

– Когда дед открыл глаза, в ночном небе сияла полная луна, а в ушах у него раздавался плеск волн. Дед решил, что ему повезло и его вынесло на маленький риф. Но это был не риф, а голова кашалота. Невозможно поверить, да? Приподнявшись, дед смотрел на плавающие буи и на кашалота, у которого из спины торчал гарпун, а из раны лилась кровь в море, окрашивая воду в красный цвет. А кит поддерживал его! Дед подумал, неужели он на самом деле видит эту фантастическую картину? Разве такое бывает? Кажется, я где-то слышал, что киты поднимают на поверхность воды своих раненых сородичей или новорожденных детенышей, давая им дышать. Однако вот в чем дело. Этот кашалот так долго поддерживал не своего соплеменника, не маленького кита и даже не морского котика или глупого пингвина, а человека, да еще того, кто вонзил гарпун ему в спину. Честно говоря, я не могу понять почему.

– Да, такое невозможно понять. Было бы нормально, если бы он, наоборот, разодрал его в клочья, – сказал Рэсэн, глотнув из стакана.

– Придя в сознание, дед несколько часов лежал на голове кашалота. Было не очень-то удобно, но что ему оставалось? Круглая луна обливала нежным светом волны ночного моря, качавшие раненого кашалота, из которого вытекло никак не меньше десятка ведер крови, а на кашалоте лежал человек, угодивший в совершенно безвыходную ситуацию. Дед мне говорил, что, глядя на красную воду, освещенную луной, он чувствовал себя виноватым перед кашалотом. Впрочем, наверное, “виноватый” – совсем не то слово. Он хотел вытащить гарпун из спины кашалота, но не смог. Гарпун-то в тело входит легко, а вот назад его вытащить совсем нелегко. Это как неправильно прожитая жизнь: что прожито, то не воротишь. Дед смог лишь достать нож, который всегда носил на поясе, и перерезать трос от гарпуна. Освободившись от троса, кашалот ушел под воду, но тут же вынырнул и большим черным глазом уставился на жалкого человечишку, который умудрился запутаться в тросе от собственного гарпуна и барахтался в воде, уцепившись за буй, суетливо мельтешил руками и ногами. Как рассказывал дед, кашалот подплыл почти вплотную и спокойно смотрел на него. Наивный и любопытный взгляд кита словно говорил: “Надо же! Как такой маленький и неумелый червячок посмел воткнуть в меня гарпун? Он заслуживает похвалы”. И кит игриво ткнул носом деда, точно предупреждая: “Послушай, малыш. Не слишком ли серьезную игру ты затеял? Нельзя малышам играть в такие опасные игры”. И хотя крови из кита вытекло немало, он словно не держал зла на деда, словно простил ему воткнутый гарпун. Прошли годы, но каждый раз, рассказывая о встрече с китом, дед в этом месте непременно хлопал себя по колену и громко восклицал: “Не зря же он такой большой! У него и душа большая оказалась! Не то что у нас, мелких тварей!” В общем, всю ночь дед и кит качались на воде. Кит не покидал его, пока на горизонте не появились смутные очертания китобойного судна, проверявшего буи в поисках деда. И только когда судно приблизилось, кашалот, словно прощаясь с человеком, описал дугу вокруг буя и медленно ушел в пучину, в самую глубину моря. В спине у него так и остался торчать гарпун, на котором было вырезано имя моего деда. Невероятная история, правда?

– Невероятная, – согласился Рэсэн.

– Пережив смертельный страх в море, дед вернулся домой и, должно быть, засомневался в том, что ему надо продолжать гарпунить китов. И сказал он моей бабушке: “Я вот что думаю. Не оставить ли мне эту работу?” Моя бабушка, нежная и терпеливая, обняла мужа и сказала, что если он не хочет ловить китов, то может не ловить их. Дед обнял бабушку и зарыдал, как ребенок: “Я испугался. Я так испугался”. После этого он действительно какое-то время не выходил в море, но его почти детская боязнь китобойного промысла продлилась недолго. Может, он просто заставил себя не бояться, ведь жизнь была тяжелой, на его шее сидела голодная орава, а он с детства знал только одно дело – китобоить, потому как ничему другому не учился. Чем, если не гарпуном, он мог прокормить детишек, сидящих с разинутыми ртами, как воробышки, просящие червяка? Дед вернулся на китобойное судно и до самой пенсии, пока ему не исполнилось семьдесят лет, бросал гарпун во всех китов, которых встречал в Японском море. И вот что интересно, в 1959 году во время охоты дед снова встретился со своим давним знакомым, кашалотом. Это случилось ровно через тридцать лет после того чудесного спасения. Из спины кашалота по-прежнему торчал гарпун, изъеденный ржавчиной, однако кит плавал свободно и величественно, словно гарпун всегда был частью его тела. Кстати, говорят, что киты могут долго жить с таким гарпуном. Во все времена, с тех пор как люди стали охотиться на китов, такое иногда происходило. В девятнадцатом веке вроде бы поймали кита с гарпуном восемнадцатого века. Но вернемся к нашему кашалоту. Так вот, увидев китобоев, этот кит с гарпуном, напоминающим перископ, не уплыл, а, наоборот, неторопливо приблизился к судну, на котором находился дед. Он медленно описал круг вокруг судна. Казалось, кит говорит: “Привет, дружище! Сколько лет, сколько зим! Ужасно рад снова увидеть тебя! Но что это? Ты до сих пор убиваешь китов? И не стыдно тебе?”

Старик захохотал.

– Ваш дед, наверное, почувствовал себя неловко, – сказал Рэсэн.

– Если бы только неловко! Моряки были свидетелями, как дед, увидев кашалота, вдруг упал на колени и громко зарыдал. Рыдал он долго. А затем закричал: “Кит, прости меня! Я виноват перед тобой. Тебе, должно быть, очень тяжело таскать в спине гарпун. Попрощавшись с тобой, я хотел бросить эту проклятую работу. Но ведь ты живешь в море и знать не знаешь, как в наши дни нелегко жить на земле. У меня до сих пор нет своего дома, скитаемся мы по чужим углам. А ты знаешь, сколько жрут мои дети? Ты знаешь, сколько денег уходит на то, чтобы прокормить всю эту ораву? Тяжкая жизнь заставила меня снова взяться за гарпун. Прости меня. Когда мы с тобой встретимся еще раз, давай выпьем вместе. Выпивку принесу я, а ты раздобудь гигантского кальмара. Одного хватит, ведь он гигантский. Поджарим его, и хватит на десять ящиков водки. Кит, прости меня за гарпун, что я воткнул в тебя. Я плохой человек. Пожалуйста, прости меня”. И дед снова зарыдал.

– Он что, и правда такое кричал киту? – спросил Рэсэн.

– Говорят, такое и кричал.

– Каким интересным человеком был ваш дед.

– Да, интересным. А главное, с того дня он бросил охотиться на китов и уехал из приморского городка Чансэнпхо. Отправился в Сеул и каждый день пил горькую. Видимо, кошки скребли у него на душе. И в море не выйти, и на родину уже не вернуться, потому что вдоль границы по 38-й параллели натянули колючую проволоку. Единственное, что оставалось, так это рассказывать всем о ките, и дед не унимался и все повторял и повторял одно и то же, но никто не хотел слушать надоевшую историю. Однако он рассказывал не только чтобы похвалиться, каким храбрым он был охотником. Дед верил, что люди должны жить, как киты. По его мнению, люди сделались малодушными и хитрыми, как крысы, не осталось в них стремлений к возвышенному, грандиозному и прекрасному. Великаны покинули Землю.

Старик отсалютовал стаканом и выпил. Рэсэн плеснул себе виски в пустой стакан и тоже сделал глоток.

– На старости лет, – снова заговорил старик, – деду поставили диагноз – рак печени в последней стадии. Иного и ждать не приходилось, он ведь как стал моряком в пятнадцать лет, так до восьмидесяти одного года каждый божий день вливал в себя водку. Однако, вернувшись от врача, он тут же вновь запил, словно забыл про диагноз. Однажды он собрал всех своих детей и заявил: “В больницу я не пойду. Ведь киты умирают свободными, когда наступает их последний час”. И действительно, к врачам он больше не обращался. Прошло около месяца, и вот однажды он, аккуратно одетый, вышел из дома и поехал в Чансэнпхо, к морю. Как рассказывали моряки, в городке дед взял напрокат маленькую лодку и, загрузив в нее десять ящиков водки, погреб в сторону горизонта. Скоро лодка исчезла из виду. На берег дед не вернулся, и его тело так и не нашли. Вероятно, он все-таки доплыл до места, где пахло кашалотом. Если они встретились, то, наверное, за долгожданной беседой уговорили все десять ящиков водки. Если же не встретились, то дед, видно, носился по морю и пил в одиночку, пока не умер. Уж он точно был способен на такое.

– Какой драматичный конец!

– И какая достойная смерть. Я считаю так: настоящий мужчина должен выбрать для себя такую смерть, уйти в другой мир как подобает. На это способен лишь тот, кто достойно прожил свою жизнь, принял все удары судьбы. К сожалению, я не из подобных людей. Жил я как слизняк, поэтому не имею права на достойную смерть.

Старик горько улыбнулся. Рэсэн молчал, не зная, что сказать. На лице старика было написано искреннее разочарование, и Рэсэну захотелось как-то утешить его, но он и в самом деле не знал, какие подобрать слова. Старик до краев наполнил свой жестяной стакан и выпил. Затем они молча сидели, подливая друг другу виски и опустошая стаканы. Если огонь в очаге начинал угасать, Рэсэн подбрасывал дрова. Языки пламени лизали полено, оно с треском вспыхивало, яростно разгоралось до красных углей и потихоньку седело, обращаясь в белую золу, а мужчины молча пили виски.

– Что-то я сегодня разболтался без нужды. А ведь люди говорят, что чем старше ты, тем чаще надо держать рот закрытым, а кошелек – открытым.

– А мне очень понравилась наша беседа.

Старик взял бутылку и встряхнул. На дне еще оставалось немного. Он прикинул, хватит ли на двоих, и спросил:

– Ничего, если я допью?

– Конечно.

Старик вылил остатки в свой стакан и выпил.

– На сегодня довольно, пора спать. Что-то я разошелся, слишком заболтал уставшего человека.

– Да что вы! Благодаря вашему рассказу вечер прошел замечательно.

Старик лег первым справа от камина. Санта степенно подошел, улегся рядом с хозяином. Рэсэн примостился слева от очага. На противоположной стене из красного кирпича наложились друг на друга тени двух мужчин и старой собаки. Рэсэн посмотрел на свою винтовку, прислоненную к стене у двери.

– Утром позавтракаешь и пойдешь себе. А то на голодный желудок непросто охотиться.

Предложение старика Рэсэн принял после некоторого замешательства:

– Хорошо.

В тишине громко потрескивали дрова в камине, тяжело сопел старый пес. Старик больше ничего не сказал. Рэсэн долго лежал, вслушиваясь в дыхание старика и собаки, а потом все же уснул. И сон его был спокоен.

Проснувшись, он увидел, что старик готовит завтрак. Еда оказалась незатейливой: суп из соевой пасты с картошкой, кимчхи из дайкона и вареный рис. За столом старик ничего не сказал. Они молча поели. Закончив, Рэсэн торопливо поднялся. Когда он собирался уже выйти из дома, старик протянул узелок из холщового платка, куда положил шесть вареных картофелин. Рэсэн взял и почтительно поклонился. Картошка была теплой.

Когда Рэсэн добрался до своей палатки на сопке, старик поливал цветы на клумбах. Поливал с любовью, очень аккуратно, словно проводил чайную церемонию. И, как накануне, беседовал с цветами и деревьями, приветствовал их взмахом руки. Рэсэн немного сдвинул регулировку прицела. Казавшиеся знакомыми цветы под увеличительной линзой сделались отчетливыми и тут же размылись. Он так и не узнал, как называются эти цветы. Жаль, что не спросил у старика.

Да, хороший сад. В нем равнодушно стояли две хурмы, на клумбах тихо дожидались своей поры цветы. Старый пес Санта подошел к хозяину и потерся о его ногу лбом. Старик потрепал его по голове. Эти два старца хорошо подходили друг другу. Старик бросил спущенный футбольный мяч в конец сада. Пес кинулся за ним. А старик снова повернулся к цветам. Интересно, что он говорит им? Присмотревшись, Рэсэн заметил, что старик немного прихрамывает на левую ногу. Надо было вчера за выпивкой узнать, как он повредил ее. Хотя теперь уже все равно, знает он об этом или нет. Вернулся Санта с мячом в зубах. В этот раз старик забросил мяч еще дальше. Старый пес – видно, сегодня он был в хорошем настроении – снова помчался за мячом. Похоже, старик полил все цветы, потому что он поставил лейку на землю и радостно улыбнулся. Действительно ли он улыбается? Улыбается ли сейчас его лицо, похожее на традиционную маску Хахве? Рэсэн навел перекрестье прицела в точку на груди старика и нажал на спусковой крючок.

Бах!

Ахиллесова пята

Рэсэна нашли в мусорном ящике. Возможно, он там и родился.

Немолодой уже человек по кличке Енотовидная Собака (назовем его для краткости Енотом) двадцать семь лет исполнял роль приемного отца, он любил подтрунивать над Рэсэном и, стоило выпить, рассказывал историю его появления на свет.

– А ведь тебя нашли в мусорном баке перед женским монастырем. Другими словами, этот мусорный бак и есть твоя мать. Конечно, о таком можно только сожалеть. Впрочем, если и есть что-то хорошее в этом, то лишь одно: мусорка монахинь все-таки будет почище, чем другие мусорки.

Но Рэсэна не очень волновали эти подколки. Он считал, что лучше уж родиться в чистом мусорном баке, чем у родителей, которые выбросили своего ребенка на помойку.

До четырех лет Рэсэн жил в приюте при женском монастыре, а затем на правах приемыша обосновался в библиотеке Енота. Рос бы мальчик в приюте, где божья благодать подобна лучам весеннего солнца, даруемым небесами, и где кроткие монахини искренне заботятся о детях, тогда, может, жизнь его сложилась бы совсем иначе. Но Рэсэн вырос в библиотеке Енота, куда заглядывали лишь убийцы да охотники за человеческими жизнями. Для каждого человека на свете его трагедия, если уж ей суждено случиться, начинается с того места, куда его занесла судьба. Так растения не могут выбирать место, откуда они должны пробиться из земли. Вот и Рэсэн был слишком мал, чтобы покинуть яму, где ему пришлось пустить корни.

В свой восьмой день рождения Рэсэн, устроившись в глубоком деревянном кресле-качалке, читал “Илиаду” Гомера. Парис, придурковатый правитель Трои, как раз натягивал тетиву, целясь в пятку Ахиллеса – героя, которого Рэсэн успел полюбить. Как известно, это самый напряженный момент в мифе, и мальчик, увлеченный историей, не заметил Енота, уже несколько минут стоявшего за его спиной и не сводившего с него глаз. Лицо Енота было перекошено от злости.

– Кто тебя научил читать?

Енот не отдал Рэсэна в школу. На вопрос, заданный однажды мальчиком: “Почему я не хожу в школу, как другие дети?” – приемный отец с холодной усмешкой ответил: “Потому что никакие школы для жизни не нужны”. Замечание было вполне по делу. Рэсэн никогда не бывал в заведении, что зовется школой, однако, дожив до тридцати одного года, ни разу не испытал из-за этого хоть какого-то неудобства. Неудобство? Да о каких неудобствах вообще речь? И все же Енот, кажется, удивился, обнаружив, что мальчик, ни дня не ходивший в школу, читает. А если выразиться точнее, сам факт, что ребенок умеет читать, похоже, вызвал у него чувство, будто его предали.

Рэсэн не ответил, лишь пристально посмотрел на Енота. И тот раздельно проговорил – особым своим, низким и тяжелым голосом, сочащимся угрозой:

– Я спрашиваю. Кто. Тебя. Научил. Читать.

Голос был столь грозен, словно Енот немедленно сцапает человека, научившего Рэсэна читать, и безжалостно разделается с ним. Дрожащим тонким голоском мальчик ответил, что его никто не учил. Скорчив страшную гримасу, Енот продолжал глядеть на него с таким видом, словно ушам своим не верил, и Рэсэн поспешно объяснил, что научился читать сам, рассматривая книжки с картинками. Енот хлестнул мальчика по щеке.

С трудом сдерживая рыдания, Рэсэн сказал, что это чистая правда, что он сам научился читать по книжкам с картинками. И он не обманывал. Среди собранных Енотом двухсот тысяч книг, стоящих плотно друг к другу на полках в темной библиотеке, Рэсэн нашел и книги, которые можно было разглядывать (это были адаптированные комиксы о черных рабах в Америке, дешевые журналы для взрослых, невзрачные брошюрки с жирафами или носорогами), и, сопоставляя буквы и картинки, постепенно постиг письменный язык. Рэсэн указал на стопку книг, что он сложил в углу кабинета. Прихрамывая, Енот заковылял к указанному месту и просмотрел одну за другой все книжки. На его лице было написано удивление: “Невероятно! Как в моей библиотеке могло оказаться столь низкое чтиво?” Енот вернулся и, все так же подозрительно глядя на Рэсэна, вырвал из его рук книгу в твердом переплете. Затем некоторое время он смотрел то на мальчика, то на “Илиаду” и наконец изрек:

– Если читать книги, то жизнь твоя будет полна позора и страха. И что? Ты все равно намерен их читать?

Рэсэн не понял смысла этих слов и потому лишь растерянно смотрел на Енота. А что ему оставалось? Что это такое – жизнь, полная позора и страха? Разве способен восьмилетний ребенок понять, о какой жизни идет речь? Отличить, вкусная или невкусная еда на столе, или помнить, как из сэндвича вывалились колечки лука, пустяк, для стороннего взгляда ничего не значащий, но для тебя важное происшествие, – вот и все, что дано ребенку в этом возрасте. Поэтому слова Енота прозвучали для Рэсэна не как предложение выбора, а как угроза, а то и проклятие или заклинание. Словно обращение Всевышнего к Адаму и Еве: “Если вкусите плоды с этого запретного дерева, то будете изгнаны из рая. Так вы все равно их вкусите?” Рэсэну было страшно. Он не понимал, что означает этот выбор. Однако Енот все пристальнее смотрел на него, будто ждал ответа. Будешь есть яблоко или не будешь есть?

Наконец мальчик поднял голову и, сжав кулаки, спокойно и решительно сказал:

– Я буду читать. Верните мне мою книгу.

Енот долго не сводил глаз с восьмилетнего ребенка, который стоял перед ним, стиснув зубы и с трудом сдерживая слезы, а затем отдал мальчику книгу.

Рэсэн потребовал вернуть книгу не потому, что желание дочитать историю было столь уж сильным, и не потому, что ему захотелось переупрямить Енота. Просто его заинтриговала жизнь, полная позора и страха.

Только после того, как Енот ушел, Рэсэн скорчился в кресле-качалке и дал волю слезам. Он плакал и смотрел на лабиринт из стеллажей, снизу до самого потолка заставленных неизвестно по какому принципу отобранными книгами, годами собиравшими пыль, на дверь в кабинет Енота, где окно выходило на северо-восток, из-за чего в комнату рано пробиралась тьма и воздух там был всегда сухой. Рэсэн размышлял, почему новость о том, что он умеет читать, так разозлила Енота. Он не мог этого понять ни тогда, думая о человеке, большую часть своей жизни просидевшего в затхлом кабинете при библиотеке и читавшего, ни сейчас, пусть ему уже и тридцать один год. А восьмилетним ребенком он воспринял случившееся как подлость, сравнимую разве что с поступком человека, набившего карманы конфетами и пытающегося вытащить изо рта ближнего одну-единственную жалкую карамельку.

Старый скряга! Чтоб тебя понос до смерти пробрал!

Рэсэн послал Еноту проклятие и вытер остатки слез. А затем снова открыл книгу. Как он мог не открыть ее? Чтение стало для него уже не просто увлечением. Для восьмилетнего мальчика отныне это было нечто особенное, завоеванное право – через угрозы и проклятие грядущей жизни, полной позора и страха. Рэсэн принялся читать, как Парис, этот придурковатый правитель Трои, натягивает тетиву, а стрела, эта проклятая стрела, покинув лук, летит в его любимого героя Ахиллеса и вонзается точнехонько в пятку. Мальчик ожидал, что герой легко вытащит стрелу, помчится к Парису и пронзит копьем сердце врага, однако Ахиллес умирал, истекая кровью, на холме Гиссарлык, и Рэсэн, прочитав эти строки, задрожал всем телом. Случилось то, чего не должно было случиться. Разве возможно такое? Как может погибнуть сын Бога? Герой бессмертен, его нельзя убить ни копьем, ни стрелой, а он погибает, как последний дурак, от руки болвана Париса, а все из-за того, что не смог защитить свое единственно уязвимое место, размером-то меньше ладони. Рэсэн перечитывал и перечитывал сцену гибели Ахиллеса. Но предложения, в котором говорилось бы, что герой ожил, так и не обнаружил.

О небо! Ахиллес и в самом деле погиб от стрелы, пущенной придурковатым Парисом!

В полной растерянности сидел Рэсэн в кресле, пока тьма окончательно не накрыла библиотеку. У него не было сил ни закричать, ни даже пошевелиться. Деревянное кресло жалобно поскрипывало под ним. Стеллажи погрузились во мрак, на коленях сухими листьями шелестели страницы раскрытой книги. Достаточно было протянуть руку и нащупать выключатель, но Рэсэн и не подумал зажечь лампу. Он сидел в темноте и дрожал, точно малыш, которого швырнули в пещеру, кишащую всякими гадами. Какая нелепая смерть. Ахиллесу всего-то и нужно было закрыть левую ногу с единственным, но смертельно уязвимым местом на пятке, а он вместо этого напялил доспехи на тело, которому и защита-то не требовалась. Вот же безмозглый дурак! Даже восьмилетний ребенок додумался бы! Рэсэна потрясло, что Ахиллес не догадался защитить единственное свое уязвимое место, он не мог простить своему герою столь глупую смерть.

Он беззвучно плакал в темноте. В этой библиотеке на каждой странице каждой из бесчисленных книг, которые он прочтет когда-нибудь, живут люди, истинные герои, – и все эти смелые мужчины, и прекрасные женщины, и все, кто прошел через невзгоды, превозмог отчаяние и достиг своей цели, погибают от стрелы, пущенной каким-нибудь придурком, и только потому, что не смогли они защитить свое единственное крошечное уязвимое место. Рэсэну не верилось, что жизнь может быть настолько подлой. Пусть ты достиг высот, пусть твое тело бессмертно, пусть ты вершил великие дела, пусть, – но однажды жизнь повернет так, что из-за ничтожной ошибки ты исчезнешь с лица земли в один миг.

От ощущения недоверия к самой жизни Рэсэн поежился. Однажды и я попадусь в расставленные повсюду капканы несчастья, подумал он. Однажды несчастья навалятся на мою хрупкую жизнь и разрушат ее, и ко мне пристанет назойливый липкий страх, который будет невозможно содрать с себя. Рэсэн погружался в странную, причудливую уверенность, что как бы ни старался он держать все под контролем, как бы ни пытался не упустить ни единой мелочи, все равно однажды мир его развалится на куски. Печаль, скорбь и пустота качали его на своих волнах. Тем вечером Рэсэн долго-долго сидел в библиотеке. Слезы все текли по лицу, пока сон не сморил его прямо в кресле-качалке.

Крематорий для домашних животных

В последние дни хоть подыхай от безделья. Вообще нет никакой стоящей работы. Вот каждый день только собак и сжигаю, ничего другого не остается.

Мохнатый бросил на землю недокуренную сигарету. Он весил больше ста килограммов, поэтому брюки, когда он сидел на корточках, натянулись на толстом заде столь туго, что, казалось, вот-вот треснут по швам. Не ответив, Рэсэн вытащил из кармана рабочие перчатки и надел. Мохнатый распрямил массивное тело, отряхнул брюки.

– Говорю же, и сейчас встречаются недоумки, закапывающие труп в лесу. Совсем спятили, да? Ладно, приспичило убить человека, но отправить его на тот свет следует аккуратно, как подобает. Разве можно в наш век закапывать труп в лесу, а? Сейчас даже собаку в лесу не хоронят. Стоит экскаватору ковырнуть раз-другой, как из-под земли трупы так и лезут, один за другим, один за другим. Ничего святого не осталось, совсем ничего. Какой из тебя киллер, если ты пырнул кого-то ножом и был таков? Ты не киллер, а бандюган. К тому же нынче закопать труп в лесу не так-то и легко. Вон в прошлый раз парни из Инчхона поперлись на сопку с чемоданищем, так все разом и попались.

– Попались?

– А то. Если трое мужиков лезут на сопку с лопатами в руках, да еще тащат с собой огроменный чемодан, то ясно зачем. Что подумают деревенские, увидев их? Что недоумки в ночь-полночь удумали перевалить через сопку и пробраться на ту сторону границы? Совсем дурачье, да? Вот я и толкую: не закапывай труп в лесу, лучше обратись в крематорий Мохнатого. Безопасно, чистенько, да и окружающей среде никакого вреда нет. А вот поди ж ты: дела совсем не идут, хоть ты тресни.

Мохнатый, болтая, натянул перчатки. Он не умел держать рот закрытым. Но болтовня этого неповоротливого толстяка была сродни болтовне Винни-Пуха, раздражения она не вызывала. Наверное, потому, что Мохнатый и в остальном походил на этого мультяшного медведя. Или, наоборот, Пух походил на него. У Мохнатого свое предприятие – он сжигает убитых. Легальная сторона у его бизнеса тоже имеется – кремирует трупы домашних питомцев. Сует в печь дохлых кошек и собак. И тайком – мертвецов из людского рода. Интересно, почему у человека, сжигающего трупы, столь располагающее к себе лицо?

– Бывает же такое на свете! Недавно явилась сюда парочка, игуану притащили. Говорят, что зовут этого гада то ли Эндрю, то ли Андрюша какой-то. Что за имя такое для игуаны – Эндрю? Ведь полно всяких хороших имен. Возьми хоть Яльмани или Поппи, чтоб легко было звать. Чем плохо? Ну так вот, подохла игуана, и эта молодая парочка просто убивается. Обнялись и причитают: “Андрюша, прости, мы так виноваты! Андрюша, прости, мы не кормили тебя по расписанию. Андрюша, мы так плохо с тобой обошлись”. В общем, и имечко это дебильное, и видок их придурковатый, все было так… А я стою перед ними, и так жалко мне их вдруг стало, просто до смерти жалко.

Мохнатый все болтал и болтал. Слушая вполуха очередную историю, Рэсэн открыл дверь сарая и спросил:

– Какую тележку брать?

Заглянув внутрь, Мохнатый ткнул пальцем в одну из тележек, сгрудившихся посередке сарая.

– Вот эту?

Мохнатый покивал:

– Да-да, сгодится. Не теленка же перевозить. А машину ты где оставил?

– У леса.

– А что так далеко? Знаешь, как ухайдакаемся тащить оттуда?

Мохнатый покатил тележку, переваливаясь с боку на бок. Ленивая и оптимистичная походка. Рэсэн всегда завидовал этой его походке, не выдававшей ни корысти, ни тревог. Мохнатый не жадничает. И не суетится бездумно из-за того, что у него тут творятся всякие дела. Он просто управляет своим маленьким крематорием, зарабатывает на жизнь. Сжигая трупы, Мохнатый растит двух дочек. Старшая уже и в университет поступила.

– Меньше буду есть – дольше продержусь на этой работе.

Не бывало такого, чтобы он брался за заказ, который был ему не по душе, только из-за того, что срочно потребовались деньги. И за очень выгодные заказы тоже не хватался. Потому на этом помойном дне, где средняя продолжительность жизни человека слишком коротка, Мохнатый держался уже много лет.

Рэсэн открыл багажник. Увидев два черных мешка, Мохнатый спросил удивленно:

– Почему два? От Енота я слышал, что будет один.

– Человек и собака.

– Здесь собака? – спросил Мохнатый, указывая на мешок поменьше.

– Нет, человек. Собака в большом.

– Что это за псина такая – побольше человека?

Как будто не поверив Рэсэну, Мохнатый раскрыл мешок. Внутри лежал старый Санта. Между зубцами разошедшейся молнии проглянул длинный собачий язык.

– Мать твою до печенок! Чего только нынче не тащат. А собаку-то нахрена прикончил? За яйца тебя цапнула, что ли?

– Просто показалась мне слишком старой, чтобы найти себе нового хозяина, – спокойно ответил Рэсэн.

– Вы, господин, без нужды в чужие дела суетесь. Давайте не о собаке думать, а о наших с вами делах беспокоиться. Сейчас наша судьба складывается так, что не до переживаний о псинах, – с чувством сказал Мохнатый.

Закрыв молнию, Рэсэн на мгновение замер. И правда, почему он убил пса? В полной растерянности пес стоял подле лежавшего на земле старика. Рэсэн, в спину которого светило солнце, смотрел на собаку. А старый пес смотрел на него. В помутневших карих глазах немало пожившего пса отражалось солнце. Пес не зарычал на Рэсэна, не набросился. Он лишь удивлялся неподвижности хозяина. Рэсэн все смотрел на собаку, слишком она стара, чтобы привыкать к новой жизни. Оседлав верхушку горы, осеннее солнце заливало нежным светом мир вокруг.

– Теперь в этом тихом прекрасном лесу нет того, кто станет кормить тебя. И ты слишком старый, чтобы рыскать по сопкам в поисках еды. Понимаешь, о чем я?

Пес лишь растерянно смотрел на человека грустными глазами. Рэсэн потрепал старого пса по холке. Вскинул винтовку и выстрелил ему в голову.

– Старик, а такой тяжелый, – пропыхтел Мохнатый, пытаясь приподнять мешок.

– Говорю же, собака это. Старик в другом мешке, – раздраженно сказал Рэсэн.

Мохнатый помотал головой, признавая, что вечно он все путает.

– А, ну и тяжела скотина эта мудистая!

Погрузив мешок в тележку, Мохнатый привычно осмотрелся вокруг. В два часа ночи окрестности крематория были погружены в тишину. Если подумать, то по-другому и быть не могло. Никто не заявляется в ночи кремировать своего питомца.

Перегрузив мешки с трупами в печь, Мохнатый открыл газовый клапан, поджег. Как только огонь ворвался в камеру, черные полиэтиленовые мешки в одну секунду скукожились, точно старая кожа слезла со змеи. Полиэтилен расплавился, открыв тела старика и собаки. Старик лежал на спине, а собака, примостившись рядом, положила голову на живот хозяина. Жар заполнил камеру, сухожилия натянулись, и тела дернулись. От этой картины – старик словно пытался за что-то ухватиться в этом мире – всколыхнулась в Рэсэне какая-то внезапная жалость. Однако тут же исчезла. Через два часа от старика останется лишь пыль. А пыль в этом мире есть только пыль.

Рэсэн безучастно смотрел на скрюченный труп старика. Во времена, когда страной правили военные, старик был генералом. Составлял для властей расстрельные списки, а затем являлся в библиотеку к Еноту и на деньги налогоплательщиков заказывал убийства политиков. А сейчас и сам угодил в этот список. Иначе и быть не могло. Хорошие времена рано или поздно, но заканчиваются, и ради самосохранения слабеющая власть вынуждена избавляться от потенциальной угрозы, пусть даже эфемерной. Потому что однажды время опишет круг и ударит в незащищенное место.

Когда Рэсэну было одиннадцать, в Собачьей библиотеке появился старик в военной форме. Мундир его производил впечатление. Подойдя к мальчику, старик спросил:

– Что читаешь?

– Софокла.

– Интересно?

– У меня нет отца, поэтому мне некого попросить разъяснить.

– А где твой отец?

– В мусорном ящике у женского монастыря.

Генерал, на фуражке которого сверкали две звезды, улыбнулся и потрепал Рэсэна по голове. С того дня прошло более двадцати лет. Мальчик все помнил, а вот старик вряд ли сохранил в памяти ту мимолетную встречу с мальчиком, читающим Софокла.

Рэсэн достал сигарету. Мохнатый поднес ему огонь и закурил сам. Вместе с табачным дымом Мохнатый выдал свист. Вышел вперевалку из крематория, чтобы еще раз проверить, нет ли кого поблизости. Рэсэн все смотрел на трупы старика и собаки, соединившиеся в огне в одну горящую груду костей.

Многие из тупоголовых заблуждаются, думая, что совершили идеальное убийство, если самолично сожгли труп. Прихватив канистру бензина, едут они на безлюдный пустырь. Однако, вопреки ожиданию, мертвое тело не желает сгорать дотла. Если поджечь мертвеца, на пустыре останется огромный кусок горелого мяса, распространяющий вокруг себя зловоние. И по этому куску мяса криминалисты, изучив зубы и кости, смогут определить возраст, пол, рост, внешность сожженного человека. Чтобы уничтожить труп без следа, нужно поместить его в герметичную печь и более двух часов сжигать при температуре выше тысячи трехсот градусов. А такой температуры достичь можно лишь в печи крематория, в печи для обжига керамики, для производства древесного угля или в металлургической домне. Вот поэтому Мохнатый со своим крематорием для домашних животных и процветает. После сжигания оставшиеся кости нужно раздробить на мелкие осколки. Всего по трем частям тазобедренной кости криминалисты способны определить возраст, пол, рост, а то и способ убийства. Кроме того, нужно разобраться с пеплом и зубами. Из измельченных в пудру костей можно добыть достаточно сведений, дающих ключ к разгадке, а зубы даже пройдя огонь сохраняют информацию о человеке. Зубы следует разбить молотком и для спокойствия растолочь в пыль. Только в таком случае будет невозможно узнать об этой смерти.

Рэсэн достал новую сигарету, закурил и посмотрел на часы. Десять минут третьего. С делами покончит и вернется домой лишь под утро. Шею и плечи вдруг свело от усталости. Ночь в дороге, ночь в доме старика и ночь на предприятии Мохнатого. Третью ночь он проводит не дома. У кошек, наверное, закончился весь корм… Рэсэн подумал о двух сиамских кошках, сидящих голодными в темной комнате… Одной он дал имя Пюпитр, а второй – Лампа. Удивительно, но животные соответствовали данным им именам. Пюпитр обожала играть с листами бумаги, а Лампа, любившая смотреть в окно, всегда сидела на подоконнике, слегка вытянув шею и силуэтом напоминая настольную лампу.

Вернулся Мохнатый – с бутылкой водки и котелком картошки, сваренной в мундире. Он протянул картофелину Рэсэну. Надо же – снова картошка. Дар старика – шесть картофелин – все еще лежит в машине. Рэсэн был голоден, но отказался.

– Не хочешь? Картошка аж из провинции Канвондо, вкуснятина.

Мохнатый мотнул головой, не понимая, как можно отказываться от подобного деликатеса, и запихал в рот картофелину целиком. Прожевав, вылил в себя половину небольшой бутылки.

– Недавно сжег директора Кима, – сообщил он, довольно отирая рот.

– Директора Кима из Пхучжу?

– Его самого, из Артели мясников.

– Чьих рук дело?

– Вроде как Тухо с вьетнамскими парнями провернул все. В последнее время на вьетнамцев ух какой спрос. Уж больно дешевы, собаки. Да если бы только на вьетнамцев. И китайцы при делах. И перебежчики из Северной Кореи, и выпускники школ спецназа, даже филиппинцы не скучают. Представляешь, иные берут всего пятьсот тысяч[2] вон за то, чтобы убить человека. Нынче киллеру – ссаки блошиные цена. Вот все и стараются как могут. А что до директора Кима, так я, глядючи, как этот господин гундливый выебывается, давно уже думал, что недолго ему осталось.

Рэсэн выпустил длинную струю дыма. Мохнатому нет резона переживать за киллеров, получающих ссаки блошиные в качестве гонорара. Неважно, кто убивает, вьетнамцы или филиппинцы, – чем больше трупов, тем ему выгоднее. Просто болтает, и настроение ему Рэсэн не собирался портить. Мохнатый сжевал еще одну картошку, глотнул водки. Потом заговорил снова:

– А знаешь, тут одно необычное дело замутузилось. После того как тело директора Кима сгорело, я вдруг глянь, а в пепле блестит чевой-то, бусинки какие-то. Думаю, что там за мутотень такая? Глянул, а это рингселы[3]. Бусинок этих размером с соевое зернышко я нашел аж тринадцать штук, представляешь?

– Ну что за чушь! С чего бы вдруг из тела директора Кима вышли рингселы? – Рэсэн и не подумал скрыть недоверие.

– Да я зуб даю! Показать? – Лицо Мохнатого налилось обидой.

– Не надо. – Рэсэн махнул рукой – мол, надоела ему болтовня.

– Говорю ж, правда взаправдашняя. И мне не верилось. Помнишь, какая кликуха была у этого господина? Директор Окей. Потому как он все без разбору греб себе под жопу. Уж как он хапал все, что видел, как из кожи лез вон, лишь бы выгоды не упустить! Так и кончил. Но как из этого гнилого тела могут выйти рингселы, как… Мать твою до селезенок! Да еще целых тринадцать штук! Я-то думал, что рингселы выходят из человека достойного, постигшего истину, подавившего желания, воздержанного во всем. А тут получается, что эти бусинки – просто как счастливый лотерейный билет.

– Это и в самом деле рингселы? – спросил Рэсэн недоверчиво.

– Говорю ж, самые что ни на есть взаправдашние! – закричал Мохнатый и передернул мощными плечами для пущей убедительности. – Я показал их монаху Хечхо из монастыря Вольчонам, так он долго-долго рассматривал, стоял и смотрел, вот так заложив руки за спину. А потом, видно, жадность его обуяла, говорит – а продай мне.

– Зачем монаху Хечхо понадобились рингселы директора Кима?

– А потому что пиздоглист этот до девок слабость имеет, в азартные игры не дурак деньги все спустить, а уж водку жрет кажный день так, что за ушами трещит. Да к тому же и жаден не в меру, поганец мухоебистый. И вечно беспокоится, что люди будут шептаться, если после его кремации рингселов не найдут. А так бы он их заглотил перед смертью, и после его сожжения с десяток бусинок в пепле гарантированы, ловко, да?

Рэсэн рассмеялся. Мохнатый запихал в рот картофелину и запил водкой. Видно было, что ему неловко есть в одиночку, он снова протянул картошку Рэсэну. Тот смотрел на картофелину в мясистой ладони Мохнатого, и вдруг ему вспомнились и цветы, и старый пес, и мясо кабана на вертеле в камине, и картошка, укрытая золой, и рассказы старика. Поскольку пришел дорогой гость, то и ты, картошечка, должна хорошо испечься, чтобы гостю вкусно было. В ушах зазвучал монотонный тихий голос старика. Рэсэн подумал, что это от одиночества старик разговаривал со всем, что его окружало. Так же одинока жизнь зимних деревьев, которые стряхнули с себя все листья, и остались у них только голые ветки, похожие на сетку кровеносных сосудов в организме человека.

Мохнатый все еще протягивал ему картофелину. Неожиданно Рэсэн ощутил зверский голод, он взял картошку и откусил. Он жевал и молча смотрел на огонь в печи. В тлеющих, подернутых дымом костях уже нельзя было различить, кому они принадлежат, старику или собаке.

– Ну что, вкуснятина?

– Вкуснятина, – согласился Рэсэн.

– Да, кстати. А чего так дорого-то в университете учиться? Ты знаешь, моя старшенькая в университет поступила. Учеба и жилье для нее, комната отдельная, мне в пять трупов вышли. Но где взять-то пять трупов в наши дни? То ли ситуация в экономике такая, что убивать стали меньше, то ли мир в праведность впадает, уж не знаю. И в самом деле, жизнь сейчас совсем не та, что в старые добрые времена. И как в этих условиях выживать таким, как я?

Мохнатый скривился, показывая, как тошно ему от этого впавшего в праведность мира.

– Подумай о своих дочерях-красавицах и прямо с сегодняшнего дня начни жить честно. Зарабатывай кремацией исключительно животных.

– Видишь ли, на животине-то особо не зажируешь. Прежде чем засунуть дохляка в печку, его взвешивают, и деньги платят за вес. А все эти зверушки такие мелкие, смех один. Да чего там говорить! Из прибыли надо вычесть плату за газ, налоги, выложить деньги за электричество, одно, другое, третье, и что остается? Хотел бы я жить в такое время, когда люди будут держать жирафов или слонов. Вот тогда я точно богачом заделаюсь.

Мохнатый встряхнул бутылку и вылил в рот остатки водки. Потянулся. На лице его было написано, насколько опротивела ему такая жизнь.

– Может, продать? – спросил он неожиданно.

– Что продать?

– Забыл, что ли? Да рингселы директора Кима.

– Ну и продай. Что толку держать их, – ответил Рэсэн раздраженно.

– Этот проныра дает триста тысяч вон, но у меня такое ощущение, что зря я с ним связываюсь. Пусть эти бусинки вышли из тела Кима, грязного, как говенная половая тряпка, но все равно – это не просто камешки какие-то, а что-то такое священное.

– Да какое там священное. Ерунда все это, – сказал Рэсэн.

– Может, пятьсот стребовать с ханыги?

Рэсэн не ответил. Он устал, и настроение не располагало к обмену шутками. Он молча смотрел на огонь, а Мохнатый, конфузливо повертев в руках пустую бутылку, направился за следующей.

Из трубы поднимался белый дым. Каждый раз, когда здесь сжигался труп, Рэсэна посещали несуразные мысли о душах убитых, которые, задыхаясь от дыма, вылетают через эту трубу. Много убийц сгорело в этой печи. Это их братская, всеми забытая могила. Здесь обратились в пепел убийцы, совершившие ошибку, убийцы, попавшие под прицел полиции, вышедшие в тираж убийцы, а также убийцы, сами почему-то угодившие в список приговоренных к смерти.

Для планировщиков убийств наемники, устраняющие политических деятелей, сродни одноразовым батарейкам. И в самом деле, зачем им нужны престарелые киллеры? Для планировщиков убийцы-пенсионеры – своего рода набухшая мозоль, досадливая неприятность, хранители опасной информации, источники улик. Так что все закономерно. В этом мире никого не волнует судьба одноразовых батареек, из которых утекло электричество.

В этом крематории Рэсэн сжег своего старого друга Чу. Тот был старше его на восемь лет, но они ладили между собой. С того дня, когда он сжег друга, Рэсэн почувствовал, что в его жизни что-то начало меняться. Вдруг в один прекрасный день привычные вещи стали казаться ему незнакомыми. Вот его стол, на нем ваза, водительские права. Но ощущение, будто он видит их впервые. Это чувство отчужденности было очень неожиданным. Однажды он даже попробовал разыскать мужчину, настоящего владельца водительских прав, которыми он пользовался. Соседи рассказали, что этот человек пропал восемь лет назад, – добросердечный отец троих детей, порядочный, на жизнь зарабатывал честным трудом, высококлассный сварщик. Должно быть, по какой-то причине и он угодил в список смертников. Может, труп этого добросердечного сварщика закопан в лесу или, замурованный в бочке, покоится на дне глубокого моря. А может, его сожгли в крематории Мохнатого, кто знает. Прошло уже восемь лет, однако семья все еще ждала пропавшего отца. Возвращаясь домой, Рэсэн издевался над собой: “Вот почему твоя машина до сих пор перевозит трупы”. Пришло ощущение, что он сам живет как труп, что он превратился в зомби. Крайне непривычное чувство.

Чу не стало два года назад. Он был наемным убийцей, как и Рэсэн. Однако, в отличие от него, не входил ни в какую организацию и выполнял работу, скитаясь по разным местам. Есть у мафиози такая поговорка: самый опасный враг – это идиот, страха не ведающий. Человек, думающий, что ему терять нечего; человек, не желающий людям ничего дурного, ничего не требующий для себя; человек, чьи поступки невозможно предугадать; человек, тихо живущий по своим странным правилам и твердым убеждениям, в которые трудно поверить и которые еще труднее понять, – такой человек даже перед самой могущественной силой не испытывает никакого страха. Чу был именно таким.

Ввязавшись в противостояние с человеком, думающим, что ему нечего терять, рискуешь огрести немало проблем. И наоборот – с теми, кто боится что-то потерять, справиться легко. Такие люди – самый лакомый кусочек для планировщиков убийств. Их конец ясен как день. Они умирают, до самого своего последнего момента не желая признать, что не смогут удержать в своих руках нажитое. Чу отличался от всех. Он словно доказывал всем, что если нет у него никаких желаний, то мир, даже обладая огромной, неистовой силой, не справится с ним. Человеком он был жестким, но работу выполнял аккуратно, без каких-либо последствий, поэтому Старый Енот часто поручал ему сложные дела. Он хотел, чтобы Чу работал только на Библиотеку.

– Даже лев, покинувший свой прайд, становится добычей бездомных собак, – сказал как-то Старый Енот.

Чу бросил на старика насмешливый взгляд и ответил:

– Да я-то что? Я не собираюсь жить так долго, трясясь от страха, как вы.

Таким он был человеком.

Не входя ни в одну из группировок, Чу тем не менее трудился убийцей уже двадцать лет. Двадцать лет он выполнял грязную работу, не вникая, кто стоит за заказом – власти, корпорации или мелкие подрядчики из Артели мясников. Для киллера он продержался долго: двадцать лет – изрядный срок.

Однако четыре года назад заводная пружина Чу дала сбой. Никто не знает, почему так получилось. И даже сам Чу признался Рэсэну, что он не понимает, отчего механизм, работавший без отдыха целых двадцать лет, вдруг в одночасье вышел из строя. Чу вернулся с очередного дела, оставив в живых заказанную женщину. Это была дорогая проститутка, двадцати одного года. А вскоре газеты сообщили о самоубийстве члена парламента К., который бросился вниз с крыши, – он оказался в безвыходной ситуации из-за обвинений в коррупции и сплетен о сексуальных домогательствах к школьницам. Сомнительно, чтобы столь низкий тип, любитель малолеток, покончил с собой из соображений чести, давным-давно уже обратившейся в половую тряпку. Разумеется, планировщики первым делом подумали о Чу. А тот не собирался на этом останавливаться, он вознамерился отыскать и убить планировщиков, готовивших убийство проститутки. Однако поиски его ни к чему не привели. Не только Чу, но вообще никто во всем свете не смог вычислить планировщиков, а уж тем более подобраться к ним. В то время Чу был уже в бегах. К тому же планировщиков заботил не только контроль над убийствами, прежде всего они стремились сами остаться в тени, заготовив пути отступления на случай провала.

Мир планировщиков убийств – это огромный картель. Устранить Чу они решили вовсе не потому, что в них вдруг взбрыкнуло попранное достоинство. На этом дне таких понятий, как достоинство и самоуважение, попросту не существует. Убить Чу решили ради будущих клиентов – ради потребителя. Как и в прочих сообществах, в мире планировщиков есть свои правила и представления о дисциплине. Если правила нарушаются, то рушится рынок, а если рушится рынок, то потребители исчезают. Это должен был знать и Чу. Задумав спасти ту женщину, он этим совершил самоубийство. И все же Чу обменял свою жизнь на жизнь женщины легкого поведения, родившейся под несчастливой звездой.

Не прошло и двух месяцев, как сыскари из Артели мясников обнаружили женщину, которую Чу пожалел. Она пряталась в маленьком портовом городке. Прежде дорогая проститутка, принимавшая очень важных персон в люксах фешенебельных отелей, теперь она обслуживала матросню в вонючих номерах дешевых клоповников у порта. Если бы она не вышла на промысел на улице красных фонарей, а тихо укрылась бы себе на каком-нибудь заводе или фабрике, то, возможно, ищейкам понадобилось бы больше времени на ее поиски. Но нашли они ее быстро, в самом грязном и вонючем месте, какое только можно вообразить. Должно быть, у нее закончились деньги. Покидая Сеул, она не смогла ничего взять с собой, поэтому и одежда, и жилье вряд ли отвечали ее запросам. К тому же была зима. Если человек страдает от холода и голода, то страх его перед абстрактной угрозой притупляется. Наверное, ее посещали мысли о том, что какая разница, где умереть, здесь или там. После всего этого стоит ли говорить о ее неразумности. Ей вряд ли нравилось жить в провинциальном портовом городишке, работать дешевой проституткой, отсасывать пьяным матросам. Однако какой у нее был выбор? Достаточно было взглянуть на ее руки, чтобы все понять. Руки у нее были изящные, тонкие, красивые. Обладательница таких рук и вообразить-то не могла, каково это – по десять часов подряд закручивать ими винты, что движутся на бесконечной ленте конвейера, или в зимнем море вылавливать морскую капусту и сортировать устриц. Появись она на свет в благополучной во всех отношениях семье, наверняка стала бы пианисткой. Но родилась эта женщина в семье так себе и с пятнадцати лет зарабатывала на жизнь проституцией.

О том, что на улице красных фонарей никто долго не выдерживает, она наверняка знала. И все же вышла на нее. Нам не дано покинуть землю, на которой оставлены следы наших ног, пусть земля эта – грязь и мерзость. Кто-то не способен сбежать от нее из-за бедности или работы, которая кормит. Другие же… Мы возвращаемся в родные грязь и мерзость, ибо они привычны нам, они наша плоть и кровь. Ибо мерзость и грязь куда менее страшны, чем неведомый мир и одиночество, внутри и снаружи.

Когда поступил новый заказ от планировщика, Старый Енот вызвал в библиотеку Рэсэна. Войдя в кабинет, Рэсэн увидел, что старик изучает какие-то бумаги. Очевидно, то была информация для очередного убийства: фотография, адрес, вес объекта, сведения о работе, увлечениях и людях, с кем объект поддерживал связь. А кроме того, указания, каким именно способом умертвить или воздействовать на объект, если понадобится выбить из него какую-то информацию.

– Всего тридцать восемь килограммов. Сломай ей шею. Работа легкая, как на лягушку наступить. И такое дело заказом называют и деньги платят.

Енот говорил, не глядя на Рэсэна, небрежно толкнул к нему конверт – будто швырнул. Но разве наступить на лягушку так уж легко? Рэсэн покачал головой. Он знал эту склонность Енота к циничным шуткам, когда тому хотелось скрыть досаду. Непонятно, то ли ему было неловко от того, что нынче приходится заниматься особой двадцати одного года, да еще и весящей всего-то тридцать восемь кило, то ли была задета его честь, раз из-за упадка в отрасли приходится браться за столь дешевые заказы, не требующие особых усилий.

Рэсэн рассеянно просмотрел бумаги. Женщина на фотографии походила на солистку одной из популярных японских идол-групп. В двадцать один год она выглядела совсем как пятнадцатилетняя девчонка. Рэсэну до сих пор не приходилось убивать женщину. Не потому что он принципиально не хотел убивать женщин и детей, просто не довелось получить подобный заказ. У Рэсэна вообще не имелось никаких принципов.

Не иметь никаких принципов. Вот его единственный принцип.

– А как быть с трупом? – спросил Рэсэн.

– Само собой, сжечь в крематории Мохнатого. Или собираешься повесить на воротах Кванхвамун рядом с королевским дворцом? – раздраженно ответил Енот.

– От городка М. до крематория Мохнатого немалое расстояние. А если по дороге с трупом в багажнике наткнусь на полицейский контроль?

– Если не нажрешься до пьяных барсуков и будешь вести машину тихо, как котенок, то на кой черт полиции проверять тебя? Делать им больше нечего.

Голос его сочился насмешкой. Эту глумливую улыбку Енот натягивал в тех случаях, когда хотел скрыть обиду и злость. Рэсэн продолжал стоять перед ним с потерянным видом, и старик махнул рукой, как бы прогоняя его с глаз долой. Затем выбрался из-за стола, вытащил с полки с энциклопедическими словарями один том и положил на подставку для книг. Словно показывая, что Рэсэна для него уже не существует, Енот раскрыл книгу и принялся читать вслух. Кабинет наполнился искаженными немецкими словами – старик выучил этот язык самостоятельно. Выходя из библиотеки, Рэсэн пробормотал:

– Немцы не поняли бы ни единого слова.

Старик давно уже покупал для своей библиотеки исключительно словари. Последние десять лет Енот читал только их. “Словари – лучшие книги. Нет в них ни раздражающей чуши, ни сентиментальщины, и нравоучений никаких нет, а главное – нет этого мерзкого авторского самолюбования”. Вот почему Енот не читал никаких других книг.

Портовый городишко, в котором скрывалась женщина, был непригляден, как запаршивевшая курица. Когда-то давно, во времена японского правления, процветавший благодаря порту, через который шли поставки провианта и предметов первой необходимости в действующую армию, теперь этот городок все глубже погружался в трясину разрухи. Выглядел он так, что уже никакая сила не могла бы остановить этот упадок. Выйдя из автобуса-экспресса, Рэсэн прямиком направился на подземную стоянку автовокзала и отыскал место 2847. В самом углу парковки его ждал старый внедорожник. Рэсэн достал из кармана ключ, открыл дверь и сел в машину. Включил зажигание, на панели загорелись лампочки.

– Вот говнюк, даже не заправил!

Рэсэн зло ухмыльнулся и адресовал неведомому тупому планировщику проклятье.

Скоро он добрался до подземной стоянки дешевого мотеля. Планировщик определил место для парковки машины в третьем отсеке, рядом с запасным выходом, но там уже стоял дорогой седан. Рэсэн посмотрел на часы. Час двадцать пополудни. Кто знает, то ли владелец дорогого седана прибыл в мотель накануне ночью и пока не собирается уезжать, то ли напился с утра и сейчас пустился во все тяжкие. Ничего не оставалось, как приткнуть машину вплотную к стене. Выйдя из машины, он осмотрелся. В столь дряхлом и запущенном мотеле камеры наблюдения вряд ли есть. Рэсэн открыл багажник и достал большой чемодан и водонепроницаемый мешок.

Как и указывалось в инструкции, в мотеле за стойкой никого не было. Настенные часы показывали 13:28. Рэсэн нашел в ящике ключ с биркой “303” и направился в номер. Перед дверью он надел кожаные перчатки и только затем открыл.

Мотель был очень старый. Кровать под грязным покрывалом, с виду не стиранным никогда, на полке – остаток рулона туалетной бумаги, металлическая пепельница и восьмиугольная спичечница. Обои на стенах выцвели настолько, что невозможно было определить их цвет. Торчавший из окна кондиционер, по форме похожий на немецкий ламповый радиоприемник, выглядел как рухлядь, которую следовало выбросить еще тридцать лет назад, – казалось, включи его, и из него выскочит нечто ужасное. Между матрасом и кроватью торчал презерватив с подсохшими следами спермы и прилипшим кучерявым волосом, неведомо – женским или мужским. Тусклый свет едва пробивался из висевшего в прихожей плафона, забитого черной пылью и древними останками насекомых, и комната напоминала кадр из черно-белого триллера тридцатых годов.

– М-да, ну и мерзость.

Рэсэн поставил чемодан и кейс “Самсонайт”, с которым прибыл из Сеула, в угол комнаты и сел на край кровати. Покрывало было таким грязным, что ему чудился восторженный вопль миллионов микробов, достигших своего рая. Рэсэн вытащил сигарету, сунул в рот, достал из восьмигранной коробки спичку и зажег.

– Надо же, до сих пор еще выпускают. – Он покачал головой, глядя на коробку.

Когда часы показали ровно два часа, Рэсэн позвонил по номеру из инструкций.

– Прибыл в комнату. Номер 303.

На другом конце мужчина три секунды молчал в трубку. Доносилось только прерывистое дыхание. Затем раздались короткие гудки. Рэсэн растерянно посмотрел на телефон.

– Тоже мне, строит из себя…

Он открыл окно и, глядя в узкий кривой проулок, примыкавший к задней стороне автовокзала, выкурил еще одну сигарету. В два часа пополудни в этом месте, несмотря на скопище самого разного рода заведений, стояла тишина. Прошло еще два часа, прежде чем появилась женщина. Она вошла, бросила равнодушный взгляд на Рэсэна и сказала:

– Привет.

Это было неискреннее, высокомерное приветствие, что в порядке вещей у женщин, уверенных в своей неотразимости. На первый взгляд не старше шестнадцати лет, рост около 160 сантиметров, внешность, притягивающая взгляды проходящих мимо мужчин, легкая тень печали на лице – словно картинка с опавшими листьями гинкго на настенном календаре.

– Раздевайтесь, – сказала женщина и сама быстро скинула платье, лифчик и трусики.

Не прошло и пяти секунд, как она уже стояла перед Рэсэном обнаженная. А он в растерянности сидел на кровати и смотрел на нее. Большие груди на хрупком теле выглядели странно, вызывая образ девочки-женщины из японских порнографических комиксов. Несмотря на то что она уже давно занималась проституцией, кожа у нее была по-детски гладкой и нежной.

Точно никто не знает, что происходило в комнате члена парламента К. Однако, что бы там ни происходило, какое отношение к нему имела эта женщина? Все ее прегрешение заключалось в том, что она ублажала вялый член старого хрыча, питающего нездоровую страсть к молоденьким девочкам. К тому же она и больших денег на этом не смогла заработать. Да, старики выкладывают довольно приличные суммы, чтобы вкусить запретный плод, но большая часть денег обычно уходит сутенерам. А этой женщине была уготована еще и незавидная судьба. Хотя и несчастливая судьба – часть жизни.

– Вы не будете раздеваться? – спросила женщина, недоуменно глядя на Рэсэна.

Он все так же молча смотрел на нее. Выждав, женщина вздохнула и сказала с легким раздражением:

– Вы не могли бы побыстрее? Я, знаете ли, тороплюсь.

Лицо ее выражало презрение. Не отрывая взгляда от этого лица, Рэсэн медленно сунул руку во внутренний карман кожаного пальто. Пистолет или нож? Что нужно вытащить, чтобы женщина не заорала истошно, не сделала какую-нибудь глупость? Говорят, по статистике, нож вызывает больший ужас, чем пистолет. Странно. Ужас ведь всегда иррационален. Рэсэн решил достать пистолет. Но еще до того, как он его вытащил, взгляд женщины застыл.

– Можно мне одеться? – спросила она дрожащим голосом.

– Какой в этом смысл? – холодно сказал Рэсэн.

– Не хочется умирать раздетой.

Женщина посмотрела Рэсэну прямо в глаза. Без злости, без ненависти. Это был взгляд измученного человека, который узнал слишком много об этом мире за слишком короткое время и научился предугадывать ситуацию. Абсолютная пустота зрачка парализованных страхом глаз, уже не желающих ничего видеть.

– Раздетой ты не умрешь, – сказал Рэсэн.

Однако женщина по-прежнему стояла перед ним голая и не двигалась.

– Одевайтесь.

Фамильярное “ты” Рэсэн решил сменить на вежливые манеры.

И только после этого она принялась одеваться, подбирая с пола одежду. Руки, державшие миленькие трусики с Микки-Маусом, сильно дрожали. Когда она оделась, Рэсэн встал, взял ее за плечи и усадил на кровать. Затем закрыл дверь на ключ. Женщина достала из сумочки пачку тонких сигарет “Вирджиния”, зажала одну губами и собралась прикурить, но из-за трясущихся рук никак не могла высечь огонь. Рэсэн достал свою зажигалку и дал ей огня. Женщина слегка склонила голову в знак благодарности, глубоко затянулась и, словно тяжелый вздох, выпустила долгую струю дыма. Она пыталась держаться спокойно, как будто много раз репетировала про себя эту сцену, которая должна была когда-то разыграться, но худые плечи ходили ходуном.

– Я не хочу, чтобы на теле остались раны. Вы можете так сделать? – спросила женщина тихим голосом.

Она не умоляла о пощаде. Лишь просила убить ее, не обезображивая тело. Вдруг вспомнился Чу. Что в этой женщине заставило остановиться заводную пружину в Чу? Худое тело, пробудившее сочувствие? Ее внешность японской девчушки из порнокомикса? Печать тревоги и страдания на лице, вызвавшие жалость и угрызения совести? Нет. Все это смешно. Чу не из тех, кто из-за романтической ерунды готов запороть дело.

Рэсэн медленно повторил слова женщины. Я не хочу, чтобы на теле остались раны… Не верилось в искренность этой женщины, готовой к смерти, главное – чтобы без ран на теле. Он медленно поднял голову и как можно спокойнее сказал:

– На теле не будет ран.

На лице женщины тут же проступил страх. Словно она только сейчас поняла, зачем в углу стоит огромный чемодан. То ли от страха, то ли от нарисовавшейся в ее голове сцены с чемоданом она затряслась всем телом.

– Вот в этом чемодане вы вынесете мой труп?

Она не запиналась, но ужас в голосе был отчетлив. Рэсэн кивнул.

– И куда вы его денете? Бросите на свалке или где-нибудь в лесу?

Надо ли ей говорить? Рэсэн на минуту задумался. Нет, незачем ей знать об этом. В то же время, говори или не говори, все равно ничего не изменится.

– Ни на свалке, ни в лесу. Тело кремируют. Нелегально, разумеется.

– Значит, никто не узнает, что я умерла. И ничего похожего на похороны не будет.

Рэсэн опять кивнул. Все это время державшая себя в руках женщина разрыдалась. Разве на пороге смерти так важно знать, что станется с твоим трупом? Однако сейчас ее больше беспокоила не сама смерть, а то, как она будет выглядеть после смерти. Почему женщина в двадцать один год думает об этом? Она сжала зубы, ладонью вытерла слезы и решительно посмотрела на Рэсэна. Ее взгляд говорил: “Такому, как ты, я больше не покажу своих слез и о пощаде просить не буду”.

– Ну и как же вы убьете меня?

Впервые за пятнадцать лет киллерской жизни ему задали такой вопрос, и Рэсэн немного растерялся.

– Это вы меня спрашиваете?

– Да.

Согласно плану, следовало сломать ей шею. Свернуть тонкую шею женщине, весящей меньше тридцати восьми кило, не составляет труда. Если жертва не будет шумно сопротивляться, все закончится тихо и страдать ей почти не придется. Однако если начнет сопротивляться, то шейные позвонки могут выскочить, пробив кожу. Бывают случаи, когда шея у человека свернута, но сам он еще в сознании, и тогда приходится несколько мучительных минут душить его изо всех сил, пока не испустит дух.

– А как вы предпочли бы умереть? – Вопрос прозвучал сухо.

Рэсэн и сам почувствовал его неестественность. “Как вы хотите умереть?” Он что, официант и принимает заказ на стейк? Как вообще возможен такой диалог? Женщина опустила голову и несколько минут молчала, размышляя. Но казалось, она вовсе и не обдумывает ответ, а взвешивает решение, принятое уже давно.

– У меня есть яд, – сказала она.

У меня есть яд. До Рэсэна не сразу дошел смысл этих слов, он раздельно повторил их про себя. Женщина уже думала о самоубийстве. И решила уйти из жизни, приняв яд. Неудивительно. Если просмотреть статистику самоубийств, мужчины предпочитают застрелиться или броситься с высоты вниз, а женщины выпивают яд или вешаются. Как правило, женщины не хотят умирать покалеченными. Однако, вопреки досужим представлениям, смерть от легкодоступных химических препаратов и удобрений обычно мучительная и медленная, да и процент неудачных самоубийств достаточно высок.

– Вы же разрешите мне это? – спросила женщина, настойчиво глядя на Рэсэна.

Не желая встречаться с ней взглядом, он отвернулся. Нужно свернуть ей шею, упаковать в чемодан и отвезти в крематорий к Мохнатому. Планировщики больше всего не любят, когда киллер самовольно меняет детали проекта. И это не из-за самолюбия. Если что-то пойдет не по плану, то придется сдвигать время для тех, кто ожидает указаний в разных местах, и тогда к чертям полетит весь утвержденный проект. А если из-за этой путаницы дело провалится или кто-то наследит, что приведет к фатальным последствиям, то для уничтожения оставленных следов, возможно, придется убить еще кого-то. И на месте этого “кого-то” может оказаться сам киллер. Поэтому изменение указаний – дело не только сложное, но и опасное.

Рэсэн поднял голову и посмотрел на женщину. Она все так же не сводила с него горящих глаз. Ведь она не пощады просит. “Вы же разрешите мне это?” – кричали ее глаза. И в самом деле, разве нельзя разрешить ей это? Разве он не должен позволить ей это? Рэсэн сжал пальцами переносицу.

Если она примет яд, то даже после кремации в пепле останутся его составляющие. В машине или на одежде найдут ДНК, и тогда все эти весомые улики могут обернуться против убийцы. Однако такие повороты обычны в кино, а не в реальной жизни. Склонность планировщиков к сложным методам объясняется вовсе не их стремлением к совершенству, а желанием доказать свое превосходство. Нет разницы – сломать шею или позволить выпить яд. В любом случае тело будет предано огню, а прах осядет на дне реки.

– Что за яд у вас? – спросил Рэсэн.

Она достала что-то из сумочки. Он протянул руку. Она нерешительно отдала ему пакетик. Рэсэн слегка встряхнул полиэтиленовый кулек и рассмотрел его содержимое, повернув к окну. Порошок белого цвета был похож на цианистый калий.

– Это цианид калия? – спросил Рэсэн.

Женщина кивнула, продолжая смотреть ему в глаза.

– Вы что-нибудь знаете об этом яде?

Она покачала головой, как будто не понимала, о чем он спрашивает.

– Знаю, что точно умру, если выпью его. Разве этого недостаточно? – В ее голосе смешались вызов и раздражение.

– Где вы это купили?

– Одна знакомая достала, чтобы покончить с собой, а я украла.

Рэсэн улыбнулся. Ей эта улыбка могла показаться издевательской, но на самом деле то была улыбка почти сострадания. Рэсэн сжал губы. Он так делал всегда, если не знал, что сказать.

– Если эта знакомая купила яд по интернету или у наркодилера, то вероятность того, что это подделка, весьма велика. Тогда не оберешься головной боли от проблем. Допустим, яд настоящий, но цианид калия – это не такой уж и романтический яд, как вы думаете. И смерть от него не наступает мгновенно. Наверняка вы имели в виду яд, что глотают шпионы, чтобы в считаные секунды покончить с собой. Но это в капсулах, жидкий концентрат цианистого калия, а не порошок.

Будто отшвыривая окурок, Рэсэн бросил на пол пакетик с белым порошком. Женщина тут же упала на колени и подобрала его, как драгоценность. И посмотрела на Рэсэна, словно не веря в происходящее.

– Значит, я не могу умереть от него?

– Обычно достаточно двухсот пятидесяти миллиграммов, чтобы умереть. Однако это очень мучительная смерть. Все мышцы парализуются, внутренности каменеют, глотка и язык пересыхают, и смерть от удушья наступает не сразу, а длится от нескольких десятков минут до нескольких десятков часов. Зависит от организма, может и больше времени занять, но случается, что кто-то выживает. К тому же тело человека, умершего от цианида, – не то, на что хочется смотреть.

У женщины поникли плечи. Ее лицо выражало полное отчаяние. Она повернулась к окну, уже не плакала и не дрожала. Пустыми глазами отрешенно посмотрела в небо. Рэсэн взглянул на часы. 16:30. Мотель нужно покинуть до темноты. Как только зайдет солнце, эта улица мгновенно заполнится размалеванными проститутками, мужчинами, пьяными от водки и вожделения.

