Татьяна Ярославская

ПОДОЖДАТЬ ДО РАССВЕТА

Роман

Все имена, события и названия в романе являются вымышленными.

Все совпадения случайны.

Автор

Глава 1

— Все, моя дорогая, все!

— Викочка, последний, самый последний раз! Ты же знаешь…

— Не знаю и знать не хочу. Последний раз был на прошлой неделе, — отрезала Вика. — Ты хоть понимаешь, что это экспериментальный препарат? Знаешь, чего мне стоит его для тебя доставать? Ты и так должна кучу денег, и я вместе с тобой. Да мой начальник удавит меня, если узнает, куда девается тригербин!

— Я завтра же принесу тебе деньги, обещаю, клянусь! Ну Вика, умоляю тебя!

Вика развернулась и направилась к двери лаборатории. Вера Травникова вцепилась в рукав ее халата. Затрещала ткань. Лаборантка резко вырвалась.

— Сдурела, да?! Я что, обязана снабжать тебя лекарствами? Я тебе Минздрав, что ли? Да я… Еще раз ты ко мне сюда придешь скандалить, я пойду к твоему шефу и все ему расскажу. Вряд ли он будет держать в секретаршах наркоманку.

За Викой давно закрылась дверь лабораторного этажа, а Вера Травникова все стояла на лестничной площадке в растерянности и недоумении.

Наркоманка? Это Вика о ней сказала? О ней? Но почему? Ведь Вера никогда в жизни не употребляла никаких наркотиков. Не курила, не нюхала, не кололась и таблеток никаких не пила.

Она всегда и все болезни лечила травами, так, как с детства учила ее бабушка, и верила только в эти натуральные природные лекарства.

С Викой Милешкиной Вера познакомилась на первой же корпоративной вечеринке. Травникова только-только пришла тогда в концерн «Беллона». Вера уже не помнила, кто именно их познакомил, но подружились они на почве… бессонницы.

Травникова и всегда-то плохо засыпала, спала чутко и утром чувствовала себя плохо отдохнувшей. Ее спасал только бабушкин травяной чай. Но бабушка недавно умерла, и Вера окончательно потеряла сон. Стоило ей понервничать на работе — и, пожалуйста, за всю ночь она порой ни на минуту не смыкала глаз. Ни валерьянка, ни пустырник уже не помогали, а пить всякую химию она категорически не хотела. Да и обращаться к врачу с такой ерундой Вере казалось глупым.

Вика посочувствовала новой подруге и рассказала, что сама страдала от бессонницы, пока не начала принимать замечательное средство — тригербин. Совершенно безопасное, не вызывающее привыкания и побочных эффектов. Уникальный экстракт из трех трав. Каких? О, вот это секрет, разработка лабораторий концерна, чудодейственное средство, спасение… И все такое.

Вечером Вера Травникова без особого энтузиазма капнула в чай десять капель из подаренного доброй лаборанткой флакончика. Самый обыкновенный черный чай вдруг превратился в невероятно вкусный напиток. Надо же! Неужели это всего-навсего травы? И какое же растение может обладать таким потрясающим вкусом? Собственно, это все, о чем успела подумать тогда Вера. Уснула прямо в кресле, едва поставив пустую чашку на журнальный столик. Она крепко проспала всю ночь и утром встала свежая и отдохнувшая, даже помолодевшая лет на пять. И на работе первым делом побежала благодарить Вику.

Три месяца подруга снабжала Веру тригербином. А Травникова уже не могла дождаться вечера, когда наконец заварит чай, добавит в него снотворное и будет наслаждаться восхитительным вкусом, а потом — крепким сном. Она сменила свою любимую фарфоровую чашечку на другую, фаянсовую, больше похожую на бульонницу, и убедила себя, что раз чашка стала в три раза больше, что и дозу тригербина можно чуть-чуть увеличить, до пятнадцати капель, до двадцати, до…

После сорока принятых капель Веру стали посещать удивительные сны. Она узнала чувство полета, вкусы невиданных блюд, тепло розовых морей и прохладу золотых снегов. Каждая ночь приносила что-то новое и неизведанное. Она путешествовала на верблюдах по пустыням, на пиратских кораблях по штормящим океанам, была птицей в тропических лесах и русалкой в подводных городах. Боже, кем она только не была, какие только мечты не осуществились в ее видениях!

Впрочем, дни тоже приносили теперь только радость. Как, оказывается, много значит для человека здоровый сон! Раньше ей всюду мерещилась опасность и недоброжелатели. Теперь Вера знала, что ее окружают милейшие люди, жизнь прекрасна и готовит ей только хорошее.

У Вики в лаборатории сменились порядки, и она не могла больше добывать тригербин бесплатно. Что ж, Вера стала покупать у нее лекарство. Как ни старалась Милешкина помочь подруге, злое ее начальство становилось все жестче, платить приходилось все больше. Но Вере не казалось это страшным, лишь бы заветный флакончик оказался у нее в руках.

И все же наступил день, когда Травникова решила, что от замечательного, но уже слишком дорогого средства придется отказаться. Этот день, а особенно сменившая его ночь были самыми страшными в ее жизни. Конечно, она не смогла уснуть, но сны все-таки пришли. Пришли наяву. Черные кошки огромными когтистыми лапами драли на части Верино тело. Болело все, наверное, даже волосы на голове! Потом боль отпустила, но на смену ей пришла такая невыносимая тоска, что Вера выла, забившись в угол кухни за холодильник, вскрикивая от страха всякий раз, когда включался компрессор, и думала, что уж лучше бы болело тело, чем душа.

— Надо обязательно дождаться, — твердила она себе, — надо только подождать до рассвета. Подождать до рассвета… До утра…

Ей почему-то казалось, что утром обязательно станет полегче. Утро настало, но облегчение оно принесло очень слабое. Вере удалось заставить себя выбраться из своего угла и дотащиться до работы. Она встретила Вику у дверей лабораторного этажа с дрожью в руках и ногах и с мольбой в глазах.

С тех пор она исправно платила. С каждым днем все больше и больше. У Травниковой были неплохие сбережения, но они быстро закончились. Была машина, ее удалось продать. За полгода утекли и эти деньги. Вера набрала кредитов в четырех банках. Их приходилось гасить, зарплаты уже не хватало даже на еду. Иногда Вика давала тригербин в долг, но сегодня отказала. Не поддалась ни на мольбы, ни на уговоры, ни на угрозы. Да еще и обозвала наркоманкой. Как же так? Ведь она сама…

Вера не заметила, как добрела до соседнего кафе и очнулась только тогда, когда официантка спросила, что она будет заказывать. По выражению лица девушки было понятно: спрашивает она уже не в первый раз.

— А, простите, кофе с коньяком, — попросила Вера.

После чашки кофе стало чуть полегче. После третьей — почти хорошо. Травникова снова обрела способность соображать и контролировать ситуацию.

Нет, все. Надо отказаться от лекарства любой ценой. Наркоманка! Глупая шутка Вики не так уж далека от истины. Травникова действительно не может обходиться без препарата, постоянно увеличивает дозу и не может ни о чем думать, кроме как о покупке очередного флакончика. Нет-нет. Она справится. Она отвыкнет. Ведь очень плохо только ночью. И всего-то нужно: перетерпеть, дождаться рассвета. Все. Больше никогда!

Еще один ужасный вечер. Еще одна кошмарная ночь! Всю ее Вера просидела в кресле, поджав ноги и вскрикивая поминутно от страха: ей казалось, что она сидит на бревенчатом плоту, дрейфующем в холодном океане, а прямо под нею кружат две огромные акулы. Они задевают утлый плот острыми плавниками и бьют хвостами в прогнившие бревна. Вот-вот плот перевернется, Вера окажется в воде, и хищные твари разорвут ее на части! Постепенно ей стало казаться, что это и есть самый лучший выход. Несколько секунд мучений — и все будет кончено. Она с трудом поднялась во весь рост на мокром плоту. Последний островок безопасности качался под нею, Вера с трудом балансировала на самом краю и, наконец, бросилась в воду навстречу смерти.

Больно ударившись об пол, Травникова едва не потеряла сознание. Но видение отступило. Почувствовав под ладонями и щекой жесткий ворс знакомого с детства ковра, Вера расплакалась от счастья. Занималось утро.

Снова три чашки кофе. Он хоть и плохо, но помогал держаться и не впадать в мучительную панику. Раньше девяти ее шеф никогда не приезжал, а Вера уже в половине восьмого сидела в приемной и тупо пялилась в монитор компьютера.

Где взять денег? Где? Продать квартиру? А где жить? Да и не получится быстро продать, она сдохнет, пока получит деньги. Заложить! Заложена уже под банковский кредит… Может, украсть деньги? Но где? У кого? А может, выкрасть тригербин из лаборатории? Уговорить шефа выписать ей туда пропуск… Но где она найдет заветный препарат? Да и не даст ей Беловский такой пропуск, станет расспрашивать — для чего да зачем.

Он ни в коем случае не должен знать, что с ней происходит. Только не он! Вере Травниковой оставалось надеяться только на чудо. И оно, как ни странно, произошло. Вика Милешкина осторожно заглянула в приемную.

— Привет. Как спалось? — с улыбкой спросила она Веру.

Травникова застонала, готовая вцепиться лаборантке в горло.

— Ну-ну! — погрозила та тонким пальчиком. — Что ты на меня волком смотришь? Сама виновата. Я тебе о какой дозе говорила? А ты? Вот и подсела.

— Что? Ты хочешь сказать…

— Да, дорогая. Только вот не надо меня ни в чем обвинять.

— Не обвинять?! — взвизгнула Вера. — Ты же говорила, что лекарство безвредное! Что это травы!

— Травы травам рознь, Верочка. Препарат экспериментальный. Новые свойства выявляются буквально каждый день. Согласись, должны же мы были на ком-нибудь проверить его действие.

— Вы превратили меня в подопытного кролика? — в ужасе прошептала Травникова.

— В кролика? Нет. Скорее в лабораторную мышь, — усмехнулась Вика.

— Значит так, я немедленно пойду в милицию и…

— И что? Напишешь заявление в надежде, что меня посадят? Допустим, посадят. И ты никогда в жизни не получишь твой ненаглядный тригербин.

— Плевать! Я перетерплю. Я отвыкну!

— Нет, — покачала головой лаборантка. — Не отвыкнешь. С каждым днем тебе будет все хуже. Ты будешь видеть кошмары наяву, а потом твой мозг и вовсе откажется служить тебе. Знаешь, у лабораторных мышек, лишенных тригербина, иногда отказывают лапки, иногда — легкие, а порой — сердце. И ни лекарства, ни противоядия, чтобы хотя бы отсрочить смерть, нет. Кроме того, кто может поручиться, что тебе не пригрезится пожар, и ты не выскочишь в окно, чтобы спастись?

— Чего ты хочешь? — выдохнула Вера. — Ты же знаешь, у меня нет денег, зачем же ты пришла?

— Да я-то ничего не хочу. Если ты думаешь, что я по собственной инициативе подсадила тебя на тригербин, то ошибаешься.

— Короче, Вика!

— Если ты не можешь платить, тебе придется отработать.

— Как?

— Все просто. Ты должна взять из сейфа твоего шефа проект контракта с компанией «Дентал-Систем». Сделаешь копию и принесешь мне.

— Только и всего? — съязвила Вера.

— Только и всего. И тут же получишь большой флакон тригербина, а вместе с ним — покой, сладкий сон, а может быть, даже жизнь.

— Как я это сделаю, Вика? Думаешь, Беловский доверяет мне настолько, что хранит ключ от сейфа и цифровой код в ящике моего стола?

— Не знаю, где он его хранит и насколько тебе доверяет, — махнула рукой Вика. — Но без копии этих бумаг тригербина ты не получишь. Не можешь добыть контракт — плати деньги.

Она поднялась и направилась к выходу. Вера схватила со стола тяжелую вазу и с размаху запустила ею в лаборантку. Ваза не задела Вику, а ударилась о дверной косяк и разлетелась вдребезги.

Милешкина обернулась, спокойная и надменная.

— Вера — ты дура. Неужели ты ничего не поняла? Теперь твоя жизнь зависит от меня. Если не веришь, попробуй еще пару дней провести без препарата. Только потом смотри, не протри до дыр коленки, когда будешь ко мне ползти.

Она не может обманывать Беловского. Ни за что! Только не его. Она даже не знала, как сможет смотреть ему в глаза сегодня. К счастью, он позвонил и сообщил, что в офис сегодня не приедет. Вера раз тридцать за день брала из стола ключи от его кабинета и подходила к дверям. Нет. Нет! Она не может. Она не должна! Господи, ну подскажи же какой-нибудь выход!

Принесли почту. Вера листала первый попавшийся журнал, вырывая взглядом слова, фразы, предложения, которые казались ей совершенно лишенными смысла. И вдруг — фотография и имя автора какой-то статьи. Мария Рокотова, обозреватель. Господи, спасибо тебе! Вот он, долгожданный выход!

Она схватила телефонную трубку и набрала номер. Надо попросить денег у Машки. Много у нее, наверное, нет, но она добрая, отдаст и последнее. Или у мужа бывшего перехватит. Чем она сама будет возвращать долг, Вера понятия не имела.

Глава 2

Скоро вечер. Так мало осталось света, стемнеет — и все начнется снова. Вера даже не могла предположить, что именно начнется. Надо выпить побольше кофе и куда-нибудь спрятаться. Она металась по квартире и не знала, где найти убежище. Да и можно ли защититься от снов?

В дверь позвонили. Вера решила, что открывать она не будет, надо еще задвинуть в угол диван, сложить все подушки… Надо сосредоточиться. Звонок повторился. Да что ж это такое! Кому приспичило ломиться к ней именно сейчас? Тут она вспомнила. Как же можно было забыть! Это же пришло ее спасение.

Отшвырнув подушку, Вера побежала открывать.

— Привет! — Маша Рокотова скинула туфли и на них прямо у двери бросила дорогущую сумку.

Последнее время Вера Травникова завидовала подруге. Такое везение: ни с того ни с сего квартира в Москве в наследство, новый любовник-депутат. Денег на нее, видать, не жалеет. А ведь Машка-то — страх смотреть! Хотя, справедливости ради… Но все же! И ведь двое детей, работа — не ахти, журналистка в местной газете. А вот и бывший муж, бизнесмен, не оставляет вниманием, и москвич-депутат… И главное — никакие кошмары не преследуют ее ночами! Никто не пытается использовать ее в своих интересах.

— А я? — Вера сказала это вслух, и Маша, двинувшаяся было по обыкновению на кухню, испуганно обернулась.

— Что? Ты что-то сказала?

— Нет, ничего, — замахала рукой Вера.

Как бы поскорее взять у Рокотовой деньги и выпроводить ее восвояси? Или, наоборот, пусть остается, вдруг с нею будет не так страшно?

Маша тем временем уселась на табуретку в углу кухни. Вера вздохнула и стала ставить чайник.

— Вер, ты представляешь, Ильдар женится! — выпалила Рокотова.

Ильдар Каримов был тот самый муж-бизнесмен, с которым Маша чуть не двадцать лет как рассталась.

— Пусть женится, тебе-то что? — бесцветным голосом произнесла Вера.

— Даже и не знаю — что. Просто обидно как-то. Я ж привыкла считать его своим, думать, что он любит только меня, а тут…

— Это потому, что ты зажралась совсем, — глухо проговорила Травникова, все еще не оборачиваясь. — Все у тебя есть, а тебе все мало, мало!

Маша оторопела. И тут Вера к ней повернулась. Ее красивое лицо в обрамлении растрепавшихся светлых волос выражало такую злобу и ненависть, что Маше стало страшно.

— Почему, вот ты скажи мне, Маша, почему одним дается все: и любовь, и деньги, и дети, и здоровье, а другим — ничего? Причем одним это все дается просто так, незаслуженно, как подарок, как с неба сваливается, а другим?.. Почему я всю свою жизнь бьюсь, как рыба об лед, а ничего не имею?

Маша Рокотова хлопала глазами, не понимая, в чем дело. Какая муха успела укусить ее подругу, которая вот только на прошлой неделе восторженно рассказывала о новой работе и о таком красивом, таком умном, таком удивительном новом начальнике? Без слов было ясно: Вера влюблена в него без памяти. Что произошло? Неужели Травникова призналась ему в любви, а он сказал, что она ему не интересна?

Бред! Это могло бы потрясти и расстроить ее в двадцать лет, но на пороге сорокалетия… Едва ли.

Вере вдруг стало казаться, что именно Маша и есть виновница всех ее несчастий. Почему она не принесла деньги днем, как только Вера ей позвонила? Почему назначила встречу на вечер? Ведь теперь придется перенести еще одну кошмарную ночь, и все из-за Маши. Где у нее деньги? В сумке? Почему не отдала сразу, как пришла? А вдруг она передумает? Нет. Нельзя допустить, чтобы Рокотова ушла, не отдав ей денег.

Вера вытащила из кухонного стола самый большой нож и сделала шаг к подруге. Рука ее дрожала.

— Тебе плохо? Вера, тебе плохо?!

Травникова вздрогнула, будто проснувшись, и выронила нож.

— Мужик придет, — сказала Маша. — Вер, ты чего?

Вера обмякла, опустив руки и голову, словно повяла, и позволила усадить себя около стола. Маша не знала, чем ей помочь, кроме банальной валерьянки, но в Верином доме раньше лекарств никогда не было, только всевозможные сборы трав. Даже если там и есть что-нибудь успокаивающее, так пока заваришь…

— Верочка, ты сейчас успокоишься и все мне расскажешь. Нет ничего, что нельзя было бы поправить и пережить.

— А нечего уже поправлять, — тихо пробормотала Вера.

Лицо ее было совсем серым, белокурые волосы казались почему-то седыми. Она подняла на Машу неживые воспаленные глаза и вдруг завыла, зарыдала в голос, скалясь, как от невыносимой боли, вцепляясь пальцами в растрепанные волосы… Ничем нельзя было ей сейчас помочь. Рокотова просто присела рядом с нею прямо на пол и обняла ее за талию, поглаживая, как маленькую, по спине. Со страхом и недоумением смотрела она, как подруга оплакивает какое-то неведомое, но огромное горе. Откуда оно взялось и когда успело свалиться на бедную Веру?

Какой бы долгой ни была гроза, она постепенно теряет свою силу, и тем быстрее, чем мощнее были ее первые раскаты. Сгорбившись на кухонной табуретке и отвернув лицо к стене, Вера уже только судорожно всхлипывала. Маша все сидела подле нее на корточках и гладила похолодевшую ладонь подруги. Совсем холодная рука, невольно подумалось ей, как у покойницы.

Вера наконец встала, мягко отстранив Машу. Пошатнулась, но не приняла помощи, шагнула к плите и выключила полувыкипевший чайник. Достала банку с растворимым кофе.

— Вер, тебе ведь нельзя, уже поздно, снова уснуть не сможешь, — предостерегла ее Рокотова.

Травникова поморщилась и только отмахнулась.

Они минут пять молча пили кофе. Потом Вера сказала совсем спокойно, будто не Маше, а так, в пространство:

— Мне очень плохо. Очень, очень плохо. Только ты не спрашивай меня ни о чем. Знаешь, я не только говорить, я жить не хочу. Я боюсь жить, Маша. Я сама собственными руками исковеркала всю свою жизнь.

Точно призналась в любви, подумала Рокотова.

— Мне снятся страшные сны, Маша. Ужасные. Я не сплю, а вижу их. Это невозможно, невыносимо!

— Вера, тебе надо взять отпуск, — предложила подруга. — Поехать к морю или в какой-нибудь местный санаторий. Куда-нибудь подальше от работы, от привычной обстановки. Отдохнуть, отоспаться.

— Отоспаться! — взвилась Травникова, но тут же осеклась. — А ведь точно, ты права. Надо уехать куда-нибудь подальше отсюда. Чтобы не было искушения. И потихоньку, понемногу отвыкать. Я смогу от него отвыкнуть. Я смогу и без него прожить, правда?

— Правда.

Маша давно уже вышла из того возраста, когда кажется, что без любви прожить нельзя, но Вере сочувствовала. Если бы она только знала, что говорит подруга вовсе не о любимом мужчине!

Глава 3

Владелец и генеральный директор межотраслевого концерна «Беллона» Валерий Ильич Беловский сложил документы в аккуратную стопку, снял очки в тонкой золотой оправе и водрузил их поверх бумаг. Дела шли прекрасно, сводки воодушевляли и успокаивали. Настолько успокаивали, что хотелось вздремнуть. Он нажал серебристую кнопочку аппарата и заказал секретарше чай.

Когда Беловский полгода назад приехал в Ярославль создавать филиал, он не привез с собой личного секретаря, а попросту дал объявление в местной газете. Пусть это было смешно и почти сентиментально, но он выбрал именно Травникову из всех кандидаток, претендовавших на должность, только из-за имени. Ему показалось это символичным: начиная большое дело, иметь рядом с собой Веру. Веру в успех.

Беловский не прогадал. Вера Травникова оказалась идеальной секретаршей, настоящим профессионалом. Умная, исполнительная, строгая, без лишней эмоциональности, совсем не юная. Красивая. Достойное лицо фирмы. Не худая, как палка, Беловский таких не любил. С хорошим вкусом. Тело голое напоказ не выставляет. Правильно, пусть бережет для него.

Его даже удивляло, что он так не на шутку увлекся этой женщиной. Роман с секретаршей — это совсем не в его правилах. Или это возраст? Неужели на пороге пятидесятилетия и ему ударил пресловутый бес в ребро?

— Что такая печальная? — ласково спросил он Веру. — Что-нибудь случилось?

— Нет, Валерий Ильич, — вымученно улыбнулась секретарша, сервируя ему чай. — В офисе все в полном порядке…

— А сама как?

— Все хорошо. Бессонница…

— Ну ладно, смотри. Ты, Вера, обращайся, если что. Нет такой проблемы, которую я не мог бы решить, понимаешь?

— Понимаю, Валерий Ильич.

Она поставила перед ним чай. Блюдце не стукнуло, серебряная ложечка не звякнула о чашку. Профессионал — он и в мелочах профессионал.

Вера Травникова вернулась в приемную и тяжело оперлась на письменный стол. Ноги ее сегодня совсем не держали. Дура, она едва не проболталась вчера обо всем Машке! Как вытянулось лицо Вики, когда Травникова явилась к ней утром не с бумагами, а с деньгами! Теперь заветный флакончик уже лежал у Веры в сумке. Она поминутно запускала туда руку и гладила холодное стекло. Как хотелось ей выпить хотя бы одну-единственную капельку. Нельзя, не хватало еще уснуть прямо на рабочем месте.

Надо изменить свою жизнь. Найти для себя новые занятия, новые ощущения, отвлечься. Это последний флакон тригербина, поклялась она себе сегодня. Не может быть, чтобы ей не удалось избавиться от зависимости. Она станет снижать дозу постепенно и однажды сможет обойтись без препарата. Только обязательно должен быть какой-нибудь стимул. Что-то неизведанное она должна почувствовать наяву! С парашютом что ли прыгнуть? Или все же лучше без парашюта? Она кинула взгляд на окно. Можно напиться. Раз в жизни напиться до поросячьего визга, а Машку попросить заснять ее на камеру, чтобы потом посмотреть, как он выглядит, этот поросячий визг, в ее исполнении. Занять побольше денег, Машка, конечно, уже не даст, назанимать у других знакомых, и махнуть в Египет на месяц или в Грецию, купить себе новую шубу. Влюбиться. С этим совсем просто. Дело в том, что она уже влюблена. В своего шефа, с самого первого дня работы с ним. Конечно, он не знает об этом, но ведь она может ему просто сказать. Не уволит же он ее. А даже если и уволит? Ее же ни разу в жизни не увольняли, она не представляет себе, что это такое, можно и попробовать. Опять же, от Вики подальше.

Тихонько пискнул селектор: можно было забирать чайную посуду. Вера, которая вдруг почувствовала себя бодрой и почти веселой, взглянула на себя в зеркало, вскинула голову и поправила и без того идеальную прическу. Улыбнулась своему отражению и пошла в кабинет Беловского.

— Спасибо, Верочка, — сказал шеф, вставая из-за стола. — И как вам удается заваривать такой чудесный чай?

— С любовью, — улыбнулась она.

— Вы, наверное, очень любите готовить?

— Нет, Валерий Ильич, просто я очень люблю вас.

Документы, которые Беловский взял было в руки, выскользнули из его пальцев и разлетелись во все стороны по ковру.

Глава 4

Маша Рокотова поцеловала мать в щеку.

— Как я тебя давно не видела!

Алла Ивановна с улыбкой посмотрела на дочь поверх очков.

— Три дня.

— Три дня! Представляешь, у меня столько новостей, прямо не знаю, с какой начать.

— Ты выходишь замуж, — всплеснула руками мать.

— Да ни в жизнь! — воскликнула испуганно Маша. — А вот Ильдар женится.

— Ну что ж, ему давно пора. Сколько ему?

— Сорок.

Ильдар был на три года старше Маши.

— А ты, никак, расстроилась? — удивилась Алла Ивановна.

Дочь со вздохом кивнула. На глаза у нее почему-то наворачивались слезы. Это был ее давний, еще студенческий брак. Они оба были такими молодыми и глупыми, так любили друг друга, что казалось, будто друг без друга они не смогут жить. Ильдар бешено ревновал молодую жену, хотя она не давала, да и не могла давать повода. Теперь она понимала, что так уставала тогда от его любви, что и смотреть-то ни на кого не хотела. Ей казалась смешной его ревность на последнем месяце ее беременности, а сцена, которую он устроил прямо перед родами, была просто безобразна.

Они расстались тут же, как только Маша с малышом выписались из роддома. Сил у нее больше не было ни на его любовь, ни на его ревность. Всю свою жизнь Рокотова посвятила сыну Тимуру. Потом у нее появился еще один мальчик. Именно появился, а не родился. На Кузю Ярочкина Маша оформила опекунство, когда его мать лишили родительских прав.

Ильдар не бросил Машу, он помогал ей растить детей, но только деньгами. Ни видеть, ни знать собственного сына он до недавнего времени не желал, хотя с Машей поддерживал более чем дружеские отношения. Да что там дружеские, перестав быть мужем и женой, они остались любовниками. А вот теперь он вдруг женится!

— Обидно, мам, — сказала Маша. — Я думала, что он одну меня всю жизнь будет любить, а у него, оказывается, была девушка.

— А у тебя? — лукаво спросила мать.

Маша улыбнулась, готовые было закапать из глаз слезы моментально высохли.

— У меня девушек не было.

— Да что ты говоришь? А мальчики?

— Ну-у… Мальчики… Это моя вторая новость. Паша Иловенский приглашает меня провести отпуск в Швейцарии, представляешь?

— Даже и не представляю. А ты, похоже, еще раздумываешь?

— Конечно, раздумываю. У меня же дети.

— Это ты каких конкретно детей имеешь в виду? Тиму с Кузькой? Так они сами скоро женятся! Какие ж они дети, девятнадцать лет скоро. Ты в этом возрасте Тимку родила. Они только рады будут от твоего надзора месяц отдохнуть. И потом: а мы с отцом на что? Поезжай и не беспокойся, присмотрим мы за мальчиками, хотя уж скорее они за нами. А этот, Паша твой, человек-то надежный?

— В каком смысле?

— Так ведь за границу с ним поедешь. Мало ли что…

— Мама, — засмеялась Маша, — он политик, член Совета Федерации, как же он может быть ненадежным?

— Да как любой другой человек. Или ты считаешь, что все в Думе — сплошь порядочные люди? Отец вон вообще уверен, что там приличных людей нет.

— Иловенский — очень одинокий и глубоко несчастный человек. У него умерла жена, погиб сын, брат с невесткой разбились в авиакатастрофе… Он сейчас воспитывает племянника, мальчик в десятый класс пошел. Непростой такой ребенок, но добрый, хороший мальчик, Витя.

— А ты его сюда на каникулы пригласи.

— Кого?

— Мальчика Витю. Пусть им Тимур и Кузя займутся. Кузька хоть от своей возлюбленной отвлечется.

— Скорее и этого научит. Но это мысль! — согласилась Маша. — Я сегодня позвоню и предложу Иловенскому. И знаешь, я с Павлом пойду на свадьбу к Ильдару! Пусть он не думает, что на нем свет клином сошелся. И без него проживу, травиться-вешаться не буду.

Тут Маша Рокотова вспомнила:

— Господи! Мама, я все ерунду болтаю, а ведь мне твой совет нужен. Ты помнишь Веру Травникову?

— Конечно помню, а что с ней?

— Что-то не то с ней, мама. Мне вчера показалось, что она хочет наброситься на меня с ножом. Глаза пустые, зрачки, как булавочные головки. Мы у нее на кухне сидели, кофе пили, болтали обо всякой ерунде. И вдруг она начала орать на меня, мол, мне все достается за просто так, а она такая несчастная. Мне кажется, она влюбилась…

— Погоди-ка, какие, говоришь, у нее были глаза?

— В смысле?

— Ты сказала: зрачки — как булавочные головки.

— А, да. Странные какие-то глаза. Голубые-голубые, зрачок, как точечка, едва заметный. Жуткое зрелище.

— Я ведь вижу ее во дворе почти каждый день. Тоже давно заметила: Вера ведет себя неадекватно, странная какая-то стала. Она наркотиками случайно не балуется?

— Да ну что ты, мама! — возмутилась Маша, но тут же задумалась. — Она ведь у меня денег в долг просила…

— Много?

— Много. Я дала.

— Молодец, — вздохнула мать. — Если у Веры такие проблемы, можешь попрощаться со своими деньгами.

— Да черт с ними! Мама, Веру надо спасать!

— Пока она сама не захочет, никто ее не спасет. Может быть, мы с тобой ошибаемся, дай бог, чтобы это было так, но если нет, ей надо срочно ложиться в клинику и лечиться. Попробуй выяснить, что с ней происходит, и, если мы правы, попытайся убедить ее обратиться к врачу.

Маша задумалась:

— А у меня разве есть право убеждать и настаивать?

— У тебя есть право выбора.

Глава 5

Стас Покровский, финансовый директор фирмы «Дентал-Систем», был мрачнее тучи. Его очень тревожил этот иск, неожиданно свалившийся невесть откуда. Сумма впечатляла. Мягко говоря, впечатляла.

— Успокойся, — махнул рукой Ильдар Каримов, владелец и президент фирмы. — Ты же точно знаешь, что мы ничего им не должны?

— Точно знаю! Еще бы мне не знать!

— Ну и все. И вообще, когда там этот суд? В сентябре?

— Первого сентября.

— Куча времени. Подключи людей, пусть проверят. Я хочу знать об этом ООО «Бергус» все: кто директор, где зарегистрирована, какой уставной капитал и какой длины ноги у секретарши. Все, как обычно.

Стас снова перелистал копию искового заявления.

— Не нравится мне это все…

— Мне тоже не нравится! — отмахнулся Каримов. — Мне вообще сейчас не до судов. Могу я раз в жизни жениться по-человечески?

— По-моему, это уже в третий раз, — напомнил ему Покровский.

— Я знаю, что считать ты умеешь, даром что ли ты бухгалтер.

— Финансовый директор.

— Бухгалтер!

— Черт с тобой, пусть будет бухгалтер! Только знаешь, как люди говорят: первая жена — от Бога, вторая — от человека, а третья — от дьявола.

— Пусть говорят, что хотят! — вспылил Каримов. — Я теперь всю жизнь должен один жить, исходя из твоей логики?

— А что тебе с Марией не жилось? Уж куда как хороша жена. И сын у вас.

— А ты у нее спроси! Не хочет она со мной жить. У нее вон в Москве депутат завелся. Где уж нам!

Ильдар комически развел руками.

— Ага, а из ревности ты нашел двадцатилетнюю красотку.

— Хоть бы и так! Имею я право?

— Имеешь-имеешь, — согласился Покровский примирительно. Что толку спорить с влюбленным шефом? Только вот не понятно, в кого же он все-таки влюблен: в новую невесту или в бывшую жену?

— И учти, — Каримов постучал пальцем по столу, — я хочу, чтобы все было по высшему классу! Это должна быть самая громкая свадьба в городе, понял?

— Да понял я. Не волнуйся, Мария твоя непременно услышит.

— Услышит? Я надеюсь, что она придет!

Глава 6

Если бы в ее положении можно было быть счастливой, она была бы счастлива. Шеф не уволил ее, вовсе нет. Вчера весь остаток дня он был к ней очень внимателен, а сегодня пригласил на ужин. Он заедет за ней в девять.

Все это было таким счастьем! Она прекрасно выспалась и чувствовала себя просто замечательно. Всю ночь ей снился Беловский, Вере было даже немного стыдно вспоминать эти сны, стыдно, но очень приятно. И теперь она убеждала себя, успокаивая разыгравшееся воображение: этот ужин еще ничего не значит, ни о чем не говорит. Может, смущенный ее неожиданным признанием Беловский побоялся ее обидеть…

Вера Травникова вытряхнула на диван весь шкаф. Она всегда любила красиво одеваться и с удовольствием покупала одежду. Как-то раз ей даже пришлось сидеть на яблочной диете, потому что, чуть поправившись, она не влезала в свои самые любимые платья. Сегодня проблема была обратной: на ней все висело, как на вешалке. Только сейчас она поняла, что последнее время стала очень мало есть. Ей хватало одного тригербина, чтобы чувствовать себя сытой. И что теперь? Закалывать любимое платье булавками?

Она схватилась за телефон.

— Машка! У меня проблема!

— Верочка, милая… — начала было Рокотова.

Вера сразу оборвала ее:

— Другая проблема. Денег мне не надо. Мне надеть нечего. Меня шеф на ужин пригласил. Он в девять заедет, а я из всего своего нарядного вываливаюсь, похудела до невозможности. Может, дашь что-нибудь?

— Да бери что хочешь! Правда, такой роскоши, как ты носишь, у меня нет… Но одно платье есть, супер! Тебе пойдет. Прибегай.

— Машунчик, мне еще волосы мыть. Ты принеси, пожалуйста, а?

— Да бегу уже, какой вопрос!

Через пять минут, перебежав через двор, Маша Рокотова была уже у Веры с большим пакетом.

Как она рада была видеть Веру такой, как прежде, веселой, озабоченной только вопросом: во что одеться и как причесаться. Именно такой она и знала подругу. Иногда Маша даже завидовала ей: никаких тебе проблем, ни семьи, ни детей, ни забот… Вера закончила биологический факультет университета, но биологом никогда не работала, сразу устроилась секретаршей и, надо сказать, очень любила свою работу и неустанно совершенствовалась в ней. Это только кажется, что секретарше, кроме длинных ног и смазливого личика, ничего не нужно. Может, где-то это и так, да только не везде. Руководители, с которыми довелось работать Вере, ценили ее и неохотно отпускали, если она вдруг уходила. Но Вера искала, где лучше, делая карьеру в своей профессии. Она никогда не заводила романов на работе, и в целом личная жизнь ее не сложилась. Не Машино дело было судить, но, кажется, Травникова всегда была уж слишком разборчива в выборе кавалеров. Может, она была права, вот ведь какого высидела, владельца крупного концерна.

В темно-синем Машином платье Вера выглядела изумительно. Пшеничные волосы пушистой волной лежали на ее круглых плечах. И на щеках играл румянец, и губы улыбались, но глаза… Глаза были все такими же, не знакомыми Маше Рокотовой, очень голубыми с крохотными зрачками. Неужели мать права? Вера не колется, это точно, пока она переодевалась, Маша не заметила никаких следов на ее руках. Спросить? Нет, невозможно, только не сейчас, когда подруга с таким воодушевлением собирается на свидание.

— Маш, ты иди уже, он скоро приедет.

— А может, я взгляну одним глазком на твоего шефа, — попросила Рокотова. — И сразу уйду!

— Ну уж нет! — засмеялась Вера. — Отобьешь еще чего доброго.

Рокотова только рукой махнула.

— Отобьешь у тебя. Вон ты какая, красавица, а я? Против тебя замухрышка.

— И где же такие, как ты говоришь, замухрышки политиков подцепляют? Как у тебя, кстати, с ним дела?

— Да ничего. В отпуск вот съездить зовет.

— Куда?

— В Швейцарию.

— Ничего себе! А что в голосе воодушевления нет?

— Так ведь решиться непросто. Понимаешь, вместе с мужчиной в отпуск, это ведь уже обязывает…

— Это его обязывает! А тебе-то о чем волноваться? Что это запятнает твою девичью честь? Знаешь, Маша, я вот всю жизнь все откладывала на потом, все готовилась к чему-то, планировала. Думаешь, я хотела всю жизнь секретаршей проработать? Я думала, поработаю, пока молодая, а потом… Потом замуж выйду, детей нарожаю. Все мужа достойного выбирала. Вот и провыбиралась. Понимаешь, не видела я в зеркале ничего, что говорило бы мне, что годы идут. Идут — и уходят. Я вот только теперь поняла, что я уже совсем не молода, что, по большому счету, замуж выходить и детей рожать мне скоро станет поздно. Я все думала: что прилично, а что нет, как можно одеться, а как неуместно, с кем можно встречаться, а с кем — опасно. И что теперь? Я как раз из тех, кто жалеет о том, что не сделано, а не о своих ошибках. Я не ошибалась — в этом и есть мое несчастье! Но теперь все будет так, как я хочу! На полную катушку. И ты, Маша, не откладывай на потом. Езжай в Швейцарию, отдыхай, получай удовольствие просто от того, что ты живешь. Поняла?

— Поняла, — улыбнулась Рокотова.

Ее радовало, что Вера настроена так оптимистично. Только бы этот ее шеф не обидел ее чем-нибудь, не обманул, не расстроил…

Глава 7

— Ребята, я уезжаю в отпуск, — объявила Маша за ужином.

— Слава богу! — выдал Тимур.

— Давно пора, — согласился Кузя. — Нет, мы тебя не гоним, но нельзя же столько вкалывать. А куда?

— В Швейцарию.

— Ого!

— Ага. Вы-то как, справитесь?

— Мам, а когда мы не справлялись? — спросил Тимур. — Мы уже взрослые люди.

— Да какие же вы взрослые? А уж для меня вы всегда дети.

— Правильно, — закивал Кузька. — Говорят, родители должны детей до самой пенсии содержать и воспитывать.

— Воспитывать — это запросто. Ты, Кузьма, вчера вечером во сколько явился?

— Он не вечером, — хохотнул Тимур, — он утром…

— Вот-вот, Тима, дай-ка мне большой широкий ремень.

Кузя одним глотком допил чай, выскочил из-за стола и со смехом исчез за дверью.

— Тима, я вот о чем хотела вас попросить: как вы посмотрите, если к нам мальчик из Москвы погостить приедет? Сможете с ним справиться?

— Ой, мам, московский мальчик… У него запросы поди — ого-го! А мы, сама знаешь, по барам-клубам не ходим.

— Он не совсем московский, — сказала мать. — В Москве он только год, а раньше жил в Архангельске. Это племянник Павла Иловенского. Он остался сиротой, и Иловенский его усыновил.

— Ты с Иловенским в Швейцарию едешь?

— Да, а что, ты против?

— Мама, бог с тобой! Я-то почему могу быть против? Я — за. Ты только скажи: ты уезжаешь, потому что не хочешь идти к отцу на свадьбу?

— Нет, — удивилась Маша. — Почему ты так решил?

— Тебе ведь, наверное, неприятно, что он женится на другой…

— Тима, даже если мне не очень приятно, все давно отгорело и отболело. Пусть женится, пусть будет счастлив, он ведь это заслужил. Я же все равно больше никогда не смогла бы жить с ним. В одну воду дважды не войдешь.

— Не войдешь. Но ведь воды уже столько утекло с тех пор. Это уже не в ту же.

— Нет, Тим. Я не хочу больше замуж.

— А Иловенский?

— Ну, Иловенский…

— А что, обязательно замуж выходить? — встрял Кузя, высовываясь из-за двери, за которой он подслушивал. — Плохо разве — в Швейцарию? Надо брать от жизни все здесь и сейчас. А замуж еще успеется, правда, мам?

— Когда успеется? Я уж старенькая совсем, — засмеялась Маша.

— Да прямо! Старенькая! Вон Соня…

— Ой, не надо про Соню! — взмолилась Рокотова.

Это была самая большая ее беда и проблема. Соня Дьячевская. Огромного роста, крупная, как шкаф-купе, стриженая-крашеная под седого ежика Соня влюбилась в Кузю Ярочкина, как школьница. Машу мучила совесть: это она сама отправила Кузю год назад в фотостудию к Дьячевской. Соня занималась съемками для рекламных агентств и попросила Машу прислать пацанов на пробы. Это был, похоже, роковой день. Именно тогда и Тимка встретил в лифте офисного здания своего отца, Ильдара Каримова, с которым не виделся лет с пяти. Они встретились и узнали друг друга. И Ильдар, которому до тех пор не нужен был сын, вдруг стал стремиться видеть его, стал налаживать отношения, искать встреч. И все это — за Машиной спиной, без ее ведома! Хотя теперь уже все утряслось и Рокотова почти успокоилась, тень обиды еще не окончательно покинула ее душу.

А вот за Кузю она очень переживала. Ей казалось, что он-то никак не может действительно любить почти сорокалетнюю Соню Дьячевскую. Ему же всего неполных девятнадцать! Неужели он поддерживает с нею отношения только из меркантильных побуждений, ради съемок и модных показов, в которых он участвует благодаря ей? Неужели добрый, смешной, но хитрый и шустрый Кузя вырос альфонсом? А Соня-то, Соня! Ведет себя, как девочка, при встрече с Рокотовой краснеет, как невеста при виде будущей свекрови. И главное — у Маши нет никаких доказательств! Кузя-то утверждает, что отношения у него с Дьячевской просто дружеские.

Кузя, которому не дали развить его любимую тему, спросил:

— Мам, так ты на свадьбу к Тимкиному отцу не пойдешь, раз ты уезжаешь?

— Пойду. Свадьба в среду, а я уеду в следующее воскресенье вечером.

— А мальчик к нам когда из Москвы приедет?

— Точно не знаю, я с Павлом пока не говорила, может быть, Витя приедет уже после моего отъезда. Но это — только если вы не против.

— Мы не против, — заверил Кузя. — Ты мне скажи, когда его встречать и что он пожрать любит.

— Он, по-моему, неприхотлив в еде, — пожала плечами Маша.

— А ты все равно узнай, что он больше всего любит. Он же сиротка, его, я так понял, надо в чувство привести, чтоб ему жизнь медом показалась.

— Ты, Кузя, смотри не перегни палку. Как бы у вас с этого меда что-нибудь не слиплось.

— Мама, не волнуйся, — успокоил Тимур. — Я же тут. Не дам я им на ушах стоять. Езжай и отдыхай спокойно.

Глава 8

Ильдар Каримов повез Алену в ресторан. Опять в новый. Она не любила два раза подряд ужинать в одном и том же месте. Ильдар был консервативен и с радостью думал о том, что рестораны скоро закончатся, город-то невелик, кроме того, скоро они поженятся и станут ужинать дома. Жить у него до свадьбы Алена категорически отказывалась. Она была порядочной девушкой, строгих принципов и прекрасного воспитания. Это в ней Ильдару тоже очень нравилось. Правда, иногда ему казалось, что с жизнерадостной и решительной Машей и даже со взбалмошной Юлькой, его второй женой, было как-то веселее.

Ему льстило, что он берет в жены настоящую девственницу, но пугало, что они могут просто-напросто не подойти друг другу в постели. И что он будет тогда делать?

Алена была тонкая-тонкая, гораздо стройнее Маши, маленькое черное платье сильно выше колен открывало ее длинные красивые ножки и делало ее еще изящнее. Или делало ее совсем тощей? Да нет же! И ее нежная кожа, оттененная черным шелком, казалась еще белее. Волосы у нее были изумительного рыжего цвета, длинные, стекавшие ниже талии, и глаза — большие, зеленые. Не такие, правда, зеленые, как у Маши…

Тьфу, да что ж ему все Рокотова-то в голову лезет? Зачем он сравнивает свою невесту с бывшей женой? Какое тут может быть сравнение: Маше уже тридцать восемь, она совсем не так красива, как Алена. Но умна. Это да, против этого не попрешь. Но ведь Аленка учится на юридическом, так что все — вопрос времени и опыта.

Алена слегка нервничала. То отвечала невпопад, то отводила глаза. Женщины вообще часто переживают по пустякам. Поймав очередной ее взгляд через свое плечо, Каримов обернулся. В ресторане почти никого не было, только в глубине зала, за балюстрадой, сидела пара. Немолодой мужчина и женщина. Мужчина сидел к ним спиной. Дама кого-то Ильдару напоминала. Где-то когда-то он ее уже видел. Да и она его, определенно, знает, вон как взглянула, как ошпарила. Неужели у него был с ней когда-то роман? Очень может быть, она вполне в его вкусе, только блондинка. Надо же, а он и имени ее не помнит.

Встретившись с ним глазами, Вера Травникова опустила взгляд и принялась теребить подол Машиного платья.

Вот, оказывается, какая невеста у Машкиного бывшего. Соплюшка. Хотя, что еще можно было от него ожидать. Недавно он разбогател. Нет, он, конечно, и был небеден. Владел фирмой по производству медицинского оборудования. Но в последнее время ему страшно повезло: он вложил деньги в какой-то грандиозный проект и получил невероятную и быструю прибыль. А таким успешным и богатым мужчинам просто по статусу положено иметь молодую длинноногую модель в женах. Непонятно, почему он все еще здесь, в Ярославле. Ему давно пора уже быть в Лондоне или, по крайней мере, в Москве.

Интересно, Машка переживает из-за этой предстоящей свадьбы? Валерий Беловский взял ее за руку. Вера чуть было не отдернула ее, но потом улыбнулась.

— Верочка, ты грустишь? Я наскучил тебе?

— Нет, ну что вы. Это я так, задумалась. Кстати, — она перевела разговор на другую тему, — там за столиком у вас за спиной сидит Ильдар Каримов. Он сейчас самая яркая фигура в городе. Вы его знаете?

— Знаю. Я видел его, когда мы вошли. Лично мы с ним не знакомы, хотя, наверное, стоило бы познакомиться.

— Он бывший муж моей близкой подруги, я могу ее попросить…

— Вера, — перебил ее Беловский, — если два крупных бизнесмена хотят познакомиться, то это происходит никак не через секретарей и их подруг.

Вера вспыхнула и опустила глаза. Конечно, чего же еще было ожидать, если она сама ему призналась в любви и навязалась на его голову.

Беловский сделал вид или действительно не заметил, что обидел ее.

— Верочка, я ведь пригласил тебя совсем не для того, чтобы говорить о делах. Для этого у нас будет рабочее время. Давай выпьем за тебя.

— Валерий Ильич… — Вера совсем смутилась.

— Именно — за тебя, — он поднял бокал с красным вином. Она тоже подняла свой. Тонкое стекло тихо звякнуло: у Вериного бокала обломилась ножка. Прозрачный шар бокала опрокинулся прямо на синее платье, заливая подол красным вином, как кровью.

«Машка меня убьет», — в ужасе подумала Вера.

Глава 9

— Да и черт с ним! — воскликнула Рокотова на следующий день, когда Вера рассказала ей об испорченном платье.

— Маш, я постираю, ты только скажи как, вдруг испорчу еще больше. Или хочешь, в химчистку сдам.

— Забудь, я сама. Во-первых, сейчас такие вина, что отстирываются без всяких проблем. А во-вторых, мне это платье Ильдар подарил, так что не очень жалко. Как ты вечер-то провела?

— Ильдара видела.

— Вчера? Я думала, ты только на своего шефа смотреть могла.

— Я серьезно. Мы с Валерой…

— Ого! С Валерой! Валера — это уже что-то, а то все Валерий Ильич был. Или, помнишь, в самом начале — господин Беловский.

— Машка! Ильдар был в ресторане со своей невестой.

Рокотова чуть помрачнела.

— Ну и что? По-моему, это совершенно нормально.

— Ты сама-то ее видела?

— Нет. Вот пойду на свадьбу, там и увижу.

— Ты собираешься пойти на свадьбу? — Вера удивленно вытаращила на подругу глаза.

— Собираюсь. И пойду. Вот постираю это платье, в нем и пойду. А ты что думала, я буду у окошка сидеть и слезы лить? Вер, прошло девятнадцать лет с тех пор, как я его выгнала. Заметь, сама выгнала. Конечно, отношения у нас за эти годы не прервались и складывались по-разному, но сейчас никакой любви и обиды у меня к нему уже не осталось. Это же смешно!

— Но я же вижу, у тебя настроение испортилось, когда я сказала…

— А ты не порти мне его, настроение-то, — улыбнулась Маша. — Вера, мы, женщины, все ужасные собственницы. И все — собаки на сене. И сама не ам, и другим не дам! Не нужен мне Ильдар. Не хочу я, чтобы мне мужик восточный сераль на дому устраивал. Да он же своей жене на своем заводе пояс верности изготовит с компьютерным ключом! Оно мне надо?

— Так что ж ты тогда?

— Ну задевает меня! Не сильно, но задевает. Ведь он любил меня. Я точно знаю, что вот совсем недавно — еще любил. А теперь вот любит совсем другую женщину. И детей, поди, заведет.

— А тебе бы хотелось, чтобы он всю жизнь один сидел и только по тебе сох? — съязвила Травникова.

— Еще бы не хотелось! Да чтоб не он один, чтоб штабелями… А, кстати, как она, невеста-то?

— А, — Вера махнула рукой, — тощая рыжая соплюшка!

Глава 10

Сегодня Покровский для разговора с Ильдаром привел тяжелую артиллерию: адвоката Камо Есакяна. Когда-то, давным-давно, Маша Рокотова наняла Есакяна, чтобы вытащить своего бывшего мужа из тюрьмы, и молодой адвокат сделал это весьма успешно. С тех пор у Каримова завязалась с Есакяном крепкая дружба, Ильдар верил ему безоговорочно.

Камо озабоченно прочитал копию искового заявления, отложил ее в сторону и поудобнее устроился в кресле. Кожаный пиджак скрипнул. Камо до сих пор одевался так, как его соотечественники, только-только приехавшие в Россию: из-под пиджака выглядывала черная синтетическая рубашка с серебряной искрой.

— Ничего хорошего я тут не вижу, — вынес он свой вердикт.

— Да я вообще не понимаю, о чем речь! — отмахнулся Каримов. — Не было у меня никогда долгов и подобных проблем.

— Конечно, не было проблем. У тебя и денег таких раньше не было.

— Да я уж, слава богу, давно не жалуюсь.

Камо усмехнулся. Ильдар — тоже. Они прекрасно понимали друг друга. О тех деньгах, какими владел Ильдар Каримов сегодня, в прошлом году он мог только мечтать. Все они были уже вложены в дело: на берегу Волги строился огромный приборостроительный завод с научно-исследовательским центром.

— Ты реестр акционеров где держишь? — спросил Есакян.

— В банковском сейфе. А что?

— А учредительные документы?

— Да там же. И что? — недоумевал Ильдар.

Покровский понял, почему адвокат задает эти вопросы.

— Камо, ты думаешь, это рейдерский захват?

— Все может быть.

— Черные рейдеры? — удивился Ильдар. — Мужики, но это же не Москва! Кому я мог понадобиться?

— Мы теперь лакомый кусок, — сказал Покровский, нервно закуривая. — Повкуснее многих москвичей будем. И если этот иск — первый шаг…

— Хорошо, если это первый шаг, — перебил его Камо. — Обычно подобным судом все заканчивается. Может статься, вас уже съели. А вы и не заметили. Или собираются сожрать за лето, чтобы уложиться к этому суду. Ты, Ильдар, все сейчас брось и будь начеку. Реестр проверь. Акционеров своих ублажи. Какие-нибудь внеочередные дивиденды им выплати.

— Какие, к черту, дивиденды! У меня все деньги в деле. Строительство столько средств отвлекает, не пришлось бы работникам зарплату задерживать…

— Упаси тебя Господь! — замахал руками Есакян. — Ни на день! Ни на копейку! Если дело дойдет до большой беды, тебя только твои рабочие спасти смогут.

— И как они меня спасут?

— А вот, когда какое-нибудь охранное агентство будет ломиться в твой офис, чтобы тебя с полным основанием отсюда вышвырнуть, кто на твою защиту с молотками и кувалдами встанет?

— На моем производстве нет молотков и кувалд, — буркнул Ильдар.

— Не важно. Для хорошего хозяина работники и из дома принесут и кувалды, и вилы, и топоры.

— Камо, а про какое полное основание ты говоришь? — спросил Стас Покровский. — С чего бы это какому-то охранному агентству приходить нас вышвыривать?

— Да по решению суда!

— По-моему, ты преувеличиваешь. Долг, конечно, в иске указан нехилый… Но, во-первых, его нет. А во-вторых, даже если мы и проиграем суд, этот долг нас никак не свалит. Покачнет, может быть, но не свалит.

Словно не соглашаясь, запищал и отключился, фыркнув паром, электрический чайник. Ильдар вытащил из стильного никелированного бара банку растворимого кофе и, сдвинув брови, сосредоточенно насыпал его ложкой в металлические кофейные чашки.

Компания и раньше не бедствовала, а уж теперь тем более могла позволить себе и собственный бар, и собственную столовую с прекрасной кухней. И Ильдар сделал все это для своих сотрудников. А самому ему, владельцу и президенту, сам бог велел, чтобы кофе варила и подавала даже не секретарша, а вообще специальная сотрудница.

Он терпеть этого не мог. Держал в кабинете и чайник, и банку с кофе, и чай в пакетиках. Не для важных клиентов и гостей, а для своих, для друзей. Ближе Камо и Стаса друзей у него, пожалуй, не было. Только, может быть, Машка Рокотова… Хм, давно ли она стала для него только другом?

— Ты не слышишь меня, что ли? — повысил голос Камо.

Ильдар обернулся.

— Что, прости?

— У тебя свободные деньги для погашения такого долга есть? — повторил адвокат свой вопрос.

— Да не собираюсь я ничего платить! — вспылил Каримов. — Они замучаются доказывать, что я им должен! Или ты меня защищать не будешь?

— Буду, конечно.

— Ну и все. Я тогда спокоен.

— А я — нет. Если это серьезные ребята, они в каком-нибудь Урюпинском арбитражном суде объявят тебя банкротом и купят твою компанию по дешевке. Или скупят все акции и явятся к тебе на собрание акционеров с блокирующим пакетом.

— Ты чушь несешь! Это было бы возможно, если бы пакет акций был распыленным: там чуть-чуть, тут чуть-чуть. Сто крупных акционеров и тысяча мелких. У нас всего пять крупных.

— Пять? И в четверых своих совладельцах ты абсолютно уверен?

— Уверен, — твердо заявил Каримов. — И даже, если все они встанут против меня, блокирующего пакета они не соберут.

— Все не встанут, — покачал головой Стас Покровский. — Один из них — я. Во мне ты можешь быть уверен. В Марии Рокотовой тоже.

— Рокотова — акционер «Дентал-Систем»? — удивился Камо.

— Да, — нехотя ответил Ильдар. — И еще Тимур, мой сын, тоже акционер. Только они не знают об этом. На них оформлены пакеты акций, а я их доверенное лицо в управлении этими пакетами. И ты, Камо, им ничего не говори.

Адвокат пожал плечами. Он понимал, что Каримов хочет на всякий случай обеспечить бывшую жену и сына. Но почему это нужно держать от них в секрете? Из-за гордости и независимости Рокотовой?

— Ты, Стас, Маша, твой сын… Кто пятый?

— Пятый — Николай Сычев.

— Сыч?! — Камо даже подскочил в кресле. Ему пришлось как-то раз защищать в суде этого скандально известного чиновника, а в прошлом, и это мало кто помнил из избирателей и обывателей, вора в законе.

Сыч прошел весь путь — от кожаных косух и малиновых пиджаков до костюмов от «Хьюго Босс» и неброских галстуков по тысяче долларов за штуку. Много лет назад незадачливому в те времена бизнесмену Ильдару Каримову довелось сидеть с Сычевым в одной камере. Без малого год, проведенный в тюрьме в ожидании суда, Каримов начал с того, что выбил Сычу зуб. Новичка, которого сразу окрестили в камере Татарином, как водится, встретили плохо, а Ильдара мало интересовало, что Сыч был здесь смотрящим, он просто показался Каримову самым наглым. В тот первый день Татарина чуть не убили, но потом именно Ильдар оказался в нужное время около шконки спящего Сыча и вышиб из руки убийцы гвоздь, который — еще секунда — и оказался бы в ухе смотрящего. Сыч и Татарин скорешились, и смотрящий еще в камере начал учить Каримова вести дела. Учил бы и дальше, только Ильдара на суде вытащил Камо Есакян, а Сычев вскоре ушел по этапу на зону.

Но на волю Сыч распорядился, чтобы Каримова поддержали нужные люди. В те времена без надежной крыши в бизнесе просто нечего было делать. Каримов в благодарность за эту поддержку регулярно отсылал Сычу на зону процент от своих прибылей да еще откладывал на особый счет в банк, чтобы Николаю было на что безбедно жить после отсидки.

Сыч сидел долго, условно-досрочное освобождение за хорошее поведение ему никак не грозило, а потому на особом счете накопилось немало. Настолько немало, что, освободившись, Николай Сычев решил кардинально изменить свою жизнь. Для Ильдара он остался верным другом и первым советчиком. Имея на запасном пути такой бронепоезд, Ильдар Каримов никого не боялся.

Обо всем об этом он и рассказал теперь Камо Есакяну. Адвокат заметно расслабился.

— Я так понимаю, если директор этой фирмы со своим иском будет сильно тебе досаждать, то до суда он может и не дожить? — сказал он.

— Вполне возможно…

— Ты меня почти успокоил.

Глава 11

Вчера они не пошли ни в какой ресторан. Валерий пригласил Веру в свой кабинет и, чуть смущаясь, выставил на низкий столик бутылку настоящего французского шампанского. Травникова сбегала в приемную и принесла высокие тонкие фужеры.

Они расположились в глубоких креслах. Круглая стена огромного кабинета, вся в высоких окнах, по всей своей протяженности была уставлена всевозможными растениями, что делало эту часть кабинета похожей на тропический сад. Где-то в этих кабинетных зарослях даже журчал фонтанчик. Над креслами нависали широкие листья пальм, в замаскированных мхом кадках цвели и источали приторные ароматы диковинные цветы. Совсем недавно эти джунгли с электрическим фонтанчиком и мягкой мебелью в кустах казались Вере Травниковой жутким мещанством с претензией на аристократизм. Вчера, сидя там с Валерием, она нашла этот сад очень милым, очаровательным уголком.

Валерий не был настойчивым ухажером. Весь вечер они проговорили. Обо всем и ни о чем. О живописи, о музыке, о бизнесе и политике. Посплетничали о сотрудниках фирмы, помечтали о новом офисном здании.

Вера совсем забылась, шампанское ударило ей в голову, и она представила себя не секретаршей, а полноправной совладелицей того, что видела каждый день вокруг, такой же, как Валерий Беловский. Они не заметили, как перешли на «ты». Вернее, это Вера перешла, он и прежде так к ней обращался, используя «вы» в ее адрес только в присутствии деловых партнеров.

— Мне так хорошо с тобой, Вера, — сказал он ей вчера. — Ты такая умная, такая очаровательная. Именно такую женщину, как ты, я всегда хотел видеть своей женой.

— Правда? — она постаралась хитро и недоверчиво улыбнуться, но губы дрожали от волнения.

— Правда, — мягко ответил он. Его тихий глубокий голос завораживал Веру. — Теперь, когда я стал старше и мудрее, я понимаю, что всю жизнь искал именно такую женщину, как ты. Такую, которой мог бы любоваться и восхищаться, которую мог бы не только любить, но и уважать. И это, на мой взгляд, неизмеримо важнее, чем просто любовь. Я искал женщину, которая стала бы мне помощницей, соратницей, посвятила бы мне себя всю… Ты именно такая, Вера. Ты воплощение моей мечты.

От его слов и шампанского, от тепла его ладони, в которой он держал ее руку, Вера таяла, как масло на сковородке.

— Но я женат.

Масло вспенилось, зашипело и брызнуло раскаленными каплями, обжигая Верину раскрывшуюся, как жемчужная раковина, душу. Наваждение исчезло, створки захлопнулись. Но ведь она же знала, что он женат! Что же ее так шокировало? Неужели то, что она, как наивная школьница, поверила во все эти «приветливы лисицыны слова»?

— Ты мне не веришь? — спросил ее Беловский.

— Что вы женаты? Охотно верю, — усмехнулась она.

— Нет-нет, ты не веришь, что человек может ошибаться? Я был очень молод и неопытен. Меня уговорили, убедили, обманули, в конце концов… Но я всегда был уверен, что я непременно разведусь!

— Не развелись?

— Когда дело дошло до развода, выяснилось, что жена моя тяжело больна. Я не мог бросить ее в тот момент, даже несмотря на то, что совершенно ее не любил. Я стал возить ее по врачам. И, каюсь, я только тебе одной скажу это, я в тайне надеялся узнать от врачей, сколько мне осталось мучиться. В глубине души надеялся поскорее освободиться от жены. Я не желал и не желаю ей смерти, но и я, согласись, без вины несу этот крест связи с нелюбимым и не понимающим меня человеком. Я лишен даже самых простых человеческих радостей. У нас нет детей, хотя я мечтал о них всю жизнь. Я вынужден проводить все выходные и праздники дома. У меня нет любовниц, потому что я могу расстроить больную жену и довести ее до очередного приступа болезни. И снова начнутся врачи, капельницы, ночные бдения у ее постели… Но теперь, когда я встретил тебя, Вера, я не знаю, как мне жить дальше. Так, как раньше, я больше не могу, я хочу, чтобы со мною рядом была ты.

И она вновь растаяла, на этот раз окончательно и бесповоротно.

Но сегодня у нее болела от шампанского голова. Сначала Вера отмахивалась от боли, она все еще думала о вчерашнем вечере, вспоминала о его больших теплых руках, о его настойчивых и нежных губах, о его сердце, трогательно бившемся под ее ладонью… И еще она думала о том, что вчера сказал ей Беловский.

Бедный, несчастный человек, который лишен в жизни всего самого чистого и светлого, прикованный узами супружества к больной жене, которая даже не смогла родить ему ребенка! Между ними уже много лет нет никакого секса, никакой любви. Он настолько уже отвык от всего этого, что так и не решился вчера на большее, чем ласки и поцелуи, хотя Вера очень ждала продолжения. Он, кажется, боялся оказаться не на высоте, а ведь он такой нежный, такой страстный! Он мужчина, о котором можно только мечтать.

Голова болела все сильнее.

— Да что же это такое! — воскликнула Вера и пошла за анальгином.

В кухонном шкафчике стоял флакон с тригербином.

Без сил она опустилась на стул. Дурочка! Она уже размечталась, собралась стать его верной подругой, пусть даже и не женой, посвятить ему всю себя, родить ему сына… Она решила тягаться с его больной женой. Она, наркоманка, лабораторная мышь!

Она вдруг представила себя на месте его жены, несчастной больной женщины, которая из-за своей болезни тоже прикована к нелюбимому человеку, как и он к ней. Может быть, ей требуется дорогостоящее лечение, и она зависит от своего мужа, понимая, что опостылела ему? Или — и того хуже — она любит его! И понимает, что отравляет ему жизнь, мучается тем, что не родила ему детей, не дарит ему никаких радостей, не способна ни в чем ему помочь, но и не может его отпустить. Бедная женщина!

На глаза Веры навернулись слезы. Ей стало так жалко эту не знакомую ей женщину, что защемило сердце. Она же не виновата в своей болезни. Но и он, Валерий, тоже ни в чем не виноват.

В ее голове и душе все эти мысли и чувства создали такой хаос, что разобраться в себе Вера могла только одним способом: она позвонила Маше Рокотовой.

Глава 12

Ну почему некоторые люди считают, что шесть тридцать — это уже утро? Шесть тридцать — это глубокая ночь!

Маша Рокотова слушала Веру, засунув трубку телефона между щекой и подушкой, и старательно, но невпопад поддакивала, силясь не заснуть. Пару раз она все-таки провалилась в сон, и ей грезилось, что восхитительный Беловский лезет в ее постель со своим изумительным шампанским. Или это шампанское было восхитительным, а Беловский — изумительным? Какая, к черту, разница?

Вода камень точит, и возбужденный голос подруги заставил Машу окончательно проснуться. Вера излагала ей банальнейшую легенду неверных мужей о безнадежно больной жене. Три ха-ха, очень хотелось сказать Рокотовой. Это проходила чуть не каждая вторая женщина, заводившая роман с женатым мужчиной. Если бы все жены, которых подобные мужья выдавали за немощных калек и инвалидов, действительно были больны, это было бы ужасной эпидемией, несущей угасание человечеству.

Приманка настолько примитивная, что остается только удивляться, отчего же влюбленные женщины от веку ловятся на этот фантик? Рокотовой все это было понятно и смешно, смешно, что и ее не минула эта чаша. Напилась в свое время по горло!

Но для Веры эта любовь значила так много! Душа ее просила счастья, феерического волшебного романа, и Маша одним своим словом лишит ее всего этого? Да никогда! И она сказала именно то, что хотела от нее услышать Вера. Она сказала, что раз судьба распорядилась именно так, раз между нею и Беловским вдруг вспыхнуло такое сильное чувство, надо сейчас жить этим счастьем, а не мучиться призрачной виной и никому не нужным раскаянием. Допустим, его жена несчастна и страдает. И что? Должны страдать и Вера, и Беловский? Больной жене от этого будет легче? Нет. Так сложилось. Да, Беловский не бросит жену, а значит, не сделает ее несчастнее. А Вере нужно просто пустить все на самотек и делать только то, что ей подсказывает сердце.

Рокотовой было больно и даже стыдно говорить это Вере. Она вообще не любила в таких серьезных делах говорить не то, что думала. А влюбленность Веры представлялась ей очень серьезным событием. Вдруг Беловский ищет в этом романе только очередное развлечение? Да, конечно, так оно и есть. Вдруг он бросит Веру, обидит ее… А вдруг этот человек — и есть ее судьба? Неужели этого не может быть? Нет, не может — говорил Маше рассудок. Может, — кричало ей сердце!

— Вера, я верю, я просто чувствую, что ты с ним будешь счастлива, — сказала Рокотова.

Радостная Вера повесила трубку. А у Маши от стыда горели уши.

Глава 13

На все выходные Ильдар забрал их общего сына Тимура и Машиного приемного Кузю Ярочкина в Петербург.

Рокотова знала, что на самом деле в Петербург поехали только Ильдар и Тима, а Кузя только прикрылся этой поездкой, чтобы в очередной раз не расстраивать приемную мать. На самом деле он опять проведет эти выходные с Соней Дьячевской у нее на даче или просто в ее квартире.

Маше было немного горько и обидно. И не потому, что ее обманывал и с ее мнением не считался Кузя. Она стала его опекуном, когда ему было шесть лет, и живший до этого возраста в ужасной обстановке мальчик никогда не страдал от избытка честности. И вообще, теперь он уже вырос, и контролировать его так, как прежде, Маша уже не могла, да и не хотела. Должен же он становиться самостоятельным!

Но вот то, что Кузю покрывали Тимур и Ильдар, Машу очень задевало. Вот от них, особенно от Тимки, она такого не ожидала. И плевать ей хотелось на пресловутую мужскую солидарность!

Все выходные ей было тоскливо и скучно. Она перемыла, перечистила, перестирала и перегладила все в доме. Накупила на рынке продуктов и наготовила еды.

Наконец, она совсем извелась от безделья и позвонила Вере, надеясь, что подруга в воскресный вечер не встречается со своим новым возлюбленным. Травникова была дома и с радостью согласилась сходить в какой-нибудь тихий ресторанчик поужинать и поболтать.

— Его жене сегодня хуже, и он не смог никуда уйти, — озабоченно сообщила Вера, усаживаясь за столик.

Рокотова от досады скрипнула зубами. Беловский врет, а бедняжка верит. И глаза ей открыть — невозможно!

Тем не менее, оказалось, что всю субботу Травникова провела со своим шефом, и теперь ей не терпелось рассказать Маше обо всем и во всех подробностях. Через сорок минут рассказа, когда подруги уже доедали запеченную рыбу, запивая ее белым сухим вином, Вера вдруг осеклась на полуслове и, наклонившись к Маше, зашипела ей:

— Вон-вон! Смотри, вон она…

Маша обернулась. В зал входила очень высокая и очень худая девушка. Молочно-белую кожу ее лица и полуобнаженных плеч подчеркивала яркая рыжина заплетенных в косу и уложенных короной волос. Смерть с косой, почему-то подумалось Маше.

— Кто это? — спросила она Веру.

— Как — кто? — удивилась та. — Это же невеста твоего Ильдара!

— Ну, слава богу, он не потащил ее в Петербург, — облегченно вздохнула Рокотова. — Не хватало еще, чтобы Тимка поехал в компании этой девицы.

Маша решила не смотреть больше в сторону Ильдаровой невесты, но любопытство тут же пересилило, и она снова обернулась. В арке входа показался рослый импозантный мужчина в дорогом костюме. Породистое лицо с крупными красивыми чертами источало уверенность и здоровое самодовольство. Высокую рыжую девушку, невесту Ильдара, он сгреб, обнял, прижал к себе так, что Маша сразу перестала верить, что это невеста именно Ильдара. Та, которую мог бы полюбить Каримов, едва ли стала бы обниматься в ресторане бог весть с кем, пока жених проводит выходные с сыном.

— А ты уверена, что это именно… — она повернулась к Вере и пришла в ужас: лицо подруги было совершенно серым, в глазах — боль и отчаяние.

— Маша… Это же Беловский…

Вот тебе и здрасьте! Ну почему она изменила своим принципам и позволила Вере утонуть в этом увлечении! Ведь чувствовала, что это плохо кончится, и вот, пожалуйста, женатый мужчина, способный изменить супруге, сделает это не раз и на одной-единственной любовнице, которую якобы искал всю жизнь, не остановится. Появится вторая-единственная, пятая, восьмая… Запросто! И что теперь?

— Вера! Вера, — Маша налила подруге в стакан минеральной воды, — погоди делать выводы, может, она его родственница.

— Ты издеваешься, да? — надтреснутым голосом проговорила Травникова. — Я же еще пока не ослепла! Кто ж так на родственниках виснет?

Больше всего Маша боялась, что Вера сейчас встанет и пойдет высказывать все своему шефу в лицо. Подруга еще не успела до конца рассказать о проведенных с ним выходных, они ведь расстались только сегодня утром, но и без рассказов было ясно: прошлую ночь они не просидели за чашкой чая. И после первой же ночи — такой удар!

Но у Веры не было сил подняться из-за стола. Она вся увяла и сникла. Последняя искра счастья и жизни вспыхнула — и погасла. И вся Верина жизнь погасла вместе с нею. Она опустила голову и схватилась рукой за грудь, словно ей недоставало воздуха.

Маша поднялась и махнула официанту. Взгляд ее снова невольно зацепился за ярко-рыжее пятно, девица и Верин шеф уже выбрали столик. Усаживая невесту Ильдара, Беловский нежно поцеловал ее в макушку. Машу передернуло.

В сумке зажужжал сотовый, Рокотова вытащила его вместе с упаковкой валидола.

— Привет, это Камо.

— Да, привет. Камо, я не могу сейчас говорить, я…

— Маша! — перебил ее адвокат. — Это важно. Приезжай срочно в офис Ильдара на проспект Ленина.

— Но я не могу!

— Приезжай. Стас Покровский убит. Боюсь, тебя это тоже касается.

Маша Рокотова была так потрясена, что сунула приготовленную для Веры таблетку валидола себе в рот.

Глава 14

Вера не сопротивлялась и на удивление спокойно позволила усадить себя в такси. От ресторана до офиса Ильдара было пять минут на машине, но нужно было отвезти подругу домой. Неплохо было бы еще позвонить маме, чтобы пришла и посидела с Верой, как бы та не наделала беды.

Травникова последнее время удивляла Машу резкими перепадами настроения и самочувствия. Удивила и сейчас. Пока они ехали, Вера совершенно пришла в себя и убедила Рокотову не беспокоить Аллу Ивановну.

— Маша, не волнуйся, я ж не дура! Ни травиться, ни вешаться не стану. Один он что ли на свете! Да пусть катится к чертям! Меня просто потрясло, что он такой вот сволочью оказался. Я за всю свою жизнь таких гадов не встречала!.. Все, езжай давай, куда тебе там надо, завтра увидимся. Пока, Маша, пока.

Она выбралась из машины и решительно двинулась к своему подъезду.

— Вера, ты хоть позвони мне! — крикнула ей вслед Рокотова.

— Позвоню, — ответила Вера не оборачиваясь.

До самого подъезда она «держала спину», чтобы Маша, не дай бог, не увидела ее истинного состояния и не кинулась ее снова спасать. Но, когда железная дверь подъезда хлопнула, ноги подкосились и Вера опустилась прямо на грязный пол. Она не плакала, просто сидела в полной темноте, не понимая, то ли снова перегорела лампочка, то ли она сама ослепла. В голове гудел тяжелый колокол, и лоб наливался невыносимой болью. Она собиралась растянуть тригербин на месяц, понижая дозу и постепенно отвыкая от него. И что же? Он уже закончился. Ну не было у Веры сил сопротивляться его манящему притяжению. И ей так хотелось нравиться Беловскому! Сегодня уже нет ни капли. Снова предстоит мучительная ночь, а оставшихся Машиных денег уже не хватит на новую дозу… Боже, как же скверно, как раскалывается голова!

Неужели она умрет прямо здесь, на полу под этой дверью? Весь подъезд выйдет поглазеть, когда ее будут забирать отсюда. И, конечно, не занесут домой. Она не побывает там больше даже мертвая. А вдруг это правда, что душа какое-то время остается там, где покинула тело? Тогда что же, душа ее останется вот здесь, в темноте подъезда?

Она должна добраться до своей квартиры! Во что бы то ни стало!

Слепая Вера ползла на четвереньках по лестничным маршам своего подъезда, моля Бога исполнить одно-единственное, последнее ее желание: добраться до квартиры и умереть по ту сторону собственной двери.

Где-то внизу запиликал домофон, лязгнула дверь, кто-то громко выругался. Послышались тяжелые шаги. Через несколько секунд она услышала у своего уха:

— Верка! Во, блин, номер! Ты что, нажралась что ли? Эй!

Это был голос ее соседа снизу, Мишки Бунина.

— Сумка твоя внизу валяется?

Не дожидаясь ответа, Мишка потопал вниз, наверное, за сумкой, потом снова вверх, к Вере, без сил повалившейся на ступеньки.

Сильные руки подхватили Травникову.

— Давай-давай, подымайся. Вот, бабы! Надо ж так надрызгаться!

Ноги Веры подгибались и Мишка, очевидно, поняв, что сама она никуда не пойдет, потащил ее вверх, как мешок с картошкой. Она слышала, как он рылся в ее сумке и все же нашарил ключи. Открыл ее дверь и втащил хозяйку в квартиру.

— Так. Куда тебя тут девать-то?

Волоком сосед дотащил свою ношу до комнаты и обрушил ее на диван. Ничего больше не говоря, Мишка ушел, Вера слышала, как за ним захлопнулась входная дверь.

Поблагодарив Бога за то, что он исполнил ее желание, Травникова приготовилась умирать и… уснула.

Глава 15

— Сюда нельзя, — остановил Рокотову милиционер.

— Но меня вызвал адвокат…

— Здесь нет адвоката.

— Пропустите ее, пожалуйста! — крикнул из глубины офисного коридора Камо Есакян. — Сережа, вели, чтоб ее пропустили, это важно.

К ней вышел следователь. Маша знала его немного, сталкивалась с ним, когда писала серию статей о правоохранительных органах. Сергей Нестеров был лучшим следователем в райотделе с какой-то там самой высокой раскрываемостью, и Рокотовой велели отметить в газете именно его работу. Нестерову было некогда общаться с журналистами, он ужасно тяготился этим общением и был искренне рад, когда Маша от него наконец отстала.

— Вы жена директора фирмы? — устало спросил он Рокотову.

— Да, — ответила она, почти не соврав.

— Ну, проходите, только никаких публикаций и фотографий.

— Не беспокойтесь, — заверила она.

Нестеров провел ее через плохо освещенную приемную. Верхний свет здесь почему-то не включили, горела только настольная лампа у компьютера секретарши. Из приемной выходили три двери: закрытая сейчас — в кабинет Ильдара, дверь переговорного зала и, направо, дверь кабинета Стаса Покровского, близкого друга Каримова и финансового директора его компании.

В кабинете Стаса ярко горели все светильники на вычурном подвесном потолке. Маша кинула взгляд в этот кабинет и ахнула: посреди светлого ковра лицом вниз лежал Покровский. Из-под его живота растеклась и уже почернела большая лужа крови. Руки его были вывернуты вверх ладонями и вытянуты вдоль тела, как будто он совсем не сопротивлялся.

— Его зарезали? — спросила Маша, остановившись у порога.

— Да, — ответил из-за ее плеча Сергей Нестеров. — А… почему вы так сразу решили?

— Крови очень много, — прошептала она, словно боясь кого-то потревожить. Но Покровскому было уже решительно все равно.

— Крови бывает много и при выстреле, смотря куда попасть. Пройдите сюда, — Нестеров взял ее под локоть и осторожно подтолкнул в сторону зала для переговоров. Маша пошла, все еще не в силах оторвать глаз от тела Стаса и темной лужи на ковре. Потом ее взгляд скользнул по дальней стене кабинета финдиректора. Огромный сейф с тяжелой и непомерно толстой дверью был широко распахнут. На его полки падал яркий свет. Эти полки были совершенно пусты.

Камо Есакян сидел у большого стола совещаний и что-то тихо говорил милиционеру, тот быстро записывал. Увидев, что вошла Маша, Камо что-то еще сказал, наклонившись очень близко к собеседнику, и обратился к следователю.

— Сережа, я могу поговорить с Рокотовой наедине?

— Вообще-то нет, Камо, ты же должен понимать… — замялся Нестеров.

— Ну будь другом!

Следователь тяжело вздохнул.

— Ладно, десять минут. И я тебя прошу…

— Понял, — перебил его Камо.

Нестеров махнул милиционеру, только что беседовавшему с Есакяном, тот аккуратно собрал все бумаги, встал и вышел из зала. Бумаги он унес с собой. Следователь тоже удалился, прикрыв за собой дверь.

— Что тут случилось? — тут же спросила Рокотова, как только они остались одни.

— Маш, ты послушай, у меня времени мало, — быстро заговорил Камо. — Стаса убили, зарезали, пока я ходил вниз за пивом. Меня не было буквально пятнадцать минут. Охрана никого, кроме нас двоих, в здание не пропускала, вечер, выходной день…

— А вы-то почему здесь оказались? — перебила его Маша.

— У Ильдара большие неприятности. Я подозреваю, что против него начали рейд, коммерческий захват. Ему выставили иск, который взялся непонятно откуда. В налоговой из реестра кто-то запросил сведения на его компанию, кто-то, но не суд, куда подан иск. В общем, есть и другие признаки. Мы со Стасом пытались его предостеречь, но он же никого не слушает. Занят только предстоящей свадьбой, прости, я знаю, тебе это неприятно слышать… Мы хотели разобраться с документами, пока Ильдар в отъезде, посмотреть реестр акционеров. Надо проверить, как можно оградить компанию от захвата черных рейдеров. А потом… Я пошел за пивом в супермаркет, вернулся, а он уже мертвый! И все документы из сейфа пропали.

Маша вспомнила пустые полки.

— Я думала, это милиция изъяла.

Камо покачал головой.

— Погоди, — встрепенулась Рокотова, — а видеонаблюдение? Он же не мог пройти незамеченным! Я знаю, везде, кроме кабинета Ильдара, камеры стоят, даже в туалетах.

— Видеонаблюдение слетело. Программа грохнулась. В понедельник должен мастер прийти, так что никто никого не видел. И вообще, говорю тебе, никого, кроме нас двоих в здании не было.

— Как не было? А охранники? Сколько их?

— Двое. Но вот с ними все понятно. У них отдельное наблюдение, там камера работает. Оба были на месте, играли в карты. Нестеров уже проверил. Маша, Покровский был акционером компании «Дентал-Систем». Теперь нужно будет внимательно отследить, что будет с его пакетом акций. Лучше всего пакет срочно перекупить у наследников. Скажи Ильдару…

— Сам и скажешь. Он тебя-то скорее послушает.

— Не послушает, Маша. И сама будь осторожней, ничего нигде не подписывай.

— Да я-то при чем?!

— При том! Ты поговори с Ильдаром, спроси у него, кто ведущие акционеры, пусть он тебе сам скажет.

— Камо, вот он завтра приедет, мы с тобой вместе с ним и поговорим. Ты ему звонил?

— Да не отвечает он!

Маша знала, что Ильдар не отвечает. Когда он ехал отдыхать, то вообще не брал с собой мобильник именно для того, чтобы никто не мог его достать. Но ведь можно позвонить Тимуру. Или все же до завтра? Что сейчас сделает Каримов, находясь в Питере? Или они уже в дороге?

— Камо, давай завтра…

— Маша! Я ничего не смогу завтра! — воскликнул адвокат.

— Почему?

— Потому что меня подозревают в убийстве Покровского. Меня! Никого же больше не было! Ты что, не поняла?

— Тебя? — она не поверила своим ушам.

— Да! Это мне повезло, что именно Сережа приехал. Другой бы следователь не разрешил тебе звонить. Слушай, у меня есть подозрения, кто мог начать захват компании. Но это только подозрения. И все же убеди Ильдара, пусть проверит.

— Кто?

— Николай Сычев. Ты знаешь, о ком я?

Маша хорошо знала, о ком идет речь.

— Он тоже акционер компании. До сих пор его доли ему хватало. Но теперь, когда Каримов так поднялся, а сам Сыч так заматерел, он мог оказаться недоволен положением дел и решить подгрести под себя все. Ты, Маша, лучше уезжай куда-нибудь на время.

— А я-то почему?

— Черт, не хотел тебе сам говорить, ладно уж, ты и Тимур — тоже акционеры. У вас, правда, не такие крупные пакеты, как у Ильдара, Покровского и Сычева, но, тем не менее, курочка по зернышку клюет.

— Да с чего ты взял, что мы акционеры? Я бы знала.

— Мне Ильдар сам сказал. Только он с меня слово взял, что я тебя посвящать не стану. Но теперь так складываются обстоятельства, что лучше тебе обо всем знать. Сычев — очень опасный человек, но что я тебе говорить буду, сама знаешь.

— Может, это не он…

— Может, и не он. Но фирма, которая предъявила иск к Ильдару, зарегистрирована по адресу: проспект Свободы, сорок два. Это здание принадлежит Сычеву, я выяснял. Таких совпадений, Маша, в жизни не бывает. И донеси это до Ильдара.

Дверь открылась, вошел Сергей Нестеров. Маша Рокотова явственно представила, что он сейчас произнесет: «Свидание окончено!»

Но он мягко сказал:

— Камо, нам пора.

Глава 16

— Тима, вы где? — закричала Маша в трубку, когда сын наконец ответил.

— В гостинице, — зевая в голос, протянул Тимур.

— Как — в гостинице? Я думала, вы уже едете!

— Мам, ты знаешь, сколько времени? Ночь же, мы спим, а утром самолетом прилетим на аэродром в Туношну.

— Дай трубку Ильдару! Папе дай!

— Мам, я говорю, у тебя часы есть? Он спит давно.

— Не рассуждай! — рассердилась мать. — Я б не стала сейчас без дела звонить. Давай быстрей.

Она услышала стук: Тимур куда-то пристроил мобильник. Прошло немало времени, прежде чем в трубке раздался недовольный голос Ильдара.

— Обалдела, да? — спросил он вместо приветствия.

— Ильдар, проснись! В твоем офисе убит Стас Покровский!

Каримов молчал.

— Эй, — окликнула его Маша, — ты слушаешь?

— Да, — отозвался он. Голос уже не был сонным. — Как это случилось и откуда ты знаешь?

— Меня туда вызвал Камо. Он был в офисе вместе со Стасом.

— Какого черта они там делали?

— Они разбирались с иском к твоей компании и реестром акционеров. Кстати, реестр пропал.

— Он был в сейфе.

— Да. И он из сейфа пропал.

— Тебе это все рассказал Камо? — жестко спросил Ильдар.

— Я видела своими глазами пустой сейф в кабинете Стаса!

— Я имею в виду иск…

— А, да. Камо сказал мне, что ты оформил на меня и Тимура пакеты акций. Нам может грозить опасность?

— Маша, это убийство не может быть связано с каким-то глупым иском. И вся эта чушь про рейдерский захват — всего лишь выдумки Камо.

— Но ведь сейф…

— Реестр акционеров не хранился у Покровского. Он в банковском сейфе! Я же не идиот. Камо говорил с милицией? Они ищут убийцу?

— Они его уже нашли!

— И кто он?

— Камо Есакян!

— Да иди ты! — выпалил обалдело Каримов. — Вот это поворот… Так, завтра к полудню я буду в офисе. Ты мне нужна. Приедешь?

— Да, Ильдар, я приеду.

Секретарша Ильдара Катя сидела в приемной бледная и растерянная.

— Мария Владимировна, — кинулась она к Рокотовой, испуганно косясь на дверь финансового директора, — вы тут были? Вы его видели?

— Видела. Уже… после.

— Там весь ковер в крови. Ильдар Камильевич приказал в химчистку сдать, а кто ж повезет-то? Уж лучше б выбросить…

— Ильдар у себя?

У Рокотовой сил не было ни слышать о вчерашнем, ни говорить. Кате — что? Неординарное событие, которое щекочет нервы, а Ильдару может грозить опасность, если Камо прав. А ведь у них сын…

Она вошла в кабинет Каримова. Ильдар разговаривал по телефону и жестом указал Маше на стул за длинным столом.

— Меня не волнует! — кричал он в трубку. — Я сказал, что должно быть пять белых лимузинов! Да, и «кадиллак»! Ну не зеленый же! А мне плевать, что заказаны. Пригоните из Москвы!

Он швырнул трубку радиотелефона на базу.

— Я так понимаю, это ты на похороны Покровскому машины заказываешь? — невесело усмехнулась Рокотова.

— Тебя бесит, что я женюсь?

— Нисколько.

— Может, мне теперь и свадьбу отменить?

Маша пожала плечами.

— Да я, может быть, такую девушку всю жизнь искал, чтоб вот так любила меня…

— Между прочим, я вчера видела твою девушку в ресторане с другим мужчиной. И у меня создалось впечатление, что к нему она тоже очень тепло относится.

— Ой, не надо только врать! Вот уж никак от тебя не ожидал. Ты же даже не знаешь, как ее зовут.

— Не знаю, — согласилась Маша. — Но могу описать. Хочешь?

— Не хочу.

— Твое дело. А мужчину того зовут Валерий Беловский. Он шеф моей подруги, Веры Травниковой.

— Что здесь вчера произошло? — резко сменил тему Каримов.

Маша приняла подачу и настаивать не стала. Она рассказала Ильдару все, что знала со слов Камо.

— А теперь ты мне объясни, зачем ты оформил на нас с Тимуром пакеты акций? — потребовала она.

— Если я скажу, что использовал вас в качестве подставных лиц, чтобы искусственно рассредоточить пакеты, но остаться фактическим их правообладателем, ты поверишь?

— Нет.

— Я так и думал, — кивнул он, взял пачку и одним щелчком выбил из нее сигарету. — Меня в любой момент могут вот так же, как Стаса, найти мертвым в кабинете. Или взорвать в машине. Или пристрелить где-нибудь прямо на переговорах через окно. Я не хочу, чтобы вы с Тимуром остались без средств.

Маша попыталась возмутиться, но Ильдар не позволил.

— И вообще — я женюсь.

— Да женись! Будто я держу.

Держишь, чуть было не ляпнул Каримов, но сказал совсем другое.

— Если со мной что-нибудь случится, я не хочу, чтобы ты делила наследство с моей женой, понимаешь?

— Нет, — сухо отрезала Маша. — Во-первых, мне ничего не нужно ни от тебя, ни от твоей жены. А во-вторых, я не хочу, чтобы с тобой случилось несчастье, поэтому разберись, пожалуйста, с этим иском. Камо велел передать тебе, что за всем этим может стоять Сычев.

— Маша. Это не Сычев убил Стаса.

— Ты так убежденно говоришь, будто знаешь, кто это сделал.

— Знаю, — вздохнул Ильдар. — Это Камо.

Рокотову бросило в жар от негодования.

— Да ты что! Ты хоть думаешь, что говоришь?! Да это же глупо, в конце концов. Зачем же он тогда вернулся и вызвал милицию?

— Именно для того, чтобы отвести от себя подозрения.

Маша не верила своим ушам.

— Но мотив! Ведь должен же быть мотив!

— А мотив был. И еще какой! У Стаса был роман с женой Камо Есакяна. Много лет. И сын у Лары, скорее всего, не от мужа, а от Стаса.

— Не может быть…

— Может, я давно знал.

— Так почему ты Камо не сказал?

— Потому что Стас действительно любил Лару. Он жить без нее не мог. И она без него — тоже.

— Господи, так развелась бы с Камо и вышла замуж за Покровского.

— Камо — восточный человек. Он убил бы ее.

— А теперь он убил его…

Глава 17

Чем ближе подходила Маша Рокотова к дому Камо Есакяна, тем меньше верила в то, что все произошло так, как сказал ей Ильдар. Может, конечно, сам он и был в этом уверен, но Маша поверить не могла.

Камо был хоть и армянин, но человек не вспыльчивый, а спокойный и рассудительный. Конечно, кто их знает, эти восточные обычаи; вон Ильдар, татарин, хоть и живет всю жизнь в Ярославле, а ревнив и взрывоопасен, как перегретый паровой котел.

Есакян много лет прожил в России, и много лет Маша помогала ему, проверяя на грамотность пачки документов. Порой в разгар рабочего дня раздавался его звонок:

— Маша, правильно как написать будет: «сынный долг» или «сыновый»?

— «Сынячий»! — как-то раз пошутила она.

— Спасибо! — радостно ответил он и повесил трубку.

— Эй! Эй!.. — закричала она, но было уже поздно.

Он так и не стал носителем языка в полном смысле этого слова.

Когда Рокотова с ним познакомилась, он сидел в крошечной будочке и ремонтировал обувь. И, надо сказать, к этому делу был у него настоящий талант. Он умудрялся починить совершенно безнадежные ботинки так, что в них, кажется, только шнурки оставались родными. Очень быстро он стал хозяином будочки, потом прикупил еще несколько таких же да пару станков для изготовления ключей. Во всех точках, как он утверждал, работали его братья.

За свое юридическое образование он, конечно, заплатил от первого и до последнего дня учебы, но, в отличие от многих своих сокурсников, он действительно учился, впитывая знания как губка. А юридическую практику он начал, помогая своим соотечественникам, и вскоре преуспел, набрался опыта, стал хорошим, сильным, востребованным адвокатом.

За Машей Рокотовой он пытался первое время ухаживать, но она упорно не позволяла ему преодолеть то расстояние, которое дало бы ему надежду на что-то большее, чем дружба. Когда Камо окончательно убедился, что на Машу ему рассчитывать не приходится, он женился на очень молоденькой большеглазой армянке, которая совсем недавно приехала в город с родителями из Армении.

Дома он разговаривал с женой и ее многочисленной родней исключительно по-армянски, дети их тоже слышали в основном армянскую речь.

— Что ты делаешь, Камо? — говорила ему Маша. — Детям ведь здесь жить, как ты не понимаешь? Как бы много ни было в городе ваших, неужели ты надеешься, что здесь откроются армянские школы? Раз уж вы капитально обосновались в России, научи детей языку. Им ведь все равно придется жить в соответствии с нашими обычаями, а не с вашими.

— А вот это еще не факт! — парировал Камо. — Ты посмотри, сколько в ваших семьях детей: ноль целых, запятая, три десятых на каждую пару родителей? Ну ладно, ноль семь… А в наших? Да у нас трое — редкость, обычно больше.

И ведь он был прав. Как это ни страшно и ни обидно, прав! Если и находились среди Машиных знакомых русские семьи с тремя и более детьми, так это были семьи чаще пьющие и полунищие. Оборванные и голодные ребятишки, как только подрастали, шли тырить кошельки по автобусам. Ну не все, конечно, но вот не вспоминалось что-то других. Зато вот они, каждый день перед глазами: молодые черноволосые и золотозубые мамаши с кудрявыми шумными малышами. Сытые и холеные нагловатые дети были безвкусно, но дорого и добротно одеты, их становилось все больше во дворах, в школах…

Лара Есакян, жена Камо, занималась исключительно домом и воспитанием детей: старшей дочери Маро и сына, которого они почему-то назвали Володей. Это было полное имя, а не уменьшительное от имени Владимир. В свидетельстве о рождении так и было записано: Есакян Володя Камоевич.

— А как же будет отчество у его детей? — удивлялась Маша.

— Володяевичи! — невозмутимо объясняли Камо и Лара.

И вот этот двухлетний Володя, по словам Ильдара, сын Стаса Покровского? Быть этого не может!

Нужно было совсем не знать Лару, чтобы предположить, что она способна завести любовника. Она же была настоящей восточной женщиной, стыдливо опускавшей глаза при посторонних мужчинах, боготворившей своего мужа и обожавшей свой дом. Но ведь Ильдар-то знал Лару. И все же сказал, что у нее связь со Стасом…

А если Каримов врет? Зачем? Допустим, ему зачем-то потребовалось устранить и Стаса и Камо разом. И он… Стоп! Маша увлеклась, и фантазии занесли ее бог весть куда. Однажды она уже подозревала бывшего мужа во всех мыслимых грехах и злодействах. И потом ей было очень стыдно за все эти подозрения. Но и слепо верить его словам она тоже не могла.

Она беспрепятственно вошла в дом: ни калитка в воротах, ни дверь не были заперты. Здоровенный пес Амур лаял возле своей будки, но достать Машу не мог, цепь не пускала.

Посреди комнаты на тахте, поджав под себя ноги, сидела Лара и, раскачиваясь всем телом из стороны в сторону, причитала, мешая русские слова с армянскими. Испуганные дети прижались друг к другу на ковре за креслом и таращили огромные черные глазищи на мать.

Маша присела рядом с Ларой и обняла ее за плечи. Женщина перестала раскачиваться и посмотрела на гостью мутным и отрешенным взглядом, а потом зарыдала, закрыв лицо руками. Дети тоже заревели.

— Ларочка, ну не плачь ты, детей же испугала. Успокойся, милая, — Маша потрясла ее за плечи, потом прижала к себе.

Ничего не получалось. Рокотова и утешала молодую армянку, и поила ее водой, и бегала искать валерьянку… Лара плакала и плакала, так, что сердце разрывалось, невмоготу было смотреть и слушать. Дети вторили матери.

— Да заткнитесь вы наконец! — заорала Рокотова, совершенно обессилев. Еще чуть-чуть и она бы точно отвесила Ларе пощечину.

Но та вдруг замолчала, прерывисто всхлипнув, и принялась быстро утирать лицо рукавами кофты. Маро тоже притихла, а Володя давно молчал: он, утомившись от плача, заснул во всем этом гаме.

— Он Стасика убил, — сказала Лара, тоскливо глядя на Машу.

— Лара, это не он убил! Я верю, что это не он, а ты почему не веришь? Разве твой муж способен на убийство?

— Я не знаю!

— Как же не знаешь? Зачем он стал бы убивать Покровского?

— Из ревности.

— Но ты же не давала ему повода…

— Давала, — прошептала Лара и скосила черные глаза на сына, мирно спавшего прямо на ковре.

— О, господи, — выдохнула Маша и устало рухнула в кресло. — Ты сумасшедшая!

— Да, я точно как с ума сошла, — горячо заговорила Лара. — Я так любила его, так любила! Мы ведь пожениться хотели, только Камо бы не пустил. Он убил бы. Вот и убил. Лучше б меня…

— Погоди, он разве все знал?

— Я думала, что не знал. Все гадала: как ему скажу? А Стасик говорил: я сам, я сам… Вот, наверное, сказал, а Камо его и убил.

Могло ли так быть, подумала про себя Маша. В принципе, могло, но тогда Есакян вряд ли был бы так спокоен, когда звонил, а потом и разговаривал с ней на месте преступления. А если он заранее спланировал убийство? Заманил Стаса в офис вечером. И видеонаблюдение так кстати оказалось неисправным… Тогда вся история с иском к компании Каримова могла быть срежиссирована Есакяном. Нужен же был ему серьезный повод для встречи с финдиректором в офисе.

— Лара, а ты уверена, что Володя — сын Стаса? — зачем-то спросила Маша, глядя на мальчика. Ровным счетом ничего от светловолосого и розовощекого Покровского в нем не было.

Лара вздохнула.

— Не знаю я. Может, и его. А может — Камо.

Вот и верная восточная жена, черт бы ее побрал!

Глава 18

Вера проснулась только к полудню и долго не могла поверить, что она все еще жива. Голова была тяжелая, но почему-то не болела. И ведь она спала всю прошлую ночь и даже половину дня, спала без тригербина и кошмаров. Может быть, вчерашний стресс так подействовал на нее? Как бы там ни было, но есть, чему радоваться. Значит, избавление от неприятной зависимости возможно, надо только не давать себе расслабиться и поддаться. Не потащиться к Вике за новой дозой.

Кое-как она встала с дивана и поплелась в ванную. По дороге она два раза наткнулась на дверные косяки. Облокотившись на раковину, уставилась на свое отражение в зеркале. Тушь, не смытая с вечера, размазалась, под глазами образовались черные жуткие пятна, то ли от косметики, то ли от вчерашней боли.

Вера вынула из левого уха сережку, потом повернулась к зеркалу правым боком, чтобы вынуть другую. И своего правого уха — не увидела. Не увидела, скосив глаза вправо, ничего, кроме собственного носа. Она приблизила лицо к зеркалу и вопросительно посмотрела своему отражению прямо в глаза. Все было, как обычно. Закрыла правый глаз. Отражение в зеркале тоже прищурилось. Вера открыла глаз и закрыла другой. И не увидела ничего. Ее правый глаз ничего не видел, она наполовину ослепла!

Вот! Вот почему она спала и не видела никаких снов. Вика же предупреждала, говорила о том, что мозг может не выдержать, он и не выдержал. Он просто взял и выключил Верин правый глаз. Хорошо, что не сердце. Хотя, кто знает, может, так было бы лучше.

Это было начало конца. Для чего ей теперь жизнь? Чтобы превратиться в растение, в тупую исполнительницу приказов Вики и ее начальства? Что они потребуют от Веры за тригербин? Украсть, предать, убить… Надо собрать в кулак всю свою волю и бежать, решила Травникова. И она знала — куда. Лучше сдохнуть там, чем унижаться и сходить с ума здесь!

Рыдая, она потащилась собирать вещи. Она укладывала их наощупь, один глаз ее не видел, а второй постоянно заливали слезы. Когда большая дорожная сумка была наконец собрана, Вера не могла больше плакать. Наступило какое-то тяжелое отупение. Сидя на банкетке в прихожей, она долго не могла сообразить, как же вызвать такси.

Зазвонил телефон, она ответила и услышала, что такси уже ждет ее у подъезда. Когда и как она его все-таки вызвала, Вера Травникова не помнила.

Когда-то весь дом принадлежал их семье. Двухэтажный, крепкий, с каменным низом и бревенчатым верхом. Он стоял посреди села и окнами смотрел прямо на церковь по ту сторону улицы.

После раскулачивания Вериной прабабушке осталась только небольшая часть на деревянном втором этаже, да и тому, рассказывали, она была несказанно рада. Ну и что ж, что всей большой семьей ютились они теперь в одной комнатке с крохотным закуточком-кухней за печкой. Зато все остались живы, никого не расстреляли, не посадили и не услали из родного села. Все относительно, по сравнению с другими зажиточными семьями роду Травниковых повезло.

Село?.. Село называлось Травкино. Вера после смерти бабушки бывала здесь совсем редко. Она не любила мириться с тяготами деревенской жизни и с соседями по дому тоже не была в большой дружбе. В квартире напротив жил Иван, скотник с сельской фермы. Он пил, регулярно ломился в Верину дверь и обворовывал «на закусь» ее огородик.

Внизу под Травниковой жила доярка Светка с тремя разновозрастными малышами от разных отцов. Светка тоже пила, орала на детей и, вставая в половине пятого утра на дойку, нещадно брякала какими-то не то ведрами, не то кастрюлями.

В последней квартире обитала старуха Шура Афутина, немощная, но злющая бабка, «язва», как называла ее Верина бабушка. В общем, дом был довольно густо населен, половина же других домов в селе стояли пустыми. Дачники ехали в Травкино неохотно. Железной дороги поблизости не было, добираться приходилось тряским автобусиком, который ходил из районного центра редко, а то и вовсе ломался. В распутицу дорога и превращалась в непролазное болото. И тогда даже в сельский магазин продукты возили не во всякий день и далеко в объезд через соседнее село.

Вера последним усилием доволокла свою сумку до второго этажа по крутой скрипучей лестнице. Старый, давно потрескавшийся дерматин с двери оказался срезан и содран, там, где он был, теперь клочьями висел только порыжелый ватин.

— Козел! — выругалась Травникова и злобно пнула по двери соседа. Никто не отозвался, видимо, Иван был на ферме. Скорее всего, услышит его Вера теперь только вечером, когда он будет выть пьяные песни и гонять воображаемых, а может, и настоящих крыс.

Она протянула вверх руку и пошарила за притолокой над дверью. Ржавый здоровенный ключ был на месте. В давно не смазанном замке он повернулся с трудом.

В квартире пахло прелью и особым духом нежилых деревенских домов. Ходики на стене давно стояли. Тусклое зеркало еще больше, чем раньше, помутнело, резная рама стала совсем серой от пыли. Сколько времени понадобится, чтобы привести это запустение в божеский вид?

Хотя зачем? Вера сама удивилась этой мысли. Не все ли ей равно, чисто или грязно в этой квартире? Она ведь не ждет никаких гостей. И зачем топить печку, если она не собирается ничего готовить и ничего не хочет есть? Она даже и не помнит точно, как эту самую печку топить, даже в юшке, или нет, во вьюшке, у нее с прошлого приезда спрятана бумажка, на которой написано, как это делать. Травникова спрятала памятку туда, потому что вездесущие мыши отчего-то очень любят жрать бумагу. Вот она и положила бумажку, коробок спичек и немного денег в юшку… Нет, во вьюшку! А юшка — это бульон для ухи.

Вера притворила дверь и взгромоздила сумку на деревянную лавку у печки. А потом пошла в комнату и улеглась на покрытую пылью постель прямо поверх покрывала и вышитых накидушек. За зелеными выцветшими обоями в бревенчатых стенах шуршали мыши. Ослепший глаз болел тупой, но терпимой болью. Из него, так же, как и из здорового глаза, катились слезы. Вскоре Веру сморил тяжелый сон.

Ей снилось, что Маша Рокотова душит ее горячей подушкой. Вера все отталкивала подушку и Машкины руки и, наконец, проснулась. Она еще раз порадовалась, что сумела все-таки заснуть, и сон был не таким уж и страшным. В окно било закатное солнце, было жарко и нечем дышать. Вера, немного помучившись, встала и пошла открывать окно. Оконные створки со стуком распахнулись, и ветхая рама чуть было не вывалилась на улицу.

— Вона! Явилас-с-сь, — прошипела снизу старуха Афутина. Они обе: и старуха, и ее облезлая кошка — сидели на лавочке прямо под Вериным окном и таращили глаза кверху.

— Здрасьте, тетя Шура, — сказала из окна Вера.

— Почто приперлась? — резонно проскрипела старуха.

— Помирать приехала! — жестко ответила ей Травникова.

— Ну-ну, давай-ко, — хмыкнула бабка.

Внизу хлопнула дверь, и оземь брякнуло не то ведро, не то кастрюля.

— Тетка Шура! — истошно заверещала Светка, будто хотела, чтоб ее услышала не только старуха, но и все село. — С ума что ль съехала? С собой балакаешь аль с кошонкой?

— Верка Травниковых приехала, — проскрипела старуха и ткнула палкой в сторону Вериного окна. Конец палки был обмотан синей изолентой.

В поле зрения появилась толстая Светка в драном халате.

— О! Веруха! Здорово, давно не видались! Не нальешь ли за встречу?

— Не пью я, Света, — спокойно сказала Вера и почему-то улыбнулась.

— Вот гадюка, — просто и весело ответила ей доярка. — Я ж тебе пить-то не велю, ты мне налей, а сама и не пей на здоровье!

— На здоровье… — передразнила бабка Шура. — Она, вишь ли, помирать приехала.

— Да ну! — всплеснула руками Светка. — Чего бы ей помирать-то? Здоровущая, как мои коровы.

— Больная она. Вишь, на голову больная, потому что дура.

Старуха стукнула палкой в землю, тяжело поднялась и потащилась в дом, шаркая валенками с галошами, в которые, несмотря на теплый летний вечер, были обуты ее ноги. Ноги тряслись, тряслась палка и опиравшаяся на нее рука. И голова тоже болталась, но не в такт всему остальному. От этого казалось, что бабка вот-вот вся развалится на куски. Напоследок она кинула на Веру такой злобный взгляд, что ту как ветром сдуло от окна.

Близилась ночь, и Веру снова охватили тоска и мучительный страх. Зачем она сюда приехала? Что станет делать, когда сознание снова затопят кошмарные видения? А они уже подступали: по углам комнаты гнездились и множились огромные черные пауки. Они еще не спускались вниз, но Вера знала, как только стемнеет, твари обязательно поползут к ней и до утра будут терзать ее тело. Она старалась не обращать внимания на пауков, сидела на колченогой, перепачканной золой табуретке за печкой и, не отрываясь, единственным зрячим глазом смотрела в угол. В углу сидела мышь.

Когда солнце наконец село, в дверь тихонько постучали. Заслышав стук, мышь шмыгнула за обои, Вера не шевельнулась. Снам не надо открывать, они все равно войдут.

— Верка, эй… — тихонько позвала Света, отворив незапертую дверь. Она вошла, крадучись, половицы тяжело заскрипели. — Вера, ты где? Ушла, что ль?

Заглянув в кухню-закуток, она увидела Веру за печкой.

— О, ну вот! — Света присела на корточки около Травниковой и подергала ее за юбку. — Ты из-за этой дурищи расстроилась? Плюнь, она ж всех ненавидит, сволочь. Надо ж выдумать: помирать приехала! Сволочь и есть. Давай выпьем.

Пауки в углах недовольно поджались и полезли за обои.

— Давай, — неожиданно кивнула Вера.

— От это дело! — обрадовалась Светка и вытащила из глубокого кармана халата бутылку водки. — Смотри, я настоящую принесла, не паленую.

— У меня нет закуски.

— Закуски! Я ж к тебе не жрать пришла. Рюмки-то есть?

Вера пожала плечами. Светка направилась к столу, покрытому пересохшей клеенкой, и стала искать рюмки в горке с посудой.

— Рюмок у тя нет. Только стаканы. Ладно, хорошо и так, было б чего.

Она вернулась в угол за печку, взяла Веру за руки и потянула ее, поднимая.

После второго же выпитого на голодный желудок глотка дешевой водки Веру развезло. Ей вспомнилось, что Светка — ее ровесница, что в детстве они вместе прыгали на сеновале и тайком от бабушки купались в речке. Да и это было неважно. Важно было то, что Светка слушала Веру, подперев щеку кулаком, охая и заливаясь пьяными, но искренними слезами.

Травникова путанно, постоянно возвращаясь и что-то разъясняя, рассказала Светке, как подло поступила с нею Вика, какие кошмары мучают ее по ночам, если нет денег на вожделенный тригербин и какие огромные пауки сидят сейчас на стенах. Светка косилась на стены и углы, но пауков там не видела. А Вера говорила и говорила, обо всем, о чем не смогла рассказать Машке Рокотовой, с чем не могла, но так хотела справиться.

— Вера! — причитала Света. — Да что ж это такое делается? Ты ж молодая такая, у тя дети-то есть?

— Нету.

— Это хорошо, — веско сказала доярка, наливая снова.

Вера выпучила глаза.

— Как — хорошо?

— Хорошо. У меня вон трои. Знаешь, как тяжко? Горе, а не жизнь.

— Да разве это горе? Дети — это радость!

— Тебе сказал кто аль сама придумала?

— Ну, не знаю…

— Не знаешь — не говори. Давай.

Света подняла стакан. Женщины чокнулись.

— Видишь, Света, вот Афутина сразу сказала, что я на голову больная. Как-то ведь она догадалась. По мне уже видно, да?

— Да! Раз говоришь, что помирать приехала. Ты не больная, ты наркоманка. У нас тута тоже такие есть, мак по огородам режут, спасу от них нет, а погонишь, так и убить могут. Тебе лечиться надо, а ты сюда приперлась. Не дура ли?

— Да не могу я лечиться! — язык у Веры уже хорошо заплетался. — Посадят меня за употребление наркотиков. Я думала, отвлекусь, отвыкну. Влюбилась. Такой мужчина… А он…

— Что?

— А у него другая! И жена еще. Понимаешь, он со мной только развлекался, а говорил, что любит!

— Они все говорят, что любят. А потом фить — и нету. Вот у меня, смотри, один водкой отравился, другого посадили…

— Света, я так переживала, что вот ослепла на один глаз!

— Да ну! От любви-то?

— От наркотиков, от тригербина.

— Нет, — авторитетно заявила Света, — это от любви. Ты его с другой увидала, Боженька тебя глаза и лишил.

— Меня-то за что? — удивилась Вера.

— За любовь! — сказала доярка и снова подняла стакан.

Глава 19

Утром следующего дня Вера проснулась, с трудом представляя себе, кто она, где она и зачем она здесь находится. От вчерашней выпивки болели и живот, и голова, и душа. И ноги тоже болели.

— Лучше бы я умер вчера, — с трудом ворочая распухшим языком, пробормотала она фразу из старого анекдота, когда увидела на тумбочке возле кровати заботливо припасенный Светкой стакан.

Но рядом со стаканом стояла литровая банка парного молока. С трудом Вера дотянулась до нее и торопливо припала к краю горлышка. Она пила жадными глотками, такими большими, что от них было больно горлу. Молоко текло по ее подбородку и за ворот футболки на грудь. Она выпила половину банки и откинулась на подушку. Вскоре ей стало легче. Голова все еще гудела, но в ней было совершенно пусто и от этого хорошо.

С тех пор как ослеп глаз, она уже третий раз спала. И сегодня, спьяну, даже без снов. Совершенно! Может, только благодаря водке? И что теперь? Попробовать напиваться каждый вечер? Да, уж лучше напиваться. Она ведь даже не помнила, как заснула вчера.

Окно в ее комнате было открыто, и Вера услышала, что за ним поют птицы и кричат дети, наверное, Светкины.

— Спит что ли? — услышала она негромкий голос бабки Шуры.

— Пускай спит, — ответила ей Светка. — Нажрались мы вчера, а ей, видать, непривычно.

— Не помрет?

— Да нет, теть Шура, чего ей сделается от водки-то?

— Не от водки. Чего у ней? Говорит, помирать приехала…

— Ой, худо с ней! Наркоманка она.

— И что с того? Чего помирать-то? Лечиться надо.

— Так боится, что посадят за наркотики-то.

— Ничего. Посидит да и выйдет. Коли не сдохнет.

— Так разве по-нашему полечить? Может, раками? Забьем в баллон раков живых, водкой зальем, пускай настоятся, да будет пить.

— Дура ты. Месяц настаивать надо. А коли не доживет? Или водкой твоей потравится?

— Водка у меня хорошая! Ну, не доживет, не наша вина. Может, ты, теть Шура, мухоморов сушеных дашь да поворожишь?

— Дура, говорю, ты. К Яге ее надо.

— Точно, — тихо охнула Светка и что-то еще зашептала так, что Травникова уже не слышала. Ей было смешно и немного досадно: зачем она вчера рассказала доярке о своей беде? Теперь вот будут приставать с дурацким лечением. Она представила несчастных живых раков, мучительно умирающих в банке со спиртом, и ее передернуло. Какой ужас! Лучше уж мухоморов.

Она услышала, как застучала палкой старуха Афутина: куда-то потащилась. Не надо больше пить со Светкой, а то еще подсыплет какую-нибудь гадость по доброте душевной. Хотя, не все ли равно теперь? Может, в речке утопиться на раз? Хватит с нее уже. Влюбиться она успела. И даже успела разочароваться в любви напоследок. И напилась вот до поросячьего визга. Осталось только прыгнуть с парашютом. Да, с этим большая проблема. Разве что с колокольни с пододеяльником.

Очень хотелось есть. Несмотря на то что после вчерашней выпивки желудок крутило и почти выворачивало, в нем было совсем пусто. Умирать с голоду было противно. Почему-то мерещилась ароматная краковская колбаса большими кругами. Раньше именно такую продавали в местном сельском магазине. Кажется, ее привозили из соседнего села из частного цеха. Сейчас бы полкружка колбаски да булочку. И молоко Светкино еще осталось.

Покрутившись в постели еще немного, Вера не выдержала, вылезла из-под одеяла и стала одеваться. Ведро у печки было полно. В нем плавал ковшик. Вера выловила его и понюхала воду. Вода была свежая. Неужели Светка принесла ее? Сама она точно не ходила к колодцу. Травникова с наслаждением выпила целый ковшик, а потом зажмурилась, набрала в рот воздуха и опустила горящее лицо прямо в ведро, в прохладную воду. Держала, сколько могла, а потом вскинула голову, утерлась ладонями, пригладила мокрыми руками волосы.

Взглянула в мутное зеркало. Ослепший глаз почти закрылся, веко опустилось. Вот, теперь еще и окривела, подумала она, почему-то совершенно спокойно, без боли и досады. Взяла сумку и вытащила темные очки. За очками больного глаза видно не было, и вид у Веры был самый обычный, дачно-отпускной.

Магазин был недалеко, сразу за церковью. Вера поднялась по искрошившимся ступенькам и с трудом открыла тяжелую дверь, которая, пропустив ее, оглушительно хлопнула за спиной. В магазине пахло сыростью. За длинным деревянным прилавком стояли и лежали банки, пакеты и пачки. Слева на деревянных лотках был уложен хлеб: одинаковые кирпичи черного и белого и какие-то булки, посыпанные сахаром. Справа, диссонируя со всей допотопной обстановкой, громоздился холодильник с молоком, кефиром и творожками-йогуртами. Рядом — большой ларь с мороженым. У противоположной стены магазина тянулись стойки с одеждой, а вернее, с ситцевыми халатами и ночными сорочками, полки с посудой и огородным инвентарем. Вот, собственно, и все.

Кроме Веры в магазине была только одна покупательница, жуткого вида старуха, еще страшней, чем Афутина. Она перебирала, позвякивая вешалками, ситцевые наряды.

Продавщица сидела в углу у холодильника. Перед ней стояли большие весы и лоток с той самой удивительно ароматной колбасой. Продавщица смотрела на эту колбасу с тоской.

— Вот, — сказала она Вере, — глянь, сколько привезли. Куда ее теперь девать?

— Так продавать, — удивилась Травникова.

— Кому? Она ж дорогая, кто ее купит-то? Я дешевой заказала, а они вот этой привезли.

— Взвесьте мне, пожалуйста, вот этот кружочек, — Вера показала на самый большой и аппетитный круг масляно поблескивавшей «Краковской».

— Целый? — оживилась продавщица.

— Целый. Уж очень она вкусная.

— Вкусная-вкусная! Не сомневайтесь. Вы к нам из города приехали?

— Да.

— Дом купили?

— Нет, я, вообще-то, почти местная. У меня здесь прабабушка жила, и бабушка… Может, знаете, Травниковы…

— Милая, — послышался голос у нее за спиной, и кто-то взял ее за локоть. Вера обернулась. Рядом стояла старуха, выбиравшая платья. — Ну-ко, погляди, какое лучше.

Она потянула Веру за рукав. Та, растерянно оглянувшись на продавщицу, сделала шаг от прилавка. Продавщица почему-то смотрела на старуху с нескрываемым ужасом. Круг колбасы, который она собиралась взвешивать, завис в ее руке.

— Глянь, это хорошо будет?

Держа у подбородка вешалку, старуха приложила к своей груди платье жуткой расцветки в грязно-сиреневых тонах.

— Хорошо, — пробормотала Вера.

Старуха была такая страшная, что ей и половая тряпка была бы хороша. У нее было удивительно темное, даже землистое, сморщенное лицо с очень крупным носом и запавшими губами. Глазки были маленькими и мутными, будто покрытыми белесой поволокой. Волосы, выбившиеся из-под платка, были не седыми, а черными. Старуха была маленькая, худая и вся согнутая, но ее поза и лицо выражали странное кокетство. Она выбирала обновку. В гроб, что ли, припасает, подумалось Вере.