– У меня есть подходящий яд, – сказал Рэсэн и взглядом указал на черный кейс. Женщина быстро посмотрела в угол.

– Это удобный яд. От него человек не страдает так, как от цианистого калия или отравы для крыс, и его тело не будет изуродовано. Он будет выглядеть, словно просто спит. Яд относится к барбитуратам, а создал его в середине девятнадцатого века Адольф фон Байер, разрабатывая успокоительное и снотворное. Название яд получил по имени его подруги Барбары. На самом деле препарат принимают и в наши дни как успокоительное. Он успокаивает, действует как снотворное, может вызывать легкие галлюцинации. Праматерь таких современных препаратов, как барбитал и люминал. Во всем мире его применяют при эвтаназии.

Выслушав пространное объяснение Рэсэна, женщина кивнула. Лицо ее ничего не выражало.

– Если вы ответите на один вопрос, я дам вам это лекарство. И тогда вы умрете спокойно, как хотели.

Женщина подняла голову и в упор посмотрела на Рэсэна. В глазах ее читалось: “Спрашивайте, если вам нужно что-то узнать”.

– Вы помните высокого мужчину, что пришел убить вас?

Она кивнула.

– Почему этот мужчина оставил вас в живых?

Женщина немного подалась назад. Словно вспоминая Чу, она поднесла руку ко лбу. Должно быть, вновь переживала события того дня, и на лице проступали то недоумение, то ужас.

– Я не знаю. Он просто смотрел на меня с полчаса, а затем встал и ушел.

– И ничего не делал?

– Ничего не делал. Просто тихо сидел и смотрел на меня.

– Какие-то слова говорил?

– Сказал: “Не появляйся ни в одном знакомом тебе месте. Если и вправду у тебя счастливая судьба, то, может, и будешь жить”.

Рэсэн кивнул.

– Этот мужчина умер? – спросила женщина.

– Пока еще жив. Но скоро, наверное, умрет. Если попадаешь в список приговоренных, трудно остаться в живых.

– Он умрет из-за меня?

– Может быть. Но не только из-за вас.

Рэсэн посмотрел на часы. Затем бросил на женщину взгляд, означающий, что время пришло. Она никак не отреагировала. Он открыл кейс и достал пузырек. А также бутылку “Джека Дэниэлса”. Молча наблюдавшая за его действиями женщина вдруг сказала:

– Если вы тайно сожжете мой труп, то никто не узнает о моей смерти, да? А моя мама все будет ждать меня.

Рэсэн на пару мгновений застыл. Женщина плакала. Беззвучно. Хорошо, что не рыдает в голос, подумалось ему. Он ждал, когда она перестанет плакать. Может, именно этот беззвучный плач и сломал пружину внутри Чу? Рэсэн не знал ответа. Минут через пять он легко коснулся плеча женщины, давая понять, что пора. Она нервно сбросила его руку, словно говоря, что знает об этом и без него.

– Можно я напишу маме короткое письмо?

На лице Рэсэна появилось замешательство.

– Мне все равно, даже если вы не передадите его.

Глаза женщины все еще были полны слез. Рэсэн посмотрел на часы и кивнул. Она достала ручку, ежедневник и начала писать.

Мама, прости меня.

И папу, ушедшего на небо, тоже прошу простить меня.

Я хотела скопить денег, выучиться и выйти замуж, но не получилось.

Прости, что ухожу раньше тебя.

Не беспокойся за меня. То, как я ухожу, не так уж и плохо.

Моя жизнь и вправду была похожа на нищенскую судьбу.

Слеза упала на слово “небо”, и чернила растеклись. Женщина вырвала листок и протянула Рэсэну.

– Красивый почерк, – сказал он, посмотрев на письмо.

Он сам не понимал, почему произнес эти слова. Она сунула ежедневник обратно в сумочку. Он подумал, что она собирается достать носовой платок, чтобы вытереть слезы, однако она извлекла косметичку. В ее взгляде стоял вопрос: “Можете дать мне еще несколько минут?” Рэсэн приподнял ладони, показывая, что не возражает. Не меньше десяти минут она тщательно приводила в порядок свое лицо, а он все это время стоял как истукан, не сводя с нее глаз. Что это за желание такое – выглядеть лучше, чем есть на самом деле? Рэсэн покачал головой. Женщина закончила макияж, положила косметику в сумочку и закрыла ее. Замок громко щелкнул.

– Вы побудете со мной, пока я не перестану дышать? Мне немного страшно, – сказала она с улыбкой.

Рэсэн кивнул и достал таблетку. Женщина около трех секунд смотрела на яд, лежавший в его ладони, затем тонкими пальчиками взяла таблетку и положила в рот. Рэсэн подал ей стакан, наполненный до половины виски, и она выпила залпом.

Он хотел уложить ее на кровать, но она отвела его руку и легла сама. Затем сложила руки на груди и остановила застывший взгляд на потолке. Примерно через две минуты у нее, похоже, начались галлюцинации.

– Какой алый ветер. И синие львы. А с ними такие милые белые медведи цвета радуги. Это и есть рай?

– Да, это называется раем. Вы сейчас на пути в рай.

– Спасибо вам за эти слова. А вы отправитесь в ад.

– Значит, мы больше с вами не увидимся. Потому как вы, без всякого сомнения, окажетесь в раю, а я, несомненно, буду гореть в аду.

Женщина послала Рэсэну улыбку. Из ее улыбающихся глаз текли слезы.

И даже после смерти женщины Чу продержался еще два года.

Как подобает очень способному убийце и безумцу, от которого у планировщиков одни проблемы, Чу ускользал от упорного и маниакального преследования. Истории о том, как убийцы, ослепленные вознаграждением за поимку Чу, выслеживали его, а затем сами попадались в расставленные им сети, передавались из уст в уста, раздувались подробностями, искажались и будоражили Артель мясников. Рэсэн полагал, что ничего необычного в этом нет. Чу был не из тех, с кем могли справиться киллеры-простофили из Пхучжу или старые сыскари, выслеживающие проституток. Но правдивы ли все слухи, узнать не представлялось возможным. Неважно, кто убит, ищейка или киллер, – в их мире убийства всегда сокрыты в тени. И все же, верны были все эти истории, возникавшие, точно пузыри на воде, или нет, Чу пока не поймали.

Через год после начала преследования Чу явно изменил свою стратегию. От обороны он перешел к нападению, отыскал нескольких планировщиков, убил их, а затем отправил на тот свет и нескольких подрядчиков и брокеров. А однажды Чу преспокойно объявился в самом центре Пхучжу и разнес до основания офис одного из подрядчиков смерти. Однако убитые планировщики не имели никакого отношения к заказу на ту проститутку. Более того, на самом деле они даже профессионалами не являлись, так, дилетанты. По каким соображениям Чу творит такое, никто в толк взять не мог. Но если он нацелился на тех, кто в действительности вершил дела в мире планировщиков смерти, то к ним он и приблизиться бы не сумел.

После того как Чу превратил офис одного из членов Артели мясников в руины, а затем похитил какого-то типа, совершенно, кажется, ему не нужного, к Старому Еноту явились важные люди. Был среди них и Хан, директор охранной фирмы, под вывеской которой скрывалась большая киллерская компания, он контролировал изрядный кусок рынка смерти, к нему стекались деньги от предприятий помельче. Компанию Хану составили деляги из Пхучжу, коих он воспринимал как банальных бандитов, и такое соседство со всей очевидностью указывало на то, сколь сильно Чу вывел из себя планировщиков. Хан устроился в кресле с таким выражением, словно ему в рот запихнули пригоршню дерьма.

Енот уселся за стол, и деляги из Пхучжу принялись излагать наболевшее.

– Да с ума же спятить! Да вообще этот Чу, щенок этот, чего он хочет? Да надо узнать, чего он хочет, тогда и усмирить как-то можно, приманку подкинуть. Да надо же что-то делать, а?

– Я вот о чем. Почему этот требух засратый ничего не говорит? Он чё, немой? Если нужны бабки, пусть так и скажет – бабки нужны; если чем-то обидели, пусть скажет – так и так, обидели меня, мудозвоны; если злится, пусть скажет – так и так, злюсь я. Пусть хоть что-то скажет. А то ишь, припадочный, пиздохуй шелудивый, выеживается, ни слова не сказамши.

– У меня из-за этого долбоебины Чу не просто убыток. Из моих ребят уже трое копыта откинули. И на этом, думаете, все? На то, чтоб обработать мертвяков, опять вынь да положь кругленькую сумму. Только Мохнатому и радость, мать вашу в растопырку! И ваще, почему эта блядюга только мне палки сует? Тут до хренищи более крутотянских, чем я.

– У тебя дома что, зеркала нет? Где ты видишь тут крутотянистей себя?

– А может, ты этому Чу вексель выписал, а, козлина? Надо было бабки наличными сунуть, наличными! Чу от этих ценных бумаг больной на всю голову делается.

Старый Енот взирал на этот балаган с выражением крайней заинтересованности на лице. Чем же настолько заинтересовался он, что состроил такую физиономию? А ведь может и так случиться, что Чу заявится в библиотеку и воткнет нож ему в брюхо.

– Говорят, во времена династии Чосон среди ученых-конфуцианцев бытовало такое выражение: “Никто не знает, в какую сторону прыгнут Хынсон[4] и лягушка”. Как раз подходит к нашей ситуации, – проговорил Енот, тонко улыбаясь.

– Однако что, по вашему мнению, этот Чу думает себе? Как вам кажется, господин Енот? – спросил мясник Чхве, крутивший свой дешевый бизнес с незаконными эмигрантами корейского происхождения из Китая.

– Откуда мне знать, что у него в башке? Меня решил придушить или тебя надумал за шею схватить.

Тихо сидевший в углу Хан впервые подал голос:

– Давайте поднимем сумму за его поимку до ста миллионов. И тому, кто сообщит точную информацию о его местонахождении, тоже надо дать денег. Тогда быстрей шевелиться будут. Да и сыскари тоже засуетятся. Вот так, может, и поймаем.

– Деньги? Мы что, должны скинуться? – спросил мясник Чхве.

– Да вы что! Как это – скидываться, когда масштаб бизнеса у всех разный, а? Мое хозяйство все порушено, ущерб нешуточный! – недовольно сказал Минари Пак, пострадавший от нападения Чу, украдкой покосившись в сторону Хана.

– Деньги внесу я.

Хан сказал это не для того, чтобы выставить себя в лучшем свете, и не для того, чтобы показать, кто тут главный. Он словно бы хотел одного: чтобы это тоскливое собрание жалких людишек закончилось как можно скорее. Его высокомерное заявление дельцы из Пхучжу восприняли с недовольными физиономиями, однако про себя, конечно, вздохнули с облегчением.

– Говорят, желание помочь беднякам возникает в амбаре, полном зерна. Так и ты, Хан, – с язвительной усмешкой произнес Енот.

– Да что там! Мы не различаем людей и делами не считаемся, как и вы, наш почтенный господин. Лишь по вашему велению трудимся преданно, смиренно, усердно. – Хан вернул улыбку Еноту.

Как бы иронично это ни звучало, но с окончанием эпохи военных диктатур киллерский бизнес в Корее пошел в гору. До этого он сводился к тайным операциям, в которых были завязаны лишь несколько планировщиков и киллеры, прошедшие профессиональную подготовку в органах и армии, а также опытные и надежные наемники. Действовали они крайне скрытно. А операции были не столь масштабными, чтобы зваться бизнесом. Знавших об этом убийственном мире или имевших к нему какое-либо касательство было немного, и в услугах киллеров мало кто нуждался. Военные, если им требовалось устранить неугодного, обходились своими силами. Это было время невежества, безразличия и произвола, когда людей, мешавших властям, военные хватали на глазах у близких, запихивали в джип, отвозили в подвалы на горе Намсан, избивали до полусмерти и отпускали домой инвалидами. И никто пикнуть не смел. Поэтому ни военным, ни властям, что было суть одно и то же, не требовались никакие планировщики, чтобы организовать чью-то смерть.

Взлет киллерского бизнеса был связан с приходом к власти новой силы, которой захотелось придать своему правлению добродетельный вид. Представители новой власти выдвинули лозунг: “Уважаемые граждане, будьте спокойны. Мы не военные”, – и, очевидно, думали, что этим обманут народ. Но в какие бы новые одежды ни облачилась власть, сущность ее осталась прежней. Как сказал Дэн Сяопин, неважно, какого цвета кошка, черного или белого, повадки у всех кошек одинаковы.

Проблема, с которой столкнулась власть, желавшая выглядеть благородно, заключалась в том, что старые методы правления не годились. Ненавистных оппозиционеров, говоривших обо всем прямо и откровенно, теперь не смели избивать в подвалах на горе Намсан. Поэтому, чтобы своими действиями не мозолить глаза народу и прессе, чтобы уйти от сложной бюрократической системы, свойственной государственному механизму, чтобы надежно замести следы и чтобы уклониться от ответственности, если впоследствии с них спросят за происшедшее, новая власть пошла на контакт с профессиональными убийцами. И в сфере политических убийств началась эпоха аутсорсинга. Властям было дешевле и проще заказать убийство подрядчику, нежели провернуть его своими руками. И, что важнее всего, это избавляло от опасных последствий. Даже если из-за какой-то ошибки исполнители попадали в руки следователей, заказчики оставались в стороне. Наемного убийцу отправляли в тюрьму, а представители власти изображали перед телекамерами растерянность и удивление, невинно бормоча: “И как такое могло случиться?.. Это воистину ужасная история, вызывающая большое сожаление!”

Киллерский бизнес развивался стремительно благодаря тому, что у государственной власти моду на убийственный аутсорсинг переняли всевозможные компании. У них-то забот было побольше, чем у государства. И вскоре главными клиентами киллерского бизнеса стали не государственные органы, а частные компании. Когда убийство конкурентов превратилось в обыденность, за услугами повалили бизнесмены помельче. Постепенно Пхучжу – а именно Артель мясников – стал прибежищем для профессиональных убийц, отошедших от дел, бандитов всех мастей, отставных военных и бывших полицейских из отдела по борьбе с организованной преступностью, не желавших сводить концы с концами на мизерное жалованье и скудные пенсии. Хан, как затаившийся в засаде крокодил, тихо и внимательно наблюдал за всеми этими изменениями и ждал своего часа. Пока Енот, не чувствовавший духа времени, пятнадцать лет медленно двигался к своему упадку, этот элегантный джентльмен со степенью магистра в области делового управления, полученной в Стэнфордском университете, тайно готовил наемников и планировщиков смерти в стенах своей вполне легальной охранной компании.

Принципы рыночной экономики не изменились со времен ее возникновения. Выигрывает тот, кто предлагает лучшие услуги по минимальной цене. Хан знал об этом. Пока Енот просиживал штаны в библиотеке за своими энциклопедиями и вспоминал сладкие моменты, пережитые в тени диктатуры, пока жадные до денег киллеры низкого пошиба из Артели мясников небрежно выполняли заказы, после чего оказывались в тюрьме, Хан налаживал связи с политиками и крупными бизнесменами, нанимал специалистов из различных сфер и курировал планировщиков самого высокого уровня. Мир планировщиков убийств, напоминавший грязный и беспорядочный уличный базар, Хан преобразил в чистый и удобный гипермаркет. Просто напрашивается представить этот новый мир в таком свете: красивая сотрудница радостно приветствует вас словами “Добро пожаловать, уважаемый клиент! Какую смерть вы предпочли бы для вашего объекта?” – а затем вежливо предлагает консультацию. В любом случае, что бы ни болтали мелкие подрядчики из Артели мясников, всем было ясно: наступила эпоха Хана.

Тоскливое заседание затягивалось. Казалось, все видели выход из сложившейся ситуации только в увеличении суммы вознаграждения за поимку Чу. Собрание свелось к обсуждению беглеца и выражению негодования по поводу его вопиюще наглого поведения. Рэсэн поднялся и вышел из кабинета. Когда он закурил, вышел и Хан.

Рэсэн предложил ему сигарету.

– Я бросил курить, – отказался Хан. – Мне теперь не нравится все, что пахнет.

Рэсэн покачал головой, слова эти показались ему любопытными. Хан вытащил из кармана позолоченный футляр с визитками и протянул одну карточку Рэсэну:

– Звони. Как-нибудь пообедаем вместе. Ведь мы с тобой почти что братья.

Рэсэн долго смотрел на белые и длинные пальцы Хана и наконец взял визитку. После этого Хан направился к выходу из библиотеки. Рэсэн не мог понять, почему тот неожиданно назвал его братом, ведь никакое родство их не связывает. Если что их и связывает, так только библиотека Енота, в которой оба выросли. Но в разное время. Когда Рэсэна впервые привели в библиотеку, Хан уже учился в американском университете.

Вознаграждение за убийство Чу увеличили, однако его так никто и не поймал. Время от времени возникали какие-то слухи, порхали в воздухе осенними листьями и растворялись. Енот не принимал никакого участия в этом деле. Целыми днями он сидел в своем кабинете при библиотеке и читал энциклопедический словарь. Енот ничего не делал, поэтому и Рэсэн тоже ничего не делал. Рэсэн воспринимал нынешнее безделье как удачу. От одной лишь мысли, что с таким человеком, как Чу, он по разные стороны баррикад, его одолевал ужас. В тот период Рэсэну часто снилось, как он сталкивается с Чу. Во сне его трясло от страха. Он видел узкий, загроможденный чем-то переулок, из которого, казалось, нельзя выбраться, а в конце него как вкопанный стоял жуткий убийца по имени Чу. И во сне, и наяву Рэсэн точно знал, что победить Чу он не сможет. Если такой, как он, вздумает убить Чу, то у него лишь один способ – незаметно бросить в спину противника дротик, подобно придурковатому Парису.

В то лето каждый день шел дождь. Люди в шутку поговаривали, что фронт муссонных дождей застрял на Корейском полуострове, ибо всем ведь известно, что нет удачнее места для доброй выпивки. Когда не было работы, Рэсэн обычно с самого утра пил пиво, слушал музыку, рассеянно глядя в окно, или играл с кошками. Бывало, кошки засыпали, используя друг друга в качестве подушки, и тогда Рэсэн ложился на кровать и читал. Книги о величии и падении Римской империи, книги о потомках Чингисхана, который был непобедим, носясь со своими воинами по степям, без устали продвигаясь вперед, но как только оказался в стенах крепости, вдруг утратил всю свою мощь и обратился в обычного непримечательного человека. Были еще книги по истории, о кофе, сифилисе, пишущих машинках. Иногда, перевернув очередную страницу, отсыревшую от тяжелого влажного воздуха, Рэсэн терял интерес к книге, откладывал ее в сторону и, глотнув пива, засыпал. Так прошло лето.

В последний день сентября в дверь его квартиры постучали. На улице снова лил дождь. Когда Рэсэн открыл, перед ним стоял насквозь промокший Чу. Из-за его высокого роста – не менее метра девяноста – капли, падавшие с козырька кепки, казалось, зависали в воздухе. За спиной у Чу висел большой рюкзак с привязанным к нему спальным мешком, в руке он держал полиэтиленовый пакет, набитый бутылками.

– Перед смертью решил выпить с тобой, – сказал Чу.

– Входи.

Чу прошел в комнату, оставляя за собой капли на полу, испуганные Пюпитр и Лампа бросились прочь, забрались на самый верх своей башенки и затаились. Чу сильно похудел, хотя и прежде не мог похвастать излишками веса. Широкий в кости, худощавый, в толпе выделяющийся своим ростом – таким был Чу.

Рэсэн подал ему два полотенца. Чу снял кепку, опустил на пол рюкзак, вытер лицо и волосы и, как будто стряхивая пыль, осушил кожаную куртку.

– У тебя нет денег даже на зонт? – спросил Рэсэн.

– Забыл в метро. Хотел купить новый, да что-то жалко стало, – ответил Чу.

– Ему скоро умирать, а он жалеет денег на зонт.

– Да, представь себе. Пусть скоро умру, но на зонт бабки жалко тратить. – И Чу едва заметно усмехнулся.

– Дать тебе одежду? Переоденешься?

– Не надо. Скоро высохнет. Да и одежда на меня вряд ли найдется. У тебя и руки короткие, и ноги.

– Я среднего роста. Это ты слишком длинный.

Рэсэн принес и поставил перед Чу электрический обогреватель и занялся кофе. Чу включил обогреватель и протянул к нему руки. Любопытные кошки выбрались из укрытия и осторожно поглядывали на незнакомца. Чу выставил палец, покачал им. Кошек палец явно заинтересовал, но подойти ближе они не решились.

– Не идут ко мне, – разочарованно сказал Чу.

– А это я научил их не подходить к плохим людям.

Рэсэн передал Чу чашку с кофе, и тот залпом выпил. Затем уронил мокрые полотенца на пол и слегка передернул плечами. Рэсэн налил ему еще кофе.

– Сколько дают за меня?

– Сто миллионов.

– На них можно купить мерс. Я подарю тебе “мерседес”.

Рэсэн усмехнулся:

– Это честь. Если убить тебя, в придачу к бабкам можно еще и славу заработать. Как же – лучшего киллера замочил.

– Кому нужна эта слава? Лучше уж деньги, – сказал Чу.

– Лучше умереть самому и на своих условиях.

Чу, сунувшийся в пакет за бутылками, замер.

– Это ты к чему? Шальные же бабки. Вот и забирай. Тем более я тебе ничего хорошего не сделал.

– Согласен. И правда, не припомню, чтоб ты для меня сделал что-то, – улыбнулся Рэсэн.

– А разве я не угощал тебя чаще, чем ты меня? – сказал Чу обиженно.

– Неужели? Тогда почему я не очень помню, как ты меня угощал?

– А вот это обидно.

Рэсэн принес из кухни лед, стаканы для виски и вяленую говядину. Чу выставил все спиртное на стол: две упаковки “Хайнекена” по шесть банок, две бутылки “Джека Дэниэлса”, одну “Джонни Уокера” с голубой этикеткой и пять бутылок сочжу[5].

– Интересная коллекция, – заметил Рэсэн. – Ты собираешься все это выпить?

– Прикинь, ни грамма не выпил за все это время. – Чу аккуратно выстроил в ряд бутылки и банки.

– Я на твоем месте, наверное, пил бы все, что пьется. Если прячешься, делать-то особо нечего.

Чу не ответил, лишь улыбнулся. Затем взял бутылку “Джека Дэниэлса”, наполнил стакан до краев и опрокинул залпом. Кадык судорожно дергался, когда жидкость стекала по глотке.

– Эх, хорошо! Правда хорошо!

Чу наслаждался действием виски. На лице его появилось трогательное выражение, будто радость при встрече с человеком, с которым расстался много-много лет назад.

Он бросил в стакан два кубика льда и снова налил виски, но теперь до половины. Подняв стакан, Чу долго смотрел на плавающие кубики льда и вдруг улыбнулся.

– Я не пил, потому что боялся. – Густые брови слегка дрогнули.

– Не знал, что такие, как ты, чего-то боятся, – сказал Рэсэн, открывая банку пива.

– Это очень опасно – напиться в месте, где нет ни одного друга, кто мог бы посторожить тебя, – не очень внятно ответил Чу.

Он в один присест проглотил виски, разгрыз лед. Хруст ледышек вызвал у Рэсэна какое-то странное ощущение. Резким движением Чу протянул стакан Рэсэну. Тот растерянно поставил банку с пивом и взял стакан. Чу налил виски почти на три четверти, пальцами подцепил лед, небрежно уронил в стакан. Жидкость в стакане заколыхалась.

– Пей. Настоящие мужики пьют именно “Джек Дэниэлс”.

Чу посмотрел Рэсэну прямо в лицо. Почему-то тон, каким он приказал выпить, был неприятен. Не хотелось соглашаться и с тем, что существуют настоящие мужики, и с тем, что настоящие мужики пьют именно этот виски.

– Слова о виски для настоящих мужиков придуманы производителями виски, чтобы впарить свой товар таким ненастоящим мужикам, как ты.

Чу не улыбнулся в ответ. Он продолжал смотреть на Рэсэна, и лицо его выражало одно желание: чтобы тот одним махом выпил. Смотрел он серьезно и тяжело. Рэсэн перевел взгляд на стакан. Столько виски разом ведь и не осилишь. Он пальцами выловил кубики льда, бросил на стол и влил в себя содержимое стакана.

Выражение на лице Чу сменилось на удовлетворенное, он резко поднялся. Оглядев комнату, подошел к кошачьей башенке и остановился напротив кошек. Робкая Лампа забилась в угол, зато любопытная Пюпитр нерешительно приблизилась к гостю. Чу вытянул руку, и кошка, шевеля кончиком носа, принялась осторожно обнюхивать ее. Чу погладил Пюпитр по голове. Похоже, той понравилось, она пригнулась и заурчала.

Наигравшись с кошками, Чу вернулся к столу, взялся за стакан, но тут же отошел к кровати и сел на край. Затем с напускным интересом начал перебирать книги, беспорядочно сваленные на постели.

– А знаешь, сначала ты мне очень не нравился. Как ни придешь к Еноту в библиотеку, ты там торчишь и читаешь, я почему-то злился из-за этого. Но на самом деле то была зависть. А все потому, что ты выглядел не таким, как все мы, отличался чем-то.

– Обычно я не читал, а только притворялся, будто читаю, когда ты приходил. Чтобы чем-то отличаться от таких, как ты.

– Ты точно отличался. Как бы это сказать?.. Хилый, немного не от мира сего, что ли.

– Если уж так часто тебе приходилось бывать в библиотеке, начал бы тоже читать.

– Да мы с книгами как-то не созданы друг для друга, не тянет меня к ним. Однако вот эту даже я смог бы почитать.

Книга в руках Чу называлась “История сифилиса”.

– Она не о том, о чем ты думаешь.

Чу перевернул несколько страниц и кивнул с улыбкой:

– Да, правда. Такую книгу мне не одолеть. И вообще, в ней же ни одной картинки.

Он отбросил “Историю сифилиса” и взял лежавшего рядом “Голубого волка”.

– Что это за волк? Ты что, надумал свалить отсюда и заняться разведением волков?

Рэсэн холодно усмехнулся.

– Это история восьмерых воинов Чингисхана. В этой книге полно таких животных, как ты. Голубые волки за десять лет завоевали самые большие территории во всем мире.

– И что стало с этими голубыми волками?

– Вошли в крепость и превратились в обычных собак.

Чу принялся заинтересованно листать книгу. Казалось, он старается вникнуть в смысл написанного. Однако интерес его быстро угас, он отбросил и эту книгу. Она со стуком упала на “Историю сифилиса”.

– Да, слышал я, что ты убил женщину, – с равнодушным видом сказал Чу.

Рэсэн ощутил, как вспыхнули мочки ушей. Вместо ответа он молча взял бутылку “Джека” и наполнил стакан на треть. Все так же сидя на краю кровати, Чу пристально наблюдал за его движениями, выражением лица. Рэсэн несколько секунд рассматривал содержимое стакана, затем выпил до дна. Виски на этот раз отдавал сладостью.

– Откуда ты узнал? – спросил Рэсэн. Голос его был спокоен.

– Да так, слышал там и тут, – небрежно сказал Чу.

– И если это знаешь ты, находящийся в бегах, то, выходит, знает и каждый на этом дне.

– На этом дне, вообще-то, слухи так и клубятся.

Чу покачал головой, словно не понимая, какая разница, откуда он узнал.

– Тебе Мохнатый сказал? – спросил Рэсэн, глядя в глаза Чу.

– Мохнатый умеет держать рот на замке, пусть и кажется треплом.

Чу явно желал прикрыть хозяина крематория, отвести от него подозрения, и Рэсэн тут же уверился, что информация утекла именно от Мохнатого. Кроме него, проговориться больше некому. Мохнатый не стал бы рисковать своей жизнью ради Рэсэна. На этом дне никто не пойдет против Чу, никто не станет ему отказывать. К тому же у Мохнатого две дочери, которых он растит в одиночку. Отца можно понять. Будь это не Чу, а сыскарь, Мохнатый молчал бы до конца. Рэсэн все понимал, однако в душе всколыхнулась досада на хозяина крематория. Если информация разойдется, то можно оказаться под прицелом планировщиков убийств.

– Неужели ты думал, что ее можно спасти? – вызывающе спросил Рэсэн.

– Нет, совсем так не думал… Что тут говорить… Нашему брату не до того, чтобы думать, кого убить, кого оставить в живых. Времени нет даже спасти свою шкуру, – насмешливо сказал Чу.

– Тогда получается, что не я странный тип, а ты.

– Да, я странный. А ты сделал то, что следовало сделать.

А ты сделал то, что следовало сделать… Слова эти одновременно и успокоили Рэсэна, и оскорбили.

Чу поднялся с кровати, сел за стол и налил себе виски. Пустую бутылку он поставил на пол. Опустошив стакан, откупорил вторую бутылку и наполнил свой стакан до краев. И снова выпил до дна.

– Очень хотелось мне узнать кое-что. Ты виделся с этой женщиной еще раз? – спросил Рэсэн.

– Нет.

– Тогда почему ты оставил ее в живых? Думал, вернешься, не выполнив заказ, а планировщики похлопают тебя по плечу и скажут: “Ничего, в жизни всякое случается”?

– Если честно, я и сам не знаю почему.

Чу налил себе очередной полный стакан. За два года не взяв в рот ни капли спиртного, он за двадцать минут прикончил бутылку виски. И на лице его, кажется, появились признаки опьянения. Неужто верит, что он тут в безопасности?

– Ты когда-нибудь встречался с планировщиком? – спросил Чу.

– За пятнадцать лет такого не было ни разу.

– И тебе ни разу не хотелось узнать, кто всем рулит? Кто направляет все твои движения, кто переключает светофор, кто решает, когда нажимать на тормоз, когда на газ, когда поворачивать налево, когда – направо, когда надо заткнуться и когда говорить.

– Почему вдруг это стало интересовать тебя?

– Смотрел я на ту несчастную женщину, сплошь кожа да кости, и вдруг подумал: “Кто они такие, эти гады, что называются планировщиками?” Если честно, эту женщину можно было убить одним указательным пальцем. Она так перепугалась, что будто примерзла к полу. Смотрел я, как она трясется от страха, смотрел – и вдруг захотелось проверить, что это за сволочи сидят где-то там за столом, вертят ручку и сочиняют вот такие проекты.

– Вот уж не знал, что ты способен на любопытство столь романтичного толка, – насмешливо заметил Рэсэн.

– Романтика или любопытство здесь ни при чем. Смысл в том, что до меня только в ту минуту дошло, каким тупым, каким дураком, каким идиотом я был все это время, – с раздражением сказал Чу.

– Планировщик такой же убийца, как и мы. Если ему поступает заказ, он разрабатывает план. Над ним сидит другой планировщик, управляющий им. И если подниматься все выше, то, как ты думаешь, кто в конце концов окажется на самом верху? А никто. То, что находится на самом верху, – просто стул, на котором никто не сидит.

Чу возразил:

– На этом стуле точно должен кто-то сидеть.

– На нем никто не сидит. Это просто стул. Стул, на который может сесть любой. И этот пустой стул, на который может сесть кто угодно, решает все.

– Я не понимаю.

– Это система. Ты ведь думал, что все разрешится, если с ножом в руке ты доберешься до того, кто сидит на самом верху, и убьешь его, так? Однако там, наверху, никого нет. Там только пустой стул.

– Я прожил в этой помойке двадцать лет. Скольких старших товарищей убил – не счесть. И друзей приходилось убивать, и младших коллег. Одному из них на первую годовщину дочки я подарил детский костюмчик. И что получается, по-твоему? Что все эти годы я жил, выполняя приказы пустого стула? А ты по его приказу сломал шею женщине, от которой и так остались кожа да кости.

Чу поднял наполненный до краев стакан и резко опрокинул в себя. Рэсэн выровнял дыхание и тоже налил себе. Однако он не стал пить виски, а глотнул пива. Робкое признание, оправдание – что он не сломал шею женщине – поднялось изнутри и уже было готово сорваться с губ, однако вместе с пивом, словно оскользнувшись на нем, опустилось назад.

– Я не могу срать в штаны из-за того, что унитаз грязный, – сдержанно сказал Рэсэн.

Чу насмешливо глянул на него:

– А твоя манера говорить все больше похожа на манеру Енота. Но это нехорошо. Те, кто только и умеет, что складно болтать, всегда получают по затылку.

– То, чем ты занимаешься, напоминает шалости ребенка. Думаешь, ты делаешь что-то хорошее? Но что бы ты ни творил, в этом мире ничего не меняется. Вот взять эту женщину: ты ничего не смог сделать для нее, – уколол Рэсэн.

Чу издал холодный смешок. Издевательский. Потом слегка расстегнул молнию на кожаной куртке. Под мышкой угадывались ножны, переделанные из кобуры. Чу вынул нож и медленно положил на стол. Движения его были спокойны, в них не было ни резкости, ни агрессии.

– Этим ножом я могу убить тебя, мучительно убить. Могу сделать так, что ты долго будешь страдать, кровь станет брызгать во все стороны, твои кости будут скрежетать, когда лезвие ножа заскребет по ним, я могу мучить тебя, пока твои внутренности не вывалятся на пол. Вот тогда я посмотрю, сможешь ли ты трепать языком, болтать о пустом стуле или, как там, о системе, тарахтеть, что ничего не меняется. Нет, не сможешь. Это все брехня собачья. Трепотня тех, кто думает, что им ничто не угрожает.

Рэсэн посмотрел на нож, лежащий на столе. Это был кухонный нож немецкой фирмы “Хенкель”, такие есть на многих кухнях. Лезвие выглядело только что наточенным. Как принято, рукоятка ножа плотно обмотана большим носовым платком. Чу нравились ножи этой фирмы, потому что их легко раздобыть, они прочные, не ржавеют. Те, кто считает нож оружием, доверия к “Хенкелю” не питают, ведь этими ножами орудуют домохозяйки, готовя еду. Но на самом деле это прекрасный нож. Редко ломается, лезвие не зазубривается.

Рэсэн оторвал взгляд от ножа и посмотрел на Чу. Тот был явно рассержен. Однако в глазах его Рэсэн не увидел свирепости ядовитой змеи, которую сам он носил в себе как патент на убийство. Чу казался лишь слегка опьяневшим, хоть и выхлебал уже больше бутылки виски. Рэсэн подумал о своем ноже, лежащем в ящике стола. Он напряг память, припоминая, когда в последний раз вонзил нож в человека. Шесть лет назад или семь? Точно не вспомнить. Успеет ли он достать нож? Если начать двигаться, то Чу наверняка первым схватится за оружие. Но даже если удастся вынуть нож, сумеет ли он совладать с Чу? Есть ли у него шанс? Вряд ли. Рэсэн достал из пачки сигарету и закурил. Чу протянул руку в молчаливой просьбе. Рэсэн достал еще одну сигарету, прикурил и передал. Чу глубоко затянулся, запрокинул голову и уставился в потолок. В такой позе он просидел довольно долго, словно говоря: “Хочешь всадить в меня нож, так давай прямо сейчас!”

Когда Рэсэн докурил сигарету почти до середины, Чу оторвался от созерцания потолка и взглянул на Рэсэна.

– То, что сейчас происходит, в голове не укладывается, да? Чтобы нажиться на моем трупе, вся эта шушера из кожи лезет, пытаясь подобраться ко мне, а я понятия не имею, кого мне следует убить, что вообще мне делать. Ничего не знаю. По правде, меня не интересует твоя болтовня о том, что там на самом верху. Такому тупоголовому, как я, вообще все равно, пустой там стул или кто-то сидит на нем. Такому, как я, – пусть даже умру и воскресну – не дано понять этот сложный и запутанный мир.

– Уезжай за границу. В Мексику, Америку, Францию, Африку… На свете полно мест. Наемники везде требуются. И новая работа защитит тебя.

На лице Чу появилась слабая улыбка.

– Ты говоришь мне то же самое, что я говорил той худышке. Мне следует поблагодарить тебя за совет?

Чу поднял стакан и выпил. Налил до краев и снова выпил. После этого вылил в стакан остатки.

– Не выпьешь со мной? Одному пить тоскливо.

В его словах не было шутливости. Безучастный с виду, на самом деле Чу распространял ощущение одинокости и потерянности. Рэсэн взял свой стакан и выпил. Чу тут же откупорил голубого “Джонни Уокера” и наполнил стакан Рэсэна. Поднял свой, предлагая чокнуться. Звякнуло стекло.

– А мне “Джонни” больше нравится. По сравнению с “Джеком”, который то ли для настоящих мужиков из рекламы, то ли не для них, – с чувством проговорил Рэсэн.

Чу улыбнулся. Эта улыбка свидетельствовала, что высказывание пришлось ему по душе. Пока они не прикончили всю бутылку “Джонни Уокера”, Чу не произнес ни слова. Рэсэну тоже не о чем было говорить, поэтому пили они молча. Чу наполнял свой стакан чаще. Когда виски закончился, Чу встал и нетвердо побрел в туалет. Было слышно, как он мочится, как блюет, как сливает воду. Прошло двадцать минут, а он все не выходил. Только шумела вода из крана. Все это время Рэсэн не сводил взгляда с ножа Чу, лежащего на столе.

Чу не вышел из туалета и через тридцать минут, и тогда Рэсэн подошел к двери и постучал. Дверь была заперта, изнутри не доносилось ни звука. Пришлось отверткой вскрыть замок. Вода переливалась через край раковины и утекала в сток в полу. Чу спал, скорчившись на унитазе, – вылитый старый медведь. Рэсэн завернул кран, доволок Чу до кровати и уложил. Очутившись в постели, Чу разметал ноги и захрапел, словно впервые в жизни уснул с комфортом. Оглушительностью храп вполне соответствовал габаритам Чу. Заинтригованная Пюпитр высунулась из башенки, спустилась вниз, осторожно подобралась к кровати и, почти касаясь носом лица и волос спящего, обнюхала его. Следом и робкая Лампа тоже покинула укрытие и потихоньку начала знакомиться с гостем. Устроившись на диване, Рэсэн опустошил пару банок пива. И, глядя, как кошки, наконец оценившие интересную игрушку, дергают Чу за волосы, ступают по его животу, груди, незаметно для себя уснул.

Когда утром он открыл глаза, Чу не было. Его страхолюдный рюкзак тоже исчез. И только нож с плотно обмотанной носовым платком рукояткой лежал на столе – как подарок.

Спустя неделю труп Чу оказался в крематории Мохнатого.

Когда Енот и Рэсэн прибыли туда, шел дождь, как и в тот день, когда Чу заявился к Рэсэну. Мохнатый раскрыл зонт над Старым Енотом, вылезающим из машины.

– Ну что, уже сжег? – спросил Енот.

– Нет еще, – ответил Мохнатый, удивленный, как такое вообще возможно.

Тело Чу лежало в сарае. В крематории имелось холодильное помещение для хранения трупов, но оно предназначалось для кошек и собак. Для почти двухметрового Чу холодильника не было. Енот расстегнул молнию на непромокаемом мешке. Внутри лежал Чу, глаза закрыты.

– Двадцать девять ножевых ран, – сказал Мохнатый и поежился.

Енот поднял изодранную футболку Чу и провел пальцами по порезам. Если не считать глубокой раны, уходившей от солнечного сплетения к легкому, остальные были нанесены без особой надобности. Убийца мог просто прикончить жертву, однако он, не задевая жизненно важные органы, потихоньку кромсал Чу, играл с ним, как львенок играет с раненой белкой. Правая рука сломана в локте, кости прорвали кожу, а в левой руке Чу крепко сжимал нож фирмы “Хенкель”. Точно такой же, какой он оставил на столе в комнате друга. Рэсэн попытался вынуть нож из пальцев Чу.

– Я уже пробовал, но нож намертво застрял, – сказал Мохнатый.

Енот молча смотрел на труп Чу, затем взмахнул рукой, показывая, что уже довольно, нагляделся. Его рука, зависшая в воздухе, слегка дрожала. Мохнатый застегнул молнию.

– Говорят, Хан нанял крутого головореза. Зовут Парикмахером. Может, вы знаете, что это за тип? – спросил Мохнатый.

– До меня только слухи доходили, – сказал Енот скорбно.

– Его называют чистильщиком. Говорят, безжалостный. И этот чистильщик, я слыхал, убивает только таких, как мы. Вправду жуткий человек. Зачем, спрашивается, нужно было колоть аж двадцать девять раз? Если даже Чу попался ему в лапы и не смог с ним ничего поделать, что уж говорить о таких, как мы… – Мохнатый явно был встревожен.

– Его стоит поблагодарить. Он наводит порядок, вычищая такой мусор, как мы. – И Енот выдал свою особую циничную ухмылку.

Мохнатый погрузил труп Чу на тележку и повез к печи. Там они с Рэсэном подняли тело и попробовали уложить на поддон, стоявший на рельсах. Однако длинные ноги Чу не уместились. Труп окоченел, поэтому Мохнатому пришлось изрядно попотеть, укладывая труп так, чтобы ноги не торчали.

– Твою мать! Из-за этих длинных ног приходится вот так вертоплясничать!

Неожиданно Мохнатый расплакался и опустился на пол. Рэсэн взял его за плечи, поднял и вывел из крематория. Енот с застывшим лицом молча смотрел на тело Чу в печи. Мохнатый вернулся с красными глазами, закрыл печь и включил поджиг.

Когда труп Чу почти сгорел, появился Хан. В черном седане находился еще один человек, худощавый. Рэсэн внимательно смотрел на незнакомца. Но с виду тот вовсе не походил на пресловутого Парикмахера. Такому молодому вряд ли были бы по зубам все эти жуткие дела, о которых судачили. Да и с какой стати Парикмахеру приезжать в крематорий.

Выбравшись из машины, Хан подошел к Старому Еноту и вежливо поклонился. Старик ответил на приветствие легким кивком.

Несмотря на глубокую ночь и глухомань, Хан был в костюме и тщательно выбрит. Ветер разнес сильный запах его парфюма. Он осмотрелся и направился к двери крематория, у которой на корточках сидел и курил Рэсэн.

– Я опоздал. Выдающийся боец погиб, а я не смог вырваться, чтобы проводить его в последний путь, – сказал Хан.

Рэсэн поднял голову и посмотрел на него. Хан прищурил один глаз, показывая, что шутит.

– Вроде бы, до того как явиться ко мне, Чу к тебе заглядывал, – произнес Хан.

– И что? – севшим голосом сказал Рэсэн.

– Просто думалось, ты позвонишь мне.

Не ответив, Рэсэн глубоко затянулся. Хан полез в карман брюк, достал серебряную коробочку, вытряхнул из нее пару маленьких таблеток и закинул в рот.

– Если бы позвонил, я выдал бы тебе вознаграждение. Разве я не говорил, что предоставивший информацию об объекте получит половину награды? – спросил Хан с ухмылкой.

– Забыл номер вашего телефона. – Рэсэн вдавил окурок в землю.

Хан вынул визитницу, наклонился и воткнул карточку Рэсэну в нагрудный карман куртки.

– Впредь звони заранее. Нам следует жить в согласии.

Хан направился к Мохнатому, достал из внутреннего кармана пиджака толстый конверт и протянул ему. Мохнатый принял конверт, склонившись под прямым углом. При каждом слове Хана он гнул спину все ниже и бормотал: “Конечно, конечно, обязательно, разумеется”. Рассчитавшись с Мохнатым, Хан секунды три смотрел в нутро печи, где догорал Чу. Затем вежливо поклонился Еноту, вышел на улицу, сел в машину и уехал.

Рэсэн снова закурил. В голове крутилась фраза Хана: “Нам следует жить в согласии”. Может, он и прав. Нужно выполнять правила, по которым такие, как они, живут в согласии. Настоящие мужики заливают в пустой желудок “Джек Дэниэлс”, плачут, как дети, сидя на унитазе, а затем умирают, сжимая в руке кухонный нож.

Огонь в печи потух.

Открыв дверцу, Мохнатый ждал, когда спадет жар. Дым, заполнявший камеру, улетучился, белые кости старика и Санты выглядели как печальные, одинокие останки верблюда, который свалился от зноя в пустыне, и тело его иссушили солнце и песчаные бури.

Мохнатый отбросил недокуренную сигарету, словно показывая, что пора и за работу. Расстелив на земле соломенный коврик, он поставил на него столик, на стол водрузил светильник, маленькое блюдце для благовоний, бутылку рисовой водки и чашку. Внимательно оглядел композицию, проверяя, не забыл ли чего, затем повернулся к Рэсэну и взглядом спросил, не хочет ли тот присоединиться. Рэсэн помахал рукой, отказываясь от предложения.

– Вы, дядюшка, уж как-нибудь сами совершите обряд, помолитесь о прощении и, когда придет время, отправляйтесь в рай. А я все равно собираюсь в ад.

Мохнатый воскурил благовония, налил в чашечку немного водки. Затем сделал два глубоких, в землю, поклона, обращенных в сторону печи, где покоились еще горячие белые кости. Около пяти минут он будто молился, закрыв глаза, тихо бормоча то ли слова прощения, то ли какую-то молитву. Потом обмакнул пальцы в чашку с водкой и обрызгал вход в печь и пространство вокруг столика. Рэсэн понятия не имел, откуда взялась эта траурная церемония. Пока Мохнатый не закончил с обрядом и не убрал коврик, Рэсэн сидел в сторонке и курил сигарету за сигаретой. Из-за дыма, пробирающего до самого нутра и вновь поднимающегося к горлу, заныл желудок.

Взяв длинный железный крюк, Мохнатый зацепил поддон и выкатил его из печи. От раскаленных костей старика и старого пса поднимался дымок. Если подумать, что всего лишь несколько часов назад старик и собака двигались, ходили по саду, улыбались, гавкали, то вид оставшейся от них горстки костей производил особенно печальное и жалкое впечатление. Мохнатый достал новые белые перчатки, надел их и большими щипцам принялся осторожно перекладывать кости старика в корзину. Закончив, спросил:

– А собачьи кости куда?

– Положите их вместе.

– Эй, да как же так можно? Кости человека и кости собаки…

– Для старика этот пес был подарком судьбы. Он был бы рад, если бы их положили вместе.

Мохнатый немного подумал и присоединил кости Санты к останкам его хозяина.

– Этот господин в бытность генералом изредка приезжал сюда. Но только не в военной форме. Всегда с иголочки одет, такой щеголь… – бормотал Мохнатый себе под нос.

Внимательно осмотрев поддон, он метелкой смахнул остатки пепла в корзину.

– Когда я умру, мое тело сожгут в этом крематории для животных. Таким, как мы, не дано отправиться в лучший мир, как всем нормальным людям, – сказал Мохнатый прочувствованно.

– Если мой труп привезут сюда, это уже будет большой удачей, – ответил Рэсэн.

– Да, будет большой удачей.

– Однако если вы, дядюшка, умрете, то кто кремирует ваше тело?

Вопрос Рэсэна привел Мохнатого в замешательство.

– И то правда. Как-то не задумывался об этом.

Ссыпав кости в металлическую ступу, Мохнатый начал их толочь. Он измельчал останки тщательно, осторожно растирал в пыль, следя, чтобы ни крошки не вылетало из ступы. Лоб покрылся капельками пота. Казалось, что кости уже обратились в муку, однако Мохнатый запускал руки в ступу, перебирал прах и, если попадались твердые частицы, снова брался за пестик.

Лишь минут через двадцать Мохнатый осторожно пересыпал прах в погребальную урну – кленовый короб, закрыл крышку, поставил короб на белый платок, связал концы крест-накрест и передал узел Рэсэну. Даже через стенки короба ощущалось тепло, идущее от праха старика и его собаки. Рэсэн поставил урну на кресло рядом с собой, достал из кармана конверт с деньгами и отдал Мохнатому. Тот вынул пачку банкнот и два раза тщательно пересчитал.

– Кассовый чек или расписка для налоговой не нужна? – ухмыльнулся Мохнатый.

– И это у вас шуткой зовется? – откликнулся Рэсэн.

– Заглядывай почаще. Тогда и мы заживем веселее. В последнее время вообще нет работы, хоть сдохни.

Мохнатый не уставал изображать страдальца. Рэсэн слабо улыбнулся ему, включил зажигание. Над горным отрогом поднималось солнце. Лучи коснулись лица, и Рэсэн вдруг ощутил, как спало напряжение и вместе с тем закружилась голова. Он положил руку на лоб и прислонил голову к стеклу. Видя, что машина не трогается с места, Мохнатый подошел и постучал в окно.

– У тебя все нормально?

Вздрогнув, Рэсэн посмотрел на Мохнатого, глаза у него словно запали.

– Если устал, поспи немного здесь, а потом уж поедешь.

Мохнатый смотрел озабоченно. Рэсэн помотал головой.

– Нет, надо ехать.

Кивком показав, что он в порядке, Рэсэн опустил ручной тормоз и включил передачу. Машина медленно поползла вниз по лесной дороге, направляясь к государственной трассе, ведущей в Сеул. В зеркале заднего вида Мохнатый все махал вслед.

Собачья библиотека

Конечно, здесь не могло быть никакой собаки.

Не тот склад характера у Старого Енота, чтобы держать собаку в одном месте с книгами. Название он дал библиотеке либо с целью поиздеваться над людьми, ходившими сюда, но совершенно не интересовавшимися никакими книгами, либо чтобы посмеяться над самим собой, шесть десятков лет управлявшим всегда пустующей библиотекой. А в подтверждение серьезности своего отношения к предназначению этого заведения Енот не поленился повесить у входа огромную вывеску “Собачья библиотека”. Большинство посетителей, впервые увидев название, испытывали недоумение и, не зная, как реагировать на странную шутку, покачивали головой, делано посмеивались или возмущались: “Вы только посмотрите! Что за дела? Почему «собачья»? Что за ерунда!”

Интересно, какова психологическая подоплека желания повесить у входа в свое заведение подобную вывеску? Рэсэн считал, что это проявление банальной циничности, насмешка над интеллигенцией, которая хоть и обладает самосознанием, предпочитает проводить свою жизнь в комнатах, заставленных книгами. Возможно, то была и насмешка, адресованная миру, заставившему молодого счастливого библиотекаря-книгочея – пусть и хромого на одну ногу из-за детского паралича – несколько десятков лет служить брокером у планировщиков убийств. В любом случае, какой бы ни была причина, вывеска “Собачья библиотека” выглядела как забавный вызов.

“Детская выходка. Будь я директором, ни за что не повесил бы такую глупую вывеску у входа в свою библиотеку”. Рэсэн был убежден в этом. Однако так уж устроен этот мир, что не все в жизни получается по-твоему. Если бы ему все же пришлось обзавестись такой вывеской – по причине каких-то особых обстоятельств или чьих-то требований (хотя кто мог бы требовать такое, да еще грозя карами?), – то на месте директора Рэсэн и в самом деле держал бы в библиотеке собак. И уж точно закупил бы книги на всех языках, посвященные собакам, и укомплектовал библиотеку только ими.

– Прошу вас, Рэсэн, ответьте, почему у библиотеки столь странное название? Почему “Собачья библиотека”? Это своего рода насмешка над духовностью человека?

И молодой ученый, задавший этот вопрос, в недоумении покачал бы головой.

– Нет, конечно, – с достоинством ответил бы Рэсэн, едва заметно улыбнувшись. – Я ни в коей мере не хочу оскорбить духовность человека. Разве для этого есть какие-то основания? Но вам хорошо бы избавиться от стереотипного убеждения, будто между собакой и книгой нет никакой связи. – И он бы указал на собак, что чинно прохаживались по библиотеке: – Посмотрите на этих собак, как они не спеша шествуют между стеллажами по узким проходам. Разве это не красиво? Извольте подойти сюда. А теперь посмотрите на это собрание книг о собаках, все стеллажи от D11 до D43 заполнены только ими. В нашей библиотеке книг о собаках больше, чем в какой-либо другой библиотеке мира. У нас собраны все издания о всех существующих породах: чихуахуа, колли, овчарки, грейхаунды, сенбернары, ретриверы и так далее. Кроме того, в нашей библиотеке хранятся книги по истории. Вот, например, “История собачьей кулинарной культуры”, “История размножения собак”, “История генетики собак”, “История племенной борьбы собак” и тому подобное. Поэтому к нашей библиотеке тянутся сердца всех собак мира, это истинная собачья Мекка.

После этих слов молодой ученый закивает головой:

– Вот оно что! Теперь я понимаю. Значит, центр притяжения для собак всего мира, собачья Мекка… Просто потрясающе!

– Мы занимаемся действительно благородным делом.

Собачья Мекка. Разве это не очаровательно? Если подумать, то и собакам, и книгам было бы приятно столь эффектное название, ведь оно связало бы их эстетически. Однако Енот проигнорировал столь красивую метафору. После завершения японского колониального правления с его полицейским режимом началась эпоха так называемого культурного правления, и Енот, много десятков лет назад возглавивший библиотеку, использовал другую метафору, намекая на позорную, гнусную суть своего заведения, которое верным псом служило власти, являясь не чем иным, как приемным пунктом для выдачи лицензий на заказные убийства, оказавшие влияние на историю современной Кореи. А кроме того, названием этим Енот выражал презрение к самому себе – части этого позора. Однако такая жизнь была исключительно выбором Енота. И все же зачем оскорблять ни в чем не повинных животных? Зачем использовать собачью метафору? Разве собаки в чем-то виноваты?

Десять утра. Рэсэн открыл дверь в библиотеку.

Как всегда, ни единого читателя. Только одна сотрудница – косоглазая девушка – поздоровалась с Рэсэном, подняв на него взгляд, направление которого угадывалось с трудом.

– Здравствуйте!

Веселый и приятный голос взлетел к куполу библиотеки и отозвался эхом, напомнив чистую и высокую ноту из песни жаворонка. Каждый раз, входя сюда, Рэсэн слышал этот высокий радостный голос и каждый раз смущался. Эта радость совершенно не соответствовала атмосфере, царившей тут, – построенное известным японским архитектором в колониальный период, здание за минувшие сто лет обветшало и пришло в упадок.

Рэсэн слегка кивнул библиотекарше и прямиком направился к Еноту.

– В кабинете гость, – сообщила девушка, привставая.

Рэсэн остановился. Кто мог заявиться с заказом в десять утра?

– Гость? Кто же?

– Солидный такой господин, высокого роста, и выглядит очень образованным. Не знаете?

Солидный, высокий и выглядит очень образованным? Но обладателю столь превосходных качеств вряд ли что-то могло понадобиться в этой библиотеке. Рэсэн в недоумении качнул головой. На лице косоглазой библиотекарши появилось беспокойное выражение.

– Но вы должны его знать. Он всегда так элегантно одет и говорит так изысканно, красиво.

Рэсэн усмехнулся. Хан. Библиотекарша находит Хана солидным, образованным, привлекательным и элегантным. Словом, замечательным во всех отношениях господином. Интересно, с чего она это взяла? Впрочем, может, так оно и есть? Возможно, это Рэсэн не прав, считая, что она несет чепуху. Хан учился в Стэнфордском университете, богат, владеет охранной компанией и действительно производит впечатление джентльмена. Что касается внешности Хана, красивым его все-таки нельзя назвать, хотя ростом он и впрямь вышел. Правда, Рэсэн назвал бы его скорее долговязым, чем высоким.

Кивнув, Рэсэн хотел пройти в кабинет Енота, однако девушка поспешно ухватила его за локоть, для чего ей пришлось перегнуться через стол.

– Мне сказали никого не впускать сегодня.

Она выделила последнее слово, точно день нынче был особенный. В руке, вцепившейся в локоть Рэсэна, чувствовалась не просто настойчивость, а почти что страсть. Рэсэн посмотрел на руку, державшую его, потом перевел взгляд на лицо девушки. Та разжала пальцы.

– Кто велел никого не впускать? Директор или Хан?

На вопрос девушка ответила не сразу.

– Господин Хан… Но директор стоял рядом и одобрительно молчал.

Рэсэн посмотрел на дверь кабинета. Она была плотно закрыта. Судя по тому, что Хан примчался в такую рань, очевидно, он недоволен каким-то неожиданным поворотом при исполнении заказа. Рэсэн поставил узел с прахом старика и пса на круглый столик напротив стойки библиотекаря, сел на стул и вынул из кармана пачку сигарет. Когда он закурил, девушка скривилась, недвусмысленно выражая недовольство.

Очевидно, решив, что поручение она выполнила, косоглазая библиотекарша села и принялась что-то вязать из красной пряжи. Связано было пока недостаточно, чтобы понять, что именно она вяжет – не то шарф, не то свитер. Рэсэн никогда не видел, чтобы библиотекарша читала книгу. На его памяти она вообще ничего не читала – ни книг, ни газет, ни журналов. Целые дни она проводила в безлюдной библиотеке, где никто ничего не читает, никто не приходит за книгами и, соответственно, не возвращает их. Занималась библиотекарша обычно чем-то одним из трех: вязала, раскрашивала ногти в разные цвета или вышивала крестиком.

– А что это такое? – неожиданно спросила девушка, не прерывая вязания. – Японские традиционные сладости?

Рэсэн взглянул на узел. В кленовом коробе, завернутом в белый платок, с очевидностью угадывалась урна с прахом. Как погребальный сосуд мог показаться коробкой с какими-то там сладостями?

– Да, вы правы. Это японские традиционные сладости, – сказал Рэсэн. – Но я принес их не вам, поэтому лучше о них не думать.

Косоглазая библиотекарша обиженно надула губы. Пухлые, накрашенные ярко-красной помадой, маленькая родинка над верхней губой, которая словно жалуется, что вынуждена обитать на этом лице, а не на лице Мэрилин Монро, красные тени на веках и татуировка на месте выщипанных бровей – лицо девушки выглядело одновременно и наивно, и искушенно. И если забыть про разбегающиеся в разные стороны глаза, была она даже красивой.

Библиотекарша сосредоточилась на вязании и как будто забыла про Рэсэна. Вязальный крючок мелькал все быстрее и быстрее. И в то же время было ощущение, что в движениях ее кроются неуверенность и нервозность. Возможно, впечатление это создавал взгляд, устремленный не на вязание, а куда-то в сторону.

– Почему бы вам не сделать операцию? – спросил вдруг Рэсэн.

Библиотекарша подняла голову и с недоумением посмотрела примерно в его сторону.

– Я бы на вашем месте сделал операцию, – сказал Рэсэн.

– Какую операцию?

– По исправлению косоглазия. Говорят, современная медицина легко справляется с этой проблемой и операция не требует больших затрат.

По выражению лица девушки было ясно, что от возмущения она лишилась дара речи. “Ничтожество, что ты себе позволяешь? Несешь всякую хрень, лезешь с советами, когда у самого хватает проблем. Лучше о себе позаботься!” – вот что читалось на ее лице. Или же: “Да кто ты такой вообще? Что ты прикопался к моим глазам? Допустим, они косые. Тебе-то какое дело?”

– Мне нравится, что люди не знают, куда я смотрю, – наконец резко сказала она.

С лица библиотекарши долго не сходило злое выражение, будто говорившее: “Предупреждаю, ваша наглость переходит все границы, вы меня обидели и даже рассердили. Берегитесь!” Однако сколь бы угрожающим ни было выражение лица, один глаз смотрел в потолок библиотеки, а другой – на книжные стеллажи слева, и предупреждение казалось скорее комичным. Трудно верить в угрозы человека, если глаза устремлены не на объект угрозы, а в разные стороны, один и вовсе в потолок.

– Извините. Я не хотел вас обидеть, – сказал Рэсэн.

Девушка пробормотала что-то и все с тем же злым выражением замельтешила вязальным крючком. Рэсэн решил, что, скорее всего, она выругалась в его адрес.

Старый Енот часто менял библиотекарей. Увольнял он их по разным причинам, в основном нелепым: то книги стоят не там, где должны стоять по разработанному им плану размещения, то у книги, которую уже больше двадцати лет никто в руки не брал, надорвалась обложка и второй месяц не принимается никаких мер, то на одном из стеллажей – а их больше девятисот – скопилась пыль. Был даже случай, когда библиотекаря уволили за чашку с кофе, поставленную на книгу. Конечно, кто-то из них уходил и по собственному желанию. Одного не устраивало безделье, другой задыхался от давящей атмосферы библиотеки, третий после высиживания день за днем в полном одиночестве ощущал себя героем фильма ужасов. А один библиотекарь свое увольнение объяснил весьма загадочно: за все время работы тут он не смог прочитать ни одной строчки.

Рэсэну нравились почти все библиотекари, независимо от того, сколько они проработали в Собачьей библиотеке. Эти люди были для него единственными в мире друзьями, с которыми он мог поговорить о книгах. С ними он обменивался мыслями и чувствами, овладевавшими им после той или иной книги. Неизвестно почему, но, беседуя с этими людьми, он ощущал какую-то общность с ними, обретал душевный покой.

Большинство библиотекарей, проработав какое-то время, начинали интересоваться, что такое на самом деле это странное заведение. Улучив момент, когда Енота не было на месте, они принимались осторожно расспрашивать Рэсэна о вышестоящей организации, о том, каковы назначение и цель этого учреждения. Неудивительно, что у каждого, кто проработал около месяца в этой странной библиотеке под началом такого своенравного директора, возникали разного рода подозрения. На эти вопросы Рэсэн неизменно отвечал, что эта библиотека не для рядовых читателей и что ее услугами пользуются исключительно высокопоставленные правительственные чиновники.

– Но вы знаете, – в недоумении возражал библиотекарь, – я не видел ни одного чиновника, который читал бы здесь или брал книги домой.

– Вот поэтому, к сожалению, мы и живем в такой стране, – отвечал Рэсэн с улыбкой.

Однако косоглазая библиотекарша с первого дня работы и поныне ничем не интересовалась. Она не задала ни одного вопроса о библиотеке. Не спросила ни о том, где ее рабочее место, ни о том, что она должна делать. Казалось, в этом мире ее не интересует ничего, кроме вязания, вышивания крестиком и ухода за ногтями, что у нее вообще ни к чему нет ни капли любопытства, что она не испытывает никаких неудобств в жизни. Когда Енот давал ей указания, она слушала, устремив загадочный свой взгляд невесть куда, а после молча выполняла поручение.

Так, не задав ни единого вопроса, косоглазая библиотекарша трудилась в Собачьей библиотеке уже пять лет. В подчинении самодура Енота ей удалось продержаться дольше всех прочих. Девушка совсем не интересовалась ни тем, что собой представляет библиотека, пустующая в любое время года, ни тем, что это за грубые люди с таинственными лицами иногда заявляются сюда. По утрам она молча наводила порядок в библиотеке, следила за чистотой. По пятницам, вооружившись тряпкой, обходила все девятьсот стеллажей, протирала полки, смахивала пыль с книг. Если оставалось время, самозабвенно вязала или вышивала. Самое удивительное, что она и книги вполне умело классифицировала и содержала их в должном порядке, чтобы самый требовательный босс, а Енот был из таких, не мог ни к чему придраться. Рэсэн не переставал удивляться, как библиотекарша, не открывшая ни одной книги, может столь безупречно выполнять свою работу.

Несомненно, эта девушка была загадочнее всех библиотекарей, которых он до сих пор видел. Бывало, Рэсэн заводил с ней разговор о книге, которую читал, и она некоторое время слушала его, подперев щеку рукой, а затем без каких-либо эмоций говорила: “Похожих книг навалом на стеллаже C54. Посмотрите там”. Рэсэну, оказавшемуся в щекотливом положении, оставалось только брести к стеллажу C54.

Количество книг в Собачьей библиотеке всегда составляло около двухсот тысяч. Прежде Енот регулярно привозил новые и избавлялся от такого же количества старых изданий. Выбрасывать книги приходилось из-за того, что в библиотеке не хватало свободного пространства. На самом деле места было достаточно еще для нескольких десятков тысяч томов, и настоящая причина крылась в том, что Енот не хотел увеличивать число стеллажей, поскольку тогда пришлось бы менять схему их расположения, которую он долго и усердно разрабатывал. За последние двадцать лет схема размещения стеллажей ни разу не менялась. Енот придерживался старого метода классификации книг, установленного им самим, и для изданий с новыми темами, возникавшими с ходом времени, не создавал новых категорий. Поэтому книги, пусть даже новые, но не относившиеся к уже существующим установленным категориям, сразу заносились в перечень ненужных.

Когда приходило время избавляться от таких книг, Енот наклеивал на корешки изгоев черную метку. Это был своего рода суд, который Енот вершил над книгами, чья жизнь уже закончилась, и одновременно то была траурная церемония. Действо напоминало избавление от старых киллеров: когда их время уходило, Енот вносил имена в список подлежащих уничтожению и нанимал чистильщиков. И разумеется, продолжительность жизни книг устанавливалась исключительно на основании субъективного мнения Енота. Ни библиотекари, ни Рэсэн не понимали, почему та или иная книга приговаривалась к смерти.

Книги с черной меткой на корешке библиотекарь складывал в кучу во дворе, и Енот сжигал их воскресным днем, когда у библиотекаря был выходной. Книги можно было сдать в букинистические магазины или отдать сборщикам макулатуры, но Енот неизменно предавал их огню.

Рэсэну нравились приговоренные книги. Объяснить он не мог, но книги, отвергнутые Енотом, имели право на его, Рэсэна, любовь. А может, они нравились ему еще и потому, что обретали свободу и он мог считать их своими, в отличие от книг, стоящих на полках в Собачьей библиотеке, которые нельзя было брать домой. Утром в день воскресной казни Рэсэн отбирал из кучи во дворе понравившиеся ему издания. Выбрав, отходил от груды книг, и они, приговоренные Енотом и отвергнутые Рэсэном, хаотично громоздились посреди двора рядом с канистрой бензина и вызывали жалость – ожидающие смертной казни пленники, потерявшие последнюю надежду.

– Ведь книги необязательно сжигать. Почему бы их не сдать букинистам? – заступился однажды Рэсэн за приговоренных.

Енот ответил:

– Ты ведь знаешь, у каждой книги своя судьба. А от судьбы не уйдешь.

Получается, судьба книг, хранящихся в этой нелепой библиотеке, где их никто не читает (а в этом проклятом месте не читает даже библиотекарь), столь же скучна и печальна, как жизнь придворных наложниц, которые долгие годы провели в ожидании, когда правитель обратит на них внимание, но, так и не удостоившись его благосклонности, состарились девственницами и были изгнаны из королевского дворца.

По мнению Рэсэна, пока существует человечество, будут существовать и библиотеки, но не потому что они играют какую-то роль в жизни людей, а просто потому что есть стеллажи. Собачья библиотека держится вовсе не на книгах, а на стеллажах из дорогой сосны, произрастающей в местечке Чунян, – дерева, которое, как говорят, использовалось для строительства королевских дворцов в период государства Чосон. В громоздкие стеллажи знаменитый столяр колониальной эпохи вложил всю душу, поэтому даже через девяносто лет они стоят как ни в чем не бывало, нигде даже не покосившись, в то время как книги на их полках постоянно меняются. Одни сгорают в огне, на их месте появляются другие.

Косоглазая библиотекарша вязала уже полчаса. Каждый раз, когда Рэсэн зажигал новую сигарету, она поднимала голову и неприязненно кривилась. Рэсэн не обращал на нее внимания и продолжал курить. Все равно ведь не удастся вызвать у нее симпатию. Для нее Хан – привлекательный и галантный, а Рэсэн – не пойми кто.