— Может, это лучше? — она стащила с вешалки другое платье, в больших ромашках. — Ты очки-то сними да глянь.

— Я хорошо вижу, бабушка, — сказала Вера. — Это тоже неплохо.

У Травниковой почему-то не было сил повернуться и отойти, хотя больше всего ей хотелось отвязаться от страшной старухи. И бог с ней, с колбасой, лишь бы уйти поскорей!

— А такое, в горох? — не отставала бабка. — Сними очки, говорю!

Вера поспешно стащила с лица очки, даже не понимая, почему она это делает.

— Что? Хорошо?

— Нет, — завороженно ответила Травникова. — Это плохо. Оно вам не идет.

— А мне теперь ничего не идет, лишь бы налезало, — зло сказала старуха и отвернулась от Веры, словно все, что она хотела, она уже увидела.

Молодая женщина судорожно вздохнула, кажется, она и не дышала вовсе, пока говорила с этой бабкой. Попросив у продавщицы еще булку, пачку чая и пакет и рассчитавшись за покупки, Вера поспешно выскочила на улицу и остановилась у скамейки. Она даже не стала укладывать продукты в пакет в магазине, так хотелось ей поскорее оттуда уйти.

— Не помогла ты мне платье-то выбрать, — услышала она снова скрипучий голос.

Вера вздрогнула, она могла поклясться, что она не слышала, как скрипнула и хлопнула дверь магазина. Старуха взгромоздила на скамейку тяжелый мешок.

— Простите, — сказала Вера, — я не понимаю ничего в таких платьях. Я их не ношу.

— Я тоже не ношу.

— Зачем же…

— Помоги мне хоть мешок до дома дотащить, — перебила старуха.

— Я не могу, извините.

— Тут недалеко.

— Не могу я, бабушка.

— Лень, что ли?

Вера и сама-то едва дотащилась до магазина, где уж ей было нести тяжелый мешок.

— Я не могу, простите.

Она хотела было идти, но старуха снова вцепилась ей в локоть.

— Не смей со мной спорить! А ну, бери мешок, да пошли.

Вера, злобно сплюнув и кляня себя за нерешительность, взялась за мешок. Ноша была очень тяжелой, но она послушно побрела за старухой, волоча мешок чуть ли не по земле.

— Ты его на спину закинь, легче будет, — посоветовала, не оборачиваясь, бабка.

— Так ведь недалеко…

— Кому недалеко, а кому и неблизко.

Неудобный мешок Вера все-таки закинула на спину и продолжала, как заговоренная, свой путь, хотя умом и понимала, что надо бы бросить и мешок, и бабку и бежать куда глаза глядят. Они давно прошли все село, и оно скрылось за деревьями, дорога шла лесом, становясь все более узкой, и наконец превратилась в едва заметную тропинку.

Невыносимо ломило спину, и Вере стало казаться, что ноша уже навсегда согнула ее, как эту самую старуху, довольно резво шагавшую впереди. А может, это очередной сон, вдруг подумалось Вере. Может, она снова грезит наяву и одному Богу известно, что произойдет через мгновение.

Вокруг потемнело. То ли они очень долго шли, и наступил вечер, то ли замшелые стволы елей так густо обступили дорожку, протягивая над ней свои темные лапы, что света белого стало не видно. Под елями не росла трава, ей не хватало солнца, и всю землю устилал ковер порыжелой хвои, копившейся здесь год от года. Было жарко и невыносимо душно, волосы липли к потному лбу, а по спине текли редкие струйки пота.

Лес расступился как-то сразу, словно деревья испуганно шагнули назад, прячась от солнца. Тропинка круто спустилась с опушки на луг, за лугом виднелась деревня. Вера с изумлением подумала, что она даже не знала, что здесь есть какая-то деревня. Потом эту мысль сменила другая, тревожная: она понятия не имела, как станет возвращаться и как найдет обратную дорогу в лесу в путанице неизвестно кем проложенных тропинок.

Лугом идти было легче. Шумел ветер, пахло молодой весенней травой и солнцем. Где-то над головой пели птицы.

Старуха, войдя в деревню, двинулась к довольно крепкому, хотя и чуть покосившемуся бревенчатому дому. Несмотря на тепло летнего дня, из трубы вился чуть видный дымок. Старуха, а вслед за ней и Вера вошли в незапертую калитку и поднялись на крыльцо.

— Мешок вот тут в сенях поставь, — приказала бабка.

— Я пойду, бабушка, — сказала Вера, с трудом разгибая спину.

— Погоди. Выпей-ка у меня чаю. А потом и иди с богом. Не захочешь, я тебя держать не стану.

Вера совсем не поняла ее последней фразы, но ей вдруг очень захотелось пить. Долгий путь в душном лесу и по бескрайнему лугу утомил ее, и она вошла в избу.

В доме было удивительно чисто и красиво. На маленьких окнах висели вышитые крахмальные занавески. На пышной кровати с белоснежным подзором красовалась гора подушек под кружевной накидушкой. Слева высилась огромная белая печь с закрытым черной заслонкой устьем. Пол был весь застлан полосатыми домоткаными половиками. Стол покрыт чистой скатертью. На лавке у стола сидела рыжая кошка и старательно терла лапой розовый нос.

— Что, Зайка, гостей намываешь? — сказала старуха кошке, а потом повернулась к Вере. — Проходи, милая, не бойся.

Вера сняла туфли и босиком прошла в комнату, осторожно ступая по нарядным половикам.

Из угла на нее кто-то смотрел, она это почувствовала прежде, чем увидела, ведь пришлось поворачивать голову, чтобы разглядеть здоровым левым глазом: в углу висела икона. Вера широко перекрестилась, чего никогда в своей жизни не делала.

— Сейчас чай настоится, и пить будем.

На стол старуха выставила чашки из очень тонкого с нарядным рисунком фарфора и большое блюдо с пирогами. И Вера, как-то забыв свою досаду и злость на хозяйку дома, уселась на лавку и взяла с блюда пирожок.

Чай был удивительный: ароматный и необыкновенно вкусный, но главное — точно такой же, каким поила ее в детстве бабушка! Он согревал не только тело, но и душу. А согреться очень хотелось. Не успела Вера выпить и половины чашки, как ее вдруг затрясло в сильном ознобе. Неужели солнечный удар? Холодный пот заструился по лбу и спине. Голова закружилась.

Вера с трудом поднялась и, запнувшись за лавку, чуть было не полетела на пол.

— Что с тобой? Да что ты, девонька? — бабка подхватила Веру с неожиданной силой, не давая ей упасть. — Ой-ой! Милая, да ты приляг…

— Нет-нет, бабушка, я лучше пойду, — она двинулась к выходу, но ноги не слушались, заплетались, разъезжаясь на полосатом половичке, и Вера все же упала и, едва коснувшись пола, потеряла сознание.

Глава 20

Теперь вот еще и Вера Травникова пропала. Вчера вечером Маша отвезла ее домой, а сегодня кляла себя, что не настояла на своем и оставила подругу одну. Весь день Верины телефоны не отвечали: ни мобильный, ни рабочий, ни — вечером — домашний. Тревожило дурное предчувствие: не случилось ли самое страшное. Если мама права, и Вера принимает наркотики, она запросто может попытаться забыть о своих несчастьях в любви, просто увеличив дозу. И тогда до беды — один шаг.

Надо было бы зайти к ней домой, но день у Рокотовой сложился так, что не удавалось выкроить ни одной свободной минуты. Все утро она потратила на встречу с Ильдаром и визит к Ларе Есакян, днем было много работы, а вечером приезжал Иловенский. И его нужно было встретить если не на въезде в город, то хотя бы в центре, иначе на Машину окраину он будет добираться всю ночь.

К ней в гости он приезжал впервые. Впрочем, и не удивительно, знакомы они были довольно давно, но близкими их отношения стали только этой весной.

Павел Иловенский начинал свою политическую карьеру в Архангельске и, только став членом Совета Федерации, перебрался в Москву. Когда-то, в самом начале своего пути, Иловенский обратился за помощью к колдуну, и действительно — все, о чем мечталось, сбылось. Но за эти сбывшиеся мечты Павлу пришлось дорого заплатить. От тяжелой болезни быстро, как свечка, сгорела его жена. Сын, безумно переживавший смерть матери, волею судьбы попал в руки преступных экспериментаторов от медицины и два года назад был убит просто для того, чтобы замести следы этих ужасных экспериментов над мозгом и сознанием больных. В авиакатастрофе погиб брат Павла, которому тот передал свой бизнес в Архангельске, и его жена. У них остался сиротой сын.

За все это Иловенский винил только себя. Он был уверен, что наказан за необдуманный поступок, за то, что искал помощи у злых и не понятных ему сил. Поставив на себе жирный крест, он пустился во все тяжкие, устраивая дикие пьянки, меняя любовниц, как несвежие рубашки, и приобрел скандальную славу дебошира от политики.

Он остановился только тогда, когда судьба свела его с Рокотовой. Маша, у которой погибла близкая подруга, пришла к Иловенскому выяснить обстоятельства смерти его сына в надежде, что эта ниточка приведет ее к убийцам. Только ей, случайной гостье, Иловенский рассказал о том, как страдает и корит себя, только ей показал комнату сына, которую превратил в мемориал. В этой комнате он не тронул ничего, все оставил так, как было в тот, самый последний день. Маша была первой, кто его выслушал и понял. И она посоветовала Павлу привезти в Москву мать и племянника, оставшегося без родителей. Этот мальчик заменил Иловенскому погибшего сына. Теперь Павел трясся над этим Витькой еще больше, чем раньше над сыном Виталькой. Душа человека пластична, она не может вечно находиться в стрессе и горе. Она ищет тепла и любви, готовая не столько брать, сколько отдавать.

Маша Рокотова не могла сказать точно, любит ли она Павла Иловенского. Может быть, она больше жалела его, чем любила. Именно жалела, хотя он уж никак не был жалок. Он не был ни красив, ни, пожалуй, даже симпатичен. Невысокий, толстенький и лысоватый политик первое время вызывал у нее скорее улыбку, чем любовь. Но за те редкие дни, которые они провели вместе, Маше стало казаться, что именно такой тип мужчин и нравится ей больше всего. Не высокий спортивный Ильдар Каримов с его стальными мускулами и красивым телом, а теплый и домашний, несмотря на его высокий пост, Павел Иловенский. Каримов ни в чем не знал проблем и все мог решить, но, оказывается, у него была куча разнообразных комплексов. У Павла комплексов и тормозов не было.

Однажды, гуляя по Москве, они прямо на улице купили изумительный виноград, и Маша все порывалась отщипнуть и съесть немытую ягодку. Павел, держа в руках пакет с виноградом, вошел в первый попавшийся им на пути ресторан и решительно двинулся прямо на кухню. Через несколько минут он появился оттуда со свежевымытыми ягодами.

— Ты что, показал им свое удостоверение? — удивилась Маша.

— Почему удостоверение? Я показал им виноград и попросил дуршлаг.

— И они — дали?!

— Так я же не насовсем попросил, а только на минутку. Что тебя удивляет?

— Паша, но это неприлично, так никто не делает!

— Я так делаю. Там такие же люди, как мы с тобой, отчего же им меня не понять?

Потом они сидели на лавочке в сквере, ели этот виноград, и Маша удивлялась, почему она не такая непосредственная, как он.

— Наверное, это у тебя от твоего высокого положения.

— Нет, — ответил он. — Это у меня от того, что я родился на Севере. У нас, знаешь, если не поддерживать друг друга, можно замерзнуть и погибнуть.

Он выскочил из своего «крайслера» с цветами, сунул их Маше, поцеловал ее и потащил за руку к машине. Рокотова обрадовалась, что приехал он сам, без водителя.

— Где мы остановимся? — спросил он, срывая машину с места.

— В ближайшем лесу, — ответила она, поднесла к лицу цветы и вдохнула их аромат.

— В лесу — это замечательно! Но в какой гостинице?

— Если хочешь, можно остановиться у меня, — предложила Маша.

— Но у тебя, я так понимаю, пока не коттедж. И дети.

— Детей я отправила к бабушке. Но, Паша, я понимаю, ты не привык к таким квартирам…

— Откуда ты знаешь, к чему я привык? — улыбнулся он. — Просто я не хочу стеснять твоих детей.

— Не волнуйся, ты их не стеснишь, они сами при желании кого хочешь стеснят.

— Тогда показывай дорогу.

Он оставил машину прямо у подъезда, не слушая Машиных уговоров отогнать ее на ближайшую стоянку. Она махнула рукой и спорить больше не стала.

— Смотри, угонят, поедешь назад на электричке.

— Да запросто!

В квартире было как-то необычно чисто и пахло чем-то вкусным. В комнате на столе был сервирован ужин на двоих. Белоснежная скатерть, начищенное столовое серебро, высокие фужеры, шампанское в ведерке с чуть подтаявшим льдом.

— Ты же сказала, что приехала прямо с работы, — изумился Иловенский. — А все это?..

Маша покраснела. Это явно постарался Кузька. Она могла поспорить, что горячее в духовке даже не придется разогревать. Интересно, он караулил их из окна? А куда делся, когда они подъехали? Неужели договорился с соседом Лешкой и успел перебежать к нему, пока они с Павлом поднимались? Маша даже заглянула в комнату мальчишек и проверила, не прячется ли он там. А серебро наверняка пришлось драить Тимуру. Маша терпеть не могла его чистить, поэтому почти не пользовалась старинными приборами. К ним, а также всяким изыскам вроде ведерка для шампанского и белых скатертей, тяготел в их доме только Кузьма.

А Иловенский, едва стянув с себя свитер, сгреб Машу в охапку. Он был такой широкий и мягкий! Она уткнулась в его плечо, пахнувшее необыкновенно приятно, каким-то одеколоном, похожим на теплое море.

Конечно, горячее все-таки остыло. Они все сидели на диване и целовались, как школьники, и не могли оторваться друг от друга.

— Ты надолго приехал? — шепотом спросила она.

— Ты что шепчешь? — так же тихо спросил он.

— Потому что темно.

И действительно, наступили сумерки, и в квартире стало темно, только в прихожей у зеркала слабым отсветом горело бра.

— Я хотела бы пригласить тебя на свадьбу.

Павел вздрогнул и, обхватив ее за плечи, отстранил от себя.

— Куда?

— На свадьбу, — Маша улыбнулась и провела ладонью по его чуть шершавой от вечерней щетины щеке. — Но, разумеется, не на мою.

— Фу, господи! — выдохнул Иловенский и засмеялся. — Нельзя же так!

— Ты серьезно решил, что я выхожу замуж за другого и сижу вот с тобой здесь, целуюсь?

— Манечка, но я ведь еще не очень хорошо знаю, на что ты способна, а на что — нет, — пошутил он. — Мы ведь так редко с тобой видимся.

— А вот я сейчас покажу тебе, на что я способна, — ехидно прошипела Маша ему в ухо и повалила Иловенского на диван.

Глава 21

Идея пойти на свадьбу вместе Иловенскому понравилась. Уже потом, сидя все-таки за накрытым Кузей столом при свечах, Маша рассказала, что Ильдар Каримов, ее бывший муж, женится. Она очень старалась, рассказывая об этой предстоящей свадьбе, ничем не выдать своего недовольства, чтобы не дать Павлу повода ее ревновать. Ей очень не хотелось бы его чем-нибудь задеть и обидеть.

Иловенский был знаком с Ильдаром Каримовым. Потеряв сына в роковой истории с медицинскими экспериментами, он нашел в себе силы взять эти работы под свой контроль, довести их до конца легальным и безопасным путем, чтобы ни у кого больше не было искушения превращать несчастных больных в подопытных кроликов и расправляться с ними по своему желанию. Уникальный прибор, изобретенный ярославским ученым-физиком Клинским и испытывавшийся в Москве на пациентах клиники академика Цацаниди, прибор, позволявший устанавливать и удерживать контакт с умершими людьми, был воссоздан и запатентован компанией Ильдара Каримова. Ни Клинский, ни Цацаниди не дожили до этого дня, и все лавры достались их третьему коллеге, академику Елабугову, сумевшему вовремя остановиться в самом начале связанного с прибором преступного пути. И все же самую большую роль в том, что уникальная разработка не погибла и не была вывезена за рубеж, сыграла Маша Рокотова. Подвергаясь шантажу и смертельной опасности, она чуть было не погибла год назад, разыскивая документы из архива покойного академика Цацаниди. Ильдар Каримов был тогда первым, кто встал на ее защиту.

Но, кроме того что он спас Машу, он еще и заработал на приборе баснословные деньги. Истинный бизнесмен, Каримов нюхом почуял выгодную сделку и поддержал Иловенского.

— Понимаешь, я не могу не пойти на эту свадьбу, — говорила Рокотова. — Ильдару будет казаться, что я на него в обиде, что я ревную…

— А ты ревнуешь?

— Нет! — воскликнула она, может быть, чуть более горячо, чем ей хотелось. — И если я приду одна, я буду чувствовать себя не в своей тарелке.

— В чем ты собираешься идти?

— В каком смысле? — не поняла она.

— В прямом. Какого цвета будет твое платье? Я же должен буду подобрать подходящий пояс для смокинга и бабочку, чтобы смотреться рядом с тобой лучше, чем Каримов рядом со своей невестой. Правильно я понимаю?

— Паша! Как ты мог подумать! Я же не для того тебя зову, чтобы утереть Каримову нос. Хотя, действительно, я же не предупредила тебя заранее. В чем же ты пойдешь? Послезавтра свадьба…

— Послезавтра? Еще уйма времени. Я успел бы подготовиться даже к нашей с тобой свадьбе, не только к Ильдаровой. Не забивай голову, к назначенному дню все будет в порядке. А завтра утром мы с тобой…

— Завтра утром я должна быть на похоронах, — виновато сказала Маша.

— Нескучно вы здесь живете, — кивнул Иловенский. — Завтра похороны, послезавтра свадьба. А сегодня что? Убийство?

— Убийство было вчера вечером. Убили того, кого завтра хоронят. Это финансовый директор и близкий друг Ильдара. Честно говоря, я думала, что Ильдар перенесет свадьбу, но он…

— Манечка, не суди его так строго, — мягко укорил ее Павел. — Свадьбу, особенно задуманную с размахом, отложить очень трудно. Дворец бракосочетаний, машины, ресторан, гости… А другу ведь не будет легче, если Каримов женится не в этот день, а в другой, правда?

— Наверное, — пожала плечами Маша. — Пожалуй, ты прав.

— За что его убили, этого финдиректора?

— За любовь.

— За это до сих пор убивают?

— Представь себе. Судя по всему, его убил Камо Есакян.

— Лицо кавказской национальности?

— Сам ты лицо кавказской национальности! Это мой и Ильдара близкий знакомый, адвокат. У Стаса Покровского, финдиректора, был роман с женой Есакяна. Возможно, даже был незаконнорожденный ребенок. Камо об этом узнал, а он армянин, горячая кровь и все такое…

— Он сам сознался?

— Нет, что ты! Он отрицает все. Говорит, что убийство связано с деятельностью компании, даже называет, кто мог быть заказчиком преступления. Но все улики пока против Камо, его арестовали.

— Ты говоришь о его вине с большим сомнением, — заметил Павел.

— Конечно. Я вообще не верю, что он убил Стаса. Камо, действительно, горячий человек. Даже, если бы он был способен на убийство, он убил бы обидчика сразу, не раздумывая. Он не стал бы готовиться и планировать хитроумную месть.

— Пожалуй, так. У меня есть знакомые армяне. И даже друзья. Мне всегда казалось, что это люди простые и бесхитростные, не способные на коварство. Хотя, хитрость и подлость — такие черты, которые не всегда зависят от национальности… А как произошло убийство? Следователь-то что предполагает, не знаешь?

— Примерно знаю, — пожала плечами Рокотова. — Мне Ильдар сегодня сказал. По их версии, Камо сфабриковал иск против компании «Дентал-Систем», зная, что это обеспокоит мнительного Покровского, но нисколько не тронет непробиваемого Каримова. Там какой-то фантастический долг какой-то неизвестной фирме. Каримов говорит, все это совершеннейшая чушь. Камо якобы знал, что Стас будет искать встречи с ним в офисе, но без ведома шефа. Он еще при Ильдаре все расспрашивал о реестре акционеров и пугал возможным рейдерским захватом. Каримов не поверил, а Стас испугался и действительно позвал Камо вечером в воскресенье, чтобы поработать с документами. Во всем здании, кроме комнаты охранников, в тот день система видеонаблюдения отказала, а ее в свое время тоже монтировала организация, порекомендованная Камо. Из сейфа якобы пропали документы, но и это только со слов Есакяна. Ильдар говорит, там никаких ценных документов и не было.

— Покровского застрелили? — спросил Павел.

— Зарезали.

— А нож?

— Это был нож Есакяна, швейцарский, но с очень длинным лезвием.

— И как все объясняет армянин?

— Они пили пиво и ножом резали копченого леща…

— Где? Прямо в офисе? — не понял он.

— Представь себе, да. На газетке на столе совещаний. Пива им не хватило. Камо побежал вниз.

— Ерунда какая-то, — дернул плечом Павел. — Тут все шито не просто белыми нитками, а вообще… А роман-то этот у финдиректора с женой адвоката в самом деле был?

— Был, — подтвердила Маша.

— Ну тогда, если убийца — этот Есакян, то он полный дурак.

— Не знаю. Я вообще не верю в то, что он убийца.

— Завтра на похороны пойдем вместе, — подвел итог Иловенский.

— А ты-то зачем?

— А я бы не хотел, чтобы ты ввязалась в расследование этого дела и сорвала нашу поездку. Если ты не передумала, то в понедельник мы уже должны улететь в Швейцарию.

— Я не передумала, но…

— И никаких «но», — Павел встал из-за стола, подошел к Маше и, обняв ее за плечи, поцеловал в макушку. — Если бы ты знала, как я жду эту поездку, ты забыла бы слово «но».

— Я уже забыла, — засмеялась Маша. — Слушай, я хотела предложить тебе: пусть твой племянник погостит у нас в Ярославле, пока мы будем в отъезде. Я уже говорила со своими мальчишками, они будут рады им заняться.

— Что ты! — испугался Иловенский. — Они же с ним не справятся! У меня даже матушка от него стонет.

— Вот и дай ей отдохнуть. Отправь куда-нибудь в хороший санаторий. А Витьку присылай сюда. Да не беспокойся ты! Мои родители тоже за ними присмотрят. И вообще, он отвлечется, отдохнет. Давай!

— Ну ладно, — сдался Иловенский. — Ему и правда нужно сменить обстановку, летом в Москве совсем тошно.

— Вот и хорошо.

— Манечка, ты мне так и не сказала, какого цвета будет твое платье на этой чертовой свадьбе?

— Не на чертовой, а на Ильдаровой, — прыснула со смеху Маша. — Синее платье будет. Ох ты! Я ж забыла, его же надо было в чистку сдать!

— Зачем?

— Да я его подруге дала на свидание надеть, а она облила подол вином.

— Ты даешь свои вечерние платья подругам на свидания?

— Не платья, а платье, — поправила Маша. — Оно у меня одно. И не потому что я такая бедная и несчастная, просто мне ходить в таких платьях некуда.

— Маня, ты не обижайся…

— Я не обижаюсь. Но платье надо почистить.

— Платье надо купить новое. У вас в городе можно купить что-нибудь приличное?

— Да уж не в деревне живем! — съязвила Маша.

— Вот и отлично. А испорченное — выбросим.

— Но то платье мне подарил Ильдар.

— О-о, как у нас тут все запущено, — протянул Павел. — Оно тебе дорого как память?

— Нет, но…

— Ты обещала забыть это слово.

Иловенский, несмотря на свой невысокий рост, легко подхватил Машу на руки и деловито спросил:

— Так, где у нас тут спальня?

— Здесь.

— То есть как?

— А вот так. У меня же всего шесть комнат.

— И какая из них спальня?

— Эта. А еще детская, кухня, туалет, ванная и прихожая.

— Ну-у, я так не играю, — тоном Карлсона пробурчал он и бросил Машу прямо на мягкий диван.

Глава 22

— Паша, я на работу, а в двенадцать на похороны. Я тебе оставлю ключи…

— Ты не волнуйся, — остановил ее Иловенский. — У меня через час встреча с вашим мэром, а к двенадцати я подъеду на эти похороны.

— Ты знаешь, лучше не надо тебе туда ездить. Там будет много моих знакомых, я не хотела бы, чтобы они всю церемонию обсуждали нас с тобой.

— Ты преувеличиваешь, не такая уж я видная фигура…

— Я в этом кругу видная фигура!

— Ох, прости, кажется, я совсем зазнался, — Иловенский обнял Машу и поцеловал ее в висок. — Ты обещаешь, что не будешь ничего выяснять?

— Обещаю, но…

— Маша!

— Клянусь. Паш, поехали, а то я опоздаю.

— Еще один вопрос, — Павел взял ее за руку, — вернее, просьба.

Маша вопросительно подняла брови.

— Верни, пожалуйста, детей домой. А то я чувствую себя оккупантом. И вообще, я хочу с ними познакомиться, я же должен знать, на кого я свою проблему повешу.

— Какую проблему?

— Так Витьку!

— Ладно, вечером они будут дома. Все, побежали.

Это был ужас какой-то, а не похороны. Ритуальный зальчик был крохотным и не вместил и десятой доли тех, кто пришел попрощаться со Станиславом Покровским. Весь зал был затянут дешевым фиолетовым плюшем, на стене, противоположной входу, висела одна-единственная картонная икона. Маша Рокотова вошла одной из первых, ее задвинули в самый угол под эту икону. Она все пятилась и пятилась в глубь полутемного помещения, чтобы вошедшие могли разместиться в этой тесноте, и наконец наткнулась на преграду: на лавках вдоль стен в три этажа стояли гробы. Маша едва не столкнула верхнюю домовину с этого штабеля. Стоявшие рядом подхватили, крышка сдвинулась, показалось темное лицо с приоткрытыми глазами. Маша ахнула. В этой куче, друг на друге, мертвецы ждали своей очереди на прощание с близкими.

Возмущенная, она протиснулась к Ильдару Каримову и сильно дернула его за рукав.

— Ты с ума сошел! У тебя совесть-то есть или всю на деньги обменял?

Каримов устало посмотрел на Рокотову. В глазах у него стояли слезы.

— Ты о чем?

— Как ты похороны организовал?! На социальное пособие? Где ты только выискал эту фирму убогую?

— Маша, успокойся, — зашипел на нее Ильдар. — Да я только сунулся со своей помощью, меня его мамаша знаешь куда послала? Деньги, правда, взяла.

— Сколько ты ей дал? Сто рублей?

— Десять тысяч долларов!

— Серьезно? — оторопела Маша.

— Думаешь, я тут, над его гробом, шутить стану? Я сюда приехал — сам обалдел.

— Надо что-то делать.

— Что ты предлагаешь? Вынуть его из гроба и везти на джипе в другую похоронную контору?

— Господи, нет! Но надо же что-то…

— Успокойся. Давай как-нибудь это все переживем, а потом разберемся. Сейчас будет отпевание.

И действительно, в зальчик протискивался священник в мятой выцветшей рясе. Маша в ужасе широко раскрыла глаза: поп был маленький, едва ли выше ее плеча, толстый и хромой. Левый глаз его страшно косил. Она с содроганием перекрестилась и отступила за спину Каримова.

Около гроба слышались какие-то пререкания, которые становились все громче. Маша прислушалась: какая-то женщина спорила с хромым попом о стоимости отпевания.

— Шайтан ее возьми! — процедил Ильдар и в один большой шаг оказался у гроба, отстранив сухонькую пожилую женщину в черном кружевном платке. Маша видела, как он, не считая, сунул в руку попу деньги.

— А еще по шесть рублей свечки, — высоким неприятным голосом протянул священник.

Каримов сунул еще купюру, выхватил у него из рук всю охапку тонких восковых свечей и оглянулся, не зная, что с ними теперь делать.

Маша взяла из его рук свечи и стала раздавать их всем присутствующим.

— Надо бы об лампадку зажечь, — прошептала секретарша Ильдара Катя.

Лампадки нигде никакой не было. Мужчины стали чиркать и щелкать зажигалками. У гроба в голос завыла сухонькая женщина в черном платке, мать Стаса Покровского. Поп начал отпевание, под нос бормоча молитвы и изредка обходя гроб, размахивал чадящим кадилом.

Вскоре Маше стало дурно от духоты и повисшего в зале дыма. Наконец отпевание закончилось, все стали по очереди подходить к гробу и прощаться. В помещение протиснулись четверо жуткого вида мужиков в замызганных куртках — выносить.

Тут как-то само собой получилось, что церемонию взяла в свои руки Катя. Велела другой сотруднице из офиса Ильдара взять цветы, распорядилась, кто понесет венки. Вложила в руки покойного крест и иконку. Домовину накрыли тяжелой крышей и заколотили со всех углов. Страшные мужики подступили было к гробу, но их тут же оттеснили коллеги и друзья Стаса. Его несли не пьяные могильщики, а по-настоящему близкие люди. Кто-то вел картинно падавшую и заламывавшую руки мать Покровского.

— Как-то она рыдает… — начала Маша.

— Ненатурально, — закончила Катя.

— Ой, нехорошо так говорить, — спохватилась Рокотова.

— Да что там! — махнула рукой секретарша. — Его же не мать, а бабушка вырастила, пока мать по мужикам скакала. Мать про него только тогда вспомнила, когда он богатым стал.

— А ты откуда знаешь? Ты же молодая еще…

— Мне сам Станислав Сергеевич говорил. Она ему и на работу часто звонила, все денег требовала. И в понедельник первым делом прискакала его «дипломат» забрать. Надеялась, наверное, что там деньги.

— Забрала?

— Нет, его милиция изъяла. Ей только запасные ключи от квартиры достались, у него в столе лежали.

Автобус тоже был заказан один и очень маленький, к счастью, почти все были на машинах. Машу тоже усадили в чей-то автомобиль. Рядом с нею оказалась Лара Есакян.

Если может быть на свете воплощение горя, то это и была Лара. У нее были почти остекленевшие, пустые и темные, как безлунная ночь, глаза. Едва машина тронулась, Лара стала заваливаться на бок, она потеряла сознание. Пришлось останавливаться и приводить ее в чувство. Потом всю дорогу до кладбища Маша Рокотова держала ее за руку и периодически встряхивала за плечо.

Они проехали все кладбище и остановились на самом краю, почти у леса. Маша поторопилась выбраться из машины. На склоне пологого оврага в ряд были вырыты полтора десятка готовых могил. В них едва ли не до половины ямы стояла вода, жидкая грязь оплывала по краям.

Из своего джипа выскочил Каримов и, размахивая руками, влетел в автобус, не давая никому выйти. Через минуту вся процессия снова тронулась назад, к выезду с кладбища.

— Куда это мы? — спросила Маша, снова садясь в машину.

— В контору, — догадавшись, ответил водитель. — Не в это же болото класть!

Через полчаса для Стаса Покровского нашлось место на центральной дорожке, совсем недалеко от конторы, в элитной, если так можно сказать, части кладбища. Откуда-то появились еще венки, а когда могилу засыпали, тут же установили кованую ограду и все внутри нее завалили живыми цветами.

Мать Покровского стояла в стороне с поджатыми губами и с ненавистью смотрела на Ильдара Каримова. Маша Рокотова с трудом поддерживала под руку Лару и вовремя заметила, как внимание старухи переключилось с Каримова на молодую армянку. Испугавшись, что сейчас разразится скандал, Рокотова потащила Лару к машине.

На поминках друзья и сослуживцы Стаса были буквально четверть часа: мест в заказанном кафе не хватило и на треть приехавших. За столом остались только родственники, остальные отправились поминать Покровского в ресторан.

Маша Рокотова вместе со всеми не поехала, проводила домой Лару и созвонилась с Иловенским.

Глава 23

Они пообедали в маленьком кафе и поехали выбирать платье для завтрашнего выхода. Павел вел Машу так уверенно, будто точно знал, где именно стоит это платье в ее городе покупать. Рокотова салона, в который Павел ее привел, вообще не знала.

— Ты-то когда успел найти этот магазин? — изумилась она, когда их усадили на светлый кожаный диванчик и принесли по чашке ароматного кофе.

— Я не искал, я спросил в секретариате вашего мэра, мне подробно объяснили и даже нарисовали план, — он вытащил из кармана смятую бумажку. — По-моему, тебе надо взять вот это белое платье.

Он указал на девушку, облаченную в пышный наряд с глубоким декольте. Маша поморщилась.

— Паш, я не люблю белый цвет, и, вообще, на свадьбе в белом должна быть только невеста.

— Простите, — смущенно наклонилась к ее плечу девушка, которая подала кофе, — а вы разве не невеста?

— Нет, мы идем на свадьбу к друзьям.

— Ох, а мы не поняли… Девочки, не надо свадебные, просто вечерние!

Она завернула обратно за портьеру очередную манекенщицу и уже через пару минут на маленьком подиуме показалась красавица в серебристом расшитом вечернем наряде. Модели сменяли одна другую, но Рокотовой ничего не нравилось. Она подозвала администратора и что-то шепнула ей на ухо. Девушка улыбнулась и пригласила Машу за драпировку, откуда выходили манекенщицы.

— Я вас понимаю, — мягко сказала администратор. — Вам трудно представить, как это будет выглядеть на вас?

— Вот именно. Мне проще это понять, когда платье находится на вешалке, а не на стройной красавице.

— Но вы тоже…

— Я хотела бы что-нибудь в темно-красных тонах, — сказала Маша, перебирая наряды. — Ну вот хотя бы это!

Она выбрала бордовый костюм из длинной юбки, оканчивавшейся небольшим шлейфом, и короткого жакета с высоким кружевным воротником. Увидев себя в зеркале, Маша просто влюбилась в этот наряд. Это было именно то, о чем сразу хочется сказать — это мое! Королевский воротник выгодно подчеркивал ее безупречную осанку, в неглубоком вырезе жакета удивительно высокой и пышной смотрелась грудь. Бордовый жаккард тесно облегал узкие бедра, а от колен разливался широкими мягкими волнами годе.

Ей тут же принесли подходящие туфли, и она вышла в зал. Увидев ее, Павел встал. Потом снова сел. И опять встал, в трогательном жесте сложив руки на округлом животе где-то в районе сердца. В такой позе он, наверное, слушает гимн в своем Совете Федерации.

Он впервые видел Машу такой. Она редко носила вечерние наряды, хотя смотрелась и чувствовала себя в них замечательно. Глядя на реакцию Иловенского, она забавлялась, думая, что с ним будет, когда он увидит ее завтра при полном параде.

— Мы это берем! — выпалил он, и администратор повела его к стойке.

Девушка очень тихо назвала цену, но Рокотова услышала. Столько она зарабатывала за целый год!

— Нет!

Она спрыгнула с подиума, чуть не сломав каблуки новых туфель.

— Паша, нет! — она схватила его за руку. — Я не надену платье, которое стоит как самолет!

— Ты его уже надела. А самолет стоит значительно больше.

— Я не надела, я примерила. Девушка, спасибо, мы его не покупаем.

— Ну что ж, — неожиданно согласился Иловенский. — Скажите, а может быть, мы сможем взять этот наряд напрокат?

— Напрокат? — возмущенно переспросила девушка-администратор. — Мы не даем… Хотя…

Через плечо Иловенского Маша увидела, как изменилось и снова стало приветливым ее лицо.

— Думаю, я все улажу, — она обратилась к Маше, — вас проводят переодеться.

Рокотова поняла: девушка не хочет спорить, но их сейчас вежливо выпроводят.

Платье она снимала в примерочной медленно, почти с тоской. Но купить его!.. Она ни за что не могла Павлу это позволить. Ее бы потом всю жизнь мучила совесть.

Наряд и туфли унесли, Маша надела свой костюмчик и оглядела себя в зеркале. Ну и что, что он смотрится довольно убого и немного мрачно. Она же сегодня на похороны его надевала. А для завтрашнего выхода они еще успеют что-нибудь подобрать. Но такого платья, съязвил ее внутренний голос, они уже нигде никогда не найдут.

— Все в порядке, — радостно объявил ей Иловенский, когда она вышла.

— Пожалуйста, не забудьте вернуть платье и туфли в пятницу до двенадцати, — с улыбкой сказала администратор, вручая обалдевшей Маше большую коробку с золотым бантом.

— Да-да, — закивал Павел, — а то платье превратится в тыкву, а туфли — в мышей. Спасибо, до свиданья!

Он выхватил коробку и потащил Машу к выходу.

— И они дали тебе это напрокат? — третий раз переспрашивала она уже в машине.

— Дали.

— Но они сказали, что не дают!

— Раньше не давали, а теперь дают.

— Не может быть!

— Почему? Я оставил им залог.

— Что же?

— Мое служебное удостоверение, — выпалил он. — И хватит об этом. В пятницу мы все вернем обратно, ты довольна?

— Да! — она была счастлива и, как ребенок, прижимала к груди драгоценную коробку.

— Только не напейся и не залей платье вином, — засмеялся Иловенский.

— Ой! — спохватилась Маша. — Я же забыла позвонить Вере. Как же у меня из головы вылетело?

Она вытащила мобильник и снова начала поочередно набирать все Верины телефоны: рабочий, домашний, мобильный, снова домашний… Ни один не отвечал. Маша занервничала.

— Это та самая лучшая подруга? — спросил Павел, не отвлекаясь от дороги, они пересекали волжский мост.

— Не лучшая, а просто подруга. Теперь, скорее, даже приятельница.

— И ты простой приятельнице отдаешь свое платье и так переживаешь, что она не отвечает на твои звонки?

— Да я бы сейчас для нее кожу с себя сняла и отдала! Хотя нет, кожу, пожалуй, едва ли. Понимаешь, Вера — моя школьная подруга. Последнее время мы с ней редко видимся. Мама даже говорит, что Вера обращается ко мне, только когда ей плохо. Но сейчас ей действительно плохо. Она ведет себя как-то… странно. Резкие перепады настроения, взрывы какой-то непонятной агрессии…

— Климакс?

— Да ну тебя! Я думала, что все это у нее было от безответной любви. Женщина влюбилась, возраст к сорока.

— Говорю же, климакс.

— Паша! Мама говорит, что все эти ее заскоки очень похожи на поведение наркоманов. И глаза у нее такие страшные: зрачки сужены и на свету и в полумраке. Она недавно машину свою продала. Кредит взяла в банке, я для нее поручителем выступала, думала она новую машину хочет купить или квартиру другую. Ничего она не купила. Тут же снова у меня денег в долг попросила.

— Ты дала?

— Конечно, дала.

— Маша, по-моему, твоя мама права.

— Паша, ты же не знаешь Веру! Хотя, иногда мне кажется, я ее тоже плохо знаю. И все-таки это наверняка из-за любви. Она без ума от своего шефа, и в последние дни у них уже все почти состоялось. Вера сама с ним объяснилась, оказалось, и он к ней неравнодушен. Я так боялась, как бы такой роман не закончился плохо! Так и случилось. Шеф наговорил ей сказок про больную жену, которую он не может бросить даже ради большой и светлой любви.

— Почему ты думаешь, что он солгал?

— Потому что это не может быть правдой! Потому что это вечная песня женатых мужчин, позволяющая им водить за нос легковерных любовниц. В жизни так не бывает.

— У меня так было, — спокойно возразил Иловенский.

— Как? — удивилась Рокотова.

— У меня была больная жена. И я тоже никогда не смог бы ее бросить.

— И у тебя была в это время любовница?

— Нет, любовницы не было.

— Вот видишь!

— Но она могла бы появиться. Маш, ты знаешь, какое это горе — видеть, как умирает близкий человек? Как он мучается, страдает? Ты-то помнишь его здоровым и красивым, а он — совсем другой. Он тебя не слышит, не видит, не понимает…

Его голос стал совсем глухим и горьким.

— Прости, — тихо сказала Маша, — я не хотела тебя расстраивать.

Но Павел уже справился с собой.

— Маша, а из чего вы с подругой сделали вывод, что та мадам, с которой этот мужик пришел в ресторан, — это его возлюбленная?

— Да по всему было видно!

— По чему?

— Ну, я не знаю… — растерялась Маша. — Он так ее обнимал. И наклонялся к ней, и целовал в щечку…

— А ты не допускаешь, что он из тех, кто обращается вот так со всеми женщинами? Этакий дамский угодник без дальнего прицела? А вот Веру, допустим, он действительно полюбил.

Маша задумалась. А если это так и есть? Если посмотреть объективно? Ей-то любовь не застит глаза, как Вере.

— Если уж ты принимаешь такое участие в судьбе своей знакомой, так выясни, кто была эта женщина в ресторане.

— Да я знаю, кто она.

— И кто же?

— Это невеста моего бывшего мужа, Ильдара Каримова.

— Чем дальше в лес, тем толще партизаны! — выдохнул Иловенский.

Маша снова принялась набирать номера Веры, но никто по-прежнему не отзывался.

— Господи! Ну что же это такое! Неужели это все-таки случилось? Никогда себе не прощу!

— Что случилось-то?

— Вдруг она лежит там, беспомощная. Или вообще… — всхлипнула Маша.

— Тьфу ты, где ее дом?

— Паша, мы к ней все равно не попадем!

— Там разберемся. Показывай дорогу!

Глава 24

Вскоре они уже входили в Верин подъезд вслед за каким-то мальчишкой, жившим здесь же и не обратившим на них никакого внимания. На звонки и стук в дверь им никто не открыл.

— Вот видишь! — заплакала Маша. — Поздно уже!

— Подожди, может, ее просто нет дома. Слушай, а может, она в больнице?

— В какой?

— Не знаю, в какой-нибудь. Укололась, забылась, очнулась, вызвала «скорую»… У вас в городе есть единая справочная?

— В городе нет, но у меня есть! — оживилась Маша и позвонила матери.

Алла Ивановна была в отпуске, сидела дома. Она не стала вдаваться в подробности и обещала минут за пятнадцать все выяснить по телефону.

Маша уселась на ступеньки, а Иловенский стал звонить в соседние двери. Слева от Вериной квартиры никого не было дома. Справа через некоторое время загремели замки, и дверь приоткрылась, совсем чуть-чуть, на цепочке.

— Вам кого? — спросил из-за двери женский голос.

Павел вытащил из кармана удостоверение в красных корочках и ткнул в щель.

— Капитан милиции Петров! Откройте, пожалуйста, — и спрятал удостоверение.

Цепочка забренчала, из-за двери на площадку вышла пожилая женщина. Дверь она за собой закрыла и на всякий случай прижалась к ней спиной.

Она оглядела Иловенского с головы до ног, а потом уставилась на Машу.

— Майор Рокотова, — она, не поднимаясь, взяла «под козырек».

— Вы знакомы с вашей соседкой Верой? — очень вежливо спросил Павел.

— Знакома, — кивнула женщина.

— Когда вы видели ее в последний раз?

Соседка задумалась.

— Я не помню, кажется, в воскресенье утром. А что случилось-то?

— Да ничего пока не случилось, гражданочка, — успокоил ее Павел. — Просто она нам очень нужна, а ее вот дома нет.

— А вы разве в милиции работаете? — вдруг спросила Верина соседка Машу. — Вы же в нашем дворе живете. Вы же ее подружка, да?

Рокотова вздохнула: дернул же ее черт так неуместно пошутить.

— Да, я ее подруга. Мы действительно ищем Веру.

— Нет, я не знаю, где она…

— У вас случайно нет ключей от квартиры вашей соседки? — спросил Павел.

— А вам-то что за дело?! — взвилась женщина.

— Вы не волнуйтесь так, мы не воры. Если у вас есть ключи, пожалуйста, зайдите к ней, посмотрите, все ли в порядке.

— Да нет у меня никаких ключей!

— Мы спустимся вниз и будем ждать на лавочке. Если все в порядке, вы, пожалуйста, скажите нам, и мы сразу же уйдем, — попросила Маша. — Ну, будьте так добры.

— Ключи ее есть у Вали, этажом ниже, — пробурчала соседка. — Только вы идите на улицу, там и ждите.

Она бдительно проследила, чтобы Рокотова и Иловенский спустились, и дождалась, когда за ними захлопнется дверь подъезда.

Позвонила Алла Ивановна и сообщила, что «скорая» Веру Травникову не забирала и ни в одну больницу она не поступала. Маша занервничала еще больше.

Иловенский не успел докурить сигарету, как из подъезда выскочила соседка Веры и замахала им рукой.

— Обокрали! Квартиру-то обокрали!

Маша бросилась в подъезд.

— А Вера? Вера где? — закричала она, взлетая по лестнице.

— Веры нету! — отозвалась другая женщина, очевидно Валя. — Делать-то что? Милицию что ли вызывать?

— Да они ж и есть милиция!

— Подождите вы шуметь, — спокойно сказал поднявшийся вслед за Рокотовой Павел. Он осторожно толкнул дверь в квартиру Травниковой. — С чего вы решили, что квартиру обокрали?

— Так бардак-то какой! — воскликнула Валя. — У Веры всегда порядок, а тут…

— Что-то пропало?

— А мне почем знать? — пожала плечами женщина.

Маша, не выдержав, оттолкнула ее и ворвалась в квартиру. Она обежала комнаты, заглянула в кухню, в туалет, в ванную. Веры нигде не было. Ни живой, ни мертвой.

Обе соседки и Павел остались на площадке и спорили, вызывать милицию или нет.

— Мама, у вас тут что за базар такой? — послышался мужской голос. — С Веркой что-нибудь?

— Почему вы решили, что что-то с Верой? — спросил Иловенский.

— А чего бы вам тут всем тусоваться у ее двери? Допилась, что ли?

Маша вышла на площадку.

— Вера не пила! — сказала она широкоплечему молодому парню в черной футболке и тертых джинсах, крутившему на пальце ключи.

— Не спорю. Только вот в выходной нажралась в лоскуты, на ступеньках валялась, а сумку вообще внизу посеяла.

— Да с чего вы взяли?!

— С чего? С того, что я ее домой и заволок.

— И вы бросили ее в таком состоянии? — возмутилась Маша.

— Почему — бросил? На диван положил. Нянчиться я с ней должен был, по-вашему?

— То что она один раз выпила, еще ничего не значит, — сказал Иловенский. — А вы уж сразу — допилась!

— Может, и один раз, — согласился парень, — только она на следующий день, вчера, точно, вчера, опять чуть живая в такси садилась. Чуть чемодан по лестнице не расколотила.

— В такси? С чемоданом?!

— Ну не с чемоданом. Сумка такая здоровая, с колесиками. Я ее еще спросил: в отпуск что ли собралась?

— Что она ответила?

— Ответила? Пошел на…

— Запирайте квартиру, — не дал ему договорить Иловенский. — Маша, пошли.

Он вытащил Рокотову на улицу.

— Паша, подожди, ну погоди же! Надо спросить, может, он номер такси запомнил.

— Зачем? — Иловенский уже открыл дверь машины. — Садись.

— Не сяду! Надо же узнать, куда она поехала.

— Маш, у вас сколько в городе вокзалов?

— Один.

— Ну вот. Узнаешь, что поехала она, скорее всего, на вокзал. Что дальше?

— Не знаю, — пожала плечами Маша.

— Вот и оставь ее в покое. Она правильно сделала: собрала вещи и уехала, чтоб не сидеть в четырех стенах и не переживать. Садись, Маша, поехали.

— Куда?

— К тебе, — он уселся за руль и завел двигатель. — Ну?

— Завелся? — спросила его Маша.

— Да.

— А теперь глуши мотор. Вот же мой дом. Ты забыл?

— Забыл, — улыбнулся он.

Глава 25

Мальчики должны были уже вернуться, но Маша не стала звонить и открыла дверь своим ключом.

— Проходи, — сказала она Павлу.

Навстречу им вышел Тимка.

— Знакомься, Павел, это мой сын Тимур.

— Здравствуйте, — сказал парень.

— Привет, — ответил Иловенский и протянул ему руку. Тимур руку пожал и отступил в сторону, отвел глаза.

Маша напряженно смотрела, пытаясь угадать, что думает о Павле Тима. Она впервые привела в дом человека, с которым ее связывало нечто большее, чем дружба, и ей не хотелось бы, чтобы сын осудил ее.

— А где Кузя? — спросила она.

Кузькиных тапок в прихожей не было, значит, он был дома, но почему-то не выскочил их встречать.

— В комнате сидит.

— Что-нибудь случилось? — встревожилась Маша.

— Ничего не случилось, он стесняется.

— Что делает?!

— Стесняется. Ты его увидишь, все поймешь.

Маша совсем перепугалась и распахнула дверь в комнату мальчишек. В довершение этого сумбурного дня не хватало еще, чтобы что-то стряслось с Кузькой!

Когда она вошла, Кузя накинул на голову полотенце.

— Приветики! — ангельским голосом произнес он, сидя по-турецки на своей кровати.

— Кузя, в чем дело?

— Ни в чем, — мило улыбался парень. — Ты только не волнуйся.

— Что?! — взмолилась Маша.

— Мам, набери побольше воздуха и держись за косяк, — посоветовал Тимур. — Кузь, снимай свою тряпку!

Кузя медленно стянул с головы полотенце.

— А-а… — простонала Маша.

Волосы парня, вчера еще белокурые и кудрявые, а сегодня подстриженные неровной волной, были выкрашены под странного леопарда: на ярко-красном фоне ядовито-синие пятна.

— Офигеть! — выдохнул, заглядывая через Машино плечо, член Совета Федерации Павел Иловенский.

Когда они сидели за столом и ужинали, Маша уже совсем успокоилась. Тимур был по-прежнему сдержан и немногословен, но довольно приветлив с Павлом. А Кузя уже совершенно «не стеснялся» и болтал без умолку.

— Вы не думайте, — успокоил он Иловенского, — я не всегда такой пестрый. Просто сегодня конкурс парикмахерского искусства был, вот меня и уделали. Сказали, после конкурса сразу обратно перекрасят, но мастер первое место занял. Завтра в журнал фотографируемся, вот меня и оставили с этим пожаром в джунглях.

Маша печально посмотрела на «пожар».

— Паша, знаешь, какие у него волосы были? Беленькие, кудрявые… А это что?

— Мам, говорю же, завтра все обратно вернут. Хотя, может, так оставить? Вам нравится? — обратился он к Иловенскому.

— Нравится, — кивнул тот. — В жизни надо все попробовать, кроме наркотиков.

— Вот и я говорю! — оживился Кузя. — Так, может, оставить?

— Но ты же уже попробовал. Лучше оставь себе на память фотографии, а жить с такой головой трудно.

— Да? Наверное, вы правы. Вдруг какой показ подвернется, а с такой шевелюрой меня точно не возьмут.

— Что там показ, — сказал Тимур. — Мы тебя и на свадьбу завтра не возьмем.

— Ой, — спохватилась Маша, — Кузя, а до свадьбы-то успеешь привести себя в порядок?

— Конечно! Съемки в восемь утра, пока студия свободна. А вы на свадьбу пойдете? — бесцеремонно спросил он Иловенского.

— Пойдем, — ничуть не смутился Павел. — Все вместе и поедем.

— Нет, — возразил Тимур, — нас с Кузей попросили пораньше приехать.

— Ага, — подтвердил Кузя, — будем создавать толпу в загсе. А вы прямо в ресторан приезжайте.

Маша собрала тарелки и пошла на кухню. Ужинали они в комнате, за кухонным столом вчетвером было бы слишком тесно.

Через минуту к ней прискакал Кузя.

— Мам, давай я посуду помою, а ты чай завари.

— Нет, давай наоборот, — предложила Маша и шепотом спросила: — Как он тебе?

— Кто? А! Нормально! Классный такой мужик.

— Только бы Тимка не стал ревновать…

— Не бойся. Тимка же не дурак. Потом, мы ведь скоро женимся, конечно, и тебя не бросим, но все-таки лучше тебя куда-нибудь пристроить.

— Что со мной сделать? — переспросила Маша.

— Отдать в хорошие руки, — захихикал Кузя. — И желательно — не бедные. Он как, богатый?

— Да какая разница? Главное, чтобы человек был хороший. Хотя, он мне сегодня в салоне «Дарина» платье хотел купить за такие деньги, какие мне и не снились. Но я отказалась.

— Ну и зря! Это самый лучший салон, ты уж мне поверь.

— Я верю. Мы это платье напрокат взяли.

— Мам, — прыснул со смеху Кузя. — В «Дарине» платья напрокат не дают!

— А он уговорил — и нам дали!

— Ага, он, конечно, не при тебе их уговаривал-то?

— Нет, я переодевалась.

— Ну, он не только богатый, а еще и умный. Только куда он этот наряд потом денет?

— Обратно сдаст. Это же напрокат.

— Это он тебе сказал. Не дают там напрокат!

Тут до Маши дошло, что ее обманули. Он же сказал, что оставил в залог удостоверение. А что же тогда показывал соседке Веры Травниковой?

— Павел! Как ты мог?!

Глава 26

Ни на похоронах, ни на поминках не было так тошно, как теперь. Ильдар думал даже напиться до бесчувствия, до забвения, но завтра же свадьба.

Он сидел в гостиной своего загородного дома, уже прибранного и украшенного к завтрашнему дню, когда он приведет сюда молодую жену, и ему было так одиноко, как никогда в жизни.

Они со Стасом планировали провести сегодняшний вечер вместе, поиграть в бильярд, выпить бутылочку Коньячка, специально припрятанную в баре…

Стаса больше нет. И не будет никогда. Ильдар своими глазами видел, как забили над ним крышку гроба, сам слышал, как с глухим стуком падали на эту крышку комья земли на кладбище, но поверить в то, что Стаса больше нет, все равно не мог.

Надо было что-то сделать, чтобы этого не произошло. Он же знал, что у Стаса и Лары любовь, и молчал, потому что его просил об этом Покровский. Да что там — молчал, он откровенно покрывал их, чтобы Камо, не дай бог, не догадался. Наивно было думать, что он никогда не узнает. Надо было убедить Стаса, что эта любовь доведет его до беды, убедить его не разрушать чужую семью. Надо было девушку ему найти какую-нибудь, чтобы он забыл о Ларе. И с Ларой, с Ларой тоже надо было поговорить. Уж развелась бы тогда с Камо, а потом со Стасом встречалась. Что же все так ужасно получилось…

Он пошел к бару и достал ту самую бутылочку коньяка и два фужера. Налил в оба. Один — для Стаса. Выпил. Коньяк показался противным.

Надо было хоть Машку к себе позвать. Эта дурацкая мысль взялась ни пойми откуда и насмешила Каримова. Машку! Прямо накануне свадьбы с другой женщиной. Еще и в постель с ней завалиться. И всю свадьбу свою проспать!

Алене он звонил. Но звать ее к себе не хотелось. Слушать ее уси-пуси сейчас не было сил. А как, интересно, он собирается слушать ее всю оставшуюся жизнь? Ему вдруг стало жутко: зачем он все это затеял? Жил бы себе и жил. Захотелось семью? Недонянчил Тимку, когда тот маленьким был? Так скоро Тимка женится, сделает Ильдара дедом. Вот и нянчись, сколько влезет. А Алена — сама еще ребенок. Какая из нее мать семейства?

Он налил еще коньяку и пересел поближе к камину. Может, сбежать, малодушно подумал он. Взять и уехать. Придумать себе какую-нибудь срочную командировку, отложить свадьбу… Смешно! Нет, надо взять себя в руки.

Он стал думать об Алене. Вспоминать ее глаза, ее волосы… Представлять, какая она тонкая, гибкая. Как он снимет с нее платье наверху, в спальне. Какая она будет, когда голая… Какая-какая? Что он, голых девиц не видел? Все они, в общем-то, одинаковые. Мысли о невесте Ильдара не возбуждали и даже не отвлекали.

Надо же, от Камо он такого поступка не ожидал. И понять его не мог. Сам Ильдар тоже был горяч и резок, но мстить вот так бы не стал. Если бы убил, то сразу, открыто — и будь что будет! Но писать какие-то непонятные иски, заманивать обидчика в офис, инсценировать ограбление… И ведь глупо как получилось. Так незатейливо. Так примитивно. Слишком примитивно и слишком незатейливо.

Ильдар вспоминал, как хитроумно выстраивал Камо Есакян защиту в суде, когда им приходилось с кем-то разбираться. Как продумывал все возможные ходы противника и свои доводы. Ильдар не помнил ни одного случая, чтобы они проиграли суд. Неужели Камо не продумал бы убийство, если бы решил его совершить? Да он бы так все организовал, что на него никогда не пало бы подозрение!

Итак, он не убивал Стаса. Да, конечно, не убивал! Ильдар устыдился даже своей мысли о том, что мог подозревать Есакяна. Не убивал. Но тогда возникают сразу два вопроса: кто же убил Покровского и как вытащить Камо из тюрьмы? Если найти ответ на первый вопрос, то ответ на второй найдется сам собой. Но где искать убийцу? И как?

Вот если бы прибор, в который Ильдар Каримов вложил свои деньги, был уже внедрен в следственную практику! Ведь с его помощью можно установить контакт с умершими людьми. И тогда все просто, стоит только установить контакт со Стасом Покровским и узнать у него самого имя убийцы. Год назад, когда изобретение было запатентовано и вынесено на суд мирового научного сообщества, казалось, что больше не останется никаких преград между жизнью и смертью человеческой души. Что гром грянет немедленно, и прибор, получивший название «нейротранслятор», станет широко применяться и в медицине, и в фундаментальной науке. Увы! До этих заоблачных высот было еще очень далеко. Контакт с умершими по-прежнему могут устанавливать только их близкие родственники, да и то только тогда, когда в их мозг внедрены особые микропроцессоры.

Кто мог бы установить контакт со Стасом? Только его мать. Старая сволочь, которая не захотела потратить даже чужие деньги на приличные похороны для единственного сына. Разве она согласится на вживление процессоров для того, чтобы спасти невиновного человека, которого она знать не знает? Конечно, нет. А больше у Покровского никого нет. Разве что сын Лары Есакян, но он еще совсем кроха. Да и имеет ли он отношение к Стасу? Он вполне может оказаться сыном Камо.

Нет, все это не годится. Искать убийцу придется по старинке. Ильдар уже схватился было за телефон, чтобы звонить Сычеву, пусть поднимает свою гвардию, но тут часы пробили полночь.

Все, день похорон Стаса Покровского кончился, наступил день свадьбы Ильдара Каримова.

Как бы там ни было, звонить Сычеву уже поздно. Завтра он будет на свадьбе. Ильдар решил, что там с ним и переговорит.

Глава 27

Кузька ускакал на свои съемки с самого утра, даже не позавтракав. Маша жарила творожники и ругала себя за то, что не догадалась сварить лучше кашу: шипение масла на сковородке не позволяло ей слышать, о чем говорят в комнате Тимур и Павел. Она слышала только ровный гул их голосов, то одного, то другого. Пойти подслушивать под дверью она не могла. Эх, вот Кузька бы мог, но его, как назло, нет!

Она не думала, что они поссорятся, не боялась, что Тимур скажет что-нибудь, чего не нужно знать Павлу, но беспокойство не отпускало.

За завтраком говорили о политике. Тимур только что сдал зачет по политологии, вопрос был для него свеж и интересен, а Павел вообще чувствовал себя как рыба в воде. Маша немножко расслабилась.

— Все, мам, — сказал Тимур, поднимаясь из-за стола. — Спасибо, я поехал.

— Куда?

— К отцу. Он просил меня в офис приехать и вообще помочь. Кузя тоже туда приедет.

— А в чем ты будешь ему помогать? — удивилась Маша. Она не могла себе представить, чтобы Ильдар просил о помощи. Обычно все бывало наоборот, помощи все искали у него. И находили.

— Не знаю, в чем, — пожал плечами сын. — Мне кажется, он просто боится оставаться один.

Вот это была новость! Боится?

— Тим, ты что-то не то говоришь…

— Да почему же не то? Мне кажется, он не уверен, что вся эта затея ему вообще нужна.

— Какая затея? — спросил Иловенский. — Свадьба, что ли?

— Ну да. Он как-то не в большом восторге от предстоящего. Жених перед свадьбой должен как-то радоваться, а он спокоен как удав.

— Так он ведь не первый раз женится, — махнула рукой Маша. — Это мальчики молодые бывают на седьмом небе от счастья.

— Нет, мам. Это девочки бывают на седьмом небе. А мальчики чаще всего понимают, какая им обуза на шею сваливается. Но все же отец мог бы быть и повеселее, уж для него-то не будет большой проблемой содержать жену. Все, я пошел. Увидимся.

Маша с Павлом недоуменно переглянулись и рассмеялись.

Глава 28

Утром никакого одиночества не осталось и в помине. Жизнь завертелась с бешеной скоростью, и Ильдар подумал, что скорость эта растет с каждым днем и самой жизни в этой бешеной гонке уже и не видно.

Пришла домработница и, подавая на стол, пошутила, что это его последний холостяцкий завтрак. Завтра он будет кушать с молодой женой. Зачем пошутила? Может, потому что боится остаться без работы? Едва ли Алена вообще умеет готовить, а уж так, как Полина Степановна, и подавно. Ильдар подумал, что волноваться домработнице не о чем. Подумал, но не сказал. Сказал:

— Спасибо, очень вкусно.

Через пять минут, завязывая галстук, он поймал себя на мысли, что не помнит, что ел на завтрак. Было вкусно — это он помнил. А что это было? Какая разница.

Нужно было ехать в офис. Зачем? Сегодня вполне можно было устроить себе выходной, но он отчего-то назначил на утро «малое» совещание, будто ему нужно было сказать сотрудникам что-то важное. Ничего важного не было. Работа шла как тяжелый, но хорошо раскочегаренный локомотив, который под силу остановить только очень мощному обвалу. Обвала не предвиделось. Даже смерть Стаса Покровского не стала ничем похожим. Локомотив промчался мимо этого события, лишь чуть замедлив ход и издав прощальный гудок, и теперь будет снова двигаться вперед.

Ильдар вспомнил вчерашние похороны, и щеки его снова загорелись от негодования. Теперь он ничего исправить не мог, и отогнал эту саднящую, как свежая рана, мысль.

Только бы с утра пораньше не позвонила Алена. Не было ничего хорошего в том, что он не хотел ее слышать. Вчерашние сомнения и желание сбежать куда-нибудь ожили снова.

Она позвонила, когда он только-только начал совещание. Зачирикала, защебетала. Ну почему он не отключил телефон? Сидевшие за столом переговоров прекрасно поняли, что шеф разговаривает со своей невестой, глупо улыбались и теребили бумаги. А он не мог никак от нее отвязаться, мучительно старался ничем ее не обидеть и не нагрубить. Не хватало еще поссориться с нею в день свадьбы. Наконец Алена, поцеловав его «сто раз в носик, сто раз в щечку» и куда-то там еще, повесила трубку. Разговор с нею совершенно сбил Каримова с мысли, и он напрочь забыл, о чем только что говорил подчиненным. Ах, да…

— Ирина Юрьевна, — обратился он к главному бухгалтеру, — вам придется пока принять на себя обязанности Покровского. Позже я подберу ему замену. Примите дела у Кати. И еще, посмотрите, можем ли мы выплатить акционерам какие-нибудь внеочередные дивиденды. Я имею в виду держателей малых пакетов. И прикиньте, на сколько мы можем поднять зарплату.

— Кому? — Ефимова удивилась, но виду старалась не подать.

— Всем. Я хотел бы увеличить заработную плату, пусть ненамного, но всем.

Не Камо убил Стаса. Теперь Ильдар был в этом почти уверен, а потому по-новому взглянул на то самое исковое заявление. А ведь Камо-то плохого никогда не советовал.

Он обратился к начальнику охраны:

— Олег, ты уточнял у ребят, кто был в здании в тот день, когда убили Стаса?

— Да. Ничего нового: только Покровский и Камо Есакян. Больше никого не было.

— Весь день?

Олег слегка растерялся.

— Но его убили вечером.

— Убийца мог ждать их еще с утра. А теоретически — даже с вечера субботы.

— Где?

— Где угодно. Разве у нас такое маленькое здание, что в нем негде спрятаться?

Олегу Грошеву такая мысль в голову явно не приходила.

— Ильдар Камильевич, а куда же он потом-то делся?

— Туда же, где был до убийства, — процедил Ильдар.

— Но никто не выходил из здания! То есть никто, кроме врачей и милиции. Еще Есакяна увели…

— А убийца не выходил. Он дождался понедельника и приступил к работе, как ни в чем не бывало.

Все занервничали. Кто-то заерзал на стуле, кто-то опустил глаза. Наталья Гусева, начальник юротдела, шумно вздохнула.

— Я не хочу сказать, что это был обязательно кто-то из своих, — Каримов устало потер ладонью лоб, — но мы должны проверить все варианты.

— Так ведь милиция все проверяет, — тихо сказала Ефимова.

— Да что она там проверяет, — отмахнулся Ильдар. — Они уже нашли преступника и на том успокоились.

— А вы им не верите?

— Нет! Это чушь и быть этого не может! — заявил он. — Все свободны. Наталья Григорьевна, пожалуйста, останьтесь.

Несколько удивленные тем, что совещание так быстро закончилось, а зачем оно вообще созывалось, понятно не стало, все потихоньку покинули кабинет.

— Наташа, — сказал Каримов, — у меня к тебе просьба. Нужно срочно выкупить все наши акции у матери Покровского.

— Срочно не получится. Пока она вступит в права наследства… И вообще, если будут еще наследники, или есть завещание…

— Какое, к черту, завещание! — оборвал ее Ильдар. — Он же не собирался умирать в таком возрасте. Вот у тебя есть завещание?

— Есть.

Каримов оторопел.

— Есть? Тебе сколько лет?

— А то ты не знаешь? Тридцать шесть.

— И ты написала завещание? Но зачем?

— Не зачем, а почему. Потому что я юрист. Я знаю, что составление завещания — это не удел умирающего и не плохая примета. Я не хочу, чтобы мои близкие после моей смерти перегрызлись из-за наследства, пусть даже и небольшого. А у Покровского было, что оставить наследникам. Может, он тоже оказался дальновидным?

— Да… — задумался Каримов. — Может быть. Все может быть. Но кому он мог оставить наследство? У него же, кроме матери, все равно никого не было.

— Почему не было? А сын?

— А ты-то откуда знаешь про сына?

— Оттуда, откуда и все, Ильдар. Это только мужья долго не знают, что им жены изменяют, а все остальные обычно в курсе.

— Наташа, ты сможешь узнать, есть ли завещание?

— Конечно, смогу. Надо еще узнать, где он хранил акции. Едва ли просто дома. Скорее всего, в каком-нибудь банке.

— Нет, Наташа, дома он их хранил. А ведь у него даже сейфа не было. Надо бы Олега послать, проверить. Если они все еще там, то забрать, да и все.

— Ты что! Это же опасно! Его квартиру наверняка милиция опечатала.

— Скажи Олегу, — отмахнулся Ильдар, — он знает, как в таких случаях поступать.

— Ладно, скажу. Ты не беспокойся.

— Да я не беспокоюсь. Хотя… Понимаешь, есть некое исковое заявление на нас, якобы мы очень много должны одной фирме.

— Мы? — удивилась Наталья. — Я такого заявления не видела.

— Знаю. Покровский его у себя держал, а после убийства оно вообще исчезло. У меня, конечно, копия есть.

— А разве мы кому-то должны?

— Нет, никому мы не должны! Но суд-то назначен и исковое все равно есть. Есть версия, что его сфабриковал Камо, чтобы заманить в ловушку Покровского. Но, поскольку Камо его не убивал, то и фабриковать иск ему было незачем. Нужно разобраться со всем этим и вытащить Камо из тюрьмы.

— То есть, ты уверен, что убийца не Есакян? — уточнила Наталья.

— Конечно, уверен!

— Ну, слава богу. Нам наверняка удастся его вытащить. И вообще, вся эта история с ревностью, мягко говоря, надуманная.

— Да как — надуманная, Наташа? Ты же сама говоришь, что измена была, и все об этом знали!

— Вот именно, — усмехнулась она, — все знали. Все, включая самого Камо. Но он закрывал на это глаза.

— Но почему? — для Ильдара это было непонятно и удивительно. В то, что Камо мог закрывать глаза на измену жены, он поверить решительно не мог.

— Почему? Потому что он сам любил совсем другую женщину. Хотя почему — любил? Он и любит. Совсем другую. Он все ждал, ждал ее… Но не век же ждать. Женился вот на своей, на армянке. Должна же быть семья у человека. А Лара — девочка молодая, ей любви хочется, романтики. А Камо… Ну не любит он ее, никак. Вот она и влюбилась в Стаса. Да если бы она решилась к нему уйти, Есакян бы ее немедленно отпустил. Но детей бы у себя оставил. У них так принято.

— Никогда не знал, что Камо кого-то так безнадежно любит, — задумчиво проговорил Ильдар. — Вроде бы я все о нем знаю, но этой женщины никогда не встречал. Интересно, кто она?

— Как же не встречал? — мягко улыбнулась Наталья. — Еще как встречал. Думаю, теперь тебе можно об этом сказать.

— Почему теперь?

— Потому что ты сегодня женишься.

— Какая связь? — возмутился Каримов.

— Самая прямая, Ильдар. Он любит Машу Рокотову, твою бывшую жену.

Ильдару показалось, что челюсть у него упала на пол.

Глава 29

Маше было немного совестно, но лишь чуть-чуть. Совестно за то, что ее принципиальность на поверку оказалась пустым звуком. Иловенский бессовестно обманул ее, сказав, что взял наряд напрокат. И она рассердилась, сказав, что ни за что его не наденет. А вот надела же и, глядя на свое отражение в зеркале, нравилась себе все больше.

И черт с нею, с принципиальностью, если она мешает Маше носить такие роскошные вещи. В конце концов, она всего лишь слабая женщина и вполне может позволить себе быть еще и слабовольной.

Утром она побывала на работе. После прошлогодней травмы, когда она все лето провела в больнице, Рокотова ушла из отдела политики и экономики и осталась в газете «Бизнес-Ярославль» в роли свободного художника. Ей больше нравилось не быть привязанной к рабочему месту и писать о том, что казалось ей интересным, а не то, что стояло в редакционном плане. Иногда это интересное не вписывалось в формат еженедельника, но тогда материал с руками отхватывали другие редакции. Рокотову все еще мучили сильные головные боли, и в иные дни она вообще не могла подняться с постели. Какая уж тут постоянная работа. Сегодня она сдала главному редактору родного еженедельника сразу шесть материалов и пообещала привезти что-нибудь интересненькое из отпуска. Еще парочку статей закинула в «Юность», тамошний редактор, узнав, что вечером она идет на свадьбу к Каримову, выпросил у нее эксклюзивный материал об этом довольно громком для светской жизни города событии. Журналисты на торжество не допускались.

Павел Иловенский с утра отбыл по своим скучным делам и обещал приехать за нею в половине седьмого. Вообще-то Рокотова получила приглашение на «полную программу»: и в загс, и на венчание, и на грандиозное празднование в ресторан отеля «Золотое кольцо». Посовещавшись, они с Павлом решили поехать только на грандиозное торжество. Достаточно будет и этого. Тимка уже отзвонился и сообщил матери, что и регистрация, и венчание прошли нормально, если не считать того, что Кузя уронил в церкви венец. Машу известие о том, что Каримов уже стал мужем, почти не укололо. Что с того, что у Ильдара новая жена. Неизвестно еще, последняя ли.

— Зато я — первая! — провозгласила она, стоя перед зеркалом в царственном платье.

Ей стало смешно: стоит ли гордиться и стоит ли завидовать новоиспеченной супруге Ильдара? Снова стать его женой она не согласилась бы и по приговору суда.

Иловенский опаздывал. Было уже без четверти семь, а ведь нужно было еще доехать до центра города…

В дверь наконец позвонили, и Маша, подхватив шлейф, пошла открывать. Она была так уверена, что это запоздавший Павел, что не глянула в глазок, не спросила, кто там, сразу открыла дверь.

И эта дверь чуть не сбила ее с ног. В квартиру в один большой звериный прыжок ворвался огромного роста незнакомец и двинулся на Машу. Она отступила, запуталась каблуком в шлейфе и беспомощно села на пол, в ужасе закрывая голову руками. Во всем облике, в лице и движениях неизвестного она видела — сейчас он ее убьет! Вот сейчас эта холодная и безжалостная ненависть обрушится на нее — и ее не станет. Что у него в руке, подумала Маша, нож или пистолет? Какая разница, у него в глазах — смерть!

— Что здесь происходит? — услышала она, как сквозь вату, голос Иловенского.

Глядевшая ей в лицо ненависть съежилась, схлынула, исчезла. Осталась досада. Незнакомец, кажется, даже стал ниже ростом, метнулся к стене. Или нет, это Павел его отшвырнул.

— Что здесь происходит, черт возьми!

Он бросился к Маше, заслонил ее собой и заорал в невесть откуда взявшуюся трубку:

— Быстро сюда!

Через секунду на лестнице затопали, Маша, все еще сидя на полу, выглянула из-за Иловенского. На площадке возникла охрана: двое в непомерно широких пиджаках поверх бронежилетов. Она поняла, почему незнакомец не попытался бежать и не бросился на Павла: тот держал его на прицеле. А теперь охранники развернули мужчину лицом к стене, и другой пистолет уперся ему в затылок.

— Ребята, все в порядке, — с усмешкой проговорил незнакомец, — я водитель.

Павел поднял наконец Машу с пола и сразу затолкал ее в комнату, откуда она боялась даже выглянуть. Бешено стучавшее где-то в ушах сердце мешало ей слушать.

— Какой водитель? Маша, ты вызывала такси?

— Нет! — крикнула она из комнаты.

— Я не таксист. Я водитель Ильдара Камильевича Каримова, он прислал машину за Марией Владимировной.

Маша удивленно выглянула из-за угла.

— Каримов прислал машину? Но зачем?

— Не могу знать, — улыбнулся «водитель», но Маше показалось, что улыбка у него хищная, даже акулья. Грудью и щекой он был все еще прижат к стене прихожей, в затылок — дуло пистолета. — Меня послали, я приехал. Разве шеф вам не звонил?

— Нет, он мне не звонил.

— Сейчас мы проверим, — Павел снова вытащил мобильник. — Какой у него номер?

— У Ильдара? Девяносто пять…

— Сорок, двадцать пять, — закончил водитель.

— Да, точно, — подтвердила Маша. — Только не надо ему звонить. Он же на собственной свадьбе. У него и телефон-то наверняка выключен. Вы извините, пожалуйста…

— Ничего, все в порядке, — снова улыбнулся «водитель».

— Все, отпустите его, — попросила Маша, но охранники не двинулись.

— Отпустите, — приказал Иловенский. — Вы можете идти.

— Еще раз извините, до свидания, — мужчина совершенно спокойно поклонился, развернулся и пошел вниз по лестнице, позвякивая ключами на пальце. Охранники двинулись за ним, Маша смотрела им вслед недоуменно и все еще испуганно. Ну конечно, у него в руках был не нож и не пистолет, а ключи от машины, как она не разглядела с перепугу? Или все-таки нож?

— Ты готова? — спросил Павел.

— Ага, я совсем готова. Окончательно.

— Ты почему ему открыла?

— Я думала, это ты пришел, ну и…

— Так нельзя, Маша. Это же опасно. А если бы это был вор?

— Это был убийца, — задумчиво сказала она.

— В каком смысле?

— Во всех. Он приходил меня убивать.

— Да с чего ты взяла? Он же все тебе объяснил.

— Паша, ты будешь смеяться, но у него было такое лицо… И пистолет в руках. Или нож.

— У него ничего не было. Ребята его обыскали.

— Но у него было на лице написано, правда!

— Так, успокойся. Я сейчас прикажу его остановить.

— Нет! — воскликнула Рокотова. — Не надо. Мне, наверное, показалось. Да и темно в прихожей.

Иловенский обнял Машу, прижал ее голову к своему плечу.

— Я говорил тебе сегодня, какая ты красивая?

— Нет.

— Ты очаровательна!

— Спасибо, — почему-то ответила она.

— У меня такое чувство, что ты очень не хочешь ехать туда, вот тебе и мерещится невесть что, да?

— Нет. Я не то чтобы не хочу…

— Мы можем не ездить. Ты же не обязана непременно быть там. Давай не поедем.

— А зачем же я наряжалась, причесывалась? — засмеялась Маша. Ей сразу стало легче, когда она поняла, что действительно можно не ездить, стоит только решить.

— Мы можем поехать в какой-нибудь ресторан и просто поужинать. Надо выбрать место, достойное твоего наряда. Какой у вас в городе самый лучший ресторан?

— Тот, где Ильдар празднует свадьбу. Паша, поехали, мы и так опоздали!

— Поехали, — покладисто согласился Иловенский.

День клонился к вечеру, но солнце стояло еще высоко и заливало весь двор: и огромную, полированную, как мокрый кит, машину, начинавшуюся на одном конце двора и заканчивавшуюся на другом, и бабулек, сидевших на лавочке у подъезда и раскрывших от удивления рты, и Павла, который в черном смокинге с бордовым поясом стал вдруг и выше и стройнее, и Машу в ее роскошном платье. Она чувствовала себя Золушкой, отправляющейся на бал. Правда, охранники Иловенского никак не тянули на мышей, даже бывших, а карета вряд ли могла бы превратиться в тыкву. Разве что в целый вагон тыкв.

Глава 30

На мраморных ступенях маялись гости. Кто-то все время пытался устроиться в холле отеля в удобных мягких креслах, но свадебный распорядитель постоянно сгонял всех назад на ступеньки, убеждая, что молодые вот-вот подъедут. Молодые все не ехали. В ресторан не пускали.

Наконец, кавалькада показалась. Вернее, сначала по улице Свободы понесся нарастающий гул автомобильных сирен, а уж потом где-то в районе здания цирка показалась белая в цветах морда головного лимузина. Распорядитель поморщился: сирены запланированы не были; махнул куда-то рукой и над столпившимися на лестнице гостями грянул марш Мендельсона. На этот раз поморщились гости, некоторые едва не пригнулись, таким громовым раскатом обрушилась на головы музыка.

Автопоезд белых лимузинов, разукрашенных как сливочные торты, вытянулся по улице, едва не перекрыв все движение. На противоположной стороне у края проезжей части стала собираться толпа зевак, из соседнего здания «Макдоналдса» выскакивали посетители, в офисном здании напротив раскрывались окна, выглядывали менеджеры, страховые агенты, юристы и бог весть кто еще. Таких кортежей, длиной с московскую электричку, здесь еще не бывало.

Двери всех шести машин распахнулись почти синхронно, и изо всех автомобилей, кроме второго, стали выбираться избранные, приглашенные еще к трем часам пополудни и побывавшие с женихом и невестой во Дворце бракосочетания и, как водится, на всех мостах, у часовенки на набережной, у вечного огня и во всех волжских беседках.

Когда все они присоединились на ступеньках отеля к прочим гостям, и только Тимур Каримов и Кузя Ярочкин в смокингах картинно расположились подле второго лимузина, оттуда наконец показался Ильдар Каримов и бережно извлек свою новоиспеченную супругу.

По мгновенно сформированному распорядителем из гостей коридору молодые двинулись к дверям отеля. Разукрашенные лимузины стали потихонечку уползать в сторону Богоявленской площади: даже для Ильдара Каримова их аренда стоила весьма недешево, машины надо было отпускать.

Невеста была одета в зеленое платье с умопомрачительным декольте, непонятно на чем державшемся, рыжие волосы с мелкими салатовыми цветочками замысловатыми волнами лежали на ее плечах. Смокинг жениха ничем не отличался от тех, в которые были одеты Тимур и Кузя. У всех троих мужчин вид был сосредоточенный и торжественно-похоронный.

По замыслу распорядителя молодые должны были сразу пройти в холл и оттуда в ресторан. Но на их пути возникла мать невесты с караваем, полотенцем, шампанским и своими взглядами на правильный ход свадьбы. Пришлось кусать каравай, пить шампанское и бить о мраморные ступеньки бокалы. Кто-то из гостей кривился, многие были довольны. Мальчишки, выскочившие из «Макдоналдса» прямо с гамбургерами в зубах, пытались пролезть к дверям отеля и перегородить дорогу: авось, что и дадут. Охрана их не пускала.

Ильдар все крутил головой, будто кого-то высматривал, Алена поминутно дергала его за рукав смокинга, чтобы он слушал тещино напутствие. Напутствие было в стихах. Журналистка из «Гортелеканала» махнула рукой оператору: это не снимай.

И тут снова загудела сирена. Расчищая себе дорогу среди мелких машин, к отелю подплыл еще один лимузин, черный и блестящий, с такими непроницаемыми стеклами, словно в нем и вовсе не было окон.

Ильдару вдруг явственно представилось, что вот сейчас приоткроется всего одно окно, как узкая бойница, дуло автомата сверкнет в нем мгновенными брызгами огня, и его жизнь тут же закончится. Наваждение было столь сильным, что он даже отшатнулся, отступил, чуть не споткнувшись. Сильной рукой его под локоть поддержал Тимур.

Бойница не открылась, разверзся совершенно гладкий бок лимузина и из него выскочил крупный мужчина с огромным букетом. Все взгляды были прикованы к тому, как он распахнул еще одну большую дверь, и из машины, Каримов тут же узнал его, выбрался член Совета Федерации Павел Иловенский.

— Снимай! — крикнула оператору журналистка.

Марш Мендельсона доиграл и смолк. Маша Рокотова появилась из лимузина почти в полной заинтересованной тишине. Кто-то из гостей одобрительно хмыкнул, кто-то в шутку зааплодировал, кто-то, не разобравшись, поддержал. Под общие аплодисменты под руку с Павлом Иловенским Мария Рокотова в царственном наряде двинулась вверх по лестнице.

— Это еще кто? — буркнула Алена, глядя на вытянувшееся лицо Ильдара Каримова.

— Это? Моя жена! — ответил он.

Глава 31

В зале ресторана был организован огромный фуршет — по-европейски. Но очень многие, потихоньку набиравшиеся, приглашенные скоро стали подтаскивать из углов стулья и рассаживаться вокруг столов. Распорядитель по списку вызывал гостей, которые поздравляли новобрачных, вручали подарки, произносили речи и спичи. Речи по-русски беспардонно перебивались криками «Горько!», а потом и застольными песнями.

Маша Рокотова еще раз убедилась, что многолюдную свадьбу в нашей стране надо устраивать традиционную, обычную, без новомодных изысков, потому что большинство присутствующих этих изысков не понимают, а инструктаж распорядителя забывается буквально через пару рюмок.

Маша и Павел давным-давно уже вручили свой подарок: какое-то раззолоченное старинное издание восточных авторов, которое, кажется, очень понравилось Каримову.

Потом жениху преподнесли в дар большой и богато инкрустированный меч от Николая Сычева, сам давний приятель приехать не смог, и поздравительную речь от его имени зачитывал какой-то не то заместитель, не то помощник. Рокотова с трудом могла представить, для чего этот меч может пригодиться в семейной жизни.

— И вообще, ножи не дарят, — сказала она Павлу.

— Почему?

— Считается, что это к ссоре.

— Так это же не нож, это меч, — засмеялся Павел.

— Какая разница, большой нож.

— Хочешь сказать: к большой ссоре?

— Да ну, — махнула рукой Маша, — что им с Сычевым делить-то?

Она даже удивлялась: ее совершенно не трогала больше женитьба Ильдара. Может быть потому, что теперь это был окончательно и бесповоротно свершившийся факт. Оказалось, что ничего страшного не случилось, ничего, в общем-то, не изменилось, как кидал Каримов дикие взгляды в ее сторону раньше, так кидает и сейчас, и ревность как всегда жжет его, это было понятно Рокотовой и даже не удивляло. Но и не радовало. Потому что Иловенский эти взгляды тоже замечал и нервничал. Он все собирался переговорить с кем-то из гостей, каким-то чиновником из губернаторской или мэрской администрации, но не отходил от Маши до тех пор, пока не сдал ее Кузе Ярочкину. Она только вздохнула, глядя на прическу приемного сына: волосы были какими-то зеленовато-желтыми и торчали жестким ежиком.

— Мам, это все, что можно было спасти, — не дал ей начать причитания Кузя, — не говори ничего, а то я пойду и застрелюсь.

Он тут же потащил ее к какому-то дальнему столу, где обнаружил какие-то особо вкусные тарталетки с икрой и креветками.

— Надо обязательно все попробовать, — убеждал Кузя, — потом ты мне скажешь, что тебе больше всего понравилось. Я спрошу у шеф-повара, как это делается, а потом тоже приготовлю. Ты ешь-ешь, горячего здесь не будет. Дурацкая какая-то свадьба.

— Все, Кузя, — взмолилась Маша. — Если я еще что-нибудь попробую, я лопну!

— Ешь, говорю, а то будешь тощая, бледная и зеленая, как эта невеста.

— Она не зеленая, она салатовая. И рыжая.

— Да, рыжая и зеленая.

— А тебе, я смотрю, она не очень.

— Не очень? Да полный отстой, — фыркнул Кузя.

— А говорят, сейчас такие в моде…

— Да прям! Отстой, уж можешь мне поверить, я-то знаю, о чем говорю. Уж такой мэн, как Тимкин отец, мог бы отхватить себе что-нибудь покруче. И чем она его уж так приворожила? О, смотри, это мы еще не пробовали.

Рокотовой не было скучно, среди гостей было очень много ее знакомых. Но пообщаться толком не удавалось: разговоры то заглушались оркестром, то прерывались распорядителем, призывавшим послушать очередное поздравление. Кузя честно выполнял обещание, данное Павлу, и таскался за Машей повсюду. Наконец, она так устала, что стала искать глазами Иловенского: спросить, не пора ли уже им и откланяться, а еще лучше — просто смыться, не прощаясь. Павел в дальнем углу разговаривал с каким-то неприятным с виду мужчиной, который все больше слушал и кивал.

— Это тот, который такой здоровенный меч подарил, — проследив за ее взглядом, подсказал Кузя.

Павел разговаривал с человеком Сычева. Интересно, о чем? Ведь Камо сказал, что Сычев — враг Ильдара. Или это было тоже только для прикрытия? От шампанского разболелась голова, и, когда в зал выплыли восточные красавицы с танцами живота, Маша решила все же уехать.

— Машуня, может быть, еще чуть-чуть побудем? — неожиданно предложил Иловенский, которого Кузя оторвал от беседы с чиновником. — Понимаешь, у меня большое дело к его боссу, а встретиться с самим Сычевым мне не удалось.

— А вы его вызовите к себе в Москву, — встрял Кузя. — Вы же главнее?

Павел усмехнулся:

— В чем-то, может, и главнее, но сейчас Сычев мне больше нужен, чем я ему. Маш, еще полчаса — и уедем.

— Ну хорошо, — обреченно вздохнула Маша.

— Ничего не хорошо, — возразил Кузьма. — Мам, ты вон уже бледная, как невеста. Павел Андреевич, оставайтесь, а мы бы поехали, а?

Павел согласился, Маша обрадовалась. Договорились, что Иловенский приедет на машине охраны и привезет с собой Тимура: тот о чем-то оживленно беседовал с Ильдаром у окна в противоположном конце зала.

Ни с кем не прощаясь, Маша Рокотова и Кузя покинули торжество, а Павел Иловенский вернулся к своему собеседнику, но очень скоро распрощался с ним, тот уехал почти следом за Рокотовой.

Глава 32

В ресторанном зале было очень душно, и Павел стал пробираться в сторону больших окон, распахнутых прямо в уютный скверик. За окнами было совсем темно, только замысловатые белые скульптуры подсвечивались разноцветными бледными фонариками. Подходя, Иловенский видел, как у одного из окон о чем-то спорили Ильдар и Тимур Каримовы. Сын что-то горячо говорил, резко жестикулируя. В руке он держал бокал с красным вином. О чем они говорили, Иловенский не слышал, все заглушала музыка.

И вдруг произошло что-то странное: Тимур то ли выплеснул вино в лицо отцу, то ли толкнул его рукой, в которой был бокал. Ильдар отшатнулся, и в тот же миг вся огромная створка окна дождем осколков осыпалась прямо на его голову. Павел в ужасе вскрикнул, когда большое стекло с самого верха, как нож гильотины, обрушилось вниз, едва не перерубив Каримова пополам.

Какое счастье, что Маша уехала, пронеслось в голове Иловенского. Он кинулся к Каримовым, тут же подскочила охрана, ресторанная и его личная. На груди Ильдара расплывалось большое красное пятно: то ли вино, то ли кровь. Он недоуменно смотрел на сына.

Охранники тут же оттеснили их от окна, к Ильдару бросилась невеста, но, добежав, заорала на Тимура и размахнулась отвесить ему пощечину. Ее руку перехватили, Алену оттащили, Ильдар от нее отмахнулся.

В номер, который тут же предоставила Каримову администрация отеля, невесту тоже не впустили, Ильдар заявил, что должен привести себя в порядок и разобраться в случившемся. Он забрал с собой Тимура. К ним тут же прорвался Иловенский.

Из ванной Каримов вышел в гостиничном халате. Порезов на его лице было довольно много, они уже не кровоточили, но явно саднили: он поминутно к ним прикасался и морщился. Тимур сидел в кресле, запустив пальцы в волосы, словно стремясь унять боль. Иловенский, склонив голову, внимательно слушал, что тихо говорил ему охранник.

— Ну, объясняй давай, что на тебя нашло? — велел Каримов сыну.

— Послушай… — начал было Иловенский.

— Павел, ты бы не встревал, — перебил Ильдар. — Мы сами как-нибудь разберемся, по-семейному. Ты же пока не имеешь отношения к нашей семье, или я что-то упустил?

— По-семейному? — невесело усмехнулся Иловенский. — И кто же из вашей семьи в тебя стрелял?

— Стрелял?

— У тебя на груди была точка красная от лазерного прицела, — глухо проговорил из своего угла Тимур. — Мне объяснять было некогда. Ты прости…

Ильдар опешил:

— Я не слышал выстрела.

— Выстрелом разбило стекло. Мои ребята пулю нашли, вернее, место, куда она вошла, — объяснил Иловенский. — Ты скажи: милицию-то вызывать?

— А смысл? — пожал плечами Ильдар. — Стреляли явно из сквера, там давным-давно никого нет.

— Может, следы какие есть?

— Да какие следы… Надо с ребятами Коли Сычева переговорить.

— Они уехали, — сообщил Павел.

— Как — уехали? Но я же должен был с ними… Уехали?

— Да. Минут за пять до этого выстрела. Ильдар, может, все-таки милицию вызовем? Я пока запретил своим ребятам что-либо предпринимать, чтобы паники не было, только сквер велел осмотреть. Но это ведь не первый криминальный случай в твоей компании, так?

Ильдар на этот вопрос не ответил.

— Надо Машу домой отправить, — сказал он. — И ты, Тима, поезжай. Павел, ты их отвезешь?

— Маша уже уехала. Тимура я заберу. Кстати, ты присылал сегодня за Машей водителя, он сказал…

— Я не посылал за ней никого, — удивился Ильдар.

— Как — не посылал?

— Никак. Мне Тимур утром еще сказал, что ты заявился и что сюда вы вместе придете. Я же знал, что ты не пешком.

Павел сдвинул брови.

— Она сказала, что этот человек хотел ее убить.

— Убить?!

— Да. Ей так показалось. Она даже нож видела или пистолет. Хорошо, я вовремя приехал. Только мои ребята его обыскали, ничего подозрительного не нашли, никакого оружия. И вообще, он объяснился, мы поверили, он даже номер телефона твоего назвал.

— Папа, я же говорю тебе, что не Есакян убил твоего заместителя! — выкрикнул Тимур. — Как ты не понимаешь? Вот они и к маме убийцу послали, и к тебе!

— Я знаю, что не Есакян убил Стаса, — отрезал Ильдар.

— Да что у вас тут происходит? — не выдержал Павел. — Ты можешь объяснить?

— Не могу. Тебя это действительно не касается. Слушай, ты забирай Машку, куда вы там с ней собрались…

— В Швейцарию.

— Вот-вот, хоть в Новую Зеландию, только подальше и подольше. И ни слова ей о том, что здесь произошло. Слышишь, Тима, ни слова!

Тимур кивнул.

Они ехали домой в джипе охраны, и Иловенский думал, стоит ли присылать сюда Витьку? Что-то неладное здесь творится. К несчастью, он уже позвонил в Москву, и Витька, на удивление, был так безумно рад предстоящей поездке, что отменить ее будет непросто. Да и матери он уже распорядился заказать путевку в санаторий, она тоже очень обрадовалась. С другой стороны, на детей Маши никто не покушался. Он поймал себя на мысли, что, будь Витька его родным сыном, он даже бы не сомневался, не пустил бы его сюда. Ему стало стыдно от этих мыслей.

Глава 33

У нее родился ребенок. Маленький-маленький, едва ли больше ладони. Нет, больше, конечно больше. Но все равно такой крохотный! Тепленький, мягонький. Он смешно таращил глазки и складывал бантиком губки. Весь такой гладкий и пухленький, прижимался всем тельцем к Вериной груди, крутил головой и тыкался носом и дышал в шею.

От этого дыхания и сопения Вера была счастлива. Ей ничего не нужно было больше, только вот этот малюсенький человечек, обхвативший ее, сколько мог, ручонками, словно защищая от неласкового мира. Малыш будто бы забирал у Веры все ее горе, всю ее боль. И ему, ему становилось больно. Сначала он куксился и беспокойно сучил ножками и сжимал кулачки, царапая Верину грудь острыми ноготками. Потом стал хныкать, плакать и, наконец, закричал, закричал надсадно, истошно, так, что Вере захотелось зажмуриться и закрыть руками уши.

Она вздрогнула и проснулась. Толстая старухина кошка передними лапами топталась на ее груди с таким выражением на усатой морде, будто делала Вере массаж. Неужели она приняла кошку за ребенка? Но ведь она же слышала детский плач! Более того, этот плач не прекратился, ребенок по-прежнему плакал, но не на руках у Веры, а где-то за стенкой или за печкой. Но истошного крика уже не было, малыш скорее капризничал, ему тихонько вторил женский голос.

— Ты-то чего ревешь, мамочка? — услышала Вера. — Видишь, успокоился мальчонка.

Ребенок, действительно, совсем перестал плакать.

— Да он же опять заорет, — пропищала, наверное, та, которую назвали мамочкой. — У него же болит!

— Ничего у него уже не болит. Грыжу я ему заговорила и тебе заговор дам. Гляди, вот так эту мазь будешь втирать и заговор читать. Только медленно читай да спокойно. И руками води: вот так, вот так. Потом эту вот травку заваришь кипяточком, полстакана травы на литр воды, в ванночку детскую добавишь, да и мой ребенка, только гляди, чтоб вода была не горячая, градусов двадцать восемь, не больше! А то трава не подействует.

— Так он же простудится! — пискнула мамочка.

— Ты ночь-то спать спокойно хочешь или опять его ор слушать будешь?

— Спать хочу.

— Вот и делай, как я говорю. Одевать ребенка будешь, снова заговор читай. Пеленкой не путай. На живот его спать клади. Поняла, что ли?

— Поняла, бабушка.

— Все. Одевай его и поди с богом.

— Спасибо вам, спасибо большое! Сколько я вам заплатить должна?

— Ничего ты мне не должна. Если хочешь чего дать, положи вон на комод.

Вскоре дверь, наверное входная, стукнула, и половицы неровно заскрипели: прихрамывая, старуха хозяйка шла в горницу, где лежала Вера. Та тут же притворилась спящей и задышала ровно. Кошка недоверчиво понюхала Верин нос и стала устраиваться на ее груди клубочком.

Старуха подошла к самой постели, постояла, хмыкнула. Половицы снова заскрипели — пошла. В дверь постучали.

— И кто тама? — противным высоким голосом закричала старуха. Странно, а ведь только что совершенно нормально разговаривала с мамочкой больного ребенка.

Вера услышала, как открылась входная дверь.

— Здравствуйте, — произнес мужской голос.

— И ты будь здоров, коль хошь, — ответила хозяйка. — Надо чего?

— Да мне бы бабу Ягу повидать, — неуверенно, будто сомневаясь, сказал пришедший.

Вера Травникова от удивления распахнула глаза и подскочила на постели. Перепуганная кошка свалилась на пол и поскакала под лавку.

В деревне за лесом живет баба Яга, которая опоила ее черт-те чем и держит у себя, собираясь зажарить в беленой печке и сожрать?!

— Ну, я Яга, — между тем подтвердила старуха. — Чего те надо-то?

— Да мне бы вот… Да я вот… Травки бы надо, я б купил.

Травки? Неужели бабка торгует наркотиками? Господи, ерунда какая!

— По что тебе травки? Для любви, али, может, наоборот?

— Что — наоборот? — удивился гость.

— Мало ли, может, зазнобу извести хочешь, так это тебе дороже встанет.

— Нет-нет! — перепугался мужчина. — Мне для дела. Мне бы конкурента уговорить. Люди сказали, есть такая травка.

— Есть-то есть, да не про твою честь. Тебе ж не по силам такое дело.

— Почему — не по силам?

— Так слаб ты, — безапелляционно заявила старуха. — Дело делать собрался, а у самого поджилки трясутся. А коль подохнет твой противник, что делать будешь?

— Как подохнет? Почему же подохнет? Мне бы только один раз, чтоб он сказал, что надо, сказал, а не помнил. А там — пусть живет.

— Ну, Бог тебе судья, грех-то на тебе будет.

— Да какой же грех, бабушка? Я ж ничего плохого…

— Неужто? Ты поди денег хошь ему дать так, чтоб он не проведал? Так ли?

— Нет, не так.

— Ага, не так. Так ты, значится, вор.

— Почему вор?

— А кто ж? Ты своего противника опоишь, деньги, али чего у него там есть, отберешь. И кто ты будешь? Вор. Слыхал, сказано — не укради? Да и я тебе не банк, гарантий не дам: пересыплешь травки, помрет твой противник. И будешь ты тогда убийца. А сказано — не убий.

Воцарилась тишина, только половицы чуть поскрипывали, будто кто-то переминался с ноги на ногу. Вера понимала: это не кошка под лавкой топчется.

— Что стоишь, как пень? — насмешливо спросила старуха. — Коли нужна травка, дам. Деньги плати да и проваливай. Нужна?

— Нет, спасибо, — тихо ответил гость. — Я уж как-нибудь сам, по-другому, без греха…

— Вот и хорошо! Вот и правильно. Нечестное дело тебе ни счастья, ни успеха не принесет. Лучше я тебе другую травку дам. Будешь сам пить.

Загремели какие-то банки.

— Ой, нет, я не буду! — еще больше перепугался мужчина.

— Не бойся. Не наврежу. Эта трава тебе силы даст и ум. И будет тебе удача, коль сам захочешь.

— Правда?

— Правда. Не обману. Ты мужик слабый, но не злой. Помогу уж тебе. На вот! Да бумажку держи, тут все прописано, как заваривать, как пить.

— Спасибо вам, бабушка! Не знаю, как вас и благодарить…

— Неужто не знаешь? Спасибо-то твое, оно не булькает. Давай сто долларов да и поди с богом.

Вера чуть не прыснула со смеху, вовремя закусив край одеяла, с такой практичной рассудительностью назвала баба Яга цену.

Очевидно, гость поспешил рассчитаться. Потому что старуха сказала:

— Благодарствую. Выпьешь травку — еще прибегай.

Отпустив этого Иванушку-дурачка, старуха вернулась в комнату. Чуть приоткрыв глаза, Вера видела, как она уселась за стол, нацепила на нос очки и стала что-то сосредоточенно записывать. Ни дать ни взять — врач после приема очередного пациента пишет назначения в карту. Она закрыла тетрадь, сняла очки и вдруг сказала:

— Вставай, Вера, что глазом косишь? Эй, слышишь? Вставай да сходи за водичкой, чайку поставим, пока еще кого-нибудь не принесло.

Вера Травникова поднялась и села на постели.

— Доброе утро.

— Да уж не утро, я уж пообедала. И тебе поесть не мешает. Как себя чувствуешь?

— Спасибо, вроде неплохо. А… А что со мной случилось?

— Не помнишь? — усмехнулась старуха. — Ну и хорошо. Скоро совсем про свои болезни забудешь.

— Не забуду, — вздохнула, одеваясь, Вера. — Вот уже упала и память потеряла. У меня ведь…

— Знаю-знаю! — не дала ей договорить хозяйка. — А ты забудь. Оделась? Вон за печкой ведерко голубое возьми и сходи за водой. Да погоди, куда пошла? Послушай: выйдешь из калитки на улицу и иди по ней направо до конца деревни. Вот из крайнего колодца воды и набери. Другие не тронь. Поняла?

— Поняла, бабушка.

— Не зови ты меня бабушкой!

— А как?

— Как все. Баба Яга!

Вера подумала, кивнула и пошла по воду с большим эмалированным ведром.

Глава 34

Маленький дворик и огород были такими чистыми и ухоженными, будто здесь, не покладая рук, трудилось семейство в полдюжины человек. Вера из любопытства даже обошла дом и увидела позади большой, засаженный всякой всячиной участок.

На безукоризненных грядках стройными рядами, как солдаты на параде в ярко-зеленых мундирчиках, выстроились всевозможные растеньица. Поодаль красовались аккуратно подстриженные кустики. Некоторые из них еще цвели, на других зрели какие-то ягоды. Дорожки между грядками были усыпаны мелким гравием. Он тихо шуршал под ногами, пока Вера возвращалась к калитке. Даже эта калитка и весь заборчик были ухоженными и свежевыкрашенными.

Она оглянулась на дом. Изба была, конечно, старая, чуть покосившаяся, но недавно подновленная, с резными наличниками и крышей, это особенно поразило Веру, крышей, крытой дорогой импортной черепицей.

Ничего себе, избушка на курьих ножках, подумала Травникова, выходя на улицу. У нее под ногами в калитку шмыгнула рыжая кошка, выскочила вперед и выжидательно обернулась: решила проводить.

Не успела Вера пройти и пару десятков метров, как что-то неприятно поразило ее и насторожило: улица была пуста. Совершенно. Вера оглянулась. Никого не было видно ни впереди, ни сзади. Неужели все на работе? А старики, а дети? Ни одна собака не кинулась лаять на рыжую кошку, ни одна курица не копошилась в придорожной пыли. Деревня словно вымерла. Вера шла и испуганно озиралась по сторонам. Щербатые заборы, местами повалившиеся в огороды, из последних сил уцепившиеся за них на одной петле калитки и ворота… Избы с обрушившимися внутрь крышами, будто в болото проваливались, врастали в землю. Сухой, еще прошлогодний бурьян, не сломленный зимними ветрами и не окончательно заглушенный свежей травой, торчал чуть не до середины окон. А окна были большей частью заколочены крест-накрест гнилыми досками, отодранными, видимо, от ближайших заборов. Те, что не заколочены, тоже не гляделись жилыми, щерились пыльными осколками выбитых стекол.

Где-то за спиной у Веры что-то гудело, кажется, ветер выл в пустой улице.

Деревня, действительно, была мертва. Она лежала, забытая, заброшенная, отгороженная от живого мира темным высоким лесом, никому не нужная и, кажется, никому, кроме вездесущего ветра, не известная.

Но ведь живет же здесь старуха! И странные гости ходят к ней. Нет, поняла Вера, деревня не забытая, а затаенная, спрятавшаяся здесь от чужих глаз. Она живет своей тайной жизнью. И пусть здесь всего одна жительница. Хотя вот уже и не одна. Она, Вера, ведь тоже теперь здесь. Ей было уже не так страшно, уже не казалось, что кто-то выскочит на нее из-за замшелых домов или из черных провалов окон.

Вера добралась до колодца. Он был самый обычный, домиком, с обколовшейся резьбой на крыше и надтреснутым деревянным барабаном. Цепь была новая, блестящая, а прямо на дверце, прикрывавшей устье, сияло оцинкованное ведро.

Вера отодвинула ведро и откинула крышку. Из колодца повеяло ледяным холодом. Она с наслаждением наклонилась, вдыхая холодный запах колодезной воды, и заглянула вниз. Вода, потревоженная солнечным лучом, будто недовольно щурилась светлыми бликами. Казалось, что там, внизу, отражается что-то необычное, потаенное, загадочное. Не звезды, нет, что-то еще более удивительное и недосягаемое.

Жалко было опускать ведро в эту воду, и Вера, боясь тронуть темную гладь, стала потихоньку отпускать цепь до тех пор, пока дно ведра не коснулось поверхности, коснулось и поплыло, не зачерпнув и капли. По воде снова побежали блики, наваждение развеялось, Вера улыбнулась своей неумелости, вытащила цепь и с размаху бросила ведро вниз.

Когда она вытащила ведро с кристально чистой водой, в нем плавали крохотные льдинки, тонкие и прозрачные, как хрусталики. Она опустила в ледяную воду ладони пригоршней и, зачерпнув из ведра, стала с наслаждением большими глотками пить. Вмиг у нее занемели губы и заломило все зубы. Дыханье перехватило, и она, плеснув себе в лицо остатки воды из пригоршни, прерывисто вдохнула, и воздух показался ей таким же ледяным, как вода.

Большое эмалированное ведро вовсе не казалось ей тяжелым, когда она шла обратно. И пустая деревня не пугала. И ветер нигде не выл. Да и какой тут ветер, тишь стояла необыкновенная, предвечерняя. Солнце уже скрылось наполовину за лесом, и огромные деревья стали еще чернее и торжественней.

У старухиной избушки стояла машина: огромный джип-внедорожник с темными стеклами. Кошка, которая всю дорогу бежала перед Верой, вдруг прижала уши, затрясла хвостом и прыгнула в кусты под забор. Вера замедлила шаг и наконец остановилась. Это не ветер выл, это шумел двигатель машины, на которой приехал к старухе новый гость. Травникова совершенно не хотела сталкиваться с незнакомцем. Ей было немного стыдно, что она находится здесь, хотя и не понятно, чего тут можно было стыдиться.

Дверь отворилась, и на крыльцо вышел мужчина. Вера едва не закричала в голос, мотнулась в сторону, оступилась, ведро расплескалось, и перепуганная женщина с маху обвалилась прямо за забор на землю, в холодную лужу колодезной воды.

Валерий Беловский, озадаченно сдвинув брови, пытался прикурить, стоя на крыльце. Сигарета почему-то не раскуривалась, а потом и зажигалка перестала работать. Он чертыхнулся и отшвырнул ее в сторону. Вера тихонько охнула и зажала руками рот: зажигалка попала ей прямо в лоб. Сквозь щель в досках забора она видела, как Беловский сел за руль и уехал, а она все гадала, почему она все сидит тут в луже за забором и почему не бросилась к нему, не вцепилась ему в волосы или не повисла на шее. Он ведь искал ее. И как он, интересно, сюда добрался, как узнал?

Она наконец собралась с силами и вылезла из своего укрытия. Одежда была грязной и частью мокрой. В ведре еще оставалось чуть меньше половины воды. Кое-как отряхнувшись, Вера решила пока не идти обратно к колодцу, может, хватит и этого.

— Что так мало принесла? — проворчала бабка, но потом вдруг спросила мягко: — Или все еще плохо тебе?

— Нет, — смутилась Вера, — я споткнулась по дороге. Вы перелейте в самовар, а я сейчас еще схожу. Давайте, я сама перелью.

Она схватилась за ручку ведра, но старуха отстранила ее.

— Не ходи пока, нам хватит. Ты воды-то живой напилась?

— Живой? — удивилась Вера.

— Ну да. Той, что только из колодца?

— А там разве живая вода, как в сказке?

Старуха подняла ведро и стала лить воду в медный самовар. Вере показалось, что вода не журчит и не звенит о медные стенки, а смеется над нею.

Хозяйка ничего не ответила про живую воду, а велела Вере умыться и переодеться.

— У меня ничего нет из одежды, все дома.

— Не беда, я тебе что-нибудь свое дам.

Вера содрогнулась от ужаса, услышав это. И только тогда, когда старуха достала из скрипучего шкафа вполне приличные джинсы и футболку, Травникова заметила, что и сама бабка одета весьма прилично: в длинное трикотажное платье, делавшее ее фигуру еще уродливей, и шелковую цветастую косынку.

Глава 35

Когда они уселись пить чай, и кошка нахально привалилась спиной к Вериному бедру, за окном уже смеркалось. Старуха зажгла свет, и гостья посмотрела на люстру с таким удивлением, будто отродясь не видела электричества.

— У меня тут есть и свет, и даже телефон, — усмехнулась ее удивлению бабка. — Добрые люди помогают. Да ты пей чай, не бойся. Что ты нюхаешь его? Ты пробуй.

Вера сделала осторожный глоток.

— Ну как?

— Вкусно. До смерти вкусно, бабушка.

— То-то же! Только не зови ты меня бабушкой, я же говорила.

— Но ведь не бабой же Ягой, — замялась Травникова.

— Так зови Ядвигой. Да пей же ты, остынет.

Чай был невероятно вкусный, бог весть, какие травы в нем были намешаны. Старуха все подливала в чашку, а Вера все пила. Ядвига? Что-то такое помнилось. Но что?

— А как, простите, ваше отчество? — спросила она.

— Вера, ну в самом-то деле! Отстань ты с этими церемониями, — сердито проскрипела старуха. — Мне сорок восемь лет. Я тебя старше лет на десять, так ведь?

Травникова поперхнулась чаем и вытаращила глаза. Сорок восемь лет? Сорок восемь?! Девяносто восемь — это запросто. Восемьдесят восемь — это да. Но сорок восемь? Не может быть!

Старуха грустно улыбалась.

— Вот представь себе. Ты не веришь, а это так.

— Подождите! Но ведь тогда… Вы ведь Ядвига Травникова, вы же дяди Степы Травникова дочка, да? Дяди Степы Травникова?

— Да, — кивнула «баба Яга». — А тебе я троюродная сестра. Помнишь, как мы с тобой на танцы в деревенский клуб ходили?

Вообще-то они не ходили вместе на танцы, это шестнадцатилетняя Ядвига брала с собой малявку-Верочку в клуб, но Вера хорошо помнила свою дальнюю родственницу, приезжавшую, как и она, в деревню к бабушке каждое лето. Их бабушки были родными сестрами и жили в соседних домах. И потом, когда обе они стали взрослыми, красавица Ядвига приезжала в деревню, сначала одна, потом с мужем.

— Помню. Я все помню. Но, господи, что же с вами… Что же с тобой случилось?

Ядвига налила в чашки еще чаю.

— Заболела я. Хотя, нет. Теперь уже не это главное, да и не с этого все началось. Вот я только теперь понимаю, что людям надо быть очень осторожными в своих мечтах и желаниях, потому что многие из них так или иначе исполняются. Да только мало кто оказывается готов к их исполнению.

Ты помнишь, я ведь в юности была очень красива. И мне всегда казалось, что эта красота мешает мне жить. Да-да, я не шучу! Даже отец всегда говорил, что с такой внешностью мне незачем учиться и работать, что я с таким-то личиком легко заполучу хорошего мужа, да и буду жить припеваючи. А мама непременно хотела видеть меня актрисой. Запихивала меня бесконечно то в балет, то в эти идиотские драмкружки и всем подругам говорила, что у нее Ядочка — великий талант, будет учиться в Москве и сниматься в кино.

Я, действительно, после школы поехала в Москву, но только поступать стала не в театральный, а в медицинский институт. Баллов на лечебный факультет мне не хватило, и я пошла на фармакологию. Мама, помню, чуть не умерла от злости. Зато я была довольна выше головы.

Курсе, кажется, на третьем мы с подругами в общежитии встречали Новый год. У меня тогда уже и жених имелся, да и вообще от кавалеров отбоя не было настолько, что и учиться-то было некогда. Так вот, стали мы под бой курантов желания загадывать, а я возьми да и ляпни: все бы отдала, лишь бы окончить институт с красным дипломом и стать не провизором в аптеке, а настоящим ученым, лекарство открыть такое, чтоб весь мир обо мне узнал. Не про себя желание загадала, вслух выпалила. А подруга моя и говорит: так уж и все? И красоту бы свою отдала? Я рукой махнула, что красота? Она пройдет, как не бывало, а карьера и слава — это на всю жизнь, до конца дней.

Ядвига помолчала, глядя в полупустую чашку.

— Я окончила институт с красным дипломом. И кандидатскую написала даже не в последний год ординатуры. А потом и докторскую стала готовить. И работать устроилась не куда-нибудь, а в крупнейший научный центр фармакологии и лекарственных средств. Замуж, правда, за того жениха не вышла, некогда было, училась. Зато вышла потом. За замечательного человека, простого врача со «Скорой помощи», но такого!.. Эх!

Короче, написала я и докторскую. Работала как лошадь, дневала и ночевала на работе, но написала. У меня тема была по гербологии. Я вообще занималась исключительно лекарственными растениями. Когда я защитилась, красиво так, с блеском, без единого черного шара, мне дали лабораторию и интереснейшую тематику. И я так в эту работу снова окунулась, такие удивительные результаты получила!

Представляешь, мы добились стремительной деградации раковых клеток при помощи уникально сбалансированного состава, созданного из экстрактов сотни разных растений. При воздействии на опухоль запускается механизм самоуничтожения патологических клеток, от них остается лишь пустая оболочка. Конечно, остатки опухоли иногда приходится удалять, если организм сам не справляется, но излечение стопроцентное! Мы уже успели опробовать этот препарат на группах пациентов — результаты были феноменальные!

— Невероятно! А дальше? — воскликнула Вера.

— Дальше? А вот дальше ничего не было.

— Почему?!

— Потому что в один прекрасный день все сотрудники нашего научного центра оказались за воротами. Нас просто вышвырнули на улицу!

— Подожди, почему? Ваш центр закрыли?

— То-то и оно, что нет. Нас сожрали. Ты слышала что-нибудь о черных рейдерах?

— Слышала, конечно, — кивнула Вера, — но, я так понимаю, ваш центр был государственным учреждением, а захваты происходят только в отношении частных компаний.

— Как бы не так, — усмехнулась Ядвига. — У нашего центра был огромный комплекс зданий прямо в центре Москвы на Зубовском бульваре, лакомый кусок, да только не на всякий зубок: федеральная собственность. Мы считали, что мы в полной безопасности. Вернее, мы ничего не считали, нам и в голову не приходило, что кто-то нас посмеет тронуть.

Наше основное здание было старое, требовало большого ремонта. Директор не один год просил на реконструкцию денег. Дело уже дошло до угрозы обрушения, а средств все не было. И вдруг нам предлагают неплохой инвестиционный проект: некий концерн делает нам ремонт, а мы потом ему — большую научно-исследовательскую работу. Они честно сделали реконструкцию, и центр оказался должен почти сорок миллионов рублей. И тут у них отпала нужда в научных исследованиях. Они потребовали денег и подали в суд. И однажды утром сотрудники не смогли войти в центр. На дверях висела новая вывеска, теперь в здании располагалось акционерное общество, сидели охранники с автоматами…

— Но это же невозможно! Надо же было вызвать милицию, ОМОН!..

— Да какой там ОМОН, — махнула рукой Ядвига. — Все было абсолютно законно: решение суда, регистрация во всех инстанциях. Нам даже личные вещи не дали забрать. Даже директора нашего, академика, не пустили в здание. Материалы, препараты, документы — все осталось там. Некоторых сотрудников потом взяли назад, меня новое руководство на работу не пригласило.

Начались бесконечные суды, директор обращался в правительство, в международные организации, на телевидение… И — ничего. Насколько я знаю, до сих пор ничего.

Я этого стресса не выдержала, начала хворать. И вроде бы ничего особенного, но беда не приходит одна: я простудилась, начался гайморит, врачи назначили прогревание, ФИЗО. Как раз накануне суда, где я была заявлена свидетелем, сбегала на сеанс, а медсестричка молоденькая, аппаратуру настроила неправильно. Лучи пересеклись в области вилочковой железы. Но это стало понятно потом… Потом, когда я уже лежала в больнице, когда меня из комы вывели.

Вот в тот момент и наступила для меня окончательная расплата. Я заболела редкой болезнью, прогерией, мой организм из-за ожога вилочковой железы стал стремительно стареть. Ураганно. Всего лишь за два года я превратилась из цветущей и сильной женщины в дряхлую и немощную старуху. Впрочем, вот, ты все видишь сама. Я так и умерла бы, если бы не мой муж. Умерла бы в сорок лет просто от старости. Но он уговорил своего старого преподавателя, академика Цацаниди, директора крупной клиники при Институте нейрохирургии мозга, взять меня на лечение в экспериментальную группу больных. Я пролежала там почти полгода. Перенесла несколько операций, тяжелый восстановительный период. Старение удалось остановить, но только остановить, а не повернуть вспять.