– Когда пришел Хан? – спросил Рэсэн.

– В половине десятого, – ответила девушка, даже не подняв головы.

– А когда пришли вы?

– В восемь.

Надо же, как рано. Интересно, зачем приходить в восемь, если библиотека открывается в девять? Тем более здесь и заняться-то нечем, разве что пыль вытирать. Эту девушку не понять. Рэсэн еще раз взглянул на дверь кабинета Енота. По-прежнему закрыта. Если Хан пришел в полдесятого, то, получается, они разговаривают уже целый час. Раньше они не вели столь продолжительные беседы.

Встречаясь с теневыми главарями мафии или высокопоставленными чиновниками, Хан не забывал напомнить им, что Старый Енот ему почти что отец. Иногда он опускал “почти что” и ограничивался “отцом”.

Хан именовал Енота своим отцом, потому что гнусная история Собачьей библиотеки, насчитывающая уже девяносто лет, помогала ему, восходящей звезде киллерского бизнеса, изображать из себя наследника традиций Библиотеки – символа их профессии. Крестным отцам, недоверчивым и склонным к сомнениям, нравилось, как работает Енот, как скрупулезно относится он к заказам. Услышав в очередной раз, как Хан похваляется своей близостью со Старым Енотом, Рэсэн стал подумывать, а вдруг Хан и в самом деле сын Енота. Ведь такого монстра, как Хан, породить мог только другой монстр.

Когда Рэсэн прикуривал очередную сигарету, из кабинета Енота донесся крик. Косоглазая библиотекарша и Рэсэн разом повернули головы в сторону двери. Они замерли, прислушиваясь, а в кабинете снова закричали – еще грубее и громче. Кричал Старый Енот. Библиотекарша перевела на Рэсэна удивленный взгляд. И тут, пинком распахнув дверь, из кабинета вышел Хан, небритый, взлохмаченный, лицо его было багровым. Вне всяких сомнений, примчался в библиотеку сразу, как только узнал, что проект провалился. Рэсэн отметил, что впервые видит Хана таким взбешенным. Правда, и Енота, орущего похлеще пьяного матроса, ему тоже раньше видеть не доводилось. Енот обычно злорадно ухмылялся да язвил, но не орал.

Хан размашисто направился к выходу, но, заметив Рэсэна, остановился, перевел взгляд с лица Рэсэна на короб с прахом, завязанный в белую тряпицу, и сердито спросил:

– Что это?

– Японские традиционные сладости, – ответил Рэсэн.

Злобно глядя Рэсэну прямо в глаза, Хан напряженно кусал нижнюю губу. Казалось, еще секунда – и он впечатает кулак в лицо Рэсэна. Однако быстро взял себя в руки, согнал злобное выражение с физиономии, нацепил свою обычную маску добродушия и ухмыльнулся. Собрался что-то сказать Рэсэну, но остановился и обернулся к библиотекарше.

– Извините, пожалуйста, – вежливо сказал Хан, – не могли бы вы оставить нас наедине? Мне необходимо поговорить с этим господином.

Глаза девушки недоумевающе смотрели в разные стороны. Только когда Хан слегка качнул головой в направлении выхода, она поняла, что от нее требуется, вскочила и пропела высоким птичьим голоском:

– О, да! Конечно! Завсегда пожалуйста.

Положив на краешек стола вязальный крючок, она выпорхнула из-за стойки. Однако тут же засуетилась, не зная, куда деваться, и в замешательстве, так и цветя счастливой улыбкой, захихикала. Затем сорвалась с места и выскочила во внутренний двор библиотеки. Щелкнул замок закрывающейся двери, и только после этого Хан взял стул, поставил напротив Рэсэна и сел. Бросил взгляд на столик, где лежали сигареты и зажигалка:

– Закурить дашь?

– Кое-кто говорил, что теперь ему не нравится все, что пахнет.

Хан слегка нахмурился. Было ясно, что сегодня он к шуткам не расположен. Лицо было осунувшееся – должно быть, не спал ночью. Рэсэн подвинул пачку и зажигалку к Хану. Тот достал сигарету, прикурил, глубоко затянулся и выдохнул дым.

– Давно не курил, голова кружится.

Хан потер ладонями глаза, красные то ли от бессонницы, то ли от дыма. После чего затянулся было снова, но вдруг потушил сигарету, примяв ее в пепельнице. Затем долго смотрел на урну с останками старика.

– Я сказал, что нужен труп генерала Квона, а ты сделал из него порошок. А с порошком дело не провернешь.

Хан будто говорил самому себе. Рэсэн ничего не ответил.

– Зачем тебе понадобилось из простого дела устраивать цирк?

Голос Хана звучал ласково, словно он хотел утешить Рэсэна. Казалось, он желает знать настоящую причину, по которой Енот нарушил указание планировщиков.

– Я обычный наемный убийца, – ответил Рэсэн. – И наш брат просто за деньги выполняет то, что приказывают сверху, а что происходит на самом деле, мы знать не знаем.

Рэсэн пытался дать понять Хану, что тот напрасно пытается выведать у него информацию.

– Знать не знаете… – Хан легонько побарабанил по столику.

Рэсэн взял пачку и зажигалку, лежавшие ближе к Хану, достал сигарету, высек огонь.

– Сколько ты выкуриваешь в день? – спросил Хан.

– Две пачки.

– До тебя не дошла новость, что среди онкологических болезней именно рак легких чаще всего приводит к смерти, а у курильщиков эта напасть встречается в пятнадцать раз чаще, чем у некурящих? Будешь столько курить – и рак тебе гарантирован.

– А я не тешу себя надеждой дожить до того дня, когда заболею им.

Хан ухмыльнулся.

– Ты любопытный парень. Это я давно уже приметил. Ты из тех, как бы это сказать, кто не поддается анализу. И на тебя порой даже приятно смотреть. Вот поэтому ты мне и нравишься.

Рэсэн раздавил в пепельнице не докуренную и до половины сигарету, достал новую и снова закурил. Ему захотелось вбить кулак в этот поганый рот, из которого вылетели слова одобрения.

– Заказ этот тянул на несколько миллиардов, – сказал Хан. – О подобном проекте таким головорезам, наемникам-однодневкам, как ты, и мечтать не приходится. Но не успели мы его взять в разработку, как Енот все испортил.

– Жаль. Значит, миллиарды потеряны. Мне как-то даже неловко перед тобой.

– Может, и удастся выпутаться из этой ситуации, посмотрим. В конце концов, я профессионал. Но вот кто возместит ущерб, нанесенный моей чести? Кто вернет доверие людей? Злобный старикашка Енот? Или головорезы навроде тебя?

Рэсэна едва не вывернуло, когда Хан помянул честь и доверие.

– Почему ты думаешь, что твоя честь важнее чести генерала?

– Какая может быть честь у трупа? Все равно в земле сгниет и разложится.

– Когда будем сжигать тебя у Мохнатого, я обязательно задам этот вопрос твоему трупу, прежде чем его закатят в печь.

– Непременно спроси. Бьюсь об заклад, мое тело ответит то же самое. Мы всего лишь подрядчики. Зачем нам выкидывать фокусы, когда на кону миллиарды? Если бы ты оставил труп в должном виде, мы бы его хорошо упаковали и произвели товар, пригодный для продажи. А уж дальше в каких играх его задействуют политики или пресса – не наше дело.

– Он был единственным другом Енота, – сказал Рэсэн. – Но самодовольным говнюкам навроде тебя такое никогда не понять.

Хан расплылся в улыбке, казалось, он наслаждался моментом. Рэсэн наконец-то сорвался, а это значит, Хан выудил из него то, что мог выудить.

– Хорош! Вот почему ты мне нравишься, – снова сказал Хан.

Хан собирался устроить так, чтобы сообщение о смерти генерала появилось в вечернем выпуске новостей. Он хотел, чтобы новость о политическом убийстве попала на первые полосы всех газет. Смерть престарелого генерала, родом с Севера, игравшего одну из первых ролей в Центральном разведывательном управлении Южной Кореи. В теле старика обнаружена пуля калибра 7,62, такие пули в Южной Корее почти не используются, зато в широком ходу для автомата Калашникова российского производства. Загадочная и подозрительно попахивающая смерть от огнестрельного оружия. После того как тело старика обнаружат, дом его обнесут желтой лентой, и тихий лес, где до этого никто не появлялся, наполнится шумом. Сбегутся репортеры, не скупящиеся на броские фразы, полицейские, не знающие толком, что им делать. Телеканалы устроят громкое шоу с участием команды экспертов, ищущих доказательства. Выстроившись шеренгой, полицейские двинутся с того места, откуда был произведен выстрел, и прочешут каждый сантиметр леса – исключительно чтобы создать впечатление, будто все силы брошены на поиски ключа к разгадке тайны. Тут же возьмут интервью у лысоватого эксперта, его серьезное лицо дадут крупным планом. Зачитав пронумерованный список найденных улик, в котором будут значиться гильза, обертка от жвачки, пакетик из-под сухариков, фекалии и тому подобное, эксперт примется разглагольствовать о международной обстановке и пертурбациях в военных кругах Северной Кореи. А на следующий день и еще через день СМИ будут продолжать пережевывать список улик: фантик от жвачки, пакетик из-под сухариков, фекалии и прочее.

Интересно, неужели они надеялись устроить скандал? Неужто в наш век, когда полеты в космос стали товаром – путешественники садятся в маленький космический корабль, поднимаются за пределы земной атмосферы, около пяти минут завороженно любуются планетой и возвращаются, – кто-то надеется произвести сенсацию выдуманной историей о северокорейских шпионах? Но никто не знает заказчика этого проекта, не знает, какова его истинная цель. И Хану, очевидно, тоже неизвестна истинная сущность замысла. В мире планировщиков убийств никто не желает владеть информацией, выходящей за рамки необходимого, потому что чем больше ты знаешь, тем легче тебе самому стать следующей мишенью. Если хочешь подольше задержаться на этом свете, ты должен быть несведущ. И не притворяться ничего не знающим, а на самом деле ничего не знать. Ведь куда проще убить человека, нежели терзаться сомнениями, знает он что-то или нет. Поэтому все работают в выделенных им тесных клетушках, не пытаясь выйти за их пределы. Каждая из клетушек – звено, а соединенные вместе, они образуют огромную и сложную до абсурда систему. Вот в ней-то и рождаются планы-проекты, в которых переплетаются нити многочисленных выгодных и невыгодных отношений. Может, этот проект сначала предусматривал более сенсационное происшествие – например, взрыв плотины, – но из-за ограниченного бюджета его пришлось в спешном порядке заменить на убийство ушедшего с политической сцены отставного генерала, кто знает?

Как бы там ни было, игра пошла не по задуманному сценарию. Тело старика превратилось в пыль. А с пылью, как сказал Хан, шоу не получится.

Хан посмотрел на часы и встал, показывая, что разговор окончен.

– Я должен идти. Из-за тебя много чего пошло наперекосяк. Теперь мне нужно выстраивать все заново.

– Из-за меня? – Рэсэн исподлобья глянул на Хана.

– Если ты знал, что проект изменился, намекнул бы мне. Так нет же – влез куда не надо и изгадил все. А мне теперь разгребать.

Хан произнес это таким тоном, будто устал от тупости ничтожества, сидевшего перед ним и достойного лишь сожаления.

Сейчас это был уже не тот взбешенный Хан, который пинком распахнул дверь кабинета Енота несколько минут назад. Он взял себя в руки, успокоился. Будучи реалистом, он умел быстро переключаться с одного регистра на другой, словно стряхивая с себя неприятности. Возможно, в голове у него уже созрел план, кем заменить несостоявшегося героя сенсации.

– Хочу дать тебе один совет, – сказал Хан, – чтобы ты не заблуждался впредь. Не переоценивай себя. Не такой уж ты особенный. Видишь ли, каждый человек есть то место, какое он занимает в данный момент. Поэтому, как только ты покинешь эту библиотеку, ты станешь таким же отработавшим свое мелким наемным убийцей, каких полно в Пхучжу, годным лишь на одно дело, после чего тебя просто уберут. Будь осторожен и береги себя. И кури поменьше. С ослабленными легкими после двух пачек сигарет в день ты вряд ли сможешь далеко убежать, когда приспичит. – И Хан выдал свою особую улыбку, высокомерную и гадкую. – Да, кстати! Я давал тебе свою визитку? – спросил он и в гротескном жесте развел руки, словно забыл о чем-то важном.

Рэсэн просто посмотрел ему в лицо. Из позолоченной визитницы Хан достал карточку и положил перед ним.

– Пригодится, потому как библиотека, похоже, скоро закроется. И еще, подумай о будущем, научись вежливости. Я тебя старше, а ты разговариваешь со мной как с равным. Это так некрасиво. Говорю это все ради твоего блага. – Хан замолчал и подмигнул Рэсэну.

– Я разговариваю на равных с кем хочу. И с тобой тоже.

Рэсэн положил визитку в пепельницу и затушил об нее сигарету. Хан проследил за действиями Рэсэна, покачал головой, достал еще одну карточку из позолоченной визитницы, засунул ее уже в нагрудный карман Рэсэна и похлопал его по щеке:

– Возьми себя в руки! Сколько можно валять дурака?

После чего направился в сторону двора, насвистывая какую-то мелодию. Прежде чем за ним закрылась входная дверь, он весело крикнул косоглазой библиотекарше:

– Ой, я вижу, вы тут совсем замерзли! Холодно-то как! Извините, пожалуйста. Разговор хоть и пустяковый, но затянулся надолго.

В ответ раздались мелодичные трели:

– Нет-нет-нет. Что вы! Мне совсем не холодно. Что вы!

Рэсэн вытащил очередную сигарету, но прикуривать не спешил, просто смотрел на нее. Хан прав. Не следовало браться за это дело. Планировщики не нанимают киллеров первого класса для убийств, которые должны произвести сенсацию. На такую роль берут в основном или убийц, уже отработавших свое, или желторотых новичков, которые после армейской службы лишь недавно оказались в мире киллеров. После того как о политическом характере убийства раструбит пресса, полиция бросается на поиски снайпера. Их интересует лишь тот, кто стрелял. Они заблуждаются, считая, что убийство будет раскрыто, стоит только найти стрелявшего. Но если хорошенько подумать, то кто стрелял – совершенно неважно. Напротив, это самое несущественное в политическом убийстве. Суть вопроса не в том, кто стрелял, а в том, кто стоит за снайпером. Однако в долгой истории политических убийств еще не было случая, чтобы имена заказчиков стали известны.

Люди верят, что президента Кеннеди убил Освальд. Но как простофиля, подобный Освальду, мог убить президента? Пока СМИ и полиция напряженно возились с Освальдом, могущественные лица, стоявшие за ним, и планировщики убийства неслышно разошлись кто куда, укрылись в своих уютных домах. Развалившись в кресле, они попивают шампанское, глядя новости. Когда по плану через несколько дней другой наемный убийца третьего класса уберет марионетку Освальда, на лицах полицейских появится удивленное выражение: “Убито главное действующее лицо, и нам больше нечего делать”. И потихоньку свернут расследование. Жизнь – комедия во многих своих проявлениях. Полиции достаточно найти стрелка, а планировщикам убийства достаточно убрать его.

Допустим, полицейские нашли снайпера и допрашивают его, пытают. Этот недотепа нажал на спусковой крючок, не вникая в причины убийства, а теперь благодаря прессе оказался в центре всеобщего внимания, да с такой скоростью, с какой пуля вылетела из его ствола. Люди, знающие его, потрясены – разве способен он на столь ужасное злодеяние? Пресса принимается рыться в его жизни, находит нечто, в действительности не имеющее никакого отношения к происшедшему, и репортеры составляют из найденного мозаику, лепя из убийцы-простачка легенду. Но вот что интересно: сам стрелок практически ничего не знает о происходящем. Он может даже не осознавать того, что натворил. Зачем, спрашивается, планировщикам передавать ничтожным наемникам важную информацию? Планировщики – неважно, в какой стране, в каком веке они орудуют, – говорят убийце одно и то же: “Тебе не надо думать. Тебе надо лишь нажать на спусковой крючок”.

Рэсэн снова закурил. Вдруг ему в голову пришла мысль: не сожги он тело старика, сейчас сам был бы трупом. Интересно, подумал он, с каким лицом Мохнатый будет запихивать в печь его тело? Наверняка реакция на очередную потерю окажется опять чрезмерно бурной, и этот похожий на медведя человек будет горько рыдать. Но как только Хан протянет ему толстый конверт, слезы тотчас высохнут и, заискивающе улыбаясь и часто-часто кланяясь, он примет деньги и дважды пересчитает.

Ко второй затяжке вернулась косоглазая библиотекарша, трясясь всем телом. Накинула на плечи кардиган, висевший на спинке кресла, но, похоже, теплее ей не стало, она включила электрический обогреватель, стоявший под столом, и усердно стала растирать ладони над ним. Какое-то время, сидя у обогревателя на корточках, она грелась и только потом уселась за свой стол.

– Может быть, вам не стоит курить так много? – неприязненно спросила она.

Рэсэн загасил сигарету и посмотрел на дверь в кабинет Енота. Она была плотно закрыта. Войти сейчас или чуть позже, когда Енот успокоится? Нелегкий выбор.

– Что вы будете делать, если библиотека закроется? – спросил Рэсэн.

– Она закрывается? – удивилась девушка.

– Я сказал “если”.

Немного подумав, она ответила:

– Познакомлюсь с хорошим парнем и выйду замуж.

– С хорошим парнем… – повторил Рэсэн и спросил: – В таком случае, как я вам?

Девушка глянула на него как на сумасшедшего и вдруг выкрикнула:

– Да что вы себе позволяете?!

Голос ее был столь звучен и звонок, что купол библиотеки отозвался металлическим дребезгом. Рэсэн насмешливо улыбнулся библиотекарше, встал, подхватил узел с прахом и направился к Еноту.

Когда он открыл дверь кабинета, Старый Енот, по своему обыкновению, читал энциклопедию. Рэсэн не ожидал увидеть его таким спокойным. Как всегда, старик сидел за своим столом, как всегда, читал книгу, и, как всегда, вслух. Несколько лет назад Енот взялся повторно штудировать Британскую энциклопедию на английском языке. А прочитав это основательное издание, снова возьмется за энциклопедию Брокгауза. Интересно, зачем он бесконечно перечитывает одно и то же? Рэсэн не мог понять, что вообще чтение значит для старика. Пока дверь кабинета не закрылась, Енот не отрывался от книги. Рэсэн поставил узел на журнальный столик в центре комнаты, и стук урны о стеклянную поверхность, вопреки намерению Рэсэна, прозвучал довольно громко. Старый Енот наконец поднял глаза и посмотрел на короб.

– Почему ты задержался там на день?

В голосе не было ничего похожего на гнев или упрек. Только простое любопытство, желание узнать, как прошло дело.

– Генерал предложил мне поужинать вместе, – спокойно ответил Рэсэн.

Он думал, что последуют другие вопросы, но Енот лишь кивнул, снял очки с толстыми линзами, вылез из кресла и подошел к журнальному столику. Развязав узел на белом платке, рассмотрел деревянный короб. Потом слегка провел по нему ладонью и приподнял крышку. Внутри лежал аккуратный сверток из белой бумаги, скрывавший пыль, в которую обратились старик и пес Санта. Енот развернул бумагу и потрогал прах.

– Постарался Мохнатый, тщательно перемолол, – удовлетворенно заметил он.

Потом завернул прах в бумагу, положил в кленовый короб, закрыл крышку, завернул в белый платок, крепко завязал концы в узел и перенес на свой стол.

– Сиди тихо, не высовывайся, – сказал Енот.

Это означало, что Рэсэн может идти.

– Почему Хан вышел от вас таким злым?

– С чего бы ему злиться, если все закончилось, как он и хотел? – с горькой усмешкой ответил старик.

– И все же он был злой как черт. Сказал, что лишился прибыли в миллиарды.

– Если бы его проект мог провалиться из-за нас, разве он стал бы поручать его нам? Зато теперь у него появился хороший повод объявить, что проект сорвался из-за Библиотеки, что мы не выполнили его условия. Хану это только на руку, он рад-радешенек. Смышленый паршивец! Не знаю даже, как и справиться с этой хитрой бестией.

Казалось, Старому Еноту ситуация представлялась забавной.

– Библиотека закрывается? – прямо спросил Рэсэн.

Старик удивленно взглянул на него, словно не понимая, о чем речь.

– Хан угрожал мне, сказал, что библиотека скоро закроется.

Енот помедлил, как-то странно улыбнулся.

– Закроется так закроется. Было бы чем гордиться этой библиотеке, тогда стоило бы переживать, – ответил он бесстрастно.

Что происходит? Старому Еноту сообщают, что библиотека, которой он управлял шестьдесят лет, закрывается, а он равнодушно говорит, что ничего страшного, и по голосу ясно – он ждал этого события и давно уже к нему готов. Хладнокровие и спокойствие старика были достойны восхищения.

Люди говорят, что Енот родился в библиотеке и провел в ней всю жизнь. И никакая это не метафора. Енот и в самом деле родился в библиотеке, у сотрудника, жившего в маленькой пристройке рядом с большим зданием и отвечавшего за состояние крыши, электропроводку, водоснабжение и прочие хозяйственные дела. С рождения хромой на одну ногу из-за полиомиелита, Енот уже в пять лет прибирался в библиотеке, в четырнадцать стал библиотекарем, а управление этим заведением перешло к нему в неполные двадцать семь. Никто не знает, как хромому, даже без начального образования парню удалось стать управляющим, а затем и директором библиотеки, оттеснив выпускников Императорского университета Кейдзё и чиновников с имперскими настроениями, которые обучались в Японии. Очевидно, произошло это либо потому, что никто из образованных не желал угрохать жизнь на эту скучную и тихую заводь, либо потому, что библиотека была слишком опасным местом.

Старый Енот все смотрел на урну с прахом. Но, осознав, что Рэсэн сверлит его взглядом, медленно повернул голову и уткнулся в раскрытую книгу. Разумеется, он не читал; если бы старик хотел продолжить чтение, то надел бы свои очки. Енот невидяще смотрел в энциклопедию, и Рэсэн вдруг заметил, как сильно тот постарел.

– Ладно, я пошел, – сказал Рэсэн.

Старик мазнул по нему взглядом и кивнул.

Выйдя из кабинета, Рэсэн не обнаружил библиотекаршу. Должно быть, ушла обедать. Он сел за ее стол. На одном углу лежали клубок красных ниток и вязальный крючок. С внутренней стороны перегородки он увидел то, что прежде было скрыто от его глаз, – десять флакончиков с лаком для ногтей разного цвета, миленький миниатюрный туалетный столик и сумочку с косметикой, какую носят гримеры на съемках фильмов. Тут же офисный пластиковый комод, на ящиках наклеены стикеры с надписями “скрепки”, “степлер”, “нож”, “ножницы”, “рулетка” и прочее. Открыв ящик с надписью “скрепки”, Рэсэн действительно увидел скрепки. И повсюду – на столе или над столом – стояли или висели Микки-Маус, Винни-Пух, Панда, японский Кот счастья и другие мультяшные персонажи. Целая толпа для столь небольшого пространства, однако никакого беспорядка не ощущалось, и даже наоборот: игрушечные существа выглядели так, как будто им тут самое место. Рэсэн ткнул пальцем в пузатого Винни-Пуха без трусов, в одной только красной футболке, и засмеялся как дурачок.

Книги в Собачью библиотеку уже давно не поступали. Два года Старый Енот не покупал и не принимал новые издания, даже если они приходили по старой подписке. И необходимость в библиотекаре отпала. Тут требовался секретарь или уборщик – отвечать на телефонные звонки, сортировать мусор и время от времени вытирать пыль, оседавшую на стеллажах с книгами.

Рэсэн поднялся со стула и принялся медленно бродить между старыми стеллажами. Его встречали ряды книг, которые последние несколько десятков лет никто не открывал, они были такими сухими, что, казалось, только чиркни спичкой – и книги взорвутся, точно порох. Рэсэн провел пальцами по книжным корешкам. И вдруг ощутил себя маленьким мальчиком, что бегает по узким улочкам своего детства.

Он остановился и вытащил с полки том. Это была “История происхождения всего сущего”. Рэсэн рассмотрел переплет, обложку, открыл книгу. Так часто бывало – не потому что она его заинтересовала и не потому что он стремился в ней что-то найти, нет, он открывал книги просто по привычке в прямом смысле этого слова. Эта начиналась вот с чего: “Первым овощем, который человечество стало использовать для еды, был лук”. Во фразе не было ничего самокритичного, нравоучительного или философского. Она просто сообщала, что первым овощем, который человечество потянуло в рот, был не шпинат, не морковь, а лук. В книге бесконечно повторялись голые факты: “Кресло для комфортного чтения изобрел политик Бенджамин Франклин”, “Первым инструментом, которым пользовалось человечество, был молоток” и так далее и тому подобное. Если этой книге задать вопрос: “Ну и что?” – то она могла бы ответить только так: “Да ничего. Просто я рассказываю как есть”. Рэсэн грустно усмехнулся и пробормотал:

– Такое может понравиться Еноту.

Воткнув книгу на место, Рэсэн осмотрелся. Солнечные лучи, проникавшие через фрамугу в потолке, освещали старые стеллажи. Да, библиотека обветшала, лучшие ее годы остались в прошлом. Может, действительно пришла пора закрыть ее, как сказал Хан. Библиотека слишком устарела, чтобы реагировать на перемены, произошедшие на рынке заказных убийств. В прошлом осталось то время, когда и он сам был юн и дерзок, когда без проблем мог безупречно выполнить самое сложное задание, когда заказчики со всех уголков страны шли к Еноту, дорогие заказы текли рекой, когда карманы были полны денег, когда даже чиновникам приходилось подстраиваться под Енота, когда стоило ему заикнуться, как тут же криминальное сообщество Пхучжу бросалось слаженно и четко выполнять его указания. А нынче и новые книги, и крупные заказы на убийства обходят Библиотеку стороной.

Старому Еноту следовало заранее подумать о том, что жизнь течет, он состарится и станет никому не нужен, и что-то предпринять. Следовало наладить отношения с какой-нибудь могущественной компанией или, если такое невозможно, хотя бы передать Хану список постоянных клиентов Библиотеки и вести бизнес только с ними. Чтобы не закончить свои дни в темном переулке, где какой-нибудь отморозок всадит в него, хромоногого, нож, и тело позже найдут в сточной канаве. Следовало бы отложить денег, и вовсе не обязательно для того, чтобы перебраться в безопасную гавань где-нибудь в Швейцарии или на Аляске, как поступают некоторые. Следовало соорудить хоть какую-то лазейку для отхода, на всякий случай. Однако Енот дни напролет только читал энциклопедии в разрушающейся библиотеке. И у него остались лишь ветхие книги, над которыми посмеются даже букинисты, оптом скупающие старье.

Теперь же жизнь Енота зависит от расчетов Хана. Старик жив, потому что Хан собирается еще что-то высосать из него. В тот час, когда Хан решит, что Старый Енот стал бесполезным, тот сразу умрет. Поправляя какую-то книгу, торчащую из ряда, Рэсэн задумался о собственной судьбе. Интересно, что уготовано ему в раскладе Хана? “Закончится ли и моя жизнь с закрытием библиотеки?” – с горькой улыбкой спросил себя Рэсэн.

Он поднялся на галерею и сверху посмотрел на маленькие столик со стульчиком, по-прежнему стоявшие в дальнем углу у западной стены. В детстве он сидел там и читал. Рэсэн никогда не ходил в школу, и Собачья библиотека стала для него единственным источником знаний. Друзей-сверстников у него не было, поэтому библиотека была и площадкой для игр. Почти все свое детство Рэсэн провел, бегая между стеллажами или читая за этим маленьким столиком.

Глядя в прошлое Рэсэна, справедливо сказать, что его детство было наполнено людским равнодушием и скукой. Тепла и заботы, которые взрослые обычно дарят детям, Рэсэну не досталось – даже размером с маленькую рисинку, оброненную из миски во время еды. В его памяти детство сохранилось лабиринтом из старых стеллажей, книг, пыли. Единственный близкий человек – Енот, с бесстрастным лицом корпевший над старыми фолиантами. Те немногие библиотекари, с которыми Рэсэну удавалось подружиться, не задерживались здесь надолго, а убийцы, разные ищейки и прохиндеи, приторговывавшие информацией, смотрели на мальчика без всякого дружелюбия, даже и не заговаривали с ним. Одни из них еще живы, другие точно уже мертвы, а что стало с третьими – неведомо, столь замкнутые и неприятные личности это были.

После того как в восьмой день рождения Старый Енот влепил ему пощечину, он больше не заговаривал с Рэсэном о книгах. Ни о том, что следует читать, ни о том, чего читать нельзя. Енот относился к Рэсэну так же равнодушно, как и к собственной жизни. Читатели в библиотеку не наведывались. Книги стояли на полках без дела, будто кактусы или камни, выставленные для украшения, и в уголке этого книжного безлюдья ютилось одинокое детство Рэсэна – мальчика, который никого не интересовал.

Рэсэн читал исключительно от скуки. Не потому что любил читать, а потому что никаких иных развлечений у него не было, слишком серо и тоскливо проходили дни. Научившись самостоятельно в восемь лет составлять из букв слова, он до шестнадцати лет не покидал библиотеки. Жил он здесь, потому что податься ему было некуда, а читал, потому что больше нечего было делать. На деньги за первое убийство, заработанные в шестнадцать лет, он снял маленькую комнату за пределами библиотеки. Убив человека и получив деньги, он потратил их на электрическую рисоварку, миску, обеденный стол, ложку и палочки для еды. И первый раз в жизни сам сварил себе рис и в одиночестве поел.

Рэсэн стоял под фрамугой, через которую падали лучи полуденного солнца, и с бельэтажа оглядывал зал библиотеки. Библиотекарша еще не вернулась с обеда. Дверь в кабинет Енота была плотно закрыта. Рэсэн переводил взгляд с восточных и северных на южные и западные стеллажи, заставленные книгами. От них веяло покоем и тишиной, как от ночного моря, окутанного туманом. Вдруг то, что последние девяносто лет эта тихая библиотека служила центром заказов на убийства, показалось ему неправдоподобным. Неужели действительно здесь спланировали и продумали бесчисленные смерти – убийства политических противников, загадочные исчезновения неугодных, инсценированные автомобильные катастрофы, похищения? Интересно, кто все же основал эту Библиотеку и создал тут столь ужасный мир? Мир, не поддающийся пониманию. Для такого офисы Всекорейской ассоциации прачечных или Комитета по развитию птицеводства подошли бы больше. Почему именно библиотека? Почему именно эта тихая библиотека, пристанище безучастных книг?..

Пивная неделя

Рэсэн откупорил банку с пивом.

Полвосьмого утра. По улице, мимо выстроившихся в ряд четырехэтажных домов из красного кирпича, люди спешили на работу. Он приоткрыл окно и закурил. Какая странная погода. Одновременно и тонкие лучи солнца, и тонкие нити дождя. Капли скорее рассеивались, нежели падали. Клерки в отутюженных строгих костюмах раздраженно поглядывали на небо, не зная, открывать зонт или нет. Сочувствуя людям, вынужденным идти на работу даже в такую странную погоду, Рэсэн глотнул пива. Принято считать, что по утрам пиво не пьют, однако оно вполне годится с утра пораньше. Хмельной напиток, залитый в глотку вечером после работы, дает ощущение прохлады, заслуженного отдыха, а утром в нем ощущается грусть, какие-то неопределенность и неуместность, а еще – желание продлить безответственность, с которой ты не хочешь расставаться после ночи. Рэсэн пил пиво утром, потому что ему нравилось это ощущение легкомыслия. Он смотрел из окна на людей, торопливо идущих на работу, и думал: “Вы все так усердно трудитесь, так хотите жить в достатке. Но моя жизнь пусть идет как желает”.

Рэсэн сделал еще глоток. Когда потихоньку потягиваешь пиво, глядя, как другие спешат на работу, в голове возникают какие-то фантастические сцены. Например, он мертвый лежит в гробу и переживает насчет меню сегодняшнего ужина. Он уже неживой, покоится в гробу, но голоден. “Ну как такое может быть? И как быть трупу, если он проголодался?” От подобных мыслей Рэсэну становилось не по себе. Никто не торопился позаботиться о нем, покойнике, никто не нес еду. Публика, явившаяся на похороны, судачила о нем за деревянной ширмой, установленной для церемонии прощания.

– И правда, противный был парень, да?

– Да уж, противнее некуда.

– Конечно, о мертвых плохо не говорят, но если по правде, то он всех раздражал. Я вот о чем. Молодой был, но к старшим обращался без всякого почтения, будто он им ровня. А уж чтобы посочувствовать или похвалить тяжкий мой труд – не припомню такого.

Последние слова проговорил Мохнатый. Рэсэну от злости хочется двинуть толстяка по затылку, чтобы прекратил врать, но куда там. Он ведь труп.

Погасив сигарету, Рэсэн достал новую, щелкнул зажигалкой, затянулся, затем выпил таблетку от головной боли. Снова глотнул пива. Лекарство, сигарета, пиво. Голова постоянно тяжелая, словно внутри густой туман, никакой ясности. Бывало, вдруг безо всякой причины накрывала тревога и настроение ухало вниз. В такие дни Рэсэн и наливался пивом с утра. Целыми днями сидел у окна, включив музыку, сжавшись, как улитка в своем домике, потягивал баночное пиво.

Опустошив банку, Рэсэн смял ее и бросил на стол. Там уже валялись два таких же покореженных комка, рядом лежало взрывное устройство, которое он обнаружил в своем унитазе. Рэсэн взял адскую машинку – маленькую, меньше спичечного коробка. Выглядела она такой безобидной, что вызывала не тревогу, а любопытство: неужели эта фитюлька способна натворить бед? Однако галантерейщик из Пхучжу, внимательно рассмотрев устройство, отреагировал совсем иначе.

– Где ты нашел эту штуку?

– В своем унитазе.

– Знаешь ли ты, что ее хватит на то, чтобы чья-то жопа превратилась в фарш?

– Неужели взрывчатка такой силы?

– Внутри унитаза давление сильнее. Это как с петардой, если зажать ее в ладони. Ежели ты усядешься сверху, то закупоришь унитаз – как раз самое то для взрыва.

– И что, можно даже умереть?

– А ты видел живого человека без жопы?

– Значит, эта штука не предупреждение, не угроза.

– Ну да, если взорвется, то уже не предупредит. Но я не уверен, что она и вправду взорвется. Сколько живу, не видал ничего похожего. Корпус хорошо сделали, герметично, а особенность этой бомбы в том, что ребятки, соорудившие ее, использовали химический предохранитель, который должен сработать в тот момент, когда на него говно плюхнется, и количество взрывчатки рассчитано точно, чтобы как раз хватило на одну жопу. Но сказать, что она точно взорвется, не берусь. Потому что дилетант сварганил. Профессионалы взрывные устройства такими сложными не делают. Какой в этом смысл?

Галантерейщик рассмотрел устройство под лампой со всех сторон и добавил восхищенно:

– Но уж очень оригинальная! Кто же склепал такую славную машинку? Среди моих знакомых точно подобных умельцев нет. Хотел бы я увидеть его.

Рэсэн огорченно посмотрел на галантерейщика. Он знал этого человека с одиннадцати лет, еще мальчишкой приходил к нему в магазин с разными поручениями. Значит, они знакомы уже двадцать лет. Однако галантерейщик вел себя так, словно ему совсем нет дела ни до того, что Рэсэн, если бы ему не повезло, мог взорваться на унитазе, ни до трагического для Рэсэна факта: возможно, планировщики внесли его в список неугодных. Наверное, для этого человека Рэсэн лишь один из многочисленных убийц, что приходили в магазин, а потом сгинули навсегда.

– И все-таки, ты считаешь, что поработали люди не из органов? – спросил Рэсэн.

– А кто скажет? В последнее время и наемников, и разных фирм, и планировщиков развелось столько, что никто не знает, кто, где и чем занимается. А ты что, ошибку какую сделал?

– Откровенно говоря, причин для моей смерти слишком много. Ведь я кручусь в этой мусорной яме уже пятнадцать лет.

Рэсэн протянул руку.

– Выходит, в этот раз тебе удалось выжить, – галантерейщик положил на его ладонь опасную игрушку с отсоединенным предохранителем.

– У меня запор был.

Рэсэн обнаружил взрывное устройство неделю назад. Вернувшись домой, он уловил странный запах. Обычно стремглав бежавшие навстречу хозяину кошки, стоило только открыть входную дверь, в этот раз медлили. Он уже не сомневался, что в квартире кто-то побывал. Запах едва улавливался, и, чтобы распознать его, Рэсэн несколько минут неподвижно постоял в прихожей. Духи? Косметика? Просто запах тела? Но запах был настолько тонким, что определить его природу он не смог. Тем не менее след в воздухе, оставленный незваным гостем, выдал его непрофессионализм. Профессионалы ничего не оставляют после себя. Рэсэн осторожно открыл шкафчик для обуви, достал спрей на порошковой основе и опрыскал им пол в прихожей. Проступили отпечатки чужой обуви. Кроссовки примерно тридцать восьмого размера. Могут принадлежать невысокому мужчине или женщине. В гостиной пол оказался чистым. Визитер разулся в прихожей, как полагается, и в носках прошел в гостиную.

– Деликатный, – пробормотал Рэсэн.

Вслед за прихожей Рэсэн методично осмотрел гостиную. Если здесь кто-то побывал, то что-то обязательно должно исчезнуть или что-то появиться. На первый взгляд ничего в комнате не изменилось. Только скрупулезный осмотр выявил, что некоторые предметы лежат не на своих местах. Книги на столе сложены не в том порядке, в каком он читал их, а в обратном. Нож фирмы “Хенкель”, оставленный Чу, хранился в третьем книжном ящике, но обнаружился во втором. И удочка для игры с кошками лежала на столе, хотя обычно Рэсэн держал ее воткнутой в кармашек для писем в виде кенгуру. На кофейной чашке в кухне еще не успели высохнуть капли воды, а тряпка была слегка влажной. Рэсэн понюхал чашку, рассмотрел на свету. И удивленно усмехнулся. Зачем он приходил сюда, этот тип?

Незваный гость проглядел одну за другой книги, прочитанные Рэсэном, начиная с самой верхней. Ему что, делать было нечего? Зачем он пробрался в чужой дом и почему его интересует, какие книги читает хозяин? Как это толковать? Мало того, визитер без всякого смысла трогал самые разные вещи. Судя по вынутой удочке, он наверняка даже с кошками хотел поиграть. А на кухне сам сварил кофе, выпил и ушел, не забыв помыть чашку после себя. Он что, совсем с ума сошел?

Рэсэна не было дома всего два часа. По понедельникам, средам и пятницам он ходил в бассейн днем. Несколько раз пришлось пропустить занятие, но обычно с двух до четырех он плавал. Наверное, гость проник в квартиру, удостоверившись, что подопечный в бассейне, – выходит, знал его распорядок. Получается, у этого типа есть планировщик. Слежка за передвижениями объекта – самый первый пункт проекта. Пока Рэсэн отсутствовал, человек спокойно хозяйничал в его доме. Возможно, он не пытался скрыть следы своего пребывания именно потому, что не дилетант. Напротив, он словно бросал вызов: “Подумай хорошенько, зачем я пришел сюда”.

Рэсэн постоял посреди гостиной. Затем, будто принял важное решение, зажег все лампы и принялся обследовать каждый угол. Тщательно осмотрев обои, нет ли надорванных уголков, надрезов, он то же самое проделал с потолком и полом. На кухне проверил газовую плиту, состояние клапанов газовой трубы, залез под раковину, прощупал все изгибы трубы, открыл холодильник и перебрал содержимое полок и холодильной камеры. Далее перевернул вверх дном содержимое ящиков и шкафов, открыл все коробки, что были в доме, проверил щель между шкафом и письменным столом, светильники, заднюю часть настенных часов, все полки и подставки с безделушками. Обследовал кровать, стиральную машину, подоконники, шторы. Но ничего не нашел.

Рэсэн посмотрел в окно – солнце садилось. Возможно, его имя уже в списке планировщиков. В голове ни единой путной мысли. Хотя надо бы о чем-то подумать… Надо подумать… Однако он не знал даже, с чего следует начать думать, как будто все заволокло густым смогом, как будто он прожил всю предыдущую жизнь без единой мысли. Значит, так. Кто-то явился в этот дом. И не в квартиру, где живут обычные люди, а в жилище профессионального убийцы. Очевидно, что он явился не ради праздного интереса. Наверняка установил если не взрывное устройство, то прослушку.

Сам не зная, что он ищет, Рэсэн снова приступил к поискам. Еще более скрупулезным. Открыв банку с кофе, высыпал весь молотый кофе, проверил дно, разобрал кофемолку фирмы “Саксен Хаус”, вытряхнул все приправы, осмотрел пустые банки, изучил содержимое мусорного контейнера. Вскрыл компьютер, разобрал и проверил одну за другой каждую плату, залез в телевизор и радио, осмотрел их нутро, вынул все продукты из морозильника, разодрал упаковки, заглянул даже в брюхо замороженной рыбы, а затем и пельмени все разрезал пополам. Из шкафчика для обуви вытащил все кроссовки и ботинки, перерыл все карманы висевшей в шкафу одежды, прощупал все швы. После этого освободил книжные полки в шкафу в гостиной и перелистал каждую книгу. Подумав, что в письмо или какое-нибудь извещение можно что-то положить, заглянул во все имеющиеся конверты.

Прошла ночь, взошло солнце, а Рэсэн все продолжал искать. Ровно двадцать один час без отдыха, без еды, без сна он разламывал, разрывал, раскрывал все подряд и смотрел, что находится внутри. Он не смог остановиться, даже когда вся квартира превратилась в одну большую свалку из разломанных, разодранных, расколотых, вывернутых наизнанку вещей – словно что-то тут взорвалось. Время от времени возникала мысль, что гость мог попросту ничего не оставить. И все равно Рэсэн был не в силах остановиться и продолжал проверять все, что можно было еще проверить. С перекошенным от злости лицом он рвал, скручивал, открывал, растерянно смотрел на останки вещей и отбрасывал прочь.

Отшвырнув в сторону то, что осталось от искореженных настенных часов, Рэсэн принялся кромсать ножом матрас. Лезвие натыкалось на пружины, и скрежет металла действовал на нервы. Он вытащил из матраса поролон. Не найдя ничего подозрительного, распорол матрас сбоку и извлек наполнитель. Рэсэн понимал, что ведет себя как полоумный, и все равно повторял и повторял бесполезные действия, как будто и вправду обезумел. Воткнуть нож, разрезать, отодрать поролон, наклонить голову, проверить, что внутри… Воткнуть нож, разрезать, отодрать поролон…

Солнечные лучи, пройдя через застекленную лоджию, осветили Рэсэна. Он плакал. Он поднял залитое слезами лицо и посмотрел на солнце. Он ощущал, как вместе с теплом и нежностью солнечных лучей в него вливается стыд за происходящее. Рэсэн посмотрел на свои руки. Ногти содраны, пальцы изрезаны, в крови. Вдруг он почувствовал голод. Почти сутки он без устали искал неведомое, перерыл всю квартиру, но на то, чтобы приготовить еду, сил не было. Отбросив нож и отвертку, Рэсэн упал на разодранный, исколотый ножом диван и провалился в сон.

Проснулся он после полудня. Все так же ярко светило солнце. В квартире некуда было ступить от искореженного скарба. Рэсэн растерянно смотрел на разгром, учиненный им. “Зачем я это сделал?” – спросил он себя. Но все голоса, прятавшиеся внутри него, промолчали.

Он принес мусорные пакеты и начал собирать в них хлам. Тут были и совсем старые вещи, и купленные недавно, памятные и те, о которых он и помнить не помнил, откуда они взялись в доме. Рэсэн собирал мусор бездумно. Только наполнив двадцать пакетов, он осознал, что квартира расчистилась. Он отнес мешки к контейнерам у дома, туда же отволок разодранный матрас с торчащими пружинами, затем диван. Если он уже стал мишенью, то незаметная тень планировщика наверняка следит за ним. И может забрать все эти пакеты. Но ему уже все равно.

– Мне ничего из этого не нужно, а если тебе пригодится мой мусор, то забирай, сколько в тебя влезет. И чтоб ты подавился всем этим!

Планировщики без надобности не делают ничего. Нет сомнений, что он теперь мишень. Удастся ли ему выжить? Вряд ли. За последние пятнадцать лет он не знал никого из приговоренных планировщиками, кто остался бы в живых. Одних убивали сразу, а других чуть погодя. “Но почему я стал мишенью?” И Рэсэн усмехнулся. Если поразмыслить, очень смешной вопрос. Его должно волновать не “почему я должен умереть”, а “как мне до сих пор удалось остаться в живых”. На этом дне, где планировщики вершат порядок, заметая следы в громких делах, которые периодически возникают в прессе, он прожил целых пятнадцать лет, и причин, чтобы стать мишенью, предостаточно. Не будь Собачьей библиотеки, не будь Старого Енота, Рэсэна убрали бы уже давно. Учитывая среднюю продолжительность жизни, смерть в тридцать один год считается ранней, но для убийцы он живет уже долго. Пятнадцать лет. Больше положенного. Для него, как и для полной сил бабушки из “Легенды о Нараяме”[6], пришло время выбивать себе зубы и отправляться умирать на гору.

Вернувшись домой, Рэсэн первым делом позвонил в супермаркет и заказал доставку десяти упаковок баночного пива. Временами – когда нервы напрягались до предела, когда накрывал страх, тихий, как дно реки, когда вдруг без особой причины он проваливался в бесконечную трясину печали, когда возвращался домой после очередного убийства, а еще когда вдруг неожиданно возникала ужасная и непоправимая ситуация – он легкомысленно пил пиво, забившись в угол квартиры.

Запойная неделя. Чтобы так наливаться ледяным пивом, требуется подготовка. Прежде всего надо выбросить все продукты из холодильника, освободив как можно больше места. Далее в супермаркете заказывается достаточное количество пива. Холодильник забивается банками. Из морозильной камеры извлекаются арахис и сушеные снетки – не наешься, но голод приглушишь. На этом подготовка заканчивается. Теперь останется только открыть холодильник, достать банку, вскрыть, выпить и смять пустую емкость.

Итак, он мишень. Может, надо что-то предпринять? Он думал, неторопливо потягивая пиво. Но ничего не предпринимал. Открывал холодильник, доставал банку, вскрывал, пил хмельной напиток, сминал банку. Иногда бросал в рот горсть арахиса, пережевывал, шел в туалет и, глядя на свое отражение в зеркале, опорожнял мочевой пузырь. Спускал воду и шел к холодильнику за следующей банкой. Открывая дверцу, он думал: “Хорошо, что не разломал холодильник”, – и удивлялся своей прозорливости.

Взрывное устройство Рэсэн обнаружил через два дня после начала запоя, когда уже третий раз стоял на коленях перед унитазом и извергал из себя выпитое. Рвоту он вызывал намеренно, чтобы завершить церемонию запоя как полагается. Проблевавшись, снова пил, возвращался к унитазу, потом снова пил. После таких манипуляций позывы к рвоте утихали и организм дальше мог принимать пиво. Поскольку еды у него почти не было, изрыгал он из себя желчь да полупереваренные мелкие рыбьи головы. Когда из нутра уже нечему было выходить, взгляд его вдруг зацепился за что-то, прикрепленное за бортиком унитаза. Рэсэн несколько минут растерянно смотрел в нутро унитаза, затем достал незнакомый предмет. Маленькая фаянсовая коробочка. Обнаружить ее было сложно, потому что и цветом, и материалом она не отличалась от унитаза. Рэсэн долго разглядывал белую коробочку, похожую на одноразовый брусок мыла. Это было взрывное устройство. Трудно понять почему, но прежде всего он почувствовал не испуг, не страх, а спокойствие. Спокойствие, явившееся с осознанием, что он все-таки нашел – и в самом неожиданном месте. А к счастью это или к несчастью – уже не имело значения.

Задребезжал телефон. Рэсэн взял трубку. Звонил его приятель, сыскарь Чонан.

– Я перекопал все, что смог, и выяснил, что лет семь-восемь назад такие штуки пользовались популярностью в Бельгии.

– Взрывное устройство для унитаза?

– Дурак, что ли? Как, скажи, бомбочки для унитаза могут быть популярными?

– Тогда что?

– Их не для унитазов делали, а в виде капсул. Человек ее глотал, она неслышно взрывалась внутри, а смерть человека можно было выдать за медицинский случай. Мне сказали, что парни из КГБ использовали эту штуку для ликвидации своих жирных политиков, у которых был кардиостимулятор или инсулиновая помпа.

– А что у нее общего с моим взрывателем?

– Конструкция. А также бельгийские предохранитель и датчик. Вот только само взрывное устройство американское, но этого добра везде хватает, его даже дети могут купить на барахолке. В общем, мне кажется, бомбочку собрали у нас. А вот корпус из Китая. Говняная дешевка. Похоже, детали заказывали в разных странах. На черном рынке такой товар не купить, поэтому, скорее всего, заказывали по интернету. Или смотались в Бельгию и сами привезли оттуда.

– И что? – спросил Рэсэн с раздражением.

– А то, что только по одной этой штуковине на исполнителя не выйти.

– Но ведь на детали есть номер.

– Ну ты даешь! Ты по номеру степлера сможешь узнать каждое место, где им что-то скрепляли? Детали из медицинского оборудования.

– Тогда найди того, кто собрал эту бомбу, – сказал Рэсэн.

– Ты думаешь, таких собирателей раз, два и обчелся? Как же! К тому же все они зарылись где-то, от полиции хоронятся. Ну предложу я встретиться, обрадуются и тут же примчатся ко мне, да? Размечтался. Да и вообще, чего эта бомбочка тебя так заинтересовала? Ведь не в твой же унитаз ее засунули.

– Как раз в мой унитаз ее и засунули. Поэтому продолжай искать.

Рэсэн закончил разговор и отхлебнул пива. Наверное, Чонан уже завалился спать. Работает он ночами, ложится утром. И не потому что ему нравится ночная жизнь, а потому что большинство его клиентов промышляет ночью. Когда все жители этого города отправляются на работу, Чонан завершает свои дела и возвращается домой. Интересно, отчего так устроено? Особой причины нет, но все обитатели дна, словно сговорившись, трудятся по ночам. Как правило, это жизнь на износ. Усталость потихоньку накапливается, и человек теряет все больше и больше сил.

Рэсэн теребил в руках корпус взрывателя. Все внутренние детали забрал Чонан. Рэсэн задумался. Кто же использует такое забавное взрывное устройство? Неужели они и вправду хотели взорвать его? Неужели хотели, чтобы рядом с унитазом нашли труп мужчины со спущенными штанами? Милая керамическая бомбочка. Похожа на блестящий футляр для визиток, который Хан носит в кармане.

Но это работа не Хана. Если бы он захотел убрать Рэсэна, то привлек бы Парикмахера. Последние годы именно тот убирает киллеров. Парикмахер убивает, а Мохнатый сжигает. И это самые чистые убийства. И уже через недолгое время люди с трудом вспоминают о человеке, даже понятия не имеют, жив он или мертв.

“А чем занимается Лягушка? Он хорошо знал свое дело. Работает сейчас?” – “Не знаю. Вот уж несколько лет не видать его. Умер, что ли?”

Случается, убийцы иногда надолго уезжают, чтобы спрятаться, но затем возвращаются, поэтому порой человек, которого все считали убитым, вдруг как ни в чем не бывало появлялся. Или наоборот – тот, кого считали живым, исчезал с концами. Поэтому никто глубоко не задумывается, жив такой-то человек или нет. Никто не горюет, никто не грустит, никто даже не поинтересуется, что сталось с ним.

А кроме того, Хан слишком занятой человек, чтобы так резвиться. К чему ему мудреные забавы? Не его стиль. Да и чувство юмора у него на нуле. Конечно, и на людей из органов вряд ли можно подумать. Они бы никогда не позволили себе смешные проделки в подобном духе. Как правило, это прямолинейные типы, своего рода роботы, гибкости в них ни на грош. Тогда кто же? Какая сволочь засунула бомбочку в его унитаз? Рэсэн ничего не понимал.

Он снова глотнул пива. Надо было подумать, но мысли путались. Взрывное устройство он нашел, но запой продолжался. Никак не получалось выпустить из рук банку с пивом. “Сколько можно? Ты хоть понимаешь, что твоя жизнь висит на волоске?”

Опасные мгновения он переживал и прежде. Случалось, и ошибки совершал, и следы оставлял на месте преступления. Как-то раз попал под слежку и долго не мог отвязаться от нее. Однажды даже получил предупреждение от планировщика за нарушение указаний. Но мишенью он еще не становился. И в его квартиру никто не проникал. Интересно, знает ли об этом Старый Енот? Если бы такое произошло несколько лет назад, планировщику, задумай он убрать Рэсэна, пришлось бы получить согласие старика. Значит, теперь согласие Енота, потерявшего влияние в этом мире, уже и не требуется? Впрочем, может, их вместе взяли в оборот? Но тогда зачем эта дурацкая бомба? Какой планировщик будет уничтожать объект столь гротескным способом?

В этом мире убийства происходят тихо и просто. Никто уже не устраивает громких взрывов, больших автомобильных аварий, никто не ведет беспорядочную стрельбу по людям, как показывают в кино. Сейчас убийства совершаются так же бесшумно, как ночью падает снег, и скрытно, как ступает кошка. Новость о чьей-то смерти редко выходит за пределы узкого круга. О самом происшествии никто не знает, поэтому нет ни преступления, ни подозрения, ни расследования. И крикливых статей в газетах, и журналистов, и полицейских, и следствия, конечно же, тоже нет. Есть только траурная церемония, на которой родственники, не ведающие причины смерти близкого, молча роняют слезы. А после иной смерти и похорон не устраивают, никто даже не вспоминает об исчезнувшем человеке.

Капли дождя стали крупнее, застучали по оконной раме. Рэсэн поднялся и закрыл окно. Дождь усилился, но на небе все так же ярко светило солнце. Странная погода. Рэсэн допил пиво, смял банку, бросил на стол. Затем открыл ящик стола, достал коробочку с индийской травкой, которую ему давным-давно подарил дядюшка Инструктор, и несколько минут отрешенно смотрел на нее. “Качество не ахти. Индийские носильщики иногда покуривают ее, чтобы прогнать усталость”, – сказал дядюшка, передавая ему коробку. Рэсэн свернул косяк и зажег. Давно он не курил травку. Марихуана заставляет вспомнить многое из прошлого. В какие-то дни всплывают дурные воспоминания, в какие-то – печальные. Спрятанное глубоко на дне памяти пережитое поднимается на поверхность, точно плохой запах, и снова опускается в глубину души. И события, о которых прежде думалось без сожаления, вызывают раскаяние.

Тот день, когда Рэсэн решил устроиться на фабрику, был таким же дождливым, как и сегодня. И солнце светило, и из какой-то тучки сыпало дождем. Рэсэн смотрел на развешанное на веревке белье, одновременно принимавшее на себя и солнечные лучи, и капли дождя. Развевающееся на ветру белье выглядело смешно и в то же время печально, напоминало Пьеро в его наряде. Почему ему вдруг захотелось пойти на фабрику, он не знал. Светило солнце, моросил дождь, вышедшие из цехов на обед девушки болтали о погоде, говорили, что она сошла с ума, ели мороженое. Рэсэн тогда после одного дела укрывался от планировщиков и по приказу Старого Енота торчал в захолустном городке, где маленькие бедные заводики, притулившись друг к другу, выпускали в небо клубы дыма. В этой унылой дыре Рэсэн снял комнату на втором этаже.

Должно быть, все местные жители работали на заводах, потому что после обеда в переулке наступала тишина и не было видно ни одного человека. Однако по утрам улицы маленького тихого городка заполнялись людьми на велосипедах и скутерах, становясь похожими на китайские улицы, а когда наступало время обеда, неожиданно высыпали толпы рабочих, направлявшихся в столовые. Но скопление людей можно было наблюдать только час или два, не больше. В остальное же время городишко казался вымершим, словно все его обитатели вдруг взяли да и улетели на другую планету.

Сидя на подоконнике, Рэсэн рассматривал свое фальшивое удостоверение личности, сварганенное Муном, спецом по фальшивкам, и заучивал данные человека, под чьим именем ему предстояло тут жить. Информацию о молодом парне двадцати трех лет по имени Чан Имун он заучил быстро. Не так уж и много надо знать о человеке, чтобы с его документом провести в чужом городе какое-то время.

Рэсэн повторял номер удостоверения, когда под окном прошла группа смеющихся работниц. Их лица выглядели такими милыми и счастливыми. Взгляд Рэсэна остановился на невысокой круглолицей симпатичной девушке, которая выделялась из компании подружек раскованностью. Взахлеб смеясь, она изгибалась всем телом, хлопала по спине идущую рядом подругу и выкрикивала: “Ой, не могу, ой, сейчас умру от смеха! Ой, смехота!” Ее смех звенел в воздухе. Рэсэн высунулся из окна и наблюдал, как веселушки, дойдя до конца переулка, скрываются за фабричными воротами. И фабрика, поглотившая девушек, тут же представилась ему столь же милым местом, как шоколадная фабрика Чарли.

На следующий день Рэсэн отправился туда. Начальник отдела кадров производил впечатление человека жесткого и прямолинейного, словно родившегося именно для того, чтобы начальствовать на фабрике. Он взял резюме Рэсэна, внимательно прочитал все пункты и спросил:

– Средняя гуманитарная школа высшего уровня Кымсон?

Рэсэн кивнул.

– Но если ты окончил такую школу, почему не пошел в университет? Может, участвовал в каком-нибудь политическом движении?

Рэсэн улыбнулся. Какой университет? Он хотел сказать, что даже в начальной школе не учился, но почесал макушку и простодушно ответил, что плохо учился, поэтому не поступил.

– Насколько плохо?

– Был почти в конце списка по успеваемости. Но не самым последним.

– Почти в конце или в самом конце… какая разница? Даже если ты решил работать на фабрике, голова-то соображать должна. Сейчас с плохой головой толку нигде не добьешься. Да… Двадцать три года… В армии служил?

– Я освобожден от службы.

– Ну ты даешь! И голова плохо соображает, и со здоровьем проблемы… А чем занимался все это время?

Придя в замешательство, Рэсэн, запинаясь, ответил, что после окончания школы работал на стройках. Начальник недоверчиво смотрел на него. И Рэсэн начал бессвязно бормотать, что на заводе ему не понравилось, поэтому он пошел на стройку, но там, как оказалось, и денег было не скопить, и с одной стройки на другую надоело шастать, а сейчас он решил приобрести какую-никакую специальность и жить, добросовестно трудясь. Его прошиб холодный пот. Он чувствовал, что вот-вот вся его ложь рухнет. Однако начальник вдруг кивнул и улыбнулся.

– Вот оно как, оказывается, обстоят дела в строительстве. Молодых ребят подбивают идти на стройку, сулят хороший заработок, а выходит, ерунда это все. Бедолаги-то думают, что быстро скопят кругленькую сумму, однако выходит, что без стабильности неоткуда взяться деньгам. У нас платят меньше, чем в строительстве, но зато платят исправно, и выходное пособие выдают, и надбавку за сверхурочную работу, поэтому тот, кто работает добросовестно, тот и откладывать сможет. К тому же в воскресенье выходной, можно отдохнуть, расслабиться. Хорошо, да?

То, что Рэсэну представлялось само собой разумеющимся, начальник старался выставить преимуществом, и в конце он, как вылитый ударник труда – таких в семидесятые годы показывали в новостях перед кинофильмом, – похлопал Рэсэна по плечу и объявил:

– Ну что ж, давай поработаем!

– Рад стараться, – бодро отрапортовал Рэсэн, словно и сам уже обратился в ударника.

Рэсэна определили в третью бригаду – хромировать детали. Работа не требовала ни особых навыков, ни опыта. Ее можно было назвать даже примитивной. Следовало просто секунд на десять опустить в гальванический раствор отлитую металлическую рамку, вынуть ее, встряхнуть и поставить на просушку. Вопреки словам начальника, никакой смекалки не требовалось. С такой работой справилась бы и обезьяна после десяти минут тренировки. Однако от гальванического раствора воняло ужасно, и ходили слухи, что у хромировщика через какое-то время начинаются проблемы с кожей, от которых он будет страдать всю жизнь, а количество сперматозоидов будет уменьшаться с каждым днем, пока несчастный не станет бесплодным. Так что люди старались избегать этой работы.

Пока не наняли нового рабочего, Рэсэн два месяца трудился в гальванике. Стоя в неудобной позе, будто выжимая белье, он руками в резиновых перчатках опускал рамку в раствор, выжидал ровно десять секунд и вынимал. Больше всего ему не нравилась дурацкая поза. Нужно было стоять, расставив ноги, отклячив зад, и даже если бы вместо него трудился супермастер этого дела, сменить эту неуклюжую позу на другую ему не удалось бы. Однажды, когда Рэсэн в очередной раз осторожно, чтобы не летели брызги, стряхивал капли с вынутой из раствора рамки, в цех вошла та сама симпатичная круглолицая хохотушка, из-за которой он и оказался на фабрике.

Заложив руки за спину, она осмотрела Рэсэна с таким видом, будто ей интересно, чем он занимается, и сказала:

– Что это вы так усердно трудитесь? Время обеда, вы что, есть не пойдете?

Рэсэн смущенно оглянулся. Она пальчиком указала на часы, висевшие на стене. Они показывали 12:20.

– За работу в обеденный перерыв сверхурочные не выплачивают, – сообщила девушка. В голосе ее сквозил смех, совсем как в тот день, когда она с подругами шла мимо его окна.

Рэсэн снял резиновые перчатки.

– А вы уже обедали?

– Нет. Выполняла поручение начальника цеха и только что вернулась.

– Ну тогда, если позволите, разрешите предложить вам пообедать вместе, – чинно сказал Рэсэн.

Девушка растерянно уставилась на него:

– Что это вы? Говорите прямо как пастор на богослужении.

Из-за небольших размеров фабрика не располагала своей столовой. Рабочие обедали в заведении, находившемся метрах в трехстах от ворот, направлялись они туда переулком мимо совсем уж мелких заводиков и многоквартирных домов. Девушка протянула руку, раскрыла ладонь, словно принимая приглашение. Рэсэн кивнул, подвесил на прищепках резиновые перчатки, снял виниловый фартук и определил его на вешалку. Затем намылил руки и около минуты тщательно смывал пену. Девушка, наблюдавшая за его действиями, глубоко вздохнула, явно раздраженная его медлительностью. Выходя из ворот, она спросила:

– Еще и месяца нет, как вы здесь работаете, да?

– Почти три недели.

– Значит, вы все еще на хромировании?

Рэсэн кивнул.

– Говорят, если долго работать с хромом, то сперматозоиды начинают умирать. Я слышала, что несколько сотен их погибает при каждом опускании рамки в раствор. Вы же дышите хромом. И сколько же сперматозоидов помрет, если работать целый день? Не счесть, просто не счесть. Это же почти что зверское убийство получается, именно что убийство. Разве нет? Как можно заставлять людей заниматься таким?!

Девушка говорила с таким возмущением, будто речь шла о самом настоящем массовом убийстве. Но вряд ли она волновалась по поводу количества сперматозоидов в яичках Рэсэна.

– Не беспокойтесь. Сперматозоидов у мужчины очень много. За жизнь их вырабатывается четыреста миллиардов. При каждом семяизвержении выходит около ста пятидесяти миллионов. Поэтому вполне достаточно. Ведь как бы часто человек ни занимался сексом, он не сможет это сделать три тысячи раз. А вот у женщин проблем побольше. Яйцеклеток в среднем за всю жизнь вырабатывается только четыреста штук.

Девушка замедлила шаг и уставилась на Рэсэна в изумлении.

– Что это вы себе позволяете? Секс, семяизвержение… Как можно такие слова говорить порядочной девушке?

Сконфуженный, он поднял руки:

– Искренне раскаиваюсь… Я вовсе не вкладывал ничего особенного в свои слова.

– Искренне раскаиваетесь? – Девушка расхохоталась. – Вы же молодой человек, а выражаетесь будто дед старый. Почему?

Она снова ускорила шаги, и Рэсэн поспешил следом.

– Послушайте, а это правда, что в среднем за всю жизнь вырабатывается всего лишь четыреста яйцеклеток?

– Я прочитал об этом в книге.

– Вы еще и книги читаете? – недоверчиво спросила девушка.

Рэсэн слегка наклонил голову. Он не понял, что значит это “еще и книги”.

– А может, вычитали это в похабном журнальчике из тех, что продают на автобусной станции? – с улыбкой спросила девушка.

– Об этом подробно написано в книге “Преодоление бесплодия”, автор Ричард Кадисон, он акушер-гинеколог. В этой книге отмечается, что количество яйцеклеток, заложенных в женщине с момента ее рождения, зависит от информации, которую несут в себе гены. У одной женщины может быть четыреста двадцать три яйцеклетки, у другой – пятьсот, у третьей – триста пятьдесят.

Девушка снова замедлила шаг и взглянула на Рэсэна уже слегка растерянно.

– Сколько же тогда я истратила? – вопросила она задумчиво, словно саму себя.

Какое-то время они шли молча. Рэсэн чувствовал себя неловко. Очевидно, девушка тоже. Казалось, она ждала от него хоть каких-то слов, но ему нечего было сказать. Когда они проходили под окном его комнаты, из которого он впервые увидел ее, Рэсэн показал наверх:

– Я живу в этой комнате.

Девушка подняла голову и посмотрела, куда указывал Рэсэн.

– А разве она не дорогая?

– Не очень. Триста пятьдесят тысяч вон без залога.

Ответ ошеломил девушку.

– Подумать только! Человек с зарплатой в миллион вон, из которой высчитывают и за одно, и за другое, говорит, что комната за триста пятьдесят тысяч недорогая? Электричество, вода, газ – ведь и за это еще надо платить, так? А еду вы сами готовите?

– Я совсем недавно сюда переехал, поэтому…

– Значит, питаетесь в столовой?

Рэсэн кивнул.

– И завтрак, и ужин?

– Иногда я завариваю лапшу в чашке.

– Не значит ли это, что у вас на банковском счете нет ни одной монеты? Ну почему мужчины все такие безмозглые? Ведь нужно думать о том, как сэкономить деньги, заработанные с таким трудом, откладывать их. Курите сигарету – деньги с дымом улетучиваются, пьете водку – с поносом выходят. Почему вы живете так, словно это не ваша, а чужая жизнь? Если и дальше будете транжирить деньги, то до самой смерти ничего, кроме съемной квартиры, вам не светит.

Неожиданно девушка рассердилась. Рэсэн почувствовал себя мальчишкой, которого отчитывает взрослый. Он не знал, что такого плохого сделал, не понимал, но слова девушки почему-то показались ему правильными.

– Можно мне войти? – спросила она, подбородком указав на окно.

– Куда? В мою комнату? – испугался Рэсэн.

– Да, – сказала она как ни в чем не бывало.

– Зачем это вдруг?

– А затем, что мне хочется посмотреть.