Я вернулась домой, готовилась к новым операциям, на этот раз пластическим. Хотела хоть чуть-чуть выглядеть моложе и не пугать своей внешностью знакомых. Я хотела еще помочь своему директору в судах, мы надеялись все-таки отстоять наш научный центр. Муж мой, правда, был против того, чтобы я работала, а уж тем более участвовала в этих судах.

— Ты все-таки участвовала? — спросила Вера. — Вы выиграли?

— Я не участвовала. И центр не удалось вернуть. Мое присутствие на суде ничего бы не изменило, теперь-то я это понимаю. Тот концерн, который нас захватил, — это не просто отчаянные рейдеры, дерущиеся за кусок пирога, от которого не успели откусить при первой приватизации. Это стоголовая гидра, пожирающая крупные и успешные фирмы и учреждения совершенно определенного профиля. Это рейдеры медицины, фармакологии и медицинского приборостроения. Их интересуют не столько деньги и имущество, сколько разработки, уникальное оборудование и налаженный технологический процесс. У них везде крыша и везде поддержка. Под них создаются законы и программы на самом высоком уровне. И, я уверена, у этого концерна четкие и далеко идущие планы.

— Да, теперь я понимаю, почему ты отказалась участвовать в суде: что бы ты ни сказала, им было бы как слону дробина.

Ядвига покачала головой.

— Не в этом было дело. Сережку, мужа моего, убили.

— Они?!

— Нет, ну что ты. Нет, конечно. Все так глупо, так… — она тяжело вздохнула и утерла сморщенной ладошкой слезы, заблестевшие в морщинах темных век. — Он шел со смены под Новый год. Мы еще радовались, что дежурство не выпало на ночь, а закончилось в восемь вечера. Его убили какие-то отморозки, ограбили и бросили между железными гаражами. Он там пролежал… Его нашли только второго января. Не милиция даже. Друзья нашли. Они ведь искали. А в милиции говорили: сбежал мужик от такой-то старухи.

Она заплакала, вытирая слезы и крючковатый нос концом передника, а Вера не знала, как ее утешить. Но Ядвига собралась с силами и успокоилась сама, глотнула остывшего чаю из своей чашки.

— Вот когда я похоронила Сережку, я так же, как ты, поехала умирать. То ли на родину меня потянуло, то ли видеть никого не хотела, но точно знала, куда должна ехать: в Травкино. Моей-то бабушки дом давно сгорел, но я решила, что уж какой-нибудь брошенный точно найду. Но в Травкино ничего подходящего не оказалось. В селе мне и посоветовали сходить сюда, в Тишино.

— Так это Тишино? — удивилась Вера. Она помнила эту деревню большой и людной. Хотя это было давным-давно, еще в детстве.

— Тишино, — подтвердила Ядвига.

— Но ведь оно рядом совсем! А мы шли сюда так долго.

— Так потому тут никто и не живет: дорога-то от Травкина совсем в трясину ушла, там теперь непролазное болото, только через лес и можно добраться.

— Я видела, сюда на машине человек приезжал, — не унималась Вера.

— Приезжал. Только это издалека, с того конца, со стороны Москвы едут, через Покровское. Да и там не во всякую погоду проедешь. Ко мне чаще пешком идут. Мальчишки травкинские через лес провожают.

— А… зачем к тебе идут?

Ядвига усмехнулась:

— Так я ж баба Яга! Затем и идут.

— Посмотреть?

— Вот еще! — рассердилась она. — Чего на меня смотреть? За травами идут. За лечением, за лекарством.

— Так ты травница?

— И травница тоже. Это, между прочим, у нас в роду. Знаешь, почему село наше называется Травкино, а род у нас — Травниковы?

— Нет.

— Нет? Неужели тебя бабушка твоя никогда травяным чаем не поила?

— Поила! — воскликнула Вера, и вспомнила бабушкины чаи, отвары и настои. Но ей и в голову не могло прийти…

— Все наши прабабки и прадеды тут жили и травы собирали. И такие, я тебе скажу, секреты знали, каких я, профессор и доктор наук, со всеми своими академическими образованиями никогда не постигну. Только то, что от бабушки с детства помню, но это так, мелочи. Эх, знала бы, как жизнь обернется, днями и ночами бы за ней записывала.

Вера тоже помнила, как ее бабушка, родная сестра Ядвигиной, все время ходила в лес, собирала, потом сушила, терла, варила какие-то цветы, корешки и травки. Даже тогда, когда Верины родители перевезли ее в город, бабушка все равно часто ездила в Травкино. Даже если плохо себя чувствовала, все равно рвалась туда, чтобы успеть «в пору», и переубедить ее было просто невозможно. И тогда с нею ездил папа, а потом — Вера.

— Тут и сейчас многие, как они говорят, «пользуют». Тетка Шура вот, Афутина, соседка ваша… А в этот дом меня вообще сам Бог привел. Мне его тетка Шура и показала, он, говорит, покрепче, другие гнилые совсем.

Только я тут обосновалась, тащится какая-то тетка с ребенком и начинает у меня на крыльце рыдать, что у нее «дите помирает, спасу нет», ну и так далее в том же духе. Я ее гоню, говорю, что вы ко мне-то пришли? Идите к врачу, в больницу. А она не уходит ни в какую. Вы, говорит, всем помогаете, всех лечите, а нас гоните. Плюнула я, ребенка осмотрела. Ничего особенного, аллергический дерматит. Сказала, что попить, в каких травах купать, и восвояси отправила.

На следующий же день еще двое приперлись. Сначала мужик, потом бабка. У мужика половая слабость, я ему тоже кое-что посоветовала. А бабка-то мне глаза и открыла: оказывается, здесь всегда травница жила, древняя старуха, всех лечила. К ней и из села посылали, когда сами помочь не могли. Травница эта год назад пропала, ушла в лес за травами, да и не вернулась. Сельские думали, в болоте сгинула или волки сожрали. Так вот, я, оказывается, очень на нее похожа. Представляешь, как я «обрадовалась»? В свои сорок с небольшим лет я так похожа на древнюю старуху, деревенскую ведьму, что меня за нее и приняли. Я ведь никому, кроме Афутиной, не сказала, кто я такая. Мне теперь кажется, что не случайно она меня в этот дом привела, знала, что тут мне спокойно помереть не дадут. Люди идут просто косяком, редкий день выдастся, чтобы никто не явился.

Я сначала в кладовке разобралась, старые запасы той травницы нашла. А потом и сама занялась тем же ремеслом. Травы стала собирать, в огороде насажала, кой-кому из своих знакомых записочки в город с «клиентами» послала, а они мне — семена нужные. Один бизнесмен оборудование привез, ты еще не видела, какую я лабораторию в сарайчике развернула. А за домом — теплица.

— Как же у тебя сил на все хватает? — изумилась Вера, с сомнением глядя на Ядвигу.

— На больных-то?

— Да нет, на дом, на огород, на теплицу…

— Так ведь мне все люди делают. Не у всех ведь есть деньги, чтобы мне заплатить. Вот каждый и делает, что может. Только с тех, кто не за лекарством приезжает, я по жесткому тарифу беру.

— Не за лекарством? А за чем?

— Не важно, потом расскажу, — отмахнулась Ядвига. — Я даже псевдоним себе взяла подходящий — баба Яга. Похожа ведь, правда?

— Что ты!..

— Похожа-похожа! Сама знаю. И в жалости твоей не нуждаюсь. Я вообще успокоилась, живу в свое удовольствие, занимаюсь любимым делом. Даже то, над чем в центре последнее время работала, и то не забросила.

— Так уж и не забросила? — улыбнулась Вера. — Разве мощности твоего сарайчика сравнимы с лабораторией научного центра?

Ядвига скривилась.

— Ты, Вера, сегодня, когда воду несла да в кусты ввалилась, каким глазом за мужиком приезжим в дырку глядела?

— Откуда ты…

— В окно видела. Так каким глазом?

Вера задумалась и даже прикрыла глаз. Один. Потом другой.

— Каким? Правым.

— Ты же слепая на правый глаз!

Вера быстро закрыла левый глаз ладонью. Правый, недавно еще совершенно не зрячий глаз довольно хорошо видел. Весьма сносно. Им-то она и смотрела в дырку в заборе.

— Как же… Это, я же…

— Я же! — передразнила Ядвига. — А ты думаешь, ты у меня просто так здесь отсыпалась?

— А чем ты меня тогда, в самом начале напоила, что я совсем отключилась?

— Чем? Экстрактом корня валерьяны, вытяжкой из цветов дрока и чуть-чуть сока болотника.

— Но зачем?

— Повезло тебе, Вера, вовремя тебя Светка напоила. Ты ей все и рассказала. Даже препарат назвала, которым тебя опоили, только Светка название забыла. А мне и без того ясно, по симптомам, которые ты ей описала: тригербин это был, верно?

— Верно, — удивленно пробормотала Вера.

— Вот, оказывается, куда занесло наркогруппу из нашего центра. Тригербином сначала я занималась, потом, когда стало ясно, что вреда от него гораздо больше, чем пользы, проект закрыли. А в ваших лабораториях, видать, довели его до ума. Сильная вещь! Страшная и перспективная. Дешевая в изготовлении, по степени привыкания — более надежная, чем героин. Избавиться от зависимости практически невозможно.

— Я уже почти избавилась, — возразила Вера. — Даже спать уже могу без лекарства. И сны не такие страшные.

— Это все, Вера, временно. И только из-за того, что ты наполовину ослепла. Клеткам мозга, которые управляли раньше твоим зрением, пришлось переключиться на сверхзадачу: купировать деятельность коры головного мозга, страдающей сейчас без тригербина. Если ты в ближайшее время не примешь препарат, поражения будут еще страшнее, мозг отвлечет от основных задач новые участки.

— У меня остановится сердце или откажут легкие… — прошептала Вера.

Ядвига пожала плечами.

— Вот потому я и напоила тебя своим собственным чаем. Ты бы иначе не поверила мне и не осталась лечиться. Нужно было показать тебе какой-нибудь фокус.

Веру поразило, что Ядвига называет фокусом ее прозрение. Для нее самой это было настоящим чудом.

— А вот теперь я почти уверена, что ты останешься у меня, — продолжала Ядвига, — и дашь мне довести лечение до конца. Останешься?

— Да, — согласилась Вера, — только если ты не будешь кормить меня сушеными мухоморами.

— Чем надо, тем и буду кормить, — отрезала «баба Яга». — Не твоего ума дело. Кстати, а почему ты давешнего мужика так испугалась?

— Долго рассказывать…

— А если вкратце?

— Это мой шеф, — вздохнула Вера. — И у меня с ним роман. Был. А потом… Он мне наврал еще, что у него жена безнадежно больная…

— Действительно, жена у него тяжело больная, — неожиданно подтвердила Ядвига. — Он и приехал за лекарством для нее. И не в первый раз. Я с ним давно знакома, ко мне его один мой коллега из Москвы направил. Ездит он частенько, платит хорошо. А иногда дочку присылает. Она хоть и от первого брака, но для мачехи иногда лекарство забирает.

— У него дочка есть?

— Есть. Ты роман крутишь, а про человека ничего не знаешь! Длинная такая девица, совсем на него не похожа. Худая, как жердь, и рыжая-рыжая. Сейчас, вроде, такие в моде.

— Это его дочь?! — задыхаясь, проговорила Вера. — Дочь…

Она засмеялась и заплакала одновременно. От стыда за свою глупость, от облегчения, от счастья…

Ядвига, баба Яга, покрутила узловатым пальцем у виска и полезла в шкафчик за каким-то из своих многочисленных пузырьков.

Глава 36

Каримов чувствовал себя настоящей свиньей. Наверное, это случилось именно потому, что он слишком сильно боялся, как бы этого не сделать. Короче, он все-таки назвал Алену Машкой. Да еще в самый неподходящий момент. Не потому, что ему было плохо с молодой женой и он все время думал о Рокотовой, нет, он о ней совсем и не думал… Но черт-те же задери!

Алена, конечно же услышала, но виду не подала. Только стала чуть ласковее, чуть нежнее, еще старательнее, и именно по этому Каримов понял, что она обиделась.

У них все вчера вечером было «по-настоящему», она так хотела и именно так называла: по-настоящему. В дом он ее вносил на руках, ему почему-то хотелось назвать эту процедуру выносом тела, хотя тело он, конечно, вносил внутрь. Он был сильным, и Алена была для него, как говорится, не вес, но оказалась длинновата, и Ильдар пересчитал ее ногами все перила на лестнице, пока поднимался в спальню.

Как она и хотела, в спальне над кроватью повесили голубой балдахин, в постели валялись розовые лепестки, а по углам курились ароматические лампы. Еще какие-то свечи горели там и сям, Каримову стало душно, словно они давали невесть какой жар.

Она хотела, чтобы он ее раздел сразу и сам, и он раздел с горем пополам. Что-то жалобно затрещало в ее зеленом платье, и пальцам все не поддавались тонкие шнурки корсета. Что она там утягивала-то этим корсетом?

Он первый раз увидел ее совершенно без одежды, даже без купальника. Алена стояла вся молочно-бледная, почти голубая на фоне полога балдахина, очень тонкая, стыдливо прикрытая рыжими волосами. Она была очень красива: ровные ноги, узкие бедра, тоненькая талия, маленькие острые груди, глубокие впадины у ключиц и длинная шея… Все это теперь принадлежало ему одному.

Как она и хотела, он поцеловал ее долго-долго. И понял — он ее не хочет. Совершенно. Вообще. Он решительно не умел вести себя с девственницами и не желал этому учиться. Он запомнил и выполнил все, о чем она его просила. В этой, как ему казалось, надуманной романтической чепухе пропало то бешеное желание, которое он испытывал к Алене еще накануне. Хотя нет. Накануне он ничего к ней не испытывал. Он сначала хоронил Стасика Покровского, а потом запивал свое горе. Но ведь было же, было совсем недавно, он чувствовал себя почти больным рядом с Аленой, его бросало то в жар, то в холод. С самого первого дня их знакомства ему хотелось содрать с нее узкое платье или символическую юбочку, какие она любит, и, подхватив ее под узкие бедра… Тут ему в голову и пришла крамольная мысль: если бы в тот самый первый день ему удалось содрать платье и усадить ее, скажем, на подоконник в сортире того клуба, где они и познакомились, если бы он смог овладеть ею еще тогда, вряд ли бы он сейчас на ней женился.

Он очень боялся обидеть ее и причинить ей боль. И сделал и то и другое. Но, если без боли в первую брачную ночь обходиться как-то не принято, то уж называть Алену Машкой было совершенно лишним. Худо-бедно он справился, словно экзамен сдал, а утром — повторил. И все получилось уже более достойно. И даже никакой особой разницы между неопытной девственницей и самой обычной девчонкой он не почувствовал. Старательная, вот как он назвал бы свою новую жену в постели. Тоже будто заученный урок выполняет. Она старалась доставить ему удовольствие и продемонстрировать все, что знала от подружек и из телевизора, эти старания позабавили и немного покоробили Ильдара.

У них все прошло неплохо и было бы еще лучше, если бы Аленушка сейчас оделась, он чмокнул бы ее в щеку и усадил бы в такси, пообещав позвонить скоро, когда-нибудь. Но увы. Теперь ему с этим жить. И он сам это придумал. И теперь еще придется «по-настоящему» ехать в свадебное путешествие, а у него на работе проблемы, и Стаса нет, компанию оставить не на кого. И сегодня нужно быть в офисе обязательно, а Алена запланировала визит к новоиспеченной теще.

— Иля! Иля, эй!

— Не называй меня Илей.

— Как скажешь. Трубку возьми, тебе звонят.

Она не дала ему телефонную трубку в руки, а положила на стол так, чтобы ему пришлось встать и подойти. Он понял почему, когда услышал, что звонит Тимур.

Вот еще и сын настаивал на встрече, а с ним — этот Иловенский. Иловенский, который ночевал сегодня у Машки. И где, интересно бы узнать, он там спал в их крошечной квартирке? Вряд ли для него поставили раскладушку! С нею он спал, вот где! Ильдару хотелось удавить Павла, а не беседовать с ним, хотя Тимур был прав: увидеться и переговорить надо.

— Алена, ты собирайся, я отвезу тебя к твоей матери.

— Ты должен называть ее мамой! — она обвила руками его шею, халатик распахнулся.

— У меня была мама. Она у меня одна и другой не будет, — он отцепил жену от себя. — Я отвезу тебя, а сам подъеду попозже.

Алена тут же надулась.

— Я должен встретиться с сыном.

— Но Иля…

— Не называй меня Илей.

— Хорошо. У нас сегодня первый день нашей — нашей! — семейной жизни. А тебе надо встретиться с сыном?!

— Но тебе же надо ехать к матери в первый день нашей семейной жизни?

— Это нужно нам!

— Но мне нужно встретиться с Тимуром, потому что…

Он чуть было не сказал: потому что в кого-то из нас вчера стрелял снайпер. В меня или в сына. Или все-таки в Иловенского?

— Потому что он будет работать в компании в мое отсутствие, я должен дать ему указания.

— Он будет управлять компанией вместо тебя? — изумилась Алена.

— Конечно, нет! Слушай, одевайся, а то мы опоздаем, — отмахнулся он.

— А кто будет управлять компанией? Ведь твой заместитель погиб.

— У меня есть другой заместитель, он и будет управлять. Или ты можешь предложить другой вариант?

Может, она скажет: давай никуда не поедем?

— Я знаю человека, который мог бы порулить вместо тебя. Я могу тебя сегодня…

— Алена, ничего не надо. Надо, чтобы ты оделась и села в машину.

— Только, если ты скажешь, кто я, — она снова повисла у него на шее и потерлась щекой об его ухо, а грудью о его рубашку.

— Ты? — растерялся он. — Моя жена.

— Ну-у…

— Киска, рыбка и зайчик! Все, собирайся.

Жаль, что она не стояла вчера вечером вместе с ними у окна. Может, ему повезло бы, и ее пристрели…

Нет, он чувствовал себя настоящей свиньей!

Глава 37

С утра, на следующий день после этой чертовой, нет, Ильдаровой свадьбы, Машу не покидало ощущение, что она чего-то не знает. Чего-то очень важного. Иловенский и ее сыновья вели себя как заговорщики: разговаривали вполголоса и смолкали, глупо и натужно улыбаясь, когда она приближалась к ним.

Потом Тимур звонил кому-то, стоя на лоджии, и передал трубку Павлу. Тот говорил чуть громче, и Маше показалось, что разговаривает он с Ильдаром.

Она даже не пыталась расспрашивать ни Иловенского, ни Тимура, это было совершенно бесполезно, но вот кое-кого не мешало потрясти.

— Кузенька, пойдем-ка, сходим со мной до магазина, прогуляемся, — предложила Маша самым невинным тоном.

— Зачем? — удивился Кузя. — Все же есть.

— Мне нужно. Я хочу… йогурт черничный и креветок. И еще кое-что. Пошли.

— Так ты напиши список, я сам схожу, — недоумевал парень.

— Пошли, говорю!

Почти пинками она выставила Кузю из дома и, едва они вышли на улицу, пристала с расспросами.

— Говори быстро, что вчера произошло, когда мы уехали?

— Мам, вот ты же сама говоришь — мы уехали. Мы! Я-то тоже с тобой уехал, как я могу знать, что там вчера произошло.

— Ага, значит, все-таки произошло!

— Я этого не говорил, — перепугался Кузя.

— Быстро рассказывай! — приказала Маша, силой усаживая его на скамейку около соседнего подъезда.

— А что мне за это будет? — попытался торговаться парень.

— Ничего! Если расскажешь — ничего. А если нет, я тебе запрещу встречаться с твоей Соней.

— Интересно, как ты это сделаешь, — пробурчал Кузя, но сдался. — Ну ладно, раз уж ты волнуешься… Только ты меня не сдавай! Тимка вчера перебрал лишнего. Ты же знаешь, он не может пить, а тут все шампанское, шампанское… Его отец сделал ему замечание. Тимка вспылил, разорался, мол, я уже взрослый. Махнул рукой, а в руке бокал был. Вино выплеснулось, да прямо на Ильдара Камильевича. Окно и разбилось.

— Окно?!

— Ну да. Он же отшатнулся, да прямо на стекло. Разбил его вдребезги.

— Кто разбил? Тимка?

— Нет, отец его. Ты представляешь, его чуть стеклом пополам не перерубило! — решил добавить трагизма Кузя.

— Боже мой, какой ужас!

— Да все нормально. Они помирились уже. Тимку Павел Андреевич вчера в чувство привел. Конечно, они не хотят, чтоб ты знала. Тимке стыдно, а Павел Андреевич его покрывает. Ты же слышала, Тимка отцу звонил, извинился еще раз. Все нормально.

— Ладно. Пошли домой, — поднялась со скамейки Маша.

— Знаешь, неплохо бы все-таки сходить за йогуртом и креветками.

— Зачем?

— Я хочу креветок в йогуртовом соусе! — съязвил Кузя. — Ты же это сама придумала. Надо теперь дело до конца доводить. И не забудь, ты меня обещала не сдавать.

Они притащились в магазин, и оказалось, что кошелек Маша забыла дома, а того, что нашлось в Кузиных карманах, хватило только на йогурт.

— Ладно, — пробурчал он. — Скажем, что креветки кончились.

Когда они вернулись домой, шушуканье и таинственное переглядывание возобновилось: Кузя докладывал ту версию, которую стрясла с него Маша. В том, что все было совсем не так, как он рассказал, она не сомневалась. Радовало только одно: то, что случилось вчера на свадьбе после ее отъезда, непонятным образом сблизило Тимура и Павла, да так, как Маше не удалось бы сблизить их никакими уговорами и убеждениями.

Всю правду о случившемся она могла узнать только у одного человека — у Ильдара. Но звонить ему в первый день его нового супружества она не могла.

Наконец, шушукаться стало некому: Кузя ускакал в студию на очередную фотосессию, а Тимур уехал в «Дентал-Систем», он с недавних пор набирался опыта в юротделе отцовской компании. Павел взялся его подвезти, а сам отправился на какую-то встречу. Кажется, он что-то объяснял, с кем и зачем встречается, но Маша отчего-то прослушала и, проводив их всех, задумалась. Неужели ей не интересны его дела, его жизнь, его знакомства? Ей хотелось думать, что голова ее занята работой, ведь, чтобы уехать со спокойной совестью, нужно оставить главному редактору приличный пакет материалов. Сегодня она собиралась довести до ума большую статью о злоупотреблениях в бюджете. Но, если забыть про редактора и бюджет и заставить себя быть честной хотя бы перед собой, становилось ясно: думала она об Ильдаре.

Нет, она не ревновала. И не злилась. Просто было как-то досадно и непривычно. Вот у него была первая брачная ночь. Это было так же, как у них много лет назад? Или лучше? Лучше, пожалуй, не бывает…

А в понедельник, ей сказал Тимур, молодожены улетают в свадебное путешествие. Надо же, все как у больших! Небось, и самолет частный. А потом еще яхта. И что там еще? Домик на берегу чего-нибудь…

Ей стало смешно и совестно: она сама собирается в понедельник лететь в Швейцарию с Иловенским. И он, между прочим, говорил ей и про домик на берегу горного озера, и про яхточку. И если ей можно, почему Ильдару-то нельзя? Потому что! Нельзя! И все.

Она потрясла головой, чтобы окончательно выбросить оттуда Каримова и уселась за компьютер. На мониторе вместо ее статьи высветилось предупреждение: «Коврик для мыши выполнил недопустимую операцию и будет свернут». Она мысленно обругала Кузьку заразой и потратила двадцать минут на то, чтобы прицепить к запуску его игры предупреждение о временной нетрудоспособности главного героя.

Статья не шла. Маша понимала, что она важная и нужная, но новых законов она не понимала. Они в десять раз усложняли людям жизнь и перевирали на российский лад то, что годами отрабатывалось во всем мире. Она показала один такой закон Иловенскому, и он, смущенно почесав в затылке, взглянул на дату принятия и вздохнул:

— Понимаешь, это был последний день перед парламентскими каникулами. Сам удивляюсь: как можно было такое принять? Но теперь все равно уже поздно.

— Паша, — возмутилась Рокотова, — но ведь люди работают по тому, что вы там перед каникулами принимаете!

— Ну что теперь поделаешь? Мы же старались все регламентировать: бери, читай и делай.

— Да невозможно все это делать, как ты не видишь!

— Все я вижу, — снова вздохнул он. — И даже больше, чем ты думаешь. Кое-кто здорово погрел на этом руки. Такие сырые законы можно еще долго доводить до ума, разъяснять, обучать, брать деньги за исполнение того, что здесь понаписано, штрафовать за нарушения. Сколько народу занято, сколько денег вертится! Политика.

Маше Рокотовой почему-то казалось, что это называется не политикой, а вредительством. И были времена, когда за такую «политику» расстреливали.

Статья не шла, она окончательно встала, как упрямая лошадь, потом легла и собралась откинуть копыта. Нужно было обязательно позвонить Камо. Его мобильный не отвечал, Маша набрала домашний номер и только тогда опомнилась, когда трубку сняла Лара. Камо в тюрьме! Она так замоталась с исчезновением Веры Травниковой, приездом Павла, похоронами, свадьбой, предстоящим отъездом, что, к ужасу своему, забыла о Камо. Тоже еще — подруга называется!

— Ларочка, как ты? — Маша не любила лицемерить, ее много больше интересовало, как там Камо, а не как себя чувствует Лара.

— Он признался, — глухо сказала Лара, проигнорировав вопрос.

— Как? В чем? — не поняла Рокотова.

— Камо признался в убийстве. Написал признание сам, мне бумагу следователь показывал. Я буду подавать на развод. Не хочу быть женой убийцы и не дам ему растить моих детей.

— Лара!

— Маша, ко мне родственники приехали, я потом тебе позвоню.

Она, не прощаясь, повесила трубку, а Маша все слушала гудки и не могла поверить. Это правда? Камо Есакян убил Стаса Покровского и написал признание? Это была новость, которая не укладывалась в голове.

Она полистала еженедельник и отыскала телефон Сергея Нестерова, записанный еще с тех пор, когда она готовила о нем материал. Она своими ушами должна услышать все из первых уст.

— Послушайте, Мария Владимировна, а вы хорошо знаете Есакяна? — огорошил ее вопросом Нестеров, как только она назвалась.

— Да, очень хорошо… Почти двадцать лет. А что такое?

— Вы понимаете, я его тоже давно знаю. Поэтому меня и удивляет его поведение. Происходит что-то странное.

— Вы о признании, которое он написал? — спросила Маша. — Вы тоже уверены, что он не убивал?

— Не в этом дело. Доказательств против него — масса. Но он ведет себя очень необычно. Мне нужно решить, направлять ли его на освидетельствование на предмет вменяемости.

— Господи, что вы такое говорите! — возмутилась Рокотова.

— Подождите. Его жена по-прежнему не в себе. Вы могли бы подъехать к нам в райотдел, скажем, часам к трем? Его приведут на допрос, я хочу, чтобы вы с ним побеседовали, в моем, разумеется, присутствии.

Маша пообещала быть и тут же стала собираться, хотя до трех было еще очень далеко.

Уже обувшись, она еще раз протопала на кухню, проверила газ, потом подхватила сумку и повернула барашек замка на входной двери. Дверь не открылась. Маша еще покрутила замок, подергала ручку — бесполезно. Наконец она догадалась, что дверь заперта на верхний замок. Они давным-давно перестали им пользоваться, с тех пор как Кузя потерял сначала свои, а потом и ее ключи. Нижний замок сменили, опасаясь воров, а верхний можно было вытащить, только раскурочив полдвери. Его перестали запирать. Ключ остался только один, у Тимура, барашка внутри не было, и Маша оказалась пленницей в собственной квартире. И как Тимка мог забыть, что они не запирают замок? Удивительно и на него совсем не похоже. Может, он дал ключи Павлу и тот закрыл дверь?

Она позвонила Тимуру, но телефон его был выключен, наверное, опять села батарейка. Маша решила позвонить в офис «Дентал-Систем», но Наталья Гусева, начальник юротдела, очень удивилась и сказала, что Тимур не приезжал, и она его даже не ждет сегодня. Конечно, он может приехать и без предупреждения, но…

Еще немного — и она опоздает к Нестерову, он же не сможет бесконечно держать на допросе Камо. Ключ… Ключ? Ключ! Ключ есть у мамы! Запасной. Она позвонила матери, и через десять минут Алла Ивановна освободила ее из закрытой по оплошности квартиры.

Глава 38

В три часа Маша Рокотова была в кабинете Нестерова.

— Мария Владимировна, вы просто поговорите с ним, — попросил ее следователь. — Это, конечно, нарушение всех возможных и невозможных правил, но я должен быть уверен: действительно он лишился рассудка или это просто фарс.

— Все настолько серьезно? — с тревогой спросила она.

Нестеров не ответил, только махнул рукой.

Камо выглядел совершенно спокойным и довольным собой и жизнью.

— Как ты себя чувствуешь? — нерешительно спросила Рокотова, будто Камо мог броситься на нее.

— Хорошо, — просто ответил он и улыбнулся.

— Ты написал признание…

— Да.

— Но ведь это не ты убил Стаса, правда?

— Правда, — кивнул адвокат.

Нестеров удивленно вскинул брови.

— Ты же не мог его зарезать, да? — настаивала Маша.

— Да, — невозмутимо соглашался с ней Камо.

— Ничего не понимаю! Так зачем же ты написал признание?

Он смотрел на нее недоуменно, словно она задала ему невесть какой сложный вопрос.

— Ты написал, что ты убил Покровского, — вмешался следователь.

— Да, написал.

— Почему?! Почему ты написал, что убил, если ты его не убивал?

— Не убивал, — эхом повторил Камо.

— Что он написал? — обратилась Рокотова к следователю.

— Я же сказал, признание!

— Что конкретно?

— Конкретно? «Я убил Станислава Покровского. Зарезал его ножом». Дата и подпись.

— Разве этого достаточно, чтобы признать человека виновным?

— Нет, конечно, — сказал Нестеров. — Презумпцию невиновности еще никто не отменял. Даже если он десять таких признаний напишет, суд все равно будет оперировать уликами и доказательствами. Фактами, а не эмоциями. Мало ли, какая может быть у него причина для того, чтобы взять вину на себя.

— Да я совершенно уверена, что Камо не убивал Стаса!

— Не убивал, — снова повторил Камо.

Маша и Сергей Нестеров недоуменно уставились на него.

— А ты вообще-то был с ним в офисе у Ильдара в воскресенье? — спросила Рокотова.

— Конечно, был.

— Ты точно помнишь?

— Точно. Я же не сошел с ума.

— И ты его не убивал?

— Не убивал.

— Черт побери, — сквозь зубы выругался Нестеров. — Ты же написал, вот только вчера, что убил Покровского. Зарезал. Ножом.

— Да, я зарезал его ножом.

Маша охнула и закрыла лицо руками.

Когда его уводили, он вдруг нерешительно позвал ее:

— Маша, Маш…

— Что? — она смотрела на него с тоской.

— Спасибо тебе за посылку. Все очень вкусно.

Он вышел из кабинета в сопровождении конвойного.

— Я ничего ему не посылала! — сказала Маша следователю.

— Да ладно, вы же видите, в каком он состоянии. Он ничего не соображает: то убивал, то не убивал. Стресс, что ли, на него так подействовал?

— Он просто со всем соглашается, — задумчиво пробормотала Маша. — Вы заметили? Он со всем соглашается, а не отвечает на вопросы.

— Теперь бы еще разобраться, он на самом деле рехнулся или изображает из себя дурачка?

— Если бы он изображал из себя дурачка, он не стал бы писать признание, — покачала головой Маша. — Это же глупо. Презумпция презумпцией, а вдруг этого будет достаточно для суда? Он мог бы придуриваться и без этой бумаги.

— А если все наоборот? — задумчиво проговорил Нестеров. — Если он начал придуриваться еще тогда, когда планировал убийство?

— Да зачем?

— Не зачем, а потому что. Потому что уже был на тот момент не в своем уме, — следователь выразительно постучал шариковой ручкой по своему лбу. — Вы не замечали в его поведении каких-нибудь изменений, странностей?

Маша задумалась. В последний год она реже виделась с Камо, чем прежде. Он не то чтобы сторонился ее, но на чай больше не забегал. Да и звонил реже. Она не удивлялась: год назад Есакян попал на своей машине в аварию на волжском мосту. Маша в этот момент сидела у него на пассажирском сиденье, ее-то он и подставил под груженый КамАЗ, вывернув в последнюю секунду руль. Почти три месяца пролежала Маша в больнице и благодарила Бога за то, что вообще осталась жива. Камо тогда отделался легкими царапинами от аварии и парой выбитых зубов — от Ильдара. В тот самый первый момент Камо просто повезло, что Каримова вовремя от него оттащили.

А вдруг… Вдруг все это — месть Ильдару? Попытка развалить его компанию. Они, правда, давно помирились, вернее, Маша сама их и помирила, но злоба и обида за те побои могла остаться. Или не могла? И стоит ли говорить об этом Нестерову?

— Ничего я не замечала за ним необычного, — вслух сказала она. — И в день убийства, когда мы с ним разговаривали, он был совершенно адекватным. Может быть, его запугали? Заставили признать себя виновным? Может же быть такое, что на него надавили. Письмо какое-нибудь прислали. Или через охрану следственного изолятора передали информацию.

— В принципе, может.

— А это признание в двух строчках ничего не значит. Если бы он описал все подробно, да это совпало с уликами…

Нестеров вздохнул и поднес к Машиным глазам заполненный бланк: протокол допроса.

— Он описал. Подробно. И все совпало. И даже магнитофонная запись этого допроса есть. Завтра будет готова экспертиза вещественных доказательств, скорее всего, все оставшиеся сомнения отпадут. Признание, которое он написал собственноручно, усугубляет его положение, но решающей роли не играет. Мария Владимировна, вы, наверное, меня неправильно поняли. У меня нет сомнений в том, что он убил Покровского. Есть только надежда, что он не будет признан виновным.

— Ничего не поняла, — растерялась Маша. — Если он убил Стаса, то как же он может быть признан невиновным?

— Он может быть не признан виновным, если будет признан невменяемым. Сумасшедшим.

Глава 39

Ильдар немного опоздал: пришлось подниматься к новоиспеченной теще, расшаркиваться и клятвенно обещать непременно быть через два часа к обеду. Он заранее знал, что двух часов ему точно не хватит.

Павел Иловенский и Тимур, новый кавалер его бывшей жены и его собственный сын, уже сидели за столиком неподалеку от того самого окна, через которое вчера кто-то стрелял в Каримова. В которого? В отца или в сына? Или вообще ни в одного из них? Может, в кого-то другого, вот хоть в Иловенского. Но ведь именно по рубашке Ильдара скользнул вчера и замер на груди красный огонек снайперского прицела. Так стоит ли себя обманывать?

Он подал руку сначала сыну, потом уже Иловенскому и уселся за стол, мельком взглянув в сторону окна. Стекло было целым. Его, конечно, уже заменили.

— Мать где? — спросил Ильдар у Тимура.

— Все в порядке, мы заперли ее дома.

— Заперли? — не понял отец.

— Ну да. Закрыли на верхний замок. Он изнутри тоже ключом отпирается, а ключ только у меня. Кузька свой и мамин посеял.

— Ты в милицию о вчерашнем думаешь сообщать? — спросил Иловенский у Каримова.

— Нет. Я с этим сам разберусь, только вот уезжать нужно… Черт, это путешествие свадебное так некстати!

— Тебе, действительно, лучше уехать, — не поддержал его Павел. — И Машу я увезу.

— У вас тоже своего рода свадебное путешествие? — ухмыльнулся Ильдар.

Тимур напрягся, готовый вмешаться и не дать им разругаться. Ему казалось, что они могут разругаться и что он может им этого не дать.

— Скорее, предсвадебное путешествие, — спокойно ответил Иловенский. — Поживем немного вместе, посмотрим, что из этого получится, а потом и определимся.

Ильдар кивнул и ничего не ответил, но глаза его превратились в узкие жесткие щелочки, недобрые.

— Может, детей пока ко мне в Москву отправить? — предложил Павел. — Ни тебя, ни Маши не будет в городе, а у меня все-таки охрана.

— У меня все-таки тоже охрана, — Ильдар дернул плечом. — У меня в доме поживут. А там я как-нибудь сверну все и приеду.

— Никуда мы не поедем! — встрял Тимур. — Что с нами случится? За Кузькой я присмотрю…

— Да при чем тут Кузька? Ты же не маленький, скрывать от тебя нечего. Нападения были на тех, кто владеет крупными пакетами акций моей компании: на меня, на маму, на Стаса Покровского.

— Но ведь твоего заместителя убил Камо Есакян, — сказал Тимур. — Его же забрали.

— Не убивал его Камо, я теперь точно знаю. Камо подставили, чтобы устранить его, убрать от меня подальше.

— И у тебя есть доказательства?

— Есть, — кивнул Ильдар и полез в карман, где зажужжал мобильник. — Да? — сказал он в трубку, а потом спросил таким тоном, что у Тимура все внутри похолодело. — Ты где?!

Он еще долго слушал, потом отключил телефон и посмотрел на Павла, а потом на сына тяжелым змеиным взглядом.

— Где вы ее, говорите, заперли?

— Д-дома… — промямлил Тимур.

— Дома? Она сейчас в милиции выясняет вопрос виновности Есакяна! Он, оказывается, признание написал. И рассказал все следователю. Со всеми подробностями.

— Мы сейчас заберем ее оттуда, — виновато сказал Иловенский. — Где это?

— Ну уж нет! Я сам поеду и сам ее заберу. И вообще…

— И вообще — ты женат на другой, — остановил его Тимур и сам испугался своих слов. — Папа, тебе твоя жена голову не оторвет, если ты поедешь за мамой, а потом еще — и вообще?

Ильдар, вскочивший было со стула, тяжело опустился обратно. Действительно, ну куда он сейчас поедет? У него едва-едва хватит времени, чтобы заехать в офис. Да и Маша будет не в восторге, если он сейчас за ней притащится.

— Ладно. Но я ведь не сказал ей, чтобы она никуда не уходила. Вы, кто-нибудь, позвоните ей, пусть вас ждет. Павел, ты увози ее как можно скорее. И еще, раз она уверена, что Камо убил Стаса, пусть так и думает. Для нее так будет даже лучше.

— Ты считаешь, что для нее лучше знать, что ее друг — убийца? — с сомнением спросил Иловенский.

— Лучше! А ты бы предпочел, чтобы она вместо поездки с тобой в Швейцарию осталась здесь доказывать милиции невиновность Есакяна? Она это может!

— Может доказать?

— Может остаться. Пусть уж лучше немного попереживает из-за того, что ее друг — убийца, чем ввяжется в какую-нибудь историю.

— Не волнуйся, сейчас мы ее заберем, — сказал Иловенский уже в машине.

— С чего вы взяли, что я волнуюсь? — буркнул Тимур.

— Я вижу, ты хмурый… Извини.

— Я не волнуюсь. И не хмурый. Я просто терпеть не могу маме врать.

— Ты это о чем?

— Обо всем. Никогда ничего хорошего из этого вранья не получается. Отец всегда пытается что-то решить или сделать за маму, от чего-то ее оградить, уберечь. А получается только хуже.

— Но это естественно: оградить, уберечь… — пожал плечами Павел.

— Да, может быть. Но врать и темнить при этом совсем не обязательно. Тем более, она гораздо умнее, чем отец себе представляет. Он, наверное, помнит ее еще очень молодой, когда они вместе жили, только она с тех пор очень повзрослела.

— Твоя мама и сейчас еще очень молодая, — улыбнулся Павел.

— Да я не об этом, — озабоченно вздохнул Тимур. — Вот мы тут втроем строим какой-то заговор против нее, а она ничего не подозревает. Может быть, ей в любой момент грозит опасность из-за отцовского бизнеса, а разве он имел право впутывать ее в эти дела?

Павел Иловенский был согласен с Тимуром, Маше, действительно, могла грозить опасность из-за Каримова, но прямо говорить он об этом не стал.

Маша сидела на лавочке в сквере, где они и условились встретиться, живая и здоровая. Тимур, увидев ее, сразу успокоился и натурально оправдывался и опускал глаза, когда она выговаривала ему за запертую дверь.

Она была очень расстроена и подавлена. И, как ни пытались мужчины развлечь и успокоить ее, не могла не думать о Камо. Она знала, что ей придется теперь понять это и пережить, но не могла она ни принять, ни пережить то, что человек, которому она так верила и доверяла, оказался убийцей. Ей теперь захотелось поскорее отвлечься, уехать, забыть обо всем. Умом она понимала, что надо искать адвоката для Есакяна, выручать его, вытаскивать… Но все это она могла и собиралась делать, пока не узнала, что он действительно убил. Теперь — не могла. И рада была, когда Павел сказал, что Ильдар все сделает не хуже, чем сделала бы она сама.

Глава 40

У Ильдара в офисе была назначена встреча с матерью Стаса Покровского. Еще утром, смущенно извиняясь, что потревожила, ему позвонила Наталья Гусева и сообщила, что у Стаса не было завещания и ни в каком банке он акции не держал. Он хранил их дома.

— Ильдар, я еще вчера послала туда Олега, но кто-то уже успел там побывать. У него все документы лежат в рабочем столе. В нем все перевернуто, но акций нет. Олег на всякий случай везде проверил. Скорее всего, там побывала мама Стаса, там и денег ни копейки нет.

Ильдар тут же велел Наталье разыскать эту маму, чтоб ей пусто было, и вытащить ее в офис. Когда он влетел в приемную, пожилая дама уже там сидела. У нее был такой до оскомины скорбный вид, что Ильдар плюнул и не стал поднимать вопрос об убогих похоронах и бессовестно присвоенных ею деньгах. То, что его интересовало, было неизмеримо важнее.

— Ольга Сергеевна, я хотел бы купить у вас акции моей компании, которыми владел ваш сын, — заявил Ильдар, как только они вошли в его кабинет.

Дама поджала губы.

— Если этими акциями владел мой сын, то почему компания ваша?

Ильдар посмотрел на нее с усталым недоумением, как на убогую дурочку. Препирательства с нею в его планы не входили.

— Ольга Сергеевна, я предлагаю вам продать акции по хорошей, реальной цене.

— А если я откажусь? Может быть, кто-нибудь предложит мне больше?

— Вы же еще не знаете мою цену. И вряд ли кто-то предложит вам больше. Если вы откажетесь, мне придется вас убить.

Он сказал ей это так спокойно, будто пообещал вынести ей общественное порицание.

Ольга Сергеевна Покровская выпучила глаза и задохнулась, схватившись рукой за грудь.

— Вы!.. Как вы смеете мне угрожать?! Да вы…

— Не волнуйтесь, — Ильдар не спеша обошел стол, налил воды в стакан и поставил его перед женщиной. — Я даже похороню вас за свой счет. Через ту же фирму, которая хоронила Стаса. Недорого, поди, обойдется, а?

Она глотнула воды, поперхнулась, откашлялась в платочек, а потом неожиданно посмотрела на Каримова лукавым взглядом.

— Вы, молодой человек, верно, шутите?

— Нет.

— Я же вижу, шутите. Так ведь я же и не против продать вам эти акции. Только вот не вступила я еще в права наследования. Это, знаете ли, дело небыстрое.

— А вам и не надо никуда вступать. Вам просто нужно взять в квартире Стаса бумаги, я скажу где, принести мне и получить деньги.

— И все?

— И все. И заметьте, я это вам предлагаю исключительно из уважения к вашему горю. Я бы мог сам вскрыть его квартиру и забрать бумаги.

Он играл с нею, как кошка с мышью. Конечно, Олег нашел бы акции, если бы они все еще были там. Наверняка Наталья права, и эта ловкая старушка побывала в квартире Стаса раньше. Судя по хитрой улыбке, побывала.

Каримову было не до улыбок. Он взял из папки и протянул Покровской бумагу, еще утром подготовленную Натальей Гусевой. По этому документу Ольга Сергеевна передавала пакет акций компании «Дентал-Систем», который наследовала от Станислава Сергеевича Покровского, в полное распоряжение Каримова.

— Подписывайте, — жестко сказал Ильдар, — и тогда мы поедем к вам, вы отдадите мне бумаги. Они ведь уже у вас? И прямо дома вы получите деньги.

— А если я не подпишу? — заносчиво вскинула голову женщина. — Имею я право.

— Имеете, — кивнул Каримов. — Только тогда мы с вами поедем совсем в другое место. Денег я вам там не обещаю, но участочек земли, метр на два, найдется. И цветочки. Четыре штучки.

— Как… Как вы смеете? — снова картинно задохнулась Ольга Сергеевна, но бумагу у Ильдара взяла и трясущейся рукой поднесла к самым глазам. Она смотрела долго. И рука ее дрожала все сильнее, а Ильдар угрожающе нависал над нею.

И тут она вдруг выругалась. Некрасиво и неприлично, и совершенно неожиданно. Ильдар даже отпрянул ошарашенно.

— Но это же в десять раз больше! — воскликнула Ольга Сергеевна и, вскочив, сунула бумагу прямо в нос Каримову. — В десять раз! Черт возьми! Сволочь. Сволочь! Вот ведь гад, а?

— Не понял…

— Он же заплатил мне ровно в десять раз меньше! Вот гад! Я немедленно позвоню ему и расторгну сделку. Где у вас телефон?

— Вы продали акции? — догадался Ильдар. — Когда вы успели?

— Вчера! — она ожесточенно рылась в своей сумочке и, наконец, выудила оттуда какую-то бумажку. — Дайте же мне телефон!

Она ринулась к столу Каримова и, усевшись в его кожаное кресло, схватила трубку. Ильдар сел на стул около стола для заседаний и подпер кулаком щеку. Покровская, сосредоточенно сдвинув брови, слушала в трубке длинные гудки.

— Может, я неправильно телефон записала? Не отвечает…

— И не ответит.

— Деньги я вам не отдам! С какой стати? — заявила она, но, поймав взгляд собеседника, поняла, что сейчас ее и правда могут убить.

— Он хоть вам всю сумму заплатил? — неожиданно участливо спросил Каримов.

— Нет, но…

— Понятно. И как это случилось?

— Да как случилось! Он пришел…

— Кто?

— Николай Николаевич Сычев.

— Кто?! — обалдел Ильдар.

— Сычев, Николай Николаевич, — вконец перепугавшись, промямлила женщина. — Такой респектабельный мужчина, серьезный…

— Да знаю я, какой он! Дальше что?

— Он сказал мне, что Стасик был должен ему очень большие деньги. И расписку показал. И сказал, что, как только я вступлю в права наследования, сразу подаст на меня в суд и все-все отсудит, потому что там всякие проценты… Но он был так добр, так проникся моим горем… — она снова вытащила из кармана крохотный платочек и принялась, всхлипывая, вытирать глаза и нос.

— Ольга Сергеевна, — зло сказал Ильдар, — я был близким другом Стаса и знаю все о ваших с ним отношениях. Поэтому не трудитесь изображать большое горе. Дальше!

— Напрасно вы так, молодой человек, — протянула она. — Этот Сычев тоже был другом Стасика.

— Да они были едва знакомы!

— Он так сказал. И не только сказал. Он и сделал. Он предложил мне продать ему акции, которые принадлежали Стасику. Сказал, что хорошо заплатит, много. И мы с ним сразу поехали к нотариусу. Он помог мне оформить все документы, я сразу же и по наследству все получила, и даже без всякой очереди…

— Ольга Сергеевна, вы же сказали, что еще не вступили в права наследства? Да и как вам это удалось? Над Стасом еще земля не осыпалась…

— Я? А… Да, то есть… И что с того?

— Ничего. Вы все подписали, передали акции Сычеву, получили деньги, так?

— Да, то есть нет. Он заплатил не все деньги, половину. Но дал расписку!

— Угу. Где расписка?

— Дома.

— Последний вопрос: когда вы забрали бумаги из квартиры Стаса?

— Они хранились у меня.

— Ольга Сергеевна!

— Э, в тот день, когда… В понедельник. Сразу после его смерти. Я приходила сюда, сюда, где он умер, и…

— И что?! — рявкнул Ильдар.

— И ваша секретарша, хорошая такая девочка, пустила меня в его кабинет и отдала запасные ключи от его квартиры, они были в столе.

Ильдар взял телефонную трубку и вызвал начальника охраны.

Олег появился через минуту.

— Поедешь с этой дамой к ней домой, — приказал Каримов. — Возьмешь у нее расписку Сычева и к десяти часам привезешь ко мне домой.

— Как это — расписку? — взвилась Покровская. — Я не отдам!

— Если не отдаст, убьешь ее, растворишь тело в кислоте и смоешь в унитаз, — устало произнес Каримов, и вышел из кабинета, хлопнув дверью. Быстрым шагом он пересек просторную приемную и задержался у двери.

— Катя!

— Да, Ильдар Камильевич?

— Вы уволены!

Глава 41

Когда он распахнул дверь кабинета Натальи Гусевой, та подскочила на стуле и со страху свернула все окна в компьютере.

Наталья. У Ильдара с нею все было романтично, необременительно и скоротечно. И давно. Стас Покровский иногда шутил, что Ильдар решил разобраться в юриспруденции — и положил к себе в постель юриста. Захотел разобраться в бухгалтерском учете… В общем, с главным бухгалтером у него тоже кое-что было. Но Наталья — это было совсем другое дело. Они действительно были очень увлечены друг другом. Познакомились они случайно, на какой-то вечеринке. Потом, очень скоро, съездили вместе в Египет и отлично провели время, наслаждаясь теплым морем посреди зимы. И потом, только потом, по возвращении, Ильдар взял ее в свой юротдел.

Наталья вскоре поняла, что она у Каримова далеко не единственная и неповторимая, расставила для себя новые приоритеты и сама предложила ему быть только друзьями. Он был рад и через некоторое время сделал ее начальником юротдела. С ее умом, опытом и целеустремленностью она, безусловно, этого заслуживала и его ожидания оправдала. Об их прошедшем романе никто в компании, кроме Стаса, не знал и ни в чем худом Ильдара упрекнуть не мог. А сам он вообще никогда не верил в дружбу между мужчиной и женщиной, если она не прошла в своей истории и постельную стадию. Наталья тоже ничем и никогда о прошлых отношениях ему не напоминала, а в последнее время у нее, кажется, разгорелся нешуточный роман с Олегом Грошевым. Ильдар был за нее рад.

— Ох, как ты меня испугал! — выдохнула Наталья и поднялась из-за стола.

Ильдар, наоборот, тяжело упал в глубокое кресло.

— У тебя коньяк есть? — спросил он, ослабляя узел галстука.

Наталья достала из шкафа бутылку и пузатые бокалы, налила. Один подала Ильдару. Он тут же сделал большой глоток и еще больше ослабил галстучный узел, будто тот его душил. Гусева пить не стала, только поднесла коньяк к лицу и вдохнула терпкий аромат, клубившийся в шаре бокала.

— С женой поссорился? — спросила она.

— С какой женой?

— С какой?! А у тебя их много?

— До черта, — махнул рукой Каримов и допил коньяк. — Еще налей. Представляешь, эта гадюка продала акции Стаса.

— Кто? Его мать?

— Конечно, мать! Мать ее…

— Брось, это невозможно. Пакет акций это же не мешок картошки. Это ж надо наследство оформить, да и вообще…

— Вот именно — вообще! Это — смотря кто покупатель. Иногда вообще ничего не надо. Надо только подпись свою у нотариуса поставить, и на том все.

— И кто покупатель? — осторожно спросила Наталья, словно не могла решить, хочется ли ей это знать.

— Один мой очень старый знакомый. Николай Николаевич Сычев.

— Сычев?! Как?

— А вот так. И он был у нее сам. Лично. И расписку ей написал. Собственноручно.

— Да не может быть.

— Может, — вздохнул Ильдар. — Я за распиской к ней домой Грошева послал. Хочу увидеть своими глазами.

— А услышать своими ушами ты не хочешь?

— Не понял?

— Чего проще, — дернула плечом Наталья, — позвони ему и сам спроси. Пусть он сам тебе расскажет, что за игру он против тебя ведет.

Она поднялась, взяла со стола трубку радиотелефона и протянула Ильдару.

— Звони.

Он взял трубку, покрутил в руках и вернул Наталье.

— Не буду. Он меня предал, и я не желаю с ним разговаривать.

— Черт бы вас, мужиков, подрал! — она выхватила у него телефон. — Какой у него номер?

Каримов молчал. Наталья хмыкнула презрительно и полезла в записную книжку за номером Сычева.

— Алло! Добрый день. Вас беспокоит компания «Дентал-Систем». Ильдар Камильевич Каримов хотел бы поговорить с Николаем Николаевичем… Что? А… — она помолчала, слушая. — Вот как? Да-да, я поняла.

Она отключила связь и посмотрела на телефонную трубку озадаченно.

— Что? Он не желает со мной говорить? — усмехнулся Каримов.

— Ну, что-то вроде этого. Секретарша сказала, что с тобой приказано не соединять. Никогда. Слушай, может, ты позвонишь ему на мобильный? Или домой вечером?

— Наташа, я не буду ему звонить. Ни днем, ни вечером, никогда больше!

— Но вы же друзья!

— Что ты говоришь! Друзья? Фирма, зарегистрированная в здании, принадлежащем Сычеву, выставляет моей компании разорительный иск. Потом Сычев организует убийство моего финансового директора и подставляет моего адвоката. Я верю, Камо правильно догадался, он нюхом такие вещи чует. Сычев не приходит ко мне на свадьбу, хотя сто раз от него звонили и спрашивали, что я хочу получить в подарок.

— Но я же сама видела, он прислал тебе подарок. На свадьбе же вручали такую саблю позолоченную.

— Ага, прислал. Я сказал, что хочу получить ятаган. А он знаешь, что прислал? Меч для харакири! Теперь Сычев скупает акции Стаса, а завтра он мне позвонит и предложит продать бизнес по дешевке, пока я еще жив. Ты после всего этого говоришь, что он мой друг и я должен ему позвонить?

Наталья задумалась, потом развела руками.

— Но как минимум три пятых акций принадлежат тебе, Рокотовой и твоему сыну.

— Больше.

— Ну вот. Так какой разговор может быть о предложениях продать по дешевке?

— Ах да, я забыл. На Машку уже покушались, а еще кто-то стрелял на свадьбе неизвестно в кого: то ли в меня, то ли в Тимку.

— Так это была не ссора, — догадалась Наталья.

— Конечно, нет! Черт побери, мне нужно уезжать, а я должен как-то обеспечить их безопасность! Нет, плевать, никуда я не поеду.

Он одним махом допил остатки коньяка и поднялся из кресла. Наталья, положив руку ему на плечо, усадила его обратно.

— Ты должен их обезопасить, а сам — уехать.

— Это вещи несовместимые.

— Неправда. Ты должен немедленно переоформить на себя все их акции. Или хотя бы акции сына. Так будет проще, потребуется меньше согласований, чем если бы ты приобретал сразу оба пакета. Для Рокотовой мы подготовим все документы, но раз она тоже уезжает, значит, не рискует, запустим регистрацию передачи, когда она вернется. Как только они перестанут быть твоими компаньонами, так тут же перестанут представлять интерес для Сычева. И сам ты уедешь. Тоже будешь недоступен. Неплохо бы еще резко сменить маршрут твоей поездки, понимаешь?

— Завтра пятница. Последний рабочий день. Да и то короткий. А нужен нотариус, антимонопольное согласование, регистрация… Не успеть.

— Да не главное — успеть за один день. Важно разыграть весь спектакль, а уж финальную сцену можно поставить и потом, когда ты вернешься. Главное, чтобы Сычев узнал о переоформлении.

Ильдар потер ладонью лоб. Она была права. Он, действительно, сможет спокойно уехать, если сделает так, как предлагает Наталья.

— А если Сычев не узнает, что я забрал все акции?

— Узнает. Я найду способ сообщить ему об этом. И потом, мы же, как положено, оформим внеочередное собрание акционеров, опубликуем протокол в официальной прессе.

— Без него?

— А зачем он нам? И без него — кворум. А мы ему вот сегодня звонили, пригласить хотели. Он сам с тобой разговаривать не захотел.

— Да? — он все еще сомневался, но потом решился. — Слушай, давай так и сделаем. Завтра переоформим все на меня. И еще — я напишу Сычеву письмо. Если тебе удастся с ним встретиться, ты ему передашь.

— Передам.

— Спасибо тебе, Наташа, — с чувством сказал Каримов, снова поднялся и поцеловал ее в губы, может быть, чуть более долгим поцелуем, чем этого требовала простая благодарность.

Он вышел из кабинета, а Наталья Гусева вздохнула, покачав головой, и тыльной стороной ладони вытерла губы.

Глава 42

Остаток дня и вечер прошли черт-те как! Молодая жена и новоиспеченная теща ждали его к обеду, а он едва успел к ужину. Кошмар. Они дулись весь вечер, а он думал: ну на кой черт ему была нужна вся эта женитьба? Да еще так не вовремя.

И ведь придется уехать. Придется все бросить. На кого? Стаса нет, Камо в тюрьме… Исполнительный директор, Саша Михайлов, крепкий, конечно, мужик, надежный, но дуб дубом. Хотя, может, сейчас это и нужно? Может, может… Наталья, опять же, глаз ни с чего не спустит, в том числе и с самого Михайлова. На производстве — Комаров. В исследовательском центре — Виктор Александрович, профессор, железная рука и отец родной для ученых. Да и кому они нужны, ученые? На них никто не позарится. Что еще? Стройки. Андрей Кисельников, зам по капстроительству.

Когда Ильдар вспомнил всех поименно, ему стало много легче. Ему только кажется, что вся компания на нем одном и держится. Это все от того, что он давным-давно не был в отпуске, привык все контролировать и обо всем знать. Ничего страшного не произойдет, если он будет отсутствовать эти две недели.

Не две, а три, язвительно подсказал ему внутренний голос. И страшное уже происходит. Вовсю!

— Ильдар, блин! Куда ты едешь? — Алена даже схватилась за руль.

— Я вижу, — спокойно ответил он. На самом деле он и не заметил «девятку» справа.

Все, надо успокоиться и отвлечься. В конце концов, самая большая проблема будет завтра решена. Умница Наталья! Он завтра же оформит покупку акций у Тимки, по всем правилам оформит, чтобы антимонопольщики не придрались. Подготовит документы для Машки, даже подписать можно прямо завтра. У него будет контрольный пакет, больше половины акций, а у Сычева… Сколько? У него уже больше четверти. Блокирующий пакет. Ладно… Наталья все доведет до ума, когда его уже не будет в городе, чтобы все нормально вступило в законную силу. И донесет информацию до Сычева. Она сможет. И вот еще что: надо внести за Камо залог, чтобы ему изменили меру пресечения, тогда он будет относительно свободен до суда и сможет помогать Наталье. Денег, наверное, потребуется очень много, но…

— Ты домой-то идешь?

Он с удивлением осознал, что уже доехал до дома, остановился у въезда в гараж, и Алена уже вышла из машины и ждет его, сердито сдвинув тонкие брови.

Что ж он за изверг такой? Она-то не виновата в том, что у него проблемы. Девочка только-только замуж вышла, ей хочется счастья, любви, романтики. Она знать не желает ничего о пакетах акций, ни о контрольных, ни о блокирующих. И она права сто раз! Стоит вон, слезы глотает, а он…

— Зайка, — сказал он так мягко, как только смог, — ты иди. Я только машину в гараж поставлю.

— Тебе кофе сварить? — грустно спросила Алена.

— Конечно, сварить, — улыбнулся он.

Вот, пожалуй, почему он на ней женился. Из-за кофе. Такого кофе никто не варил никогда в его жизни. А ведь он всегда больше любил чай.

Алена всегда выставляла его из кухни, когда свершала это таинство, смеялась и говорила, что колдует, что она ведьма и варит приворотное зелье. Чудесный запах заполнял весь дом и изгонял из головы все дурные мысли. Да и не только дурные. Она подавала напиток в маленьких чашечках, казалось, всего-то на глоток, но этого обжигающего глотка хватало, чтобы сердце согрелось и в жилах быстрее побежала кровь, чтобы все существо заполнило необъяснимое счастье. Ильдар пристрастился к этому волшебному кофе, как к наркотику, и пил бы его литрами, но она не позволяла, не варила больше, говорила, что он непременно станет козленочком, если не послушается свою Аленушку. И странно, после чашечки кофе он и вправду и любил и желал ее еще сильнее, чем раньше, словно действовало на него приворотное зелье.

Когда он вошел, кофейный дух уже царил в его доме. В их доме. И на душе сразу стало легче и светлее. Алена в простом домашнем платье расставляла на маленьком резном столике крохотные чашечки, высокие стаканы с холодной водой, печенье.

Едва Ильдар, в предвкушении удовольствия, уселся в кресло и взял чашку, зазвонил телефон. Алена снова нахмурилась.

— Ильдар Камильевич, мне к вам приезжать? — спросил Олег Грошев.

— Естественно, — процедил Каримов. — Я своими глазами хочу видеть эту расписку!

— А нечего видеть. Нету расписки.

— Как — нету? Она меня обманула что ли?

— Кто ее знает? Может, и не обманула. Только расписку я не нашел.

— Так переверни все у нее в квартире! — рявкнул Ильдар.

— Уже. Тут все до меня кто-то перевернул, — невозмутимо сообщил Олег. — Даже не поймешь: то ли квартиру хотели ограбить, то ли именно эту расписку искали. Она говорит, что ничего больше не пропало.

— Раз не пропало, значит, расписку и искали. Ладно, не приезжай, зачем ты без толку потащишься?

Он отключил связь, но тут же набрал новый номер.

— Катя, собери, пожалуйста, завтра к двум совещание. Всех начальников подразделений…

— Ильдар Камильевич, — пискнула секретарша, — вы же меня сегодня уволили.

— Извини, Катюша. Забудь, я погорячился, компенсирую в зарплату.

— Ну что вы…

— И позвони моей жене и сыну…

Алена со стуком поставила кофейную чашку на блюдце, встала и вышла.

Он вздохнул.

— Позвони Марии Владимировне, скажи, чтобы она завтра подъехала с Тимуром в офис.

— Я все сделаю, Ильдар Камильевич, — радостно отрапортовала Катя.

— Спокойной ночи.

Он кинул трубку за диванную подушку и пошел наверх искать Алену.

Она сидела на кровати, вся съежившаяся, и выглядела такой несчастной, что Ильдару снова стало стыдно. Он вдруг почувствовал к ней такую нежность, такое желание обнять, защитить! Такое желание обладать!.. Немедленно!

У него даже дыхание перехватило, и он не мог, да и не хотел понять, что же его так возбудило и разожгло. Что же с ним происходит? Ведь он действительно безумно ее любит! Все сомнения, все малодушные помыслы о побеге исчезают без следа, когда она рядом. Так близко…

И это безумие — с самого первого дня, с самого начала… Он так долго ждал, так долго сдерживался и сходил с ума…

Он сделал порывистый шаг к кровати, но Алена подняла на него огромные, прекрасные и такие грустные глаза, что их взгляд остановил Ильдара. Он закусил губы, зажмурился и встряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение и желание, но не смог. Опустился тяжело на кровать около Алены, обнял, прижал к своей груди ее голову, ласково перебирая мягкие волосы. И сердце его колотилось так, что вот-вот готово было выскочить.

— Я люблю тебя, — прошептала она тихо, почти неслышно из-за оглушительного грохота его сердца.

— Я тоже люблю тебя, — выдохнул Ильдар. — Очень люблю. Прости.

— За что? — удивленно спросила она, чуть отстранившись. — Я же вижу, я все понимаю… Ты не думай, я же знала, за кого выхожу замуж. Знала, что у тебя работа, проблемы, что все непросто, и ты не будешь принадлежать мне каждую минуту.

— Правда?

— Конечно, правда. Я пока мало чем могу тебе помочь сама. Может быть, когда-нибудь, когда я окончу университет, от меня будет больше толку. А пока я могу всего лишь любить тебя.

— Но это же и есть самое главное!

— И все-таки я могу в один миг решить все твои проблемы. Хочешь?

— Хочу! — почти крикнул он и готов был тут же сорвать с нее платье. Именно это могло бы сейчас решить все его проблемы.

— Да нет же, Ильдар, нет же! — засмеялась Алена, отползая в угол большой кровати. — Я о твоей работе!

— О работе?

Ему сейчас казалось, что он вообще не знает такого слова. Сердце его уже выросло до невероятных размеров, заполнило все тело, колотилось в ушах и в пальцах и в бедрах.

— Я познакомлю тебя с моим отцом, — говорила Алена, продолжая мягко отстраняться от него. — Он крупный бизнесмен, совладелец огромного межотраслевого концерна. Он тебе поможет, знаешь, ты можешь даже оставить на него контроль над твоей компанией, пока нас не будет здесь. Знаешь, он очень порядочный человек. Он никому не позволит причинить тебе вред.

— Кто? — не понял Каримов. — Какой отец, Алена? Ты же никогда не говорила…

— Я говорила, — она махнула рукой. — Только ты меня не слушал. Неужели не помнишь?

— Помню. Но ты говорила, что твои родители в разводе и в ссоре. Что твой отец живет в Москве.

— Ну да. Давным-давно, когда еще вся перестройка начиналась, он работал в администрации губернатора. А потом начался передел постов и должностей, папа здорово переругался с одним бандитом, то ли Сизовым, то ли…

— Сычевым?!

— Точно. Папе пришлось в двадцать четыре часа уехать из города, только чтобы в живых остаться. Мама его так и не поняла и не простила. До сих пор считает, что он нас предал и бросил. А этот бандит теперь — большой чиновник. Можно сказать, в папино кресло и сел. Мы последнее время мало с папой общались. Из-за их ссоры с мамой я и на свадьбу не могла его позвать. Меня бы мама ни за что не простила. У него же теперь другая семья. А сейчас он снова в Ярославле. Он здесь создает большой филиал. Знаешь, здание за цирком такое голубое?

— Концерн «Беллона»? — поразился Каримов.

— Да! — обрадовано закивала Алена. Мой папа — Валерий Беловский. А ты, может быть, с ним знаком?

— Вообще-то, нас друг другу не представляли…

— Вот я вас и представлю! Давай завтра?

— Давай. Давай!

Он наконец дотянулся до нее, ухватил за платье и через секунду повадил на кровать.

Глава 43

День прошел ужасно! И теперь, когда уже близилась полночь, Ольга Сергеевна Покровская чувствовала и обиду, и досаду, и страх. Решительно не с кем было ей поговорить и посоветоваться. Не с кем! Не было у нее ни родных, ни подруг. Приятельниц, называвших себя ее подругами, было множество. Но позвонить и рассказать обо всем, что случилось, спросить совета, искать утешения — не у кого. Разве ж это подруги?

Она сварила себе чашку крепкого кофе и села в кресло у телевизора. Третий раз подряд прощелкала все каналы, но ничто ее не заинтересовало. Ни на чем не задерживался взгляд, и ничто не отвлекало от грустных мыслей. Даже любимый кофе не радовал и пах как-то не особенно приятно.

Очень незаметно подкралась старость. Даже не подкралась. Как-то рухнула с дуба и завалила, всей своей тяжестью размазала по земле. Когда это случилось? Как и когда?

Это случилось сегодня. Сегодня она впервые осознала до конца, что похоронила единственного родного человека, своего сына.

Они никогда не были особенно близки. Ольга Сергеевна никогда раньше не жалела об этом и не считала себя виноватой. Какое-то время — даже наоборот: полагала, что сын виноват в ее несложившейся судьбе.

В юности она была бесподобно красива. На один из ее дней рождения Стасик заказал хорошему художнику ее портрет маслом с фотографии. Она фотографировалась в ателье, когда ей едва исполнилось двадцать. Портрет был чудным и висел теперь на стене в ее гостиной. К черно-белому изображению художник сам подобрал и домыслил краски, и Покровская была теперь уверена: да, в те годы она была именно такой, ясноглазой и чернобровой красавицей с сочными полными губами и нежно-персиковым румянцем.

В двадцать два она вышла замуж. Так удачно, как никто из ее подруг. Они все отгрызли себе локти от зависти! Сергей Покровский был сыном первого секретаря райкома партии и слыл ловеласом. Но выбрал из всех девушек именно ее, Олечку. Она работала тогда в райкомовской библиотеке и с утра до вечера протирала пыль на корешках бесчисленных решений пленумов и материалов съездов.

Ах, как он ее любил! Как он ухаживал! А как только они поженились, ее тут же перевели из библиотеки и сделали начальницей машбюро. Она не умела печатать на машинке, но быстро выучилась командовать машинистками.

Сережа мечтал о ребенке, и она родила ему Стасика. И все, кажется, были счастливы: и муж, и его чиновный папаша, и свекровь. Только Ольга в гробу видала такое счастье! Стасик орал ночи напролет, как недорезанный поросенок. И никто ни разу, кроме нее, не подошел к нему ночью, не покачал, не согрел молока. Это были только ее заботы и обязанности. Ольга озверела от бессонных ночей, располнела от родов и кормления грудью, стала нервной и неопрятной. Свекор постоянно делал ей замечания, а она никак не могла понять, на что же он намекает, и думала, что он просто к ней придирается, пока не вышла на работу.

Новая пассия мужа, даже не первая за время Ольгиного декрета, была очень молодой и совершенно бесстыжей. Ольга бросилась за помощью к свекру, а тот только руками развел: девица имела очень высокопоставленного папашу, и ни уволить ее, ни даже задвинуть на периферию было нельзя.

Несмотря на диеты, модные прически, ласки, а потом угрозы, скандалы, слезы и шантаж ребенком — все, что испробовала Ольга, — Сергей от нее все же ушел. Вернее, это ее выставили из огромной квартиры да заодно и с работы. Свекор устроил ей крохотную квартирку на краю города и место библиотекаря на фабрике валяной обуви. И теперь она целый день сидела в душной комнатушке, считала мух, сонно ползавших по оконному стеклу, и ждала, пока какая-нибудь своелачивальщица или отбойщица забредет от тоски в обеденный перерыв поглазеть на книжные полки.

Стасик висел на ней, как гиря на ногах, не давая никакой возможности устроить личную жизнь. Ну не могла же она, в самом деле, кокетничать с фабричными мужичонками!

На безрыбье и рак рыба: она закрутила роман с немолодым директорским замом и как-то раз провела с ним на его даче незабываемые выходные. Вот уж, действительно, незабываемые! Стасику было тогда лет пять. Ольга уложила его спать в субботу вечером, а сама укатила с любовником. Она не первый раз так делала, дала ребенку на ночь димедрольчику, оставила бутерброды с сыром в холодильнике и термос с теплым чаем на столе. В воскресенье днем она собиралась вернуться. Но кавалер ее напился до поросячьего визга, и домой она добралась только поздним вечером. К ужасу своему она обнаружила совершенно разоренную квартиру! Воры унесли и шубу, и пальто с песцовым воротником, и норковую шапку, и все украшения, хрусталь из серванта, импортный магнитофон, Сережин подарок… Даже ковер и настенные часы, даже неновое постельное белье! Стасика тоже не было.

Ольга вызвала милицию и позвонила бывшему мужу. Через полчаса к ней явилась свекровь и самолично вцепилась бывшей невестке в волосы. Ольга думала уже, что Надежда Николаевна ее убьет. Оказалось, что Стасик был уже в больнице. Грабители ударили его по голове и думали, что убили. Он отлежался, очнулся, когда они давно уже ушли. Его долго рвало — от сотрясения мозга и от страха. А потом Стасик кое-как натянул на себя свои детские одежки и отправился к бабушке. Ехал на автобусе, плелся от остановки, чудом не заблудился и свалился в ее руки без сил, когда наконец добрался.

Надежда Николаевна больше не отдала Ольге ребенка. Она даже затеялась с лишением невестки родительских прав и общественным скандалом, и только свекор остановил ее, не захотел выносить сор из избы. И никому не было дела ни до Ольги, ни до ее горя. Никого не волновало, как она переживает разлуку с сыном, как пытается заглушить тоску бесчисленными скоротечными романами, а потом и вином. Ей было очень тяжело, очень плохо. И Стасика настраивали против нее. Он даже не хотел разговаривать с нею по телефону и прятался за бабушкину спину, когда она пару раз подходила к ним на улице.

Он все понял только тогда, когда стал совсем взрослым, когда не стало на свете ни бабушки с дедом, ни его отца. Вот тогда-то он вспомнил о матери! Вот тогда понял…

Нет, неправда. Сейчас не перед кем и незачем лукавить. Теперь и Стасика нет. Она сама нашла его, когда узнала, что Надежда Николаевна умерла. Она поняла, что это единственный шанс сблизиться с сыном, нужно было поддержать его… Да нет же! Нет, дело было не в этом. Ольге просто очень нужны были в тот момент деньги. А раз бабка умерла, значит, Стасик получил наследство. А оказалось, что он и сам не беден. Он-то ведь решил, что она явилась его поддержать. Они стали общаться, и Стасик, кажется, не просто ее терпел и спонсировал, он ведь ее любил…

А у нее? У нее в последнее время не осталось ни одного близкого человека, кроме Стасика. Семью она так ни с кем и не создала, родственники со стороны бывшего мужа знать ее не желали, подруги состарились и больше занимались внуками и болезнями, чем друг другом.

Стасику, наверное, стыдно было за все годы, когда он знать ее не хотел, поэтому он все старался компенсировать ей отсутствие любви деньгами. Купил хорошую квартиру, бытовую технику, дарил дорогие подарки, денег давал без счета. Она снова расцвела и воспряла духом, приоделась, привела себя в порядок, ездила отдыхать в Карловы Вары и собралась даже купить машину. А что? Разве бы она не справилась?

Но теперь Стасик умер. Умер. Убит… Первое, что она почувствовала, когда ей сообщили об этом, — обида. И досада. Как же так?! Как он мог? Он снова бросил ее, снова оставил одну, без опоры, без поддержки. Она не могла представить, как она будет жить теперь. На какие шиши? А ведь она уже привыкла к достатку, к хорошему привыкают быстро. Она знала, что у него есть сын, Стасик сам рассказал ей об этом и даже познакомил со своей возлюбленной. Она сразу не понравилась Ольге Сергеевне, да еще оказалось, что она замужем! Но уж когда эта «возлюбленная» явилась на похороны, Покровская приготовилась биться насмерть за наследство сына. А для этой битвы ей уже сейчас нужны были средства.

Она не стала тратить на похороны все деньги, которые дал ей Каримов. Стасику ведь было уже все равно, а ей надо жить. И в квартиру сына она пошла сразу же, как ей удалось завладеть ключами, она боялась, что милиция изымет оттуда все ценное, а она останется ни с чем.

Конечно, Покровская сразу поняла, что самое дорогое — это акции. Она же знала, как мощно поднимается компания «Дентал-Систем», Стасик не раз хвастал ей. Но она даже представить себе не могла, что они стоят так много, столько, сколько ей предложил Сычев. Ольга Сергеевна сразу же согласилась продать акции, пока он не передумал. И не удивилась, что он сразу не заплатил всю сумму. Ведь цена казалась ей огромной. Боже мой, как она просчиталась! Дура! Эти бумаги стоят в десять раз дороже! А, может, даже не в десять. Может, и Каримов хотел ее обмануть и назвал заниженную цену? О! Как же она продешевила! Ужасно… Да еще эти угрозы, это унижение, этот бугай-охранник, который вел ее в ее собственный дом, как преступницу в тюрьму. А она всего лишь старая несчастная женщина, которой, конечно, есть, что вспомнить, но не хочется вспоминать. Стыдно. Теперь она никому не нужная, всеми забытая и покинутая. Беззащитная, которую каждый может обидеть и обобрать. И никто не защитит.

Горячие слезы текли по ее щекам. И дышать было трудно. И очень, очень себя жалко.

Ольга Сергеевна вытерла нос рукавом розового халата, с трудом поднялась и потащилась в ванную. Быть может, полчасика в теплой воде с душистой пеной помогут ей успокоиться и уснуть. Она вылила в ванну чуть не полфлакона любимой «Белой лилии», и под тугой струей воды стало подниматься пышное ароматное облако.

Совсем по-старушечьи шаркая тапками, она вернулась в гостиную, снова устроилась в глубоком кресле и взяла в руки до сих пор не тронутую кофейную чашку. Кофе давным-давно остыл, и надо было бы его вылить и сварить новый. Да ладно. Она прерывисто вздохнула и залпом выпила всю чашку.

Ей показалось, что кто-то сжал ее горло железными клещами, вцепился и давит, ломая шею, разрывая плоть. Изо всех сил она вдохнула, со свистом втянула раскрытым ртом воздух, и он вдруг хлынул в легкие, как кипящее масло, и взорвался там, сжигая сердце.

Ольга Сергеевна Покровская завалилась на бок и повисла, откинув назад голову, на широком подлокотнике кресла. Рука ее безвольно скользнула вниз и кофейная чашка выпала из ее пальцев. В тот момент, когда она разбилась, Покровская была уже мертва.

Глава 44

Пятница была последним рабочим днем перед отъездом, и Ильдар спешил уладить все дела. Конечно, справиться абсолютно со всем все равно не удастся, но стремиться к этому нужно.

Первым делом, прямо с утра, он отправился к Сергею Нестерову.

— Помогите мне внести залог за Камо Есакяна, — заявил он следователю и водрузил на стол простой полиэтиленовый пакет.

— Это что? — спросил Нестеров.

— Деньги.

— Вы с ума сошли?!

— Вы меня не поняли. Это не взятка. Я хочу внести официальный залог, все, как положено. Только я не знаю, куда деньги вносить. Или это через прокуратуру? Или через суд?

Нестеров вздохнул.

— Это, действительно, можно сделать только с согласия прокурора, если я, как следователь, приму решение об изменении меры пресечения. Деньги тогда нужно будет внести на специальный счет суда.

— Сколько вносить и на какой счет?

— Вы по-прежнему уверены в невиновности Есакяна?

— Да, уверен, — ответил Ильдар.

— А ведь он сознался в том, что убил вашего близкого друга.

— Я не знаю, почему он сознался, но уверен — Камо этого не делал!

— Вот это, пожалуйста, прочтите, — следователь протянул Каримову исписанный и скрепленный печатями бланк. — Я, конечно, нарушаю порядок, но вы ведь потенциальный поручитель, кроме того, мне бы не хотелось, чтобы вы и ваши люди мешали следствию. А они уже мешают. Если вас эта бумага тоже не убедит, я оформлю протокол об изменении меры пресечения, а уж как прокурор на это посмотрит, не знаю. Согласится — вносите залог, и я вашего Есакяна выпускаю. Но учтите, если он решит из ревности зарезать еще и свою жену, то эта третья смерть будет и на вашей совести.

— Почему — третья? — не понял Каримов.

— Потому что сегодня ночью мать Станислава Покровского покончила с собой. Ночью у соседки ниже этажом с потолка пошел дождь, вскрыли квартиру Покровской, в ванной вода хлещет, а хозяйка в кресле, мертвая. Вы читайте…

Ильдар читал бумагу с длинным заголовком «Судебно-медицинская экспертиза вещественных доказательств», и лицо его все больше мрачнело. Наконец, он вернул документы Нестерову и сгреб с его стола пакет с деньгами.

— Мои люди больше не будут мешать следствию, — буркнул он. — С человеком по имени Камо Есакян я не знаком.

А она-то успокоилась! Надеялась, что Ильдар все поправит, все опровергнет и докажет ей и милиции, что все это — нелепая ошибка или страшный сон. Он сказал, что его люди занимаются делом Камо. То есть делом, конечно, занимается следователь Сергей Нестеров, уголовным делом по обвинению в убийстве. Но Ильдар ведь был так уверен в невиновности Камо! И вдруг…

— Ну что? — спросила Маша, едва войдя в кабинет Ильдара.

— Что?

— Мне Катя сказала, ты ездил к следователю.

— У нее слишком длинный язык, — прошипел Каримов и почти пожалел, что раздумал увольнять Катю.

— Да ты скажешь или нет?! Камо отпустят?

— Маша, понимаешь, вряд ли я смогу что-нибудь для него сделать. Да, пожалуй, и не захочу.

Ильдар отвел взгляд.

— Но почему?

— Потому что он убил моего друга.

— Это же не доказано…

— Доказано. Уже доказано. На рукоятке ножа, которым был убит Стас, есть штопор. Когда-то давно он погнулся и теперь торчит так, что об него легко пораниться. Так вот, на руке у Камо — свежая ранка именно в том месте, куда попадает острие штопора, если держать нож вот так, — он взял со своего стола нож для бумаг и замахнулся. — Вот так, видишь, снизу и в живот. Тут у него ранка, — Ильдар раскрыл ладонь и указал, где именно. — И на штопоре кровь той же группы, что и у Камо. У них со Стасом разная.

— А с убийцей? Может, с убийцей одинаковая?

— Он и есть убийца. И мотив, и признание, и результаты экспертизы…

— Это еще ничего не доказывает.

Маша опустилась на стул. Что-то оборвалось у нее внутри. Ей не хотелось верить, но и не верить она больше не могла.

— Это все доказывает. И еще — мать Стаса сегодня ночью покончила с собой от горя:

Он сказал, а сам вдруг подумал, а может, не от горя, а от страха? Может, это именно он, Ильдар, ее так напугал вчера, он ведь грозился убить ее, не всерьез, но ведь грозился же…

— Ты позвал меня, чтобы все это сказать? — не поднимая головы, спросила Маша.

— Нет. Тимур приехал?

— Да, они с Павлом сейчас придут, машину ставят.

— Вдвоем?

— Что?

— Ничего. Я сейчас приглашу Наталью Гусеву, все соберутся, и я объясню, в чем дело.

Глава 45

В воскресенье вечером Маша уехала в Москву. Почти со спокойной душой. Она никак не могла понять, что за срочность была в оформлении переуступки пакетов акций Ильдаровой компании. Наталья Гусева, начальница их юротдела, правда, весьма пространно и, наверное, доходчиво все объяснила, но Маша плохо слушала. Она очень болезненно переживала известие о виновности Камо. Окончательное. Бесповоротное. Она помнила, говорилось что-то о консолидации, о реорганизации и еще о чем-то знакомом и важном, но пустом и не нужном ей в эту минуту.

Маша и Тимур сначала заполняли кучу бумаг в офисе Ильдара, потом ездили в антимонопольную службу, к нотариусу, еще куда-то… Ей было немного досадно: с чего это вдруг он, едва женившись, срочно забирает акции? Неужели молодая жена настояла? Не похоже это на Каримова. Вряд ли он стал бы слушать.

Уж лучше бы они с Тимкой никогда не владели этими акциями или так и не знали об этом. Обидно. Не сильно, но обидно. Маша видела, что в документах была прописана стоимость пакетов акций, но денег никаких она не получила и ни на какой счет они не переводились ни ей, ни Тимке. Ничего, конечно, удивительного, они ведь не покупали эти акции и были владельцами только на бумаге, но… Да и черт с ними!

Иловенский горячо поддерживал эту идею переуступки, сам содействовал быстрому согласованию у антимонопольщиков — за два часа вместо положенных двух недель. Зачем-то даже звонил мэру. И даже Тимур был чему-то очень рад. Маша решила, что она просто что-то прослушала или чего-то не поняла и плюнула: мужики лучше знают, что делают, сами пусть и разбираются. И она широким росчерком поставила во всех документах свои подписи.

В субботу утром Павел уехал. Самое главное случилось: у него установился неплохой контакт с ее мальчишками, у них даже появились от нее какие-то секреты. Неизвестно, как сложатся после предстоящего путешествия ее отношения с Павлом, но, кто знает, вдруг они станут одной семьей. Ей стало смешно: ведь она не девочка-подросток, которая, только бросив взгляд на мальчика, уже мечтает о том, сколько у них будет детей и как они их назовут. Хотя, у них-то с Павлом в этом вопросе — полная определенность. Их мальчишек зовут Кузя, Тимка и Витька.

Завтра, когда Маша и Павел будут уже в Швейцарии, этот самый Витька приедет в Ярославль. Кузя еще вчера начал составлять программу развлечений для «московского гостя».

И еще одно радостное событие произошло вчера вечером: позвонила Вера Травникова. Живая и здоровая. И даже, кажется, счастливая.

— Машка! — первым делом закричала она в трубку. — Ты представляешь: это же его дочь! Дочь!

— Кто — дочь? Чья дочь? — обалдела Маша.

— Да Машка, как ты не понимаешь?! Девица эта рыжая, ну невеста твоего Ильдара, — это дочка Валеры Ведовского! Дочка! От первого брака.

— Я не видела его на свадьбе, — ляпнула Маша, но тут же пожалела, пусть лучше Вера так думает, даже если ошибается.

— Ничего удивительного. Беловский в ужасной ссоре с матерью этой девицы. Они и в ресторане-то в тот вечер наверняка тайком встречались. И жена у Валеры действительно болеет…

— Как ты все это узнала? — перебила ее Рокотова. — И вообще — где ты?

— Да это все не важно!

— Как — не важно? А ты хоть знаешь, что мы тебя искали? Даже квартиру твою вскрывали?

— Квартиру вскрывали? Зачем это? — перепугалась Вера.

— Так мы же думали, что ты там беспомощная лежишь. Или вообще… Мы просили соседку твою квартиру открыть. Там, знаешь, такой бардак!

— А, может быть, может быть. Я, правда, плохо помню, как собиралась.

— Куда ты собиралась-то, Вера?

— Умирать.

— Умирать?!

— Да не волнуйся ты, — засмеялась Травникова, — я больше не хочу умирать. Я теперь лечусь. Знаешь, Машка, я ведь в такую историю вляпалась, ужас! Меня одна сволочь на наркотики подсадила, представляешь?

— Что?

Ну вот, мама, как всегда, оказалась права. Вера — действительно наркоманка.

— Ты не бойся, Маша, все уже позади. Я уже точно знаю, что избавлюсь от этой зависимости. И деньги тебе верну, не сомневайся. Но эту скотину, которая так со мной поступила, я обязательно отправлю в тюрьму, клянусь!

— Где ты? В какой больнице?

— Я не в больнице, а тут, в одной деревне.

— Вера, ты дура что ли? — возмутилась Рокотова. — Куда тебя понесло? Давай быстро адрес, я тебя заберу.

— Ничего я тебе не дам. Да ты не бойся, я не у знахарки лечусь, а у своей родственницы, она врач, доктор наук, просто практикует сейчас здесь, в деревне. Тут такая история!.. Я тебе потом расскажу.

— Верочка, я не верю во врачей-наркологов, которые в деревне лечат, — вздохнула Маша.

— А я верю. Знаешь, я ведь в тот вечер, когда мы с тобой расстались, ослепла на один глаз. А Яга здесь мне зрение вернула!

— Кто?

— Ну Яга, Ядвига. Она говорит, что непременно меня спасет. И не отговаривай меня, Маша, я ей теперь верю, как Богу.

— Тебе виднее, — нехотя согласилась Рокотова. — Но ты хоть держи меня в курсе, и если тебе понадобится помощь…

— Не понадобится.

— Ты все равно звони. На мобильный. Я… Я в Швейцарию улетаю. С Павлом.

— Лети себе спокойно. Удачи тебе. Знаешь, я загадала: если у тебя с этим Павлом все сложится, то и у меня с Беловским все будет хорошо.

Маше после этого разговора стало много легче, хоть эта забота свалилась с ее плеч. Вера снова оптимистично настроена, и, кажется, все с нею будет хорошо, по крайней мере в деревне она вряд ли достанет наркотики. И теперь Маша просто обязана приложить все старания, чтоб у нее с Иловенским «все сложилось», раз уж Вера загадала.

Чуть не перед самым отъездом заботливый Кузька бессовестно вытряс всю ее сумку и устроил ей настоящий разнос по поводу отобранного для поездки гардероба.

— Это фигня. Это отстой. А это что? Ладно, так и быть…

— Ты что себе позволяешь?! — задохнулась Маша, когда увидела раскиданные по комнате вещи.

— Мам, ты куда ехать собираешься? В деревню Закобякино?

— Да твое какое дело?

— Самое непосредственное. И вообще — кто у нас вращается в модных кругах: ты или я?

— То-то тебе в твоих модных кругах волосы-то так пообщипали. Ну-ка складывай все обратно, пока я тебе последние не выдрала.

Кузя трагическим жестом пригладил остатки волос.

— Мам, давай серьезно. Я, конечно, понимаю, что Павел Андреевич — человек богатый, и он все нужное тебе купит прямо там. Но тебе же будет неловко и стыдно.

— За что это?

— Ну послушай! Вы ведь едете на берег озера, где холмы, леса и все такое, верно?

— Не знаю, — пожала плечами Маша.

— Ты что, даже не поинтересовалась?

— Нет… А ты — поинтересовался?

— Да. На озеро. Но это — сюрприз. Ты меня не выдавай. Если бы ты со мной не спорила, мне не пришлось бы говорить. Возьми свитер, вот этот, и еще голубой с белыми снежинками.

— Это в июле-то?

— Мама, бери! Костюм спортивный не этот, а зеленый. Этот на пижаму похож. Шапку возьми какую-нибудь, вдруг вас в горы понесет, а там холодно.

— Шапку? Ни за что!

— Хорошо, хотя бы кепку возьми. И обувь всю поменяй.

— Кузя, оставь в покое эти туфли, они к вечернему платью.

— Как? Ты и платье взяла?! — возмутился Кузя. — Где тут оно? А, вот. В шкаф повесь. А вот это возьми. Для Швейцарии как раз подойдет.

— Ты же не был в Швейцарии, — Маше надоело с ним спорить.

— Не был, — согласился Кузя. — А Соня была. Ты вот позвони ей и спроси.

— Тьфу на тебя и на твою Соню, — она беззлобно махнула рукой и выставила Кузьку из комнаты.

Подумав, она все же собрала именно то, что он ей посоветовал. Только вечернее платье все-таки оставила. И туфли.

Глава 46

— Только этого еще не хватало, — сквозь зубы процедил Каримов, когда услышал имя Иловенского. Охранник депутата бронировал для него два места в вип-зоне аэропорта.

Ильдар, конечно, знал, что они тоже летят сегодня, но никак не рассчитывал, что вот именно сейчас и что им придется сидеть за соседними столиками, ожидая посадки. Сколько? Да бог его знает! Надвигалась гроза, за высокими окнами аэропорта стремительно темнело, и дождь уже шел, не сильный, но многообещающий.

И чего ждать от Алены? Вчера она нашла Машину фотографию, роскошную, студийную, и порвала. Они здорово поссорились из-за этого и до сих пор еще окончательно не помирились. А сейчас будет новый «выход из-за печки», появится Рокотова, и может статься, в Порт-Луи они с Аленой прилетят только для того, чтобы развестись. Прилетят… Взлететь еще надо. С западной стороны неба еще светит солнце, но от его света тучи кажутся только чернее и безнадежнее.

Ему по-прежнему не хотелось никуда лететь. Он так и не загнал Тимура в свой дом под охрану. Хотелось бы верить, что Наталья Гусева права, и сыну больше не грозит опасность, ведь акциями и частью компании он больше не владеет. О переуступке компании Наталья даже заказала пару статеек в городские газеты и сюжет на телевидении. Тот, кто должен это услышать, услышит.

Сычеву Ильдар написал письмо. Один бог знает, чего ему это стоило. Но он приложил все свои силы и таланты, чтобы склонный к тюремной романтике бывший вор в законе Коля Сычев «проникся» и прекратил подпольную атаку на Ильдара и компанию. Нет, Каримов не опустился до того, чтобы просить о пощаде, он предлагал Сычеву бой с открытым забралом и верил, что противник этот бой примет.

И надо бы теперь готовиться к этому бою. А как он будет готовиться к бою на шелковых простынях «Резиденс-отеля» на чудном острове Маврикий, где теперь стоит двадцатипятиградусная зима и в голубой Индийский океан смотрится голубое южное небо? Тьфу! Может, гроза не кончится две недели и они вообще не улетят?

На рейс до Цюриха объявили посадку. Слава богу, сейчас Машка с Иловенским сядет в самолет и улетит в свою Швейцарию. И сюда они не придут, и боя быков не будет.

Сейчас. Машка. Сядет в самолет? И они будут взлетать прямо в грозу?! Господи, что они там, идиоты что ли, эти диспетчеры? Надо же куда-то бежать! Надо же остановить этот самолет! У Ильдара Каримова льняная рубашка мгновенно прилипла к спине.

— Я сейчас, — бросил он Алене, поднимаясь.

— Куда ты?

А действительно, куда? Смешить людей? И что скажет Маша, если он сейчас прорвется? Да и не прорвется он никуда. Да и небо на западе все еще светлое. И солнце садится. А тучи уже совсем свинцовые, сизые, жуткие. Если самолет упадет и загорится, то дым будет таким же темным? Или еще темнее?

— Иля, ты боишься лететь? — насмешливо спросила его Алена.

Ты дура, и я боюсь, что сделал огромную ошибку, женившись на тебе, хотелось сказать ему.

— Нет, не боюсь, — сказал он вслух. — У меня разболелась голова.

— Это от страха, — авторитетно заявила молодая жена.

Жена. А почему же он все-таки на ней женился?

— О! Каримов! Привет!

Кто-то с размаху ударил его по плечу, от неожиданности Ильдар едва не врезал под дых неожиданному собеседнику.

— Юрка? — Ильдар с сомнением всматривался в его лицо.

— Ага! — радостно закивал Юрка Бритвин.

Он был все такой же: огромный, как трехстворчатый шкаф, краснолицый и удивительно подвижный для своих габаритов. Только уже совсем лысый. С Юркой Бритвиным Ильдар служил в армии, а потом только один раз сталкивался с ним по делам компании. Юрка теперь владел крупным автосалоном.

Они обменялись стандартными: что ты, где ты, как ты? Ильдар представил Юрке свою жену. Бритвин окинул Алену оценивающим взглядом, и Каримову стало почему-то немного не по себе, совестно, что ли. Вполне ожидаемо — стареющий бизнесмен и юная длинноногая модель. И пусть он в сорок лет еще не стареющий, и она, студентка юридического факультета, вовсе не пустоголовая модель, но все равно картинка банальная, и доказывать Бритвину обратное бесполезно.

— Ты куда летишь-то? — спросил Юрка, придвигая к их столику стул.

«Ты», не «вы», а «ты» летишь. И сел вполоборота, спиной к Алене. Ну точно, всерьез не воспринял, может, даже и не поверил, что на самом деле жена.

— На Маврикий, — почти смущенно буркнул Ильдар, словно и в этом было что-то постыдное.

— Угу, — кивнул Бритвин. — Был я в этом Бологом, премерзкая дыра…

— Маврикий — это эталон роскошного отдыха, — выдала Алена. — И мы летим туда в свадебное путешествие.

Бритвин всем своим огромным телом развернулся на стуле и посмотрел на Алену так, будто это заговорила не девушка, а вешалка, мирно стоявшая в углу. Посмотрел — и снова повернулся к Ильдару.

— Оно тебе надо? В такую даль. И вообще, там сейчас не сезон. «Орхидеи еще не зацвели».

— А мы не на орхидеи едем смотреть, — снова подала голос Алена. — Там и без этого красот хватает.

— Кстати, о красоте… — начал было Юрка, но махнул рукой. — Хотя, ты же в эту Тулу со своим самоваром едешь.

— Юр, как бы паршиво тебе там ни показалось, я не побегу сейчас билеты сдавать, — сказал Каримов. — Я сейчас слетаю, а потом давай с тобой состыкуемся за рюмкой чая и обсудим свои впечатления. Лады?

— Да не обижайся ты! В целом, место неплохое. Не стоит, правда, таких бешеных бабок, но ничего, нормально. Просто я там заразу одну подхватил, — Бритвин передернул плечами.

— Это потому что в Тулу без своего самовара поехали? — съязвила Алена, но он опять проигнорировал ее реплику.

— Ты там смотри, Каримов, не пей ничего.

— Вообще?

— Не, водка, вино, другое спиртное — сколько угодно. А другие напитки — только в ресторане отеля и из только что тобой открытой бутылки. Если у тебя в номере будет кухонная зона, никаких чаев-кофеев там не делай и ничего не готовь.

— Это еще почему? — Алена дернула Бритвина за рукав.

Он повернул голову, а потом и весь развернулся в ее сторону, со скрежетом двигая стул по мраморному полу.

— А это потому, уважаемая мадам Каримова, что в тамошней пресной воде водятся такие ма-аленькие личинки. И, попадая в организм, — он любовно погладил свой круглый живот, — эти маленькие личинки вырастают в очень большую гадость. Длинную-предлинную. Из меня почти полтора метра вытащили. Вот такой червячок. Так что пить только из свежевскрытой бутылки. И кушать только в ресторане.

Объявили о прибытии рейса из Петербурга. Бритвин горячо попрощался с Ильдаром, картинно поклонился Алене и отбыл встречать.

— Иля, — пискнула Алена, зажимая рот платком, — мне надо в туалет!

И унеслась.

Каримов глянул на табло. Самолет рейсом до Цюриха был уже в небе.

Глава 47

— А у вас все поезда с музыкой встречают? — удивленно вытаращил глаза Витя Иловенский, едва выскочив на ярославский перрон.

— Не, не все, — невозмутимо ответил Кузя Ярочкин. — Это мы специально для тебя заказали.

— Серьезно? — совсем растерялся Витя и повернулся к Тимуру. — Он шутит, да?

— Витя, ну, конечно, шутит. Но мы тебе и правда очень рады, — Тимур протянул ему руку. — Что это у тебя?

— Удочки, — неуверенно, словно сомневаясь, а удочки ли у него в чехле или все-таки ружье, ответил парень. — А у вас же здесь Волга есть… Есть?

— С утра была, — закивал Кузя. — Все, поехали домой. Или ты хочешь сразу на Волгу?

— Нет, на Волгу можно завтра. А она в какой стороне?

Он оказался нормальным парнем, этот московский гость, Витька Иловенский. Нормальным пацаном, родом из Архангельска. Очень рослым и широкоплечим для своих пятнадцати лет, но невероятно наивным для тех же пятнадцати, — не сразу «догонял» безобидные Кузины шутки. Хлопал круглыми черными глазами и говорил немного на «о». Рассказывал про бабушку, про дядю Пашу, новую московскую школу, которая хуже, чем старая архангельская, хотя и дорогая, про то, как на Севере ходил на рыбалку, как оторвало его на льдине и унесло в море, и его снимали с дрейфующей льдины вертолетчики. Рассказывал обо всем, но ни слова не сказал о погибших родителях. Кузя и Тимур не спрашивали.

Спать легли поздно, но Витя, укладываясь на Машином диване, попросил:

— Можно, я пока свет гасить не буду? Почитаю немножко.

— Читай, сколько хочешь, — кивнул Тимур. — Только тебе бы поспать надо с дороги, мы тебя тут заболтали.

— Не, нормально. Я почитаю и усну.

Далеко за полночь свет у него в комнате все еще горел. Кузя встал попить водички и свет погасил. Но утром настольная лампа горела снова, Тимур гасил ее уже засветло.

— Так, — заявил Кузя, раскладывая по тарелкам пшенную кашу. — Программу пребывания придется перекраивать.

— Кузя, не парься, — отмахнулся Тимур. — Ты же видишь, он парень простой. Никаких заморочек.

— Вот именно, простой. А я планировал сводить его в студию к Соне. Потом в ночной клуб, на ледовую дискотеку в «Арену»…

— Ну и что? В студию своди, ему интересно будет. В ночной клуб я бы вас все равно не пустил, лучше на ночь на рыбалку съездим, комаров покормим. А на «Арену» лучше в хоккей поиграть съездим. Это же экзотика — в июле в хоккей поиграть.

— Вот уж экзотика, — проворчал Кузя. — У них на Севере, поди, и так в июле снег лежит.

— Не-а, не лежит, — в кухню приковылял заспанный Витька. — У нас летом-то тепло. У нас зимой холодно. А когда мы рыбу ловить пойдем?

— Завтра, — пообещал Тимур.

— На Волгу?

— Нет. Лучше на торфяные карьеры. У нас тут неподалеку такие места есть классные. Дадим тебе дедов велосипед и на ночь поедем. Там во-от такие караси!

— Ага! И во-от такенные комары, — раскинул руки Кузя. — Ты кашу ешь?

— Я все ем, что не приколочено, — обнадежил Витька.

— А что больше всего любишь?

— Больше всего? Пиво с воблой.

— А нас оттуда не выгонят? — все переживал Витька по дороге в студию.

— Никто нас не выгонит! Не бойся, — отмахнулся Кузя.

Соня и в правду не только не выгнала ребят, но тут же обернула их приход в выгодную сторону: устроила им целую фотосессию.

— Так, малявки, быстренько все разделись…

— Совсем, — заулыбался Кузька и стал манерно стаскивать футболку.

— Раздеваемся не здесь и не совсем! — рявкнула Соня Дьячевская. — Вон за ширмочкой. Наденете эти брючки и рубашки. Рубашки не застегивать!

Она сунула им пакеты с дорогими мужскими сорочками.

Пока они за ширмой раздевались, ржали, кидались пакетами и кололи друг друга булавками, Дьячевская вовсю командовала:

— Лена, сделай подсвеченный фон. Нет, лучше синий. Какие там рубашки пошли? Нет, тогда черный. Сережа, объектив замени. А я говорю — замени! Лена, да не надо снег! Будут шубы, будет снег. А здесь получится перхоть! Давай вот там пятно световое сделай. Выше. Выше. Выше! Ниже, Лена!..

И тут с оглушительным грохотом рухнула ширма. Все трое пацанов стояли, уже одетые в рубашки и узкие брючки, опустив невинные глаза в пол. Как будто никто никого только что на ширму не толкал.

— Я вижу, вы готовы, — констатировала Соня. — Поднимите мебель и становитесь к стенке.

— Лицом? — спросил Кузя.

— Ты — лицом. Все остальные попой. Все, быстро, быстро! Встали? Вы на расстрел встали или думаете, я вас буду в пионеры принимать? Кузя, давай в центр. Так. Вы оба подошли, прижались… Да не так! Что вы его сдавили, как булка сосиску?

Тимур и Витя расступились. Софья сама взялась их ставить.

— Понимаешь, — говорила она Тимуру, — ты должен весь податься к нему, потянуться, будто ты его хочешь… Да не задушить хочешь! Ты представь, что это девушка.

— Да ведь он же мужик, а не девушка, — сказал Витька.

Дьячевская глянула на него так, что он тут же перепугался и попытался принять позу влюбленного зайца.

— Уже лучше, — одобрила Соня. — Но все равно погано.

Она мучила их добрый час и все была недовольна. Называла их и поленницей дров, и тремя тополями на Плющихе, ругала, крутила, выгибала. За этот час парни устали так, будто разгрузили на троих вагон угля.

Наконец Соня их отпустила. Кузя тут же добыл где-то три чашки кофе. Он, казалось, устал меньше всех, был весел и доволен. Тимур злился, а Витька выглядел обиженным.

— Ты все время так работаешь? — спросил Иловенский тихонько, чтобы Дьячевская не услышала.

— Как?

— Ну вот так… Эта злобная тетка на тебя всегда так орет?

— Видишь ли, Витя, — ласковым, но чуть-чуть ядовитым голосом протянул Кузя, — ты, конечно, не в курсе, но Соня — моя любимая девушка. Ты это учти, ладно? Пойду-ка я еще кофейку добуду.

Он поднялся из кресла и танцующей походкой продефилировал за дверь. Витя Иловенский привстал со своего места и выглянул в дверной проем, пытаясь что-то рассмотреть в соседней комнате.

— Тима, это какая Соня — его девушка?

Тимур изо всех сил старался не рассмеяться в голос, глядя на его растерянное лицо, и старательно пил кофе.

— Тима, которая?

Каримов отставил в сторону чашку и почесал затылок.

— Ну, ты все равно сидишь… Вот эта толстая и все время орущая тетя — и есть Соня, Кузина любимая девушка. Но, — он предостерегающе поднял палец и остановил открывшего было рот Витю, — Кузя считает, что она пухленькая и темпераментная. Он ее действительно обожает. И вообще, в прошлом году она ему жизнь спасла, когда его похитили.

— Похитили?!

— Да. А Соня его разыскала и даже ОМОН на уши подняла, когда его из подвала вытаскивала. Сама. С ОМОНом.

— С ума сойти! А его зачем похитили? Выкуп требовали?

— Это длинная история, — нахмурился Тимур. — Слава богу, что все благополучно закончилось, а то мы с мамой чуть не поседели тогда.

— Да, — протянул Витя, — представляю. Ты же мог брата потерять… А вы с ним не похожи совсем.

— Конечно, не похожи. Мы же не родные братья. Нам обоим скоро по девятнадцать, если бы мы были братьями, то были бы близнецами. И потом, я Каримов, а он Ярочкин. Кузю мама моя усыновила, когда он еще маленький был.

— Меня дядя Паша тоже усыновил, — сказал Витя, глядя в сторону. — И братьев у меня нет.

— Это дело наживное, — улыбнулся Тимур. — Вот поженятся твой дядя Паша и наша мама, и будешь ты нашим братом.

— Ну вот, — вдруг расстроился Витя, — а я Кузю обидел!

— Ничего, помиритесь.

Они замолчали. Вернулся Кузя, забрался в кресло с ногами и стал пить свой кофе. Тоже молча.

— Кузя, а Кузь, ты извини меня, — попросил Витя Иловенский. — Она ничего, эта твоя Соня. Когда не орет, то очень даже симпатичная. Ты не обижайся…

— Да я и не обижаюсь, — снисходительно протянул Кузя. — Я ж понимаю, ты молодой еще. Ничего не понимаешь ни в любви, ни в женщинах. Тимка вон у нас тоже в этом ничего не смыслит. У него еще до сих пор девчонки нет.

— У меня тоже нет! — заявил Витя.

— Сравнил. Тебе пятнадцать лет, а ему? У меня в пятнадцать лет тоже никаких девчонок не было. Хотя, погоди… В пятнадцать уже были. Так что и ты подумай, тоже время зря теряешь.

Витя Иловенский от смущения весь залился краской.

Глава 48

Кузе Ярочкину было очень тяжело вечно доказывать всем, что Соню Дьячевскую он действительно любит. Любит! И для него она — лучше всех и всех красивей. На него все равно смотрели с кривой усмешкой и недоверием. Разве может быть правдой, что этакий мальчик-конфетка, голубоглазый и светловолосый ангелочек может любить толстую стриженую ежиком тетку, которая на двадцать лет его старше и вдобавок — его начальница?

Может. Может! Он любил ее и безумно дорожил ее любовью. Он бы женился на ней немедленно, прямо сейчас, если бы только она согласилась. Но она не соглашалась.

Он влюбился в нее еще в первый день своей работы в фотостудии, когда она вот так же орала на него на съемках. Его приемная мать никогда на него не орала, недовольство свое выражала, не повышая голоса. А на Тимку — орала. Значит, больше любила, чем его, Кузю. Пусть это кажется глупым, но ему всегда так казалось. Не любит, потому и не ругает. Значит, ей все равно. Значит, что-то в нем не так, или не так что-то в их отношениях.

А Соня, та сразу активно взялась, прямо-таки схватилась за его воспитание. Вся такая порывистая, эмоциональная, не в пример излишне сдержанной Маше Рокотовой, Соня то прогоняла его из студии «раз и навсегда», то снова стискивала в объятьях. Вот эти-то объятья и были самыми замечательными. Исполнение мечты, а не объятья. Мягкие, обволакивающие. Больше материнские, чем любовные. Она прижимала его голову к своей большой и надежной, как ледокол, груди, и от нее так волшебно пахло: теплом и сладкими духами, умиротворяюще и незабываемо.

И пусть даже кто-то скажет, что он ищет в ней скорее мать, чем возлюбленную, пусть так. Его мало волновало, кто что скажет и кто что подумает. Все равно он добьется ее согласия и когда-нибудь на ней женится.

Фотографии вышли просто замечательные. И главное — Соне они очень понравились. Кузя так выигрышно смотрелся со своей нежной полудетской красотой и грацией на фоне крупных и мужественных Тимура и переростка Вити.

— «Плейбой», натуральный «Плейбой»! — Соня Дьячевская тыкала пальцем в фотографии.

Витя Иловенский озадаченно на нее косился. «Плейбой» — это хорошо или плохо?

— Кузя, вот тут плохо! Смотри, какое острое плечо получилось. И здесь — скосорылился.

— Зато вот здесь вообще отлично, — выудил Кузя одно фото из пачки.

— Это да, это отлично, — согласилась Дьячевская. — Эти снимки — вам на память. И вот что, ребятки: в пятницу, в «Новой галерее» показательные выступления по парикмахерскому искусству. Вы туда сходите. С мужскими моделями всегда туго. Да не бойтесь! Вам понравится, и денежек немного заработаете. А то Кузю уже не отправишь, вон как обкорнали.

Тимур и Витя переглянулись, потом оба посмотрели на Кузину почти лысую голову неопределенной масти. Витя поспешно натянул на свою голову бейсболку.

— Э, Кузя, а это не ты там висишь? — Витька ткнул пальцем в сторону огромного стенда напротив остановки.

— Я, — довольно промурлыкал Кузя. — Это Сонин стенд, собственный. Она его сдает под рекламу кому попало, но морда обязательно моя. Это у нас теперь традиция такая с тех пор, как меня с этой остановки похитили.

— С этой остановки?! — выпучил глаза Витя Иловенский. — Прямо отсюда?

Он вытаращился на тротуарную плитку так, будто ожидал там увидеть памятную надпись или следы борьбы.

— Вот, прямо отсюда, — Кузя сделал пару шагов влево. — Я тут стоял, девице какой-то глазки строил. Подъехала машина, парень из нее выскочил, стал спрашивать, как проехать на Советскую площадь. Я стал объяснять, подошел к машине. Там еще парень на заднем сиденье, дверь открыл. Тут тот, первый, как даст мне в живот! И на заднее сиденье толкнул. А там мне уже какой-то укол сделали, я уже ничего не соображал, пока в подвале не очнулся.

— Мы с мамой его уже вечером хватились, — сказал Тимур Вите. — В милицию побежали. Только нашла-то его Софья Николаевна. Она на этом стенде его портрет повесила. Та девушка, которой он глазки строил, номер машины записала, когда его увезли. Уже по номеру и нашли и машину, и владельца.

— И теперь на этом стенде всегда моя физиономия висит. Вот сейчас это магазин новый рекламируется. А в следующем месяце новое полотнище натянут, ночной клуб будем рекламировать.

— Который? — спросил немолодой коротко стриженный мужчина и снял темные очки.

— В черной футболке, смугленький, — ответила женщина, сидевшая на пассажирском сиденье.

— Они все время таким табуном ходят? — он беспокойно забарабанил пальцами по рулю.

— Последнее время — табуном. Раньше вдвоем ходили вон с тем худеньким. Это Кузька, брат его приемный.

— Его не трогать?

— Да мне плевать! Главное, чтобы этот сученок сделал все, что мне нужно. А он по доброй воле ничего не подпишет.

— Ты не могла все сделать раньше?

— Нет, не могла. Пусть хозяин скажет спасибо, что я все подготовила. Только и ждала, чтоб Каримов из города убрался, его на кривой козе не объедешь. Да и сын у него не дурак. Думаешь, ему можно что-нибудь подсунуть? Юрист, блин, недоношенный! Это Машку можно обмануть, она дура дурой.

— А ты ее не любишь, — усмехнулся мужчина.

— Да я ее ненавижу! И ее, и Каримова, и этого их выродка.

— Выродок-то, однако, крепенький будет.

— И что? Твои орлы с этим сопляком не справятся?

— Справятся, не волнуйся. И все же, — он никак не хотел оставлять тему. — Чем же тебе эта семейка так насолила?

— А то ты не знаешь? Я же любила Каримова, гада! Замуж за него собралась, дура. Думала, мужик свободный, разведенный. Думала, любит. А он спал со мной, а любил эту свою Машку! Боже, как я его ненавижу!

— Ненавидишь, как же, — проворчал мужчина. — Ты его любишь до сих пор, вот и бесишься.

— А ты, никак, ревнуешь? — с ноткой презрения произнесла женщина.

— Больно надо. Какое мне дело, с кем ты там спала. И потом — он ведь с тобой неплохо расплатился. Не жалко его? Не стыдно?

— Представь себе, нет. И вообще, я все это делаю не из мести и не бесплатно. Ты, кстати, тоже. Интересно, хозяин тебе поручит убить Каримова, когда все будет готово?

— Никто его убивать не будет, — скривился мужчина. — Кому он нужен? Он сам все отдаст, все, что у него останется, и пусть катится на все четыре стороны. А я бы, наверное, убить не смог.

— Да? А как же старушка-процентщица?

— Кто?

— Мамочка Покровского.

— Как?! Уже? Вот так вот сразу? — испугался мужчина и всем телом развернулся на сиденье.

— А ты как думал? Ты куда капельки-то вылил?

— В эту… В турку на плите.

— Надеялся, что она вдруг разлюбит кофе или джезвочку ополоснет и останется жива? Нет, дорогой мой, эта старая сволочь уже выпила свою последнюю чашку.

Глава 49

— Сдалась вам опять эта рыбалка, — бурчал Кузя, яростно орудуя рыбочисткой. — Рыбу можно и в магазине купить. Не так вкусно, зато комары не жрут и вставать чуть свет не надо.

— Кузя, не ной, — отмахнулся Тимур, — утром комары еще спят.

— Вот-вот, даже комары еще спят, а я в свои законные каникулы даже поспать не могу. А мне, между прочим, скоро опять в анатомичке трупы резать.

Он резким движением вспорол подлещику брюхо.

— И ты не боишься их, трупов-то? — благоговейно прошептал Витя.

— А что нас бояться? — зловеще прошептал Кузя и протянул измазанную рыбьей кровью руку к Вите, тот испуганно отпрянул.

— Ничего он теперь не боится, видишь, какой стал крутой, — хмыкнул Тимур. — А сам на первом занятии в обморок грохнулся.

— Ой, я бы тоже грохнулся, — сказал Витя. — Там, говорят, многие не выдерживают.

— Там — многие. А наш Кузя прямо на крыльце упал, доктор Пилюлькин!

— Ой-ой-ой! — передразнил Кузя. — На тебя бы я посмотрел в этом миленьком местечке!

— Да была у нас практика по судмедэкспертизе, неприятно, но не смертельно. Вить, а ты куда после школы поступать будешь?

— Я в художественное училище хочу. В Архангельске я в кружок ходил, по кости резал. И рисовать люблю. А давайте на рыбалку часика в четыре поедем?

— Утра?! — взвизгнул Кузя и неудачно шлепнул уже обвалянную в муке рыбину на сковороду. Масло плеснуло и злобно зашипело.

— Нет, в четыре часа дня.

— Так не клюет в это время, — сказал Тимур. — У рыбы, как у нашего Кузьки, послеобеденный сон.

— Я там по дороге видел какую-то бетонную домуху брошенную. Давайте ее граффити распишем.

— Давайте! — неожиданно загорелся Кузя. — Тим, это он ведь про подстанцию рыбхозяйства. Ее ведь никто не сторожит?

— Когда размалюем — узнаем, — вздохнул Тимур.

Малые дети, ну что с них возьмешь?

Серая громадина подстанции с девственно чистыми, не тронутыми ни одним бомбером, не помеченными ни одной тегой стенами была замечательным холстом для трех молодых дарований. Тимур в конце концов тоже увлекся идеей Вити Иловенского. В хозяйственном магазине они накупили всевозможной краски в баллончиках. Кассирша, увидев содержимое их тележки, только вздохнула и попросила:

— Пацаны, пожалуйста, наш магазин не разрисовывайте, отойдите хоть за сто метров.

— Что вы, тетя, — распахнул голубые глаза Кузя. — Мы на конкурс едем в специально отведенное место!

— Врать нехорошо, — назидательно сообщил Витя Иловенский, запихивая баллончики в свой рюкзак.

— А я никогда не вру! Место мы сами себе отвели, значит, оно специально отведенное. И кто нам мешает устроить конкурс? У кого лучше всех получится, тому приз.

— Бесплатный пинок под зад от сторожа подстанции, — пообещал Тимур.

— Ты же сказал, она заброшенная!

— Неправда, я такого не говорил.

Подстанция действительно была заброшена. Крыша ее провалилась, внутри было пусто. Все, что можно было куда-нибудь сдать или продать, давным-давно было выдрано отсюда и вывезено. Только ржавые и местами прохудившиеся бочки валялись в углу. Из прогнивших днищ вытекло что-то зловонное, в разогретом воздухе висел тяжелый дух, и щипало глаза.

— Что за дрянь? — сморщился Кузя и тут же выскочил из здания.