Рэсэн не успел найти повода для отказа, как девушка уже прыгала через ступеньку по лестнице, ведущей в его комнату на втором этаже. Рэсэн растерянно последовал за ней. Девушка остановилась у двери и оглянулась. Рэсэн перегородил дверь, не желая ее открывать.

– Давайте не сегодня. Можно я вас потом как подобает приглашу? – промямлил он.

– Послушайте, по-моему, вы что-то не то себе навоображали. У нас с вами не такие отношения, чтобы приглашать кого-то как подобает или как не подобает. Я, как старший ваш коллега, хочу просто посмотреть вашу комнату, узнать, какие у вас условия жизни, вот и все. Считается, что у фабричных простая жизнь, но если не относиться серьезно к каждому прожитому дню, то в итоге не ждет ничего хорошего.

В лице девушки и в самом деле проступило нечто похожее на твердость – как и полагается старшему коллеге. Так смотрят сержанты, оценивающие выправку солдат, строгие коменданты общежития, следящие за чистотой в комнатах. Рэсэн всем своим видом показывал, до чего ему неловко принимать гостью, однако она продолжала смотреть на него, настойчивым взглядом требуя открыть дверь. Рэсэну пришлось подчиниться. В комнате царил идеальный порядок, поскольку тут он только спал. Весь его скарб состоял из купленных на рынке матраса, одеяла, подушки, журнального столика – наследства прежних жильцов, электрического чайника, приобретенного, чтобы заваривать кофе и рамён, лапшу быстрого приготовления, а также сумки с одеждой, с которой он прибыл в этот город. Под раковиной стояла стопка пустых пластиковых мисок из-под лапши, которой он питался, когда не хотелось идти в столовую, а на матрасе рядом с подушкой и на журнальном столике лежали книги – как привезенные из Сеула, так и купленные в здешнем книжном магазине. “Бракосочетание в Типаса” и “Чума” Альбера Камю, “Барон на дереве” Итало Кальвино, “Самоубийство” Мартина Монестье, “Демон полуденный” Эндрю Соломона.

– Что это? Тут и правда ничего нет, – сказала девушка, оглядывая комнату.

– Это потому что я совсем недавно переехал, – ответил Рэсэн, поправляя на крючке полотенце.

– И все равно, человеку для нормальной жизни нужны вещи. Иначе по всякой ерунде приходится идти куда-то и тратить деньги. Разве не так?

Рэсэн кивнул, соглашаясь.

– А телевизор вы разве не смотрите? – спросила девушка, глядя на книги, стопкой сложенные на журнальном столике.

– Не смотрю, – коротко ответил Рэсэн.

Девушка быстро прошла в ванную, оттуда на кухню, как будто осматривала квартиру, в которую намерена переехать. В ванной она открыла кран, проверила, хорошо ли течет вода, затем заглянула во все ящики под раковиной. Переходя с одного на другое, она бормотала: “Ни одной тарелки. И как так можно жить?” или “Да, это точно дорогая квартирка, вот и газ есть”. Девушка ходила по квартире, заглядывала во все углы, а Рэсэн чувствовал нарастающее удовлетворение: несмотря на внезапность вторжения, стыдиться за жилище не пришлось. И вдруг из кладовки раздался полный ужаса крик:

– Что это?!

Девушка стояла перед открытой коробкой, набитой бельем, носками и футболками, и двумя пальцами держала трусы. Рэсэн подскочил к ней, вырвал трусы и бросил в коробку. Пока он пытался закрыть крышку, девушка разглядывала на полке непочатые упаковки с бельем и носками.

– Вы что, занимались продажей нижнего белья и прогорели? Почему здесь так много?

– Потому что у меня нет стиральной машины.

– Если нет машины, можно постирать руками. Получается, что вы один раз надеваете трусы, майку и носки, а потом их выбрасываете? Вы вообще в своем уме? – сердито воскликнула девушка.

Разумеется, он не собирался выбрасывать белье. Но и намерения стирать руками, скорчившись над ванной, у него тоже не было. Если говорить точнее, то стирка тяготила тело и раздражала мозг, так что он просто предпочитал не думать, что делать с грязным бельем. Девушка растерянно смотрела на Рэсэна, не понимая, как такое возможно. Красный, он стоял, глядя куда-то вбок.

– У вас есть женщина, которая может постирать вам белье?

Вопрос показался ему странным. Рэсэн покачал головой.

– Не подумайте, что у меня интерес к вам. Просто когда я вижу, как люди транжирят деньги, то такое зло берет, что не могу сдержаться. Но мне не хотелось бы, чтобы ваша девушка поняла как-то не так.

– У меня никого нет… – сказал Рэсэн.

С удовлетворенным видом девушка откинула крышку коробки и принялась перекладывать белье в черную полиэтиленовую сумку, лежавшую под полкой. Испуганный Рэсэн схватил девушку за руку. Она с силой шлепнула его по ладони. Словно обожгла. Он отпустил. Когда все содержимое коробки оказалось в сумке, она распрямилась и наставила на Рэсэна палец:

– Так, оставите по две пары белья и носков, а остальное вернете и получите деньги назад. Ясно?

– Но как же без белья… – пробормотал Рэсэн.

Она сунула пакет с постирушкой ему в лицо.

– Если вовремя стирать, то вот здесь хватит на год.

Когда они вышли из квартиры, от обеденного перерыва осталось пятнадцать минут. Девушка могла успеть пообедать, объяснив задержку тем, что выполняла поручение начальства, однако Рэсэну пора было возвращаться на фабрику. На полпути девушка посмотрела на часы.

– Вы, наверное, голодный? – виновато спросила она.

– Ничего страшного. Один раз можно поголодать, – ответил Рэсэн.

Заскочив в ближайший магазин, вскоре девушка вернулась с двумя пакетиками молока и бисквитами и протянула все Рэсэну. Он смотрел на эту незатейливую еду и ощущал себя в неоплатном долгу. Поблагодарив, он принял подношение. Они сели на скамейку перед магазином и принялись за еду.

– Какая славная погода, – сказала девушка, глядя в небо.

– Да, славная, – подтвердил Рэсэн, тоже уставясь в небо.

– В такую погоду очень хорошо сохнет белье. – И девушка прижала к груди черный пакет, набитый трусами, футболками и носками.

Весь следующий день девушка делала вид, будто не знакома с Рэсэном. Он легонько помахал ей рукой в знак приветствия, но она, едва заметно покраснев, прошла мимо. Рэсэн подумал, что это из-за подруг. Однако, встретившись с ним в пустом коридоре, она не проронила ни слова, лишь чуть наклонила голову. Работала девушка в сборочном цехе, а Рэсэн – на участке собранных изделий, который находился во дворе фабрики, где детали хромировались и проходили окончательную проверку. Но на небольшой территории завода столкнуться было проще простого. В такие моменты девушка, заметив Рэсэна, норовила уклониться от встречи, изображала, будто спешит куда-то, и быстро проходила мимо, глядя под ноги.

И на следующий день, и еще через день девушка вела себя так же. Рэсэн пробовал подкараулить ее возле проходной, выйдя пораньше, но она всегда появлялась в компании других работниц, и он не решался заговорить с ней. На самом деле он и не знал, о чем говорить, даже если бы она была одна. Что он может сказать? Разве что “Пожалуйста, не мучайте меня больше”?

В пятницу вечером, когда Рэсэн уже лежал в постели, в дверь постучали. Он открыл. На пороге стояла она – низко опустив голову, обеими руками держа сумку. Рэсэн поздоровался, она, не ответив, даже головы не подняв, протянула сумку. Рэсэн растерянно принял ее.

– Я много думала, – заговорила девушка, голос ее подрагивал, – и мне кажется, я зашла слишком далеко. Извините, если обидела вас.

– Заходите, прошу вас. Давайте хотя бы чаю попьем.

Рэсэн отступил от двери. Девушка замотала головой. Тогда он решил сам выйти, но она остановила его:

– Не надо. Я ухожу.

Рэсэн растерянно смотрел, как она торопливо идет к лестнице, втянув голову в аккуратные округлые плечи. Куда вдруг исчезла та энергичная и напористая особа, что пару дней назад запихивала мужские трусы в черную полиэтиленовую сумку? Когда быстрые шаги донеслись уже с нижних ступеней, Рэсэн закрыл дверь, вернулся в комнату и открыл принесенный девушкой пакет. Внутри – аккуратно сложенное белье. Он достал майку и понюхал. От нее пахло детскими одежками, просушенными послеполуденными лучами солнца. И тут Рэсэн понял: дружелюбие девушки – это самое обычное сочувствие. Ей стало жаль безмозглого парня, который половину заработка отдает за комнату и прочие выплаты, а остальное спускает на сигареты, пиво, лапшу и трусы. “Получается, я ее не интересую?” И Рэсэн рассмеялся. Он был благодарен ей за это сочувствие. Неважно, жалость то была или сострадание, но Рэсэну впервые в жизни кто-то искренне посочувствовал. Он выскочил из дома и кинулся по переулку в ту сторону, куда ушла девушка. Догнав ее через несколько сот метров, Рэсэн тронул девушку за плечо.

– Пойдете со мной в кино? – спросил он, тяжело дыша.

Спустя месяц девушка и Рэсэн съехались. Все его пожитки уместились в одной сумке на колесиках, поэтому переезд и переездом даже не стоило называть. Собрав сумку, Рэсэн просто перебрался к девушке. Поступая на работу, он написал в анкете, что ему двадцать три, но на самом деле ему только исполнился двадцать один год, а девушке было двадцать лет. Причин, по которым молодые люди решили жить вместе, предостаточно, никак не менее трех миллионов. Их глаза встречались, когда она заклеивала пластырем царапину, когда они разламывали пополам сладкий пирожок-рыбку, когда катались на колесе обозрения, замирая от сладкого ужаса. Поэтому Рэсэн думал, что во многих уголках этой прекрасной планеты по имени Земля наверняка полно пар, решивших жить вместе после того, как девушка встретилась взглядом с юношей, которому она постирала белье.

Девушка столь ловко управлялась с хозяйством, что с трудом верилось, что в двадцать лет можно быть такой мастерицей на все руки. Что бы она ни делала – готовила еду, убирала в доме, стирала, гладила, шила, – все у нее получалось сноровисто и хорошо, и пусть со стороны и казалось, будто делает небрежно, но результат был всегда превосходен. Выстиранную одежду, которую Рэсэн складывал битый час, девушка, поглядывавшая на его старания с недовольным видом, успевала идеально сложить и пристроить в шкафчик за считаные минуты, пока Рэсэн отлучался из комнаты. И даже когда они просыпались позже, чем следовало, девушка как-то успевала помыть голову, подготовиться к выходу на работу, накрыть стол и выставить миски с дымящимся супом из соевой пасты, жареной рыбой и салатом из зелени.

– Если будем откладывать, то сможем снять целую квартиру. А там и пожениться можно. Сначала поживем в съемной квартире, а погодя, ведь мы оба работаем, купим замечательную квартиру в полсотни квадратных метров. Понадобится всего лишь лет двадцать регулярно откладывать на нее.

– Лет двадцать? – испуганно воскликнул Рэсэн.

Для него этот срок был чем-то нереальным. Ради того, чтобы из комнаты переехать в съемную квартиру, а потом в собственное жилье размером с мышиную норку, он должен двадцать лет вкалывать на этой проклятой фабрике, хромируя детали! Да к тому времени в его яичках не останется ни одного сперматозоида.

– Послушай, ведь мы совсем еще молодые, нам по двадцать с небольшим. Тебе не кажется, что слишком рано думать о такой пусть героической до трагизма, но унылой жизни?

– На фабрике я все время думаю о замужестве. Закручиваю шурупы и представляю, как буду жить с мужем. Представляю, как рожу красивого ребенка, как он будет расти крепким и здоровым. Я правду говорю. Как только представлю такую картину, так вся душа наполняется радостью. А иначе зачем нам терпеть все эти страдания? Ведь смысла в такой жизни нет никакого.

И в самом деле, девушка постоянно говорила о семейной жизни. При каждом удобном случае заводила речь о ребенке, о доме, в котором они будут жить, о дворике, о кухонной мебели и посуде. Для Рэсэну семейная жизнь представлялась чем-то неопределенным, вроде будущего из мультфильма, но лицо у девушки в эти минуты было таким серьезным, таким просветленным, что он соглашался со всеми ее фантазиями.

После завтрака каждый садился на велосипед и ехал на работу. Девушка сама купила велосипед для Рэсэна.

– Велосипед – это здорово! И спортом занимаешься, и за проезд не надо платить. Сэкономленные на транспорте деньги можешь тратить на себя, – милостиво разрешила она.

На велосипеде даже скорости не переключались, но зато спереди висела огромная корзина, куда запросто поместились бы двенадцать маленьких котят. Вдобавок корзина была розового цвета.

– Мужчина на таком велосипеде не может ездить. Это же тетушкин велик. На фабрике меня засмеют, – бурчал Рэсэн, пиная переднее колесо.

Но езда на велосипеде действительно оказалась отличной тренировкой. Дом, где жила девушка, находился на склоне горы, к нему вела извилистая дорога, от которой еще сто метров нужно было подниматься по узкой крутой дорожке. Бывали дни, когда они отправлялись на рынок, и девушка складывала в корзину, куда поместились бы аж двенадцать котят, тофу, лук-батун, дайкон, зеленый лук, морковь, пакет с рисом, жирную свинину для похлебки из кимчхи, крупные куски разделанной рыбы. Она с таким знанием дела укладывала продукты, что казалось, в корзине поместится еще и маленький медвежонок, если очень захотеть. С Рэсэна ручьем лил пот, когда он с этой тяжелой поклажей крутил педали вверх по склону горы, а девушка ела на ходу мороженое, и лицо ее светилось радостью.

– Лучше бы ты купила тележку.

– Как я мечтала о такой вот жизни, – отзывалась она со счастливой улыбкой.

Реакция заводских на велосипед с розовой корзиной оказалась даже более бурной, чем он ожидал. Обступив двухколесный транспорт со всех сторон, народ делился впечатлениями.

– Я и не подозревал, что ты такой стильный парень, – улыбался начальник, разглядывая велосипед.

– Больно смотреть на такое, – постучал по розовой корзине бригадир третьего цеха. – Если ты ездишь на работу на таком, то на чем же твоя мама добирается до рынка?

К Рэсэну приблизился мужичок, с которым они проработали на пару уже больше двух месяцев, но ни разу толком не разговаривали. Он пару раз подходил, топтался и, ничего не сказав, ретировался, но на этот раз любопытство взяло верх.

– Только не пойми меня неверно. Просто хочется узнать, вот я и спрашиваю, – начал он очень серьезно.

– Что узнать?

– Это правда, что ты откладываешь деньги на операцию по смене пола?

С того дня по заводу поползли слухи, все шептались о Рэсэне. Молва распространилась и за заводскую ограду, и вскоре уже судачил весь городок. Однажды к Рэсэну подошел начальник и спросил то ли в шутку, то ли всерьез:

– Не пора ли тебе принять какие-то меры?

Рэсэну пришлось написать объявление следующего содержания: “Эти слухи лживы. Никакой операции не планируется. Обрезание уже сделано”. Он прикрепил лист бумаги к велосипедной корзине и три дня проездил с ним.

Но после этого Рэсэну стало казаться, что заводские его приняли. Работалось теперь легче и даже как-то интереснее. Бригадир снял его наконец с хромирования, поручив более тонкую работу – просверливать отверстия в медных пластинах, стоивших аж двести тысяч вон, и даже начал обучать, как работать на токарном станке.

Когда после работы Рэсэн соскребал ногтями маслянистую грязь с рук, стряхивал металлическую пыль с фартука и развешивал его на веревке, когда смотрел с улыбкой, как в перерыве рабочие подбрасывают ногой мячик, скомканный из бумажного стаканчика, он ощущал себя частью этого рабочего братства. Словно у него вдруг объявилась целая толпа близких родственников.

Порой они встречались на работе с девушкой и незаметно улыбались друг дружке. А после работы садились каждый на свой велосипед и, чтобы не давать никому повода для разговоров, ехали домой разными путями. Девушка – по прямой дороге, а Рэсэн делал крюк, но всегда приезжал первым. Он открывал дверь и ждал ее. Когда она, взмокшая, добиралась до дома, Рэсэн ставил ее велосипед во двор и вешал на него замок. А потом они занимались сексом.

Ужинали, сидя на полу за низким столиком, и смотрели телевизор. Девушка любила юмористические передачи. От шуток комиков она так и заливалась смехом, чуть ли не по полу каталась.

– Ой, не могу! До чего он смешной! Прямо умереть какой смешной!

Рэсэн смотрел на комиков без улыбки, временами поглядывая на девушку, которая корчилась от хохота, держалась за живот и даже смахивала слезы, и думал – что же тут смешного? Однажды он не выдержал и спросил:

– Почему мне совсем не смешно? Может, я дурак?

Девушка еще сильнее зашлась в хохоте.

– Точно, потому что ты дурак.

“Если так и будет продолжаться, я им стану”, – подумал Рэсэн.

В девять часов девушка раздвигала стол и садилась за учебники.

– Выпускные экзамены за средний уровень я сдала в прошлом году. А сейчас надо сдать высший уровень. А ты до какого доучился? После начальной школы я только год ходила в школу среднего уровня, дальше отец не позволил учиться.

– В моих документах указано, что я окончил школу высшего уровня, но на самом деле я и в начальную не ходил.

Девушка покосилась на Рэсэна:

– Вранье.

Пока она готовилась к экзаменам, он лежал и читал роман “Бесы” писателя Достоевского. Это была очень толстая и очень скучная книга.

– Интересная книга? – спросила девушка.

– У героев невероятные имена. Мать главного героя зовут Варвара Петровна, домашнего учителя – Степан Трофимович, ну и так далее. Некоторые имена в строке не умещаются, приходится переносить на другую. А книги, где у людей сплошь такие длинные имена, не могут быть интересными.

– Зачем же тогда читать, если неинтересно? Среди моих знакомых никто не читает толстые книги.

Рэсэн ненадолго задумался.

– Особого смысла тут искать не нужно. Это то же самое, что смотреть юмористическую программу. Читаю, чтобы занять себя.

Когда стрелки часов приближались к одиннадцати, девушка начинала клевать носом над учебниками. Голова ее клонилась, лоб стукался о стол, она встряхивалась и выглядела в эту минуту особенно милой. Рэсэн трепал ее по плечу, говорил, что пора спать. Девушка смущенно оправдывалась, отвечала, что спать ей вовсе еще не хочется, что она просто так запоминает. Повторяла, что до экзаменов осталось совсем мало времени, и, энергично помотав головой, раскрывала пошире глаза и снова бралась за учебник. Через несколько секунд лоб ее снова стукался о стол. Когда девушка уже окончательно засыпала, уткнувшись лицом в страницы старого учебника, утвержденного министерством образования, Рэсэн захлопывал книгу и переносил подругу в постель. Затем отодвигал в сторону стол, гасил свет, залезал под одеяло и обнимал лежавшую на боку девушку, прижавшись к ее узкой спине. А она поджимала ноги, выпячивала попку и упиралась ею Рэсэну в пах, его руку сжимала обеими ладонями, клала себе под щеку и удовлетворенно вздыхала, показывая, что теперь, наконец, можно и поспать. По ее словам, она чувствовала себя самой счастливой от того, что любимый оберегает ее сон, обняв ее сзади, а руки его касаются ее щеки.

– А что ты делал до нашей встречи? – пробормотала она как-то, засыпая.

– Работал на разных стройках.

– Ф-ф, вранье это. У тебя руки совсем не похожи на руки строителя. Ты очень странный человек, подозрительный. Очень подозрительный, – прошептала она уже почти сквозь сон.

Иногда на руку Рэсэна с щеки девушки скатывалась слеза. Однажды слезы скатывались долго. Рэсэн дышал ровно, притворяясь спящим, и наблюдал, как пятно лунного света, падающего в окно, медленно перемещается по темной комнате. Когда девушка перестала плакать, Рэсэн заснул.

Однако наступило утро, и она снова была жизнерадостна и энергична, будто и не плакала ночью. С шумом почистила зубы, вымыла голову, приготовила завтрак, напевая. Затем, бросив Рэсэну: “Сегодня я по маршруту А. И не следуй за мной, как в прошлый раз”, села на велосипед и поехала на фабрику.

Это были хорошие дни. И к работе он постепенно привыкал. Бригадир спросил, как он смотрит на то, чтобы сдать на квалификацию.

– Мужчина должен быть мастером в каком-то деле. Станешь мастером – и не пропадешь тогда, всегда заработаешь себе на жизнь. Сдашь письменный квалификационный экзамен, а практику пройдешь у меня.

Пятничными вечерами Рэсэн вместе с рабочими играл в командный бильярд на пари. По правилам проигравшая команда должна была оплатить аренду стола и выпивку, и, поскольку правила были строгими, пятничный бильярд проходил серьезно и с азартом. После бильярда пили сочжу и закусывали свиной кожей, поджаренной тут же на огне. При начальнике управления рабочие пили сочжу и ругали директора фабрики, а когда его не было, ругали его самого и снова пили сочжу. Начальник то ли знал об этом, то ли догадывался, но старался не пропускать ни бильярд, ни выпивку.

О деле, с которым Рэсэн допустил промашку, газеты помалкивали. Судя по всему, чиновники не желали раздувать историю и спустили случившееся на тормозах, сделав вид, будто это рядовое происшествие. Рэсэн думал, что если дело не вышло за пределы узкого круга посвященных и пыль постепенно опустилась, то и планировщики, и подрядчики не слишком свирепствуют. Однако так мог думать только он один. Если планировщик скажет: “Нельзя оставлять в живых этого напортачившего”, то Рэсэн приговорен. Но ведь прошло уже полгода, а от Енота никаких вестей.

Сообщение от него поступило лишь через восемь месяцев после того дня, когда Рэсэн устроился на фабрику. Вернувшись с работы, он обнаружил письмо, воткнутое в почтовую щель. Письмо доставили не с почтой, кто-то специально приходил сюда и принес конверт для него. Рэсэн дрожащими руками вскрыл его. Письмо состояло всего из четырех иероглифов.

Они были написаны рукой Старого Енота.

Дело закончилось. Возвращайся домой.

Рэсэну счел сообщение странным. Что закончилось? Куда ему велят возвращаться? То, что где-то у него есть еще дом, кроме вот этого дома, казалось нереальным.

На следующий день после полудня Рэсэн позвонил Старому Еноту из телефона-автомата.

– Я бы хотел отдохнуть здесь еще немного.

Старик долго молчал.

– Эта работница хорошая девушка? – прозвучал наконец вопрос.

– Да, – поразмыслив, ответил Рэсэн.

– Ну тогда все нормально. Если уверен, что не вернешься на дно, живи себе там.

В голосе не было ни насмешки, ни обиды, ни ревности. Теплоту в голосе старика Рэсэн слышал впервые в жизни. Он молчал, стоя с трубкой в руке. Живи себе там. Что Старый Енот хотел этим сказать? Переулок вдруг заполнили заводчане – начался перерыв на обед. В толпе шла и девушка. Она подмигнула ему. Один рабочий, проходя мимо, легонько похлопал его по плечу, словно спрашивая, что он тут делает, когда народ идет есть. Рэсэн сжал в ладони трубку и сказал: “Я догоню вас”. Девушка, уже ушедшая вперед, обернулась. Рэсэн с улыбкой помахал ей, показывая, чтобы не ждала и приступала к еде без него. Девушка тоже улыбнулась и отвернулась. Рэсэн снова прижал трубку к уху.

– Это правда? Я могу и дальше жить здесь?

– Там твое имя, кажется, Чан Имун, так?

– Да.

– Так и живи с этим именем. А старое имя я сотру. Тогда не будет никаких проблем.

На том Енот и завершил разговор.

Выйдя из телефонной будки, Рэсэн растерянно посмотрел вслед толпе рабочих. А старое имя я сотру. Тогда не будет никаких проблем. О каких проблемах он говорит? Стоял теплый апрельский день. Вдоль улиц цвела сакура. До нынешней весны он и не знал, как называются эти деревья. Но ведь если бы он этого так и не узнал, что с того. Сакура. “Цветы, что распускаются в единый миг, и так же вмиг лепестки облетают”. В голове все крутилась эта фраза, но он никак не мог вспомнить, где ее прочитал, и торчал на месте как последний болван. Сакура. “Цветы, что распускаются в единый миг, и так же вмиг лепестки облетают”. Рэсэн посмотрел на свои руки, огрубевшие за восемь месяцев работы на фабрике. “Меня зовут Чан Имун”. Рэсэн бормотал, сосредоточенно потирая мозолистые руки, будто обнаружил что-то очень важное для себя. Глядя на ряды цветущих деревьев, он думал об имени “Рэсэн”, означающем “грядущая жизнь”, которое принадлежало ему, а теперь кто-то его сотрет. А еще он думал, что это значит – стереть имя. Сакура. Цветы, что распускаются в единый миг, и так же вмиг лепестки облетают. Сакура.

Рэсэн вернулся на завод. На обед он не пошел. На его рабочем столе лежал заказ, который он не успел закончить до перерыва, он включил фрезерный станок и сделал четыре отверстия в медных пластинах.

Минут через двадцать Рэсэн все закончил. Продул просверленные дырки, убирая металлическую пыль, и осмотрел пластины, наведя на них флуоресцентную лампу. Затем кивнул, удовлетворенный результатом. Сложив пластины на одной стороне рабочего стола, щеткой смел медную стружку в ящик для сбора отходов.

После этого вымыл руки и убрал в пакет все свои вещи. Обойдя цех, проверил, не забыл ли чего, затем зашел в контору, открыл кабинет начальника и забрал свое от руки написанное заявление. Остальные документы не имели значения. Все равно его имя и номер удостоверения гражданина внесены в платежную ведомость и в список рабочих. Он смял листок, сунул в карман и направился к выходу. В воротах оглянулся, представил завод, на котором уже не будет его. Что произойдет в этом мире без него? Ничего. С ним или без него – станки будут так же хорошо крутиться и завтра, и послезавтра.

Рэсэн сел на велосипед и поехал домой. Открыв дверь, постоял, оглядывая комнату, в которой прожил полгода. Все, что происходило в этом узком пространстве, представлялось теперь как в тумане, словно далекое прошлое. Рэсэн достал сумку на колесиках и начал складывать туда свои вещи. Их оказалось больше, чем когда он появился в этом доме. В сумку все не уместилось. Рэсэн собрал в пакет все, что завелось у него за время совместной жизни с девушкой, пакет отнес в дальний проулок, через квартал. Выстиранные футболки, рабочую форму, белье он сложил в другой пакет и отнес в контейнер на соседней улице, куда складывали вещи для неимущих. Вернулся и проверил каждый угол. Не покидало ощущение, что упустил что-то. Рэсэн тревожно осмотрел комнату еще раз и принялся методично вытирать полотенцем все, к чему мог прикасаться. Вытирая, он спросил себя, зачем уничтожает отпечатки своих пальцев. Но ни один из многочисленных голосов, обитавших внутри него, не ответил.

Покидая комнату, Рэсэн не произнес вслух ни одного слова из тех, что мог бы сказать девушке. И письма не оставил. Просто взял сумку и вышел. Он поднялся выше по холму, спрятался в кустах и долго смотрел на маленький домик у подножия горы, где прожил полгода. Погасла вечерняя заря, появилась девушка. Она с трудом вела велосипед, в корзине лежали проросшие бобы, тофу, зеленый лук. Как обычно, она поставила свой велосипед рядом с велосипедом Рэсэна и вошла в дом. Минут через пять вышла, обескураженная, во двор. Лицо ее выражало полную растерянность и недоумение. Солнце исчезло за горизонтом, зажглись фонари, а девушка все стояла на одном месте, не двигаясь. Затаившись в кустах, Рэсэн из темноты смотрел на неподвижную девушку, застывшую изваянием. Когда она скрылась в доме и притворила дверь, Рэсэн выбрался из укрытия и покатил свою сумку вниз. Вернувшись в Сеул, он сжег удостоверение человека, которого звали Чан Имун.

Капли дождя стали крупнее. Тонкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь тучи, вдруг растворились. Рэсэн допил пиво, смял банку и бросил к остальным. На столе уже высилась гора из ста смятых банок, не меньше. Он безучастно смотрел на них, искореженных каждая по-своему, затем достал из холодильника новую. “Что ты делаешь? Смерть уже ухватила тебя за задницу, а ты наливаешься пивом и кайфуешь”. Это был один из внутренних голосов, умудрившихся сохранить остатки благоразумия. Но Рэсэн все равно откупорил банку. Шипение, вырвавшееся из-под крышки, прозвучало тяжелым вздохом. Рэсэн усмехнулся. Даже крышка пивной банки осуждает, даже крышка! Он отпил глоток и пробормотал: “Зачем ты вернулся?” Если бы остался, то, наверное, жил бы сейчас, не ежась от страха при воспоминании о взрывном устройстве в унитазе. И жил бы, никого не убивая.

Однажды ночью, вернувшись после очередного убийства, Рэсэн спросил Старого Енота:

– Мне придется убивать все больше и больше людей?

– Нет. Возможно, тебе придется убивать все меньше и меньше людей. Но денег при этом будешь получать все больше.

– Как такое возможно?

– Возможно. Чем выше твои навыки, тем дороже заказы.

Однако предсказание Енота не сбылось. Убийцам платили все меньше. И со снижением расценок на киллеров снижалась и цена за жизнь красивых и особенных людей. И красивые умирали чаще, чем в прошлые века. Чтобы дать жизнь Ахиллесу, потребовалось много мифов, но для убийства Ахиллеса оказалось достаточно одного придурковатого Париса. А если так, то сколько же потребуется, чтобы убить Париса?

Рэсэн бросил взгляд на взрывное устройство, лежащее на столе. “Если это дело рук людей из органов, то лучше вернуть его в унитаз и помереть. В органах ведь шутить не любят”. Таков был совет галантерейщика из Пхучжу. Сказано было вроде как в шутку, но галантерейщик точно не шутил. Когда человек попадает в список планировщиков, то лучшее пожелание – пожелание легкой смерти. А если несчастный сучит ногами, тщетно цепляется за жизнь, то это просто лишние хлопоты. Сыщики из уголовного розыска, почуяв неладное, принимаются прочесывать то одно место, то другое, мотая нервы планировщикам. И потому как Рэсэн в списке, никто ему не поможет. “Как ты хотел бы умереть?” – спросил он себя. “Да крематорий Мохнатого обеспечит тебе вечный покой без всяких проблем”, – насмешливо отозвался внутренний голос.

Допив пиво, он раздраженно отшвырнул скомканную банку. Не волнуйся. Человек так просто не умирает. Был случай, когда одному мужику выстрелили в голову, и с пулей, застрявшей в мозгах, он прожил еще тридцать лет. А другого нашли на необитаемом острове, он там больше недели промаялся с воткнутым в брюхо гарпуном. Известна история о человеке, пересекшем пустыню, – он пил собственную мочу, высасывал влагу из корней высохших деревьев, питался мякотью кактусов и насекомыми. А одну женщину спасли после того, как она целый месяц продержалась в море, цепляясь за перевернувшуюся лодку и поедая внутренности своего погибшего возлюбленного. Еще одного чуть не похоронили заживо: врач выдал свидетельство о смерти, работники похоронного бюро совершили погребальный обряд и уже забивали гвозди в крышку гроба, как вдруг он очнулся и в исступлении заколотил изнутри. Жизнь – жестокая и отвратная штука, полная сюрпризов.

“Преотвратная”, – пробормотал Рэсэн и достал из холодильника последнюю банку. Опустошил залпом, смял и бросил в кучу. Теперь он может идти. Пивная неделя закончена.

Утром следующего дня, войдя в Собачью библиотеку, Рэсэн не обнаружил на месте косоглазой библиотекарши. На ее столе лежал листок: “В отпуске”. Судя по тому, что все куклы и канцелярские принадлежности находились на своих местах, косоглазая на самом деле ушла в отпуск. Разве в этом заведении библиотекарю полагается отпуск? Рэсэн удивленно качнул головой. Впрочем, может, и полагается, но прежние работники так быстро увольнялись, что и в отпуске не успевали побывать.

Пройдя через библиотеку, Рэсэн направился в кабинет Енота. Старик сидел за столом. И, как всегда, читал. Рэсэн положил перед ним взрывное устройство:

– Это находилось в моем унитазе. Изготовлено в Бельгии, кустарная работа.

Енот внимательно рассмотрел предмет через очки с массивными линзами.

– Как ты думаешь, чьих рук дело?

– И предположить не могу. А у вас есть догадки?

– Даже слишком много. Ведь ты жил так, что если бы не нашлось причин для твоей смерти, то, наоборот, было бы странно, – сказал Енот тоном, словно речь шла о постороннем.

Рэсэн ненавидел это его нарочитое безразличие. Он ведь не просит пощадить его, не говорит, что не заслужил смерти, не жалуется на несправедливость. Он просто хочет знать, кто может стоять за этим.

– Вы знаете планировщиков, использующих такие устройства? – Тон был яростный.

Выражение лица у Енота едва уловимо изменилось. Старик точно что-то знал, а кроме того, был явно заинтригован.

– Планировщики не подкладывают бомбы в унитаз. Они не из тех, кто любит пошутить.

– Тогда это просто предупреждение?

– Предупреждение такому, как ты? – вопросил Енот, недобро глянув на Рэсэна.

Рэсэн промолчал. Да и нечего было ему сказать. Старик достал сигареты, закурил и выпустил длинную струю дыма. Затем уткнулся в энциклопедический словарь и забормотал себе под нос. Весьма странное для него поведение.

Рэсэн остолбенело смотрел, как Енот читает вслух. В чем цель этого бессмысленного чтения? Рэсэну хотелось узнать это все последние двадцать семь лет. Старого Енота ничто не интересовало на этом свете. Политика, власть, деньги, женщины, семья, дети – все это волновало его куда меньше, чем пятнышко плесени на книжной обложке. Для Енота реальный мир был вымыслом. По-настоящему его увлекали только вопросы, которые ставили книги, – как внутри себя, так и снаружи. Внутри книги главный герой пересекал дикую ледяную Сибирь, а за пределами книги влажная жара, начавшаяся с приходом сезона дождей, коробила переплеты и обложки. И последнее пробуждало в Еноте беспокойство. Но почему же тогда он сорок лет возглавляет контору убийц? Это казалось нелепым. Ему куда больше подошла бы букинистическая лавка.

Рэсэн взял коробочку от взрывного устройства и двинулся к выходу.

– Иди к Хану, – сказал вдруг Енот. – Если хочешь жить.

– Даже если это не Хан велел сделать?

– Неважно, кто велел. Твоя жизнь зависит от разговора с Ханом.

– Так просто?

– Так просто.

И Старый Енот снова уткнулся в словарь. Рэсэн долго смотрел на него – старик словно съежился с последней их встречи, – а потом вышел и плотно прикрыл за собой дверь.

Артель мясников

Грязное, вонючее, жалкое и гнусное место. Это Пхучжу, Артель мясников.

Средоточие страдания, печали, апатии, бессилия и досады от невозможности покинуть это место – так гниют поздней осенью опавшие листья, собранные в кучу. Конечный пункт для тех, кто опускался на дно жизни. Фальшивомонетчики, отмыватели денег, убийцы на час, разжалованные врачи, ростовщики, контрабандисты, сутенеры, страховщики-мошенники, пушеры, торговцы человеческими органами и оружием, чистильщики, киллеры, решалы, воры, скупщики краденого, шулеры, продажные сыщики, доносчики и предатели – все они крутят тут дела через брокеров. Тяжело дыша, как возбужденные кобели летним днем, рыщут они повсюду, вынюхивая, чем поживиться. Это дом для самых падших, но все еще барахтающихся ради последней в их жизни ставки; прямо так и хочется ласково спросить их: “Хэй, может, суицид будет получше, чем такая жизнь?” Вот что такое Артель мясников.

Поскольку Пхучжу есть дистиллированный продукт капитализма и рыночной экономики, обладатель толстого кошелька здесь может купить все, что пожелает. В Артели мясников нет товара, хождение которого ограничивалось бы законом, справедливостью или моралью. Если товар надлежащего качества не выставлен на продажу, то какой это капитализм. А потому все, что запрещено к продаже законом, справедливостью или моралью, утекает в Пхучжу. Здесь можно купить что угодно: глазное яблоко, почки, легкие, печень и прочие органы; самодельные взрывные устройства и отравляющие вещества; женщин из Юго-Восточной Азии и Северной Европы; дешевые наркотики из Мьянмы или Афганистана; оружие, украденное с военной базы США. Если повезет, то раздобудете и дорогое оборудование или оружие, которое бывшие сотрудники КГБ сбыли русской мафии по бросовым ценам. В этом подполье продаются и месть, и радость, и полное разорение, и новая жизнь через возрождение или воскресение. Не больше пятисот долларов стоит нелегал из Вьетнама, который по заказу убьет кого ему укажут. Здесь можно купить труп или даже живого человека, готового умереть за клиента, если тому надо инсценировать свою смерть, чтобы отказаться от незадавшейся жизни и начать все заново. В “прачечной” отмоют сокрытое имущество и даже грязное прошлое. Конченый злодей, которому полагается гнить в тюрьме следующие пятнадцать лет, обзаведется здесь новой внешностью у местных эскулапов, лишенных лицензии, выторгует у специалиста по подделкам фальшивое имя, вымышленную биографию и начнет новую жизнь, спокойно и уверенно вышагивая по центру Сеула. В Артель мясников нередко обращаются женщины, желающие избавиться от мужа в автокатастрофе, получить страховку и жить себе дальше припеваючи. Случается, обращаются сюда и чудовища. Один так называемый папочка продал все свои органы, которые только можно было продать, спустил все в карты, а затем приволок к торговцам человеческим мясом десятилетнюю дочь, чтобы оценить. Вот что такое Артель мясников.

Чего в Пхучжу нельзя купить или продать, так это чувства – они здесь не представляют никакой ценности. Доброжелательность, сопереживание, честь остаются тут без внимания; вера, любовь, дружба, искренность никого не интересуют. В Артели мясников не берут в залог чувство долга, моральные обязательства и подобную ерунду. Да что там – тут и мысли не допускают, что такое вообще существует.

В Пхучжу обитают отчаявшиеся всех мастей. Здесь крах чьей-то жизни – обыденность. И слез здесь проливается больше, чем где-либо еще, однако до плачущего никому нет дела. Какой резон тратить силы на сочувствие, которое никому не нужно?

Невежды кричат: “Почему всех этих преступников не схватят и не кинут в тюрьму?” Но эта наивность вызывает только смех. Потому что члены Артели мясников никогда не окажутся в тюрьме. Потому что мир Пхучжу не уместится ни в какие тюремные камеры, а тюрьма – это лишь вариация Артели мясников. Как в пустыне после сильных ливней в сухое русло стекаются маленькие ручейки и образуют бурный поток, так и Артель мясников беспрестанно пополняется новым мясом. Этот мир сродни раковой опухоли, клетки которой делятся быстрее, чем отмирают. Поэтому наиболее мудрые прокуроры и следователи из угро используют Артель мясников в своих целях. Они хорошо понимают, что им нужны золотые яйца, а не курица, несущая эти яйца. Ведь если прибить курицу, то и яиц больше не будет, а если уничтожить Пхучжу, то им придется затянуть пояса. И Артель мясников нельзя уничтожить, ибо она слишком важна.

– Он ведь правда заслуживает смерти? – спросила Минари Пака женщина за пятьдесят лет с химической завивкой.

Она смотрела так умоляюще, что трудно было не согласиться. Минари Пак, со скукой поглядывая на синяки, еще темневшие на лице клиентки, постарался быть поубедительнее:

– Ну да. Заслуживает. Тысячу смертей заслуживает. Так что решайтесь скорее. Уберем его, и у вас появится возможность исправить судьбу!

– Соглашайся, сестра. Давай смелее, не бойся. Все произойдет быстро и без проблем, – подхватила сидевшая рядом вторая женщина, подсадная утка.

– Этот мерзавец украл мою жизнь! До последней крошки! – выкрикнула женщина, словно вспомнив героиню из любимого телесериала.

Она разрыдалась, слезы орошали руку, стиснувшую скомканный носовой платок. Лицо ее выражало искреннюю обиду и горечь. Толстые предплечья, тяжелые от работы, кожа, огрубевшая от солнца… Костюм в горошек, бывший в моде около тридцати лет назад, настолько не соответствовал офису брокера, где принимались заказы на убийство, что с трудом верилось, что она и в самом деле желает убить мужа. Она все всхлипывала, и Минари Пак обратил к подсадной утке страдальческое лицо, показывая, что больше не в силах терпеть, что еще немного – и он спятит. Подсадная утка зыркнула на него, предупреждая, чтобы молчал, иначе испортит дело, и принялась похлопывать клиентку по спине, приговаривая:

– Сестра, все хорошо. Ты поплачь, легче станет. Этому господину можно довериться.

Рэсэн в сторонке читал газету. При этих словах он не сдержал ухмылки. Довериться этому “господину”? Однако женщина с химической завивкой, похоже, и в самом деле испытывала доверие, потому что зарыдала еще громче, еще отчаяннее. Минари Омежник Пак, измученный всей этой тягомотиной, которая еще непонятно во что выльется, сунул в рот сигарету. Он с трудом сдерживался, чтобы не заорать.

Рэсэн отложил газету и посмотрел на людей, что сидели в офисе за журнальным столиком. Уж очень смешно выглядели Минари Пак и подсадная утка, изнывающие от рыданий клиентки. Пак, выпуская клубы дыма, косился на пакет в ее ногах. Внутри наверняка пачки денег – залог. Если учесть масштаб предпринимательской деятельности Минари Пака, от заказов на убийство он получал наибольшую выгоду. К тому же работа эта не такая уж и сложная. Вся тяжесть ложилась на плечи подсадной утки, несколько месяцев обрабатывавшей женщину с химической завивкой и приложившей тьму усилий, чтобы затащить ее в офис к брокеру смерти. Помощница Минари находила объект – как правило, забитую несчастную замужнюю женщину, – затем выясняла все про нее, после чего осторожно втиралась в доверие, стараясь расположить бедняжку к себе. Уловив момент, она потихоньку начинала склонять жертву к действию: “Зачем тебе так жить?”, “Зачем терпеть обиду?”, “Ведь сколько угодно есть возможностей жить иначе”. Наверняка она часто использует и выражение “Говорят, в жизни каждого человека есть свой крутой поворот, который откроет неожиданный путь к выходу из трудной ситуации”. Конечно, над этими напыщенными сентенциями можно только посмеяться. Как бы крут ни был поворот, уж он точно не выведет тебя в новую жизнь. Проблемы возникают обычно не с бухты-барахты, они слишком долго копятся, чтобы один поворот разрешил их разом.

Женщина все плакала, не замечая нетерпения Минари Пака. Интересно, почему она плачет? Может, когда дело дошло до убийства, вдруг пожалела мужа? Или жалеет саму себя и досадует, что вкалывала всю жизнь, добытые потом и кровью деньги отдавала мужу, а взамен только и получала, что тумаки? Или в последний момент проснулась совесть? Но ведь она даже деньги собрала и принесла.

Нет, плакала она, чтобы доказать Минари Паку, что ее обида на мужа справедливая, что сама она чистая и слабая, белая космея, что колышется на ветру, и ей всего-то и надо выговориться, поведать, почему муж заслуживает смерти. Однако Минари Паку плевать на сантименты. Ему не нужны ни доказательства, ни откровения. Он деловой человек, и его бизнес – торговля убийствами. За деньги он выполнит какой угодно заказ. Результат не зависит от того, насколько сильное сочувствие вызывает эта женщина, насколько виноват муж. И от слез ее результат тоже не зависит. Если завтра ее муж принесет Минари Паку пакет с еще большей суммой, то он глазом не моргнет и добросовестно расправится с этой заказчицей.

Женщина с химической завивкой вытерла слезы носовым платком и подняла голову.

– А может, – заговорила она, – попробуем просто убедить его? Убивать – это все-таки слишком…

Лицо Минари Пака, потрясенного этакой наивностью, перекосилось. Он с грохотом перевернул бы журнальный столик, будь его воля. Но приходилось сдерживаться, он не мог упустить почти полученный заказ. Пытаясь взять себя в руки, он задышал глубже.

– Просто убедить? Послушайте, ну что вы такое говорите? Сколько вас нужно еще бить, чтобы до вас дошло? Если мужчина однажды поднял руку, его уже не исправишь. Я вам это точно говорю. Мы навели справки и выяснили, что он ни в чем себе не отказывает: и на скачках играет, и дорогой алкоголь покупает, и девиц пользует. Пусть этот человек хоть пятьсот раз переродится – он все равно не изменится. Сейчас вы еще молоды, поэтому кости у вас пока крепкие, побои смогли выдержать, но когда вы станете постарше и заболеете… это, как его там… ах да, остеопороз… когда заболеете остеопорозом, что будете делать? Представьте: вас избивают, а кости такие хрупкие. И никакие пластыри уже не помогут, понимаете? Не помогут пластыри и йод, говорю вам.

Внезапно Минари Пак поймал злой взгляд подсадной утки и умолк. А та ласково взяла женщину с химической завивкой за руки:

– Сестра, ты пойми. Сейчас уже нет смысла убеждать его. Он что, деньги припрятал? Или его собираются уволить с щедрым пособием? Разговоры не помогут тебе получить деньги или изменить его. Ты о себе подумай. Ну как ты живешь сейчас? Сплошные страдания, и физические, и психологические. Так продолжаться не может. Если ничего не делать, то тебя ждут одни мучения до самой смерти. Надо принять решение, смелое решение. У тебя есть две страховки. Так что же мешает тебе нормально прожить оставшуюся жизнь? Ты затаишься как мышка, а все сделает вот этот господин.

– Она права, – поддержал Минари Пак. – Соглашайтесь. Хватит с вас страданий.

Женщина с химической завивкой опустила голову и снова заплакала. Подсадная утка погладила ее по спине. Тихий сдавленный плач несчастной постепенно переходил в рыдания. Она стучала по груди кулаком, причитая, а затем и вовсе принялась разрывать на себе одежду. Минари Пак протяжно зевнул и закрыл ладонями лицо. Ему осточертело валандаться с несговорчивой дурой, хотелось поскорее покончить с этим делом. Подсадная утка подала ему знак. Минари встал и подошел к Рэсэну.

– Да уж… Вот что приходится терпеть, чтобы концы с концами сводить… – сказал он одними губами.

Женщина с химической завивкой внезапно вскочила:

– Дорогая, я поняла, что не смогу, все-таки не смогу. Не могу, по-человечески не могу решиться на такое! – прогундосила она, подхватила пакет, несколько раз поклонилась Минари Паку и, бормоча “извините, ради всего святого, извините”, выбежала из комнаты.

Подсадная утка кинулась следом. Минари Пак невидяще посмотрел на дверь, за которой скрылись женщины.

– Ты… ты только глянь, эта проклятая тупица и вправду ушла!

Он перевел на Рэсэна округлившиеся в изумлении глаза.

Рэсэн ухмыльнулся и уставился в газету.

– Если она хотела вот так взять и уйти, какого хрена тогда два часа разливалась, как она жила с мужем? У нас что, консультация по проблемам семейного насилия? Ну скажи, откуда такие берутся? “По-человечески”! Она что, одна тут человек? У каждого свои трудности в жизни. Не только у нее! И кому она это сказала? Вот же мать твою! Да кто она такая, чтобы из-за нее я жаловался на жизнь?

И Минари Пак со злостью пнул мусорную корзину. Потом упал на диван и закурил. Когда он докурил, зазвонил телефон. Это была подсадная утка.

– Слушай, деревянная башка, ты говорила, что все на мази, осталось только дождаться ее подписи. Но вышло-то совсем не так, облажалась ты. Лучше не могла сделать свою работу? Что? О чем еще думать? Что ты имеешь в виду? Еще надо время? Что-что? Причина в высокой цене? Твою мать! Дура она! А верещала, мол, по-человечески не может. И что, эта захухря согласится, если сбавим цену? Сколько-сколько? Слушай, мы что, горох здесь жарим? Эта костоебина пиздоглазая думает, убивать людей – это игра? Ладно, предупреди, чтоб лишнего не болтала. Скажи, если начнет языком молоть, крышка ей. Припугни как следует.

Минари Пак положил трубку. В конторе наступила тишина. Пак снова закурил, косясь на Рэсэна, не зная, чего от него ждать. Свернув газету, Рэсэн отложил ее и посмотрел на Пака. Тот примял сигарету в пепельнице и встал.

– Видел? Хотел провернуть дело, да не тут-то было. А что привело в мой убогий офис нашего глубокоуважаемого господина Рэсэна? – преувеличенно вежливо осведомился Минари Пак.

– Когда днями и ночами торчишь в библиотеке, теряешь ощущение реальности… Вот и захотелось посмотреть, чем люди живут, проветриться и получить от вас совет, как мне дальше жить, – сказал Рэсэн, улыбаясь.

Лицо Минари Пака скривилось.

– Да ладно тебе! Какой совет может дать такой человек, как я? Я же еле концы с концами свожу, а ты молодой да удачливый… Да и вообще, сегодня я занят. Срочных дел по горло, другая встреча скоро. И Минари Пак взглянул на часы.

– А, вы торопитесь… – сказал Рэсэн. – Ну тогда, если позволите, несколько коротких вопросов.

– Хотелось бы, чтобы я сумел ответить… – неуверенно проговорил Минари.

– Скажите, вы проводили собрание?

– Какое собрание? Собрание жильцов дома или что-то в этом роде? – пошутил Минари Пак, но смущения скрыть не сумел.

Рэсэн пристально смотрел на него.

– Я слышал, что в последнее время подрядчики зачастили с собраниями. На которых всегда бывает Хан и никогда – Старый Енот. Вот я и интересуюсь: может, вы там приняли какое-то важное решение?

– Да не было ничего такого. И собрания же проводятся в библиотеке.

– И больше нигде? – Рэсэн продолжал сверлить Пака взглядом.

– Может, и созывали собрание, но откуда это знать такому маленькому человеку, как я? У меня мелкий бизнес с замужними женщинами, тяну из них жилы. Ты же сам видел, да? И зачем Хану звать подобных мне? Он с нами вообще через губу разговаривает. Мы лишь…

Рэсэн вытащил нож и положил на стол. Минари Пак замолчал.

– Это нож Чу. Я прежде не понимал, зачем ему кухонный нож. Но когда опробовал его в деле, понял. Это классный нож.

Минари Пак посмотрел на “Хенкель” и побледнел. Рукоятка ножа по-прежнему была обмотана носовым платком Чу. Глаза у Минари Пака забегали. Блефует или собирается пустить нож в ход? Рэсэн буквально услышал, как этот вопрос прозвучал в голове Пака.

– Эй, но ты же совсем не такой. – Минари Пак выдавил улыбку.

– А какой я?

Рэсэн попытался поймать его взгляд, но Пак уклонился.

– Да все знают, что Хан точит зуб на Старого Енота, так ведь это не вчера началось.

– А поконкретнее?

– Ну говорю же, не станет Хан докладывать о своих планах такому ничтожному человечку, как я. Это же невозможно.

– Вы нравитесь Хану, дядюшка, вы ведь даже тухлятину проглотите, если сунуть ее вам в рот.

На лице Минари Пака заходили желваки, он стиснул зубы. Рэсэну определенно удалось задеть его самолюбие. Он взял еще одну сигарету. Когда подносил ее ко рту, пальцы слегка подрагивали.

– Тебя Старый Енот послал? Велел потрясти Минари Пака, потому что из всех подрядчиков Пхучжу я самый верный пес Хана? – спросил Пак, замерев с зажигалкой в руке. Лицо его выражало обиду.

Рэсэн молчал, бесстрастно глядя на него.

– Он обидел меня. Сильно обидел. Передай господину, что я от него такого не ожидал. Жестоко с его стороны. Не верится, что он держит меня за такого человека. Минари Пак не из тех. Неужто я похож на того, кто способен на такую подлость?

Минари Пак исподтишка наблюдал, какое впечатление произведут его слова на Рэсэна. Не обнаружив ничего примечательного, продолжил:

– По правде говоря, недовольных тут много. Который уж год Библиотека не дает нам заказов? Ладно, Старому Еноту нравится жить отшельником, нрав у него особый… Может, он питается травой и запивает росой, не знаю, но мы-то другие, мы обычные люди. Даже когда работы нет, каждый месяц хоть что-то я должен положить в карман моим парням, да и полицейским надо смазать рот медком, чтоб не кусались. А комиссионные, взносы, плата за посредничество – вынь да положь… И что после этого остается? Даже на самую дешевую лапшу, и то не хватает. Говорю, дошло до того, что я буду не то что тухлятину, дерьмо жрать. А Старый Енот все еще крепко держится за свой бизнес. Заказчики у него есть, вот только нам ничего не перепадает. Разве не так?

И Минари Пак состроил просительную физиономию, будто ждал поддержки от Рэсэна. Однако лицо того осталось бесстрастным.

– Вот ежели бы он в эти тяжкие времена поделился с нами хоть парой подрядов, то как бы уж мы порадовались. Но он, наш старейшина, молчит, упрямствует. И как в таком случае не расти недовольству? Оно и растет. Люди, как соберутся, давай поносить Старого Енота. Ничего другого им не надо, лишь бы его поругать. Однако я всегда его защищал. Говорил людям: “Пусть вам сейчас трудно, но нельзя держать зла на нашего старейшину. Вы должны помнить, как хорошо жилось благодаря ему. У каждого случаются плохие времена, но если бывает тяжко, то бывает и легко. Так что давайте подождем немного”. Правда, ты можешь расспросить народ. Только я, честное слово, только я один из всех защищаю Старого Енота. Ну а если говорить конкретно, кто из наших в эти праздники навестил господина с подарками? Никто же, правда? Никто, кроме меня. А я преподнес ему дорогой подарок – анчоусы из бамбуковой запруды. Купил в магазине, что торгует самыми роскошными морскими деликатесами на всем побережье Корейского пролива.

Минари Пак, похоже, наконец-то немного успокоился и закурил сигарету, которую все это время держал в руке.

– Спрошу еще раз: Хан назначил дату?

Минари Пак, затянувшись и не успев выпустить дым, в полной растерянности уставился на Рэсэна.

– О небо! Почему ты не веришь мне, когда я говорю совершенную правду? Пусть я живу обманом, тяну жилы из замужних баб, но это не значит, что я могу предать старейшину. Клянусь!

Минари Пак расстроенно покачал головой. Казалось, он просто в толк взять не мог, почему ему не верят. Рэсэн еле заметно улыбнулся и дважды стукнул по рукоятке ножа. Пак уставился на пальцы Рэсэна.

– Вы хотите, чтобы вас прямо сегодня отвезли к Мохнатому?

– Я Минари Пак! Уважаемый член Артели мясников. Я тридцать лет тут тружусь! Чего только я не испытал в своей жизни! А ты явился с кухонным ножичком и грозишь мне? Да это просто смешно. Слушай, малыш Рэсэн, за кого ты меня принимаешь? Я Минари Пак. Ты не забыл? – Голос его прозвучал неожиданно твердо.

Когда Пак подрагивающей рукой поднес сигарету ко рту, Рэсэн взял нож со стола. Спокойным и быстрым движением полоснул по пальцам Минари Пака, державшим сигарету. Указательный и средний пальцы с зажатой меж ними сигаретой со стуком упали на стол. Пак изумленно посмотрел на свою правую руку, оставшуюся без двух пальцев, затем перевел взгляд на стол. Два кровоточащих пальца и тлеющая сигарета рядом смотрелись необычно. Рэсэн чуть повел головой, Минари Пак дернулся и попятился. Рэсэн положил нож на стол.

– В последний раз спрашиваю: Хан назначил дату?

В ужасе Минари Пак смотрел на руку, из которой, пульсируя, выплескивалась кровь, пачкая ему рубашку, потом перевел взгляд на Рэсэна. Тот взял еще дымящую сигарету, валявшуюся рядом с отсеченными пальцами, потушил ее в пепельнице и повернул голову, намекая, что ждет ответа.

– Будь ты проклят, сука сраная! Пальцы-то зачем надо было кромсать, гнидский ты херун! Махоня шелудивый! Можно было просто спросить. Зачем ты отрезал мне пальцы?! – Минари Пак почти визжал.

Рэсэн с тем же безразличным выражением на лице снова взял нож.

– Хан задумал нечто грандиозное. Это все, что я знаю. Я не вру, – протараторил Минари Пак.

Рэсэн положил нож и постучал по рукоятке.

– Что он задумал?

– Я точно не знаю. Кажется, это связано с властями. Ведь скоро президентские выборы.

Рэсэн слегка нахмурился. Звучало слишком неопределенно.

– Я просто… выполнял мелкие поручения Хана. И не я один. Все мы выполняли. Я не знаю, какое отношение эти дела имеют к Библиотеке, не знаю, направлены они против Старого Енота или нет. Правда не знаю. Мы просто устранили несколько стариков, которые и так подохли бы, даже если бы их никто не трогал.

Минари Пак выпалил это, ухватясь левой рукой за правую, с мукой на лице.

– Я тоже в списке? – спросил Рэсэн.

– Да откуда мне знать! – заорал Пак. – Рэсэн, дорогой, ты подумай. Неужели Хан будет сообщать такое мелким жопошникам навроде меня?!

И Минари Пак заскулил, взглядом умоляя Рэсэна закончить допрос.

Рэсэн немного подумал и поднял нож. Пак попятился к стене. Рэсэн выдернул несколько салфеток из коробки, стоявшей на столе, протер лезвие от крови, вложил нож в кожаные ножны, а ножны убрал во внутренний карман пиджака. Пак, наблюдавший за Рэсэном, решился снять висевшее на крючке полотенце, чтобы обмотать руку. Затем протянул целую руку к пальцам на столе, но вдруг замер, увидев лицо Рэсэна. Тот собрался что-то сказать, но промолчал и вышел из конторы. За спиной раздались вопли Минари Пака:

– О небо, да что это такое! Что за несчастье! За что мне такие страдания!

Рэсэн спустился до середины деревянной лестницы, когда увидел женщину с химической завивкой. Вместе с подсадной уткой они поднимались навстречу. Заметив Рэсэна, женщина с химической завивкой поспешно закрыла лицо руками и повернула назад. Подсадная утка с раздражением наблюдала, как клиентка бежит по ступенькам вниз.

– Вы только гляньте на нее. Ведь последняя паскуда, клейма ставить негде, а корчит из себя наивную поблядушку. – Она посмотрела на Рэсэна: – А вы что так рано уходите? Посидели бы еще, поболтали бы о жизни.

– Я уже вдоволь наговорился, – ответил Рэсэн с улыбкой.

– Я как-нибудь хотела бы вместе с вами поработать. – Подсадная утка кокетливо потупила глаза. – Думаю, у нас с вами неплохо бы получилось.

Рэсэн кивнул. Подсадная утка раздраженно оглянулась:

– И куда эта проклятая баба подевалась?

Рэсэн вышел на улицу. Женщина с химической завивкой стояла, уткнув лицо в стену. Крупный синяк на скуле, ссадины и кровоподтеки на шее при дневном свете сразу бросались в глаза. Такие следы остаются после того, как человека душат, за шиворот волокут по земле, швыряют. Рэсэн достал сигареты и закурил. Услышав щелчок зажигалки, женщина осторожно повернула лицо к Рэсэну. Он улыбнулся ей, выпустил дым и сказал:

– Любезная тетушка, вашего мужа не исправить. Подумайте о себе.

Когда Рэсэн вернулся в библиотеку, стойка библиотекарши так и пустовала. Листок с извещением о том, что она в отпуске, пропал. Корзинка с вязанием, нитки и крючки, косметика, набор лаков для ногтей разных цветов, симпатичный миниатюрный туалетный столик – все исчезло. Микки-Маус, Винни-Пух, Панда, японский Кот счастья – ничего не осталось. На столе одиноко стоял только пластиковый мини-комод с наклеенными на ящиках стикерами, где было написано “степлер”, “нож”, “ножницы”, “рулетка” и прочее. Рэсэн вдруг безотчетно погладил стол, за которым сидела библиотекарша.

С бельэтажа доносился стук – это падали на пол книги. Рэсэн поднялся. Старый Енот стоял на лесенке. Он вытирал пыль с полок и бросал вниз книги, от которых собирался избавиться. Рэсэн давно не видел, чтобы Енот сам прибирался в библиотеке, в детстве же ему часто доводилось наблюдать, как Енот наводит порядок. Прихрамывая, тот ковылял по библиотеке с ведром и тряпкой, карабкался на стремянку и влажной тряпкой доставал до самых верхних полок, протирал все углы. Он сметал пыль с книг и отбирал некоторые, чтобы переместить на другие стеллажи. Сейчас едва заметная радость оживляла его лицо, обычно не выражавшее никаких чувств. Может, прибираясь среди книг, он ощущал себя мальчиком, который шестьдесят лет назад начал работать здесь библиотекарем.

Рэсэн подобрал валявшиеся на полу книги, сложил в тележку. Старый Енот с верхотуры покосился на него.

– Вы их выбрасываете? – спросил Рэсэн.

– Не выдержали испытания временем, – буркнул старик.

В проходе между стеллажами там и тут громоздились горки из книг, приговоренных к уничтожению. Рэсэн отметил, что раньше книги в таком количестве за один раз не выбрасывались. Стеллажи, когда-то плотно забитые, выглядели как челюсти, из которых местами выпали зубы.

Когда Рэсэн сложил в тележку все книги, валявшиеся на полу, Старый Енот спустился со стремянки. С закатанными до локтя рукавами, с ведром воды и тряпкой он выглядел бодрее и здоровее обычного. Ведро с грязной водой в левой руке еще сильнее кренило набок его тело, и без того перекошенное, – казалось, старик вот-вот упадет. Рэсэн протянул руку, и Енот безропотно отдал ему ведро.

– Похоже, Хан назначил дату, – сказал Рэсэн.

– Какую дату? Он что, женится?

Плоская шутка стала единственной реакцией старика.

– Давайте мы первыми нападем на Хана, – предложил Рэсэн.

Старый Енот некоторое время молча изучал его лицо.

– Мы? – Он усмехнулся.

Можно было решить, что смеется старик над Рэсэном, но это была скорее усмешливая досада из-за горестного положения, в котором они оказались.

– Если убьем Хана, кто займет место злодея? Ты, что ли? – Енот снова усмехнулся.

Он подошел к круглому столу, стоявшему между стеллажами, сделал знак Рэсэну. Тот приблизился, поставил на пол ведро и сел. Енот достал из кармана сигареты и предложил Рэсэну, но тот вежливо отказался. Старик предложил еще раз. Рэсэн нерешительно взял сигарету. Старик дал ему прикурить, затем прикурил сам. Несколько минут он молча дымил, глядя на западную часть библиотеки. Между старыми стеллажами в солнечных лучах, проникавших через потолочное окно, плясали пылинки.

Подростком Рэсэн часто сидел в западном углу библиотеки, завороженно наблюдая, как в тонких лучах, падающих сверху, парят пылинки. Следил, как крошечные частицы взмывают вверх, стоит раздаться даже самому тихому звуку. Сидя под табличкой “Курить категорически запрещено”, которую написал и повесил самолично Старый Енот, Рэсэн курил и глядел, как к потолку вместе с пылинками устремляются облачка дыма. Иногда он резко захлопывал книгу, которую читал, и, глядя, как пылинки, испуганно взметнувшись вверх, сталкиваются с сигаретным дымом и в солнечном свете образуются причудливые фигуры, бормотал: “Именно пыль и есть настоящий хозяин библиотеки”.

Старый Енот заговорил:

– На самом древнем сохранившемся черепе человека имеется след от копья. Проституция и сутенерство – занятия более древние, нежели землепашество, а первое совершенное дело, как написано в Библии, – это убийство. Несколько тысяч лет человечество к чему-то стремилось, развивалось, но всегда с помощью войн. И цивилизация, и искусство, и религия, и даже мир – все добывалось посредством войны. Ты понимаешь, о чем я? Человек – животное. Представители этого вида с самого начала были созданы для того, чтобы убивать друг друга. Человеческое существо должно либо присосаться к убийцам, либо само стать убийцей. Так устроена жизнь. На апоптозе[7] мир до сих пор и держится. Это и есть истинная суть человеческого социума. Человечество с самого начала было таким и до сих пор таким остается. Наверное, и в будущем ничего не изменится. Потому как способа остановить этот процесс не найдено. Вот почему кто-то всегда должен быть сутенером, проституткой или наемным убийцей. Как бы смешно это ни звучало, без них Земля перестанет вращаться.

Замолчав, Старый Енот бросил окурок в ведро с водой.

– И как это связано с предложением убить Хана? Когда место освободится, его тут же кто-нибудь займет.

– Самое лучшее, если на место злодея сядет тот, кто достоин занять его. К тому же Хан точно куда более умный злодей, чем я.

– И вы собираетесь сидеть сложа руки и ждать, пока вас убьют? – Рэсэн прищурился.

– Умрет всего лишь колченогий калека, отживший свое. От того, что мы уничтожим Хана, ничего не изменится. Рано или поздно кто-то другой уберет меня.

Старый Енот поднялся, взял тряпку и наклонился за ведром, стоявшим у ног Рэсэна. Тот схватился за дужку, опередив его. Старик мягко шлепнул по пальцам Рэсэна, показывая, что все сделает сам. Рэсэн убрал руку. Старый Енот поднял ведро и медленно, сильно прихрамывая, направился к туалету. Провожая его взглядом, Рэсэн подумал, что старик похож на канатоходца, который идет по натянутой проволоке, с трудом сохраняя равновесие.

Мито

Она работала в круглосуточном магазине. Каждого покупателя встречала громким “Добро пожаловать!”, а затем бойким “Чего желаете?” и даже позволяла себе “О, я тоже люблю эти хрустяшки «Маттонсан»!”. Большинство покупателей ее игнорировали. Но ей было все равно, она улыбалась, шутила и, с подчеркнутой любезностью принимая товар, энергично выстукивала на калькуляторе. Когда покупателей не было, она с кем-то бесконечно болтала по телефону или наводила порядок, переставляла товары на полках. Болтала и убирала, убирала и болтала. Она походила на ребенка с синдромом гиперактивности.

– Ты уверен, что это она соорудила бомбу? – недоверчиво спросил Рэсэн.

– К ней поступили три детали, это совершенно точно. Так что можно почти не сомневаться, что она. Не для фейерверка же она купила взрывчатку. Да еще на черном рынке, – сказал Чонан.

– А по виду, с нее вполне может статься, что для фейерверка.

– Ну, в принципе, да, – согласился Чонан.

Рэсэн достал из кармана упаковку с лекарством, вынул одну таблетку и проглотил. На улице у него в последнее время начиналась мигрень. Светофор переключился, и доставщик пиццы на мотоцикле развернулся, нарушив правила. У мужчины в костюме, читавшего газету перед пешеходным переходом, развязался шнурок на левом ботинке. Этот развязанный шнурок почему-то беспокоил. Светофор снова переключился, и автомобили, ждавшие зеленой стрелки, поползли налево. Доставщик пиццы рискованно заскочил на тротуар и резко затормозил. Для мужчины с газетой включился зеленый, и он зашагал по зебре, не ведая про болтающийся шнурок. Мир вокруг действовал на нервы. Рэсэн думал, что на улице голова начинает болеть из-за поступающей в мозг бесполезной информации. Чтобы остаться в живых в этом мире, нужно иметь чувствительные усики, ощупывающие все вокруг, но они не способны отличить нужную информацию от ненужной. И однажды, став слишком длинными и слишком чувствительными, эти усики начнут воспринимать как угрозу все вокруг, и вас затопит страх.

– На чем она специализируется? – спросил Рэсэн.

– Вот с этим не все ясно. Кажется, она не специалист по взрывным устройствам, по виду и поведению на киллера тоже не тянет, да и планировщиком быть не может. В общем, полный туман.

– Тогда что ты узнал? – раздраженно спросил Рэсэн.

– Да я ночи не спал, весь район облазил, как будто вошь искал, и нашел что-то, а ты психуешь… Если по правде, то только я и мог ее отыскать. Будь на моем месте другой, ты бы шиш получил. – С этим обиженным бурчанием Чонан протянул толстый пакет. – Что-то очень сложное происходит в ее башке. Как ни старался, не смог понять, что она собой представляет, поэтому теперь ты сам давай.

Рэсэн открыл пакет – несколько сотен снимков, а также краткое резюме. Он достал фотографии. Перед домом, на улице, в автобусе, в библиотеке, в ночном клубе, в бассейне, в булочной, в универмаге, в кафе, в рыбном магазине… Чонан всю неделю отслеживал каждое ее передвижение. Рэсэн вытащил из пачки один снимок:

– Что это?

На фотографии молодая женщина стояла на площади с каким-то плакатом и что-то кричала. Чонан взглянул на фото и усмехнулся:

– А, “Спасем коалу!”.

– Что?

– На плакате лозунг “Спасем коалу!”. Недавно на острове Ёидо открылся всемирный форум по спасению этих зверушек.

– И что?

– И она протестует. Мол, если количество двуокиси углерода в атмосфере увеличится, то питательные элементы в листьях эвкалипта – основной еде коал – распадутся и коалы вымрут. Что-то в этом роде. Ну они там и выкрикивали что-то типа “Эй, проклятый человек! Хватит травить мир выхлопами своих автомобилей!”. Она орала так яростно, что вся побагровела. Я даже испугался, что на тот свет она отправится раньше коал.

– Вот же нехрен делать этой дуре. Человеку под задницу бомбу подкладывает, а потом коалу спасает, гадина. Я что, хуже коалы? – возмущенно спросил Рэсэн.

– А ты думал – лучше? – ответил Чонан с легким изумлением. – И что теперь собираешься делать? Схватишь ее?

Рэсэн достал из внутреннего кармана ножны с “Хенкелем”. Вынул нож, внимательно рассмотрел и воткнул назад. Чонан испуганно глядел на него.

– Пырнешь ножом? Средь бела дня? Пусть ты торопишься, но не до такой же степени…

– Я разве похож на гангстера?

– Тогда зачем нож?

– Один человек сказал, что если к вежливости добавить пистолет, беседа станет более дружеской.

– И кто же это сказал?

– Аль Капоне.

– Ну да, если повести беседу, размахивая кухонным ножом, то беседа получится чрезвычайно дружеской, – с издевкой заметил Чонан.

– Она первая начала беседу, подложив мне в унитаз бомбу, поэтому я лишь поддержу разговор в предложенном тоне.

Рэсэн закурил. Женщина по-прежнему болтала по телефону. При появлении покупателя она обрывала разговор, но стоило ему уйти, как снова хваталась за телефон. Интересно, с кем можно так долго говорить? Он вдруг позавидовал этой болтушке, у которой есть человек, готовый терпеливо выслушивать ее бесконечную трепотню.

– Во сколько она заканчивает работу? – спросил Рэсэн.

– В три. Остался час.

Рэсэн бросил взгляд на часы. Затем достал из кармана ручку с красной пастой и принялся изучать листок с резюме женщины. Заскучавший Чонан легонько постукивал ложечкой по блюдцу, на котором стояла кофейная чашка. Рэсэн поморщился, посмотрел на ложку, отбивающую какой-то ритм, и сказал раздраженно:

– Может, перестанешь?

– Надо же, какой чувствительный. Если даже стук ложки тебя раздражает, как вообще ты живешь в мире, где все грохочет? Мир тонет в шуме.

Чонан швырнул ложечку на столик. Она ударилась о блюдце, громко звякнув. Рэсэн сердито глянул на Чонана. Официантка открыла дверь на террасу, где сидели друзья, и подошла к их столику:

– Вы меня звали?

– Не то чтобы звали, – расцвел в улыбке Чонан. Девушка слегка покраснела. Белая блузка под черной жилеткой и черная юбка, подчеркивающая талию, очень шли ей.

– Принести вам еще кофе? – спросила она, преодолевая смущение.

– Будем премного благодарны. – И Чонан хохотнул.

Официантка забрала пустые чашки, и Чонан, проводив ее глазами, спросил:

– Как она тебе? Ничего, да?

– Снова за свое? Ни одну юбку не пропустишь. А как же твоя последняя любовь?

– Кто это?

– Да та, гнусавая.

Чонан поднял глаза к потолку, несколько секунд вспоминал и наконец фыркнул:

– А! А я-то гадаю, о ком ты. Когда это было-то! Тоже мне вспомнил античные времена.

– Если три месяца назад для тебя античность, то сейчас у нас что, будущее? Почему у тебя любовь даже месяца не длится?

– Это не моя вина. Видишь ли, у той девушки из носа капало, когда мы целовались.

На лице Чонана появилось несчастное выражение. Рэсэн глянул на него будто на умственно неполноценного и снова уткнулся в листки.

– Будешь с девушками так себя вести, потом раскаешься. Годы идут, так что пора бы прекратить разбрасываться, а начать копать один колодец, – сказал Рэсэн, глядя в бумаги.

– Главное, чтобы в колодце была вода. И что это вообще такое – копать только один колодец? Можно подумать, мы о нефтяной буровой говорим.

Рэсэн красной ручкой подчеркнул несколько странных пунктов. Листая бумаги, он хмурился, словно чего-то не понимал. Время от времени он вскидывал голову и смотрел на магазин напротив. Пока Рэсэн читал и подчеркивал, Чонан обиженно бурчал:

– Вот некоторые думают, что если любовь быстро проходит, то это ненастоящая любовь. Но это же предрассудки. Я по-настоящему любил всех своих девушек. Вот всех до единой любил. Но пути любви неисповедимы. Если хорошенько поразмыслить, то мой путь любви сплошь препятствия и страдания. И как ты вообще можешь судить меня, если сам ни разу не увязал в болоте страсти? Лишь тот, кто сам испытал боль от разлуки, что сродни лезвию твоего ножа, только тот может понять мою душу. Душу мужчины, который, расставшись с возлюбленной, ищет забытья в другой, чтобы залечить новой любовью раны от предыдущей, воспоминания о которой даже в вине не утопить, и они все ноют и ноют, не дают тебе покоя, так что хочется вырвать сердце из гру…

– Она врач? – прервал его излияния Рэсэн.

– Что? Эй, сколько раз тебе говорить! Сейчас моя любимая – медсестра.

Рэсэн смерил недобрым взглядом страдальца от любви и кивнул в сторону магазина. Лишь тогда Чонан понял, о ком он.

– А, да, она врач. В недавнем прошлом.

– По ее виду не скажешь. И почему она не работает в больнице? Что она вообще делает в этом магазине?

– Она работала не в больнице, а в каком-то исследовательском институте. А недавно оттуда ушла.

– Почему?

– Откуда мне знать? Разве могу я залезть в душу этой болтуньи?

– Я слышал, среди планировщиков много врачей. Может, она одна из них?

– Насколько я знаю, среди планировщиков таких молодых нет. Большинство и вовсе старики. Самому молодому пятьдесят стукнуло. К тому же я не слыхал о планировщике-женщине.

– Насколько ты знаешь? Ты-то откуда можешь это знать?

– Слушай, а чего ты равняешь меня с собой? Где твои дела, а где мои. Тоже мне. Я, между прочим, профи высочайшей квалификации по сбору информации. А ты из сословия подлых людей, убийца, годный лишь на то, чтобы орудовать кухонным ножом. Попробовал бы только кто-нибудь из таких же низких, как ты, поднять голову и нагло уставиться на меня лет эдак пятьсот назад, во времена государства Чосон. Да тебя тут же схватили бы, завернули в рогожу и палками забили до смерти. Ты должен благодарить меня за честь, которую я оказываю тебе, простолюдину, считая своим другом. А от тебя не то что почтения, благодарности не дождешься!

– Спасибо, что оказываешь мне честь, считая своим другом, – усмехнулся Рэсэн.

Чонан с надменным видом закурил.

Отец Чонана был сыскарем. А до того служил в армии, в чине сержанта. Несмотря на несколько медалей, полученных во Вьетнамскую войну, сыскарь из него поначалу не получился. Как ни смешно, но стал он им лишь после того, как исколесил мир, разыскивая сбежавшую жену. Когда он вернулся из Вьетнама, жена едва не убила его, опоив пивом с солидной дозой снотворного, после чего сбежала, прихватив все те деньги, что, рискуя жизнью, заработал муж на войне.

– Настоящая леди моя мамочка, да? Ради любви бросила мужа и сына! Но если ты влюблен, то плата для тебя не важна. Любовь для меня превыше всего. Наверное, это я от мамочки унаследовал.

Отец Чонана собирался покромсать на куски любовников, как только поймает, а затем покончить с собой. Он прочесал всю страну, потом принялся за соседние, и в кармане у него был припасен пакетик с цианидом, а за пазухой – нож. И наконец, после пяти лет поисков, он нашел сбежавшую жену. Мать Чонана с любовником держали на Филиппинах довольно большую прачечную-химчистку. Однако отец Чонана лишь издали посмотрел на бывшую жену и вернулся домой. Он не убил ни ее, ни любовника. Даже не вынул нож, который носил за пазухой пять лет. И не покончил с собой, как собирался, – не притронулся к цианиду. Он даже не подошел к жене, на поиски которой угрохал столько лет, и не сказал: “Как ты могла так поступить со мной!” Он просто издали долго смотрел, как она со своим мужчиной развешивает выстиранное постельное белье, а затем повернулся и ушел.

– Однажды наш старик перебрал водки, вот тогда-то он и сказал мне, что впервые видел лицо моей матери счастливым.

Возможно, была и другая причина, почему отец Чонана вернулся домой. Может, и ненависть, казавшаяся всепоглощающей, и желание отомстить, и обида – как и все на этом свете – со временем поутихли, перестали бередить его душу, рассеялись. Как-то раз Чонан отправился по делам на Филиппины, а когда вернулся и Рэсэн спросил, повидался ли он с матерью, Чонан угрюмо ответил:

– А зачем? Она сбежала, чтобы быть счастливой, а тут я вдруг заявлюсь к ней. Зачем? Чтобы испортить ей все? Пусть уж каждый отвечает сам за себя, и если будет счастлив, то, значит, все путем.

Как сыскарь отец Чонана звезд с неба не хватал, зато Чонан прослыл асом по части добывания информации и слежки. Если человек обитал на Земле, а не на Марсе, то неважно, кто он и что он, Чонан находил его не позже чем через две недели. Но особенно ярко его талант проявился в слежке. В мире планировщиков тех, кто следит за целью, называют тенью. Работа тени состоит в том, чтобы неотступно следовать за подопечным, не вызывая подозрений, фотографировать, просчитывать все его передвижения, каждый шаг. Собранные материалы затем отправляются к планировщику. Чонан следовал за своей целью как тень в самом прямом смысле, он ни разу не провалился. На вопрос Рэсэна, что за секретным способом он владеет, Чонан ответил просто:

– Надо быть обычным. Видишь ли, люди не запоминают обычных.

Чонан был прав: для того чтобы стать классной тенью, необязательно быть ловким, уметь маскироваться, изменять свою внешность. Неважно, попадешься ты на глаза объекту или нет. Важнее другое – быть тем, кто не привлекает к себе внимания, кого просто невозможно запомнить.

– Для этого следует понять, что такое обычность, заурядность. И стать заурядным. Люди таких не видят, а если видят, то забывают о них тотчас. Но постичь суть заурядности непросто. Непросто стать тем, кто не остается в памяти. Непросто превратиться в нечто расплывчатое, смутное, растворяющееся, будто туман. Непросто заставить людей проходить сквозь тебя, словно ты не существуешь, словно ты состоишь из воздуха. Самое главное и сложное – добиться вот этого газообразного состояния.

– Хм, звучит как невозможное, – сказал Рэсэн.

– Если подумать, то стать заурядным так же трудно, как и стать особенным. Я вот о чем постоянно размышляю. Что есть заурядность, обычность? Средний рост? Неприметное лицо? Общепринятое поведение? Расхожая профессия, обыкновенные манеры? Но обычный – не значит простой. Потому что такого понятия, как “обычная жизнь”, не существует. Красив человек или уродлив, он живет по-своему, на свой лад. Поэтому непонятно, что значит любить как все, быть воспитанным как все, встретиться и расстаться как все. В заурядной жизни нет ни любви, ни ненависти, ни предательства, ни душевных ран и воспоминаний тоже нет. Она однообразна и бесцветна. Но мне нравится. Я не выношу, когда на меня что-то давит, поэтому сейчас пытаюсь добиться, чтобы люди меня не помнили. Но это сложно. Об этом не пишут в книгах, никто этому не учит. Потому что все хотят быть особенными, хотят, чтобы их помнили. А неприметность, которой хочу я, – это жить, не оставляя следов в памяти окружающих. И я стараюсь жить так.

Эти слова понравились Рэсэну. Понравилось, что Чонан желает обрести неприметность и жить так, чтобы никто его не помнил. Именно тогда Рэсэн и Чонан стали друзьями. Чонан вместе с отцом разъезжал по стране, однако и про учебу не забывал и, сдав на аттестат о среднем образовании, поступил в университет. На геологический факультет. Не потому что ему не хватало баллов для факультета менеджмента или юридического, а потому что именно туда он и хотел поступить. Разъезжая по стране с отцом, Чонан завел привычку, когда ему становилось скучно, совать в рот камешки, катать их будто леденцы и определять, каковы они на вкус. Это странное увлечение и привело к выбору геологии.

– У камней есть вкус?

– А ты думаешь, если камни, так и вкус у них одинаковый? Как сливы и лимоны имеют разный вкус, так и гранит и гнейс отличаются друг от друга.

– И чтобы побольше узнать о вкусе камней, ты поступил на геологический, да?

– Вроде того. Вот только геологический факультет не имел отношения к вкусу камней. Уж лучше бы я подался в кулинарию.

Рэсэну было трудно представить, что можно вот так выбирать свой жизненный путь. Но Чонан, оптимист по природе, похоже, не слишком переживал, что все так вышло. Он учился, занятий не пропускал, получил диплом. Хотя из-за его особенной черты – неприметности – никто из сокурсников, конечно, не смог бы сейчас его вспомнить.

У Чонана всегда были подруги. Менялись девушки постоянно. У другого человека столь насыщенная любовная жизнь отнимала бы все силы и время, но только не у Чонана.

– Почему девушки так любят тебя? – спрашивал Рэсэн.

– Они не любят. По-настоящему не любят. Ни одна девушка не может любить мужчину, которого не существует.

– Может, и так. Но посмотри, сколько у тебя было девушек.

– Согласен, много. Но это все от их одиночества. Им просто нужен мужчина рядом. Вроде как дерево, как цветок в горшке. Ты же знаешь, мое главное свойство – быть таким вот горшком, спокойным и неприметным.

При каждой встрече с Чонаном Рэсэн задумывался о неприметности друга. Его неприметность была уникальна. Он словно был и тем, кто тебе знаком, и тем, кого ты никогда не встречал. Наружность Чонана достигла той степени обыкновенности, когда лицо кажется будто бы знакомым, как и доброжелательное спокойствие, исходящее от него, но в то же время ни лицо, ни впечатление от самого Чонана описать невозможно. Рэсэн полагал, что спокойствие Чонана, которое подкупало девушек, есть часть его неприметности. Возможно, именно поэтому женщины так легко сходились и расставались с ним.

Рэсэн бросил взгляд на часы. 14:00. Женщина в магазине все болтала по телефону. Рэсэн еще раз внимательно просмотрел бумаги и фотографии.

– Мито – ее настоящее имя?

– Скорее всего. Потому что ее младшую сестру зовут Миса.

– Мито и Миса? Почва и Песок? У их отца странное чувство юмора.

Рэсэн взял листок – ксерокопию газетной страницы, проглядел и показал Чонану. В статье говорилось об автомобильной катастрофе, в которую попала семья.

– Почему ты решил скопировать это?

– Это произошло двадцать лет назад. В аварии погибли родители, сидевшие впереди, а две дочери, сидевшие сзади, выжили, но у младшей был сломан позвоночник, так что нижняя часть тела оказалась парализованной. За рулем находился отец, причиной катастрофы назвали превышение скорости и алкогольное опьянение водителя. По следам шин определили, что скорость автомобиля была не менее ста пятидесяти километров в час.

– Напился, посадил в машину любимых дочерей и жену и погнал? Да еще со скоростью более ста пятидесяти километров?

– Почему-то попахивает заказным убийством, да?

Рэсэн перечитал статью. Упав с восьмиметрового обрыва, автомобиль превратился в искореженную груду металла, а после еще и загорелся. В статье говорилось, что авария произошла в тихом, спокойном месте в ясный майский день, в выходной. Очевидно, выбравшаяся за город семья наслаждалась поездкой. Ни одной причины, по которой глава семейства мог бы напиться и развить на дороге бешеную скорость, не было. Запашок проекта угадывался отчетливо. Проекта весьма распространенного – подстроенная автокатастрофа, – но в этом случае сработанного топорно. В гибели членов семьи не было никакой необходимости. Если мишенью являлся отец этой женщины, то убрать его можно было аккуратно.

– Чем занимался ее отец?

– Он был чиновником высокого ранга. Подозрительного тут много, но копнуть еще и его я просто не успел, следил за женщиной.

– Но даже если предположить, что авария заказная, какое отношение это имеет ко мне? Когда ей было десять лет, мне едва исполнилось одиннадцать, – с раздражением сказал Рэсэн.

– А чего ты на меня-то взъелся? Иди и скажи ей, что тебе было одиннадцать. А для создания дружеской атмосферы заранее вытащи нож.

Рэсэн посмотрел на часы. 14:55. В три женщина должна выйти из магазина. Рэсэн сложил фотографии и документы в пакет, встал, поправил одежду. Нож Чу оттягивал внутренний карман куртки. Рэсэн заново завязал шнурки, чтобы избежать случайности, когда объект выйдет на улицу. В окне магазина все маячило улыбающееся лицо женщины.

Однако в три часа она не вышла. И в десять минут четвертого тоже. Она словно и не собиралась уходить, все так же болтала по телефону, время от времени заливаясь смехом. В магазин вошла девушка лет двадцати с небольшим, с виду студентка, – возможно, подрабатывает в магазине после занятий, но и в полчетвертого никаких признаков, что женщина закончила работу.

Рэсэн посмотрел на Чонана:

– Ты же сказал, что она уходит в три часа.

– Похоже, изменила свой распорядок. – Чонан поскреб голову. – Всю неделю ровно в три заканчивала, а сегодня словно удумала мне репутацию подпортить.

Если мишень ломает свой распорядок, всегда становится тревожно. Нервы натягиваются. Зачастую убийцы совершают ошибки именно по причине таких изменений. Все равно, кто в них виновен, объект или киллер. Оба сценария фатальны. Вы делаете ошибки, оставляете улики, и план летит к чертям. И когда план окончательно проваливается, убийца умирает. Почему так происходит? Если разбираться основательно, то причина может крыться в совершеннейшей мелочи. Забыл дома кошелек, утром обнаружил, что закончился шампунь, в переулок внезапно выкатился трехколесный велосипед.

Женщина по-прежнему торчала в магазине. Значения это не имело. Рэсэн не собирался никого убивать сегодня, но сердцебиение привычно участилось. Тревога щекотала нервные окончания. По плану в три часа женщина выходит и идет по улице. Рэсэн следует за ней. Чонан медленно едет за ними на машине. Поворот в тихий, всегда безлюдный переулок длиною около двухсот метров, где нет камер наблюдения. Женщина всегда ходит этим маршрутом. Рэсэн нагоняет ее и легонько касается плеча. Ни объяснений, ни угроз. Если Рэсэн был ее мишенью, женщина тут же узнает его. “Пройдем в тихое место и поговорим?” И если женщина соглашается, то на этом дело и закончится. Даже нож не придется доставать.

Рэсэн и Чонан в молчании прождали еще тридцать минут. В четыре часа Рэсэн надел солнечные очки, поднялся и уверенно зашагал к магазину.

– Эй, постой, – попытался удержать его Чонан, – не стоит входить с ножом в магазин, там повсюду камеры.

– Добро пожаловать!

Прикрыв ладонью трубку, она громко поприветствовала Рэсэна, глядя прямо в лицо. Голос бодрый и жизнерадостный. Рэсэн, остановившись у двери, растерянно посмотрел на нее. Но она уже отвернулась и снова залопотала в телефон, словно и не узнала Рэсэна. Ее громкий голос разносился на весь магазин.

– Ну ты знаешь эту песню. Оу-эй, я влюбился в девушку друга, ну и так далее. Да, точно она! Он еще так проникновенно пел, казалось, сейчас расплачется. И бубном потряхивал в такт. Я чуть не умерла от смеха. Да иди ты! С чего бы это я стала петь с ним дуэтом! Но потом он перешел ко второй части песни, о том, как ему нравится девушка друга, а она его отшила, и вдруг реально разрыдался. Здоровенный бугай – и плачет… Клянусь! И что мне было делать? Пришлось обнять его, успокоить, похлопать по спине. Он припал головой к моей груди, продолжая заливаться слезами, а сам вниз пялится, на мои ноги, а я же в мини-юбке. Вот реально охмурял меня. Я прямо обалдела… Ну я, конечно, позволила ему поцеловать меня. Но ему этого показалось мало, захотелось продолжения… Да нет, это не потому что он мне не понравился. Но нельзя же так легко уступать мужику. Прямо с места в карьер. Ладно, еще в отеле происходило бы, а то в караоке-баре… Парень совсем обнаглел. Да нет, не такой уж он и плохой, да и симпатичный, нормальный, в общем… Точно, надо с самого начала направить отношения в правильное русло. А то как начнешь, так и продолжишь.

Рэсэн все стоял у двери и смотрел на женщину. Разговаривая по телефону, она украдкой поглядывала на посетителя. Рэсэн снял очки.

– Подожди минутку, я сейчас.

Женщина оторвалась от трубки, в открытую посмотрела на Рэсэна и весело спросила:

– Я могу вам помочь?

“Она меня не знает”, – подумал Рэсэн. В лице ее он не видел ни тени подозрения, ни намека на страх. Планировщик не может не знать свою мишень в лицо. Получив заказ, ты изучаешь фото жертвы, смотришь снова и снова. Это нервное. Лицо мишени стереть из памяти нелегко. И потому еще какое-то время после убийства лицо продолжает стоять перед глазами. Вздрагиваешь, встретив случайного прохожего, чем-то напоминающего убитого. Просыпаешься посреди ночи в ужасе, потому что приснилось это лицо. Она определенно не планировщик. И не убийца. Она никто. Тогда кто она вообще? Неужели Чонан ошибся?

– Я могу вам помочь? – повторила женщина.

– Что? А, да, шоколадный батончик! Мне нужен шоколадный батончик, – наконец сказал Рэсэн.

– Шоколадные батончики? Левый стеллаж, на второй полке сверху, там самые разные батончики. – И она приветливо улыбнулась.

Интересно, почему вдруг шоколадные батончики? Он их даже не любит. Рэсэн прошел к стеллажу и сгреб первые попавшиеся. Почувствовав, что пересохло в горле, открыл холодильник и достал бутылку ионизированного напитка.

– Ну ладно, я попозже позвоню. Встретимся и обсудим подробности.

Закрывая дверцу холодильника, Рэсэн услышал, как женщина завершила свой разговор, казавшийся нескончаемым. Последние несколько часов она не выпускала из рук телефон, какие же подробности она не успела обсудить? Нет, никогда ему не понять женщин. Рэсэн положил на прилавок два батончика и бутылку.

– Шоколадный фанат, да? – спросила она.

Рэсэн кивнул, словно ему лень отвечать.

– Я тоже обожаю шоколадки, но, гляжу, тут у вас только “Сникерсы”. А “Хот брик” вы пробовали?

– Что?

– “Хот брик”. “Сникерсы” для американских вкусов, а вот “Хот брик” нам подходит лучше. И к зубам не липнет. К тому же получается, они просто выгоднее “Сникерсов”, почти в два раза. Да-да, производители постоянно уменьшают вес батончика, чтобы держать цену на уровни десятилетней давности. Грустная реальность. Но сейчас все растет в цене, поэтому надо это пережить. Ну что, поменять вам один “Сникерс” на “Хот брик”?

Она тараторила с такой скоростью, что Рэсэн едва улавливал смысл. Она любит “Хот брик” больше, чем другие батончики. Но ему-то зачем это знать? “Какое мне дело до того, что тебе больше нравится и что стоит дешевле, что дороже? Лучше посчитай, сколько с меня, и все”.

– Сколько он стоит? – Рэсэн указал на “Сникерс”.

– Тысячу вон. А “Хот брик” в два раза меньше, пятьсот вон.

И она растопырила пятерню, с игривой улыбкой глядя на Рэсэна, будто спрашивала, что он решил. Рэсэн вернулся к стеллажу, положил один “Сникерс” и взял “Хот брик”. И, желая быстрее покончить с этой канителью, достал из бумажника деньги.

– Вы не пожалеете. “Хот брик”! – Женщина вскинула сжатый кулак.

– Спасибо, – буркнул Рэсэн.

– Что вы! Какие могут быть благодарности. Людям, живущим в одной стране, надо делиться друг с другом информацией.

Рэсэн посмотрел на улыбающееся лицо. Казалось, эта женщина посреди сибирской тайги встретила соотечественника – такой радостью светилось оно.

Когда он вышел из магазина, Чонан сидел в машине, не выключив мотора, лицо у него было встревоженное. Рэсэн сел рядом.

– Ну как? – торопливо спросил Чонан.

Рэсэн кинул в него батончиком “Хот брик”. Подняв батончик, упавший ему на колени, Чонан недоуменно спросил:

– Что это?

– Не видишь? Шоколадный батончик. Батончик, объединяющий соотечественников.

Чонан хмыкнул и надорвал обертку.

– Зашел туда с боевым настроем, сжимая кухонный нож, словно быка собрался прирезать, а вернулся с шоколадным батончиком?

Рэсэн откупорил бутылку и сделал глоток.

– Эта женщина не знает моего лица. Поэтому она не планировщик и не убийца.

– Не знает твоего лица? – недоверчиво повторил Чонан.

Рэсэн кивнул.

Чонан вытащил из сумки керамическую коробочку, в которой недавно находилось взрывное устройство, и покрутил в руках.

– Мы знаем, что эту штуковину собрал любитель, а это означает, что она не профи по взрывным устройствам. Так кто же она?

– Ты уверен, что это та самая женщина? – скептически спросил Рэсэн.

– Я что, новичок тебе? Сказал же, ей доставили три детали взрывного устройства.

Через окно магазина было видно, что женщина разговаривает с молодой девушкой, явно собиравшейся сменить ее. Девушка взглянула на часы, несколько раз поклонилась и вышла.

– Видать, сегодня собралась поработать и за сменщицу, – заметил Рэсэн. – Отзывчивая, никому не может отказать, готова послать к черту расписание.

– Типично, да? Почему люди не делают то, что запланировали? Из-за них и у других все планы летят нахрен. Вот поэтому мы страна лузеров! Высокоскоростную железную дорогу проложили, небоскребы возвели, но что с того, если сознание у людей осталось прежним!

– Какая связь между этой женщиной и страной?

Рэсэн разорвал обертку “Сникерса” и откусил. Чонан принялся за “Хот брик”. Вдруг глаза его округлились:

– Эй, у нас же разные батончики!

– Мой в Америке сделан, а твой здесь. Мой стоит тысячу вон. Твой – пятьсот.

– Сукин ты… – Чонан аж задохнулся. – Ты почему купил мне подешевле, а? Ты же знаешь, что я предпочитаю американский стиль.

И Чонан обиженно надулся. Рэсэн протянул ему надкушенный батончик. Улыбнувшись, как маленький мальчик, Чонан ухватил “Сникерс”, а свой батончик сунул Рэсэну.

– Покопайся еще в прошлом этой женщины. Работа, родители, сестра, исследовательский институт, где она работала прежде, состояние ее банковских счетов – все, что можно раздобыть.

– Что? Думаешь, я за какой-то там “Сникерс” проверну громадную работу? А как насчет расходов? Знаешь, моя цена в последнее время выросла. Рыночные котировки, если забыл.

– Твой друг под угрозой, а ты долдонишь о рыночных котировках…

– Ладно уж. С этой минуты зови меня Старший Брат, и я все сделаю. Я слишком добр, чтобы бросить в беде младшенького. И потом, я и вправду старше тебя на два года.

Рэсэн сумрачно смотрел на Чонана. Смотрел он так долго, что Чонан пихнул его в плечо – мол, шучу же.

– Пожалуйста, Старший Брат, – ровно сказал Рэсэн.

Чонан вытаращился на него:

– Эй, где твое самолюбие?

Уже смеркалось, когда Рэсэн вернулся домой, купив по дороге кошачий корм в жестяных банках. В подъезде он достал из почтового ящика корреспонденцию. В основном это были извещения о коммунальных платежах и рекламные листки. Он повернул к лестнице и увидел, что на ступеньках спит человек. Одна рука его была забинтована, в другой он держал пакет. Рэсэн наклонился и заглянул человеку в лицо. Это был Минари Пак. Покачав удивленно головой, Рэсэн потряс его. Пак открыл глаза, растерянно осмотрелся, зевнул, широко разинув рот, и вдруг резко пришел в себя и вскочил.

– Что вы здесь делаете? – спросил Рэсэн.

– О, хотел увидеть тебя.

– Почему не позвонили заранее?

– Да как-то не получилось.

– Давайте войдем.

– Нет-нет. И здесь хорошо.

Пак замахал перевязанной рукой, но тут же скривился от боли.

– Как пальцы? – спросил Рэсэн, глядя на перевязанную руку.

– Да в порядке. Срастутся. До чего же быстро в медицине все развивается, просто слов нет. Я в тот день схватил пальцы и побежал в больницу, но уверен был, что напрасно, ничего они не сделают уже. Но это же чудо какое – приделали обратно! Как к ящерице хвост. Да-да, как к ящерице хвост!

Минари Пак все бормотал и бормотал про ящерицу и ее хвост, точно припев популярной песни. И в подтверждение, что с пальцами все нормально, повертел перед носом Рэсэна забинтованной ладонью. А потом вдруг воскликнул: “А, да! Вот!” – будто вспомнил о чем-то важном, и протянул пакет. Рэсэн растерянно взял его. Внутри находилась коробка.

– Что это?

– Вяленые анчоусы, выращенные в бамбуковой запруде. Я слышал, ты любишь пиво. А к пиву нет ничего лучше анчоусов. В супермаркете купил. Очень дорогие. Лучшие на побережье Корейского пролива. Знаменитые анчоусы. – И Минари Пак смущенно умолк.

Рэсэн покачал головой. Меньше всего он ожидал, что этот человек явится к нему, да еще с дарами.

– Я вам пальцы отрезал, а вы мне подарок принесли. И в дом не хотите входить. Теперь я на самом деле чувствую себя виноватым.

– Нет-нет, прошу не беспокойся. Наши деляги и вправду обидели старейшину. Неправильно это, нельзя так. Весь наш достаток, все, что мы имеем, это ведь все благодаря ему, нашему уважаемому господину. Я не из тех, кто забыл его милость. Но нам, простым людям, снова тяжело стало жить. Дела нынче трудно вести, уж и так затянули пояса дальше некуда. И не потому что забыли о праведном пути, а потому что жизнь не дает идти по нему.

Минари Пак неловко вытащил сигарету, сунул в зубы. Смотреть, как он пытается левой рукой высечь огонь, было неловко. Рэсэн достал зажигалку и дал ему прикурить. Пак выпустил облачко дыма и, цепко поглядывая на Рэсэна, пытаясь понять его настроение, спросил:

– А что говорит наш почтенный господин?

– По поводу чего? Ваших отрезанных пальцев?

– Нет, о другом. О том, что наши люди переметнулись к Хану. Раз уж дело так повернулось, то старейшина наверняка знает. Конечно, у каждого из нас собственный бизнес, поэтому нельзя говорить, что мы полностью под Ханом. И все же перед нашим почтенным господином мы виноваты.

– Так вы пришли ситуацию разведать, – сказал Рэсэн.

– Ну не совсем так, – замялся Пак, – просто заодно хотел узнать.

Несколько минут он курил, глядя на уличные фонари. Время от времени с силой прикусывал нижнюю губу, словно собирался что-то сказать, но сдерживал себя. Еще какое-то время нерешительно потоптавшись, Пак бросил окурок на пол и раздавил носком ботинка. В отутюженном белом костюме и блестящих ботинках красного цвета он смотрелся комично. Минари Пак искоса взглянул на Рэсэна, и вдруг его лицо жалостливо скривилось.

– В последнее время среди делового люда ходят разговоры, что между Библиотекой и Ханом вот-вот начнется война. Очень тревожно это. В прежние-то годы, попробуй только начаться такому, тут же прибегали прокуроры, следователи, полиция и устраивали галдеж, орали, что все силы брошены на контроль за этим делом, а планировщики – опять же, как и положено им, – думая только о своей жопе, бросались зачищать все, ворошить даже древние дела. Как иначе-то? Загнанные в тупик убийцы метались, не зная, куда податься, туда-сюда, ну вылитые бешеные и оголодавшие псы, ведь даже постоянные клиенты разбежались. Еще немного – и бизнесу придет конец. Нет уж, такое точно убьет мелких предпринимателей. Рэсэн, поверь, не хочу я в своем почтенном возрасте угодить между молотом и наковальней. Старейшина наш и Хан люди честолюбивые, им-то полагается действовать, дабы лицо не потерять. Ну а что делать нам, зажатым между ними? Переметнешься к Хану – будешь жить с оглядкой на старейшину, пойдешь в Библиотеку на поклон – придется Хана шугаться. Хоть ложись и помирай. Я так откровенно говорю, потому что и лет мне немало, и страх пробирает. Да ты и сам знаешь. Нет у нас чести, ничего нет. Нам бы только заработать себе на пропитание, и все.

– И что дальше?

– Хан предлагает тебе встретиться. Сходи к нему.

Рэсэн прищурился, изучающе глядя на Минари Пака.

– Зачем?

– В одном лесу двум тиграм не ужиться. Откровенно говоря, разве нынче Библиотеке под силу тягаться с Ханом? Прошли те дни, когда она была во главе всего. Случись война, погибнем мы все. О старейшине и говорить нечего, но и ты, и я, все погибнем. И Хану это разве будет выгодно? Весь наш бизнес, который мы проворачивали всем миром, превратится в абсурд.

– Значит, вы хотите, чтобы я предал старейшину? Вот за эти рыбешки? – Рэсэн бросил пакет с подарком под ноги Паку.

– А, ты что! – Пак проворно наклонился за пакетом. – Таким хорошим угощением швыряться.

Выпятив обиженно губы, он потряс коробку, приложился к ней ухом и, словно оберегая дорогую посуду из селадона[8], несколько раз провел ладонью по упаковке. Затем снова состроил жалостливую физиономию.

– Я вовсе не предлагаю тебе предать старейшину, я просто обрисовал ситуацию. Ведь Библиотека давно уже не дает заказов. Если и дальше так пойдет, то люди от нее совсем отвернутся. Ты же сам понимаешь. В нашем мире не существует такой вещи, как признательность. Помнить о прошлом? О милости, полученной давным-давно? Нет, все быстро забудут. Люди пойдут к тому, кто платит наличными. Почтенный наш господин уже в преклонных летах, из библиотеки не выходит, поэтому и знать не знает, что творится в мире. Вот-вот начнется война, и все дельцы примут сторону Хана. Люди во все времена одинаковы. Нельзя допустить войны. Рэсэн, дорогой мой, ты и руки и ноги старейшины, поэтому сходи к Хану. Ведь стоит вам хорошо потолковать, договориться, и войны не будет. А нашего старейшину надо увезти в тихое место, в деревню, пусть проведет там в покое свои последние годы. А мы будем и дальше бизнесом нашим заниматься. Разве плохо, когда всем хорошо?

Рэсэн вдруг вспомнил старика, жившего со старым псом в домике у горы. Наверное, однажды и к нему кто-то подвалил и предложил провести последние годы в деревне, наслаждаясь покоем. Разве плохо, когда всем хорошо? Но что это за годы, оставшиеся до смерти? Время разводить цветы, растить картошку, кормить собаку, время присматривать участок земли, в которую тебе совсем скоро предстоит лечь? Время, когда после обеда ты праздно сидишь под теплыми лучами солнца, неподвижный, точно старый больной слон? Или же в доме престарелых слушаешь нудную болтовню неприятных стариков, играешь в карты, собираешь маленькие камешки для игры го? Вот и все развлечения. Каждый день похож на предыдущий, они тянутся и тянутся, пока однажды к тебе неслышно, как наемный убийца, не подберется смерть.

Минари Пак стоял перед ним, протягивая пакет с драгоценными анчоусами. Рэсэн смотрел на коробку с подарком, подрагивающую в здоровой руке Пака.

– Ты все-таки возьми этих чудных рыбок.

– Отнесите супруге. Или Хану. После всего услышанного этот деликатес у меня в глотке застрянет.

– Будешь упрямиться, Хан сам за тебя возьмется.

– Это угроза?

– Умоляю тебя, не создавай трудностей. Нельзя нам ссориться. Мы ведь живем так, как живем, не потому что не знаем, как правильно надо жить. Если ты примешь совет, то я, как старший тебя вдвое, вот что скажу. Пусть даже тебя обмажут дерьмом, сам ты дерьмом не станешь.

Минари Пак положил анчоусы к ногам Рэсэна, повернулся и медленно вышел. Рэсэн растерянно смотрел на подарок. Он думал, как, наверное, сейчас одиноко и тоскливо Старому Еноту. Раньше в библиотеку тянулись дельцы с подарками, а теперь никого, отвернулись от него все. Теперь время Хана. Если пойти к нему, то сколько они еще проживут? Три года? Пять? Может, и дольше. Может, он доживет до возраста Минари Пака, старательно обмазывая себя дерьмом. Впрочем, даже если немного измазаться дерьмом, большая ли в том беда? С самого начала он ведет жизнь, далекую от таких понятий, как честь и благородство.

Старый Енот часто повторял, что взял Рэсэна из приюта только для того, чтобы использовать его в качестве трости. Старик насмехался над приемным сыном, намеренно злил его, но если подумать, то в этих словах изрядная доля истины.

С десяти лет Рэсэн исполнял роль помощника Старого Енота. Перерывал всю библиотеку, разыскивая нужную тому книгу, ездил к артельщикам-мясникам в Пхучжу с поручениями, передавал письма планировщикам, просовывая руку из-за двери, поскольку те никогда не показывали лиц. А после смерти дядюшки Инструктора, долгое время служившего киллером у Енота, стал исполнять заказы на убийства. Если он уйдет, то старому хромому придется жить без опоры.

– Разве в нашем мире это такое уж печальное событие? – тихо пробормотал Рэсэн.

Десять лет назад, когда убили дядюшку Инструктора, Енот ничего не предпринял. И намеки дельцов, шушукавшихся, что это дело рук Хана, оставил без внимания. В то время Хан еще не вошел в силу, а старик еще не утратил влияния. Однако ни обвинения, ни наказания, ни расследования не последовало. Енот даже не рассердился, и это при том, что убитый тридцать лет охранял его. Лишь обмыл покойного, в яростной борьбе получившего несколько ножевых ран, а затем втихую сжег его в печи Мохнатого. Это были печальные похороны. Никто, кроме Рэсэна, не пришел оплакать покойного. Рассеивая прах на обдуваемом ветром холме, Старый Енот не проронил ни слова.

– Вы это так оставите? – спросил Рэсэн.

– Жизнь убийц издавна так заканчивалась. Потому что из-за одной съеденной пешки нельзя переворачивать всю шахматную доску.

“Жизнь убийц издавна так заканчивалась”, – вот каким было надгробное слово Старого Енота на проводах человека, тридцать лет служившего ему верой и правдой.

Дядюшка Инструктор всему научил Рэсэна. Как обращаться с огнестрельным оружием, как орудовать ножом, как изготавливать и обезвреживать взрывные устройства, как устанавливать мины-ловушки, как выслеживать и охотиться не хуже индейцев и даже как бросать бумеранг. После завершения Вьетнамской войны Инструктор пошел работать в иностранную фирму, набиравшую наемников, участвовал во всех малых и больших войнах, вспыхивавших в мире. С трудом верилось, что он убил не одну сотню человек, таким располагающим к себе он был, таким спокойным. Обожал хлопотать по хозяйству. Несмотря на могучее телосложение, умел мастерить всякую мелкоту, трудился скрупулезно, продумывая все детали. Дядюшка отменно стряпал, но особенно любил стирать. В ясную погоду затевал стирку постельного белья и занавесок, которые развешивал на веревках во дворе. Покуривая и удовлетворенно глядя, как ветер шевелит простыни, говорил:

– Как бы мне хотелось и мою жизнь взять вот так и выстирать.

И впрямь, как было бы хорошо взять и очистить от грязных пятен свою жизнь. Может, он женился бы на славной женщине, вырастил детей, жил бы в счастливом доме, занимался любимым делом – стряпней, стиркой, хлопотами по хозяйству. Однако, к несчастью, жизнь не простыня. Ни прошлое, ни воспоминания, ни ошибки, ни сожаления – не отстираешь. Вот человек таким и умирает – запятнанным. И, как сказал Старый Енот, жизнь убийц издавна так заканчивалась.

Рэсэн подобрал коробку с анчоусами и поднялся в свою квартиру. Он отпер дверь, и Пюпитр с Лампой кинулись тереться о ноги хозяина. Рэсэн достал банку с супом из куриной грудки, налил в миску. Кошки с урчанием набросились на еду. Поглаживая питомиц, Рэсэн говорил:

– Знаете ли вы, как тяжко приходится вашим бездомным сестрам? Если выставить вас на улицу, вы, трусишки, и неделю там не протянете. Улица – страшное место.

Кошачье кафе называлось Like Cats.

Когда Рэсэн опустился в кресло, Пюпитр и Лампа завозились в переноске, замяукали. Рэсэн открыл дверцу. Однако кошки не спешили выходить, они мяукали, явно напуганные толпой своих сестер и братьев, что населяли кафе. Хозяйка заведения принесла кофе.

– Ой, кто к нам пришел! Пюпитр и Лампа!

Не прекращая ласково ворковать, она просунула руку в корзину. Пюпитр и Лампа заурчали, тут же успокоившись, и вскоре осторожно выбрались наружу. Кошки обожали эту женщину. Интересно, каким секретом она владеет? Выйдя замуж, она завела кошку, потом еще, вскоре их уже было больше двадцати. Время шло, животные множились, и муж, не выдержав такой жизни, объявил:

– Выбирай: или я – или кошки.

Женщина выбрала кошек и ушла.

– Подумать только! Размечтался, вообразил, будто я стану мучиться выбором! – рассказывала она со смехом завсегдатаям кошачьего кафе.

– Сколько же я просила вас привезти в гости своих красавиц, а вы все скрывали их. Что же сегодня вас привело к нам? – спросила хозяйка, играя с кошками.

Рэсэн достал из кармана конверт и положил на стол. Внутри лежали два чека по миллиону вон. Женщина открыла конверт, посмотрела на чеки и недоуменно взглянула на Рэсэна.

– Буду благодарен, если вы присмотрите за ними. Может, это ненадолго, а может, и надолго. Есть и вероятность, что я не вернусь за ними.

– Вы отправляетесь в дальнее путешествие?

– Не слишком дальнее. Просто оно может затянуться.

Хозяйка кафе обдумала слова Рэсэна и кивнула.

– В жизни всякое случается, в том числе и тяжкие времена, – сказала она, кладя конверт на столик. – Я понимаю, что у вас на душе, но в деньгах нет нужды. А о ваших кошках я буду хорошо заботиться.

– Если вы понимаете, что у меня на душе, тогда возьмите, прошу вас.

Рэсэн склонил голову и придвинул конверт к хозяйке кафе. Какое-то время они толкали конверт туда-сюда, но наконец хозяйка кафе кивнула.

– Однажды в молодости я тоже отправилась очень далеко. Так далеко, что, казалось, пути назад уже не будет. Но на самом деле, если потом оглянуться, расстояние не так уж велико.

Рэсэн погладил Пюпитр и Лампу. Пообвыкшиеся уже кошки принялись играть, покусывая его за пальцы. Он встал и поклонился хозяйке.

– Пусть вам улыбнется удача, – пожелала она.

– Большое спасибо.

Еще раз погладив кошек, он не спеша покинул кафе.

Рэсэн взял такси до высотки L. Life Insurance в районе Каннам. Хан арендовал под свой офис три этажа, с седьмого по девятый. Рассказывали, что на этих этажах располагались целых семнадцать компаний, зарегистрированных по одному юридическому адресу. Охранная компания, фирма по обеспечению безопасности, компания по охране общественного порядка, сервисная компания, информационные агентства и так далее – все они были зарегистрированы на имя Хана.

Безусловно, есть ирония в том, что самый успешный подрядчик в киллерском бизнесе открыто вел свои преступные дела в здании, где располагался офис всемирно известной компании по страхованию жизни, но то, что он еще при этом руководил охранной компанией и компанией по охране общественного порядка, не просто звучит иронично, а вызывает хохот.

Подобно тому, как фармакологическая компания, оказавшаяся в кризисе, должна создать не самую лучшую вакцину, а самый эффективный вирус, охранная компания нуждалась не в лучшем специалисте по охране, а в лучшем убийце. Это капитализм. Хан сознавал, что этот мир постоянно крутится, кусая себя за хвост, точно змей Уроборос. И потому он выстроил свой бизнес именно по такому принципу. Ведь обладая одновременно и вирусом, и вакциной, ты всегда в выигрыше. Одной рукой повергая людей в страх, другой ты ограждаешь их от угрозы. Бизнес, который не может развалиться.

Рэсэн вошел в лифт и поднялся на седьмой этаж. Офис Хана находился на девятом, но восьмой и девятый этажи были перекрыты, поэтому всем приходилось с седьмого подниматься пешком, предварительно пройдя контроль куда более строгий, чем в аэропорту. Когда Рэсэн проходил через рамку, раздался писк. Сотрудница в черном костюме подступила к нему с металлоискателем. Вежливо поздоровавшись, она попросила Рэсэна поднять руки. Он послушался. Не успела девушка поднести прибор к его телу, как снова сработал датчик. Рэсэн сунул руку во внутренний карман, достал нож Чу в ножнах и положил в корзину. Сотрудница испуганно смотрела на него.

– Готовил еду да по рассеянности и прихватил. Память совсем никуда, – с улыбкой сказал Рэсэн.

Девушка растерянно оглянулась, и к ним подошел охранник с электрошокером и газовым пистолетом на поясе.

– В чем дело?

Заплывший жиром бугай, туловище все в складках, напоминал связку сарделек. Он мрачно оглядел Рэсэна с головы до ног. С такой комплекцией ему бы вышибалой в ночном клубе трудиться. От его напыщенного вида, от движения, с каким он, пытаясь скрыть напряжение, расправил плечи, Рэсэну даже стало неловко. Рэсэн показал ему визитку Хана.

– Вы записаны на встречу? – спросил Сардельная Связка, внимательно рассмотрев карточку.

– Нет.

– Как вас представить?

– Скажите, что прибыл человек из Библиотеки.

Через какое-то время из лифта, обслуживавшегося только три этажа Хана, вышла девушка и назвалась секретарем директора. Девушка производила впечатление человека, получившего отменное образование. Она провела Рэсэна в комнату на девятом этаже, в помещение “Для важных персон”, как сообщила табличка на двери. Когда Рэсэн сел, секретарша чопорно осведомилась:

– Что желаете? Есть чай, кофе, вода и несколько видов алкогольных напитков.

– Спасибо, ничего. А курить здесь нельзя? – Оглядевшись, он не увидел пепельницы на столе.

– Правилами курить запрещено. Во всем здании.

Заметив легкую гримасу на лице Рэсэна, она улыбнулась, согнав официальность с лица, и добавила:

– Однако порой правила нарушаются.

Рэсэн подумал, что девушка не только воспитанна и образованна, но и обладает гибким умом.

– Значит, я могу попросить пепельницу?

– Господин директор освободится не раньше чем минут через тридцать. Ничего, если вам придется подождать?

– Ничего, подожду.

Секретарша принесла пепельницу и исчезла. Рэсэн, не мешкая, закурил и осмотрел так называемые покои для важных персон. Комната просторная. Обставлена строго, без намека на излишества, в соответствии с характером Хана, любившего чистоту и аскетичность, на стене лишь одна-единственная картина. Прихватив пепельницу, Рэсэн подошел к окну и поглядел вниз. Все десять полос проспекта Тегерана были забиты машинами. Этот роскошный офис заправилы киллерского бизнеса находился в самом центре деловой части Сеула, что означало одно: экономика страны нуждается в услугах Хана.

Рэсэн курил третью сигарету, когда дверь открылась.

– Извини, что долго. Позвонил бы заранее, и не пришлось бы ждать, – сказал Хан с ненатуральной искренностью.

Его желание выглядеть виноватым вызывало лишь страх. Хан устроился на диване. Снова появилась секретарша.

– Может, выпьешь что-нибудь? Я бы пропустил стаканчик. Нынче у меня особый гость.

Сказал Хан это с некоторым подъемом. Секретарша выжидающе смотрела на Рэсэна. Он медлил с ответом. От радушия Хана ему было неуютно.

– У вас есть “Джек Дэниэлс”? – спросил он наконец.

Девушка кивнула.

– Мне тоже, – сказал Хан. – Со льдом.

Секретарша вышла, и Хан, словно вдруг почувствовав некоторую неловкость, непринужденно откинулся на спинку дивана, давая понять: несмотря на тревогу и даже угнетенность, ради гостя он постарается расслабиться. Интересно, что может угнетать Хана – здесь, где все делается по одному щелчку его пальцев? Что вообще может заставить Хана тревожиться? Потекли минуты напряженного молчания. Вернулась секретарша с виски.

– Я и в самом деле благодарен тебе за визит, – заговорил Хан. – Я переживал, все думал, как быть, если ты так и не появишься.

Он приветственно поднял стакан. Рэсэн не откликнулся на жест, глядя на стоящий перед ним стакан. Хан, якобы смутившись, быстро поднес стакан к губам и сделал большой глоток.

– Что ты хочешь? Библиотеку? Или жизнь старейшины? – прямо спросил Рэсэн.

Хан закинул одну руку на спинку дивана и усмехнулся.

– Почему ты думаешь, что библиотека, забитая заплесневевшими книгами, и жизнь дряхлого старца так уж мне нужны?

– Потому что ходят такие слухи.

– Плюнь и разотри.

Хан снова отпил из стакана.

– Старый Енот научил меня не убивать, если за убийство не заплатили приличествующую сумму. И каждый подрядчик в нашем бизнесе должен придерживаться этого золотого правила. Честь, вера, дружба, справедливость, месть, любовь, доброе имя – что бы ни являлось причиной для убийства, если не светит прибыль, подрядчик не должен убивать. Так какая мне выгода от смерти старика? Согласен, кое-что станет проще. Поубавится никчемных дел. Но если учесть все, то в убытке окажусь я. Возможно, Старый Енот намеренно подталкивает меня к некоему невыгодному ходу, но я же не дурак.

– Меня твои подсчеты не интересуют.

– А должны бы. Поскольку твое убийство весьма прибыльно. Как и твоего приятеля Чонана.

Хан вылил в рот остатки виски.

– Не знал, что стою дорого, – саркастично заметил Рэсэн.

Он сделал маленький глоток. Вкус и аромат “Джека Дэниэлса”, которые ни с чем не спутать, обволокли небо, проникли в носоглотку. Рэсэн поймал насмешливый взгляд Хана.

– Не обольщайся. Не так уж и дорого. Просто у тебя особое положение.

– Чем же?

– Сколько ни ищи источник больших денег, всегда в результате упираешься в политику. Но старичье, дергающее за ниточки за политическими кулисами, по-прежнему полагает, что, кроме Старого Енота, никто больше доверия не заслуживает. Возможно, это своего рода ностальгия по Библиотеке. Или приверженность традиции длиной почти в целый век. Одним словом, какая-то чепуха. Ну какие традиции у подрядчиков убийств? Но старичье, оно такое. Вечно они сомневаются и ненавидят перемены. Это напрягает, но что уж тут поделаешь. Такова реальность. Поэтому мне нужен мертвый Чжугэ Лян[9]. Я имею в виду ту историю с деревянной статуей, которую установили на повозку, чтобы напугать Сыму И[10]. А вот живой Чжугэ Лян в тягость. Ведь неведомо, что он выкинет. Если Старый Енот продолжит тихо сидеть в своем кабинете, то и пусть себе, мне не будет до него никакого дела. К тому же я и сам родом из Библиотеки, поэтому для старичья не чужой, так что буду у них нарасхват. Словом, ситуация вовсе не так уж плоха. Но ты… Ты заставляешь Старого Енота шевелиться.

– Шевелиться, – медленно повторил Рэсэн.

– Ну да, ведь ты же руки и ноги Енота. А твой друг Чонан, который хоть и выглядит разбавленной водой кашей, глаза и уши старика. Чонан словно та птичка, что таскает корм птенцам, – в клювике своем он тащит Еноту информацию, а ты выполняешь его задания. Если откровенно, то ты очень досадил мне, когда труп генерала Квона превратил в порошок.

– И что?

Рэсэн в упор смотрел на Хана. Тот холодно улыбнулся.

– Если убить Старого Енота, бизнес может на время забуксовать, но ситуация такова, что именно сейчас этого допустить нельзя. А потому остается одно. Меня вообще-то такой поворот печалит, но придется кое-что отсечь. Но так, чтобы само тело еще пожило. Отсечь руки, ноги или уши.

– Поэтому ты убил дядюшку Инструктора?

В один миг лицо Хана побагровело. Он помял подбородок и только потом ответил:

– Похоже, ты и впрямь не знаешь, что можно говорить, а что нельзя.

Он хотел добавить что-то, но сдержался. Наклонился к селектору на столике и велел принести еще виски. Тут же появилась девушка, поставила полный стакан и унесла пустой. Хан сразу приложился к стакану.

– Я знаю, что ты зол на меня из-за него. Инструктор был для тебя все равно что отец, но и для меня – почти как старший брат. Ведь и я учился у него. Но в этом мире все сплелось в более сложный, чем ты думаешь, клубок. И нам в этом мире, недоступном нашему пониманию, придется и дальше жить.

– Неважно, как устроен этот мир, но ради чего надо убивать членов своей семьи? Ради вот этого роскошного офиса?

Хан усмехнулся:

– Неужели ты думаешь, что мы и в самом деле семья? Старый Енот и ты? Старый Енот и я? Живот можно надорвать от смеха. Для старика ты и я – всего лишь трости. Палку отбрасывают в сторону, когда она износится или сломается. Случись так, что сегодня в тебя воткнут нож, а твой труп отвезут к Мохнатому, наш господин и глазом не моргнет. Наверняка тут же найдет себе новую трость. Я это знал уже двадцать лет назад. А ты, ни хера не соображающий, до сих пор не сечешь.

Хан глотнул виски. Рэсэн не сводил с него глаз. Раздраженный тем, что разговор пошел не так, как хотелось, Хан смотрел в окно. Раздался сигнал селектора. Хан снял трубку:

– Да, ясно. Скажи, чтобы подождал меня десять минут.

Рэсэн взял со стола пачку сигарет и закурил. Выпустил дым. Хан взглянул на часы.

– Это В., член парламента. Есть у него сынок-дебошир, так вот этот гаденыш каждый день фокусы выкидывает, но в этот раз, похоже, вляпался основательно. Похитил какую-то девочку, приволок в отель, засунул ей в рот свой хер, а она взяла да и оттяпала его. Так впилась зубами, что практически откусила. Вот уж девка молодчина! Однако член, видать, срастается похуже пальцев. – Хан игриво улыбнулся Рэсэну. – Несколько дней назад В. явился ко мне, рыдал тут и причитал, мол, единственный сын, наследник двух поколений, такой любимый, что воткни сыночек ему в глаз, он и боли не почувствует, и вот незадача, бедняжка остался без хера, и род теперь на нем прервется, и что делать, и как быть? А потом крепко ухватил меня за руку и говорит, что только я один могу понять и успокоить его страдающую душу, а меня такая стыдуха вдруг взяла за него, что я и смотреть-то на него не мог. Ты прав, я держу роскошный офис в самом центре района Каннам, но что с того? Большой человек, член парламента, раскрылся передо мной, а я, какой-то там подрядчик, откажусь помочь ему только потому, что мне вдруг стыдно сделалось? Разве такое возможно? Нет, разумеется. Я не волен отказать. Вот так я и живу. Поэтому и ты отбрось то, что называют гордостью, и переходи к нам. Тогда и ты будешь жить, и твой друг Чонан будет жить, да и я благодаря этому поживу. Дело-то совсем нетрудное. Просто сиди в своей библиотеке, а когда нарисуется какое важное дело, позвони мне. Вот и все, что требуется от тебя.

Хан смотрел на Рэсэна. Тот молча курил. Улыбка медленно сползла с лица Хана, оно застыло.

– Скоро президентские выборы. Это опасный и очень тонкий момент, многое определяющий. Все словно взбесятся, желая урвать свой кусок. В таком состоянии и совершаются роковые ошибки. Ты в курсе, что “Группа D”, у которой одних только дочерних компаний больше двадцати, всего за шесть месяцев рухнула под нажимом политиков и прокурорских расследований? Просто из-за того, что они не дали денег на предвыборную кампанию. Поэтому стоит только ошибиться, как нас сотрут в порошок, и даже раньше, чем мы упадем. У меня и без тебя хватает причин для головной боли. Так что не усложняй мне жизнь. Я не хочу этого, но если будешь упираться, то мне останется только убить тебя.

– Еще неизвестно, в чей живот войдет нож, – огрызнулся Рэсэн.

– Да, верно, неизвестно. Но разве можно заниматься этим бизнесом, если ты не готов к такому? Вот ты готов принять лезвие в живот?

Снова ожил селектор. Хан взял трубку и коротко сообщил, что идет.

– Мне пора. Веди себя разумно. И своему другу Чонану передай.

– Ты установил взрывное устройство в мой унитаз? – спросил Рэсэн вслед Хану.

Тот обернулся, недоуменно нахмурился. Через мгновение до него дошел смысл сказанного, и он в гротескном ужасе округлил глаза.

– Ты думаешь, у меня есть время копошиться в твоем толчке?

Хан закрыл за собой дверь, и Рэсэн, оставшись один, решил еще покурить. Голова гудела от путаных мыслей. Затушив в пепельнице окурок, он на лифте спустился на седьмой этаж. Девушка в строгом черном костюме достала из корзины нож Чу и протянула Рэсэну. Сардельная Связка пренебрежительно наблюдал за странным посетителем. Рэсэн взял нож, и его вдруг почему-то обожгло стыдом. Он сунул нож во внутренний карман, на лифте спустился в холл и, словно убегая от кого-то, быстро покинул высотку L. Life Insurance.

Направился Рэсэн прямиком домой. Открыл дверь, но Пюпитр и Лампа не выскочили навстречу, не заюлили вокруг ног. Рэсэн стоял в прихожей и растерянно оглядывал свое жилище. Исчезли всего лишь две кошки, но квартира точно осиротела. Рэсэн разулся и прошел в комнату. Под столом пустые миски. Он потерянно посмотрел на них, выдвинул ящик, достал пачку сухого корма и наполнил миски до краев.

В ванной он включил горячую воду. Все тело болело так, словно его колотили палками. Глядя на поднимающийся над ванной пар, Рэсэн ощущал, как внутри разрастается пустота. Будто он превратился в бесполезное, никому не нужное существо. Будто смотрит на сложный и хорошо отлаженный огромный часовой механизм, который по-прежнему работает, вот только он, крошечный зубчик крошечной шестеренки, отвалился.

Когда Рэсэн возвращался домой после очередного убийства, его неизменно охватывало ощущение бессилия. Это не напоминало уныние, хандру, вызванную чувством вины за содеянное, не походило и на ненависть к себе, нет. Просто из него словно выкачивали все силы. Ему казалось, что больше он уже ничего не сможет сделать, что отныне он неспособен отвечать даже за самого себя, не говоря уж о том, чтобы отвечать за кого-то. Его накрывало осознание, что ему не дано жить так, как живут другие люди, – счастливо хохочут, непринужденно болтают, знакомятся с женщинами, заводят романы или, на худой конец, отдаются какому-нибудь хобби – мастерят, например, модели парусников, – а он не в силах даже приготовить еду и накрыть стол к ужину. И все, на что его хватает, – глушить пиво, пока не одуреет, пустыми глазами пялиться в окно да днями напролет валяться на кровати, глядя на узоры на потолке, а когда желудок взбунтуется и диким урчанием потребует пищи, достать из холодильника, что там завалялось, закинуть в нутро и снова упасть на кровать. Вот так он и жил всегда.

– Вполне естественно, что я опустился до такого убогого существования, – бормотал он едва слышно. – Было бы странно, если бы жизнь убийцы была полна энергии, как лес в летнюю пору.

Лежа в горячей воде и наблюдая за каплями, набухающими на потолке, Рэсэн думал о резонах Хана, Старого Енота, Минари Пака. У каждого есть свой резон. Даже самая мелкая шушера из Артели мясников, даже убийцы-однодневки, даже самые ничтожные из отбросов – все они имеют свои резоны. И неважно, верны их резоны или нет, конец всегда один: убийца, у которого имеется свой собственный резон, выследит и, трясясь от страха, убьет. Подбрасывая вверх хлопья пены, Рэсэн попытался понять, в чем резоны Старого Енота. Но понял лишь, что не способен постичь их. Рэсэн с головой скрылся под водой. И стал считать. Сколько человек он убил. И вместе с подсчетами его захлестнули самые гнусные мысли, и завладели им, и проникли до самых его костей.

Около полуночи заявился Чонан. Спавшего Рэсэна разбудил настойчивый звонок. Еще не окончательно проснувшись, он побрел в прихожую и открыл дверь. На пороге с недовольным видом стоял Чонан.

– Дрыхнешь? Друг темной ночью колдобится, как чокнутая лягушка, а он в это время в постели нежится. Вот уж завидная судьба кому-то досталась!

Чонан вошел в комнату и огляделся.

– Эй, вы, кошаки с тупыми именами, быстрее выходите! Пришел ваш любимец, вы ведь соскучились по мне, да? – Он заглянул в кошачью башню, под диван. – А что это на наших девочек сегодня застенчивость напала?

Чонан уставился на Рэсэна, на лице его был написан вопрос: где кошки?

– Я их пристроил кое-куда.

– Куда это?

– Туда, где им будет лучше.

– Что может быть лучше подстилки в виде любящего хозяина? На всем свете лучшего места не сыскать.

– Если где-то по дороге я напорюсь на нож, то кошки умрут с голоду.

Чонан удивленно посмотрел на Рэсэна и усмехнулся:

– Да ладно прикалываться… Не переживай. Потому как я принес тебе роскошные новости.

Чонан открыл сумку, достал пухлый пакет и положил на стол.

– Ты знаешь доктора Кан Чигёна?

– Судмедэксперта?

– Да, он прежде работал в Национальном исследовательском институте. И он был планировщиком. Этот тип всегда мне не нравился. Пусть я только на газетных снимках его и видел.

– И что тебя в нем не устраивало?

– В его деятельности много сомнительных моментов. В период, когда у власти были невежественные военные, им требовались не проекты убийств, а печати.

– Печати?

– Да. Если патологоанатом ставил свою печать на сфабрикованные результаты вскрытия, то сложные проекты просто никому не требовались. Пусть даже арестованного забьют до смерти в подвалах Комитета национальной безопасности, а патологоанатом поставит подпись под заключением о самоубийстве, шлепнет печать – и делу конец. Нынешние планировщики из кожи вон лезут, чтоб не оставить никаких следов, а раньше было раздолье для убийц во власти – твори что хочешь. У человека просто не оставалось выбора, ведь у него жена, дети, а военные могущественны, вот и пришлось шлепать печати. А согласился один раз – и уже навсегда угодил в их сети. В покое теперь не оставят.

– Но при чем тут Кан Чигён?

– Эта женщина Мито была его помощницей.

Рэсэн подумал немного, кивнул:

– Тогда картина вырисовывается.

– Только вырисовывается? Ответ же очевиден. Как ты думаешь, с кем сотрудничал такой эксперт, как Кан Чигён? Неужто с Минари Паком? Нет, только с Ханом или Старым Енотом. Но старик почти отошел от дел, поэтому остается Хан.

Рэсэн закурил. Связь Хана или Старого Енота с медэкспертом очевидна не была. И потом, Кан Чигён никак не связан с Рэсэном. И даже если предположить, что какая-то связь, о которой он не знает, есть, то зачем такому влиятельному планировщику убийств устраивать игру с киллером и устанавливать в его унитаз взрывное устройство?

– А чем сейчас занимается доктор Кан Чигён? – спросил Рэсэн.

– Умер не так давно.

– Умер?

– Как говорят, самоубийство. Человек всю жизнь ставил свою печать под фальшивыми заключениями о самоубийстве, а затем и сам свел счеты с жизнью. Выглядит странно, скажи?

– И как же это случилось?

– Бросился с крыши дома. А по-моему, кто-то его оттуда спихнул. Весил толстяк больше ста килограммов, и для этого нужен был кто-то очень сильный.

Чонан достал фотографии с места происшествия. На земле лежал толстяк в белом медицинском халате, сплющенный, словно был из глины. Череп расколот, кости правого плеча и шеи торчат наружу, голова вывернута, лицо смотрит назад. Снимок был выдержан в контрастной красно-черно-белой гамме. Рядом в луже крови как-то совсем уж несуразно валялся тапочек.

– Всего-то пять этажей, а картина ужасает. Все потому, что много весил. Надо же, каждый день копался в трупах, а с аппетитом проблем, видать, не имел. Сколько ж надо было жрать, чтобы при таком росте набрать больше ста килограммов? Не устаю повторять: жрать надо в меру, – поучающим тоном сказал Чонан.

– Где ты достал фотографии?

– В полиции. Где же еще? В наши дни полиция любезна с гражданами.

– Он что, в тапочках отправился кончать с собой? – Рэсэн покачал головой. – В заключении причиной смерти значится самоубийство?