— Какие-то идиоты вместо свалки запихнули сюда отходы. Может, не будем этим дышать? — пожал плечами Тимур.

— Так снаружи, вроде, не пахнет.

Еще немного посовещавшись, они плюнули на неведомые бочки, свалили велосипеды в кучу и пошли выбирать себе место для творчества. Решили не трогать стену с солнечной стороны. Витя авторитетно заявил, что краска будет высыхать слишком быстро, да и опять же пахнет сильно. Разошлись по своим сторонам и засекли время: сорок пять минут.

Тимур Каримов побродил немного вдоль своей стены, выбрал самый гладкий участок и стал черной краской рисовать контуры будущего рисунка, как простым карандашом на бумаге. Он задумал нарисовать самурая, который пробивается с мечом сквозь кирпичную стену. Получалось неплохо, но и не то чтобы очень хорошо. Но работа захватила, и он старался, высунув язык.

Кузя Ярочкин раздумывать не стал. Ему почему-то захотелось непременно изобразить кладбище. Чтобы памятники, кресты, ограда золотая. Ему достался баллончик с золотой краской, вернее, он сам урвал его при дележке. Еще он придумал нарисовать мертвеца, вылезающего из-под могильной плиты. Пока у Кузи лучше всего получился ворон с золотыми глазами, сидящий на кресте.

Витя Иловенский начал с фона. Он быстро создал красивое закатное небо и зеленую, в крупных ромашках, траву. Теперь на этой траве возникала ярко-голубая с серебром летающая тарелка, и Витя уже обдумывал, как разместить вокруг нее зеленых человечков. Он как раз заканчивал одного и тут почувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Он никого еще не видел, но чувство было таким сильным, что по спине пробежал холодок. Это Кузя или Тимка подсматривают, решил Витя и осторожно повернул голову вправо, не выглядывает ли из-за угла Тимур? Никого. Слева, там за углом, рисует Кузя, тоже никого не было видно.

Нет. Тот, кто смотрит, там, за его спиной. Что там, подумал он, боясь повернуться. Кажется, молодой соснячок и заросли малины. Витя наклонился, потом присел, будто выбирая новую краску. Будто случайно, повернулся. Взглянул исподлобья. Точно, малинник. Редкие чахлые сосенки. А за ними, кажется, какая-то дорога. Верно, дорога. Не та тропинка, по которой они приехали, а широкая проселочная дорога. На ней стоит машина. Ее не видно, но видно, как солнце отсвечивает в черном гладком боку. Конечно, машина. Не мокрый же кит там лежит. Надо подниматься. А ноги, как ватные. Слабость такая в коленках… С чего бы это?

Кому нужна эта дурацкая подстанция? Никто их не убьет за то, что они стены портят, да и не портят они, а украшают. С трудом, держась за стену, он все-таки поднялся. Нет, если бы их кто-то решил взгреть за их художества, не стал бы следить и выжидать. Ведь машина давно здесь стоит. Он давно с этой стороны один, если бы она подъехала только что, он бы услышал. А может, ничего страшного и нет? Может, тачка здесь просто так стоит, вовсе не по их душу? Конечно, не по их! Может, в ней целуются или…

Он выдохнул. Стало легче. Чуть отступил, чтобы окинуть свою картину взглядом. Зеленый человечек вышел незапланированно грустным и настороженным. Витя стал исправлять выражение его глаз.

Справа в отдалении хрустнула ветка, еще одна. Витя осторожно повернул голову и скосил глаза. Справа начинался березняк, дальше какие-то заросли, кусты… Мелькнуло! Человек! Да, человек в камуфляже. Лето жаркое, листва частью посохла и опала. На камуфляже больше зелени, чем в кустарнике. Еще! Их двое! Второй тут же скрылся из виду, угол подстанции ограничил обзор.

Витя стал медленно отступать влево, все еще делая вид, что рисует. Черная полоса потянулась от инопланетных глаз, перечеркивая голубую с серебром тарелку. Наконец он не выдержал, бросил баллончик и кинулся за угол к Кузе.

Пучеглазый и весьма упитанный мертвец с добродушной улыбкой Карлсона, как одеяло, откинул могильную плиту на рисунке Кузи. Витька, несмотря на страх, чуть не прыснул со смеху. В голове его мелькнула мысль: а вдруг Кузя над ним посмеется?

— Э-э! Так не честно! — возмутился соперник, но Витя зашипел на него, и тот тут же смолк.

— Там!.. Это… Там… — мямлил Витька.

— Чего там? Сторож что ли? — почему-то решил Кузя.

— Нет! Не знаю. Там мужики в камуфляже, двое. И тачка на дороге стоит. Черная. Крутая какая-то, блестит, блин…

Кузя вмиг стал очень серьезным и сосредоточенным. Он это все уже проходил, а обжегшись на молоке, научился дуть и на воду.

— Знаешь что, — сказал он, — идем к великам. Только медленно, будто ничего не случилось. Может, они нас не засекут, но кто их знает? Ты позовешь Тимку, скажешь, время вышло. Хватаем велосипеды и прем вон туда.

Он ткнул пальцем влево. Витька пригляделся. Там от тропинки, по которой они приехали, отворачивала почти заросшая тоненькая стежка прямо в лес.

Они пошли вдоль Кузиной стены, потом свернули за угол, пытаясь беззаботно переговариваться, добрались до велосипедов.

— Блин. Еще рюкзаки и чехол с удочками. Какого лешего мы их от велосипедов отвязали! Бросать что ли, если за нами погонятся?

Витя молча смотрел на вещи, прикидывая, как побыстрее ухватить все и сразу.

— Иди, зови его, — велел Кузя.

— Тима, а Тим! Время вышло, иди сюда, — чуть фальшиво закричал Витька и пошел вдоль стены.

Кузя наклонился над велосипедом, готовясь схватить его, как только появится из-за угла Тимур. И тут он тоже увидел движение в кустах. Что-то зеленое в зеленом мелькнуло вдоль зарослей.

— Неправда, не вышло еще время! — послышался голос Тимура. Он, к счастью, двинулся навстречу Вите, чтобы не пустить его и не дать раньше времени увидеть свою картинку. — Еще почти пятнадцать минут.

Тут Витька приблизился к нему.

— Валим отсюда. У тебя за спиной — двое в камуфляже. На дороге машина.

— Какая машина?

— Не знаю, может, сторожа, но вряд ли. Только следят, похоже, за нами… Медленно иди к велосипеду, хватай и пили за Кузей. Понял?

— Понял, — спокойно ответил Каримов и тут же повысил голос, — Кузя, а золотую краску ты прикарманил?

— Ага, — ответил тот, — тут в рюкзаке еще есть.

Они наклонились над велосипедами все трое разом. Кузя снова глянул в заросли. Там двигался человек, и он довольно быстро приближался.

— Шухер! — выдохнул Кузя. — Валим!

Парни с грохотом похватали велосипеды и в одну секунду рванули друг за другом по тропинке. С перепуга Кузя чуть не пролетел мимо заросшей стежки и едва вписался в поворот. За ним ехал Тимка. Замыкал сумасшедшую колонну Витька Иловенский. На левом локте у него висели разом три рюкзака и чехол с удочками. Он даже сам не помнил, как умудрился все подхватить и не знал, все ли. Мускулы руки от напряжения были каменными, но он не обращал внимания, боялся только, как бы какая-нибудь лямка не попала в спицы колеса.

И тут раздался короткий треск резкой очередью, зад Витькиного велосипеда резко занесло, и он чудом не улетел в малинник. «Кажется, мне прострелили колесо», — подумал парень, чувствуя, что велосипед сел на обод.

Глава 50

Когда они долетели сквозь лес и чапыжи до людного летом большого карьера, силы внезапно кончились, и все трое повалились с велосипедов на желтый песок.

— Э, пацаны! — окликнул их только что вышедший из воды отдыхающий, которого Тимка, падая, осыпал песком. — За вами черти, что ли, гонятся?

Отвечать ему никто не стал. Как выкинутые на сушу рыбы, они хватали ртом воздух. У Витьки по дороге все же свело левую руку, теперь она стала отходить, и парня скрючило от боли. Кузя на четвереньках дополз до воды и окунул в нее лицо. Локти не выдержали, и он ткнулся в воду, а подняться — не было сил. Тот самый отдыхающий подскочил и за шкирку, как котенка, вытащил его, Кузя закашлялся.

Компания, игравшая на траве в покер, стала подниматься и подтягиваться к лягушатнику.

— Чего они?

— Фиг знает. Пацан вон топиться полез.

— А этот чего? Ломает, что ли?

— Да не похоже. Может, тырили чего да попались…

Наконец отдышался и сел на песке Тимур. Один из игравших в карты тут же узнал его и пошел здороваться.

— Тимоха, привет! — и протянул руку.

Каримов тряхнул головой, схватился за эту руку и с трудом поднялся. Это был Женька Баранов с другого конца их поселка, когда-то они вместе играли в хоккей. Но теперь у Баранова были другие увлечения, он недавно освободился.

— Что случилось-то? — спросил Женька.

— Да ничего не случилось. Мы на спор гнали. Кто быстрее…

— На спор? Ну-ну. Вы б искупались, вода теплая.

— Сейчас.

Еще один картежник уже растирал Витьке затекшую руку. Кузю усадили спиной к березе и дали пива.

Тимур разделся и, кое-как пошвыряв вещи, пошел в воду. Кузя, несмотря на слабость, тут же проявил бдительность.

— Тима, не ходи, пока не остынешь. Может быть плохо с сердцем.

Но брат только махнул рукой, зашел подальше и окунулся. Женька Баранов посмотрел критически, присев, затушил о песок сигарету, подтянул плавки и пошел в воду следом за Каримовым.

Когда все уже искупались, напились минералки и пива и развалились на намытом из песчаного карьера пляже, Женька снова подсел к Тимуру.

— У одного велосипеда колесо прострелено и крыло навылет, — без комментариев, как бы между прочим сообщил Баранов.

— Очень может быть, — спокойно, но тихо ответил Тимур.

— Это где было?

— У старой подстанции на брошенном рыбхозяйстве.

— Рыбачили?

— Нет, стены разрисовывали. Это, наверное, сторожа.

— Какие, на фиг, сторожа, кому этот сарай сдался? — отмахнулся Женька. — Хотя и вы на фиг кому нужны. Может, разборка какая, поняли, что вы их засекли?

— Может, — кивнул Тимур, но самому ему не очень верилось, что это случайность. Хотя, кто знает? Сам-то он вообще не видел ничего: ни машины на дороге, ни людей в кустах. Если бы не простреленное колесо, он мог бы и усомниться, что все было…

— Помощь нужна? — спросил Баранов.

— Нет, спасибо.

— Гляди, — хмыкнул тот и снова пошел играть в карты.

Вскоре совсем отдохнувшие и повеселевшие Тимур, Кузя и Витя вовсю купались и дурачились, играли в карты и даже выпили по чуть-чуть водки из пластиковых стаканчиков с Женькиной компанией. Потом стали строить предположения и сошлись на том, что попали в эпицентр каких-нибудь учений или даже игры. Витька утверждал, что в Москве сейчас подобное в большой моде, может, и здесь крутые бизнесмены охотятся друг на друга, а потом считают дырки в бронежилетах. Потому и очередь прошила колесо. Если б их хотели убить, стреляли бы явно выше.

Глава 51

Наверное, именно по дорожке такого леса Красная Шапочка шла к бабушке, когда встретила сказочного волка. Весь этот лес, окружавший их маленький домик, был каким-то нереальным, словно каждое дерево, каждый куст, каждая травинка были продуманно размещены здесь заботливой рукой. Огромные сосны ровными колоннами стволов устремлялись в лазоревое небо, вознося шапки яркой пышной хвои. Солнце сквозь прогалины в кронах тянулось вниз сияющими кисейными полотнищами. Пышный, как перина, мох всех возможных оттенков зеленого устилал подножья величественных сосен, травы сдержанно расстилались на полянах и у тропинок, и даже можжевеловые кусты казались только что подстриженными и рассаженными для украшения пейзажа.

Сосновая колоннада полого спускалась к озеру, и за деревьями открывалось поразительной красоты зрелище: гладкое водное зеркало, хранящее неизменное отражение идущих мимо веков. Что бы ни происходило в мире, озеро Грюйер, как волшебный кристалл в обрамлении зеленых лесов и дальних гор, не отражало наносное и преходящее, а хранило лишь вечное и незыблемое.

Рано утром на противоположном берегу, очень далеко, искрилась в горах серебряная ниточка водопада. Весь день, когда солнце стояло высоко, ослепительным росчерком сияли заснеженные вершины. К вечеру уходящее за эти вершины солнце раскрашивало горы в розовый цвет, а озеро — в глубокий синий, брызгало на прощание лучами по всему небу, зажигая этой вспышкой крупные звезды.

Маша и Павел прилетели в Цюрих, добрались из аэропорта до вокзала на маршрутном такси и сели в чистенький и сияющий свежей синей краской поезд, который в два счета домчал их в городок Ла Рош. Они бродили по нешироким улочкам, на которых было совсем мало машин, любовались домами и домиками с высокими черепичными крышами и окнами в частых переплетах. Заходили в магазины просто так, поглазеть, потому что покупать сувениры и подарки было еще рано, они же только что приехали. Пообедали в уличном кафе под большим полосатым тентом, ели жареный картофель рости с телятиной в винном соусе и замечательный хлебный пудинг. Маша заказала горячий шоколад, ей не терпелось попробовать настоящий швейцарский. С удовольствием выпила и убедилась: ее Кузя варит этот напиток ничуть не хуже.

Они проходили мимо многих отелей и отельчиков, и Маша все гадала, в каком же из этих чудных домиков они остановятся. Наконец, она спросила об этом Павла.

— Ни в каком. Мы сейчас поедем дальше, — ответил он. — Знаешь, есть такая старая сказка: когда Господь Бог распределял разные богатства по недрам земли, одной маленькой стране ничего не досталось. И тогда Бог, чтобы хоть как-то исправить ошибку, дал той стране горы, похожие на сказочные дворцы, великолепные громады ледников, рокочущие водопады, мирные озера, плодородные долины и таинственные леса. И Швейцария стала воплощением божественной мудрости.

— Да ты поэт, — улыбнулась Маша.

— Конечно, а ты сомневалась? Но что тебе понравилось бы больше всего: средневековый замок, отель в городе или, может быть, горнолыжный курорт?

Маша задумалась. Почему он спрашивает ее, ведь все, наверняка, уже решено и оплачено? Она боялась не попасть в «десятку» своим ответом и обидеть Иловенского. Не могла же она сказать ему, что отдых понимает в первую очередь как полный и ничем не нарушаемый покой, что ее страшат горные лыжи и не слишком привлекают шумные городские фестивали. Ей хотелось, чтобы никого, кроме них двоих, не было, чтобы время остановилось и жизнь оставила ее в покое, отступила со всеми проблемами и заботами хотя бы ненадолго.

— Я полностью доверяю твоему выбору, — сказала она Павлу и приготовилась радоваться любому повороту событий.

Они сели в такси и уже через полчаса ехали девственным лесом, но по отличной асфальтированной дороге. Потом шли пешком по широкой тропе, усыпанной мягкой хвоей, и наконец увидели этот дом.

Маша была абсолютно счастлива. Павлу Иловенскому удался сюрприз. Если бы она взялась описать самое лучшее на свете место, это описание, кажется, в точности совпало с тем, что она увидела вокруг.

Маленький двухэтажный домик, шале, стоял почти на самом берегу озера, и ночью через открытые окна слышно было, как плещется и играет в воде рыба. Окна вот так просто открывались и в лес и на озеро, и помыслить было невозможно в этом сказочном месте ни об опасности, ни, уж тем более, о комарах.

В просто, но дорого обставленных комнатах царил истинный и незыблемый покой. Покой, которым хотелось наслаждаться и беречь каждую его бесценную минуту.

Их обслуживали двое: дворецкий и кухарка, она же и горничная. Его звали Отто, ее — Элиза. Оба были приветливы, но молчаливы. Говорили они по-немецки, и с ними, в основном, общался Павел, Маша языка не знала и изъяснялась жестами и улыбками. Ей этого вполне хватало.

Не рано, уже после десяти, Элиза подавала завтрак. Когда она приходила, Маша и Павел не знали, да и не задумывались, до десяти они спали. Завтрак был очень сытным, с обязательным мясным блюдом. Сразу после кофе они уходили гулять. В первые же дни обследовали окрестности. Неподалеку, к северу от их шале, располагался небольшой пансионат. Именно отсюда приходили к ним Отто и Элиза, привозили продукты и каждый день свежие цветы. Здесь можно было взять лошадей и покататься верхом в манеже или по лесу и берегу озера. На маленьком живописном пляже можно было получить лодку или каноэ, покататься на водных лыжах или яхте. Маша и Павел загорелись попробовать все, распланировали все дни, но, вернувшись в свой тихий домик, как-то поостыли. Им больше нравилось гулять по лесу, сидеть на берегу или купаться на закате, когда вода становится розовой в лучах уходящего солнца и теплой, как парное молоко.

Маша сто раз мысленно и уже три раза по телефону поблагодарила Кузю за то, что он повыкидывал ее наряды и заставил взять удобные брюки и крепкую обувь.

Возвращались к обеду поздно, ели что-нибудь замечательное: ячменный суп или минестроне, жареных окуней, всевозможные сосиски и колбаски — каждый раз что-нибудь новое. Маше особенно понравились луковый пирог и вишневый торт. А еще хлеб, тоже всегда разный, свежий и очень вкусный. Она смеялась, что после отпуска не влезет в самолет. После обеда они сидели на веранде в плетеных креслах, пили кофе с коньяком, и Павел курил трубку, которую купил в Ла Рош.

Маша подсовывала под спину расшитую подушечку и дремала. Павел тоже клевал носом, и ароматный табак тлел в его трубке попусту, дымился тонкой белой струйкой.

Отто и Элиза исчезали так же незаметно, как и появлялись. На столе и в холодильнике оставалось все для ужина, в гостиной — сервированный стол. Но ужинали Маша и Иловенский чаще на веранде, им обоим нравилось фондю. Они макали кусочки хлеба и овощей в расплавленный сыр и запивали все это белым вином или просто горячим чаем. А потом Павел растапливал в гостиной камин, и они долго сидели на полу, обнявшись, и смотрели в огонь.

Ей было очень хорошо и спокойно с ним. Настолько хорошо, будто… Будто она отдыхала одна. Это ощущение было странным, но очень комфортным. Порой не нужно было разговаривать, они молчали часами и понимали друг друга без слов. Казалось, оба устали от жизни, от общения, от людей. Здесь, в этом маленьком домике на берегу озера Грюйер, было все, что нужно: вода, пища, воздух и кров. Покой, тепло и комфорт.

Маше думалось, что, если бы она родилась мужчиной, она была бы такой, как Иловенский. В них все совпадало, они жили в унисон и очень подходили друг к другу, как те самые две половинки, которые — лишь части целого.

Если они говорили, то говорили тоже часами, их беседа плавно текла от одной темы к другой. И слова их были похожи, и мысли близки.

Это не было похоже на медовый месяц, и они не проводили в постели каждую свободную минуту. И секс их, пожалуй, нельзя было назвать потрясающим и феерическим. Скорее, их любовь была удивительной, когда, как в песне, «на двоих — одно лишь дыханье». Они засыпали в объятиях и просыпались с поцелуем и не испытывали болезненной потребности казаться друг другу лучше, чем есть на самом деле. Будто прожили вместе лет двадцать, думалось Маше. Ей ни с кем не хотелось его сравнивать. Павел был настолько родным, что априори был лучше всех на свете. Лучше всех!

Глава 52

Ильдар сравнивал постоянно. Каждый шаг, каждый взгляд, каждое слово. Он словно трезвел. Словно где-то внутри него садился аккумулятор, и его страсть к Алене гасла с каждой минутой. Что он будет делать, когда она мигнет в последний раз?

Дома, в Ярославле, его жизнь была так наполнена заботами и проблемами, что милая девочка Алена с чашечкой восхитительного кофе, сваренного специально для него, казалась ему верхом совершенства и пределом мечтаний. Здесь, в этом роскошном месте, красота его молодой жены казалась еще более утонченной и уместной, но какой-то чужой и далекой.

В «Резиденс-Отеле», где Ильдар снял за неприлично большие деньги номер из двух огромных комнат с видом на голубую лагуну, Алена чувствовала себя как дома. Будто она родилась и выросла именно в такой роскоши, и вела себя так, будто уже бывала здесь раньше. Удивительный талант адаптироваться к обстановке. Самому Ильдару Каримову, внуку татарской торфушки и тракториста, приехавших когда-то на заработки в Ярославль и всю жизнь проживших в бараке с земляным полом, было неуютно и неспокойно в этом дворце с высокими треугольными крышами и мраморными бесконечными колоннадами, в гостиной с пробковым полом, стенами, увешанными узорно плетеными циновками, и задрапированным тонким шелком потолком. Этот потолок почему-то не казался ему, как Алене, перистым облаком в небе, а напоминал изнанку крышки гроба, которой его накрыли. Ему все время хотелось вырваться из этой гостиной на волю.

Он поднимался утром чуть свет и уходил в просторный холл отеля, садился в низкое резное кресло и заказывал бодрым, несмотря на ранний час, официантам минеральную воду и мороженое с пальмовым сиропом. Или шел плавать в бассейн. Никто, кроме Ильдара, туда, кажется, не ходил. Все купались прямо в океане и загорали на белом песчаном пляже. Но Каримов боялся открытых водоемов с детства, когда едва не утонул в торфяном карьере: неудачно нырнул и ударился головой о корягу на дне.

Около восьми утра он шел на теннисный корт. К этому же времени туда подтягивался один пожилой, но бодрый и спортивный немец. Они играли пару партий, потом немец уходил завтракать, а Ильдар тащился в свой номер за женой.

Алена к этому времени уже возлежала в огромной ванне. Без пены, чтобы он видел ее совершенное тело. Вся ванная комната была отделана мрамором с голубыми прожилками, и Алена, нежившаяся в воде, казалась Ильдару тоже мраморной статуей, фарфоровой куклой, неживой и холодной.

Она всегда пыталась затащить в эту ванну и его, но он уворачивался и сопротивлялся. Затащить ей все же удавалось, но не всегда. Когда удавалось, Ильдар мысленно ставил галочку: секс был, и вздыхал облегченно. Словно двадцать лет вместе. Какой ужас…

Она каждый день упорно варила ему кофе. Он упорно не пил. Да, он знал, что кофе изумительный, но, как только брал в руки чашку, видел в темной ароматной жидкости призрак полутораметрового червяка, побывавшего в желудке Юрки Бритвина. И все — никакого кофе. Отвернуло. Он не мог обидеть Алену, совесть не позволяла, а потому изощрялся, как мог. Выходил пить кофе на балкон — и выливал прямо вниз. Просил жену срочно принести сотовый из спальни — и выплескивал в изящную кадку с экзотическим цветком. Пару раз удалось отказаться, сославшись на высокое давление. Вот нечем больше ему заняться на Маврикии, как придумывать способы избавления от кофе!

Они никуда не ходили вместе, кроме ресторана в завтрак, обед и ужин. Между трапезами — разбегались по своим интересам. Ильдар отправлялся играть в гольф. Алена — на массаж. Он шел в сауну, она — в центр красоты. Он — кататься верхом, она — на пляж. И оба были этим довольны. Действительно, будто двадцать лет вместе!

Алена иногда будто спохватывалась, начинала повсюду таскаться за мужем и делать вид, что ей безумно интересен гольф или она обожает лошадей. Потом эта блажь проходила, и она снова пропадала в водолечебнице или на ароматерапии. Однажды она все же затащила Ильдара в центр красоты с собой, и он случайно попал на занятия медитацией Тай Ши. Ему неожиданно очень понравилось сидеть на белом ковре в сложной, но очень удобной позе и отрешаться от всех мыслей. Мысли никуда деваться не желали, они упорно лезли в его и без того тяжелую голову, плодились и размножались.

В покое медитации под англоязычное бормотание инструктора-азиата приходило новое понимание проблем. Их не стало меньше, но они как-то выстроились ровными шеренгами и колоннами и бодро чеканили шаг, как на параде.

Если бы Камо Есакян любил свою жену, Ильдар бы понял его желание отомстить Стасу, покусившемуся на любимую женщину. Но Камо знал об их романе и раньше, а любил, сволочь, Машку Рокотову. Он не имел права мстить и отнимать у Стаса жизнь. Но отнял. И не только у Стаса, но и у его старухи-матери, которая покончила с собой от горя. Ильдар старался не допускать даже мысли о том, что его собственные угрозы и давление могли послужить толчком для этого самоубийства. Если он только впустит эту мысль в ровный строй других, он сойдет с ума. Нет. С этим все. Камо виноват, и наказание ему пусть определяет суд.

Иск. Камо здесь ни при чем. Он просто использовал удачно сложившиеся обстоятельства как повод встретиться со Стасом. Иск — свинья, которую подложил Коля Сычев. Мотивы Коли понятны: компания стала прибыльной и перспективной, на горизонте — еще большие деньги. Сычев никогда не отличался порядочностью и принципиальностью, решил сожрать Ильдара и все прибрать к своим рукам. А тут еще такая удача подвернулась: Стас погиб. Раз уж Коля затеялся со всем этим, значит, держал компанию «Дентал-Систем» под пристальным контролем и не упустил момент, перекупил у глупой старушки акции Стаса.

А потом будет суд, который, чем черт не шутит, Сычев, вернее, подставная фирмешка, выиграет. Если честно себе признаться, то может и выиграть! Заплатит, подмажет, извернется, пригрозит. А у Ильдара нет под боком Камо, который так лихо разруливает все подобные проблемы, помочь будет некому, и на компании повиснет огромный долг.

Что дальше? Еще пара «покушений» на Машу, Тимку или самого Ильдара, чтобы заставить бояться и просыпаться в холодном поту, какая-нибудь взорвавшаяся машина или сгоревший из-за неисправной проводки дом… Потом звонок с предложением продать бизнес по дешевке. Вот и все. Простая и отработанная схема. Он боялся задать себе главный вопрос, но это нужно было сделать. Необходимо. Продаст ли он компанию, если его припрут к стене?

Да, продаст. Не продал бы, если б был один на свете и отвечал только за себя. Но рисковать жизнью близких он не может и не станет. Коля Сычев прекрасно знает об этом, даром что ли они столько лет были друзьями, знает, на какие кнопки надо нажать, и нажмет.

Сейчас в компании все спокойно. Ильдар каждый день звонил Наталье Гусевой. Заму своему не звонил. Все привыкли: если уж шеф уехал отдыхать — по телефону он не доступен и сам никогда не звонит. Конечно, так надолго он свой пост никогда не оставлял, но будоражить подчиненных не хотел. Была и еще одна причина, по которой он никому не звонил: у него было ощущение, что в компании завелась «крыса». Кто-то явно сливал Сычеву информацию. Наверняка. Кто-то из самых близких, самых доверенных лиц. Нужно было непременно узнать кто, и он рассказал о своих подозрениях Наталье. Ей он доверял почти как себе, а для него это «почти» значило очень много.

Сегодня Гусева сообщила, что передала письмо Сычеву.

— Мне не удалось отдать ему твое письмо прямо в руки. Он был на открытии выставки в «Старом городе», даже говорить со мной не стал. Но я передала конверт через его охранника и видела, что Сычев его распечатал.

— Как дела с документами на пакеты акций?

Вчера Наталья говорила, что возникли какие-то непредвиденные сложности с регистрацией сделки, и Каримов беспокоился.

— Не волнуйся, Ильдар. Все там в порядке. Это просто процедура регистрации изменилась. Ничего, я уже все решила. Возможно, потребуются еще подписи Рокотовой и Тимура. Она ведь раньше тебя приедет, ты ей позвони, попроси сразу заехать ко мне и все подписать. А Тимур пусть прямо сейчас придет.

— Ты сама ему позвони.

— Нет, — настаивала Гусева. — Это дело серьезное, он должен знать, что ты его об этом просишь. Должен быть уверен.

Ильдар сам не знал, что его вдруг остановило, почему он переменил свое решение.

— Подожди, Наташа, — сказал он. — Дождитесь с этим меня.

— Но…

— Дождись!

Теперь он уже жалел, что именно так ответил ей, но звонить и возвращаться к этой теме не мог. И не хотел. Но ведь Наталья была сейчас его единственным настоящим союзником, кроме Маши и Тимки, которые само собой не предадут. Плохо только, что уровень не тот, какой хотелось бы. Кто она? Так, пешка. Грамотный юрист. Преданный друг. Слабая женщина, от которой ничего не зависит. Соратником, а не врагом, хорошо иметь такого, как Коля Сычев. Или хотя бы такого, как Павел Иловенский. А что, если действительно?.. Сейчас он в курсе всех проблем Ильдара, его и посвящать ни во что дополнительно не нужно. Он все знает и лично заинтересован в процветании компании.

Ильдар вздрогнул, и, несмотря на удобную расслабленную позу, все мышцы его свело от боли. Он все знает! Он все знает, и на свадьбе, Ильдар видел, весь вечер просидел с парнем, которого прислал Сычев. О чем они говорили? Незадолго до выстрела Иловенский отправил Машу домой. Почему? Знал о том, что будут стрелять, и подстраховался? Тогда почему отпустил лжеводителя, ведь Маша утверждала, что ее хотели убить? Потому что сам его к ней и подослал? Почему он был на свадьбе со своей охраной, кого он там опасался? Почему эта охрана первая выскочила в сквер: чтобы поймать промахнувшегося киллера или чтобы обеспечить ему прикрытие для отступления? И именно люди Иловенского нашли пулю. Естественно, чтобы ее не нашел никто другой. Теперь Ильдар уже не мог вспомнить: он сам или Павел принял решение не вызывать милицию. Кажется, все-таки Павел.

А сейчас он увез в Швейцарию Машу. И если там вдруг произойдет какой-нибудь несчастный случай: она свернет себе шею на горных лыжах или утонет в озере или упадет со скалы, — никто ничего не докажет. А акции до сих пор принадлежат Маше, и для регистрации нужна еще какая-то там подпись. Почему ее тогда не поставили, когда все переоформляли? Потому что согласовывать и регистрировать в срочном порядке помогал Павел Иловенский, вот почему! А вдруг он обманет ее и заставит перепродать акции Сычеву? Или уговорит? Что же делать? Звонить Маше, предупреждать, спасать ее…

А если… А что, если она на его стороне? Если она заодно с Павлом? Почему? Да потому что любит его. Или еще хуже: потому что он, Ильдар, женился на другой! Оскорбил ее этим, и теперь она мстит. Если так, он окончательно погиб.

В кармане кимоно у Ильдара затрещал мобильный. Инструктор что-то недовольно пробормотал о том, что телефоны-де просили в зал не приносить, но Каримов его бормотание проигнорировал, встал и вышел на просторный балкон.

— Да? — слышно было плохо, и что-то трещало в трубке.

— Ильдар? Сычев!

— Слушаю.

— Я получил твое письмо. Алло?

— Да-да!

— Алло, ты слышишь? Перезвонить?

— Нет. Говори. Я сейчас далеко.

— Знаю. Ты уверен, что хочешь этого? Уверен, что хочешь?..

Треск стал таким сильным, что Каримов отдернул трубку от уха.

— Коля, я все тебе написал. Все, о чем я прошу. Подачки твои и жалость мне не нужны.

— Какие подачки? Ты хоть понимаешь, что здорово рискуешь?

— Я все понимаю. Сделай, как я прошу, мне от тебя больше ничего не надо, — Ильдар едва сдерживался, чтобы не заорать.

— Ты понимаешь, что наши с тобой отношения резко изменятся? — спросил Сычев.

— Да. Сделай, как прошу.

— Хорошо, сделаю. Но не думай, что на этом вопрос будет закрыт. Когда ты вернешься, я хочу встретиться с тобой лицом к лицу, понял?

— Да.

Сычев повесил трубку, а Ильдар выругался и с размаху швырнул свой телефон прямо с балкона в цветущие кусты.

С Аленой он встретился, как обычно, в ресторане. Подавали что-то красивое на огромных тарелках. Знакомыми в блюде были только оливки и креветки, а хотелось почему-то окрошки.

— Иля, дай маме позвонить. У меня батарейка села.

— Из номера позвонишь.

— Ну дай, не жмоться! Что ты такой жадный?

Ничего себе, жадный, подумал Каримов, двадцать две тысячи евро ухлопал на эту поездку.

— Иль, дай!

— Полай! Нету телефона.

— А где он?

— Я его выбросил.

— У богатых свои причуды, — хмыкнула Алена. — В помойку что ли?

— Нет, с балкона в кусты.

— Настроение плохое было или модель разонравилась?

— Козел один позвонил.

— М-м…

Она больше не расспрашивала, но Ильдару захотелось вдруг все ей рассказать. И он рассказал. А она — выслушала. И он почувствовал, что слушает она не просто из любопытства или уважительного безразличия. Алена действительно понимала его проблемы и искренне хотела помочь. Переспрашивала и уточняла, и он вдруг понял: она ведь очень умна и скоро станет хорошим юристом. И, может быть, его самым близким единомышленником. Она ведь любит его. И терпит. Всю его холодность, все перепады настроения, всю озабоченность проблемами, когда ему совершенно не до нее и ее переживаний.

Она задумчиво допила красное вино, поставила искрящийся бокал на стол. Крохотная капелька вина пробежала по хрустальной бороздке и ножке бокала на скатерть, и на кипенно-белой ткани расплылось маленькое кровавое пятнышко. Ильдар проследил взглядом за судьбой капли.

— Мой отец не то что телефонами бросался, он стрелял в Сычева, — сказала Алена. — Сычев тогда у папы разом все отобрал: и бизнес, и доброе имя, и даже семью. Да-да, к маме тогда пришла девица и заявила, что она папина любовница. Такие доказательства привела, что мама до сих пор уверена в его предательстве. Да ему тогда и объясниться с ней не дали, заставили уехать из города, можно сказать, в чем был. Я ведь маленькая совсем была, ему просто дали понять: полчаса задержки — и ребенка у тебя не будет, по частям получишь, расфасованную в отдельные пакетики.

Так что меня не удивляет то, что происходит с твоей компанией, но очень беспокоит. Ты же очень рискуешь, Сычев на все способен. Папа сейчас в Ярославле старается особо не светиться, до сих пор опасается. Он бы и не поехал туда, дела заставили, потребовалось его личное присутствие. Да и вообще, он такой человек, все важное любит делать сам или хотя бы сам контролировать. Зря ты не захотел с ним встретиться.

— Я просто не успел. И сейчас, кстати, жалею. Может, он мне и посоветовал бы что-нибудь дельное.

— Конечно, посоветовал бы. И посоветует обязательно. Мы ведь не на всю жизнь сюда приехали, вернемся скоро, хотя и жаль. Тут так чудесно! Знаешь, я завидую даже тем, кто работает в этом отеле. Здесь есть одна русская девочка…

Она заметила, что Ильдар уже слушает ее рассеянно, и поднялась.

— Пойду-ка я поищу твой телефон. С какого балкона ты его вышвырнул?

Глава 53

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — зудел Кузька все утро.

Витя наконец согласился. Потом сдался и Тимур.

— Ладно, черт с тобой! Но учти, если меня изуродуют так же, как тебя, я повешусь, а ты будешь виноват.

И они отправились на шоу парикмахерского искусства.

В холле выставочного центра их встретила Соня Дьячевская и быстро затолкала в комнатку, отведенную под гардеробную. Распорядитель, Соня называла его Костей, тут же выхватил из ее теплых рук Кузю.

— Виолетта! Забери этого лысика на боди-арт!

Подскочила белобрысая девица и утащила сопротивляющегося Кузьку за дверь.

Костя заставил Тимура сесть, поперебирал его волосы, заглянул в уши, оттянул нижнее веко.

— Зубы показать? — ехидно спросил Тимур.

— Зубы? Нет, зачем? — удивился распорядитель. — Азиат. Вон на вешалке возьми черный костюм, номер бери пятый и топай к креслу.

Потом он занялся Витькой, определил ему синий костюмчик и номер тринадцатый. Не успели парни облачиться в узкие, похожие на цирковые трико костюмчики, безликие, чтобы не отвлекать, по словам Кости, от башки, их тут же вытолкали в зал.

На круглом подиуме стояли парикмахерские кресла, спинками — к центру круга. Модели, сидя в них, не могли видеть друг друга, себя, впрочем, тоже. Привычных для парикмахерских зеркал здесь не было.

Народу набилось — тьма тьмущая! С блокнотами, фотоаппаратами, даже с камерами. На подиум уже поднялись все модели. Тимур успел увидеть, что здесь были и парни, и очень длинноволосые девушки. Витька с перепугу сразу плюхнулся в свое кресло, покрутил головой, увидел, что все стоят, и вскочил.

Ведущий, импозантный моложавый мужчина с пышными усами, объявил о начале показательных выступлений и мастер-класса по парикмахерскому искусству. Потом выступила дамочка из губернаторской администрации, без которой в городе вряд ли обходилось даже открытие общественных уборных. Она изъявила свое желание сесть в кресло к мастерам вместо любой модели, предложение успешно проигнорировали и проводили дамочку с подиума в зал.

Зазвучала музыка, и ведущий стал приглашать героев дня — мастеров-парикмахеров, цветисто титулуя лауреатов, победителей, призеров… Каждый из выходивших под аплодисменты участников шоу усаживал свою модель в кресло и укутывал легким пеньюаром. Витьку, тринадцатого, усадила в кресло последним высокая худая дама в стильных очках, обладательница Гран-при. Как фокусник, извлекла из воздуха ножницы, пару раз звонко щелкнула ими и…

Витька гадал: она уже отрезала ему уши или вот-вот отрежет? Осталась ли у него хоть одна волосинка или уже ни одной нет? Он все косился, пытаясь увидеть Тимку, вдруг он спасет или хоть как-то поможет. Хотя, как он поможет? Его, наверное, так же мучают. Мастерица, издевавшаяся над Витькой, жестко разворачивала его голову и глазеть по сторонам не давала.

Вокруг подиума двигалась толпа зрителей. Передние ряды — справа налево, задние — слева направо. Ряды перемешивались и меняли направление движения. Витя понял: если он сейчас не закроет глаза, то голова закружится, и он грохнется в обморок прямо в зрительское море. И он глаза закрыл. Не открыл даже, когда завоняло не то ацетоном, не то растворителем, и на его голову стали намазывать что-то теплое и щипучее. Наконец его оставили в покое, и он, несмотря на музыку и гул голосов, задремал.

Неожиданно кто-то схватил Витьку за шиворот, за пеньюар и потащил куда-то. Спросонья он даже попытался вырваться, но потом все вспомнил и смирился. Его мучительница стащила его с подиума. Неужели все кончилось, обрадовался он, но не тут-то было! Его сунули головой под маленький душ: смывать краску. Он видел эту краску, стекавшую в раковину, и его охватил ужас. Она была фиолетовая! Неужели у него будут фиолетовые волосы?!

Ему стало так дурно, что он совсем плохо соображал, когда его тащили назад и усаживали в кресло. Снова стригли. Разве что-то еще осталось? Потом сушили оглушительным феном и тянули волосы щеткой. Хотели выдрать то, что не выстригли? Потом брызгали чем-то из баллончика.

Но все имеет свой конец. Прошло и это. Шоу подходило к концу, осталось финальное дефиле. Дама в стильных очках сняла с Витьки пеньюар, наклонилась к его лицу, ухватила за подбородок и повертела его голову из стороны в сторону. Улыбнулась ему белозубой улыбкой, наверное, осталась довольна. Потом откуда-то опять выхватила ножницы и щелкнула всего один раз. Неужели все-таки ухо, испугался Витька и потянулся к щеке. Тут же получил по руке.

Каждый мастер вел свою модель за руку под аплодисменты зала. Отовсюду сверкали вспышки фотоаппаратов, что-то эмоционально комментировал ведущий. Как ни старался Витька Иловенский разглядеть Тимура, не смог его найти. Странно, может, в последний момент его сняли с конкурса? Наконец их сфотографировали всех вместе и отпустили обратно в гардеробную.

— Витя, ты? — окликнул его Тимур.

Витька обернулся. Разве это Тимур? Похож вроде… Нет, не похож. Кто бы мог подумать, что прическа так меняет человека! У Каримова были светло-русые с рыжиной волосы. Местами — с ярко-красными перьями. Они торчали во все стороны, а впереди были зачесаны к лицу. На макушке красовалось что-то похожее на верхушку от ананаса.

— Офонареть… — выдал Витя.

— Да? Ты на себя посмотри, — Тимур взял его за плечи и развернул к зеркалу.

— Ма-ама дорогая! — охнул парень. — А как же дальше-то жить, а?

— Ну прежде чем жить дальше, я удавлю Кузьку. Ему-то что? Он со своей тушки краски смоет — и все. А нам как домой идти?

Витя все еще обиженно хлопал глазами, разглядывая свои иссиня-черные волосы. Их стало как будто больше, и они казались даже длиннее, чем были. Надо же, стригла-стригла… Может, она их расческой так вытянула? Волосы торчали, как и у Тимки, но образовывали какой-то замысловатый рисунок, кажется, решетку из черных и чуть позолоченных прядей.

— Чего? Обалдели? — спросила их девчонка, которой на голове возвели настоящий собор и даже с куполом. — У вас тут лак цветной. Идите вон в душевую, головы-то помойте. Лучше будет.

— Будет? — недоверчиво спросил Тимур.

— Сто пудов, — заверила она, выдула из жвачки здоровенный пузырь, лопнула его и втянула в рот. — Или вам так больше нравится?

Парни кинулись в душевую.

Стало лучше. Определенно. Стрижки у обоих оказались довольно сносными, да что там — замечательными! Без диких укладок волосы лежали красиво и стильно. Но цвет!.. Смуглый, но светловолосый Тимур смотрелся странно и чувствовал себя очень неуютно. Витька повертелся перед зеркалом и махнул рукой.

— Плевать, так поживу. У тебя раньше такого вот цвета волосы были, как у меня сейчас. Смотри и вспоминай.

— Черта с два!

Тимур уже набрал номер на мобильном.

— Бабуля, ты волосы красить умеешь? Да? Слушай, я сейчас к тебе приеду. Как — кого красить? Меня! Да, опять Кузька…

— Тима, — попросил Витя, — а можно я в книжный магазин схожу? Я видел по дороге сюда, большой такой. А домой сам доберусь, можно?

— А ты не заблудишься?

— Нет, я все помню.

— Ладно, звони, если что, — согласился Тимур.

Они вышли из здания, и Тимур заторопился на остановку, а Витя свернул направо и направился к большому книжному супермаркету.

— Витя, а Вить! — тихонько окликнул его Кузя. Он выглядывал из-за угла и жался к стене.

— Ну?

— Злишься, да? — заискивающим голосом спросил Ярочкин.

— Да я-то ничего. Вот Тимур, и правда, злой. К бабушке поехал. Перекрашиваться.

— Елки-палки, он меня повесит!

— Предупреждать надо было. Ты же утром сказал: ничего страшного, только причешут и налачат. А если бы эта тетка меня в зеленый цвет выкрасила?

— Не, в зеленый сейчас уже не модно…

— И на том спасибо! Я в книжный магазин. Пойдешь?

Кузя обрадовался и согласился.

Целый час они бродили среди полок, разглядывали яркие переплеты, листали книги. Витьке нравилось фэнтези, особенно американских авторов, Кузя предпочитал отечественных и еще — всякие ужасы. Набрали целый пакет.

Потом пошли в кино. Кузя тянул время и возвращаться домой не торопился.

— Есть хочется, — пожаловался Витя.

— Мы почти все деньги потратили. Придется домой идти.

— У меня есть еще немного. Есть тут где-нибудь поблизости не очень дорогая забегаловка?

— Есть! — оживился Кузя. — «Макдоналдс»! Пойдет?

— Где?

— Вот через эти дворы. Тут совсем близко.

Они свернули под узкую арку, беседуя и по-детски дурачась на ходу, углубились в темный двор каких-то мрачных домов, в ветхую изнанку нарядного города. Им совершенно не было никакого дела до машины, которая вползла туда за ними следом.

— Вот здесь есть проход между домом и забором, там улица Свободы и… опа! А где же проход?

Не было и никакого забора. Впритык к старому дому красного кирпича стояла стена нового оштукатуренного здания, невысокого, в один этаж. С другой стороны она тоже упиралось в какой-то облезлый дом.

— Пошли обход искать, — вздохнул Витька, они развернулись.

И тут Кузя присвистнул:

— «Они стояли молча в ряд, их было восемь!..»

— Их не восемь, четверо вроде.

Их действительно было четверо. Крепких, здоровенных мужиков в джинсах и темных футболках. Однообразные какие-то, с одинаково угрожающим выражением на лицах.

— Им же деньги нужны, да? — испуганно шипел Кузя. — И сотовые. Давай отдадим. Может, они тогда нас бить не будут?..

— Будут, — мрачно отозвался Витька. — Ты драться-то умеешь?

— Нет! — пискнул Кузя. — А ты?

— Я буду драться.

Витя сделал шаг вперед и своей спиной прикрыл Кузю. Только тут Ярочкин обратил внимание, какой широкоплечий и мускулистый этот пятнадцатилетний пацан. Он принял боевую стойку и казался бы опасным противником, если бы нападавших было не четверо, а один или хотя бы двое.

— Витька, они нас убьют…

Двое двинулись к зажатым у стены мальчишкам.

— Посмотри быстро: там высоко? — велел Витька.

— Где?

— В Караганде! За спиной!

— Да! Нет. Не знаю я!

— Если подсажу, допрыгнешь?

— Я?

Они приближались. Оставались секунды.

Иловенский развернулся, толкнул Кузю к самой стене, схватил его за ногу и под зад, крикнул — прыгай! — и одним рывком поднял тощего парня вверх. Кузька животом повис на краю жестяной крыши и стал карабкаться на нее. Залез и закричал:

— Руку давай, руку!

Но было уже поздно. Витька первым нанес удар, когда те двое подскочили к нему.

— Помогите! — заорал на крыше Кузька.

— Звони в милицию! — крикнул снизу Витька. — Звони, придурок!

Кузя выхватил телефон и судорожно тыкал в кнопки. Пальцы не слушались, телефон выпал, и парень чуть не свалился вниз, ловя трубку по крыше.

Витька бился насмерть и что-то орал Кузе, а тот со страху ничего не мог сделать и ничем — помочь. Потом голос его смолк, слышался только мат и выкрики нападавших. Кузя выглянул из-за края крыши. Витьку уже тащили к машине. А в него, в Кузю, кто-то целился от этой машины из пистолета. Он вскрикнул и откатился назад. Выстрел грянул, сухой щелчок и металлический звон в край крыши, в то место, где только что была его голова. Взвизгнули шины, с места сорвалась машина — и увезла Витьку Иловенского.

Кузя сидел на крыше неведомого склада или гаража, куда его, спасая, закинул Витька, и плакал навзрыд.

Глава 54

Целыми днями Вера Травникова помогала Ядвиге. Делала все, что было ей по силам: носила воду, готовила, стирала, поливала огород и полола грядки. Ходила в лес за травами с Ягой или одна, не даром она закончила биологический факультет, кое-что помнила. Она носила из сельского магазина продукты, а от Светки-доярки — свежее молоко прямо с фермы. Дорога до села и обратно с каждым днем казалась Вере все легче, короче и приятнее. За нею, как шпионка, неизменно таскалась рыжая кошка.

Утром Ядвига давала Вере настой из трав, с каждым днем увеличивая дозу. Сразу после того, как лекарство было выпито, Травникову бросало в холодный пот, тошнило, и ужасно кружилась голова. Она ложилась на постель и всякий раз думала, что вот теперь уж точно умрет. Но это сильное недомогание вскоре отступало, Травникова поднималась и шла на дальний колодец.

Ядвига строго-настрого наказывала ей обязательно обливаться ледяной колодезной водой прямо на траве у колодца. И Вера обливалась, визжала на всю пустую деревню, каждый раз пугая кошку. Больше пугать было некого. Потом насухо растиралась жестким полотенцем, одевалась и набирала воду снова, нести домой. Несла легко, радостно шагая босыми ногами вдоль улицы, сушила на ветру мокрые волосы и радовалась жизни, солнцу и своему хорошему настроению.

Завтракали они просто, но сытно, ели молочную кашу с хлебом и маслом, яйца, пили чай из трав.

Потом Ядвига бралась за работу: писала или принимала пациентов. А иногда уходила в свой сарайчик, и тогда беспокоить ее было нельзя. Пациенты, которые приходили в это время, долго сидели в горнице, ждали Ягу и пространно рассказывали о своих болезнях и житейских горестях Вере.

Оказалось, Ядвига не только и не столько лечила от болезней. Она помогала людям справиться с любыми жизненными коллизиями, и не всегда законным и этичным способом. Иногда, наслушавшись рассказов людей, ожидавших приема, или их бесед с Ягой, Вера впадала в настоящую панику и хваталась за голову.

Пришла забитого вида и потрепанная жизнью женщина и долго с восторгом рассказывала, как отвадила своего мужа от любовницы, подливая ему в суп составленное Ягой снадобье. Все оказалось просто: муж стал импотентом, и любовница стала ему не нужна, он любовнице — тоже. А жена была рада, что он остался в семье.

Приезжала девица и благодарила Ягу за приворотное зелье. Каждый день она тайком поила этим зельем своего избранника и наконец вызвала у него болезненную зависимость, которую называла любовью. Одна беда: она-то потеряла к нему всякий интерес и теперь приехала просить зелье отворотное. Яга продала ей «противоядие», запросив цену, втрое превышавшую обычную таксу.

Известный писатель, автор популярного и модного фэнтези, явился за сушеными грибами. Он как раз попал в лабораторный день и долго пил с Верой чай, рассказывая о себе, своих планах и книгах. Сверкая лихорадочными глазами, он говорил, что никогда не удавались ему такие удивительные сцены, никогда не озаряло его такое вдохновение, как теперь, когда приятель познакомил его с Ягой. Ни водка, ни «легкая наркота» не давали таких результатов, как «проверенные и безвредные народные средства». Вера никак не могла понять, почему он называл галлюциногенные грибы народными средствами.

Пару раз приезжали люди откровенно неприятные, от которых так и веяло агрессией и опасностью. Они говорили мало, с Верой не общались и увозили из дома Яги самые настоящие яды. Яды, которые не оставляли следов и не обнаруживались никакой экспертизой.

Живущая в забытой богом деревушке баба Яга продавала беду и неминуемую смерть не известным ей и ни в чем не повинным людям. И знать не желала, что сеет зло и несчастье. У нее была своя, совершенно особенная и непонятная Вере логика.

— Ты считаешь, что я неправа? Что я зря продала этой женщине настой белоярца и вороньего глаза? Да, я знаю, она собирается отравить отца и получить наследство. Ты считаешь, что он невинная жертва? А я думаю, что нет! Ты же сама слышала, что он бегал по бабам всю свою молодость. Слышала? Вот! А если бы он в это время занимался воспитанием своей дочери, из нее не выросла бы такая сволочь. Если б он тогда, в детстве, отдавал ей любовь, внимание, время, она сейчас не за ядом, а за лекарством для него прибежала бы. И лечила бы. И вылечила бы.

— А та, которая сделала мужа импотентом, тоже права? — не соглашалась Вера. — Он тоже сам виноват?

— Сам! Как ты можешь еще спрашивать, это же очевидно. Он много лет делал вид, что любит только свою жену, столько лет врал ей, а сам имел на стороне любовницу. Ушел бы по-хорошему, вовремя, когда жена была молода и красива и могла устроить свою судьбу. Так нет же, он решил свалить, когда ей перевалило за сорок пять! Пойми ты, Вера, добрые люди не вызывают ни ненависти, ни зависти, они не имеют врагов. Их никто не станет убивать.

Вера не понимала и не была согласна. И она, наверное, давно возненавидела бы Ядвигу и бежала бы из ее дома в ужасе, если бы не видела и другую сторону ее необычного занятия. Приходили люди, которых вылечила она от рака, от астмы, от диабета. Зачастую это были совсем молодые люди, которые, благодаря ее сборам, травкам, настоям и экстрактам, из несчастных инвалидов превратились в здоровых и жизнерадостных людей. Они продолжали лечение. Двоим Яга велела больше не приезжать, не за чем. Молодая женщина, явившаяся сегодня, плакала и целовала морщинистые руки Яги, благодарила. Ее пятилетнему сыну недавно успешно удалили небольшую шишку, в которую за полгода лечения травами превратилась огромная неоперабельная опухоль.

У самой Веры за все дни, проведенные здесь, ни разу не болела голова. Не преследовали ночные кошмары, и сон был спокойным, как у младенца. Оба глаза видели, и не было никаких перепадов в настроении. И главное — жить хотелось! Хотелось непременно вернуться. Все рассказать Валере Беловскому. Почему, ну почему не бросилась она ему на шею в тот день, когда он приезжал сюда?! Может, это сама судьба привела его сюда? Шутка ли, такое удивительное совпадение! В глуши, в лесу, в заброшенной деревне… Да, судьба. Все верно: именно судьба так распорядилась, ее рука толкнула тогда Веру Травникову за забор. Бросься она тогда Валере на шею, он увез бы ее с собой. И она бы уехала от Яги. И ничего не узнала бы о Ядвиге. Не стала бы лечиться, а побежала бы к Вике за очередным флаконом чудо-снотворного.

Вера разложила в тарелки наваристые щи со свежим мясом, которое утром притащила Светка. Этим мясом доярка расплатилась с Ягой за микстуру для младшего сына, который, по ее словам, что-то сожрал и маялся брюхом второй день.

Все, кроме этого мяса, на щи Вера собрала прямо с огорода и была убеждена: таких вкусных щей она и не ела никогда в жизни!

Яга наконец выпроводила заплаканную благодарную мать и пришла к столу.

— Вот, гляди, — сказала она и выставила на скатерть бутылку «Кагора». — Давно надо написать на дверях: врач цветы и конфеты не пьет. Эта догадалась. Я вино хорошее люблю, если немного. И еще — дорогой настоящий коньяк. Давай-ка выпьем.

— А тебе можно? — спросила Вера, доставая рюмки.

— Мне все можно. Это вы все больные, а я здоровая как бык. Кстати, как себя чувствуешь?

— Ой, замечательно! Давно так хорошо не было. А может, я уже поправилась?

— Нет. Не обольщайся, — покачала головой Ядвига. — Мы лечение еще только начали. Набирайся терпения. Бог даст, к концу осени будут какие-нибудь результаты.

— К концу осени?.. — обомлела Вера.

— Да. И то, если не прервешь лечение.

Кроме утреннего настоя, были еще уколы дважды в день, после обеда и вечером, и шесть капель какого-то экстракта на стакан молока перед сном.

— Ядвига, но как же… У меня ведь работа, и жизнь вообще…

— Жизни, Вера, у тебя вообще не будет, если ты не станешь лечиться. Все к тебе опять вернется: и бессонница, и кошмары, и тригербин. А работы, наверняка, уже нет. Сколько ты уже прогуливаешь?

— Господи! — всполошилась Вера. — Надо же позвонить, сообщить, объяснить все! Беловский меня поймет.

— Может, и поймет. Ты позвони, и скажи, например, что ты на больничном.

— Но у меня ведь не будет документа!

— Будет, — заверила Яга. — Я позвоню кое-кому, и все будет. Только вряд ли тебе это поможет. Столько времени тебя на работе никто ждать не будет. Хотя, как знать, везде по-разному относятся.

— Неужели все-таки до конца осени? И я так долго не смогу уехать? Но мне же понадобятся теплые вещи, обувь…

— Съездишь и привезешь. Лекарства дам с собой. Только учти, прерывать лечение нельзя, а состав того препарата, который ты пьешь по утрам, активен только трое суток. Так что кровь из носу, а придется тебе в три дня уложиться и с теплыми вещами, и с работой, и с любовными историями. И только попробуй, только попробуй снова сунуться к этой своей Вике за тригербином! Если я увижу, когда ты вернешься, что ты его принимала, вышвырну отсюда — и живи дальше, как знаешь. А я обязательно все увижу, поняла? Еще передашь от меня деньги в одну фирму, я там прибор заказала для своей работы, должен быть уже готов. Деньги отдашь, а тебя вместе с прибором сюда на машине доставят. Ясно тебе?

— Да, — обрадовалась Вера. — А что за прибор? Ты что там делаешь в своем сарайчике? Неужели продолжаешь свои исследования!

— Вера, — сплеснула руками Ядвига. — Ты и впрямь на голову больная! Ты как себе это представляешь? Разве можно вести научные исследования в сарае? Ты хоть знаешь, какое оборудование для этого нужно?

— Кто тебя знает? Может, у тебя там целая лаборатория.

— Лаборатория, — согласилась Ядвига. — И кабинет с телефоном и компьютером. Не могу же я все это в доме держать. Имидж бабы Яги не позволяет. Не вяжется персонаж с микроскопом, ретортой и Интернетом. Да ты бы пришла ко мне туда да и посмотрела.

— Я думала, ты не пустишь, — сказала Вера и только сейчас осознала, что Ядвига никогда ей ходить в сарайчик не запрещала. Не звала, но и не гнала.

— Я там готовлю препараты и сборы. Статьи пишу, но все, в основном, на старом материале. Если нужно экспериментально проверить что-нибудь новое, какую-нибудь идею свежую, звоню и пишу по электронной почте бывшим коллегам и друзьям. Они делают для меня работу.

— Но они ведь могут украсть твою идею, воспользоваться.

— Они и крадут и пользуются. Только мне все это безразлично. Я-то свой результат от них получаю и использую в своей практике. Когда наконец понимаешь, что жизнь короткая, и осталось ее, быть может, совсем чуть-чуть, перестаешь думать о славе, которая когда-нибудь нагрянет. Начинаешь жить сегодняшним днем.

Глава 55

В милиции они были еще вчера. Заявление у них не приняли. И вообще, бессовестно отфутболили. Тимур ничего о похищении сказать не мог, а Кузька так путался, что ему не поверили. Даже синяк под глазом он получил не от похитителей, а от Тимура.

Следующее утро и половина дня прошли во взаимных упреках.

— Черт бы тебя побрал! — орал на него Каримов. — Если бы не твои дурацкие шоу и стрижки, ничего бы не случилось. Почему вы домой-то не поехали?

— Я тебя боялся, думал, ты меня побьешь.

— Я тебя теперь вообще убью!

— Нет, ты уже остыл, теперь не убьешь уже.

— Что нам делать-то теперь, а?