– Конечно. Что там говорить! Полицейским хотелось обставить дело так, чтобы поменьше возни. И предсмертная записка имелась, и следов, указывающих на убийство, никаких.

– А что в записке?

Чонан порылся в бумагах, достал листок.

“Прошу прощения у всех, кому я разбил жизнь, кого я травмировал. Я жил недостойно”.

– У него что, совесть взыграла?

– Да этот тип ведать не ведал, что такое совесть. Какой же гнидой надо быть, чтобы на похоронах лица родственников сияли, словно это свадьба, а не похороны.

Рэсэн глубоко затянулся сигаретой. Планировщик смерти признается в преступных деяниях и кончает с собой. Кому это выгодно? Никому. Ни Еноту, ни Хану нет никакой выгоды от этой смерти. Бывает, и планировщики становятся мишенью. Ведь и они могут ошибиться, наследить, привести за собой хвост. Но никто не станет уничтожать планировщика так, чтобы о его смерти стало известно. Потому что в отличие от киллера, который мало что знает, планировщик – средоточие информации, и после его смерти на поверхность может всплыть все его прошлое, что погребено в земле, рассеяно по ветру. Убийство планировщика совершается осторожнее, секретнее, тише, чем все прочие. Таков закон этого мира.

– И кто же тогда его убил? – спросил Рэсэн.

– Думаю, она.

Чонан показал фотографию Мито. Рэсэн усмехнулся:

– Ну да, эта маленькая болтушка взяла и запросто столкнула стокилограммового мужика. Стукнула его батончиком “Хот брик”, он потерял сознание, а она позвала друга-гориллу, и они на пару спихнули его с крыши? Ладно, пусть будет так. Но из-за чего?

– Откуда мне знать. Но я нутром чую, что эта женщина – нечто особенное. Планировщик никогда не действует под своим именем. Корреспонденция ему приходит в одно место, свои проекты он составляет в другом, с брокером встречается в третьем. И все помещения зарегистрированы на разных людей. Эти гады собственной тени боятся. Но Мито получила посылку с деталями для бомбы на свое имя и на свой домашний адрес.

– Похоже на то, что Мито была почтовым ящиком Кан Чигёна.

– Но зачем ей надо было использовать свое настоящее имя, когда стоило пальцем шевельнуть, и она обзавелась бы фальшивым именем и фальшивым номером удостоверения личности?

Рэсэн посмотрел на фотографию. Мито, разинув рот, глядела в небо – вылитая дурочка. Такая, увидев таракана, завизжит от ужаса. Невозможно поверить, что она проворачивает подобные операции. Даже если допустить, что Чонан прав, получается какое-то нагромождение, непостижимое разуму. Судя по тому, что рассказал Чонан про Кан Чигёна, многие должны были ненавидеть его. В том числе и Мито. Она даже могла убить его. Но при чем тут он, Рэсэн? Зачем она засунула в его унитаз взрывчатку? Чушь какая-то.

– Знаешь, Чонан, похоже, ты опять взялся за свое, зациклился на женщине. Но мне кажется, что в этом случае ты окажешься в пролете, заарканить ее тебе не удастся.

Рэсэн бросил на стол фотографию. На лице Чонана появилось выражение обеспокоенности.

– Ты ее не знаешь. Это просто терминатор. Люди на рынке в ее районе рассказали, что в юности она хваталась за любую работу, помогала в рыбной лавке, зеленщику, доставляла молоко, газеты, зарабатывала на жизнь себе и своей парализованной младшей сестре, ухаживала за ней, да еще и училась. И всегда была первой по успеваемости, и в школе, и потом в университете. На рынке ею до сих пор восхищаются. “Ой, наша красавица Мито! Посланная небом наша Мито!” Уж такая она умная, красивая, добрая, честная, что все лавочники и торговцы ежемесячно скидывались для нее – своего рода стипендия. С рассвета она крутилась на рынке, хотя и поступила на медицинский факультет, сдав вступительные экзамены лучше всех. Просто монстр, а не девушка. – И Чонан всем своим видом изобразил, что эта необычная особа достойна похвалы.

– И что ужасного в том, что она училась лучше всех?

– Да нет же, я о другом. Почему такая девушка, умница и всеобщая любимица, вдруг стала почтовым ящиком для планировщика убийств? Самые трудные времена уже позади, она поступила в лучший университет Южной Кореи – вот я о чем.

– Учеба на медицинском обходится недешево. А планирование убийств – непыльная работенка, приносящая немалые деньги.

– Говорю же, эта Мито – непростая штучка. За свою карьеру я собрал информацию о сотнях человек, женщин среди них – десятки. Так что если Чонан говорит, что дело тут нечисто, то так и есть. До сих пор не можешь усечь?

– Но зачем эта умница и всеобщая любимица засунула бомбу в чужой унитаз? Ладно, я могу понять, за что она убила Кан Чигёна, а мне-то зачем бомбу подсунула? Какой в этом смысл?

– Ну да, пока картина в тумане, но все же потихоньку прорисовывается. Я это чую.

Чонан порылся в сумке, вытащил карту и протянул Рэсэну. Несколько мест было обведено красным маркером.

– Что это?

– У каждого планировщика есть тайное место, его база. Я отметил точки, где предположительно могут находиться норы Кан Чигёна и Мито.

– И что ты собираешься делать?

– Есть кое-какие мысли. На недельку исчезну.

– Какие мысли?

– А это секрет, – ухмыльнулся Чонан.

– Жизнь друга висит на волоске, а ты намылился в романтическое путешествие? С кем на этот раз?

– Без кошек у тебя такая скука. Привязался я к твоим девочкам.

Чонан закрыл сумку, вышел в прихожую, медленно обулся. Подошвы совсем еще новеньких кроссовок с одной стороны были уже стерты.

– Случаем, твои мысли не со Старым Енотом связаны?

– А если и так, то что?

– Сегодня я с Ханом встречался. Может, из-за президентских выборов, но уж очень он был злобен. Сказал, что ему придется убить и меня, и тебя, если дальше будем задираться. Мол, я руки и ноги Старого Енота, а ты – его глаза и уши. Да еще он не перебесился из-за той истории с генералом Квоном. Словом, Хан сейчас на взводе, так что до окончания президентских выборов тебе надо бы затаиться.

– Неужто ты струсил, дорогой Рэсэн? Как ты собираешься выжить, если все вранье на этом дне принимаешь за чистую монету?

– Он и вправду был взвинчен. Выборы пройдут – может, и успокоится. Поэтому давай отдохни.

– Ты же знаешь, если я не доставлю нашему старику новости, он совсем заскучает. Да и вряд ли такой лис, как Хан, решится убрать нас в это напряженное время. Поверь моему чутью, Хану сейчас не до нас. Вранье все это, вранье. Просто решил припугнуть. Поэтому брось волноваться, лучше кошек верни домой. Без этих девчушек и затосковать недолго. Из-за какой-то хлопушки в унитазе наш отчаянный Рэсэн сослал кошек в убежище. Вот уж стыдуха-то!

Чонан уже взялся за дверную ручку, но вдруг развернулся к Рэсэну, словно что-то забыл. Расстегнул ремень и приспустил джинсы.

– Глянь, прикольные, да? Трусы “Скорпион” для повышения мужской энергии. Выложил за них аж сто семьдесят штук. Вот видишь? Внутри трусов кусочки кристаллической желтой глины и нефрита. Они излучают лучи в инфракрасном спектре и усиливают мужскую энергию. В общем, трусы супермена.

Рэсэн изумленно смотрел туда, куда указывал палец Чонана.

– Хозяин нашего супермаркета носит точно такие же.

– И что? Эффектом хвастался? – спросил Чонан.

– Недавно его парализовало.

Чонан надулся и подтянул джинсы.

– Да о чем с тобой говорить, святоша. Живешь лишь ради того, чтобы оставить рингселы в своем пепле. Ладно, я почапал.

Чонан открыл дверь и вышел на лестницу. Рэсэн с улыбкой смотрел, как он шагает, любовно поглаживая себя пониже спины.

Вязание на спицах

Рэсэн целый час наблюдал за этим заведением. На вывеске “Вязальная лавка Мисы” буквы слегка кривились, словно их написал ученик начальной школы. Двухэтажное здание на углу спокойного жилого квартала было старым и ветхим, однако лавка на первом этаже, снаружи отделанная массивными деревянными досками и тканью, выглядела необычно и привлекательно, настоящий волшебный магазинчик из мультфильма; витрины в надписях “Вязание”, “Пошив лоскутных одеял”, “Органические красители”, “Вышивка крестом”, тут же объявление: “Приглашаем всех домохозяек, желающих научиться рукоделию”.

В одиннадцать утра к лавке на инвалидной коляске подъехала Миса. На одной ручке коляски болталась сумка с завтраком, на другой висела сумка, набитая тканью и мотками пряжи. Остановившись у лавки, Миса потрясла натруженными руками, достала маленькое полотенце и вытерла вспотевший лоб. Дом, в котором жили Мито и Миса, находился в десяти минутах быстрого ходу от вязального магазинчика, преодолеть это расстояние было нелегко. Весь путь, включавший несколько подъемов и спусков, Миса проделала самостоятельно, потратив никак не меньше получаса. Как тут не вспотеть. Миса достала ключ и открыла металлическую решетчатую дверь. Наклонилась, подняла лежавшие у порога письма с газетой и, просмотрев их, положила себе на колени. Перевела взгляд на солидную почтовую коробку, которую курьер оставил перед дверью. Лицо у девушки было озадаченным, она явно не знала, что делать с коробкой. Было очевидно, что сама она с ней не справится. Миса въехала внутрь, оставив коробку лежать сбоку от двери.

Последние дни Рэсэн искал штаб таинственного планировщика, так называемую черную комнату, методично обходя все места, отмеченные на карте Чонана. Однако ничто из увиденного нисколько не походило на какой-либо штаб. Кабинет Кан Чигёна выглядел обычным кабинетом, заваленным бумагами и книгами; помещение, которое Чонан пометил как “черная комната Кан Чигёна”, оказалось пустым. И странного в том ничего не было. Если Кан Чигён – один из планировщиков Хана, то очевидно, что сразу после его смерти чистильщики унесли из этого помещения все. Хан не оставил бы ни единой мелочи, что могла бы указать на характер деятельности покойного.

Ничего примечательного Рэсэн не обнаружил и в комнате Мито, куда он проник в отсутствие хозяйки. Примечательным был лишь бардак. В отличие от комнаты младшей сестры, тщательно убранной, ни пылинки, комната Мито вполне могла сойти за клетку шимпанзе. На веревке у окна, на радость всей улице, сушились трусы и лифчик, в углу неприбранной кровати валялась скомканная пижама со слоником, тут же носки с темными от грязи подошвами. Под кроватью прикорнули простецкого вида мужские трусы, какие обычно носят мужчины в возрасте, и рваный презерватив. “Что это за тип, сбежавший, не надев трусы?” – подумал Рэсэн, кончиками пальцев приподняв семейники, все в пыли и волосах. На письменном столе беспорядочно сгрудились книги по медицине и ноутбук. Рэсэн просмотрел содержимое компьютера. Ни единого доказательства, что Мито является планировщиком.

Предположение Чонана, что Мито работала помощницей Кан Чигёна, не подтвердилось. Рэсэн побеседовал с несколькими сотрудниками исследовательского института, и каждый выразил недоумение.

– Мито? Она же была ассистенткой у профессора Ким Сониля.

Словом, не было никаких причин предполагать какие-то особые отношения между Кан Чигёном и Мито. Определенно было известно лишь, что когда Мито училась в университете, а затем в аспирантуре, Кан Чигён работал там профессором. Кроме того, курсировали бездоказательные слухи об их романе. Судя по всему, Чонан просто попытался подогнать информацию о связи между ними, чтобы встроить ее в складывающуюся картину: детали для взрывного устройства заказала Мито, которая работала с подозрительным Чигёном в одном институте.

Рэсэн достал из кармана сигареты, сунул одну в рот и собирался закурить, когда из лавки снова выкатилась Миса. Она задумчиво посмотрела на коробку, наклонилась и взялась за нее, очевидно собираясь поднять. Однако хрупкой девушке задача оказалась не под силу. Оставив эту затею, она решила затащить коробку волоком. Но и это было невыполнимым делом. Всякий раз, когда она наклонялась и хваталась за коробку, коляска откатывалась назад и опасно кренилась. Предприняв несколько попыток, Миса сдалась и вытерла пот со лба. Рэсэн вынул изо рта сигарету, сунул назад в пачку и направился к девушке.

– Вам помочь?

Миса подняла голову. Кожа у нее была по-детски гладкой, глаза большие и простодушные. Увидев Рэсэна, она на миг замерла со странным выражением на лице, но тут же широко улыбнулась. Улыбка была не столько благодарной, сколько насмешливой, словно девушка находила ситуацию забавной. Но что здесь могло быть смешным?

– Спасибо, – сказала Миса.

Рэсэн поднял коробку. Определенно, человек в инвалидной коляске не осилил бы такую тяжесть. Держа в руках коробку, Рэсэн посмотрел на Мису, не зная, что делать дальше. Та не отрывала глаз от его лица. Рэсэн видел, что девушка с трудом сдерживает смех.

– Это… Что, так и держать? – спросил Рэсэн.

Не выдержав, Миса расхохоталась. И все же, что тут смешного? Рэсэн стоял в замешательстве, а Миса все хохотала, да так, что на глазах у нее слезы выступили.

– Извините. Так неловко. Мне если в рот попадет смешинка, остановиться не могу. Ой, и впрямь, что это я? Заходите.

Миса вытерла кончиками пальцев слезы, толкнула дверь и заехала внутрь. Уверенными движениями направляя коляску, она проехала между стулом и швейными машинками и указала на круглый стол из цельного куска дерева:

– Можете поставить сюда.

Рэсэн водрузил коробку на стол.

– Вы ведь Рэсэн, не так ли? – спросила Миса, продолжая улыбаться.

Рэсэн в изумлении уставился на нее:

– Откуда вы знаете, кто я?

– Ой, что вы, как не знать? Вы же парень моей сестры! Мы с ней каждый вечер болтаем о вас в нашей мансарде.

Парень, мансарда, вечер… В голове Рэсэна все перемешалось. О чем она говорит?

– Ваша сестра назвала меня своим парнем?

– Ой, а что, ее любовь безответна?

Лицо Мисы тотчас погрустнело, Рэсэну показалось, она сейчас расплачется.

– Я так и знала. Знала, что она способна бегать за парнем.

Миса подцепила валявшуюся на столе нитку, накрутила на палец и отбросила в сторону. Рэсэн в замешательстве смотрел на ее расстроенное лицо.

– Нет, я… Это я думал, что у меня безответная любовь.

– Правда?! – Девушка просияла.

– Конечно, правда.

Рэсэн прищурился. Миса залилась румянцем под его взглядом.

– Ой, что это я! Прошу вас, садитесь. – Миса показала на стоявший рядом с ней стул. Рэсэн сел. – Выпьете чего-нибудь? Чаю? Кофе?

– Если вас не затруднит.

– Затруднит?! О чем вы говорите!

Миса улыбнулась Рэсэну и покатила коляску к небольшой кухоньке в углу магазинчика. Раковину и маленький рабочий столик, должно быть, специально изготовили невысокими, чтобы Миса спокойно могла хозяйничать. Пока девушка готовила кофе, Рэсэн быстро осмотрелся.

Обычно в заведениях, где царят нитки и ткани, трудно поддерживать порядок, однако этот магазинчик поражал чистотой, он словно отражал характер своей хозяйки. В длинном шкафу-витрине, тянувшемся вдоль одной стены, были аккуратно разложены рулоны ткани, всевозможные тряпочки для лоскутных одеял, спицы, пряжа, образцы материи. Стеллаж у другой стены был заставлен тряпичными куклами, лоскутными сумочками, увешан салфетками, фартуками – тоже из лоскутов, – и на каждой из вещиц имелся ярлык, на котором элегантным почерком было выведено “Для выставки” или “Для продажи”. В центре помещения стоял невысокий стеллаж с табличкой “Живой уголок”, на нем рядком выстроились куклы, изображавшие героев мультфильмов, – пузатый Винни-Пух без штанов, гепард с поднятым кверху большим пальцем, из пасти гепарда выдувался пузырь в виде воздушного шарика. Внутри пузыря Рэсэн разглядел надпись “Ты Зевс, Повелитель небес, я – Читос, Повелитель кукурузных чипсов”. Рэсэн перевел взгляд на Тома и Джерри, оглядел семейство смурфиков во главе с Папой Смурфом, телепузиков Тинки-Винки, Дипси, Ля-ля и По, вскинувших коротенькие ручки, будто они вышли на зарядку. У Рэсэна мелькнула нелепая мысль: “А эти уродцы что делают в живом уголке?”

На соседнем стеллажике, подписанном “Уголок природы”, толпились кактусы, морковки, арбузы, дыни, клубнички. Чуть в стороне, у окна, стояли две швейные машинки фирмы Brother. В самом углу парочка манекенов дружелюбно взирала друг на дружку, оба были облачены в свитера и жилетки ручной вязки. Однако никакой лестницы, которая вела бы в мансарду, Рэсэн не заметил.

– А по какому делу вы пожаловали ко мне в лавку? Договорились с сестрой встретиться здесь? – спросила Миса, моя фрукты, которые достала из холодильника.

– Да, – рассеянно ответил Рэсэн.

– А она сказала, когда придет?

– Скоро, думаю.

Он увидел шторку, к которой был приколот листок с надписью “Туалет”. Рэсэн встал и, изобразив, будто осматривает помещение, приблизился к шторке и чуть отодвинул ее. В конце узкого, довольно длинного коридорчика находилась дверь. Рэсэн быстро подошел к двери и открыл. Унитаз с ручками из нержавеющей стали по бокам для инвалидов, необычно низкий умывальник. Это все. Он закрыл дверь и двинулся обратно. Взгляд зацепился за слишком большой для столь узкого прохода стенной шкаф. Рэсэн остановился. “Интересно, зачем тут эта громадина?” Внутри он увидел плотно висящую на плечиках одежду. Раздвинув ее, Рэсэн постучал по задней стенке шкафа. Раздался гулкий пустой звук. Рэсэн прошелся пальцами по углам шкафа и в нижней части нащупал ручку раздвижной дверцы. Он толкнул ее вбок, открылась узкая деревянная лестница, круто уходящая вверх. Высунув голову из-за занавески, Рэсэн заглянул в лавку. Со стороны мойки доносился шум льющейся воды.

– Можно воспользоваться туалетом? – громко спросил Рэсэн.

– Конечно! – прокричала Миса.

Рэсэн разулся, протиснулся между вешалками, закрыл за собой дверцу шкафа и осторожно поднялся по лестнице. Комната была темная, без окон. Пошарив рукой по стене, он нащупал выключатель и не увидел ничего необычного. В углу на татами в японском стиле стоял низкий письменный столик, рядом – односпальный топчан. На столике – лампа, ноутбук, на топчане – одеяло и подушка. Больше ничего.

Рэсэн повернулся и застыл. Стену сплошь покрывали сотни его фотографий. А также рентгеновские снимки, медицинские карточки, списки онлайн-покупок, копии банковских книжек, удостоверения личности, медицинские страховки, водительские удостоверения и даже платежные квитанции. На каждой фотографии маркером написаны дата, время и место съемки. Вся эта обширная информация, без преувеличения, составляла портрет личности по имени Рэсэн.

Не знающий его человек мог бы решить, что на снимках Рэсэн в обычном своем состоянии. Вот только состояние на каждом фото было не обычным. Одни фотографии запечатлели его непосредственно перед убийством, другие – сразу после. А черный кейс “Самсонайт”, в каких планировщики обычно передавали исполнителю материалы, привлек особое внимание Мито – она сфотографировала его несколько раз. В кейсе, как правило, находились оружие, яды и прочее, необходимое для убийства. Чемоданчик по завершении задания требовалось возвратить планировщику. На некоторых фото Рэсэн увидел ликвидированных им людей.

– Выходит, Мито и впрямь планировщик! – пробормотал он.

Рэсэн взглянул на часы. Прошло пять минут после того, как он сказал Мисе, что пойдет в туалет. Рэсэн достал из кармана складной нож “Викторинокс” и быстро открутил крышку ноутбука. Вынул жесткий диск, опустил в карман и собрал ноутбук. Оглядел комнату, выключил свет и бесшумно спустился по деревянной лестнице. Тихонько прикрыв дверцу шкафа, он, стараясь оставаться незамеченным, заглянул в комнату. Фрукты и кофе уже ждали на столе, Миса сидела рядом. Рэсэн неслышно открыл дверь туалета, скользнул внутрь, спустил воду, вымыл руки. И вышел, нарочито громко закрыв дверь.

– Похоже, вчера перепил. Как неловко. Только познакомились, а я прячусь в туалете.

Миса весело рассмеялась, застенчиво прикрыв ладонью рот. Рэсэну подумалось, что от ее смеха вокруг будто светлее становится.

– Кофе почти остыл. Жаль, он хорош, только когда горячий, – посетовала девушка.

– Ничего. Мне и такой сойдет, он как моя жизнь – едва теплится.

Кофе был отменный – крепкий, чуточку пряный и ароматный.

– Хорош. Кенийский?

– Из Эфиопии.

– Надо же, снова опростоволосился. В таких случаях положено демонстрировать класс, определять страну происхождения кофе после первого же глотка.

Миса снова улыбнулась.

– Вы смеетесь каждый раз, как я рот открываю. Я такой смешной? – Рэсэн напустил на себя суровость.

– Ой, нет. Я вообще смешливая, смеюсь по любому поводу, – смущенно ответила Миса.

– Но я и правда немного смешной. Все вокруг так говорят, – сказал Рэсэн с улыбкой, показывая, что шутит.

Несколько секунд Миса растерянно смотрела на Рэсэна, затем подалась вперед и шлепнула его по плечу:

– Да ладно вам! – И вдруг спросила: – А что вам нравится в моей сестре?

Лицо ее выражало искреннее любопытство. Рэсэн был озадачен. Что ему так нравится в этой женщине? До чего дурацкий вопрос.

– М-м… Прежде всего, она красивая и умная. А потом, она хорошо знает меня. Ее внимание к моей персоне иногда даже удивительно. Например, я толком не понимаю, что мне нужно делать, а Мито уже объясняет.

Мису, видимо, удовлетворил ответ, и она снова заулыбалась.

Внезапно открылась дверь и раздался звонкий, легкомысленный голос:

– Миса, дорогая моя, я наконец-то закончила свитер! Тот самый, гигантский!

Рэсэн во все глаза смотрел на вошедшую. Это была косоглазая библиотекарша. Увидев Рэсэна, девушка замерла как вкопанная.

– Сестра, это Рэсэн. Парень Мито. На этот раз настоящий парень, – радостно сообщила Миса, как ребенок, которому не терпится похвастаться.

Косоглазая кивнула, едва заметно. Рэсэн медленно встал и, склонив набок голову, уставился на нее. В разбежавшихся в разные стороны глазах стоял неприкрытый ужас. И тут дверь снова отворилась. На сей раз это была Мито. Ее взгляд в один миг охватил всех – застывшую у входа косоглазую, радостно улыбающуюся Мису и между ними напряженного Рэсэна. Она явно растерялась, но не испугалась, в отличие от библиотекарши.

– Боже! Рэсэн! Вижу, твоя симпотная задница еще цела? – с улыбкой воскликнула Мито.

Рэсэна потрясла такая наглость.

– Ах ты ж тварь! – вырвалось у него.

Миса уставилась на него в полном изумлении.

Какое-то время все молчали. Никто не решался заговорить первым, никто не шелохнулся. Ситуация складывалась невероятная. Планировщица убийств, библиотекарша и хозяйка вязальной лавки. Интересно, чем занимаются эти три женщины, на первый взгляд не имеющие ничего общего? Что они делают здесь, в этом забавном магазинчике, населенным сказочными существами – Папой Смурфом, Винни-Пухом, телепузиками? У Рэсэна было ощущение, будто клубок, который вот-вот был готов распутаться, внезапно запутался еще больше. Явно напуганная косоглазая шумно выдохнула. Рэсэн недоумевал: ну ладно, с Мито понятно, но эта косая, тихо-мирно сидевшая в Собачьей библиотеке, каким боком она-то тут? Перебежала к Мито? Или, может, к Хану? Нет, не складывается. Она и пять лет назад, когда только появилась в библиотеке, уже была помешана на вязании. Очевидно, она и Мито с самого начала заодно.

– Может, выйдем поболтаем? – нарушила тишину Мито.

Голос ее прозвучал спокойно, умиротворяюще, будто уговаривала раскапризничавшегося малыша.

– Мне и здесь хорошо. С Мисой я уже поговорил, куклами полюбовался, да и обнаружил кое-что поинтереснее.

Рэсэн засучил пальцами, будто вязал, и посмотрел вверх, на потолок.

– А еще красавица Миса любезно угостила меня кофе и фруктами, так что с моей стороны просто нехорошо так сразу уйти. – И Рэсэн улыбнулся Мисе.

Ничего не понимающая Миса ответила удивленным взглядом. Мито прикусила нижнюю губу. Глаза библиотекарши метались во все стороны сразу, явно пытаясь ухватить и Рэсэна, и Мито.

– Ну же, сестрички мои, я совсем запуталась. Давайте выпьем кофе, – веселым голосом предложила Миса, сделав над собой усилие.

С видом “а что еще остается” Мито медленно прошла к столу. Косоглазая по-прежнему торчала в проходе истуканом. Мито потянула ее за руку.

– Миса, может, сваришь и для нас кофе? Повкуснее, как ты умеешь, – с улыбкой сказала Мито.

Проводив взглядом сестру, покатившую в кухонный уголок, Мито вплотную подошла к Рэсэну и едва слышно прошептала:

– Моя сестра никак с этим всем не связана. Так что пошли отсюда.

– Мы все связаны. В этом мире всё чудесным образом связано.

Рэсэн взглянул на библиотекаршу. Она стояла отвернувшись. Мито придвинулась к самому уху Рэсэна:

– Тронешь Мису – и ты точно покойник.

Рэсэн взглянул в лицо, находившееся так близко, и надменно отодвинулся.

– Ой, как страшно. Я думал, вы “Сестры Серебряные колокольчики”[11], а вы, оказывается, женская банда! Выходит, вы “Банда Серебряные колокольчики”?

И с насмешкой оглядел поочередно Мито и косоглазую.

Со стороны кухоньки донесся голос Мисы:

– Сестра, если ты не завтракала, я могу поджарить тосты.

– Нет, мы уже уходим.

– А я бы не отказался от тостов Мисы, наверняка вкусно, – весело сказал Рэсэн.

Мито пробуравила Рэсэна свирепым взглядом. Косоглазая многозначительно дернула головой в сторону Мито. Та кивком дала понять, чтобы не беспокоилась. Через несколько минут подкатила Миса, в одной руке она ловко удерживала поднос с двумя чашками кофе и тостами, а другой управляла коляской.

– Рэсэн, вы ведь работаете в библиотеке? Наша Сумин тоже библиотекарь.

– Мы знакомы с Сумин. Когда-то довелось поработать в одной библиотеке. Тогда у нас были разные обязанности, но я слышал, что сейчас, дорогая Сумин, вы занимаетесь моим делом. Но я рад этой приятной встрече. Ведь с коллегой всегда есть о чем поговорить, – сказал Рэсэн, наблюдая за реакцией библиотекарши.

Та смущенно кивнула. Рэсэн взял тост и целиком запихнул в рот.

– Ох, ну и вкусно! – невнятно прочавкал он. – Если снова окажусь в ваших краях, можно заглянуть на тост-другой?

– Конечно! – рассмеялась Миса. – В любое время.

Мито все сверлила Рэсэна взглядом. Разговор снова увял, повисло напряженное молчание. Миса, обведя глазами скособоченные лица остальных, попыталась заговорить о чем-нибудь, но, не найдя подходящей темы, промолчала. Косоглазая так и не проронила ни слова. Мито, сидевшая напротив Рэсэна, о чем-то размышляла, постукивая пальцем по столу. Наконец она заговорила:

– В какой-то момент между мужчиной и женщиной может возникнуть непонимание. Допустим, мужчина решил, что какое-то дело не стоит и выеденного яйца. И тем самым ранил женщину. Точно так же случайное слово, брошенное женщиной, может глубоко ранить самолюбие мужчины. Мой недавний поступок не означает, что я хочу расстаться с тобой. Я просто хотела, чтобы мы взяли паузу, поразмыслили. Друг о друге, о том, что нас ждет впереди. И что же? Мужчина оказывается слишком нетерпелив, несется во весь опор. И куда же он прибегает? В дом моей сестры. Не позор ли это?

Рэсэн ошарашенно глядел на Мито. Что за чушь она несет?

– Боже мой, сестра, что ты взъелась на Рэсэна? – Миса тоже с изумлением смотрела на сестру. Затем перевела взгляд на Рэсэна.

Мито продолжила:

– Но раз уж мы встретились, давай пойдем куда-нибудь, выпьем. И разрешим наше недопонимание. Снимем груз с души. А если у тебя есть вопросы, ты сможешь задать их мне.

– Недопонимание? – повторил Рэсэн.

– Прекрасная идея, Рэсэн! – воскликнула Миса, беря Рэсэна за руку. – Ступайте с сестрой. Сядете в каком-нибудь милом месте и все обсудите.

Мито встала и взяла сумку. Библиотекарша тоже встрепенулась.

– А ты останься. Тебе-то с чего лезть в чужие отношения?

– Сумин, поможешь мне с покемоном Пикачу?! – возбужденно подхватила Миса.

Косоглазая нерешительно опустилась на стул.

– Ну что, пошли? – Мито взглянула на Рэсэна.

Рэсэн скрестил руки на груди, задрал голову и несколько долгих секунд смотрел в потолок. Потом глубоко вздохнул и встал. Косоглазая осталась сидеть, ссутулившись, понурив голову. Рэсэн глянул на нее, перевел взгляд на Мису и улыбнулся.

– Спасибо за отменный кофе и вкуснейшие тосты. И за фрукты.

– Рэсэн, пообещайте, что придете еще.

– Непременно. И с Сумин поболтаем от души.

Миса радостно улыбнулась ему.

Мито повела Рэсэна на рынок, в забегаловку, где подавали суп с рисом и кровяной колбасой. Судя по всему, Мито часто захаживала в это заведение. Хлопотавшая на кухне хозяйка, увидев ее, выглянула в зал и поздоровалась. Сев за столик в дальнем углу, Мито крикнула в сторону кухни:

– Тетушка, нам две порции острых жареных кишок, а к ним печенку, кровяную колбасу, две бутылки сочжу и два стакана.

Хозяйка принесла на подносе две бутылки сочжу, две стопки, маринованный в соевом соусе лук, перец. Расставив все на столе, сказала:

– С чего это ты надумала водку с утра пораньше распивать?

– Да вот он все бегает за мной, мол, нравлюсь, и так мне надоел, что решила выпить с ним.

Хозяйка оглядела Рэсэна.

– Так я и поверила, что такой красавец – и бегает за тобой! Веди себя хорошо, девушка. И чтоб потом без слез, как в прошлый раз.

Хозяйка скрылась на кухне, а Мито на две трети наполнила стопки и залпом опустошила свою. После чего пальцами ухватила лук, положила в рот и громко захрустела.

– Это ты сейчас изображаешь из себя крутую? – осведомился Рэсэн.

– Я всегда так пью. У меня нет свободного времени, в отличие от тебя. Надо и работать, и учиться, и любить. И пить, раз жизнь так печальна. Но пьяной мне быть некогда, поскольку я все время занята.

– Ну да, занята. Ведь между работой, учебой и любовью ты еще и убиваешь.

Мито лишь фыркнула.

– Кстати, зачем ты засунула в мой унитаз взрывное устройство? Никак не могу понять.

– А чтобы ты задумался о собственной жизни. Слишком бездумно живешь.

Мито произнесла это так, словно говорила о какой-то ерунде, и снова захрустела луком. Наполнила свою стопку до половины.

– Хочешь отомстить за родителей? Из-за сжигающей тебя ненависти уничтожаешь всех, кто связан с проектами, око за око?

Мито безмятежно смотрела на него, потом рассмеялась.

– Что и требовалось доказать, в твоей голове пустота, ни одной даже завалящей мыслишки. Взгляни на вещи шире, у тебя же все-таки не мышиные мозги. Попытайся охватить весь мир, все человечество, а не только жалкого себя.

Почему она так уверена в себе? Ее же застукали, взяли с поличным. И не кто-нибудь, а киллер. Она же рискует умереть сразу за порогом этой забегаловки, даже не дойдя до дома. Но ее спокойствие поразительно. И это не маска, она и в самом деле совершенно не волнуется. Росту в ней под метр шестьдесят, а весу никак не больше пятидесяти килограммов. Нелепая самоуверенность этой хрупкой женщины озадачивала Рэсэна.

– Слушай, откуда в тебе такая наглость, а? Тебе бы сейчас умирать от страха, – сказал он.

– Что, руки чешутся нож достать? – И Мито расхохоталась.

Похоже, что смешливость у сестер фамильная черта.

– Может, и так.

– Ну тебе еще далеко до героя, кромсающего женщину ножом.

– Думаешь, если повесила на стену несколько моих фотографий, то знаешь обо мне все?

– Я про ту женщину, которую отпустил Чу. Про ту несчастную красотку, что весила не больше тридцати восьми килограммов. По разработанному нами плану тебе полагалось сломать ей шею, а ты убил ее ядом. Не понимаю, почему киллеры думают, что они умнее планировщиков. Если судебно-медицинский эксперт распорядился не травить, а сломать шею, значит, у него на то имелась причина.

– Как ты узнала об этом?

– В твоем кейсе лежал флакон с солью барбитуровой кислоты. Его положила я. Флакон вернулся пустым.

– Тогда зачем яд положили в кейс? – Рэсэн слегка покраснел.

– А чтоб посмотреть на твой выбор, – ответила Мито.

Она подняла стопку. Ладонь была мускулистой, грубой. Наверное, из-за работы на рынке, подумал Рэсэн. Он залпом влил в себя водку. Мито улыбнулась:

– Сегодня ты, похоже, не убьешь меня. В день убийства ты не пьешь.

– Ты мой планировщик?

– Нет, твой планировщик Кан Чигён. Я его ассистентка.

– Я думал, что Кан – планировщик Хана.

– Что Енот, что Хан, все едино. Хоть и выглядит так, будто они вот-вот друг дружке глотку перегрызут, но на самом деле они нужны друг другу. Эти двое – что крокодил и крокодилов сторож[12]. Кто-то сжирает добычу, а кто-то должен заботиться о том, чтобы очистить пасть от вонючих остатков. Но как только выборы пройдут, Хан уберет Старого Енота. А заодно и тебя.

Хозяйка принесла жареные потроха и снова прошлась по Рэсэну оценивающим взглядом.

– Ой, батюшки, красавец-то какой! Кушайте на здоровьице!

Поставив на стол бутылку газировки, которую держала под мышкой, она сказала, обращаясь к Рэсэну:

– От заведения. Наша Мито пусть и ведет себя как ослица на охоте, но на самом деле она умная и добрая. И горя нахлебалась от души. Прошу вас, будьте с ней поласковей.

Рэсэн в замешательстве кивнул.

– Тетушка! – возмутилась Мито. – Говорю же, это он за мной бегает, а не я за ним.

– Эх, девка, девка, да кто за тобой бегать-то будет после всех твоих похождений?

И хозяйка ткнула кулаком в макушку Мито. Затем, словно повторяя свою просьбу, поклонилась Рэсэну. Растерявшись, он приподнялся и поклонился в ответ. Когда хозяйка ушла, Мито взяла палочки, подцепила кусок жареных кишок и отправила в рот.

– Попробуй. Вкусно. Хозяйка хоть и болтает попусту, но готовит отменно.

Мито придвинула к Рэсэну сковородку с поджаркой. Рэсэн без всякого аппетита взглянул на обрезки резинового шланга, затонувшие в остром соевом соусе. От блюда поднимался запах свиных потрохов. Рэсэн поморщился. Однако Мито, похоже, кушанье нравилось, палочки ее так и мелькали, подцепляя кусок за куском.

– Всякий раз, когда я ем здесь кишки, думаю о потрохах Бога. О тех потрохах, что люди и в глаза не видели, и представить себе не способны. Грязных, вонючих, мерзких – тех, что прячутся внутри высокого, святого, духовного. Я думаю о постыдном, что скрыто за изяществом и красотой, об отвратительной изнанке прекрасного. О хитросплетениях лжи и правды, что хоронятся друг за другом. Вот только люди отрицают, что внутри всего сущего есть потроха.

Мито как будто читала проповедь.

– Эй, это всего лишь свиные потроха, – сказал Рэсэн.

– Чьи кишки больше остальных похожи на человеческие? Свиные. А раз в Библии сказано, что человек создан по образу и подобию Божьему, стало быть, вот эти кишки должны быть похожи на Божьи.

И Мито, подув на свиные внутренности, похожие на внутренности Бога, отправила их в рот.

– Ты убила Кан Чигёна? – спросил Рэсэн.

– Может быть, – ответила хладнокровно Мито.

– В одиночку?

– Есть ли смысл посылать толпу, чтобы убрать одного толстяка? Разве это такое уж великое дело?

Прожевав, Мито приложилась к стопке.

– Ну да, в одиночку поднять мужика, в котором больше ста килограммов, проще простого.

– Рычаг человечество изобрело пять тысяч лет назад. А колесо придумало шесть тысяч лет назад.

Рэсэн достал сигарету, закурил.

– Так… В библиотеку Старого Енота ты внедрила эту косоглазую, затем убила, замаскировав под самоубийство, планировщика, работавшего на Хана, а мне подсунула бомбу в унитаз… – пробормотал он, словно разговаривал сам с собой. – Ты вообще что себе думаешь? Хочешь начать войну против подрядчиков?

– Может, и так, – сказала Мито безмятежно.

– Против кого? Против Хана? Или Енота?

– Против обоих.

Рэсэн ушам своим не верил. А Мито улыбалась все так же безмятежно. Рэсэн фыркнул.

– Вы только гляньте на нее! Эта женщина желает начать войну против таких монстров, как Енот и Хан! Да ты чокнутая.

Мито положила палочки на стол, вытерла уголки губ салфеткой.

– И почему же я чокнутая?

– Что Хан, что Енот – это тебе не мелкие сошки вроде Кан Чигёна. Похоже, поработав на планировщика, ты решила, будто во всем разобралась, но ты не соперник Хану. Да ты станешь трупом еще до того, как начнешь свою игру. Так что лучше остановись, прямо сейчас. И тогда я буду крепко держать язык за зубами – ради милой и доброй Мисы. Даже прощу тебе бомбу, которую ты пристроила в мой унитаз.

– Я уже начала игру. И для твоего сведения – о Хане и Еноте я знаю не меньше твоего.

Рэсэн глубоко затянулся. Выдохнул дым в потолок.

– Знаешь, сколько времени мне понадобилось, чтобы разыскать тебя? Меньше недели. Хан найдет тебя еще быстрее. За тобой будут гоняться с ножами все эти страшилы из Пхучжу. Магазинчик Мисы, разумеется, тоже окажется под ударом. Предупреждаю: не думай, что все убийцы такие, как я.

– Это не ты меня нашел. Это я тебя вызвала.

Мито смотрела прямо, и взгляд ее был искренним и решительным. Рэсэн затушил сигарету, повозив ею по пепельнице, налил обоим по трети стопки сочжу, выпил. Водка на пустой желудок была жгучей и горькой. Рэсэн сморщился, и Мито постучала указательным пальцем по сковородке с поджаркой из потрохов. Рэсэн взял палочки, ухватил ломтик и положил в рот. Он впервые в жизни ел кишки. Внешний вид оказался обманчив – отвратительное с виду кушанье было восхитительным на вкус. Рэсэн подлил обоим водки.

– А ты любопытный экземпляр.

– Спасибо. Приму как комплимент. Ты тоже интересный человек.

– Но почему именно я? В Пхучжу киллеров хоть отбавляй.

– Так ты ж… красавчик, – с невинным видом проговорила Мито.

Рэсэн снова ощутил раздражение. Однако Мито как ни в чем не бывало разлила сочжу и снова взялась за палочки. Ее манера жевать казалась Рэсэну омерзительной. Наконец, прожевав, она сказала:

– Мне нужен человек, который мог бы курсировать между Енотом и Ханом. Человек, который мог бы держать их в напряжении, будоражить, связывать, сеять между ними раздор. Ты подходишь как нельзя лучше. Ты же сын Енота и брат Хана.

– Я не сын Енота! И тем более не брат Хана! – заорал Рэсэн.

Чистившая на кухне лук хозяйка выглянула в зал. Рэсэн постарался скрыть смущение за очередной сигаретой. Мито усмехнулась и спросила:

– Что не ешь? Надо доесть, освободить сковородку, тогда хозяйка пожарит нам рис.

Рэсэн обреченно вздохнул. Какая еще сковородка? Какой рис? Только полная дура может сейчас думать о еде. С какой вообще планеты свалилось это недоразумение? Заткнуть бы ей рот этими свиными потрохами.

– С чего ты взяла, что я стану помогать тебе?

– С того, что сможешь остаться в живых, если перейдешь ко мне. Я разработала превосходный план – специально для тебя.

– Да что за напасть такая! Почему в последнее время вокруг так много талдычащих “Перейди ко мне, и останешься жить”?

– У планировщиков есть так называемый дополнительный список. В нем те, кто будет следующей мишенью. Список составляется заранее, чтобы, когда назначат дату, быстро убрать человека. В этом списке есть и ты.

– Хан позаботился?

– Возможно. А может, кто другой.

Рэсэн глубоко затянулся, выдохнул.

– Повезло. Что пока в дополнительном списке. Но даже если так, я все равно не собираюсь прятаться за бабьей юбкой.

Мито насмешливо посмотрела на него.

– Хочешь сказать, что ты все-таки мужик? У мужиков, однако, есть одна проблема – игрек-хромосома. У женщин пара элегантных и гибких икс-хромосом, они дополняют друг дружку, а у дурацкой мужской игрек-хромосомы нет иной функции, кроме как возбуждаться и злиться.

– Со своими хромосомами я как-нибудь сам разберусь, а ты о себе лучше позаботься. Кажется мне, что тебе долго не протянуть. А о твоей сестренке Мисе в инвалидной коляске и говорить не приходится. На ее-то коляске не скроешься, не убежишь.

Мито прикусила нижнюю губу.

– Предупреждаю, не марай своим грязным языком имя моей сестры.

Во взгляде ее появилась свирепость. Рэсэн вспомнил чистую, ясную улыбку Мисы, как девушка дружески хлопнула его по плечу. Извиняясь, он приподнял ладонь. Мито опрокинула в себя стопку.

– А чего ты так привязалась к Старому Еноту и Хану? Хочешь отомстить за родителей? Или за Ми…

Рэсэн не договорил.

– Я не знаю, кто убил моих родителей. Да, поначалу причина была в желании отомстить. Но теперь мне все равно, кто убийцы. Теперь у меня и мысли нет отомстить персонально этим уродам, что сотворили с Мисой такое. В конце концов, очевидно же, что наших родителей убили такие, как мы. Те, что, убив человека, возвращаются домой, с аппетитом запихивают в рот еду, принимают горячую ванну, накрываются одеялом и засыпают спокойным сном. Такие же, как мы, – грязные, отвратительные, уродливые людишки. И эти трусливые и слабые ничтожества – такие же, как мы – после своих преступлений ноют, что мир сейчас плох, что жизнь трудная, сил нет и поэтому они не могли поступить иначе.

– И ты решила изменить мир, убрав всех подрядчиков?

Мито не отвечала, просто сидела, глядя в свой стаканчик. Рэсэн заговорил снова:

– Думаешь, если убрать Хана и Енота, мир станет другим? Но мир – это всего лишь стул, крутящийся вокруг своей оси. Как только он освободится, на него тут же сядет кто-то еще. Убьешь этих двоих, и ничего не изменится.

– Верно. От того, что уберешь нескольких не очень важных подрядчиков, ничего не изменится. Поэтому я планирую избавиться от стула. Чтобы никто не мог сесть на него.

Рэсэн ошеломленно заморгал. Лицо Мито было бесстрастно.

– Я думал, ты умная. А ты, оказывается, просто сумасшедшая!

– Думал, я нормальная? Но как, не сойдя с ума, заниматься таким делом?

– Хочешь в одиночку перевернуть мир? Но это же нелепо. Смешно! Да такого даже в мультфильмах не бывает.

– А знаешь, почему мир таков, каков он есть? Может, из-за таких злодеев, как Старый Енот и Хан? Из-за прячущейся в тени власти, что дает им подряд на убийства? Нет. Несколько злодеев не могут так испакостить мир. Он такой, потому что мы такие. Бездеятельные. Он такой из-за последователей философии невмешательства, таких, как ты, которые бубнят, что ничего не изменится, что бы ты ни сделал. Ты сейчас повторяешь слова того самого стула, что вертится вокруг себя. Тебе нравится твой цинизм? Мир таков, потому что ты и тебе подобные приняли его, живут, не смея даже пикнуть против Енота или Хана, покорно и даже с готовностью выполняют все их приказы, потому что нет у подобных тебе забот важнее, чем плошка риса на столе. Но, напившись, такие, как ты, ноют и клянут мир и изображают из себя все понимающих философов. Да ты даже омерзительнее Хана. Рисуя Хана исчадием ада, ты делаешь это лишь для того, чтобы в собственных глазах выглядеть лучше него. Иными словами, творя все, что можно и чего нельзя, ты ищешь себе оправдание, что иначе поступить не мог. Именно так – Хан лучше тебя. Он, по крайней мере, жрет то говно, каким его мажут.

– Значит, славная девушка Мито придумала чудесный план по спасению мира, а чтобы осуществить этот план, ей осталось только найти идиота вроде меня?

Мито продолжала молча смотреть на Рэсэна.

– Если хочешь прямо сейчас услышать мой ответ, вот он: No. И меня не интересует твой план. Как ты и сказала, я – отвратительный, трусливый – буду жить жизнью, от которой тошнит, и в один прекрасный день напорюсь на нож и умру. Но я не в претензии. Я жил как насекомое, поэтому и умереть должен как насекомое.

Рэсэн встал и, наклонившись к Мито, прошептал:

– Еще раз проделаешь такое со мной, точно умрешь. Первое и последнее предупреждение.

Лицо Мито не утратило решительного выражения.

– Не забрасывай тренировки, – сказала она. – Предстоят дела, которые потребуют всех сил. – И снова принялась жевать и пить.

Из кухни выглянула хозяйка, и на лице ее читалось: она так и знала, чем все закончится. Рэсэн долго смотрел на Мито, затем направился к хозяйке.

– Сколько с нас?

– Потроха, две бутылки сочжу… Восемнадцать тысяч.

Рэсэн вынул из бумажника двадцать тысяч вон, протянул хозяйке.

– Что, по-хорошему не вышло, да? Хотя с ее характером… – И хозяйка завздыхала, отсчитывая сдачу.

– Спасибо за вкусный обед.

Поблагодарив хозяйку, Рэсэн вышел на улицу. Наверное, все дело было в спиртном, но от ударившего в лицо солнечного света у него закружилась голова.

Лягушка поедает лягушку

В выходные привезли труп Чонана. Вместо Хана из машины вылез его юрист. Двое мужчин в черных костюмах вытащили из багажника тело Чонана, занесли в кабинет Енота. Следом за ними в кабинет прошел юрист. Люди в черном удалились, а юрист поприветствовал Енота низким поклоном.

– Это и для нас событие, достойное сожаления. Чонан переступил черту, которую нельзя было переступать. Мы должны были проконсультироваться с вами, но события развивались слишком быстро…

Енот расстегнул молнию непромокаемого мешка ровно настолько, чтобы убедиться, что внутри Чонан. Синюшное лицо Чонана было искажено ужасом.

– Говоришь, черту, которую нельзя было переступать?.. Прокурор Ли, у меня в последнее время голова плохо варит, и не понимаю я эти ваши мудрености молодых. Скажи попросту. Что это за черта такая?

Енот произнес это тихо, размеренно, словно увещевая маленького ребенка. Юриста он назвал прокурором, потому что тот до поступления на службу к Хану работал в прокуратуре. И хотя давно Ли уже никакой не прокурор, но люди продолжали так именовать его.

– Чонан раздобыл список наших планировщиков и координаты их центров. В списке было пять человек. Очевидно, собирался переметнуться в другую фирму. Сами понимаете, дело щекотливое, и мы… – Юрист не договорил.

– В какую фирму?

– Ходят слухи, что к парням из Китая. И хотел продать им информацию за триста миллионов.

Енот поморщился.

– Как у Чонана мог оказаться список планировщиков вашей фирмы, неизвестный даже мне? Вы же не внесли их в телефонный справочник? И я должен поверить?

Юрист, поколебавшись, ответил:

– Мы пока не выяснили, как список попал к нему. Как только все станет известно, президент Хан лично явится к вам с докладом.

Енот расстегнул молнию до конца. В области шеи, груди и живота было семь следов от ножа.

– Хан отдал приказ?

– Президент Хан сейчас находится за границей.

– Тогда кто приказал?

– Я велел поговорить с ним и привести его, но Чонана так просто не взять, вот ребята и сплоховали.

– Значит, сплоховали…

Юрист исподтишка наблюдал за лицом Старого Енота.

– Я покорно приму наказание за ошибку своих людей.

Енот с насмешкой посмотрел на юриста:

– Покорно? Значит, ты готов умереть?

Юрист поднес кулак ко рту, кашлянул и, сконфуженный, замолчал.

– Или ты думаешь, можно съесть мою пушку и взамен отдать солдата?[13]

Услышав эти слова, Рэсэн стиснул зубы. Юрист в замешательстве по-прежнему прижимал кулак к губам.

– За два месяца убили трех наших планировщиков. Хотя причастность Чонана к этим убийствам пока не выявлена, мы были вынуждены усилить меры предосторожности. К тому же на носу выборы. Я надеюсь, вы понимаете наше положение.

Старый Енот покачал головой. Он внимательно осмотрел раны. Охотничий прием. Нож медленно проникает в тело жертвы, пока она не теряет силы. Никаких сомнений, работа Парикмахера. Такой же стиль был у Инструктора и Чу.

– Парикмахер? – спросил Енот.

– Нет. Молодой специалист по ножам. Из якудза… – быстро сказал юрист.

Старик усмехнулся. Прикоснулся к ране в области сердца. Очевидно, Чонан умер от нее.

– Молодой, а так хорошо владеет ножом. Как его звать?

Юрист на мгновение заколебался.

– Тальчча.

– Сколько лет?

– Двадцать четыре.

– И впрямь молодой. Убери его, и на этом закроем дело. А не то, если поднявший нож на Библиотеку останется безнаказанным, кто-то может и загордиться, не так ли?

Удивленный Рэсэн пристально посмотрел на Енота. Однако старик, не выказывая каких-либо чувств, ждал ответа. Юрист, помедлив, кивнул:

– Будет исполнено. Как только придут результаты по этому делу, я представлю полный отчет.

– Никаких отчетов! – вдруг взревел Старый Енот. – Мы что, контора чиновничья?!

– Прошу извинить. – Юрист торопливо склонил голову.

– С телом Чонана мы разберемся сами. Ступай.

Юрист согнулся под прямым углом и вышел. Только когда он исчез, старик позволил себе выказать скорбь. Его обычно прямая фигура словно осела. Старик оперся рукой о стол, долго смотрел на лицо Чонана, затем коснулся лба мертвого.

– Откуда у Чонана список планировщиков Хана? – спросил Енот, не отрывая взгляда от убитого.

– Не знаю.

– Даже предположений нет?

– Нет.

Чонан мог наткнуться на список, разыскивая черную комнату Кан Чигёна. Но разве планировщики разбрасываются своими адресами? Звучит слишком невероятно. Скорее всего, список ему подбросила Мито – как приманку. И Чонан заглотил ее. Как последний болван. Интересно, он действительно полагал, что сумеет продать список планировщиков так, чтобы об этом не разошелся слух? Какое безрассудство.

– Что вообще происходит? – спросил Енот.

– Если вы не знаете, то я и подавно.

– Ты поручал что-нибудь Чонану?

– Да, он искал детали для взрывного устройства. К планировщикам это не имело отношения.

– Но убиты три планировщика, Чонан вернулся ко мне в виде окровавленного трупа, и все наточили свои ножи, как будто со дня на день начнется война, а я при этом ничего не знаю? Ты это хочешь сказать? – Енот сверкнул на Рэсэна глазами.

– Так вот почему вы злитесь, – холодно заметил Рэсэн.

– Что?

– Вы злитесь не потому что убили Чонана, а потому что ничего не знаете, потому что ваше самолюбие задето. Чонан умер! Вы не поняли еще этого?!

Рэсэн обхватил двумя руками голову Чонана, приподнял.

– Да какая сейчас разница, кто что знал! Даже если бы вы знали все, Чонана это не вернет. Знали, не знали – разве это главное? Чонана точно зарезал Парикмахер, а вы ответите убийством еще кого-то. Мать вашу! Что это за арифметика? Но мы ведь для вас фигурки чанги. Неважно, погиб солдат или пушка. Но если вы станете продолжать играть в эту игру, скоро не останется никого, совсем.

Енот смотрел на Рэсэна, руки его дрожали. По лицу Рэсэна потекли слезы.

– Отнеси его в подвал. Нужно обмыть тело, а потом во всем разобраться, – слабым голосом пробормотал Енот. – И вызови Пэка.

– Чонан? – Мохнатый потрясенно уставился на Рэсэна.

Рэсэн ничего не ответил.

– Ох, Чонан, мой мальчик. Что ж ты в таком молодом возрасте-то, а? Я отца твоего сжег, а теперь и тебя сжигаю! Что же это такое? Что это за жизнь пошла? – бормотал Мохнатый, гладя Чонана по щеке.

Рэсэн достал сигарету, закурил. Енот из машины так и не вылез. Мохнатый какое-то время сидел на полу и плакал. Затем поднялся, отряхнул зад, подошел к автомобилю и постучал по стеклу. Енот приоткрыл окно.

– До восхода осталось немного. Наверное, надо начинать? – спросил Мохнатый, размазывая по лицу слезы.

Енот кивнул. Прикатив со склада тележку, Мохнатый взглянул на Рэсэна. Тот отшвырнул сигарету и подошел к багажнику машины. Вдвоем они подняли тело Чонана, переложили на тележку. Неизвестно, верно ли, что человек после смерти становится тяжелее, но тело Чонана определенно весило немало.

Вдвоем они подкатили тележку к печи. Мохнатый расстелил перед печью циновку, поставил на циновку небольшой столик, на него – подсвечник, курильницу, бутылку рисового вина и стакан. Рэсэн молча наблюдал за действиями Мохнатого. Тот зажег палочку с благовонием, осмотрел циновку – не упало ли чего, и направился к машине.

– Все готово.

Енот недоуменно глядел на него сквозь стекло. Выждав секунд десять, Мохнатый повторил:

– Все готово. Мы тогда сами начнем.

Енот едва заметно кивнул. Мохнатый поклонился и вернулся к печи. Зажег еще одну палочку, налил в стакан вина, поднес покойному, а затем выпил и дважды низко поклонился. Бросил взгляд в сторону Рэсэна. Тот шагнул к столику, зажег палочку, поднял стакан. Мохнатый проворно налил. Рэсэн поднес вино покойному, выпил, два раза поклонился. Совершив ритуал, он остался стоять на месте, и Мохнатый похлопал его по плечу – мол, посторонись. После чего убрал столик и циновку. Рэсэн, устроившийся на полу чуть в стороне, безучастно следил за его манипуляциями, и Мохнатый в одиночку перенес тело Чонана на поддон. Прежде чем закрыть дверцу печи, Мохнатый глянул на Рэсэна. Лицо у того словно застыло. Мохнатый задвинул поддон с телом Чонана внутрь и закрыл дверцу.

Пламя в печи стало разгораться. Мохнатый подошел к Рэсэну с бутылкой сочжу, сел подле. Отпив немного, протянул бутылку Рэсэну. Тот принял бутылку, сделал глоток и вернул Мохнатому. Они молча сидели, глядя в печь.

Умер Чонан. Умер Чонан, говоривший, что проживет жизнь, которую никто не запомнит. Умер Чонан, говоривший, что проживет легко и невесомо, как газ, без любви и ненависти, без предательств и страданий, без воспоминаний, проживет так, словно его и не было, – как воздух. Так почему же его тогда убили? Человека-невидимку… Рэсэн представил человека, стоящего в пустыне на высоком бархане, освещенном солнцем, и не отбрасывающего тени. Мелькнул нелепый вопрос: “Как мне теперь жить без тени?”

Не попроси он Чонана разузнать о взрывном устройстве, кто знает, может, умер бы он сам. Если бы Чонан был занят, он не стал бы его просить. Ведь к Чонану эта история не имела никакого отношения. Рэсэн должен был действовать сам. А он обратился за помощью к другу. Потому Чонан и умер. Как и его отец, он жил тенью, как и его отец, сгорел в печи Мохнатого. Рэсэн думал о плоти и костях, что сейчас обращаются в дым и пепел, и вскоре их разнесет ветер. Он думал о том, что желание друга сбылось: теперь, когда ветер развеет его останки во все стороны, он сделается совершенно незаметным.

Светало. Мохнатый, глянув на часы, посмотрел вниз по склону горы, нет ли кого там. Затем открыл печь, кочергой вытянул наружу поддон, хотя жар еще не спал. Белые кости Чонана казались такими хрупкими – вот-вот рассыплются. Мохнатый сгреб их в кучу дешевыми щипцами из “Хозтоваров”. Снова глянул на часы. Ссыпал обломки костей в металлическую ступу и принялся перемалывать. В такой час на окрестных полях уже могли появиться люди, и Мохнатый торопился, руки его так и мелькали.

Закончил он уже минут через пять. Торопливо ссыпал прах в короб из кленового дерева, обвязал платком. С виноватым видом передал урну Рэсэну.

– Приехали бы раньше. Хотел бы я сделать тщательнее. Да нет времени.

Рэсэн принял короб. Вынул из внутреннего кармана конверт и протянул Мохнатому.

– Ничего. От того, что ты смелешь кости старательней, мертвый не воскреснет.

Мохнатый взял конверт, глаза его налились слезами.

– Эх, Чонан, Чонан, хороший ты был парень, – запричитал он.

– Спасибо за услугу. Пойду.

Рэсэн положил короб с прахом на пассажирское сиденье, включил двигатель. Мохнатый подошел к задней дверце, чтобы попрощаться с Енотом.

– До свидания, господин. Крепитесь.

Енот поднял глаза на Мохнатого, задержал на нем взгляд, кивнул.

По дороге в Сеул Рэсэн остановил машину на вершине перевала. Взял с пассажирского сиденья короб с прахом Чонана. Енот молча наблюдал за его действиями.

– Развею Чонана, – сказал Рэсэн, не глядя на Енота.

Пройдя по горной тропке, Рэсэн вышел на край скалы. Здесь всегда дул ветер, идеальное место, чтобы развеять прах. Рэсэн надел белые перчатки и открыл урну. Захватил горсть праха. Ладонь ощутила исходивший от него жар. Рэсэн швырнул прах в воздух, и ветер подхватил его, поднял ввысь. Неожиданно вспомнилось, как однажды Чонан шутливо сказал:

– Не знаю, наверное, в том, что люди не запоминают меня, виновата генетика. В том смысле, что во мне, видимо, сидит ген неопределенности, который передался от отца. Засел в моей ДНК. Поэтому моей матери не придется горевать из-за отца. Как можно горевать о человеке, если его не помнишь? Разве не здорово иметь такой ген?

– Что хорошего в такой дурацкой ДНК? – спросил тогда Рэсэн.

– А то, что можно обжулить кого-нибудь, а потом еще раз сделать то же самое; можно расстаться с женщиной, а через какое-то время снова приударить за ней, а потом еще раз расстаться, и без всякой грусти. Ведь она не запомнит меня, – рассмеялся Чонан.

Следующим утром Рэсэн долго лежал в горячей ванне. Пройдя затем в комнату, распахнул шкаф и несколько минут разглядывал висевшую там одежду, наконец достал белую рубашку, черную кожаную куртку и джинсы. Смазывая лицо кремом, протирая его лосьоном и расчесываясь, Рэсэн думал: “Вот оно, долгожданное спокойное утро”. В это утро, пусть наверняка и ненадолго, куда-то испарилась извечная его тревога, наряду с мигренями управлявшая его жизнью. Улыбнувшись своему отражению в зеркале, сказал беспечно:

– До чего ж хорош. Просто с ума сойти!

Рэсэн выдвинул ящик стола. Там лежали “Хенкель” Чу и русский пистолет “ПБ-6P9” с глушителем. Рэсэн постучал пальцем по рукоятке пистолета, глянул в окно и сунул во внутренний карман куртки нож Чу.

Выйдя из дома, Рэсэн направился в сторону рынка крупного рогатого скота. К удивительному старику по имени Хису. Люди говорили, что Хису – король Пхучжу. Все торговцы и прочие деляги раз в месяц платили ему дань. Наркодилеры, бандиты, торговцы человеческими органами, мошенники, брокеры от криминала, продавцы краденого, сутенеры… Все без исключения. Чтобы работать в Пхучжу, Хан с Енотом тоже должны были раз в месяц посылать старику Хису деньги. Однако сумма, которую Хису получал ежемесячно с каждого предпринимателя, равнялась всего пятидесяти тысячам вон. С тех, кто побогаче, он не брал больше, но и бедняков не освобождал от мзды. А если ты заплатил, то Хису не волновало, чем ты промышляешь в Пхучжу. И никто не знал, куда идут эти пятьдесят тысяч вон, полученные с каждого. Может, на замену ламп в фонарях на угольно-черных ночами улицах Пхучжу? Никому не ведомо.

Рэсэн открыл дверь в лавку Хису. Мужик с морщинистым лицом лет шестидесяти и тощий паренек лет двадцати разделывали говяжьи потроха. Парень доставал из красного ведра потроха, мужик маленьким острым ножом с изогнутым лезвием кромсал печенку и легкие. Нарезанные потроха отправлялись в другое красное ведро. Рэсэн встал перед ведром, и орудовавший ножом мужик поднял голову.

– Я хотел бы встретиться с хозяином, – вежливо сказал Рэсэн.

– Откуда? – коротко спросил морщинистый.

– Из Библиотеки.

Морщинистый, изучив лицо Рэсэна, повернулся к своему помощнику:

– Иди скажи хозяину, что гость пришел. Скажи, из Библиотеки.

Паренек, бросив потроха в ведро, скрылся в глубине дома. Морщинистый стянул резиновые перчатки, сел на стоявшую рядом деревянную скамейку. Зачерпнул супа из котелка. Проглотил, опрокинул в рот стопку сочжу. Из ведра с потрохами поднимался тошнотворный запах крови, однако мужик, похоже, не замечал его, привык. Запах крови сочился не только из ведра, он буквально висел в лавке. Нож морщинистого, его перчатки, его тело – все смердело кровью. Но морщинистый хлебал суп с видимым аппетитом. Через некоторое время вернулся паренек.

– Велели проходить, – сказал он Рэсэну.

Старик Хису читал за столом газету. Перед ним стояли чашка с черным кофе, бутылка сочжу, уже ополовиненная, мисочка с кунжутным маслом и солью и пепельница, из которой торчал примятый окурок; чуть в стороне лежал небольшой нож и на доске, судя по виду, только что нарезанная говяжья печенка.

Рэсэн поклонился.

– Давненько не виделись. Что, Старый Енот жив-здоров? – сказал Хису, кладя на стол газету.

– Да, – ответил Рэсэн.

– А до меня дошли слухи, что у него нелады.

– Насколько я знаю, он и вчера, и сегодня чувствовал себя хорошо. Нет, он в последнее время ни на что не жаловался.

– Вот как! Впрочем, слухи по Пхучжу обычно ходят зряшные.

Хису закашлялся, глотнул кофе. После чего достал из пепельницы окурок и поднес к нему зажигалку.

– Но что тебя из библиотеки занесло в столь вонючий угол?

– Хочу спросить вас кое о чем.

– Спрашивай.

– Я разыскиваю Парикмахера. Вы знаете, где он?

Хису в упор посмотрел на Рэсэна:

– А-а, так ведь об этом можно было спросить Старого Енота. Стоило ли идти сюда за этим? Этот старик, пусть и не вылезает из своей берлоги, все на свете знает.

– Думаю, мне он не скажет.

– Парикмахер попал в список?

– Нет. Это личное дело.

Лицо Хису внезапно обрело игривое выражение, как будто он услышал о чем-то чрезвычайно забавном.

– Погоди, уж не хочешь ли ты сказать, что надумал подстричься у него?

– Да, именно. Хочу у него подстричься, – в тон ответил Рэсэн.

Улыбнувшись, старик аккуратно затушил сигарету и пристроил окурок на край пепельницы. От сигареты мало что осталось, однако Хису, похоже, решил пустить окурок в ход еще раз.

– И как собираешься с ним разбираться? У нас ведь с планировщиками-бумагомараками разные предпочтения. Ты ведь не станешь использовать пушку или устройство какое?

– Я разберусь с ним ножом.

Хису откинулся на спинку кресла.

– Значит, Рэсэн и Парикмахер… – Затем, прикрыв глаза, сказал, словно декламируя стихи: – А получатся ли из них равные противники?

В этот момент дверь распахнулась и на пороге возник тощий паренек.

– Дедушка, тут брат Кук Манбон пристал, говорит, если и в этот раз потрохов не получит, он не уйдет.

– Скажи, что нет. Пусть в четверг приходит. Тогда будут.

– Ох, вы что, не знаете характера Кук Манбона? Он же словам не верит. Просто так он не уйдет.

Хису рассмеялся:

– Какой такой характер у Манбона?

– Разляжется на грязном полу и будет орать. Он и в прошлый раз часа два так орал, не давал работать. Башка от него трещит, хоть помирай.

Парень выглядел растерянным. Хису покачал головой:

– Ах ты, вот уж Манбон, зараза холерная. Мясником-то он был поспокойней. А как взялся за ум, столько с ним хлопот! Стало быть, так, Последыш, возьми немного из того, что заготовили для лавки Кима, и дай Манбону, пусть продержится до четверга. Тогда поступит хороший товар…

– Ладно.

Паренек вздохнул с облегчением и ушел, закрыв за собой дверь. Хису все улыбался – должно быть, представлял Манбона. Налил себе сочжу, выпил, затем взял нож, отрезал от печени ломтик, обмакнул в масло с солью и положил в рот.

– Вот какими мы становимся с возрастом… Если с ножом кто заявится, еще справишься с таким, а вот с плаксой что делать, ума не приложу, как такому отказать. Слезы-то будут поострее ножа.

Отрезав от печени еще один ломтик, Хису обмакнул его в масло с солью и протянул Рэсэну. Тот, поколебавшись, взял угощение и положил в рот.

– Вкусно? – спросил Хису.

– Вкусно. Хотя выглядит… не очень приятно…

Хису с довольным видом смотрел, как Рэсэн жует печенку. Затем налил в чашечку сочжу и передал Рэсэну.

– Жизнь, она ведь тоже такая. Что особенного в ней? Такая же вонь, так же все в ней перемешано – мразь, грязь… Так и живешь. Но поешь по-настоящему, всласть, и, кажется, можно и еще пожить. Порой она вкусная, эта жизнь. Ну как? В такие моменты оглянешься – а и жить-то хорошо. Ты заглядывай ко мне иногда, на стопочку сочжу.

– Я пришел с обнаженным ножом, – высокопарно произнес Рэсэн.

– И что с того? Вот уж проблема. Нож-то можно сунуть обратно в карман, и делу конец.

– Сначала Инструктор, затем Чу… Теперь Чонан. Не знаю зачем, но Парикмахер пролез в мою жизнь. – Рэсэн неожиданно для себя улыбнулся. – Когда он убил второго, я думал, что стерплю, как-нибудь проживу, но тут он третьего… В общем, вот так. А вскоре, похоже, и мой черед придет. Вы, наверное, слышали, что в последнее время мои дела идут не особо? Так или иначе, не судьба мне долго жить.

Рэсэн опустошил стопку. Хису отрезал еще печенки для Рэсэна. Тот положил мясо в рот, взял бутылку и налил Хису.

– Чем расплатишься?

– Как вы смотрите, если просто деньгами? В Пхучжу, я знаю, все можно купить, были бы деньги.

– Заплатишь одной бумажкой, по средней цене, – сказал старик.

Рэсэн сунул руку в карман, достал бумажник. Хису отмахнулся.

– Деньги потом. Если вернешься живой.

– Если умру, деньги пропадут, – покачал головой Рэсэн.

– Значит, буду считать твоими дорожными расходами на тот свет. Жизнь кажется не такой тяжкой, если жить с капелькой великодушия.

Хису улыбнулся, но глаза его смотрели на Рэсэна жалостливо. Отсалютовав стопкой, выпил. Затем достал лист бумаги, ручку, написал, где найти Парикмахера, показал написанное Рэсэну. Тот кивнул. Хису поджег записку и положил в пепельницу. Как только бумага превратилась в пепел, Рэсэн встал. Почтительно поклонился и вышел из лавки.

Когда он на такси подъехал к магазину, Мито там не было. Через окно он увидел за прилавком незнакомую молодую женщину лет двадцати пяти. Рэсэн вошел.

– Добро пожаловать, – сказала женщина.

Рэсэн огляделся. Очевидно, Мито сегодня не вышла на работу. Рэсэн достал из холодильника кофе в банке; пройдя вдоль полок, взял два батончика “Хот брик”.

– А что, та девушка, что прежде здесь работала, уволилась?

– Мито? Да, уволилась несколько дней назад, – безразлично ответила женщина, сканируя штрих-коды на кофе и батончиках.

– Понятно, – кивнул Рэсэн.

Он устроился за столиком под зонтом перед магазином, открыл банку и сделал глоток. Закурил. Ноябрьское небо было чистым. Через несколько часов он, возможно, умрет от ножа Парикмахера, но, странное дело, ни волнения, ни страха Рэсэн не чувствовал. В такое спокойное утро хорошо прогуляться. Рэсэн вынул из кармана батончик “Хот брик”, разорвал упаковку и принялся жевать. Вдруг поразила нелепая мысль: друг его умер, а сладкое по-прежнему осталось сладким.

Жуя батончик, он пробормотал:

– Парикмахер, Хан, Мито.

На жестком диске, украденном у Мито, хранились только файлы с информацией о техническом оборудовании. Лифты, сенсоры, камеры слежения, дисплеи, освещение… Такое впечатление, будто он похитил данные из рабочего компьютера доктора технических наук или инженера. Однако через какое-то время среди сотен папок с файлами обнаружилась одна – замаскированная и явно связанная с планом убийства. В папке находились снимки инженера пятидесяти пяти лет, предположительно покончившего с собой в лифте. Этот лысый человек, очевидно, был одним из трех планировщиков Хана, убитых Мито.

Вот мужчина нажимает кнопку вызова. Читает газету в ожидании лифта. Вид у него обыденный. Ясно, что чтение газеты в лифте – традиция. Что он слишком занятой человек. Кабинка поднимается на семнадцатый этаж, где живет мужчина. Однако лифт вовсе не поднимается, это на дисплее мелькают цифры, номера этажей. “Дзинь” – двери лифта открываются. Включается свет. Мужчина, не отрывая глаз от газеты, шагает вперед, в пустоту. Изображение расплывается и исчезает.

План был прост. Набрав в интернете в поисковой строке “лифт, несчастный случай”, Рэсэн узнал о происшествии с человеком, который около месяца назад упал в шахту лифта из-за неисправности сенсора. В газетной заметке говорилось, что компания, ведавшая обслуживанием, уверяла, что оборудование было совершенно исправное. В службе эксплуатации дома разъяснили, что во время очередного техосмотра никаких неисправностей не выявили – ни в лифтовой системе, ни в системе видеонаблюдения. Один из членов семьи погибшего причитал: “Так что же это такое? Ни с того ни с сего не стало человека, а вы говорите, нет неисправностей?”

Рэсэн сунул в рот остаток батончика и поднялся. Дойдя до перекрестка, остановился и задумался, куда повернуть – к дому, где жила Мито, или к лавке Мисы. После некоторого размышления медленным шагом направился к лавке.

Отворив дверь, он с облегчением увидел, что Мисы нет. В углу лавки в кресле-качалке сидела Мито. Она вязала. Сидела и вязала с таким видом, будто ничего такого особенного в ее жизни не произошло. Этакая крестьянка, отдыхающая вечером после трудового дня. Мито посмотрела на Рэсэна, набрала еще несколько петель, встала. Подошла к Рэсэну и приложила к нему почти готовый свитер синего цвета.

– Ой, точно по размеру. Для тебя вяжу.

С довольным видом Мито вернулась в кресло-качалку и снова склонилась над вязанием. Рэсэн хмыкнул, подтащил стул, сел рядом.

– Слышала, что убили Чонана, – сказала Мито, не поднимая головы.

Рэсэн поморщился.

– Благодаря тебе.

– Поэтому ты пришел убить гадину Мито? – спросила она, продолжая вязать.

Рэсэн взял клубок ниток, лежавший на столе, и принялся катать его по ладони.

– Еще не решил. Не могу решить, в каком порядке убить – тебя, Хана, Парикмахера или Парикмахера, Хана, тебя.

– Если пока не знаешь, убей меня последней. У меня много дел. Надо довязать до зимы свитер. Надо подготовить безопасное место для Мисы, убрать мусор вроде Хана с Енотом. А еще…

Мисо говорила, продолжая вязать.

– Ты сейчас шутишь, – сухо произнес Рэсэн.

Мито оторвала глаза от рукоделия и взглянула на Рэсэна:

– Не волнуйся. Когда покончу с делами, даже если ты не убьешь меня, я сама как-нибудь сподоблюсь помереть.

– Разделаешься с делами и покончишь с собой?

– Угу.

Рэсэн озадаченно смотрел на Мито. Лицо у нее было простодушное, наивное, точно речь шла о пустяках.

– Стало быть, вот ты какая до безрассудства смелая! Ты с самого начала думала о том, чтобы потом сдохнуть?

Мито усмехнулась и вновь принялась за вязание. В ее движениях – точных, размеренных – чувствовалась решимость. Рэсэн снова заговорил:

– Раз ты такая башковитая, то почему бы тебе не придумать какой-нибудь обалденный план? Замочила бы всех планировщиков, а заодно всех киллеров, а после, очистив мир от скверны, скрылась вместе с Мисой и своей косоглазой за горизонтом – вот был бы хэппи-энд.

– Я бы тоже этого хотела, но, понимаешь, эта Мито незаметно для себя сама стала чудовищем.

Мито с грустным видом сунула свитер со спицами в корзинку и отодвинула ее в сторону. Затем, сцепив пальцы, подняла руки, потянулась.

– Знаешь, есть такой рассказ. Грустный. О том, как герой отправился убить чудовище и сам стал чудовищем. Так вот, этот дурацкий герой – я. И ничего тут не поделаешь. Когда все будет позади, это чудовище, вызывающее жалость и ужас, эта искренняя Мито должна будет уйти, приведя все дела в порядок. Ну конечно, если тебя это не устраивает, можешь сам прикончить меня.

– Ты радуешься, когда люди умирают, как ты распланировала?

– Нет, вовсе нет, – сквозь силу улыбнулась Мито. – Тебе же стало больно, когда умер Чонан? Нам тоже больно. И раньше было очень больно, и сейчас очень больно. Всем, кого мы, я и ты, убили, и всем, кто остался, – всем больно.

Мито не отвела глаза, открыто встретила его взгляд. Рэсэн отвернулся. На носке туфли виднелось засохшее пятнышко крови. Должно быть, запачкался в лавке Хису. Рэсэн встал.

– Порядок такой: Парикмахер, Хан, ты. Можешь вязать, пока очередь не дошла до тебя.

– Пойдешь к Парикмахеру – умрешь, – сказала Мито.

– Видать, плохой я киллер. Никто не хочет ставить на меня, – с улыбкой ответил Рэсэн.

– Погоди немного. Есть план. Я прикончу всех, как ты того хочешь, – и Парикмахера, и Хана, и эту Мито.

Рэсэн фыркнул.

– Разве я не говорил тебе уже? Я под твоей юбкой прятаться не стану. По другому делу, может, и залез бы тебе под юбку. Но вообще-то такие тощие злые бабы не в моем вкусе.

Рэсэн достал из кармана батончик “Хот брик”, положил на стол:

– А это… подарок.

Мито недоуменно посмотрела на него. Рэсэн улыбнулся ей и медленно двинулся к двери.

Когда он выходил, Мито пронзительно закричала:

– Придурок! Пойдешь к Парикмахеру – наверняка умрешь!

Парикмахер и его жена

В вас есть изысканность. Вы явно из тех, кто умеет красиво жить, ценит стиль, – сказал Парикмахер, орудуя ножницами.

Металлическое пощелкивание умиротворяло – щелк, щелк. Парикмахерская была старой, все выложено белой кафельной плиткой. В такой же он стригся в детстве. Лет в одиннадцать-двенадцать, отправляясь выполнять очередное поручение Старого Енота, он шагал мимо парикмахерской, видел, как оттуда, поглаживая головы, непривычно коротко остриженные под машинку, выходят мальчики примерно его возраста. Когда его сверстники сидели на уроках, он заходил в пустую парикмахерскую и без какой-либо на то причины просил остричь его под машинку.

Эта парикмахерская, казалось, сошла со старой черно-белой фотокарточки.

– Если у кого и есть изысканность, так это у вас, – сказал Рэсэн.

– Ай, возможно ли такое? Какая изысканность у такого, как я? Мы живем своим ремеслом – щелкаем ножницами, лишь бы протянуть еще один денек. Но вам точно суждено стать большим человеком. Я стригу людей уже тридцать лет и вот смотрю на ваш затылок, и прямо такое чувство, что вот он – большой человек.

– Неужели?

Рэсэн, словно в сомнении, наклонил голову.

– Конечно! Вы уж поверьте мне. У вас большое будущее, – улыбнулся Парикмахер.

Простое лицо. Дружелюбный, как приятный сосед, каких можно встретить в каждом доме. Ростом около ста семидесяти. Сухощавый. Мышц, если не считать тех, что нужны для стрижки, не видать особо. Как он смог при такой комплекции прикончить Инструктора и Чу, этих первоклассных киллеров? Хоть думай, что не в ту парикмахерскую зашел.

Парикмахер прижал средние пальцы к ушам Рэсэна, осмотрел в зеркале его лицо справа и слева. Затем снова взял ножницы, подровнял правый висок.

– У вас высокий лоб. Если слишком много убрать спереди, будет нехорошо.

– Тогда уберите сколько надо.

– Сколько надо, – повторил Парикмахер. – Собираетесь куда? Что-нибудь приятное? Не смотрины, случаем?

Рэсэн усмехнулся:

– Нет, не особо приятное. Пожалуй, трудное.

Парикмахер кивнул понимающе, зачесал волосы на лоб и, поочередно захватывая пряди указательным и средним пальцами, слегка укоротил. Затем снова расчесал, посмотрел, ровно ли, и остался доволен.

– Ну как? Хорошо?

Рэсэн взглянул в зеркало.

– Вы маэстро.

– Ох, скажете тоже. Но спасибо.

На лице Парикмахера появилась довольная улыбка. Он смахнул кистью волосы со лба Рэсэна и накидки, отряхнулся сам. Выдавил пену на шею клиента и слегка подбрил затылок.

– Готово.

Аккуратно сняв с Рэсэна накидку, Парикмахер подвел его к раковине. Вставил в пластиковое ведро шланг от душа и открыл кран с горячей водой. Когда воды набралось с полведра, разбавил несколькими ковшиками холодной воды из большого кувшина. При этом он трогал воду пальцем, проверяя температуру, – окунув палец в воду, наливал холодную, затем повторял. Он проделал эту процедуру несколько раз. Когда температура воды показалась ему подходящей, протянул Рэсэну пластиковый ковшик:

– Из смесителя, бывает, начинает литься горячая вода, и клиенты пугаются. Пусть вам это может показаться неудобным, но я советую воспользоваться ковшиком.

Кивнув, Рэсэн набрал в ковшик воды и вылил себе на голову. Благодаря усердию Парикмахера температура воды была что надо. Короткие волоски в белой раковине казались черточками, отмечающими интересные места в книге. Пока Рэсэн намыливал голову, Парикмахер положил рядом с раковиной два сухих полотенца и принялся сметать в кучку на полу отстриженные волосы, напевая что-то себе под нос.

Зачерпнув ковшиком холодной воды, Рэсэн сполоснул лицо и вытер голову полотенцем. В шкафчике рядом с зеркалом грудой лежали нераспечатанные письма. Делая вид, что вытирается, Рэсэн незаметно взял один из конвертов. Это было извещение из больницы с требованием оплатить счета.

– В последнее время такие парикмахерские увидеть трудно. А у вас, похоже, дела идут? – спросил Рэсэн, удаляя полотенцем влагу из ушей.

– Да какое там идут… Сейчас же, сами знаете, вся молодежь предпочитает модные салоны со стилистами. Кто пойдет к такому замшелому старику, как я? Но тут, на окраине города, расположена воинская часть, так что у меня стригутся в основном сержанты да офицеры. Ну и местные старики, конечно. Приходят в чанги сыграть, а заодно и побриться. В общем, кое-как выживаем.

Парикмахер вытряхнул мусор в синее ведро. Рэсэн сел в кресло. Парикмахер взял фен и высушил ему волосы.

– Бриться будете?

Рэсэн погляделся в зеркало и потер подбородок. На полке точно, в ряд, намекая на характер хозяина, лежали три бритвы.

– Я побрился утром, – сказал Рэсэн.

Парикмахер кивнул и протянул Рэсэну расческу. Рэсэн причесался и еще раз взглянул в зеркало. Четкая работа. Парикмахер не соврал про тридцать лет.

– Откуда вы родом? – спросил Рэсэн.

– Здешний. Здесь и в армии отслужил, – сказал Парикмахер.

– А что, разве здесь не разведывательное подразделение располагалось? Где тренировали спецназ для операций на Севере? – сказал Рэсэн, поправляя волосы.

Руки Парикмахера, занятые складыванием накидки, на миг замерли.

– А, это давняя история. Но я-то простая пехота, откуда мне знать.

– Наверное, скучно здесь.

Рэсэн выдавил в ладонь крем, похлопал по лицу. От крема пахло так же, как от лица Парикмахера.

– Скучновато, но терпимо. Раз в месяц ездим с женой в провинцию Канвондо, в дом престарелых в горах. Подстригаем стариков. Это и развлечение для нас.

– А побочной работы на стороне нет?

– Имеете в виду что-нибудь вроде водительских услуг?

– Нет, другое. Какой-нибудь контрактный бизнес, убийства, например.

Лицо Парикмахера вмиг окаменело.

– Да вы, молодой человек, шутить изволите. Как такому старому и слабому человеку, как я, заниматься подобными ужасными делами? Такое разве что в кино можно увидеть.

– А вы бодрый, ни капельки жира. – Рэсэн оглядел Парикмахера с ног до головы.

– Да откуда жир, я весь усох.

– Неужели?

– А как иначе.

– Сколько за стрижку?

– Семь тысяч вон.

– Дешево!

– Так ведь деревня.

Рэсэн подошел к вешалке, сунул руку в карман кожаной куртки, нащупал “Хенкель” Чу. Пальцы сжали рукоять, и нож вдруг показался необычайно тяжелым. Парикмахер, побросав мокрые полотенца в корзину с бельем для стирки, напустил в раковину воды и мыл руки.

– Ты нож не доставай. Если достанешь, считай, мертвец, – сказал он, все так же стоя к Рэсэну спиной и продолжая намыливать руки.

Рэсэн нож доставать не стал, вместо этого снял с вешалки куртку и надел. Парикмахер взял сухое полотенце и вытер руки. Рэсэн некоторое время стоял, глядя на него, затем подошел к входной двери и запер. Медленно вынул из ножен “Хенкель”. Рукоятка по-прежнему была обмотана носовым платком Чу. Парикмахер положил полотенце на кресло и, глядя на Рэсэна, качнул головой.

– Кажется, я имел дело с хозяином этого ножа. Как тебя звать-то?

– Рэсэн.

– А, так ты из Библиотеки, – ровным безжизненным голосом сказал Парикмахер, уставившись в невидимую точку.

Положил левую руку на подголовник кресла и перевел взгляд на Рэсэна. Страха на его лице не было.

– Я что, попал в список Библиотеки?

– Нет. Дело не в списке. Это… личное.

– А, личное…

Парикмахер молчал. Взгляд его как-то расфокусировался – должно быть, перебирал в памяти прошлые дела. Иногда он кивал словно самому себе, и по лицу проскальзывала тень грусти. Рэсэн взглядом измерил расстояние между ними. Метра четыре. Два быстрых шага и прыжок, как раз достанет до горла. Мерно тикали висевшие на стене маятниковые часы. Молчание затягивалось. Тяжесть “Хенкеля”, который Рэсэн держал на уровне пояса, стала ощутимой, он опустил руку. Парикмахер, оторвав взгляд от невидимой точки, посмотрел на Рэсэна:

– Это из-за того парня, который умер несколько дней назад?

– Может быть. А может, и нет.

Рэсэн отвел взгляд от Парикмахера и заметил, что из обмотки рукоятки торчит нитка. Рэсэн оторвал ее и подбросил в воздух. Парикмахер внимательно следил за тем, как Рэсэн поглаживает платок.

– Если честно, я и сам не понимаю, почему все так получается. – И Рэсэн улыбнулся.

– Тогда, выходит, можно повернуть назад, – серьезно ответил Парикмахер.

Рэсэн усмехнулся:

– Даже и не знаю. Вы думаете, можно дойти до этой точки и повернуть назад?

– Чтобы вернуть нож в ножны, требуется больше мужества, чем чтобы вынуть его.

– Извините. Я трус.

Парикмахер поднял руку, лежавшую на подголовнике кресла, хотел что-то сказать, но передумал. Затем глубоко выдохнул в сторону. Бессильно опущенные плечи делали его старым и маленьким, похожим на стариков, что в парках греются на солнце. На белом халате прилипшие волосы Рэсэна выглядели особенно черными.

– Я виноват перед хозяином ножа. И виноват перед тем парнем, который умер на днях. Но, сам знаешь, иначе поступить было нельзя. Мы с тобой убийцы, и ты должен понимать, о чем я говорю.

– Я понимаю, о чем вы говорите.

– Если меня нет в твоем списке и тебя нет в моем, то у нас нет причины сражаться. Потому как мы с тобой не из тех, кто привычен такое устраивать. Мы с тобой всего лишь наемники.

– Да, мы с вами всего лишь наемники.

– Ну так спрячешь нож и повернешь назад?

Парикмахер пристально смотрел в лицо Рэсэна.

– Нет.

– Почему же?

– Потому что скучно. Все надоело, все скука. Скука сочится изнутри ножа, скука снаружи него, и постепенно скука проникает в нас. Мы с вами наемные убийцы, и вы должны понимать, о чем я говорю.

На лице Парикмахера выразилось глубокое сожаление. Он взглянул на бритвы, лежащие на полке, три свеженаточенных ждали своего часа на полотенце. Но Инструктора и Чу он зарезал другим оружием.

– Подождешь? – спросил Парикмахер.

Рэсэн кивнул. Парикмахер снял халат, повесил на плечики, пристроил на крючок на стене и вошел в жилую часть дома. Рэсэн переложил “Хенкель” в левую руку и вытер о джинсы взмокшую правую. Взгляд на линолеум с рисунком в шашечку, и у него слегка закружилась голова: немного погодя этот пол будет заляпан чьей-то кровью. Настенные часы перестали тикать и пробили – три часа пополудни. В этот момент дверь отворилась и вошел Парикмахер. Он открыл черную сумку, положил ее на полку, с безучастным видом заглянул внутрь и вынул нож. Это был нож “Бешеный пес”. Этой маркой пользовался Инструктор. Им можно и колоть, и резать. Когда Рэсэн был в обучении у Инструктора, тот научил его управляться с таким ножом. “Бешеных псов” любили наемники, пришедшие в киллерский бизнес из спецназа. Простой дизайн, выдающиеся характеристики, эргономичная рукоять, которая сразу ложится в ладонь даже в темноте… Острые, прочные, но очень дорогие ножи. К тому же в последнее время их трудно достать.

– Хороший нож, – сказал Рэсэн.

– Да уж, получше твоего кухонного.

Парикмахер смотрел на Рэсэна в зеркале. Лицо его было печально. Взглянув сначала на отражение Рэсэна, потом на свое, Парикмахер с сожалением вздохнул, закрыл сумку, прошел на середину парикмахерской и встал перед Рэсэном. Повел подбородком в сторону настенных часов:

– Повезло, что жены нет дома. Она до сих пор думает, что я самый обычный парикмахер.

– Вот и хорошо. Хорошо, что прожила в неведении.

– Говоришь, хорошо?

– Так ведь лучше жить, не зная, чем жить, притворяясь, что не знаешь. Особенно хорошо не знать о таких, как мы.

– И то верно. Лучше жить, не зная ничего о таких, как мы. – Склонив голову, Парикмахер повторил слова Рэсэна. И замолчал.

Говорить было больше не о чем. Рэсэн опустил нож клинком вниз и встал в стойку. Парикмахер не шевелился. Стоял расслабленный, заложив руку с ножом за спину. Рэсэн измерил взглядом расстояние между собой и противником. Два метра? Метр восемьдесят? Сделать шаг и атаковать, острие достанет до горла или груди. Парикмахер по-прежнему не двигался. Плечи, шея, руки расслаблены. Он словно приглашал Рэсэна действовать. Мол, посмотри, у меня и сил-то нет. Отвлекающая уловка. Рэсэн, переступив, сменил стойку, перехватил нож клинком вверх. И медленно подался вперед. Он был так близко к Парикмахеру, что нож, казалось, вот-вот коснется горла. Однако Парикмахер по-прежнему стоял неподвижно, как будто ему было все равно. Тиканье старых часов оглушало. Парикмахер моргнул. В этот момент Рэсэн сделал выпад, целясь в горло. Парикмахер, легко поведя плечом, ушел от удара и, выбросив из-за спины нож, полоснул по руке Рэсэна. Затем стремительно нырнул влево и нанес режущий удар в бок. Прежде чем Рэсэн успел развернуться и встать лицом к противнику, тот полоснул его по бедру, перехватил нож и ткнул Рэсэна под мышку.

Рэсэн замахнулся. Парикмахер, легко переступая, сделал три шага назад. Расстояние между ними увеличилось до двух с половиной метров. Взмахнув ножом, Парикмахер стряхнул с лезвия кровь и занял свою первоначальную стойку – рука с ножом за спиной, тело расслаблено. Казалось, он даже не запыхался.

На линолеум в шашечку капала кровь. Стекая по руке, по тыльной стороне кисти, кровь пропитывала носовой платок Чу. Теплая. Рэсэн медленно опустил взгляд, осматривая себя. Кровь из бока, из подмышечной впадины, пачкая рубашку, струилась к ремню. Рэсэн сунул левую руку под куртку и ощупал рану. Вопреки опасениям, она была неглубокой. Если бы не куртка, лезвие проникло бы глубже.

Парикмахер продолжал держать нож за спиной. Открыв все важные точки на теле и словно предлагая нападать, он одним своим спокойствием демонстрировал превосходство. Ловушка. Если атаковать, тут же наткнешься на нож. Истинный центр в другом месте. Однако ножа не видно, поэтому не предугадать, откуда он вылетит. Парикмахер пустит его в ход, лишь когда Рэсэн пойдет в атаку. Ни выражение лица, ни взгляд, ни поза, ни положение ног ровным счетом ничего не сообщали. Даже понять, какая нога опорная, Рэсэн не мог. Внезапно он подумал, что не победит в этом бою, что, скорее всего, здесь он и умрет.

Рэсэн перехватил нож в левую руку. Парикмахер кивнул. Выставив нож в направлении горла противника, Рэсэн сделал шаг, но Парикмахер не шевельнулся. Рэсэн сделал еще один шаг – ни единого движения. Взгляд точно призывал: ну же, давай, атакуй. Левая нога Рэсэна двинулась вперед, а левая рука одновременно атаковала, целясь в горло Парикмахера. Тот выбросил из-за спины нож и нанес режущий удар в левое предплечье. И в этот момент пальцами правой руки, прятавшимися за локтем левой, Рэсэн нанес сильный удар прямо в горло противника. Парикмахер попятился. Рэсэн перехватил нож в правую руку и бросился вперед, всем своим видом показывая, что нанесет удар в лицо. Парикмахер, ловко отклонившись назад, избежал удара. Однако целью Рэсэна было вовсе не лицо, а бедро. “Хенкель” вонзился Парикмахеру во внутреннюю поверхность левого бедра. Рэсэн выдернул нож и нанес колющий удар в живот. Парикмахер, пятясь, отбил ладонью нож и ударил Рэсэна в бок. Нож глубоко вошел в тело. У Рэсэна подломились колени, он упал. Парикмахер, отступив, перевел дух. У Рэсэна закружилась голова. Он воткнул нож в пол и постарался удержать равновесие, опираясь на него. Парикмахер, не предпринимая никаких действий, смотрел на склоненного перед ним Рэсэна.

– Обманное движение левой, быстро учишься. Ты лучше хозяина ножа, – сказал Парикмахер, стряхивая кровь с ладони.

С кончика “Бешеного пса” падали капли. Рана на бедре Парикмахера обильно сочилась, кровь пачкала штаны. Рэсэн подумал, что на этом все и закончится. До сердца Парикмахера не достать. Он поднялся, опираясь на воткнутый в пол “Хенкель”. Парикмахер покачал головой. Рэсэн снова изготовился атаковать. В правой руке, сжимавшей нож, почти не осталось сил.

– При такой операции, как эта, есть и хороший момент: не нужно дезинфицировать нож, – сказал Парикмахер.

– Классная шутка, – слабо улыбнулся Рэсэн.

– Наверное, уже не сможем остановиться, да?

– Мы близки к финалу.

Рэсэн, не целясь, нанес колющий удар. Парикмахер левой рукой перехватил правую руку Рэсэна с ножом, вывернул и вонзил “Бешеного пса” Рэсэну в правый бок, ближе к пояснице. Рэсэн снова упал на колени. Парикмахер тоже опустился на колени напротив него, вытащил нож. Приложил руку к груди Рэсэна. Опустил голову, уставившись в пол, и некоторое время сидел в такой позе, переводя дух.

– Извини старика. Совсем стыд потерял, – сказал Парикмахер.

Рэсэн пошатнулся и уткнулся головой Парикмахеру в плечо. Тот пальцем нащупал место между ребер, удобное для последнего удара. Приставил нож напротив сердца.

В этот миг нож обхватила белая мягкая ладонь. Лезвие прорезало белоснежную кожу. Заструилась кровь. Парикмахер замер, не поворачивая головы.

– Супруг, остановитесь на этом. Этого и наша дочь не пожелает.

Рэсэн отодвинулся от плеча Парикмахера и поднял голову. Женщина лет пятидесяти плакала, прижавшись лицом к спине Парикмахера. Плакала тихо, спокойно.

– Только после того как уйдет наша дочь, мы можем отправиться за ней, – сказала она.

Сжимавшая рукоятку ножа рука Парикмахера затряслась. У Рэсэна закружилась голова, сказывалась потеря крови. Он снова уткнулся в плечо Парикмахера. Белая холеная женская рука, так и сжимавшая лезвие, истекала красным. Женщина плакала, тихо. Ее плач был холоден. Так бывает холоден зимний ветер, проникающий в дом сквозь щели, заклеенные бумагой. Теряя сознание, Рэсэн навалился на Парикмахера.

Дверь слева

Откуда-то донесся смех.

Смех, навеявший воспоминание о цветах в мае. Он был подобен шелесту крыльев маленьких птичек, летящих низко и быстро, жужжанию пчел, прилежно о чем-то толкующих над цветами. Его переливы, то и дело прерывающие воркование, доносились как легчайшие взрывы петард. Интересно, что их так веселит? Рэсэн слушал смех и, не зная, над чем смеются, тоже смеялся во сне.

Где он? Рядом журчит вода. Значит, поблизости речка? Вряд ли. Откуда речка? Просто звук текущей воды. Звук, которому нет причины. Став киллером, он порой во сне слышал журчание воды. И всякий раз думал, что это голос смерти. Вот и сейчас он лежит и слышит, как течет вода, лежит, не в состоянии шевельнуть ни одной частью тела, лежит на холодной гальке и глядит в небо, и его омывает время, имя которому вечность. Смерть совсем рядом, подумал он. И снова погрузился в беспамятство.

Рэсэн медленно вошел в лес, окутанный низко стелющимся туманом. Его шаги по туману задумчивы и неспешны, подобны медленной поступи вола с мальчиком на спине. Отяжелевшие от росы листья лизали лицо. Меж деревьев стоял мусорный контейнер, за деревьями – монастырская стена. Контейнер, в котором он родился. Он заглянул в него и покачал головой. Бак был до краев заполнен цветами, мелкими гвоздиками. “Хорошая у меня колыбель, да?” – рассмеялся он и запрокинул голову, чтобы посмотреть в небо. Следом засмеялись и листья столетнего гинкго. Он смотрел на крону гинкго, раскидавшего мощные ветви во все стороны. Поднялся ветер, и листья зашелестели, склонились в одну сторону. “С чего это они так развеселились?” – подумал он и, приставив ладонь рупором к губам, прокричал: “С чего вы так развеселились? Давайте посмеемся вместе!” Но листья смеялись, не обращая на него внимания. Их шелест напомнил ему, как смеялись работницы на том заводике. Их смех оживлял заводской проулок в обеденный перерыв. По тропинке, меж деревьев, ветви которых сплелись в туннель, шли четыре девушки и смеялись.

“Ой, не могу, ой, сейчас умру от смеха! Ой, смехота!” – вскрикивала симпатичная круглолицая, держась за живот и кренясь на сторону – так ей было смешно.

Он преградил им путь.

“Что вы делаете в лесу, ведь перерыв на обед вот-вот закончится, а?” – спросил он строго, а на душе у него было радостно.

Девушки дружно уставились на него, склонили головы.

“А кто вы такой?”

“Не знаете, кто я? Я же работал хромировщиком в третьей бригаде. Раскатывал на велосипеде с розовой корзиной”.

Работницы закачали головами – не знаем, мол. Девушки хотели обойти его и двинуться себе дальше. Но он снова встал у них на пути. Они сжались от страха.

“Дайте пройти”, – выступила вперед круглолицая.

Он захохотал. Ткнул в ее сторону пальцем:

“А тебя я знаю. Хорошо знаю”.

“Откуда, скажите на милость, вы меня знаете?” – округлила она глаза.

“У тебя на левой ягодице родинка, верно? На зайчика похожа. И две родинки на правой груди, рядом с соском. Побольше и поменьше. Как Луна и Земля. А еще… Ты не любишь мужчин, которые, раз надев белье, выбрасывают его потом. Так? По-твоему, это транжирство. Потому сама носишь трусы, стиранные неведомо сколько сотен раз. Ты стираешь их, пока они не изорвутся совсем, стираешь, сидя на корточках в ванной, и мурлычешь себе под нос. А еще… когда ты сердишься, у тебя первыми краснеют уши. Так?”

У девушки и впрямь покраснели уши.

“Ха-ха-ха, посмотри на себя. У тебя и сейчас уши покраснели!” – воскликнул он.

Она что есть силы хлестнула его по щеке. Он смотрел на нее, чуть не плача. Все еще полыхая гневом, девушка вознамерилась еще раз ударить его. Он закрыл лицо ладонями.

“Ты что, и вправду не знаешь меня? Не помнишь меня?” – плачущим голосом спросил он.

“Не знаю. Говорю же – не знаю. Вы странный. Очень странный”, – холодно ответила девушка.

И, обогнув его, четыре девушки двинулись дальше по живописной лесной тропинке. До него доносилось их воркование.

“Что это он? Может, сумасшедший?”

“Ты такая смелая, а я чуть не умерла от страха”.

“И не говори, на дурного человека не похож, но выглядит так, словно у него не все дома, да?”

Тропинка все вилась и вилась, а девушки все болтали и болтали. И снова пузырями вверх взмыли всплески смеха.

“Почему она не помнит меня?” – Он в растерянности смотрел им вслед.

Опять послышался звук текущей воды. Журчание чистой, прохладной воды, лавирующей меж валунами.

“Я умер?” – спросил он.

“Конечно, ты умер. И умер ты давно, очень давно”, – ответило дерево гинкго, шелестя листьями.

И, словно в подтверждение, вековые деревья закачали верхушками крон.

Первое, что увидел Рэсэн, открыв глаза, была тоненькая белокурая Барби. Она стояла на его груди. Куклу держала Миса и тыкала ею в грудь Рэсэна. Чуть левее устроился Винни-Пух, а дальше, откуда-то с живота, бесстрастно таращился далматин. Миса взяла далматина и потрясла им:

– Скучно. Скучно мне. Ой как скучно.

Крутя хвостом, далматин поскакал по животу Рэсэна. Миса подхватила Барби.

– А он вполне мускулистый, да? – спросила Барби.

– Ты опять за свое! Помешалась на мускулах, – возмутился голозадый Винни-Пух. – Я вот на пригорке стою. Разве у пригорка бывают мускулы?

– Эй, ты, пузан, заткнись. Лучше трусы бы надел, – сказала Барби.

Семеня, Барби спустилась с груди Рэсэна на живот. От ее дробных шажков раны на животе заныли.

– Миса, мне больно, – тихо сказал Рэсэн.

Миса удивленно посмотрела на Рэсэна. Затем улыбнулась и крикнула, обернувшись к гостиной:

– Сестра, Рэсэн очнулся!

В комнату вбежали Мито и косоглазая и склонились над Рэсэном – низко, будто в колодец заглядывали. Мито приблизила палец к глазам Рэсэна и медленно повела справа налево, затем слева направо. Рэсэн, не обращая внимания на палец, раздраженно смотрел на Мито. Она продолжала сверлить его взглядом, но наконец рассмеялась:

– Ну привет, Франкенштейн.

Рэсэн повертел головой, осматриваясь. Он находился в деревянном доме. За окном – хурма, сбросившая листья, дальше виднеется гора.

– Где я?

– В доме, где я родилась. Сюда нашу наивную маму обманом завлек отец – мол, надо помидоры собрать, привез и поимел тут. Благодаря чему я и появилась на свет, – сказала Мито.

– Сестра! – возмущенно вскрикнула Миса.

– Ой, извини. Наша Миса – плод любви, мама и папа тогда уже любили друг друга. Но я родилась именно потому, что папа трахнул маму, уверяю тебя. Когда мама злилась на папу, она говорила: “В тот день этот человек трахнул меня. Навалился сзади, когда я собирала помидоры. Поэтому и судьба у меня такая. И у Мито судьба будет такая же”, а папа всякий раз краснел и не знал, куда деваться. – И Мито расхохоталась, словно история ей и в самом деле представлялась смешной.

Косоглазая и Миса обескураженно смотрели на Мито. Вдоволь насмеявшись, она примолкла.

– Сколько времени я в таком состоянии? – спросил Рэсэн.

Миса растопырила пятерню. Рэсэн помрачнел.

– Проголодался? – спросила Миса.

Проголодался ли он? Тело вроде принадлежит ему, однако никаких ощущений нет. Рэсэн качнул головой:

– Не знаю.

– Наверное, проголодался. Ведь пять дней не ел.

– Да с чего бы? Сколько в него влили дорогущей глюкозы! – насмешливо проговорила косоглазая.

– Что ты, сестра, разве какую-то глюкозу сравнишь с рисом?

– Ладно, Миса, придется тебе сварить рисовую кашу, только пожиже.

Миса покатила коляску на кухню. Рэсэн приподнял голову и осмотрел себя. Руки, плечи и живот были плотно забинтованы.

– Твоих рук дело? – перевел он взгляд на Мито.

– Одного знакомого ветеринара. Ты потерял много крови. Чуть на тот свет не отправился.

Косоглазая теперь косилась на Рэсэна с другим выражением. Впрочем, поскольку их взгляды не пересекались, сказать определенно, смотрела она на Рэсэна или нет, было нельзя. Но очевидно, что жалела. Тихо, чтобы не слышала сестра, Мито проговорила саркастически:

– В следующий раз стреляй. Не заставляй других мучиться из-за себя. Сноровки нет, а туда же.

Должно быть, она действительно вымоталась, поскольку в голосе злость мешалась с усталостью.

– Из-за тебя Парикмахер теперь знает обо мне. И о Сумин. Из-за тебя мы все теперь в опасности. И план убить Хана полетел к черту. Но уж ладно. Потихоньку все разрулим. Потому как мыслить следует всегда позитивно.

Мито обернулась к косоглазой. Та улыбнулась.

Что же творится в головах этих удивительных женщин?

– Итак, ты вытащила меня из дома Парикмахера. Может, ты и мой нож… тоже забрала? – сконфуженно спросил Рэсэн.

Мито наградила его ледяным взглядом. “Почему я вдруг подумал о ноже Чу?” Собственный вопрос Рэсэну и самому показался странным.

– С Парикмахером я разберусь. Тебе предстоит другое дело, – решительно сказала Мито. И с этим ушла на кухню. За ней поспешила и косоглазая.

Из кухни доносились голоса трех женщин, смех. Каждая предлагала свой рецепт рисовой каши. Через некоторое время появилась Миса с тарелкой. Мито и косоглазая, очевидно собравшись на улицу, надели пальто. Когда косоглазая обувалась в прихожей, Мито подошла к Рэсэну и прошептала:

– Не бери в свою чугунную башку всякую чепуху. От этого один только вред. Ешь кашу и спи. Спи, пока не скажу, что дальше делать.

И Мито с косоглазой ушли. Миса, зачерпнув ложкой кашу, подула на нее и поднесла ко рту Рэсэна. Он рассеянно смотрел на рис, от которого поднимался густой пар, потом глянул на Мису. Она придвинула ложку ближе: ешь. Рэсэн позволил втолкнуть кашу себе в рот, проглотил. Горячая рисовая жижа, первая еда за пять дней, была восхитительна на вкус. Съев все до последней рисинки, Рэсэн заснул.

Как и велела Мито, он спал. Спал и видел сны, а проснувшись, съедал кашу, приготовленную Мисой, и снова засыпал. И хотя он только и делал, что спал, но, проснувшись, тут же впадал в дремотное состояние. Рэсэн заподозрил, что, может, ему подмешивают снотворное в кашу. Или снотворное в воде, или оно в ложке, или оно вон в той вазе с цветами, или в теплых солнечных лучах, падающих на кровать. Съев кашу, засыпал, приняв лекарство, засыпал, и даже во сне он засыпал.

По вечерам приходила Мито, меняла повязки, обрабатывала раны. И делала уколы. В те вечера, когда Мито не появлялась, этим занималась косоглазая.

– А ты чего влезла в эту историю? – спросил как-то Рэсэн, когда девушка бинтовала его.

Она не ответила.

– Это тебе не игры. Ты же можешь умереть.

Косоглазая с силой стянула бинт и завязала. Рана нещадно разнылась, да так, что Рэсэн застонал от боли.

– У всех есть мотивы, не только у тебя. Так что не ерепенься и не изображай тут крутого, – сказала косоглазая, сгребая грязные бинты.

Верно. У всех есть мотивы. У Старого Енота, у Чу, у Мохнатого, у Мито, у Парикмахера, даже у Хана. Этими мотивами они питают свой гнев, свою ненависть, из-за этих мотивов уничтожают друг друга. И каждый думает, что справедливость на его стороне, что травма дает ему право. Но дает ли? “Черт, что за чушь лезет в голову! Ты же тоже такой, как все эти черти”, – с насмешкой одернул себя Рэсэн.

Иногда, проснувшись, он обнаруживал, что Миса и изодранный Винни-Пух устроили из его живота площадку для игр. В точности как Лампа и Пюпитр, которые предпочитали спать так, чтобы касаться его бедра или спины.

– Разве ты не слишком взрослая для кукол? Почему бы тебе не увлечься чем-нибудь другим?

– А чем? – спросила Миса, поглаживая истерзанного медведя.

– Например, заведи кошку. С кошкой чувствуешь себя счастливее.

Миса покосилась на него, задумалась. Покачала головой:

– Нет, ни кошку, ни собаку я не хочу. Они умрут раньше, чем умру я. Не смогу по-настоящему подружиться с теми, кто умрет раньше меня. А Винни, если его время от времени штопать, проживет дольше меня. – Миса потрясла престарелым медведем.

– А почему ты ничего не спрашиваешь?

– А что спрашивать?

– Да что угодно.

– Так ведь если я что-то и знаю, особо ничего изменить не могу. Поэтому и делаю вид, будто ничего не знаю, – о том, что изменить не могу. А еще когда постоянно притворяешься, будто ничего не знаешь, то и на самом деле перестаешь знать. – Миса рассмеялась.

Все это время Винни-Пух тряс головой над животом Рэсэна.

– Ты читала рассказ писателя Комдори “Любопытный белый медведь”? – спросил Рэсэн.

– Это известный писатель?

– Абсолютно неизвестный. Это история о полярном медведе, которому стало любопытно, почему он полярный медведь.

– Интересно, почему это полярному медведю стало любопытно, почему он полярный медведь? – снова рассмеялась Миса.

– Я об этом и говорю. Это смешной рассказ об одном белом медведе, который спросил себя: “Почему я не просто медведь, а полярный медведь? Потому что я родился за полярным кругом?” Этому медведю очень не нравилось, что он стал полярным медведем только потому, что родился за полярным кругом. Ему не нравилось, что он просто так взял и уродился полярным медведем. Ведь он мог родиться гризли или бурым медведем. Вот он и мучился вопросом: “Почему я полярный медведь?”

– А он не был просто глупым медведем? – спросила Миса.

– Нет. Раз он задался таким вопросом, значит, обладал философским складом ума. Как бы то ни было, этот любопытный полярный медведь думает: чтобы узнать, какой я медведь на самом деле, я должен выйти за полярный круг. И вот, разложив перед собой карту, он рассматривает земли за пределами полярного круга и решает отправиться в Калифорнию.

– Медведь?

– Да, медведь.

Миса недоверчиво прищурилась:

– Но ведь нужна лодка, чтобы с полярного круга добраться до Калифорнии!

– Верно. И увы, у полярного медведя лодки не было. Поэтому он добыл где-то пилу и принялся пилить айсберг. А отпилив от айсберга льдину, уселся на нее и отправился в Калифорнию. Ветер и течение постепенно уносили льдину с полярным медведем в открытое море. Но чем больше медведь удалялся от полярного круга, тем быстрее таяла его льдина. Она все таяла и таяла, а земля не показывалась, никакая, не то что Калифорния. И вот когда от отпиленной от айсберга льдины остался крошечный пятачок, полярный медведь вдруг смекнул: “А! Так вот почему я полярный медведь!” Тут льдина окончательно растаяла, и любопытный полярный медведь оказался в воде и поплыл себе обратно, к своему полярному кругу. И на этом рассказ закончился.

– Получается, полярный медведь упал в воду и утонул?

– Не знаю. Рассказ заканчивается на том, что он плывет домой.

– Наверное, полярные медведи хорошо плавают, – встревоженно заметила Миса.

– Разве он не похож на нас?

– Этот глупый полярный мишка похож на нас?

– Да. Ведь мы все, родившиеся внутри полярного круга, ненавидим его, но, как бы ни старались, покинуть не можем, – сказал Рэсэн.

Миса пристально посмотрела на него.

– А мне и внутри полярного круга неплохо. В Калифорнии очень жарко. А потом, калифорнийский медведь… Разве это не звучит странно? Если уж я родилась внутри полярного круга, то и жить хочу внутри него.

На рассвете декабрьский зимний лес побелел от инея. Трава стояла обледеневшая, белая-пребелая, словно обсыпанная пудрой. Больше не было слышно щебета птиц – должно быть, подались в теплые края. Второго декабря косоглазая библиотекарша срубила деревце и соорудила из него рождественскую елку. Вечером три женщины, устроив шум-гам, украсили елку разноцветными гирляндами, колокольчиками, звездами, конфетами в серебристой фольге и даже Сантой с Рудольфом. Миса принесла вату и снежинками набросала колючки на ветки. Смех трех женщин, наряжавших елку, звучал бесконечно. Наверное, так будет продолжаться целый месяц, до самого Рождества. Однако что-то в смехе женщин выдавало их беспокойство. Так собаки беспричинно лают в темноту, так люди, опасаясь прихода грусти, отчаянно предаются радости.

Раны, как им и положено, заживали. Рэсэн мог уже передвигаться и расхаживал по дому, слегка скрючившись. Ковылял, отклячив зад, и выглядел столь комично, что Миса буквально валилась от хохота.

– Двигаться полезно, – наставляла Мито.

Вскоре Рэсэн расширил прогулки, включив и сад. Дом окружали персиковые деревья, кедры, сливы и каштаны. Если бы не смерти и не раны, то выходные в этом доме могли бы получиться самыми мирными и прекрасными выходными в жизни. Если бы не смерти и не раны.

Дом стоял на склоне горы, к нему вела асфальтированная дорога, но дальше, за дом, убегала другая, грунтовая, узкая и крутая, почти непроходимая для легковушек. Осмотрев ее, Рэсэн решил, что торчащие тут и там корни не позволят протащить инвалидную коляску Мисы. Если дом обнаружат киллеры, все три женщины здесь и погибнут. Наверное, уже разошелся и слух о схватке Рэсэна с Парикмахером, и слух о том, что Рэсэна в неизвестном направлении увезла некая женщина. Кто знает, может, пересуды дошли и до Хана. И кто знает, может, уже зашевелились сыскари. Интересно, сколько у нас осталось времени?

Мито с косоглазой то и дело куда-то исчезали. Когда Миса засыпала, они уединялись в мансарде и что-то подолгу обсуждали. Иной раз обсуждение затягивалось, и тогда шепот звучал до рассвета. Рэсэну они ничего не говорили. Ни о том, как собираются сразиться с Ханом, ни о том, как собираются сразиться с Енотом, ни о том, как три отчаянные женщины собираются дальше жить, – ни о чем они ему не говорили.

Рэсэн проводил время за книгами, спал, смотрел в окно на зимнюю гору. Иногда, уставившись на потолочную балку, он воскрешал в памяти движения Парикмахера. Движения, которые исчезали, когда хотелось, чтобы они появились, и появлялись, когда хотелось, чтобы исчезли, – легкие, гибкие, то замедленные, то внезапно стремительные… “Смогу ли я победить, если схватимся снова?” – спросил себя Рэсэн. И как только задал этот вопрос, его захлестнул леденящий ужас, какой бывает, когда в тебя упирается острие ножа. “Победить невозможно. Если схватимся, точно в живых не останусь”.

Когда он открыл глаза, то увидел Мито. Неизвестно, сколько времени она так простояла у его кровати с отрешенным видом. Лицо ее было грустным.

– Который час? – спросил Рэсэн.

– Три часа утра.

– А почему ты здесь стоишь?

– Хочу сказать тебе кое-что. У меня есть план.

– Мне не нужен твой план, мне нужны пушка и нож.

– Не мели чепухи. Ты не малолетка. Сейчас не время выеживаться.

– А если в дом ворвутся киллеры, чем прикажешь драться – кастрюлей и сковородкой?

– До президентских выборов двадцать дней. Хану сейчас не до нас. Да и по правде сказать, нет причин, чтобы он заморачивался на наш счет. Мы должны ударить по Хану первыми, до того, как он ударит по нам.

– В чем состоит твой план?

– Поможешь? – серьезно спросила Мито.

– Хм, гарантировать не могу.

Мито некоторое время стояла молча, пристально глядя на Рэсэна. Затем снова заговорила:

– У меня есть бумаги Кан Чигёна. Подробные разработки по убийству людей, которые умерли за двадцать последних лет и о смерти которых никто не сказал ни слова. А в сейфе Хана лежит книга учета. В этой книге прописаны сделки с политиками, бизнесменами, Библиотекой, брокерами, киллерами. Кроме того, Хан заключил много сделок на убийства в связи с этими выборами. Думаю, в том же сейфе хранится и книга с деталями этих сделок. А еще книга учета есть у Енота.

– Книга?

– Книга, в которой подробно описаны все важнейшие убийства в истории Республики Корея за последние девяносто лет. Убийства в первые пятьдесят лет описали другие библиотекари, предшественники Енота, а убийства, случившиеся в последние сорок лет, описал он.

– Енот вел дневник?! Да откуда ты можешь знать о дневнике, если о нем не знаю я, проживший в библиотеке двадцать семь лет!

Мито бросила взгляд в сторону комнаты, где спала косоглазая.

– Дневник существует. Мне даже известно, где он.

– Ты хочешь сказать, что где-то в библиотеке среди двухсот тысяч томов открыто лежит книга, которая может перевернуть с ног на голову историю Кореи?! Где же она? Рядом с “Преступлением и наказанием”? А! Нет. Рядом с “Японским бейсболом: элегантным и сентиментальным”![14] – насмешливо объявил Рэсэн.

– Под кабинетом Енота, – уверенно сказала Мито.

– В подвале?

Мито кивнула.

– Это толстая книга в переплете из ягнячьей кожи. Выглядит как Библия. Если увидишь, узнаешь.

– Как она отыскала ее?

– Так ведь мужики вроде Старого Енота считают всех женщин дурами. А какую-то косоглазую и подавно.

Рэсэн, не удержавшись, фыркнул. Косоглазая, и вправду вечно казавшаяся дурочкой, обвела вокруг пальца самого Старого Енота! Рэсэну захотелось увидеть выражение лица Енота в тот момент, когда он узнает об этом.

Мито продолжала:

– Хан хранит книгу не у себя в конторе, а в сейфе в другом безопасном месте. Только два человека имеют доступ к сейфу. Сам Хан и его юрист. Хан шантажу не поддастся, а его юрист вполне может. У него две симпатичные дочки, к тому же он трусливый тип. Если его пару раз ткнуть ножом, то, уверена, с ним можно будет договориться. К подвалу библиотеки доступ имеют тоже двое. Енот и ты. Мне нужны обе книги. Так что если принесешь мне учетные книги Енота и Хана, на этом твое участие закончится. До конца дело доведу я. Если в наших руках окажутся все три источника информации, мы получим мощное оружие.

– Думаешь, это возможно? Предположим, мы раздобудем материалы. Но тогда на тебя объявят охоту все киллеры Кореи. И не только они. Правительство, армия, полиция, прокуратура – все захотят убить тебя. В этой стране среди тех, кто имеет отношение к власти, нет ни одного человека, не связанного с планировщиками.

– Ты забыл про выборы, которые похожи на грандиозный праздник? На праздник, куда стекаются амбиции, алчность, тщеславие? И вся страна наблюдает за этим праздником пустозвонства. Лучшее время, чтобы устроить взрыв. Да все только и ждут, чтобы что-то взорвалось. И у меня есть план. Ну как, поможешь?

Рэсэн помолчал.

– Если тебе удастся выполнить задуманное, то все, кого я знаю, умрут. Я тоже умру. Но планировщики, что вертят нами точно марионетками, выживут. В этом я не сомневаюсь.

Мито улыбнулась.

– Может, так, а может, нет. Ведь битва еще не произошла. По крайней мере, не умрем трусливыми полярными медведями.

На следующий день выпал первый снег. Миса во все глаза смотрела на заснеженный лес, завороженная волшебной картиной. У Рэсэна же почему-то укрытый снегом лес вызвал ощущение изолированности. Будто они находятся слишком далеко от всего мира и потому пребывают в еще большей опасности. Рэсэн подбросил в печку угля и подлил воды в чайник на плите. Хотя ребро и побаливало, он уже вполне управлял своим телом. Косоглазой и Мито не было. Ну и хорошо, подумал Рэсэн, иначе бы эта троица весь день трещала не замолкая.

– Когда выпадает снег, мир становится прекрасным, правда? – сказала Миса, глядя в окно.

– Прекрасным, говоришь? – пробормотал Рэсэн. – Разве мир становится прекраснее от того, что его грязь скрыл слой снега?

– Почему вы всё воспринимаете негативно? Я говорю просто о мире, в котором выпал снег, – сказала Миса и улыбнулась.

Рэсэн фыркнул.

– Ну да. Конечно. Это просто мир, в котором выпал снег.

– Как хочется на улицу! – воскликнула Миса и потянулась, сцепив руки.

Рэсэн надел шапку и вышел из дома. Двор и дорожка исчезли под толстым слоем снега. Рэсэн взял метлу из ветвей леспедецы и принялся чистить дорожку. Падавшие на лицо и тут же таявшие снежинки приятно холодили кожу. В детстве ему приходилось подметать двор библиотеки, сметая цвет вишни. Тогда метла была выше него. Он подметал, подметал, а когда оборачивался, видел позади равномерный слой из мертвых цветов. Эта тщетность, смысла которой ему было не постичь, страшила его, и он снова принимался за работу и все сметал, сметал цвет вишни.

Очистив от снега выезд со двора на автомобильную дорогу, Рэсэн вернулся домой. Взял одеяло, подошел к Мисе, набросил ей на плечи.

– Надень шапку, – велел он. – Без шапки никакой улицы.

Миса послушалась. Рэсэн пересадил девушку в коляску и вывез из дома. Колеса не очень хорошо катились по снегу.

Миса спросила:

– Не тяжело?

Рэсэн ответил:

– Нет.

Всякий раз, когда коляска подпрыгивала, наехав на камень или корень, Миса звонко хохотала. Раскинув руки, она ловила снежинки ладонями. Затем закрыла глаза, запрокинула голову, подставляя лицо падающему снегу.

– Как бы ты хотела жить? – спросил Рэсэн.

– Так бы и хотела. Просто вот так бы и хотела, – сказала Миса с закрытыми глазами, с лицом, обращенным к небу.

Мито вернулась на рассвете. Мотор машины, карабкавшейся по заснеженной дороге, звучал надрывно. Фары мазнули светом по окну и погасли, однако Мито в дом все не входила. Рэсэн выбрался из постели и выглянул в окно. Мито сидела в машине скорчившись, руки на руле, плечи вздрагивают. Только через полчаса она вылезла из машины и вошла в дом. Рэсэн притворился спящим. Он слышал, как на кухне открылся и закрылся холодильник, как Мито с шумом опустилась на пол. После этого долго было тихо. Минут двадцать Рэсэн смотрел в темноте на потолок, затем встал и вышел на кухню. Включил свет и увидел Мито. Сжавшись, она сидела у холодильника и плакала. Ничего не говоря, он открыл холодильник, достал графин с водой. Налил стакан и протянул Мито. Она взяла стакан.

– Оказывается, и такие крепкие бабы, как ты, плачут, – сказал Рэсэн.

Мито криво улыбнулась и глотнула воды. Рэсэн сел на табуретку. Мито вытерла рукавом слезы.

– Не хочешь спросить, почему плачет крепкая баба? – Прозвучало шутливо, хотя в глазах у Мито еще стояли слезы.

– Не хочу. Причин, почему женщины плачут, не меньше, чем звезд на небе.

Мито кивнула, словно соглашаясь.

– Если я сделаю так, что ты останешься в живых, позаботишься о Мисе? Лет пять? Хотя бы три?

Во взгляде Мито была печаль. Рэсэн дернул головой, показывая, что не понимает, о чем она.

– Я на такое не рассчитываю, но всякое может случиться, – сказала Мито.

– А что будет с тобой?

– Возможно, я не выживу.

– Почему ты умрешь, а я останусь в живых? Из-за этой твоей идиотской теории о чудовище внутри тебя? Своей смертью ты мир не изменишь. Так что уж лучше выживи. В одиночку спасти мир и в одиночку умереть. Есть ли шутка глупее? Ты что, Иисус?

– Я сегодня убила женщину. Сделала инъекцию. Она была прикована к постели с восьми лет. Она не совершила никаких преступлений, была абсолютно беспомощна. Однако я убила ее. Сделала инъекцию, – повторила Мито; язык у нее заплетался, как у пьяной.

– Кто она?

– Дочь Парикмахера.

Рэсэн встал. Кажется, на какой-то из полок он видел сигареты. Он перебрал пустые банки из-под кофе, Мито достала из кармана пачку и протянула Рэсэну. Он взял сигареты, закурил. Это была его первая сигарета за месяц, после второй затяжки закружилась голова.

– Почему дочь Парикмахера?

– Потому что это из-за нее он выбрал эту работу, Хан тут ни при чем.

Внезапно заныл левый глаз. Рэсэн яростно потер его. Справедливость, вера… Он когда-нибудь убивал человека, руководствуясь ими? Нет, никогда. Он не верил в такие вещи. Он убивал, потому что ему приказывали. Человек попадал в смертельный список, а он – киллер. Но почему убивает Мито? Его ужаснула мысль, что можно убивать людей из-за убеждений. Если вдуматься, то именно на этом стоит мир планировщиков. Сделав еще одну затяжку, Рэсэн сказал:

– Говорят, что люди скрывают истинные мотивы своих действий даже от самих себя, поэтому вынуждены придумывать ложные мотивы, чтобы поддерживать самообман. Ты не знаешь, в чем твой истинный мотив. Если честно, сейчас ты вряд ли осознаешь, что делаешь. Думаю, ты ничем не отличаешься от нас. Ты такая же, как Парикмахер. Как Хан. Такая же, как все планировщики этого мира. Поэтому и тот мир, в который ты собираешься преобразовать нынешний, будет в точности таким же, как нынешний. Неважно, какого цвета кошка, белого или черного, – ведут они себя одинаково.

Рэсэн встал. Затушил сигарету в раковине, где оставалась вода, окурок бросил в мусорное ведро. Мито продолжала сидеть на полу, раскинув ноги, лицо ее было маской опустошенности.

– Думаю, книгу Хана я сумею раздобыть. С дневником Енота будет сложнее. Это все, что я могу сделать для тебя, – сказал Рэсэн, глядя в затылок Мито.

Во второй половине следующего дня Рэсэн собрался. Миса достала из шкафа зимнюю одежду, положила ему в сумку. Вещи ее покойного отца. Почти вся одежда оказалась Рэсэну великовата.

– Высокий у вас был отец.

– Он и ростом удался, и лицом вышел, – улыбнулась Миса.

– Я довезу тебя до автовокзала, – сказала Мито.

Явный намек, что ей нужно поговорить с Рэсэном наедине.

– Не надо, – отказался Рэсэн. – Хочу прогуляться один.

Мито, поймав взгляд Мисы, протянула ему конверт. Он взял его. Внутри, наверное, информация о местонахождении тайника Хана, о том, когда там бывает юрист, о том, как выглядит нужная книга, о системе безопасности. Рэсэн положил конверт в сумку.

– Прошу, сделай быстро, – сказала Мито.

– Тянуть не буду, – пообещал Рэсэн.

Он улыбнулся Мисе. Лицо у девушки было грустное. Рэсэн потрепал ее по плечу, повернулся и медленно пошел вниз по дороге, увязая в хлюпающем снегу. Миса махала вслед маленькой ладошкой.

Хранилище своих секретов Хан устроил в обычном жилом комплексе. Тайник находился в заурядном двухэтажном доме, что стоял впритык к соседнему зданию, их крыши почти соприкасались. Перед домом имелся ухоженный садик. В такой дом полагается возвращаться добропорядочному главе семьи, с тортом на день рождения дочурок-близняшек. Следуя инструкциям Мито, Рэсэн забрался на крышу соседнего дома и оттуда перелез на плоскую крышу здания, принадлежащего Хану. В бойлерной имелось вентиляционное окошко размером тридцать сантиметров на тридцать. Рэсэн потряс его. Рама была алюминиевая, из тех, что можно, слегка согнув, вынуть, не повредив стекла. “И это называется планом?” – усмехнулся Рэсэн.

Юрист Хана еще не пришел. Рэсэн взглянул на часы. Восемь. Он сел на крыше у бака с водой, вынул из кобуры русский пистолет, осмотрел его в свете уличного фонаря. Выкрутил глушитель, снова навернул, вынул магазин, отвел затвор, зарядил и произвел холостой выстрел. Удовлетворенно кивнул. Ему нравился этот пистолет по одной лишь причине: очень тихий. Он стрелял настолько бесшумно, что шутили, будто не для пистолета создали глушитель, а, напротив, для глушителя создали пистолет. Когда же он в последний раз стрелял из пистолета? Прошло уже несколько лет. В тех случаях, когда можно подойти вплотную к объекту, профессиональные киллеры предпочитают воспользоваться ножом. После выстрела остается много следов – пули, гильзы. Но сейчас, подумал Рэсэн, это не имеет значения.

Он полез было в карман за сигаретами, но заколебался. Все же сунул сигарету в рот и закурил. Проворчал: “Это тоже не имеет значения”. Он выкурил сигарету до половины, когда завибрировал телефон. Мито.

– Юрист вышел из офиса. Прибудет через двадцать минут.

– Смотри не вздумай фокусничать там, следить за ним, например. Прямиком езжай сюда и жди.

– Когда завладеешь книгой, скажешь юристу, что цена выкупа семьсот пятьдесят миллионов. Тогда Хан ничего не заподозрит.

– Почему именно семьсот пятьдесят? Почему не семьсот или восемьсот? – пробурчал Рэсэн.

– Юриста сопровождают два охранника. Поосторожнее там. Я буду в переулке напротив.

Мито отключилась. Рэсэн затушил сигарету о подошву, по привычке сунул окурок в карман. Затем выставил оконную раму в бойлерной, аккуратно пристроил рядом и просунул в отверстие голову. Отверстие было узким, но если сжать плечи, то можно пролезть без особых проблем.

Как Мито и обещала, юрист прибыл примерно через двадцать минут. Рэсэн высунулся с крыши и посмотрел вниз. Откуда ни возьмись появился какой-то толстяк, проворно открыл дверь дома. С заднего сиденья машины вылезли юрист и высокий жилистый тип. На вид крепкий. Водитель, выбравшийся из машины, тоже производил серьезное впечатление. Толстяк, два охранника, сам юрист. Могут возникнуть сложности, если дело выйдет из-под контроля.

Как только юрист вошел в дом, Рэсэн ввинтился в окошко. Приоткрыв дверь бойлерной, прислушался. С первого этажа донеслись голоса. Вскоре послышались шаги на лестнице. Человек был один. Звяканье ключа. Открылась и закрылась дверь. Должно быть, юрист вошел в хранилище. Скользнув по коридору к лестнице, Рэсэн посмотрел, что творится на первом. Охранники и толстяк болтали и что-то жевали в кухонной зоне. Раздался взрыв хохота. Рэсэн вернулся к двери, в которую вошел юрист. Дверь была заперта. Рэсэн постучал. Изнутри послышался голос: “В чем дело?” Рэсэн ждал, не отвечая. Из кухни донесся новый взрыв смеха. Рэсэн снова постучал. За дверью отодвинули стул, раздраженный голос что-то пробубнил. Рэсэн сжал в левой руке смоченный в воде носовой платок, в правой – пистолет.

– В чем дело? – Юрист распахнул дверь, не скрывая раздражения.

Рэсэн стремительно запихнул платок юристу в рот, толкнул его в комнату и выстрелил в левое бедро. Человек оторопело посмотрел на Рэсэна, потом на свою штанину, уже набухавшую кровью. Рэсэн повернул голову в сторону первого этажа, там по-прежнему гоготали. Рэсэн закрыл дверь, запер.

– Пикнешь – и пуля в лоб. Ясно?

Юрист кивнул. Рэсэн вытащил кляп. И тут же выстрелил в левое колено. Юрист ахнул. Рэсэн покачал головой:

– У тебя что, башка не работает? Сказал же две секунды назад, что пуля в лоб, если пикнешь. – И поднял пистолет.

Давясь слезами, человек зажал рукой рот.

– Ну что, теперь хорошо будем вести себя? – спросил Рэсэн.

Юрист несколько раз кивнул. Рэсэн еще раз выстрелил ему в левое колено. Юрист упал. Он корчился от боли, но молчал, по ковру быстро расплывалось красное пятно. Через минуту юрист перестал давиться стонами, чуть успокоился. Рэсэн одобрительно кивнул:

– Место болезненное, но ты терпеливый. Впрочем, потому, наверное, и сумел сдать адвокатские экзамены.

Рэсэн подошел к столу в центре кабинета, взял стул, сел. Юрист, прижавшись щекой к ковру, сжимал зубы. Рэсэн достал сигарету, закурил.

– Левое колено будет у тебя проблемным. Коленные сухожилия – сложная штука, если повредить, восстановить трудно. Но хромать на одну ногу или хромать на обе, согласись, – это разное качество жизни. Жить с тростью или жить на инвалидной коляске, согласен?

Затянувшись, Рэсэн выпустил струю дыма.

– Ну как? Ведь хочется сохранить правое колено?

Юрист кивнул.

– Мне нужна учетная книга Хана. Я знаю, что она здесь, и я знаю, что у тебя есть доступ к сейфу. Поэтому просто открой. Будешь тянуть время – проведешь жизнь в инвалидном кресле. А если не откроешь, тебе конец.

– Зачем тебе книга?

– Собрался в отставку, а выходного пособия никто не дает…

– В той черной сумке деньги. Миллионов триста. Забирай.

Под письменным столом стояла черная сумка на колесиках. Рэсэн наклонился, вытащил сумку, открыл. Она была набита купюрами и чеками.

– Триста миллионов, говоришь?

Юрист дернул головой.

– Ого, раз триста миллионов, то, однозначно, здесь крутятся большие деньги! Из-за выборов? В любом случае спасибо.

Рэсэн взял сумку, подошел к юристу. Молча посмотрел на него. Тот испуганно взглянул на Рэсэна. Подняв пистолет, Рэсэн выстрелил в правое бедро.

– Следующий выстрел в колено. Так что отвечай на вопрос. Где книга Хана?

– Если отдам, все одно помирать, – проскулил юрист.

– Мне противны вы все. Слишком умные, слишком хорошо считаете, логика у вас всегда железная, но постоянно ловчите, скользкие вы. Ну и как мы теперь выйдем из ситуации? Думаю, сегодня тебе точно понадобится умение логически мыслить, как в тот день, когда ты так решительно заявился в библиотеку с трупом Чонана. Либо я стреляю в каждый сустав, пока у меня не кончатся пули, и ты помрешь тут, либо помрешь позже от рук Хана. Но учти, со временем у меня негусто.

Рэсэн снова поднял пистолет.

– Сейф под письменным столом, – быстро сказал юрист.

Рэсэн сгреб его за шиворот, подтащил к столу. Юрист медлил. Рэсэн приставил дуло к его затылку. Откинув ковер на полу, тот вытащил из кармана пульт, набрал код. Пол раздвинулся, вверх выехал сейф. Юрист снова набрал код, щелкнул открывшийся замок. Внутри лежала стопка бухгалтерских с виду книг и компакт-диски. Рэсэн запихнул содержимое сейфа в захваченную с собой сумку. Юрист в ужасе наблюдал за ним.

– Передай Хану, что меня интересуют только деньги. Два миллиарда чеками на предъявителя. И миллиард наличными. Купюрами по пятьсот миллионов, в кожаном кейсе.

Юрист кивнул, слегка успокоившись. В этот момент раздался стук. Рэсэн взглянул на юриста. Лицо того снова перекосилось от ужаса.

– Ты вызвал? – спросил Рэсэн.

– Когда открываешь сейф, надо отключать сигнализацию. Я растерялся, и…

Явная ложь. Рэсэн застегнул сумку, шагнул к юристу. Того трясло. Скривившись, Рэсэн выстрелил в правое колено. На этот раз юрист истошно завопил.

В дверь с силой забарабанили, задолбили ногами. Рэсэн встал сбоку от дверного проема, прижался к стене. Успокоив дыхание, резко распахнул дверь. Человек, стоявший за ней, пнул пустоту и ввалился в комнату. Это был водитель. Рэсэн дважды выстрелил – по разу в каждую ногу. Тут же вскинул пистолет и выстрелил в жилистого, еще стоявшего в коридоре. Жилистый успел упасть, уходя от пули, перекатился в сторону от двери. Рэсэн надвинулся на него, но противник уже вскочил, схватил его за куртку и швырнул через плечо. Умелая техника. Рэсэн, сделав кувырок, выронил пистолет. Жилистый схватил оружие. Рэсэн вскочил на ноги. Жилистый уже целился в него. Пистолет он держал не очень ловко. Рука Рэсэна скользнула под куртку, пальцы выдернули из ножен купленный по дороге “Хенкель”. Увидев нож, жилистый ухмыльнулся:

– Дебил, что ли? У меня ж пистолет.

– Без пуль. Твой босс заупрямился, вот и…

Жилистый нажал на спусковой крючок. Щелкнул холостой выстрел. Телохранитель отшвырнул бесполезное оружие. Рэсэн видел контур пистолета под его пиджаком. Но жилистый выдернул нож. Боевой, спецназовский.

– Ты не из киллеров, – сказал Рэсэн. – Военный?

– Был, долго.

– Вот и оставался бы в армии. Защищал бы родину, семью, честь.

– Честью сыт не будешь. – Жилистый выставил нож, целясь Рэсэну в лицо.

Рэсэн опустил руку с ножом. Медленно двинулся вперед. Спокойно, едва ли не прогуливаясь. Телохранитель выкинул вперед острие. Рэсэн отклонил голову влево, а затем стремительно взмахнул ножом, пропоров противника от правого плеча до подмышечной впадины. Нож выпал из повисшей плетью руки. Подавшись в сторону, Рэсэн легонько ткнул мужчину в правый бок. Жилистый упал на колени, затем ничком рухнул на пол. Не издав ни звука. Рэсэн вытащил нож, подобрал пистолет, убрал в кобуру, достал носовой платок и вытер кровь с лезвия. Когда он вошел в кабинет, юрист, лежа в луже крови, быстро говорил в телефон:

– Из Библиотеки. Взял книгу учета. Да, да, он сейчас тут, рядом. Я ранен… Нет, из пистолета.

Рэсэн укоризненно посмотрел на него. Юрист медленно опустил телефон.

– Очень шустрый ты, все успеваешь.

Закинув на плечо сумку с содержимым сейфа, Рэсэн подхватил сумку с деньгами и направился к лестнице. Внизу его поджидал толстяк, сжимая в дрожащих руках бейсбольную биту – нелепую при его комплекции. Рэсэн узнал Сардельную Связку, охранника из офиса Хана. Улыбнувшись Сардельному, Рэсэн взглянул на биту.

– Хочешь стукнуть меня этим?

Толстяк перевел заполошенные глаза на биту. Рэсэн, улыбаясь, покачал головой:

– Эй, ты этой штукой бить людей не смей.

Сардельная Связка осел на пол.

Рэсэн открыл дверь и вышел на улицу. В переулке напротив он увидел машину Мито. Рэсэн постучал в окошко. Мито опустила стекло. Он снял с плеча сумку, сунул в машину:

– Возвращаю долг.

Мито расстегнула молнию, вынула одну из бухгалтерских книг, пролистала. Рэсэн приподнял черную сумку:

– Я могу отдать тебе эти деньги, если на этом остановишься и покинешь страну. Здесь триста миллионов.

– Соблазняешь? – сказала Мито.

– Может быть.

– Садись, – велела Мито.

Рэсэн вздохнул. Мито пристально смотрела на него.

– Уезжай. Сейчас нагрянут ребята Хана, – предупредил Рэсэн.

Мито поняла, что его не уговорить, и включила зажигание.

– До встречи. Береги себя. И помни. Тебя в этом мире может спасти только Мито, – сказала она на прощанье.

Рэсэн задумчиво смотрел вслед машине. Вдруг навалилась грусть. Рэсэн достал сигарету, закурил. Он провел в лесу всего месяц, а огни города казались чужими, от них кружилась голова. Хан вот-вот отправит на охоту сыскарей и киллеров. Рэсэн вдруг осознал, что не знает, куда ему податься.

Он двинулся по улице. Сумка была тяжелой. Колесики громко скрежетали об асфальт. Внезапно вспомнилось одно интервью, которое он читал, – с немецким бездомным. Сжимая в руке пакетик с наркотой, доходяга сказал: “Когда у меня закончится наркотик, закончится и моя жизнь”. Репортер спросил: “А как же семья? Друзья?” Бездомный печально посмотрел на него: “Все это давно исчезло. Как и надежды, как и любовь…”

– Все давно исчезло, – пробормотал Рэсэн.

“Хорошо, хоть деньги есть, – подумал он и тут же спросил себя: – Хорошо ли?” “Хорошо. Еще как хорошо”, – сказал кто-то другой внутри него.

Можно уехать. В его распоряжении триста миллионов вон. Не так уж и много, но и не так уж и мало. С такими деньгами можно обзавестись новым паспортом, в Инчхоне или Пусане сесть на контрабандистское судно, уплыть на другой конец света, куда-нибудь в мексиканские пустыни, и спокойно доживать свой век, попивая текилу. Уехать далеко-далеко, туда, где никто его не знает, где его не догонит прошлое, где можно начать новую жизнь – выучить новый язык, обзавестись новым именем, жениться на иностранке, родить детей, заняться чем-то простым, требующим лишь физической сноровки.

– Неужели такое возможно? – спросил он пустоту.

Рэсэн поднял голову, и по глазам полоснули, точно ножом, яркие огни города, так что глазам стало больно. Внезапно навалилась усталость, ноги ослабели. И черная сумка на колесиках, что он волок за собой, и пистолет в кобуре, и нож в кармане вдруг налились тяжестью. Тяжесть была во всем. Рэсэн поднял руку. Остановилось такси. Седоватый таксист спокойно смотрел на Рэсэна, молча спрашивая, куда ехать. Рэсэн назвал Центральный вокзал Сеула.

В здании вокзала Рэсэн встал перед табло и принялся изучать расписание поездов. Почти час смотрел он на плотные строчки с названиями незнакомых городов, но так и не смог определить, куда ему поехать. Не мог даже взять в толк, почему здесь торчит. И он покинул вокзал. Поезда прибывали один за другим, и пассажиры быстро пересекали привокзальную площадь, торопясь туда, где их ждут. Откуда-то доносились рождественские песни, и не было им конца. Рэсэн спустился в подземный переход и положил сумку с деньгами в ячейку камеры хранения.

В нише подземного перехода переругивались пьяные бродяги. Бездомные спали, отгородившись картонными коробками, хлебали лапшу из мисок, пили сочжу. Рэсэн сел рядом с лежбищем из картонных коробок. Один из бродяг встал и медленно подковылял к нему с бутылкой. Наполнив до краев бумажный стаканчик, протянул новенькому. Рэсэн посмотрел на бездомного. Пьяный, с затуманенным взглядом, на лице написано: “Ну что за херовая жизнь?” Рэсэн взял стаканчик, выпил и вернул хозяину. Бродяга снова налил и предложил Рэсэну, но тот покачал головой. Мужик побрел к своему пятачку. Тепло от выпитой на пустой желудок водки быстро растеклось по телу. Рэсэну вдруг сделалось хорошо, и он свернулся на свободной картонке. С улицы в переход задувал ледяной ветер. Доносилось едва слышное позвякивание колокольчика Армии спасения. Мимо, весело щебеча, проследовала компания хорошо одетых женщин. Рэсэну был приятен их щебет. “Женский смех всегда одинаков. Эти женщины смеются, как Мито, как косоглазая… И женщины в Африке, наверное, так же смеются”, – усмехнулся Рэсэн, подтянул к груди колени и спрятал голову между локтей. Так, скорчившись, он провел ночь рядом с бездомными.

В городке Д., куда Рэсэн прибыл первым поездом, жил Парикмахер. Рэсэн повернул дверную ручку парикмахерской. Вопреки его ожиданию, дверь открылась. Рэсэн вошел. В темном зале сидел Парикмахер, вид у него был отрешенный. Рэсэн сел рядом. Тот посмотрел на Рэсэна в зеркало, которое находилось перед ними. Выражение лица осталось спокойным – ни удивления, ни гнева. Это было усталое лицо старика, потерявшего дорогого человека.

– Выглядишь лучше, чем я думал, – негромко произнес Парикмахер. – Это славно.

Рэсэн кивнул. На полке стояла урна с прахом, завернутая в белый платок.

– Дочь? – глядя на урну, спросил Рэсэн.

– Жена. Вчера кремировали, – спокойно ответил Парикмахер.

Рэсэн кивнул. Некоторое время они молчали. Парикмахер смотрел на свои ладони, покоившиеся на коленях, а Рэсэн смотрел на свое отражение в зеркале. Достал из кармана сигареты, предложил Парикмахеру. Тот взял сигарету. Рэсэн дал Парикмахеру прикурить, после чего прикурил сам.

– Можно узнать, зачем ты пришел? Думается мне, не только затем, чтобы отомстить за друга, – сказал Парикмахер.

Рэсэн сделал длинную затяжку и вместо ответа спросил:

– Если бы ваша дочь была здорова, вы бы жили без затей с ножами?

Парикмахер затянулся, медленно выпустил вверх дым.

– Трудно сказать. – Он повернул голову и посмотрел на Рэсэна. – А как бы ты жил, случись такое с тобой?

– В двадцать один год я совершил одну большую ошибку. Понятно, двадцать один год, я поспешил, страшно было. Как вы знаете, киллер, совершивший ошибку, должен умереть. Или вместо него должен умереть кто-то другой. Как вместо вас умер молодой парень по имени Тальчча.

Губы Парикмахера шевельнулись. Ни звука.

– В моем случае вместо меня умер Инструктор. Он был хороший человек, в сто раз лучше меня. А что я тогда сделал? Сбежал. И куда? На завод, – Рэсэн усмехнулся. – Все, что происходило потом, стало следствием моего бегства. Бегства от той ошибки, от смерти Инструктора, от шанса начать простую честную жизнь, бегства от любимой женщины. Инструктор как-то сказал: “Один раз закроешь глаза – будешь закрывать все время”. Получается, я закрыл глаза. Я всегда боялся, что однажды мне придется схватиться с ужасным Парикмахером, которого не смогли одолеть ни Инструктор, ни Чу. В моей жизни словно что-то надломилось…

– Это и есть причина твоего появления здесь? – холодно спросил Парикмахер.

Рэсэн кивнул. Парикмахер откинул голову на подголовник и уставился в потолок. Со свисавшей из его пальцев сигареты падал пепел.

– Мою дочь убила та женщина?

– Она врач, так что, думаю, больно не было, – сказал Рэсэн.

Парикмахер загасил окурок в пепельнице и встал:

– Подожди немного.

Он скрылся во внутренней комнате, но скоро вышел, держа в руках сумку. Открыл, достал и протянул Рэсэну нож Чу. Рэсэн взял его. Лезвие было отполировано до блеска. Парикмахер вынул, как и в прошлый раз, “Бешеного пса”.

– Ты когда-нибудь убивал без денег? – спросил Парикмахер.

– Нет, такого не было ни разу. Вчера порезал несколько человек, но, думаю, они не умерли, – сказал Рэсэн.

– Ты будешь последним киллером, которого я убью. И первым, кого убью не за деньги.

Рэсэн снял куртку, кожаную кобуру, висевшую под мышкой, повесил то и другое на вешалку. Парикмахер, глядя на кобуру с пистолетом, потрогал указательным пальцем острие своего ножа.

Рэсэн первым вышел на середину комнаты. Парикмахер медленно последовал за ним, встал напротив. Рэсэн поднял нож и выставил перед собой, направив в лицо Парикмахера. Тот кивнул и сделал стремительный выпад. Рэсэн ушел от удара, едва заметно отклонив голову. Парикмахер снова ударил, целя в горло. Рэсэн подался в сторону, блокировал удар и тут же полоснул по предплечью Парикмахера. Нож Парикмахера по касательной прочертил линию на щеке Рэсэна. Противники отступили каждый на шаг. Из руки Парикмахера сочилась кровь. Рэсэн провел пальцами по щеке. Кровь.

– Ты здорово прибавил, – сказал Парикмахер, стряхивая ладонью кровь.

– Я тысячи раз представлял вас, лежа в постели.

– Лежа в постели… – ухмыльнулся Парикмахер.

Рэсэн снова встал в позицию. Парикмахер, как и в прошлую их встречу, стоял расслабленно, заведя руку с ножом за спину. Все так же громко тикали старые настенные часы. Шуршали по полу подошвы. Внезапно Рэсэн услышал журчание. Журчание прохладной воды, текущей меж валунов. Теперь уже все равно, даже если он навсегда уснет у той речки. Тело Парикмахера медленно покачивалось, подобно дереву на ветру – влево, вправо, влево, вправо, – словно говорило: ну же, нападай, давай, нападай. Вложив в бросок все свои силы, Рэсэн метнулся вперед, целя в горло Парикмахера. Тот ожидал удара. Отступил назад, тыльной стороной левой ладони отбил нож и нанес колющий удар Рэсэну под ребра. Схватив противника за руку, Рэсэн вдавил нож в свое тело еще глубже. Во взгляде Парикмахера появилось замешательство. Рэсэн взмахнул “Хенкелем” и полоснул по горлу соперника. Парикмахер пошатнулся. Рэсэн привалился к креслу. Парикмахер поднял руку, ощупал горло. Из пореза хлынула кровь. Парикмахер посмотрел на урну с прахом жены, затем на Рэсэна и улыбнулся ему. Опустился на колени, голова его свесилась на грудь.

Рэсэн сел в кресло и откинулся на спинку. Только теперь пришла боль. Он взглянул на рукоятку ножа, торчавшего в боку. Кровь быстро пропитывала рубашку. Если вытащить нож, кровь хлынет потоком. Рэсэн достал из кармана сигареты, сунул одну в рот, закурил. Затянулся, выпустил дым в сторону зеркала. В зеркале отражался коленопреклоненный, свесивший голову Парикмахер. Он будто каялся в грехах. Часы на стене показывали восемь часов сорок минут. Рэсэн, докурив сигарету до половины, достал из кармана сотовый телефон и позвонил. После десятого гудка раздался сонный голос Мохнатого.

– Если на часах восемь утра, это означает, что у меня полночь, – просипел он.

– Ты должен приехать. Парикмахерская напротив почты в Д. Городок маленький, так что отыскать ее легко. Здесь найдешь труп и урну с прахом. Сожги труп, смешай прах с тем, что в урне, и развей. Прошу тебя сделать это.

– Труп чей? – все еще сонно спросил Мохнатый.

– Парикмахера.

Было слышно, как Мохнатый сглотнул.

– А ты там будешь?

– Нет. Дверь будет заперта. Открывать запертые двери ты умеешь.

Закончив разговор, Рэсэн посмотрел на свое отражение в зеркале. Из раны на правой щеке сочилась кровь. Он вытер ее пальцем. “Что изменилось?” – спросил он у отражения в зеркале. Отражение насмешливо покачало головой. Рэсэн бессильно рассмеялся, сунул сигарету в рот, затянулся, выдохнул. Выбрался из кресла, распрямился – кровь потекла сильнее, закапала на пол. Повозив сигаретой по пепельнице, Рэсэн взял с полки два полотенца. Смочил одно под краном, обтер кровь на лице, затем запихнул под рубашку сухое полотенце, постаравшись зажать им рану. Поднял искаженное болью лицо к потолку, тяжело вздохнул. Снова сел в кресло, достал из бумажника визитную карточку Хана и набрал номер. Хан поднял трубку после второго гудка.

– Слышал от юриста про три миллиарда? Придется потрудиться, пересчитывая деньги, – сказал Рэсэн.

Хан какое-то время молчал. Затем сказал:

– Ты видел анаконду, которая проглотила крокодила целиком? Она не смогла его переварить. В конце концов у нее лопнуло брюхо и она сдохла. – Голос его сочился ядом.

– О моем пищеварении не беспокойся. Даю три дня. Через три дня продам в другое место по более сходной цене. Говорю по-хорошему, приготовь деньги. И ребят почем зря не посылай, не суетись. Помни, что сказал тебе.

Рэсэн дал отбой. На пол уже изрядно натекло крови Парикмахера, красный ручеек полз в сторону умывальника. Рэсэн подошел к вешалке, надел кобуру, куртку. Торчащую из тела рукоять ножа под курткой спрятать не удалось. На вешалке висело старое меховое пальто Парикмахера. Поколебавшись, Рэсэн надел его.

Заперев парикмахерскую, Рэсэн двинулся прочь. Через несколько шагов обернулся – посмотреть, не тянется ли за ним кровавый след. Все чисто. Прижимая локтем полотенце, он медленно направился в сторону от центра. Но не успел выйти за город, как накрыла слабость. Каждый шаг отзывался болью в боку. Всякий раз, когда он от боли скособочивался, на дорогу падали, прокладывая путь по лезвию ножа, капли крови. И Рэсэн торопливо скреб по земле башмаком, уничтожая красные метки. Долго ему не продержаться. Рэсэн остановился, осмотрелся по сторонам. На ветхом двухэтажном здании вывеска медицинского кабинета. Ему туда.

Старомодный кабинет. То ли час был слишком ранний, то ли это обычное дело для крошечного провинциального городка, но в приемной ни одного посетителя. Как и регистраторши – должно быть, отлучилась. Через приоткрытую дверь он увидел человека в халате, на вид лет семидесяти. Человек играл на компьютере в “го-стоп”[15] и кричал: “Ну же, дурень! Что ты там жрешь дерьмо? Жрешь дерьмо, потому и срешь”. Рэсэн вытащил пистолет и вошел.

– Остановите кровь, и я уйду. Если не станете тревожить полицию, никто не пострадает.

Старик приспустил к кончику носа очки, осмотрел Рэсэна с ног до головы. Распахнув пальто, Рэсэн показал торчащий нож. Врач встал и медленно приблизился. Раскрыл пальто пошире, задрал рубаху и изучил рану.

– Снимите пальто и пройдите сюда. – Он показал подбородком на кушетку.

Рэсэн снял пальто и повесил на вешалку.

– И это снимите, – сказал врач, кивнув на кобуру.

Кобура тоже отправилась на вешалку. Врач положил на медицинский столик шприц, выставил несколько пузырьков, ножницы, дезинфицирующее средство, бинт, вату, натянул перчатки. Рэсэну ничего не оставалось, как лечь на кушетку.

– Так и будешь держать меня под прицелом? – спросил старый врач, разрезая рубашку Рэсэна.

Рэсэн опустил пистолет. Старик смочил вату спиртом и обтер кожу вокруг раны. Затем воткнул в пузырек иглу.

– Анестезия не нужна.

– Будет больно, – сказал старик. И, не обращая внимания на слова Рэсэна, набрал в шприц лекарство и собрался воткнуть иглу рядом с раной.

Рэсэн поднял пистолет.

– Анестезии не надо, – с нажимом повторил он.

Старый врач посмотрел в лицо Рэсэну.

– Это антибиотик.

Рэсэн сконфуженно опустил пистолет. Старик сделал укол. Затем минуты две, ничего не предпринимая, смотрел в лицо пациенту. Рэсэн подозрительно косился на него.

– Это же не антибиотик?

– И впрямь, похоже, я перепутал пузырьки, – спокойно ответил старик.

Рэсэн подумал, что старый врач манерой разговаривать напоминает Старого Енота. Слабо рассмеялся. И заснул.

Декабрьское солнце заливало комнату. Рэсэн, разбуженный лучами, падавшими на лицо, открыл глаза. Из подвешенной бутылки медленно капал раствор. Собрав силы, Рэсэн приподнялся на кровати. Рубашка исчезла, он был облачен в зеленую полосатую больничную робу. На повязке, перетягивавшей его тело в области талии, сбоку темнело красное пятно. Рэсэн выдернул из запястья иглу, сполз с кровати, надел висевшее на вешалке меховое пальто. Открыв дверь, вышел из палаты. Из соседнего помещения доносились веселые женские голоса – молодой и старый. В приемном покое врач снова резался в “го-стоп”. Рэсэн вошел туда. Старик оторвался от монитора и посмотрел на него.

– Проснулся?

Рэсэн склонил голову, приветствуя его.

– Почему вы не сообщили в полицию?

– Сообщать в полицию о таких, как ты, – одна головная боль. А у меня уже возраст не для мигреней. Уходишь?

Рэсэн кивнул.

– Ты в курсе, что твой случай не подпадает под обязательное медицинское страхование?

Рэсэн хмыкнул. У старика замечательное чувство юмора.

– Спасибо за все. Хотелось бы пообещать, что обязательно отплачу, но, если честно, не уверен, что представится такой случай.

Старый врач вынул из ящика письменного стола большой пакет, протянул Рэсэну. Внутри находились пистолет и нож Рэсэна, кожаная кобура и “Бешеный пес” Парикмахера.

– А я ведь знаю хозяина этого пальто. Мой постоянный клиент, – сказал, глядя на меховое пальто, старый врач.

Рука Рэсэна, протянувшаяся к пакету, замерла.

– Вы были близки?

– Нет. У такого утонченного интеллигента, как я, нет причин сближаться с тем миром. Так, время от времени стригся у него, иногда играли партию в го. Судя по тому, как он поработал ножом, убивать тебя он не собирался.

Рэсэн постоял в некотором остолбенении, затем медленно кивнул. Старый врач, показывая, что он свое дело сделал, снова уткнулся в монитор. Рэсэн попрощался и вышел из приемного покоя. Медсестра что-то объясняла пожилой женщине, уже открывшей дверь, собираясь уйти. Когда дверь за ней закрылась, Рэсэн вынул бумажник.

– Уже выписываетесь? – спросила медсестра.

Рэсэн кивнул. Медсестра застучала по клавиатуре. Рэсэн вынул из бумажника десять банковских чеков на сто тысяч вон каждый и положил на стойку. Медсестра перестала стучать и посмотрела на чеки.

– За лечение, за пижаму и за то, что забудете, что видели меня. Что, не хватает?

Ошеломленная медсестра перевела взгляд на Рэсэна. Он вынул еще пять чеков, положил на стойку. И вышел из медицинского кабинета.

Уже наступила ночь, когда Рэсэн добрался до Центрального вокзала Сеула. Он открыл ячейку камеры хранения и с минуту смотрел на сумку с деньгами. Почему бы теперь не уехать? Поселиться в Индии, Бразилии, Мексике, Папуа – Новой Гвинее, Венесуэле, на Филиппинах, в Новой Зеландии, Чехии… В голове мельтешили названия стран, в которых он никогда не бывал. “В Венесуэле, говорят, такие красавицы”, – пробормотал он. Последний шанс уехать. Через три дня за ним будут охотиться все киллеры и ищейки Пхучжу.

Из глубины подземного перехода донеслись громкие голоса. Рэсэн вгляделся в сумрак. Двое бродяжек устроили потасовку, бестолково махали руками. Рядом на картонке тянул водку из бутылки знакомый бомж – все с тем же выражением на лице “ну что за херовая жизнь”, – тот, что ночь назад угостил Рэсэна сочжу в бумажном стаканчике. Судя по истлевшим тряпкам, в которые он кутался, пытаясь удержать остатки тепла, по замызганной картонке, на которой сидел, по нежности, с какой его пальцы поглаживали бутылку, ничего больше у него за душой не было. Херовая ли у него жизнь? Наверное. Но в лице этого человека, порвавшего с миром, было какое-то умиротворение, покой.

Рэсэн открыл сумку с деньгами, достал десять упаковок по миллиону, убрал в полиэтиленовый пакет. Затем вжикнул молнией, вынул сумку из ячейки, перешел к камере долгосрочного хранения, сунул сумку в новую ячейку, закрыл дверцу. Зажав в руке ключ от ячейки, Рэсэн двинулся по переходу, как вдруг мужик “ну что за херовая жизнь” окликнул его.

– Не топай мимо, дай тысячу вон. Хоть лапши поем, – с вызовом сказал он.

Рэсэн посмотрел на него. Что за херовая, и впрямь, жизнь – похоже, мужик не помнил его.

– Не хочешь дать денег, так иди себе. Не зырь на меня, нечего унижать тут. Мы, бля, тут не нищеброды какие.

Забавный. Только что просил милостыню, а сейчас говорит, что не нищий. Есть ли смысл в его словах? Скорее всего, нет. Бессвязное бормотание человека, живущего одним днем.

– Ну что уставился, бля? Смешно, да? Посмеяться захотел, да? Настроение поднять? Если плохо тебе, ударь. Ну же, давай ударь.

Мужик напрашивался на драку. Рэсэн оторвал от него взгляд, поводил ногой, растер прилипшую к подошве жевательную резинку. Бормоча: “Унижает, вишь, тут, хер с горы, пришел и лыбится тут”, бездомный налил в бумажный стаканчик сочжу, приложился. Рэсэн достал из пакета пять упаковок по миллиону вон и бросил перед мужиком. Тот чуть не подавился водкой.

– Попробуй на эти деньги начать хоть что-то. Пока не спился или не подох на улице от холода, – сказал Рэсэн.

Округлившимися глазами бродяга неверяще смотрел на лежащие перед ним пачки денег, не смея притронуться к ним. Способен ли он начать все заново? Вряд ли. На какое-то время в его жизни наступит счастливая пора, когда можно не заботиться о выпивке, но рано или поздно деньги закончатся, он вернется сюда и однажды, пьяный, замерзнет насмерть. Именно тут – в ледяном, грязном, вонючем, но таком привычном углу.

Рэсэн повернулся и двинулся прочь. Бродяга заорал вслед:

– Спасибо, господин президент! Спасибо! Вы попадете в рай, господин президент!

Рэсэн вышел на привокзальную площадь и закурил. Дым резал горло, точно фарфоровые осколки. Действие болеутоляющего иссякало, рана разнылась. Пронизывающий декабрьский ветер лишь усиливал боль. Рэсэн отыскал на площади укромный уголок и там, сжав бок рукой, сел на корточки и попытался отдышаться. Мимо, бросая на него косые взгляды, шли люди. В центре площади разливался колокольчик Армии спасения. Рэсэн вывел на асфальте окурком, будто палочкой на земле, свое имя иероглифами: 來生. Рядом написал: “Венесуэла”. Вдруг задумался: а где вообще находится эта Венесуэла? Мысленно покрутил глобус, отыскивая Венесуэлу, усмехнулся. “Мечтательный дурак”, – пробормотал он, отбрасывая окурок. Встал, дошел до остановки такси и сел в стоявшую первой машину.

Рэсэн открыл дверь Собачьей библиотеки и ступил в хаос – внутри точно взорвалась бомба. Пол усеян тысячами книг, часть стеллажей повалена. Вместо стойки косоглазой месиво из коробок и ящиков. Рэсэн пересек зал и вошел в кабинет Старого Енота. Потайная дверь за стеллажом, ведущая в подвал библиотеки, стояла нараспашку. Енот подбирал тома энциклопедии и ставил их на полку; он безучастно глянул на вошедшего.

– Это Хан? – спросил Рэсэн.

– А ты думаешь, стадо кабанов заглянуло? – сказал Енот спокойно.

Лучше бы уж стадо кабанов. Никто за девяносто лет не устраивал здесь такого разгрома. Девяносто лет Библиотека верно служила властям этой страны, стояла за всеми важными убийствами, это был храм для всех работников убийственного бизнеса – брокеров, планировщиков, киллеров. Хан, похоже, очень спешил. Или, может, ему просто надоело изображать почтение к Старому Еноту и Библиотеке…

– Когда он тут побывал?

– Вчера вечером. Наш молодец Рэсэн, должно быть, провернул нечто эдакое, раз Хан так взбесился. Угрожал, упрашивал, снова угрожал… – Енот не сдержал сарказма.

Рэсэн подобрал с пола том энциклопедии.

– Зачем сюда заявился? Ребята Хана сейчас носятся как угорелые, разыскивая тебя.

Хотя слова были едкие, в голосе отчетливо прозвучало беспокойство.

– Хотел попрощаться перед отъездом.

– Перед отъездом? Не перед смертью?

Не ответив, Рэсэн поставил том на полку. Енот сел на диван, закурил. Жестом велел Рэсэну подойти и сесть рядом. Тот сел на стул напротив Енота.

– Это из-за той бабы?

– Кто это сказал? Хан?

– Чонан, за несколько дней до смерти. Что ты попался на крючок крутой бабы.

– Это не так. У Чонана был язык без костей, болтал себе, толком ничего не зная. – Рэсэн был в замешательстве от новости.

– Эх, как не хватает его, с бескостным его языком, болтуна этого. Странно, что мир продолжает жить без него. – Енот горько улыбнулся и выдохнул дым.

Только сейчас Рэсэн заметил на письменном столе футляр от пистолета. Уникальный, почти антикварный “смит-вессон” 38-го калибра. После того как Рэсэн еще мальчиком получил от Енота взбучку за то, что вздумал играть с пистолетом, он больше ни разу не видел эту коробку. Перед глазами Рэсэна замелькали картинки потрясающей четкости: события последних дней – дней, которые он провел будто в тумане, рассеявшемся лишь в эту минуту. Его пронзил ледяной ужас, какой пронзает человека, наступившего на мину-растяжку. Он ощутил себя рыбой без плавников, что заплыла слишком далеко и уже не сможет вернуться в родные воды. Енот, угадав все по его глазам, заговорил:

– Люди думают, что злодеям, подобным мне, уготован ад. Однако злодеи не попадают в ад. Потому что ад находится здесь. Ад – это когда внутри тебя нет ни проблеска света, когда ты проживаешь во мраке каждый момент своей жизни. Дрожа от страха, гадая, когда же станешь мишенью, когда придет киллер… Жизнь в суете, когда ты и не подозреваешь, что живешь в аду, и есть ад.

Рэсэн опустил голову. Они посидели молча. Енот затушил в пепельнице сигарету, достал из пачки новую, закурил.

– Ты пришел за книгой?

– Нет, – твердо сказал Рэсэн.

Енот кивнул. На лице его было написано: так оно или не так, значения не имеет.

– Иди за мной. – Встал и захромал к двери.

Рэсэн нерешительно последовал за ним. Енот остановился у середины западного стеллажа, вынул какой-то том. Стеллаж был самым обычным, одним из многих собратьев в Собачьей библиотеке. Книга стояла у всех на виду, даже десятилетний ребенок мог дотянуться до нее. Вопреки словам Мито, она не была в кожаном переплете и вовсе не походила на Библию. Она вообще ничем не отличалась от других книг, стоявших на полках. Енот обвел взглядом библиотечный зал.

– Сделали ли книги мир счастливее? Не знаю. Ведь реальность всегда вне книг.

И протянул том Рэсэну. Тот растерянно смотрел на старика.

– Что мне с ней делать?

– Поступай как хочешь. Можешь отдать той бабе, можешь сжечь, можешь продать. А можешь продолжить записывать в нее. Ведь это всего лишь книга.

Рука Енота слегка подрагивала. Будто книга была слишком тяжела. Рэсэн колебался, не решаясь взять ее.

– Я всегда терялся в догадках. Имя, что вы дали мне… Оно означает, что раз эта жизнь все равно завершилась, то попробуй удачи в следующей?

Енот рассмеялся.

– Вот не знал, что в твоем имени заложен такой потрясающий смысл!

Все еще улыбаясь, Енот чуть не ткнул книгу Рэсэну в лицо. Ослабевшими руками Рэсэн взял ее.

– Сюда не возвращайся. Бегство требует великого мужества. Я всю жизнь пытался покинуть этот ад и не смог. Для меня, калеки, первые годы после того, как я давным-давно переступил порог библиотеки, были райскими годами. Но не для тебя…

Старый Енот захромал меж стеллажей обратно в кабинет, закрыл за собой дверь. Рэсэн постоял, глядя на плотно затворенную дверь, за которой исчез Енот. Дверь эта всегда была закрыта, но сейчас она выглядела запечатанной. Оглядываясь через шаг, Рэсэн двинулся к выходу. Он ждал, что вот-вот прозвучит выстрел.

Когда Рэсэн брел в гору по узкой лесной дороге, начался снегопад. Крупные хлопья ложились на землю, и вскоре все вокруг уже напоминало равнину из пушистой сахарной ваты. Каждый раз, когда Рэсэн поскальзывался, рана отзывалась резкой болью. Он посмотрел на часы. Три. Вокруг тьма и тьма. Лишь белая дорога расстилается в обе стороны. Размытые черные силуэты деревьев были словно пятна черной крови.

Подойдя к воротам, Рэсэн не стал входить во двор, обошел дом вокруг. В мансарде Мито горел свет. Одинокий огонек, мерцавший в темноте, был точно маяк.

Не успел он постучать, как дверь открылась, будто с той стороны караулили. Мито смотрела на него, прижавшись щекой к косяку. Рэсэн потушил сигарету и вошел. Мито, не сказав ни слова, закрыла дверь.

На кровати у окна, где прежде лежал раненый Рэсэн, спала Миса, обняв старого медведя. Пижама со слониками выглядела великоватой – то ли потому что и впрямь была велика, то ли потому что Миса усохла.

– Так это ее кровать? – спросил Рэсэн.

– Нет. Гостевая. Но после того, как ты ушел, Миса перебралась на нее.

Рэсэн смотрел на девушку. Под белой прозрачной кожей проступали ниточки капилляров. Рэсэн коснулся ее лба. Ощутив прикосновение холодной руки, Миса пошевелилась.

– Что это ты лапаешь чужую сестру? – буркнула Мито.

– Потому что она красивая, – ответил Рэсэн.

Мито улыбнулась и кивнула.

– Тогда я тоже красивая? Мы же родные сестры, от одной матери, одного отца.

Рэсэн удивленно посмотрел на нее:

– В твоей комнате разве нет зеркала?

Мито улыбнулась шире, затем ткнула пальцем в сторону мансарды:

– Иди наверх. Я приготовлю что-нибудь попить и тоже поднимусь.

Рэсэн осторожно, стараясь не шуметь, поднялся по деревянной лестнице. На столе грудой были навалены пухлые папки с документами; папки были и под столом, в нескольких коробках. Рэсэн перебирал бумаги, когда в мансарду поднялась Мито, неся чай из листьев хурмы.

– Что это? Готовишься к схватке с Ханом? – спросил Рэсэн.

– С Ханом? – усмехнулась Мито. – Хан способен драться разве что с такой шпаной, как ты. У меня противник покрупнее.

– Разве ты не собиралась прикончить Хана?

– Я его прикончу не ножом.

– Чем же?

– Отправлю его в тюрьму.

Рэсэн разочарованно посмотрел на Мито:

– Какая наивность! Ты что, думаешь, Хана отдадут под суд?

– Отнюдь.

– Тогда…

– Сейчас выборы, так что им будет трудно закрыть глаза. Деньги, книги учета и миллионы людей, что смогут это все увидеть. И если взрыв случится, лавину будет уже не остановить. Я постепенно загоню его в угол. Сначала полегоньку, потихоньку, а потом что есть мочи, – глядя на разложенные на столе документы, сказала Мито.

– И как ты собираешься этого добиться?

– С шумом, у всех на виду. Лучше всего перед камерами, в прямом эфире. – Мито негромко рассмеялась.

– Ну у тебя и фантазии! Так тебе этот хитрый лис Хан и пойдет в прямой эфир.

– А ему придется. Он потерял свою книгу с записями убийств, и потому сейчас он мертвец. У него просто нет времени кочевряжиться. В такой момент даже самая хитрая лиса о девяти хвостах выберется из норы.

– А ты? Как ты выкрутишься, договорившись о встрече с Ханом? Рядом с ним всегда осиный рой его подручных. Противостоять им – это тебе не бумагу марать. Эти парни – профи.

– Я и не буду выкручиваться, – отрезала Мито.

– Не будешь выкручиваться? – недоверчиво переспросил Рэсэн.

Мито придвинула стул, села.

– Драться с тигром можно, лишь проникнув в его логово. Мы с Ханом войдем вместе, связанные по рукам и ногам. Представляешь? Сумка, доверху набитая деньгами, книга Хана, материалы планов Кан Чигёна… В прокуратуре дают показания главный брокер киллерского бизнеса Кореи и помощница одного из основных планировщиков Кореи… Ну как? Не кажется, что очень многим придется заволноваться?

Мито весело улыбнулась. Вот только с чего тут веселиться?

– Так, выходит, ты решила там умереть?

– Я не собираюсь так легко умирать.

– Почему бы для начала не пустить дымок? Ты в этом деле спец.

– Это годится, когда загоняешь зайца.

– А если ты не вернешься, кто закончит дело?

– Сумин. Она будет распоряжаться информацией, давать утечку нужными порциями, а дождавшись подходящего момента, нанесет удар. Тут она настоящий ас, профи в работе с информацией.

– Вот как! Оказывается, наша косоглазая даже ас в чем-то. Да вы два сапога пара. Идеально дополняете друг дружку. Вот только, по-моему, вам и зайца-то не загнать, – ехидно сказал Рэсэн.

– Если меня схватят, Сумин будет выкладывать материалы в определенных дозах, учитывая обстоятельства. Информация станет поступать небольшими частями, чтобы у всех, кто с ней связан, нервы были постоянно на взводе. Газеты, телевидение, интернет-форумы. Электронная рассылка по тысячам адресов. Письма будут с вирусом – если человек откроет письмо, его копия тут же разлетится всем, кто есть в его адресной книге. И уже через несколько дней информация станет известна миллионам людей.

– Думаешь, какой-то почтовый вирус защитит тебя?

– Может, и нет, но сразу убить меня они не решатся. Они же захотят узнать, кто за мной стоит.

Лицо Мито горело неподдельным энтузиазмом. Рэсэн откинулся на спинку стула.

– Выходит, не зря я поднял ставку до трех миллиардов вон. Все деньги сожрут адвокаты.

– До трех миллиардов?

– Ну да. Что такое семьсот пятьдесят миллионов на четверых?

– Так ты с Хана потребовал три миллиарда?

Мито недовольно посмотрела на Рэсэна. Он смущенно кивнул. Лицо Мито смягчилось.

– Ты действительно хотел разделить на всех?

Рэсэн опять кивнул, весь его вид выражал: разве это не естественно?

– Значит, и чугунная башка иногда соображает, – рассмеялась Мито.

Она сделала глоток чая. Затем протянула руку к пачке Рэсэна, достала сигарету и закурила. Из груды бумаг на столе взяла первый попавшийся документ, проглядела, положила на место.

– Я отсканировала все, до единого листочка. Это доказательство того, что происходит за невидимым занавесом. О подлой и жестокой борьбе, которая унесла жизни многих людей. Никто не знает, что стоит за их смертью. Никто – ни друзья, ни родные, ни даже те, кто их убил, позже погибшие сами. Даже если я только выложу эти документы в открытый доступ, то можно считать миссию выполненной хотя бы наполовину. Я умру, но люди узнают правду. И наверняка среди них найдутся смельчаки, готовые сражаться со злом.

– Неужто ты думаешь, что на свете есть еще такие же сумасшедшие бабы?

Мито не ответила, погрузившись в раздумья. Наконец встряхнулась и спросила:

– Книгу принес?

– Нет.

– Не стал искать или не смог?

– В подвале ее нет. Пока Енот жив, найти ее почти нереально. Впрочем, как и после его смерти. И вообще, возможно, никакого дневника Енота в кожаном переплете никогда и не существовало.

Мито не сумела скрыть разочарования. Она выдвинула ящик письменного стола, вынула конверт и протянула Рэсэну.

– Что это?

– План твоего спасения, как мы и договаривались. Раз уж жить, стыдясь себя, невозможно, то надо умереть и возродиться.

– И давно ты его составила?

– В самом начале. Сразу, как поставила галочку напротив твоего имени.

Рэсэн внимательно посмотрел на конверт. Точно такие же планировщики присылали в библиотеку. Он вынул из конверта несколько листков. Это был детальный план автомобильной аварии.

– Надо всего лишь точно выполнить все, что там написано. Только не гоношись, а следуй указаниям. Необходимо слегка поработать с машиной и подложить труп, и все будет в порядке. Как добыть труп, знаешь?

– Стандартный план.

– Хороший план – это простой план. В особых случаях задействуются особые люди. В простых случаях справляются простые люди.

– Думаешь, они заглотят такую наживку?

– Ага, вижу, тебе наконец-то захотелось жить, – ухмыльнулась Мито.

– Так ведь нет особых причин умирать. – Рэсэн невольно улыбнулся в ответ. – А ты?

– Что я?

– Собралась умирать?

– Если не браться за это дело, то нет и причин, чтобы жить.

– А Миса разве не причина?

Мито, поколебавшись, сказала:

– Я не такая, как Парикмахер. У него было оправдание – дочь, однако я не могу прикрываться Мисой. Почему мир так плох? Не потому что люди плохие. Он такой, потому что у всех есть свои причины и оправдания, чтобы быть такими, какие мы все есть. Я не хочу использовать Мису, не хочу обманывать себя, в то же время я не дура. Если коротко, я просто не могу так жить. Мои клетки организованы по-другому, не так, как у тебя.

– В своей жизни я знал только одного человека, похожего на тебя. Такого же холодного, как пресмыкающееся. Пресмыкающиеся холодны, потому что ненавидят себя больше остального мира. Такой человек просто не в силах пожать руку другому человеку. Потому что не может пожать руку самому себе. Старый Енот таков.

Помолчав, Мито кивнула. И сказала:

– Ладно, иди спать. Кровать Мисы свободна. – Лицо у нее вдруг как-то осунулось. – Если меня схватят, а ты останешься жив, защити ее, хорошо? Позаботься о ней, пока все не успокоится. Всего пять лет. А может, и трех хватит.

– Ты совсем чокнутая, раз просишь позаботиться о своей сестре-ангеле убийцу.

– Кроме Мисы, я лишь тебя знаю досконально. Слишком долго наблюдала за тобой, изучила вдоль и поперек. Но главное – ты нравишься Мисе.

Рэсэн молчал. Не дождавшись ответа, Мито ушла к себе в комнату. Рэсэн еще раз перебрал бумаги из конверта, с раздражением сунул обратно. После чего спустился на первый этаж, прошел в комнату Мисы и лег. От подушки, одеяла, простыней исходил запах Мисы. Сухой, мягкий и нежный, так пахнут детские пеленки, сохнущие на солнце. Рэсэн закрыл глаза и тотчас провалился в сон. В сладкий долгожданный сон.

Почувствовав на щеке теплое прикосновение, Рэсэн открыл глаза. На него смотрела Миса.

– Извините, что разбудила.

– Ничего. Я хорошо поспал. Который час?

– Уже два часа. Мне пора уезжать.

– Ты уезжаешь?

– В Японию. Там живет наша дальняя родственница, совсем старушка, у нее гостиница у горячих источников.

Рэсэн встал. За окном Мито укладывала в машину багаж Мисы.

В комнату вошла косоглазая библиотекарша:

– Миса, пора, время ехать в аэропорт.

– Вы тоже приезжайте туда. Когда Мито и Сумин соберутся, обязательно приезжайте вместе с ними. Там очень хорошо, – умоляюще сказала Миса.

Рэсэн только кивнул, не найдя подходящих слов. Миса радостно улыбнулась. Косоглазая снова взглянула на часы. Миса попрощалась с Рэсэном и покатила свою коляску к выходу. Рэсэн вышел во двор следом. Для обычного путешествия вещей было слишком много. Мито обняла сестру и пересадила ее в машину, сложила коляску. Миса опустила стекло, взглянула на Рэсэна, на библиотекаршу.

– Сумин, ты должна обязательно привезти Рэсэна.

Косоглазая помахала ей. Помахал и Рэсэн. Мито, послав косоглазой выразительный взгляд, спросила Рэсэна:

– Будешь здесь?

– Да.

Мито села за руль, завела двигатель. Миса все махала и махала в окно рукой. Машина уехала, Рэсэн и косоглазая остались одни. Оба чувствовали себя неловко.

– Теперь, когда Мису отправили в безопасное место, вам с Мито осталось только умереть? – спросил Рэсэн.

На лице косоглазой не отразилось никаких чувств. Она продолжала смотреть на дорогу, по которой уехали сестры.

– Ничего у вас не получится. Мито умрет. Ты тоже умрешь.

Косоглазая повернулась к Рэсэну:

– Когда живешь как труп, лучше уж и вправду умереть. Достаточно мы пожили трупами.

Часы показывали пять утра. Рэсэн встал, оделся, умылся. В зеркале отражалось мужское лицо. На лице лежала тень. Рэсэн подумал, что тень – это страх. Он вытерся и вышел из ванной. Собрал свои вещи, сложил их на стол. Затем подошел к комнате Мито, успокоил дыхание, открыл дверь и вошел. Лицо Мито было усталым, сказывались бдения, связанные с подготовкой. Рэсэн прижал к этому усталому лицу полотенце, внутри которого была открытая банка с хлороформом. Мито открыла глаза и секунды три смотрела на Рэсэна. В ее взгляде не было ни страха, ни удивления, одно лишь разочарование. И потеряла сознание.

Рэсэн достал из-под кровати Мито две сумки. В одной – учетная книга Хана, в другой – пистолет, взрывные устройства и прочее, необходимое для встречи с Ханом. Быстро осмотрев содержимое, Рэсэн застегнул молнию, вернулся к себе, сунул в сумку с оружием вещи, лежавшие на столе. Глянув на дверь в комнату косоглазой, Рэсэн вышел из дома.

В Сеуле Рэсэн сразу же позвонил Хану.

– Деньги приготовил?

– Приготовил. Что думаешь делать?

– Уеду за границу. Другого пути нет.

– Поосторожнее. Ты откусил слишком большой кусок.

Голос у Хана был злой.

– Я перезвоню, жди. И не суетись попусту. Иначе, обещаю, тут же отправишься на тот свет.

Рэсэн вынул из мобильника батарейку.

Парк развлечений, куда он приехал на такси, назывался G World. Вокруг главной площади парка построили отель, торговый центр, аттракционы. Рэсэн оглядел торговый центр. Снаружи вдоль стены вверх-вниз скользили два стеклянных лифта, седьмые этажи торгового центра и отеля соединялись прозрачным мостом. Рэсэн вошел в лифт и нажал кнопки всех этажей. Вошедшая следом женщина средних лет изумленно посмотрела на него.

– Прошу извинить. Плановая проверка, – сказал Рэсэн.

Женщина кивнула и вышла. Дверь лифта открывалась на каждом этаже, Рэсэн выходил наружу, бросал взгляд по сторонам, возвращался в кабину, поднимался на следующий этаж. Проведя в двух лифтах около часа, Рэсэн вернулся на площадь. Сел на скамейку в центре, закурил. Вокруг очумело носились голуби, отыскивая крошки. “У них есть крылья. Почему же они не улетают из этого невыносимого города?” – подумал Рэсэн.

Докурив, он направился в дорогой бутик европейской одежды и купил себе костюм и рубашку. Продавщица сложила одежду, в которой он пришел, в пакет и протянула ему.

– Выбросьте, – сказал он.

Рэсэн пересек площадь и вошел в обувной магазин, где купил ботинки. Старую обувь тоже выбросил. Купив белье и носки, Рэсэн вошел в лифт, поднялся на седьмой этаж торгового центра и неторопливо зашагал по прозрачному мосту, соединявшему торговый центр с отелем. Пройдя по мосту туда и обратно три раза, он поднялся в ресторан на последнем этаже отеля. К нему поспешил представительный официант, лет за пятьдесят. Уведомил, что нынче следует отведать стейк из корейской говядины сухой выдержки.

– Сухой выдержки? В первый раз слышу о таком, – улыбнулся Рэсэн.

Пока официант объяснял разницу между сухим и влажным вызреванием, Рэсэн внимательно рассматривал торговый центр напротив.

– Что будете заказывать? – спросил официант.

– Хорошо, это и закажу, – сказал Рэсэн.

Рекомендованный стейк и впрямь был отменный. В Америке осужденные на смерть в качестве последнего яства чаще всего выбирают именно стейк. Страстное желание съесть сырое мясо, прикидывающееся приготовленным. Плотоядная алчность. Желание ощутить вкус крови другого млекопитающего. Так на поминках люди, провожающие покойника в последний путь, едят мясо, демонстрируя свою привилегию живых, свое стремление жить. Как приговоренный к казни смакует свою последнюю трапезу, так и Рэсэн ел, никуда не торопясь. Посмотрел на поданное к мясу красное вино. “Вообще-то в день, когда работа, я не пью”, – пробормотал он и отпил из бокала. Мясо и кровь. Любовь людей к сырому мясу, думал Рэсэн, наверняка объясняется инстинктом хищника, прячущимся за одеждой.

Покончив с едой, Рэсэн спустился в фойе отеля и снял номер на седьмом этаже с видом на площадь. В номере он долго принимал душ, сушил волосы, причесывался, протирал лицо лосьоном, потом кремом. Завершив процедуры, оглядел себя в зеркале. На правой щеке виднелся отчетливый след от ножа Парикмахера.

– А шрам сделал тебя сексуальнее, – сообщил Рэсэн отражению.

Он поменял нижнее белье, надел рубашку, костюм. В правый отсек плечевой кобуры вложил русский пистолет с глушителем, в левый – “Хенкель” Чу. Вынул из сумки револьвер 38-го калибра и засунул его сзади за пояс, три магазина для пистолета – в правый карман пиджака, тридцать патронов для револьвера – в левый. После чего сел на кровать и стал ждать, когда солнце покатится на запад.

Спустились сумерки, в торговом центре со сплошным стеклянным фасадом зажглись огни. Пора. Рэсэн позвонил Хану.

– G World. Торговый центр. Вход номер один. Приходи один.

И вынул из телефона батарею. Хану понадобилось всего тридцать минут, чтобы добраться до указанного места. На первый взгляд он был один. При нем были два больших чемодана на колесиках с купюрами и небольшая сумка – с чеками. Рэсэн в бинокль осмотрел поочередно восточную сторону площади, западную сторону, вход в торговый центр, запасные выходы с каждого этажа. После чего включил телефон и позвонил.

– Седьмой этаж торгового центра, лифт, пошевеливайся.

Толкая чемоданы, Хан вошел в лифт. Вышел на седьмом этаже. Рэсэн снова позвонил.

– Одиннадцатый этаж, запасной выход.

Вынул батарею.

Когда Хан добрался до запасного выхода на одиннадцатом этаже, Рэсэн позвонил опять.

– Третий этаж, лифт.

– Шестой этаж, магазин сумок.

…

…

…

– Первый этаж, мини-маркет.

– Хер собачий, это что, тренировка? – со злобой проговорил Хан, когда ему в десятый раз было велено перебраться на новое место.

– Это ты хер собачий, зато послушный. В лифте номер два можешь передохнуть. Потрудился на славу.

Рэсэн снова отключил телефон и наблюдал, как Хан с чемоданами тащится от мини-маркета в сторону лифтов. Всякий раз, когда Хан перемещался, Рэсэн наблюдал за входом в торговый центр, лифтами, запасными выходами. Похоже, с Ханом прибыло не менее семнадцати человек, почти наверняка все – киллеры. У каждого из четырех входов в торговый центр стояли двое. По двое у правого и левого запасных выходов, один – на первом этаже у лифта, еще один маячил у лифта на одиннадцатом этаже, двое – на прозрачном мосту, а человек в центре площади руководил действиями остальных. Еще несколько человек наверняка засели на парковке и крыше, и где-то на выезде стоит машина в ожидании развития событий. Рэсэн закинул на плечо сумку, надел солнечные очки и вышел из номера. В конце стеклянного моста за проходящими по нему людьми наблюдали двое крепко сбитых мужчин в костюмах. Когда Рэсэн проходил мимо, один из них поднял руку:

– Эй, вы, в солнечных очках!

Рэсэн выхватил пистолет с глушителем и выстрелил каждому в бедро – дважды тому, кто покрупнее, и один раз – тому, кто помельче. Оба рухнули. Рэсэн вынул из пистолета магазин, пустой бросил на стеклянный пол и вставил новый. Он успел сделать несколько шагов, прежде чем сзади раздались истошные крики. Быстрым шагом Рэсэн направился к лифтам и нажал кнопки, вызывая обе кабины. Секунды, за которые лифт спускался с девятого этажа на седьмой, показались бесконечностью.

Дверь лифта № 2 открылась. Внутри среди пассажиров стоял Хан. Рэсэн вынул из-за пояса револьвер, направил вверх и дважды выстрелил. Толкаясь, люди в панике бросились вон. Хан потрясенно смотрел на Рэсэна. Рэсэн дважды выстрелил ему в правое колено. Хан вскрикнул и рухнул на пол лифта. Кроме него в кабине оставался лишь мужчина средних лет; уткнувшись в стеклянную стену, он трясся всем телом. Нажав кнопку экстренной остановки, Рэсэн похлопал его по плечу:

– Уважаемый, все уже вышли. Так и будете стоять здесь?

Мужчина, едва взглянув на Рэсэна, стремглав вылетел из лифта. Рука Хана потянулась во внутренний карман пиджака, явно за оружием. Рэсэн поднял револьвер и выстрелил по разу в правую руку и плечо. Затем нагнулся, вытащил из кармана Хана пистолет, сунул в свою сумку, быстро перезарядил револьвер. После чего вынул из сумки взрывное устройство, опустил на пол. У двери лифта поставил бутылку с зажигательной смесью и стал ждать прибытия лифта № 1. Когда дверь кабины открылась, Рэсэн повторил фокус с выстрелом в потолок лифта, пассажиры тут же разбежались, он поджег фитиль у бутылки с коктейлем Молотова и бросил в пустую кабинку, следом отправилась и небольшая емкость с растворителем. Бутылка взорвалась, лифт № 1 заполыхал. Рэсэн вошел в лифт № 2 и закрыл дверь. Хан смотрел на него.

– Что за дьявольщину ты учинил? – простонал он.

Рэсэн ответил выстрелом ему в бедро.

– Всякий раз, как издашь звук, будешь получать по пуле.

Лифт № 1, объятый пламенем, начавший было движение вверх, остановился. Рэсэн вынул сигарету и закурил, глядя сквозь стекло на языки пламени. Внизу на площади уже собралась толпа.

– Похоже, сегодня представление пошло не так, как хотелось, – пробормотал Рэсэн.

Он открыл один из чемоданов Хана, тот был набит десятитысячными купюрами. Рэсэн приставил к стеклу револьвер и четырьмя выстрелами высадил его и швырнул несколько пачек купюр в воздух. Деньги, словно гигантские хлопья снега, начали опускаться на площадь. Улыбнувшись, Рэсэн принялся швырять пачку за пачкой. Хан безучастно следил за ним. На площадь с воем влетело несколько полицейских и пожарных машин. Внизу уже творилось настоящее безумие: люди метались, подбирая сыпавшиеся с неба деньги. Достав из сумки еще одну бутыль с зажигательной смесью и флакон с растворителем, Рэсэн потряс ими перед камерой слежения, установленной на потолке лифта, после чего поджег и поставил в центре кабины. Лицо Хана исказилось от ужаса. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Рэсэн приставил к его лбу дуло револьвера и покачал головой. Хан закрыл рот.

Рэсэн вынул мобильный телефон. Мито ответила после первого же гудка.

– Жаль, что я не увижу, как ты преобразуешь мир. Да я, честно сказать, и не верю в это… Во втором ящике книга и ключ. Передай Мисе, что мне очень жаль, что я не смогу приехать к ней.

Мито начала что-то говорить, но Рэсэн уже отключился. Вынул из телефона сим-карту, оплавил ее в пламени зажигалки и выбросил из лифта. Снова закурил, выпустил длинную струю дыма. Люди на площади стояли, задрав головы, – то ли любовались пламенем, то ли ждали нового снегопада из денег. “Или ждут, когда я умру? Я или кто-то еще?” – подумал Рэсэн. Полицейский что-то орал в мегафон, но голос заглушал гомон огромной толпы. Наверное, желает узнать, что ему, Рэсэну, нужно. “А что мне нужно?” – спросил себя Рэсэн.

Рэсэн дважды выстрелил по машине, припаркованной прямо под лифтом. Полицейские и зеваки, находившиеся поблизости, бросились врассыпную. Рэсэн достал из сумки еще одну бутылку с горючим коктейлем и бросил ее на машину. Занялось пламя. В отеле напротив уже рассредоточились снайперы. Один – на крыше, один – в номере напротив лифта и один – на мосту. Он насчитал только трех, но где-то наверняка прячутся еще несколько. К площади подкатили машины телевизионщиков, повыскакивали операторы с камерами и устремились в самую гущу толпы, пробиваясь поближе к главной сенсации дня. Полицейский все надрывался в мегафон, пытаясь в чем-то убедить его. Рэсэн поднял взрывное устройство и показал толпе.

Внезапно рядом раздался смех. Рэсэн оглянулся: Хан все смеялся. Рэсэн покачал головой и выстрелил ему в левое бедро. Толпа внизу заволновалась сильнее. С полминуты Хан стонал. Потом заговорил:

– Кажется, ты желаешь стать очередным Чу. Но можем ли мы стать такими, как Чу? Знаешь, почему ты так ненавидишь меня? Да потому что мы похожи друг на друга, как близнецы. Ты злишься, потому что тот, кого ты больше всего ненавидишь, слишком похож на тебя самого. Но что с этим поделаешь? Такие уж мы с тобой уродились.

Хан понимал, что нарушает приказ Рэсэна молчать, понимал, что в наказание его ждет очередная пуля, но все же произнес это. Лицо было искажено болью, но он смеялся, и смех его был полон сарказма. Рэсэн направил на него револьвер.

– Почему это я похож на тебя?

– Но вот что мне действительно хотелось бы знать, так это кто из нас больше похож на Старого Енота. Как ты думаешь? Я или ты?

Он или Хан. Кто больше похож? Рэсэн опустил револьвер. Усмехнулся.

– Тогда как тебе сейчас мое лицо? – спросил он.

Хан перестал смеяться. Раздался выстрел. Рэсэн опустил голову: в его животе зияла рана. Рэсэн коснулся раны пальцем. Кровь была черной. Наверное, пуля прошла сквозь печень. Рэсэн хотел повернуться в ту сторону, откуда прилетела пуля, но тут вторая пробила его легкое. В голове вдруг раздалось журчание текущей воды. Холодной воды, пробирающейся меж валунами. В его памяти журчание всегда было связано с холодом. Но теперь подумалось, что холод – это не так уж и плохо. Стану камнем в этой речке, или мхом на камне, или бабочкой, присевшей на камень.

Рэсэн опустился на колени. И послал в пустоту только ему свойственную усмешку.

От автора. В лесу

Раз в году я покидаю дом, жену и на несколько месяцев уединяюсь в лесу. Как и прежде, я не могу писать, когда рядом жена и кошка. Может, оттого что дома слишком покойно? Там меня не тревожат звуки внешнего мира, рядом с женой я шучу, смеюсь и дурачусь. “Ты настоящий ребенок”, – говорит она мне. “Сама ты ребенок”, – бормочу я и отправляюсь в этот тихий лес, приют оленей и бурундуков.

Когда опускается темнота, я включаю лампу у окна, за которым сияет луна, сажусь за письменный стол. И начинаю писать истории. Иногда я выхожу из дома и брожу меж деревьев, отбрасывающих в лунном свете таинственные тени. Мне нравится суровая неприветливость этого леса, не призванного даровать утешение скорбным душам. Деревья, члены этой прекрасной лесной семьи, шелестом своим, всем обликом тихо нашептывают мне, уставшему и вечно к чему-то стремящемуся: “Послушай нас, какая нужда в стремлении, зачем кем-то быть?” Шепчут они, что быть самим собой, быть здесь и сейчас – этого вполне достаточно. Шелестят, что если разнообразие видов – это замысел Божий, то нет нужды стремиться делать то, что делают другие, или думать так, как думают другие. Вот тут мы все просто стоим, и ты постой с нами, просто постой…

И я просто стоял, и я стал частью этого чуґдного леса. Я молчу в нем, гуляю в нем, смотрю в нем на ночное небо и вспоминаю ушедшее. Вспоминаю тех, кто остался, и тех, кто ушел, вспоминаю счастливые времена и дни боли. И плачу. Когда я плачу, совсем один, в этом волшебном лесу, где в темноте мириадами любопытных глаза сияют светлячки, меня охватывает ощущение, что я особенный. Раз этот волшебный лес принял меня к себе, то, может, простил меня и полюбил меня снова. И я начинаю ясно видеть и то, что следует стряхнуть с себя, и то, чего я должен крепко держаться. В этом лесу ко мне приходит раскаяние за ложь самому себе, лес заставляет меня увидеть себя таким, какой есть, понять людей, которых я почему-то ненавидел. И это хорошо. Тут я снова смогу, пока не пришел мой смертный час, видеть твое лицо…

Я больше не верю, что добро и зло различаются, не верю в жесткую справедливость и очевидные истины. Я не верю свету мудрости, что окрашивает все в один цвет, не верю в дихотомию, не верю в острую, как нож, критику, не верю в эффектные афоризмы. Мне чужды любые ярлыки, что творят из кого-то законченного злодея. Все, кого я встречал в жизни, прятали в себе множество ликов, их точно не меньше, чем звезд во Вселенной, я не верю в то, что существует какая-то лакмусовая бумажка, которую можно приложить к человеку и понять, что он из себя представляет.

Человек слишком сложное и загадочное существо, как само мироздание. Все, кого я встречал, были сложны, и все, кого мне предстоит встретить, тоже будут полны загадок. А ведь так легко пройти мимо этой сложности и загадочности. В молодости я был горазд на необдуманные заявления, я критиковал, злился, ненавидел. И верил, что я-то прав.

Вот суровые деревья в этом лесу не склонны к категоричным заявлениям. Они не отворачиваются от тебя, не извращают и не искажают суть себе в угоду. Но они способны соединять сложное в нечто цельное. Этот лес не распахивает приветливо свои ворота, потому что он никогда не закрывал их. Отсюда и его суровость.

И снова ночь, я выключаю ноутбук. И привычно брожу по лесу. В такие часы я начинаю понимать тех, кто предпочитает одиночество, начинаю понимать, как это – любить, не отказываясь от одиночества. Я начинаю понимать, что у меня есть талант любить и есть талант тосковать по тому, кого люблю. Наверное, это все мои таланты. Но, возможно, их достаточно, чтобы писать истории. Когда-то я узнал, что, придумывая историю, ты постигаешь человека, я и сейчас так считаю. И я верю, что лучший способ понять человека – просто любить его. А теперь я знаю еще и то, что литература – это не ловкое жонглирование иронией, не погружение в словесные эксперименты, не оригинальность, это просто любовь к человеку. И хорошо. Этим знанием я обязан лесу. И у меня все еще достает сил для любви. И хорошо. Правда хорошо.

И этого достаточно. Бродя по лесу, надо еще больше окунаться в одиночество.

Примечания

1

Традиционные маски деревни Хахве (провинция Южная Кёнсандо), в которых совершаются танцевальные представления в масках. – Здесь и далее примеч. перев. и ред.

2

В одном долларе примерно 1200 южнокорейских вон, то есть речь идет о сумме примерно в 400 долларов.

3

Разноцветные бусины, оставшиеся в пепле после кремации Будды, его ближайших учеников, великих комментаторов Учения Будды, выдающихся буддийских лам и прочих важных людей в буддизме.

4

Корейский принц-регент, с 1863 по 1873 г. правил Кореей вместо малолетнего сына, отличался непредсказуемостью своих действий.

5

Традиционный корейский алкогольный напиток крепостью от 20 до 40 градусов в зависимости от марки; сочжу производят из картофеля или злаковых, вкус сладковатый.

6

Фильм (1983) японского режиссера Сёхэя Имамуры.

7

Регулируемый процесс программируемой клеточной гибели.

8

Дорогая глазурированная керамика, чаще всего серовато-зеленоватого оттенка, изобретена в Китае, но особого расцвета производство достигло в Корее в XII–XIII веках.

9

Чжугэ Лян (181–234) – китайский полководец и государственный деятель эпохи Троецарствия Китая, за удачливость и хитрость его прозвали Невидимый Дракон. Популярнейший персонаж знаменитой эпопеи “Троецарствие”, повествующей о соперничестве нескольких претендентов на престол в начале III века, когда на руинах империи Хань возникли три самостоятельных царства. Стал олицетворением идеального китайского полководца – человека не только отчаянно храброго, но способного подчинить ремесло воина моральным принципам и духовной утонченности.

10

Сыма И (179–251) – полководец и политик царства Вэй, одного из трех в эпоху Троецарствия. По легенде, умирающий Чжугэ Лян, пытавшийся завоевать царство Вэй, велел после своей смерти посадить в повозку деревянную статую, которой были приданы его черты. Увидев великого полководца живым, Сыма И отступил.

11

“Ынбануль Систерз” (букв. “Сестры Серебряные колокольчики”) – популярный в Корее в 1950—1980-е годы женский эстрадный дуэт.

12

Небольшая птица, которая кормится мухами, привлеченными в пасть крокодила остатками гниющего мяса.

13

Имеются в виду фигуры для игры в чанги.

14

Повесть японского писателя-модерниста Гэнъитиро Такахаси (р. 1951), в 1988 г. получившая премию Юкио Мисимы.

15

Корейская карточная игра. Иначе называется кодори или матко.

Content

Ким Онсу
Планировщики

О заботливом отношении

Ахиллесова пята

Крематорий для домашних животных

Собачья библиотека

Пивная неделя

Артель мясников

Мито

Вязание на спицах

Лягушка поедает лягушку

Парикмахер и его жена

Дверь слева

От автора. В лесу

Примечания