— Что-что! Искать его надо. Где-то.

— Где?! — рявкнул Тимур. — Когда тебя в прошлом году похитили, было хотя бы понятно, кто и почему мог это сделать. А сейчас я бы понял, если бы напали на меня или опять на тебя. Но на Витьку?.. На него-то почему?

— Откуда мы можем знать, почему? Может, это из-за его дяди. Он же с кем-то здесь встречался, мало ли, какие могут быть у него проблемы. Эти, в черных майках, явно именно за ним охотились, меня даже не пытались с крыши достать.

— А почему ты на эту крышу Витьку не втащил?

— Да ты что! Он же здоровей, чем ты! Разве б я справился? Да и поздно было. Он только успел меня туда зашвырнуть, на него сразу и напали.

— Я не пойму, а почему ты сразу милицию не вызвал, прямо оттуда?

— Не знаю я! «Ноль-два» с моего телефона не набирается, а экстренные вызовы я совсем с перепугу забыл.

— Мне бы позвонил. Это одна кнопка, склеротик! Я сам бы милицию вызвал.

— Тима, не догадался я, — простонал Кузя.

Они вернулись домой и все не могли решить, куда обращаться за помощью-. Искать самим — отпадало сразу. Кузька не запомнил ни номера, ни марки машины.

— Надо звонить моему отцу, — вздохнул Тимур.

— Зачем отцу?

— А кому? Не маме же! Да она с ума сойдет, а Павел Андреевич нас в порошок сотрет.

— Но твой отец далеко, чем он нам со своего Маврикия поможет?

— Он позвонит своей службе безопасности. Они знают, как действовать в таких случаях, — объяснил Тимур.

— Ага, то-то они меня не нашли. Соне надо звонить, вот, кто нам поможет! И фотографии Витькины у нее есть…

— Кузя, ты не придурок. Ты дурак. Кто, кроме тебя, видел, как Витьку погрузили в машину? Кто, кроме тебя, мог запомнить ее номер? Там, в этом дворе, кто-нибудь был? Или, может, в окно смотрел?

— Никого там не было, — снова заныл Кузя. — И окон там — раз-два и обчелся, все заколоченные. Но вдруг Соня что-нибудь придумает.

— Времени у нас нет. Соберись давай. Скоро мама будет звонить. Вчера не звонила, значит, будет сегодня. Разговаривать с нею будешь ты.

— Почему я? — перепугался Кузя.

— Потому что я не умею врать. Особенно ей.

— А я умею?

— Да!

— Да? Это потому что ты все время меня подставляешь и прячешься за мою спину.

Тимур посмотрел на названого брата так, что тот осекся и непроизвольно потянулся пальцами к подбитому глазу.

Маша Рокотова уселась в полюбившееся ей кресло у камина.

— Придется купить это кресло и увезти с собой в Россию, — улыбнулся Павел.

— Лучше продай меня и оставь в этом доме хотя бы в качестве мебели, — ответила она. — Я буду все время сидеть здесь у камина и смотреть в огонь.

— Ты умрешь от скуки через неделю.

— Нет. Мне хочется, чтобы время остановилось, как в сказке о спящей красавице, и я уснула здесь с веретеном в руках.

— Э, дорогая, с веретеном-то была колдунья, и она вряд ли уснула. Сделала свое черное дело и смылась из сонного королевства.

— Правда? — удивилась Маша. — Очень может быть. Дай мне телефон, я позвоню мальчишкам.

Он подал ей аппарат и попросил:

— Ты мне потом Витьку позови. Не смог ему сегодня на сотовый дозвониться. Наверняка аккумулятор сел, а ему, оболтусу, и ни к чему.

Трубку снял Кузя. Он долго тарахтел о том, как они всей троицей ходили вчера на шоу парикмахерского искусства.

— Ты представляешь, ты представляешь, мам, Тимку выкрасили в светлый тон, он потом бабушку припахал, она его назад перекрашивала. А Витька стал черноволосый, точно такой же, как Тимка, и стрижка похожая, со спины так вообще не отличишь. Он решил так и оставить. По-моему, классно получилось.

— Кузя, — остановила его Маша. — Я все поняла: теперь у нас два крашеных Тимки. Ты Вите дай трубочку, с ним Павел Андреевич хочет поговорить.

— А-а…

— Что?

— Это… Мам, тут такое дело… А он спит!

— Спит? — удивилась она. — У вас сейчас времени сколько, восемь? Он здоров?

— Да! — убежденно заорал Кузя. — Ты не волнуйся, все в порядке. Просто мы опять утром на рыбалку таскались. Он устал, вот и спит.

— Ты уверен, что все в порядке, Кузя? Ты меня не обманываешь?

— Мама, я в жизни никого не обманывал! — возмутился парень.

— Угу, а Тима где?

— Тима?

— Да, Тима.

— Тима… — Кузя замялся. — Тима тоже. Тоже спит. Они оба спят. А так — все в порядке.

— Кузя, я завтра утром снова позвоню. Я хочу поговорить с Тимуром. И Витин телефон зарядите, у него, похоже, батарея села. Понял?

— Я? Да. Ну, пока?

— Пока.

Она положила трубку и пожала плечами в ответ на вопросительный взгляд Павла.

— Говорит, спят. И Витя, и Тимка. После рыбалки устали.

— О господи… Неужели опять!

— Что — опять? — насторожилась Маша. — Не волнуйся ты. Ничего нет особенного в том, что мальчишки устали и спят, тем более после рыбалки. Паша, что с тобой?

— Маш, ты понимаешь, у меня с Витькой есть одна проблема. Большая. Он уже три раза приходил домой пьяный. Представляешь? Пьяный! В пятнадцать-то лет!

Он опустился в кресло и закрыл лицо руками. Маша тяжело вздохнула. Да, она представляла.

— Сильно пьяным приходил? — спросила она.

— Нет, не сильно. Так, скорее поддатым. Потом отсыпался сутки. Но ребенок ведь, Маша! Ребенок совсем. Твои мальчишки могут выпить?

— Могут. Витю, думаю, спаивать не будут. Но пива с креветками попить могут, это у них запросто. Да не смотри ты на меня так. Я тоже считаю, что это плохо, что это неправильно. Я всячески борюсь с этим и пытаюсь не допустить. Но, даже если мы с тобой на голову встанем, они все равно этот запретный плод попробуют. Главное, чтобы он не показался им очень уж сладким. Кстати, ты сам-то первый раз в каком возрасте напился?

— Я? — Павел задумался, потом усмехнулся. — В четырнадцать. На следующее утро было такое похмелье, думал — помру. Запомнил на всю жизнь. Но тогда было другое время!

— Вот именно. Было другое время. Время, когда пьяный четырнадцатилетний подросток — это было нечто кошмарное и из ряда вон выходящее. И этот подросток был ты.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего особенного. Не переживай, Тимка — разумный человек, он не даст Вите распоясаться. И уж в любом случае сообщит мне, если случится что-то плохое.

— Что — плохое?

— Успокойся. Я уверена, ничего такого не произойдет.

С мамой разобрались. Но с нею задача была проста и понятна: сделать вид, что ничего не случилось, чтобы она не беспокоилась и отдыхала дальше.

Теперь нужно было решить, звонить или не звонить отцу. Тимур давно держал в руке трубку радиотелефона, но все медлил. Больше не к кому обращаться. Отец, конечно, скажет, что делать. К тому же он более хладнокровен, чем мама. И Витя Иловенский ему никто. Надо звонить. С другой стороны, он решит, что опасность может грозить и Тимуру, он и так уехал на взводе. Нет, звонить не надо.

И все же, почему похитили Витьку? А вдруг?.. Что там лепетал маме Кузя, чтобы отвлечь ее? Что Витька после стрижки и покраски стал очень похож на него, Тимура! Черт возьми, а если их просто перепутали? Если это все те же люди, которые точат зуб на фирму его отца? Тогда все понятно: они убили Покровского, покушались на маму и отца. Пока неудачно. Пока! Хотя, убийца Покровского вроде бы найден. И покушение на маму под вопросом. Но в отца-то стреляли, это точно! И если Витьку похитили вместо него, то что это значит? Значит, Витьки уже нет в живых?

Тимура прошиб холодный пот. Звонить!

Через полчаса он уже вытащил Кузю из дома. Время было уже позднее, десятый час, а нужно было добраться через весь город до дома отца, он приказал. Туда же приедет и Олег Грошев, начальник охраны компании. Отец велел все рассказать Грошеву и сидеть в доме до его приезда. Оставалась неделя. Даже больше. Неделю сидеть взаперти и ждать, когда охрана отца разыщет Витю. Разыщет ли? Нет, не разыщет.

А мама? Она будет звонить. И что? И приедет она не через неделю, а уже через пару дней. Тимур затормозил прямо перед подъездной дверью. Следом за ним с лестницы сбежал Кузя и с размаху ткнулся брату в спину. Они оба с грохотом вылетели на улицу.

На лавочке возле подъезда, опустив голову на руки, а руки оперев о колени, сидел Витька Иловенский.

— Он чего? Спит? — шепотом спросил Кузя, подходя к лавочке.

— Может, пьяный… — предположил Тимур и тронул Витьку за плечо.

Тот вдруг, как тряпичная кукла, повалился на бок, и парни едва успели его подхватить.

— Черт, Тимка, он живой?!

— А я знаю? Может, «скорую» вызвать? Витя, Витя, эй, ты меня слышишь?

Витя что-то промычал и открыл глаза. Взгляд был бессмысленным и пустым.

— Что это с ним?

— Наркотики, наверное, — пожал плечами Кузя. — Слушай, давай, я к бабушке сбегаю, она-то точно поможет.

Бабушка жила в том же дворе. Было видно, что у нее светится окно в кухне. Через пять минут она будет здесь. А еще через пятнадцать — обо всем будет знать мама.

— Нет, обойдемся без бабушки и без «скорой». Затащим его домой. Отоспится, придет в себя, и будем отпаивать чем-нибудь. Ты же тоже медик будущий, чему-нибудь вас научили? Давай.

— Чего — давай? Он вон какой здоровый. А я?

— А ты неблагодарная свинья! — отрезал Тимур. — Думаешь, Витьке было легко тебя на крышу зашвырнуть? Берись давай за ноги!

Они тащили беспомощного Витьку по лестнице, и Кузя, не переставая, стонал, что нет лифта и что они живут так высоко. Когда осталось только два пролета, в подъезд вошел их сосед и приятель Лешка и без лишних вопросов подхватил тяжелую ношу, отстранив вконец измотавшегося Кузю. Помог водрузить Иловенского на диван и убежал домой.

Всю ночь Кузя и Тимур просидели около Витьки. Сначала он лежал, как труп, совершенно без движения, и с остекленевшими глазами, устремленными в потолок. Сердце, правда, билось, и он дышал. Едва-едва, но дышал.

Потом его стало трясти. Парни совершенно перепугались и не раз порывались все же вызвать «скорую» или бабушку, трясло Витьку так, что он подпрыгивал на диване. Приходилось держать его изо всех сил, чтобы он не свалился на пол.

— Это, наверное, и есть ломка, да? — испуганно спрашивал Кузя.

— Откуда я знаю! Меня никогда не ломало.

Витька стал кричать. То ли от боли, то ли от страха, и Тимка старался заткнуть ему рот, чтобы не сбежались соседи. Наконец бедолага начал приходить в себя и попросил пить, но едва проглотил пару глотков воды, как его вырвало, и рвало, почти не переставая, больше часа. Казалось, из него уже вылетело все, и должна была остаться только пустая человеческая оболочка, повисшая на костях. Но у Иловенского всего лишь почернели подглазины и запали щеки. Он побледнел, и пульс был частым-частым, но едва слышным.

Они все измучались: и больной, и бегавшие вокруг него с тазиками и тряпками Кузя и Тимка. Когда Вите к утру стало легче, и он задремал, братья тоже повалились куда попало и заснули, Тимур — в кресле, а Кузя — прямо сидя на полу, откинув голову на край дивана.

Тимур проснулся, услышав, что его зовут.

— Тима, Тима… — хриплым шепотом повторял Витя.

Кузя, видно, тоже услышал, сполз на ковер и, свернувшись на нем калачиком, снова уснул.

— Ты как? — спросил Тимур Иловенского.

— Вроде ничего. Голова кружится, и пить хочется.

— Не тошнит?

— Нет, не тошнит.

— Сейчас попить тебе принесу.

— Погоди, — остановил его Витя. — Мне сказать тебе надо, а то забуду… Что-то со мной случилось такое, странное. Я проснулся, сначала все помнил, все тебе рассказать хотел. А сейчас уже почти все забыл. Почти все.

— Что, Витя? Что с тобой сделали? Слушай, может, у тебя сотрясение мозга? Черт, надо было все же врача вызвать, а мы, идиоты…

— Нет, меня не били. Меня какой-то дрянью напоили. Нос зажали и влили. Я все соображал, но был — как робот. Делал все, что приказывали. Во! Наверное, так в порнухе людей снимают.

— Тебя снимали в порнухе? — чуть не заорал Тимка.

— Тихо ты, — зашипел на него Витька. — Нет. Я такого не помню. Нет, точно не снимали. Мне дали какие-то бумаги и заставляли их подписывать. И все говорили: отцу расскажешь — убьем, папаша твой — сволочь, всех хотел провести… В общем, всякие гадости, и все про отца.

— Значит, тебя все-таки похитили из-за отца. Но от тебя-то они что хотели?

— Тима! Как ты не понимаешь? У меня же нет отца. Он погиб давным-давно. У меня же только дядя.

— Может, похитители не знали, что он дядя.

— Они не знали, что это я. Они думали, что это ты.

Господи, так значит, точно: перепутали!

— С чего ты решил?

— Там, в бумагах, стояло твое имя. Твое. Там и подписи есть почти везде. Только в нескольких местах нет, пустые строчки, и рядом имя твое напечатано. Мне велели там подписывать. Я и подписал.

— Но они же видели, что подпись не похожа!

— Похожа. Они мне сказали: смотри, как здесь расписывался, чтоб подписи точно такие были. Не дай бог, будет разница — конец тебе сразу.

— Витя, успокойся. Нельзя расписаться совершенно похоже, только посмотрев на подпись.

— Можно, — всхлипнул Витька. — Я же художник. И я специально тренировался много лет. Прикольно же. Учителей подписи в школе подделывал, бабушкину тоже, в дневнике… Тим, там, в этих бумагах, твоя подпись. Стопудово!

Глава 56

— Где ты, черт тебя побери?! — орал в трубку Ильдар. — Сотовый не отвечает, Грошев тебя ждал вчера в моем доме, но ты так и не явился! Где ты?!

— Папа, ты звонишь мне на домашний номер, так зачем спрашиваешь, где я? — устало отозвался Тимур.

— Какого черта?! Ты не понимаешь, что тебе может грозить опасность? Не понимаешь, что этот Витя…

— Витя вернулся.

— Что?

— Витя вернулся, пап. И те, кто на него напал, думали, что похитили меня.

— Значит, теперь они придут за тобой! Они отпустили его, потому что поняли ошибку. Надо обратиться в милицию, описать преступников, рассказать все, что он помнит.

— Он уже ничего не помнит. Помнил, когда только пришел в себя, да и то не все. Но сейчас у него какой-то провал в памяти. Он помнит только, как дрался в подворотне — и все.

— Все. Я перезвоню Олегу. Он сам за тобой приедет.

— Подожди. Не надо звонить, — остановил его Тимур. — Они не знают, что это был не я. Они заставляли Витьку подписывать документы моим именем. А он не мог ни сопротивляться, ни говорить, только выполнял, что велели. Опоили его чем-то. Приказали подписывать бумаги в уже прошитом пакете документов, где уже были мои подписи. Витька — художник, и подписал очень похоже, подписи почти идентичны, что они не мои — не сразу догадаются. А вот когда ты вернешься, можно будет провести экспертизу. Ведь всплывут же где-нибудь эти бумаги. Папа, я за всю свою жизнь подписывал только один такой пакет. Это была передача твоих акций. Похоже, кто-то добавил туда листы, а может, заменил. Где сейчас эти бумаги? Вернее, где они должны были оказаться после подписания?

— Ну в конечном итоге — у регистратора, где находится реестр акционеров, это в банке. Но там, действительно, чего-то не хватало для окончательного оформления. Мне звонила Наталья Гусева, просила, чтобы ты подъехал к ней и подписал. Тима, бумаги были у нее!

— Ты считаешь, она тебя предала?

— Нет! Конечно, нет! Я боюсь, с ней что-то случилось. Сегодня ее телефон тоже не ответил.

— Хочешь, я съезжу в офис? Посмотрю все своими глазами.

— Нет, я приеду сам!

— Но у тебя же свадебное путешествие!

— Все, хватит! Я уже окончательно перестал контролировать ситуацию. Я никому не верю и ничего не знаю. Даже если твоя мать все еще на моей стороне, нас осталось только двое.

— Я тоже на твоей стороне.

— Знаю. Но твой пакет акций, похоже, уже ушел. Хорошо, хоть мамин не до конца оформлен, черт его знает, как его могли переиграть. Все, я приеду и разорву горло Коле Сычеву!

Он швырнул трубку и потер ладонями лицо. Действительно, нужно ехать. Он развернулся — и встретился взглядом с Аленой. Боже, сейчас начнется, подумалось ему. И что он ей скажет?

— Тебе нужно ехать домой? — спросила она совершенно спокойно. — Это настолько важно?

— Да, очень важно. Я могу потерять все, что так долго строил, если останусь сидеть здесь. Я стану нищим.

— Я буду любить тебя в богатстве и в бедности, — печально улыбнулась она.

— Спасибо тебе. Но я-то не буду любить себя в бедности, понимаешь?

— Да.

— Я испортил тебе все удовольствие от поездки, — виновато сказал Ильдар.

— Нет. Совсем нет. Я уже большая девочка и очень самостоятельная.

— Меня безумно мучает совесть…

— Хочешь, я тебя разом избавлю от этих мучений? Хочешь?

Он не понял, к чему она клонит, и пожал плечами.

— Поезжай, а меня оставь здесь до конца нашего тура. Ты не будешь переживать, что не дал мне побыть в этом раю подольше, и я не буду мешаться тебе в России, пока ты будешь спасать свою компанию. Согласен?

— Согласен, — кивнул он.

Он был рад, что не случилось никакого скандала, что он может уехать спокойно, а жену оставить здесь. Но было в этом что-то глупое и обидное: и в том, что он хочет ее оставить, и в том, что она хочет остаться.

— Я попрошу тебя только об одном, — сказала она, обняла его за пояс и зашептала в самое ухо, — в Ярославле ты должен встретиться с моим отцом. Я дам тебе его телефон. Вот увидишь, он тебе поможет. У него есть на твоего Сычева такой компромат…

— Компромат?

— Да. А ты думаешь, почему папа рискнул вернуться в город и не особенно боится этого гада? Так ты встретишься с ним?

Ильдар задумался. Может ли он посвящать в свои дела совершенно постороннего человека? Ну, не совсем постороннего, но ведь Ильдар его совершенно не знает. Хотя Алена, кажется, уже все ему по телефону рассказала. Наверняка. Что ж, раз бросили и предали старые друзья, надо заводить новых. Хотя, кто его предал и бросил? Стас, которого убили? Камо, который убил… А убил ли?

— Да, Алена, я с ним встречусь.

У них была восхитительная ночь. Самая замечательная с самого дня их знакомства! Они заснули только под утро, когда уже светало, и Ильдар был почти счастлив.

Глава 57

Всю дорогу Вера Травникова вела себя, как деревенская девчонка, которую послали за покупками в Москву. Она все время щупала через широкую юбку свое бедро. Там в колготки были засунуты деньги Ядвиги.

Когда Яга отдала ей конверт, Вера даже не заглянула в него и не пересчитала купюры. Зачем? Яга ей доверяла, а деньги нужно было просто передать. Но, добираясь лесной тропинкой до села, Вера все-таки залезла в конверт и обомлела: там лежали доллары. Она пересчитала — десять тысяч! Огромная сумма для этой глухой деревеньки. Ничего себе заработки у бабы Яги! И Вера тащит эти деньги одна темным лесом, да еще и пересчитывает, сидя под елкой! Она так перепугалась, что, нервно озираясь, засунула конверт на живот под майку и всю дорогу держалась за него вспотевшей ладонью.

В своей крошечной комнатке на втором этаже старого дома она кое-как разобрала брошенные с приезда вещи. Ей ведь придется возвращаться сюда через три дня. Через три дня, за которые нужно так много успеть!

Она аккуратно уложила в сумку пузырьки, которые выдала ей Ядвига, все подписанные: что пить, что колоть. Вера еще не знала, кто будет делать ей уколы. Среди ее знакомых было только два человека, которые могли бы ей помочь. Мать Маши Рокотовой, Алла Ивановна, и приемный сын той же Маши, Кузя, студент медакадемии. Вряд ли Алла Ивановна согласится колоть неизвестно что из немаркированного пузырька. А вот Кузьку уговорить можно. Лишь бы был дома, никуда на каникулы не уехал.

Самый драгоценный дар Яги, флакончик с приворотным зельем, Вера упаковала в два толстых носка и убрала в средний кармашек сумки. В это зелье она верила гораздо больше, чем в лекарства, которыми ее саму лечила Ядвига. От снадобья, которым она должна напоить Беловского, будущая жизнь Веры зависела гораздо больше, чем от любого лечения. Вдали от своего возлюбленного она холила, лелеяла и идеализировала свою любовь. Валерий уже казался ей страдальцем и полубогом, она не могла дождаться встречи с ним и — боялась этой встречи. А вдруг он воспринял ее исчезновение как предательство? Вдруг не поймет ее и не простит? И главное — говорить ли ему о своей беде и о Вике? И как говорить? А вдруг он не поймет Веру и в ужасе отвернется? Это невозможно. Придется соврать, как советовала ей Ядвига.

Вере не терпелось скорее поехать на работу и увидеть Беловского, но она не могла явиться к нему в таком виде, в каком собиралась жить в дальнем селе. И деньги Ядвиги все больше жгли ей руки, вернее, бедро.

В ее сознание закралась вдруг предательская мысль: интересно, на сколько миллилитров тригербина хватит Ядвигиных денег? Что, если пойти к Вике… Вера сжала кулаки так, что ногти до боли впились в ладони. Только не думать об этом, только не сдаться!

Она поехала домой. В квартире, как и сказала ей Маша Рокотова, был несусветный бардак. Вера в недоумении оглядывала все вокруг и не верила своим глазам. Но прибираться было некогда. Она приняла душ, уложила волосы и долго колдовала над макияжем, стремясь выглядеть свежей и естественной. Жизнь в деревне пошла Вере на пользу, и она почти нравилась себе в зеркале. Долго выбирала одежду и остановилась на симпатичном голубом костюмчике с юбочкой до колена и маленьким пиджачком. Юбка болталась на похудевшей талии, но в целом наряд смотрелся отлично. Травникова уже обула туфли, взяла в руки сумочку, взглянула на часы… И тут — вспомнила! Нужно делать укол. Сама себе она ни за что его не сделает. Вера схватила телефонную трубку и набрала номер.

— Добрый день, я могу поговорить с Кузьмой?

— Я вас слушаю, — ответил Машкин приемный сын таким тоном, будто говорила она ни много ни мало — с профессором. И дернул же черт назвать его Кузьмой. А у него ведь есть еще и дикое отчество — Альбертович!

— Кузенька, это Вера Травникова.

— А, здрасте, теть Вер!

Профессорский тон исчез, парень, кажется, тут же потерял к собеседнице интерес.

— Ты умеешь делать уколы? — спросила она.

— Да, конечно. А кто заболел?

— Я заболела. Мне нужно срочно сделать укол. Сможешь мне помочь? Я сейчас дома.

— Тетя Вера, я вообще-то не рискнул бы дома колоть в вену. И если это наркотики…

— Обалдел что ли?! — возмутилась Травникова. Вот ведь Машка-подружка! Все рассказала. — В мышцу укол! Я тебе заплачу.

— А! Гонорея что ли? — брякнул Кузя.

Вера в сердцах бросила трубку. Вот ведь придурок!

Но укол надо было сделать. Она достала и распаковала одноразовый шприц. Набрала два кубика лекарства из флакона. Черт, надо было сначала снять юбку. Может, в бедро?

В дверь позвонили. Она еще раз выругалась и пошла открывать, так и держа в руках шприц иглой вверх. На пороге стоял радостный Кузька Ярочкин.

— Да вы не переживайте., — затарахтел он, вваливаясь в квартиру. — Это сейчас хорошо лечится. Один укол и все. У вас какой препарат? Ай…

Вера схватила его за горло свободной рукой и приставила к подбородку шприц.

— Заткнись! Нету у меня гонореи! И сифилиса, и СПИДа… Понял? Это витамины. Ясно?

— Ясно-ясно, — пискнул Кузя. — Нет так нет. Какие ваши годы, будет. Ой! Я не это хотел сказать…

— Сделай мне укол, — велела Вера. — Быстро, молча и не больно. Заплачу сто долларов.

— За один укол!?

— Нет, за курс. Три дня. В обед и вечером.

— Тогда мало.

— Кузя, я тебя убью, — пообещала Травникова.

— Да шучу я. Ложитесь на диван и давайте свой шприц. Стерильно?

— Коли давай! — взмолилась она, укладываясь.

— Может, лучше новую ампулу вскрыть? — настаивал парень. — Я и шприцы с собой захватил.

— Коли!

Кузя вздохнул, достал из принесенного с собой пакета флакон со спиртом, распаковал стерильную вату и перчатки… И сделал Вере Травниковой укол.

Она поблагодарила и тут же выпихнула его за дверь.

— Ты где был? — спросил Тимур, когда брат вернулся.

— А, — махнул рукой тот. — Тетя Вера Травникова звонила, мамина подруга. Просила ей укол сделать.

— Какой укол?

— Да фиг ее знает. У нее уже набранный шприц был. Она сама хотела, но побоялась, вот и…

— Ты не знаешь, что ты ей колол? — Тимур сделал к Кузе большой шаг, сгреб на его груди рубашку и притянул к себе.

— Да что вы все меня хватаете-то! — заверещал горе-доктор. — Чего я такого сделал-то? Она заплатить обещала…

— Что ты сделал? У тебя склероз? Ты забыл, что бабушка рассказывала? У Веры этой проблемы с наркотиками. А ты сейчас сделал ей укол неизвестно чего! Понял теперь?

— Тима, что будет-то? — пролепетал побледневший Кузя и повис в руках у брата.

— Что будет? Иди, возьми у меня на полке Уголовный кодекс, найди статьи про наркооборот и почитай, там написано, сколько тебе лет дадут.

Тимур отпустил рубашку Кузи, но оказалось, что только на ней парень и держался. Без чувств он грохнулся на пол.

Глава 58

В приемной главы концерна «Беллона» Галя, девочка из отдела документооборота, как раз сервировала на подносике чай, когда вошла Вера Травникова. Эх, такой момент! Вот сейчас бы отвлечь Галю, влить зелье из заветного флакончика, он ведь в сумке, и подать чай самой. Нет. Вдруг Беловский вышвырнет ее сразу, вместе с чаем и подносиком? А ведь Ядвига велела сначала установить тесный контакт, чтобы возникающая привязанность была направлена именно на единственную женщину, которая будет рядом, на Веру. А тут еще Галя телепается.

— Вера! Явление Христа народу! Ты куда пропала? Мы по приказу шефа весь город на уши поставили, тебя разыскивали, а ты — вот она, нарисовалась. Ты где была? А?

— Галя, ты можешь доложить Валерию Ильичу, что я здесь? Как думаешь, он меня примет?

— Ну ты ненормальная… — протянула девушка. — Сейчас доложу. Дверь мне открой.

Вера открыла дверь кабинета и сама спряталась за нею, чтобы Беловский не увидел. Как ни прислушивалась, не слышно было, что говорит Галя и что отвечает шеф. Так уж устроен был кабинет, с умом.

И тут дверь распахнулась, чуть не ударив Веру по лбу. Она ахнула и отшатнулась. Валерий Беловский появился на пороге, и удивление, и радость, и растерянность были в его лице и позе. Он схватил Веру за руку и втащил в кабинет. Галя тут же бочком выскочила в приемную и закрыла за собой дверь.

— Ты? Ты пришла! Боже мой, какая удача! Как вовремя!

Она не могла понять, что он говорит. При чем здесь удача и время? Но, кажется, он ей рад. А может быть, шутит, издевается?

— Валерий Ильич, вы простите. Я… Вы… Я приболела. И я… И вот…

— Вера, ты называешь меня на «вы», потому что мы на работе или потому что ты меня больше не любишь?

Вопрос был настолько «в лоб», что Вера, как от удара, села в кресло. Оно, к счастью, оказалось за ее спиной. Не оказалось бы — она села бы прямо на пол.

Валерий Беловский опустился на ковер возле нее и положил голову на ее колени.

— Я так переживал. Думал, ты испугалась чего-то и убежала от меня. Или я обидел тебя?

Вера кинула взгляд на ковер: он хоть чистый? Не испачкает ли шеф брюки шикарного костюма? А вдруг кто-нибудь сейчас войдет?

— Вера, — позвал он, глядя на нее снизу вверх.

— Валерий Ильич, встаньте… Встань, пожалуйста, я прошу, — взмолилась она.

— Ваш верный пес у ваших ног, — улыбнулся он, но с пола поднялся и сел в соседнее кресло, а Веру взял за руку и снова заглянул в глаза.

— Так что же произошло, Верочка?

Что делать? Может, все же сказать правду? Он ведь, без сомнения, любит ее, значит, поймет. Нет. Она решила сказать то, что советовала Ядвига, полуправду.

— Я ездила в гости к своей родственнице в деревню. И меня сбил на машине пьяный придурок.

— Ужас какой! Но ты цела? У тебя переломы? Где?

— Да нет же! Все в порядке. Просто ушибы. Но я пока на больничном, мне нужно небольшое лечение. Если с работой проблемы, я могу уволиться и…

— Вера, — укоризненно и с обидой протянул Беловский. — Ты считаешь меня непорядочным или бесчувственным?

— Нет, конечно!

— Даже если бы это случилось не с тобой… Самое главное, чтобы ты поправилась и поскорее вернулась.

— Валера, — она вздохнула и все же решилась. — Я не смогу вернуться скоро. Я не просто так ездила к своей родственнице. Ей нужен уход и помощь, мне придется пожить у нее. Довольно долго. Может быть, месяца три…

Черт, Ядвига же велела говорить об этом, когда он уже выпьет зелье! Да и больничный она только что приплела.

— Давай перевезем твою родственницу сюда, наймем сиделку.

— Ей не нужна сиделка. Валера, мне придется поехать. У меня только два дня. Я бы хотела взять отпуск за свой счет. Но, если это невозможно, я готова уволиться.

— Что ты все про увольнение! Я же не потому не хочу тебя отпускать, что некому работать, хотя с тобою никто не сравнится. Я же жить без тебя не могу! Я эти три недели едва прожил, а тут — три месяца.

— А я видела тебя, когда была у своей родственницы, — вдруг брякнула Вера, сама не зная зачем.

— Да?!

— Да. Я думала даже, что ты меня ищешь. Но Яга сказала мне, что ты приезжал за лекарством для жены.

Ей показалось, что он испугался. Побледнел, и даже руки, в которых он держал ее ладонь, похолодели и дрогнули.

— Твоя родственница — Яга? — спросил он хрипловатым шепотом и закашлялся.

Встал, подошел к столу и сделал большой глоток остывающего чая. Когда повернулся, уже пришел в себя и собрался с мыслями.

— Она моя троюродная сестра, — сказала Вера. — Седьмая вода на киселе. Ты, наверное, думаешь, что она совсем старуха, да?

— А… Да. А разве нет?

— Нет. Она совсем не старая. Это болезнь, прогерия. Преждевременное старение. Знаешь, она такой несчастный человек! Она никакая не баба Яга. Она медик, фармацевт, доктор наук. В научном центре, где она работала, произошло нечто ужасное: его захватили черные рейдеры, вышвырнули на улицу всех ученых вместе с директором. Боже, что ж это за страна такая! Как же все это происходит? Ведь это государственное учреждение, и никакой защиты!

— Захватить можно кого угодно, было бы желание. Это как сигнализация на машине: насколько бы сложной она ни была, хороший угонщик все равно отключает ее максимум за сорок секунд. А захватчики — профессионалы, которые на этом деле собаку съели. Мне приходится знать все их схемы, иначе мой концерн давным-давно бы сожрали, — пояснил он. — Постой, ты видела меня там, у Яги, но где же ты была? Почему я тебя не видел?

— Я сидела за забором, — засмеялась она. — Я боялась, что ты на меня злишься.

— Дурочка, — он поднял ее за руки из кресла, обнял, прижал к себе.

Вера уткнулась в его плечо.

— Ты простишь меня? И отпустишь?

— О-о, это дорого тебе обойдется, — шутливо протянул он. — Кое-что тебе придется сделать, чтобы я тебя отпустил.

— Я с удовольствием сделаю все, что ты захочешь и попросишь, — счастливо заулыбалась она.

— Правда?

— Правда…

— Тогда сегодня вечером я буду у тебя дома, согласна?

— Конечно, согласна.

Она прижалась к нему еще плотнее, но он вдруг отстранил ее и усадил обратно в кресло, а сам подошел к окну и нервно подергал шнурок жалюзи.

— У меня есть проблемы, Вера.

— У тебя? — она насторожилась.

— Представь себе, и у меня тоже бывают проблемы. Вернее, даже не у меня. Видишь ли, у меня есть взрослая дочь…

— Знаю, мне говорила Ядвига. Яга.

— Вот даже как? Так вот, моя дочь недавно вышла замуж.

— За Ильдара Каримова.

— Ты все знаешь, Вера. Но все же послушай. У моего новоявленного зятя настоящая беда, его компания резко пошла в гору, она богатеет и процветает. И, конечно, на эту коровку нашлись свои волки. Такие же черные рейдеры, как и в случае с научным центром твоей родственницы. Но тут захват затеял человек, которого я сам считаю своим личным врагом, человек сильный и в вашем городе известный. Я могу помочь Каримову. Только не знаю, как далеко зашло дело. Меня и Каримова могут выследить, это свяжет мне руки и позволит противнику подготовиться к нашему удару. Если ему станет просто известно, что мы встречались и могли объединиться, вся моя затея может оказаться бесполезной. Нам нужно встретиться так, чтобы никто не смог нас ни вычислить, ни подслушать. Поэтому я хочу встретиться с ним у тебя. Ты мне поможешь?

— Конечно, помогу, — ответила она, голос ее дрогнул, Валерий это услышал.

— Верочка, Верочка, милая. Он ведь уйдет. А я останусь. И до утра я твой. А хочешь, даже до следующего вечера.

— Да! Хочу! Я все сделаю, Валера, я помогу. Я приготовлю ужин. Вам никто не помешает. И никто не выследит. Ведь у Каримова сын живет в нашем же дворе. Никто не догадается.

— Только никому не говори. Никому!

Он снова обнял ее и поцеловал так долго, что она едва не задохнулась от счастья.

Вера летела домой, как на крыльях, и в уме просчитывала, успеет ли она за оставшиеся два дня переделать все, что напланировала. Хочу, чтобы ты остался завтра до вечера… На завтра она записана к врачу в онкодиспансер и на томографию. Завтра нужно отвезти в фирму Ядвигины деньги и договориться об отъезде. А еще — сегодня вечером из Швейцарии вернется Рокотова. Сегодня Машке будет не до Веры, завтра Вере не до Машки. А вот перед самым отъездом надо будет с нею увидеться обязательно. И все рассказать. И кое о чем попросить.

Она уже подходила к своему подъезду, как откуда ни возьмись выскочил Кузя Ярочкин. За спиной у него тут же возник и Тимур.

— Тетя Вера! Вы в порядке? — выпалил Кузька.

— Нет, — съязвила она. — Не заметно разве? Ты рехнулся? Пусти меня.

Но парень загородил собой подъездную дверь и замотал головой.

— Тетя Вера! Вы же такая молодая, красивая, зачем вам наркотики?

— Тетя Вера, — вмешался Тимур. — Это не честно. Вам и самой не надо портить себе жизнь, и Кузьку вы в это втягивать тоже не должны.

— Та-ак! Ваша мамаша вам все растрепала. Про все!

— Тетя Вера… Это не мама, это бабушка догадалась.

— Догадалась? Значит, так, — перебила она. — Во-первых, не называйте меня тетей, меня от этого слова тошнит, я чувствую себя старой вешалкой. А во-вторых, ваша информация устарела. Я все осознала, не колюсь, не курю и вам, дуракам, не советую. Я лечусь, понятно вам, придурки? Да будь я наркоманкой, смогла б сама себе этот чертов укол сделать, разве связалась бы с вами?

— Это правда? — не успокаивался Тимур.

— Да правда! А ты, Кузя, еще будущий медик! И врачебную тайну не хранишь, и в помощи больному отказываешь.

— Я не отказываю, — промямлил парень. — Я только подумал… Вернее, не я…

— Все ясно. У одного мозгов слишком мало, у другого — слишком много. Так ты будешь делать мне следующий укол? Уже пора.

— Буду, — пискнул Кузя.

— Пошли тогда.

Она отстранила его от двери и прошла в подъезд. Кузя потащился следом. Тимур недовольно покачал головой и пошел домой. А вдруг она все-таки врет?

Глава 59

Ни отпуск, ни сюрпризы для Маши Рокотовой еще не кончились, но все же ей казалось, что самое замечательное уже позади. Самое уютное в ее жизни кресло осталось в маленьком шале, шале — на берегу озера Грюйер, а озеро, разумеется, осталось в Швейцарии, в своей сказочной оправе из лесов и гор.

Машу из Шереметьева доставили прямо в Ярославль на джипе Павла Иловенского. Она только пообедала со всеми тремя мальчишками, потом Витю тут же увезли в Москву, но Маша успела заметить какую-то странную натянутость, повисшую в воздухе. Нет, ее дети и племянник Павла прекрасно ладили, но что-то в ее отсутствие произошло, это точно. Придется снова трясти Кузю. Как они ей все надоели со своими заговорами и тайнами! Всю жизнь она одна против мужчин и от мужского шовинизма натерпелась с лихвой. Вот и дети подросли и тоже встали по ту сторону баррикад. А вот если бы была дочка… Может, еще хуже бы было, подумала она, вспомнив свою бурную юность.

Через три дня, в пятницу, Маша с сыновьями должна приехать в гости к Иловенским. Кузя так обрадовался этому известию, что сразу же стал собирать вещи. Витька уже так много успел рассказать о новой вилле в Подмосковье, что Кузя аж подпрыгивал от нетерпения. Маша в этом доме тоже еще не бывала, Павел купил его совсем недавно. С тех пор как он привез из Архангельска мать и племянника, в московской квартире ему стало тесновато. Маше было смешно это слышать. Тесновато! Квартира у Павла — в два этажа, а у нее самой — в две комнаты. Зато он постоянно принимает у себя гостей и родственников, а Маша вряд ли может позволить себе разместить у себя семью из трех-четырех человек на пару недель. А иногда так хотелось бы!

— Как вам Витя? — спросила она ребят с дальним прицелом выяснить, что же тут происходило.

— Ой! Классный парень! — заговорил Кузя. — Мы рыбу ловили! Он нас научил граффити рисовать, мы старую подстанцию на рыбхозе разрисовали, и нас там…

— Что?

— А?

— И вас там — что?

— Э… Нас там комары зажрали и пчелы. Во! — он указал на уже позеленевший синяк под своим глазом.

— Не хилый, видать, кулак был у пчелы, — кивнула Маша.

— Ты не думай, мам, мы не дрались, — сказал Тимур. — Так, дурака валяли. Мы с Витькой махались в шутку, а Кузя влез, вот я и промахнулся. Знаешь, Витька со светом спит. И кричит во сне, маму зовет. Бедняга. Что с его родителями случилось?

— Погибли, — вздохнула Маша.

— Знаю, а как погибли?

— Вертолет упал.

— Мама, ты береги себя, — вдруг всхлипнул Кузька и уцепился за ее шею. — Я не хочу со светом спать и тебя ночью звать! Не хочу!

Он разревелся навзрыд, и у Маши тут же потекли слезы. Они стояли посреди кухни, обнявшись, за шеи их обхватил и Тимка, все трое плакали и не слышали, как пришла бабушка.

Алла Ивановна увидела эту картину, схватилась за сердце и со стоном опустилась на табурет.

Наталья Гусева плакала в своем кабинете у открытого сейфа. Ильдар Каримов нервно курил у окна.

— Бардак, — процедил он и затушил сигарету в цветочном горшке.

— Ильдар, я не виновата, — всхлипывала Наталья. — Я понятия не имею, как это случилось!

— Я тебя не обвиняю, — сказал он таким тоном, что было ясно — обвиняет. Даже если понимает, что не виновата. Но ведь документы пропали именно из ее сейфа, а она до сих пор даже не знала об этом. Бардак. — Ты зачем их здесь держала?

— А где?! Если бы ты сразу велел своему сыну прийти и все подписать, я уже отдала бы все на регистрацию.

— Значит, я виноват, — зло спросил он.

— Нет.

— Ты хоть понимаешь, что бумаги украли не вчера и не сегодня. Их успели обработать, подделать, их подписали…

— Кто подписал? Тимур?

— Нет, к счастью, не Тимур.

— А кто?

— Неважно, приятель его. Пацана по ошибке схватили.

— Но как же они не заметили, что подпись другая?

— Вот не заметили. Он художник, приятель этот. Его опоили чем-то и приказали подписать так, чтоб похоже было. Он и подписал.

— Кошмар какой!

— Это не кошмар. Это удача. Можно будет оспорить через суд и доказать, что подпись не Тимкина. Машины документы тоже здесь были?

— Здесь, — вздохнула Наталья и снова заплакала. — Ну убей меня…

— Если ты виновата — убью, — пошутил Ильдар, но Гусева шутки не поняла и зарыдала в голос. — Прости, Наташа, не реви. Не все еще безнадежно. Сегодня я встречаюсь с одним человеком, думаю, эта встреча сможет многое изменить.

— Да? Господи, уж скорее бы все закончилось.

Глава 60

— Машка! Машка! Машка!!! — визжал голос в трубке так, что Рокотова в ужасе отдернула ее от уха. — Машка, я его… Я его!.. Я…

— Алло! Вера? Это ты что ли? Что там у тебя?

— Машка! Я его убила! Уби-и-ила!

— Кого? Кого, Вера? Ведовского?

— А? А, да, и его тоже!

— Вера! — заорала в свою очередь вконец перепугавшаяся Маша. — Что значит — тоже? Кого ты еще убила?

— Да Ильдара твоего! Господи, что делать-то? Машка, делать-то что?

— Как ты могла его убить? Где? Ты толком можешь объяснить?

— Я его отравила. Случайно. По ошибке!

— Совсем?

— Что?

— Он умер? Точно?

— Что я — живого от мертвого не отличу? И еще я Ведовского по башке бутылкой… Машка…

— Где ты?

— Дома! И у меня тут два трупа!

— Все, жди меня. Я сейчас.

Рокотова швырнула трубку мимо телефона, потом снова схватила — и снова бросила. На ходу в прихожей она сгребла с трюмо ключи и мобильник и выскочила из квартиры, как была, в халате и тапочках.

Вылетев из подъезда, она зацепилась тапкой за решетку на крыльце и со всего маху грохнулась с него на асфальт, свозя в кровь коленки и ладони.

— Твою мать! — громко выругалась она, и голос ее прозвучал в пустом колодце ночного двора особенно гулко.

«Точно», — подумала Маша, с трудом поднимаясь, вытащила из кармана мобильник и, ковыляя к Вериному дому, набрала номер.

— Слушаю, — глухо прозвучал сонный голос Аллы Ивановны.

— Мама, ты спишь?

— Нет, в покер играю, — съязвила мать, но тут же спохватилась. — Маша, что случилось? Что у тебя с голосом?

— Ничего с голосом, я тут во дворе на асфальт шлепнулась.

— На асфальт?!

— Мама, мне нужна помощь. Приходи прямо сейчас к Вере Травниковой.

— Она все-таки…

— Нет, с ней все нормально. Она Ильдара отравила. Я туда уже иду.

— Куда — иду? «Скорую» вызывайте, дуры!

Мать отключилась. Маша знала, сейчас она прибежит к Вере, ей еще ближе, она живет в соседнем с Травниковой подъезде.

Она догнала мать уже на лестнице. Вера торчала на площадке и рыдала, зажимая рот руками, чтобы не перебудить соседей.

— «Скорую» вызвала? — спросила Алла Ивановна, отпихивая Веру от двери.

— Нет! Да они мертвые оба!

Маша тут же схватилась за телефон и вызвала врачей.

Ильдар сидел в кресле, откинувшись на спинку, его голова неестественно повисла назад так, что казалось, сейчас переломится шея. Руки обвисли мимо подлокотников. И руки, и лицо были совершенно серыми, рот открыт, на губах — розовая пена. Алла Ивановна уже набирала в шприц лекарство. Она принесла с собой большую сумку, в которой хранила дома медикаменты. Маше сунула фонендоскоп.

— Прослушай у второго тоны сердца. Этот еще живой. Вера! Вера!

Травникова показалась в дверях. Она вцепилась в косяк и едва держалась на дрожащих подгибающихся ногах.

— Чем ты его отравила? Ну!

— Травой.

— Какой?

— Не знаю! Мне сестра дала, Ядвига. Настой там или отвар… Приворотное зелье.

— Идиотка! Сядешь в тюрьму вместе с сестрой. Приворотное зелье какое-то придумали!

— Да это правда. Я не знаю, почему так вышло. Я не ему хотела, я чашки перепутала. А дозировку-то соблюдала! Ядвига же — фармацевт, доктор наук.

— В тюрьме есть тоже лазарет! — сквозь зубы процедила Алла Ивановна. Она уже сделала укол Ильдару и сейчас пыталась усадить его поудобнее. — Маша, что там у тебя?

Маше Рокотовой казалось, что она уже вся в крови. Рана на голове у Валерия Беловского уже почти не кровоточила, но много крови было на полу, и теперь она впитывалась в Машин махровый халат.

— Кажется, живой, — ответила она матери. — Точно. Что с ним делать?

— Как кровотечение?

— Почти нет. Дай бинт.

— Я сама.

— Осторожно, мам, тут осколки.

Алла Ивановна присела около Беловского. Она тоже была в халате, из-под которого выглядывала ночная рубашка, и теперь кровь стала впитываться в белое кружево.

Маша тут же ринулась к Каримову.

— Мама, а с Ильдаром что будет? Как он?

— Не знаю, я ничего больше сделать не могу. Ты следи, если его станет рвать, голову вниз ему опусти. «Скорая» приедет, они все сделают. Он дотянет.

Маша обхватила руками голову Каримова. Он дышал. Очень слабо, но дышал.

— Вера! Этого-то ты ничем не травила? — спросила Алла Ивановна.

— Нет. Я только бутылкой ударила. Он убить меня хотел.

— Что ты выдумываешь?

Старшая Рокотова тяжело поднялась с колен. Она уже забинтовала голову Беловского с кровоостанавливающей губкой.

— Я не выдумываю, — пискнула Вера. — Вон у дивана пистолет валяется.

Алла Ивановна и Маша повернули головы и разом, совершенно одинаково, охнули. У ножки, почти под диваном, лежал довольно большой пистолет с глушителем. Он был очень похож на те китайские пластмассовые игрушки, которые до недавнего времени валялись по всей Машиной квартире, Тимка и Кузька играли ими чуть ли не до совершеннолетия. Только этот пистолет не был игрушкой, и матовый черный бок его отсвечивал угрожающе.

— Маша, — протянула Алла Ивановна, — вызывай еще и милицию.

— Мам, а если этот Беловский очнется и на нас набросится?

— А давайте его для верности еще раз бутылкой двинем, — брякнула Вера.

Глубокой ночью Маша Рокотова и Алла Ивановна сидели во дворе на лавочке. И «скорая», и милиция давно уехали, но сил идти домой не было.

— Закурить бы сейчас, — сказала Алла Ивановна.

Маша медленно повернула голову и заглянула матери в лицо.

— Мам, разве ты куришь?

— Нет, конечно. Но после такого самое время начать.

— Это точно, — вздохнула Маша.

— Вот ведь мужики! И отец, поди, дрыхнет, и мальчишки, хотя нас с тобой всю ночь дома нет. Сидим тут по колено в крови, а им хоть бы хны!

— Ага.

— Маша, а Веру-то почему увезли?

— Не знаю, — Маше не хотелось думать о плохом. — Может, показания снимать.

— Да ее же столько времени допрашивали! Что с нее еще снимать! Ты что дрожишь-то?

— Да зябко что-то, — поежилась дочь.

— Тепло совсем. Это у тебя от волнения. Напряжение спало, ты и расквасилась. Сейчас я тебе валерьяночки дам.

Алла Ивановна полезла в свою походно-медицинскую сумку.

— А это что еще такое? — удивилась она и вытащила пластиковую папочку с какими-то документами. — Что это?

— Это я сунула. Перед Ильдаром лежали. Я увидела там название его компании и забрала. Вдруг что-то важное. Милиция изымет, потом сто лет назад не получишь.

Она взяла из рук матери бумаги, свернула их в трубочку и засунула в большой карман своего халата. Алла Ивановна все-таки нашарила в сумке флакончик с валерьянкой и дала дочери сразу три таблетки.

— Вера, вроде, умная женщина, образованная, взрослая. Что еще за приворотное зелье? И почему она Ильдара им напоила? Она в него влюблена что ли?

— Мам, она же сказала: ошиблась. У нее с Ведовским роман, она его приворожить собралась, да чашки перепутала. Ничего себе зелье! Любовь до гроба.

— Может, у Ильдара просто такой сильный аллергический шок? Бог его знает, что там в этом зелье намешано. Ладно, зелье — это по глупости. Но зачем она второго-то бутылкой шарахнула? Неужели он и правда на нее напал? Почему?

— Кто их разберет, разве что следователь. У Веры совсем с головой нехорошо, да еще лечение это шарлатанское. Могло что-нибудь и померещиться.

На востоке розовело небо, надо было все-таки идти домой. Мать и дочь Рокотовы еще немного посидели, прижавшись друг к другу, на скамейке и разошлись по своим домам. Ни муж Аллы Ивановны, ни Машины мальчишки так и не проснулись.

Маша несколько раз прочла документы, оказавшиеся у нее в руках, и, совестливо промаявшись у телефона до шести часов, позвонила Павлу Иловенскому.

Глава 61

Был уже полдень, но Маша еще спала, когда явилась Вера Травникова.

— Тебя уже отпустили, — ляпнула спросонья Маша и тут же пожалела, на Вере и без того лица не было.

— Выпустили, но под подписку о невыезде. Маша! Это катастрофа!

— Это еще не катастрофа. Могли ведь и в СИЗО посадить.

— Я знаю, ты на меня злишься…

— Нет, блин, не злюсь! Просто ты из-за своей самонадеянности едва не отправила на тот свет отца моего ребенка! И еще одного мужика до кучи. Чего тут злиться? Кстати, я так и не поняла: как Ильдар оказался у тебя дома?

— Его Валера привел. Им нужно было встретиться конфиденциально и в надежном месте…

— В надежном? Они не прогадали. Только зачем им встречаться конфиденциально? Ильдар же зять твоего Беловского.

— Маша, — застонала Травникова. — Не знаю я ничего. Не мучай ты меня! Что делать-то?

— Ладно, успокойся. Расскажи милиции всю правду, может, и обойдется. Ильдара же ты травить не хотела. Ты же перепутала.

— Да я и Беловского травить не хотела. Я же его люблю!

— Кого люблю, того и бью. Не удалось отравить, ты его решила бутылкой сделать. Ты правду мне можешь сказать: почему ты его ударила?

— Потому что он вытащил пистолет.

— Откуда?

— Из кейса.

— И стал тебе угрожать?

— Никому он не угрожал, — вздохнула Вера.

— Вот так так!

— Да. Ильдару стало плохо, его затрясло, он начал задыхаться. Тут Валера схватил свой кейс, вытащил оттуда пистолет… Я сразу же бутылкой — тресь его по голове! Пистолет отлетел в сторону. Валера упал. Я же думала, он пристрелить хотел Ильдара.

Маша смотрела на нее ошарашенно и с опаской.

— А ты не подумала, — спросила она, чеканя слова, будто Вера могла ее не понять, — не подумала, что он мог искать какой-нибудь валидол для Ильдара?

Вера снова вздохнула.

— Он так следователю и сказал, когда в себя пришел. Только не валидол, а нитроглицерин. Говорит, решил, что Ильдару с сердцем плохо. А пистолет он носит для самообороны, у него и разрешение есть. Маша, ну что мне сделать, чтобы вы все меня простили?!

Повеситься, хотелось сказать Рокотовой.

— Ладно, поживем — увидим.

— Мне очень нужна твоя помощь, — взмолилась Травникова, даже руки сложила. — Ты можешь сделать для меня то, о чем я тебя попрошу?

— Знаешь, Вера, наглость, конечно, — второе счастье, но не до такой же степени!

— Маша, если ты мне не поможешь, моя смерть будет на твоей совести.

— Слушай, это у тебя нет ни стыда ни совести! — возмутилась Рокотова. — Что еще для тебя сделать, чтобы ты была окончательно довольна?

— Что ты так психуешь? — вдруг спросила Вера и невозмутимо уселась на стул. — Из-за Ильдара? Но ты ведь с ним в разводе сто лет. И он на другой женат, и ты без пяти минут замужем. Кстати, как ты съездила? Как у тебя дела с этим депутатом?

— Нормально, — буркнула Рокотова. Что толку злиться на Травникову? И не силой же выставлять ее из дома.

— Маш, расскажи подробно, мне же интересно.

— Вера, говори, что тебе от меня нужно?

Травникова обреченно кивнула, поняла, что ничего ей подруга рассказывать не станет.

— Я не могу теперь уехать из города, пока милиция со всем этим не разберется. А я лечусь, чтобы окончательно избавиться от зависимости. Мне моя родственница, Ядвига, в деревне лекарство готовит, я его и с собой привезла. Но препарата у меня было только на три дня. Послезавтра я должна вернуться к Ядвиге. Она сказала, что только первый этап лечения — до конца осени. Маша, помоги!

— Как? Взять вину на себя, чтоб тебя отпустили?

— Да нет же! Съезди в деревню, я тебе план нарисую, все напишу и Ядвиге позвоню. Привези мне еще лекарства, а Ядвига скажет, что мне дальше делать. И еще, у нее можно спросить, что делать с Ильдаром, как его вылечить.

— Вера, если ты веришь в знахарей и деревенских лекарей, то и верь, и лечись. Ильдару от этих чудо-снадобий уже досталось.

— Вот именно! А не должно было ничего случиться. Ядвига практикует много лет. Она бы знала и предупредила меня, если бы были такие отравления. Ты хоть понимаешь, как действует приворотное зелье?

— Никак, — отрезала Маша. — Это все выдумки, бред и самообман.

— Ты не права. Вот, если у тебя бессонница, ты пьешь пустырник, успокаиваешься и засыпаешь, потому что на твой мозг и нервную систему действуют вещества, содержащиеся в этом растении. Если болит желудок, пьешь настой ромашки, болит горло — полощешь его эвкалиптом. Вещества, которые содержатся в этих растениях, воздействуют на твой организм и запускают определенные программы в клетках: способствуют заживлению, угнетают болевые синдромы и активность мозга. Почему же ты утверждаешь, что не может быть в травах веществ, которые вызывают влечение, привязанность?

— Во-первых, от бессонницы, я так понимаю, ты уже лечилась, а я ею не страдаю, от желудка принимаю мезим, от горла — фарингосепт, травками не лечусь. А во-вторых, воздействие лекарства временное, пусть даже на данный момент ты вызовешь у него влечение, но это влечение разовое, надо уж тогда регулярно травить его этим средством.

— Не травить! И бывают необратимые воздействия.

— Бывают. От бледных поганок, например. Но как ты объяснишь, что у него будет влечение к конкретному человеку? Почему именно к тебе?

— Да никак я не объясню! Это Ядвига может объяснить, так она доктор наук, а я секретарша. Она на этих необъяснимых для нас явлениях огромные деньги зарабатывает. Она безнадежно больных лечит!

— Быть этого не может! Не может, Вера.

— Может! Я сама таких людей видела и с ними разговаривала. Маша, ну сжалься ты надо мною! Неужели тебе совесть позволит потом жить спокойно?

— Ты-то что можешь знать про совесть? — проворчала Рокотова и махнула рукой. — Черт с тобой. Только сначала я побываю у Ильдара в больнице.

Уже на пороге, провожая Веру, Рокотова спросила ее:

— Ты не помнишь, кто принес документы, которые лежали на столе перед Ильдаром?

— Кто? Так сам Ильдар и принес.

— Это точно?

— Точно.

Маша, услышав это, совсем расстроилась.

Проводив Веру, она позвонила в больницу. Жизнь Ильдара была уже вне опасности, но в реанимацию к нему никого не пускали. Тем не менее там с ним сидела Алла Ивановна Рокотова.

Маша беспомощно опустилась на мягкое сиденье, устроенное на обувнице в прихожей, и случайно смахнула с нее металлический рожок для обуви. Опять Кузька не повесил на место! Рожок провалился за обувницу и странно звякнул, будто металлом о металл. Маша сунула в щель у стены руку и тут же нащупала что-то холодное, но сразу поняла — это совсем не рожок. Со страхом и любопытством она извлекла из-за обувницы не очень большой, но самый настоящий пистолет.

За ужином собрались поздно, ждали Павла Иловенского, а он приехал уже после десяти. Они с Тимуром сразу же стали о чем-то оживленно шептаться, но Маша пресекла эти таинственные переговоры и загнала всех за стол.

В середине стола стояло большое блюдо под круглой высокой крышкой, недавнее Кузино приобретение для изысканной сервировки.

— Все готовы? — спросила Маша.

Ее мужчины дружно закивали.

— Итак…

Она подняла крышку блюда. На белом фарфоре лежал черный пистолет. Повисла недоуменная тишина.

— А где моя курица? — вдруг спросил Кузя.

— Да, — присоединился Тимур. — А что на ужин?

— Вы издеваетесь? — обиделась Маша. Они действительно не были потрясены или просто придуривались?

— Маша, откуда это? — спросил Павел.

— От верблюда! Я нашла его в прихожей за обувницей. И я вам скажу, как он там оказался.

— Я тут ни при чем! — тут же встрял Кузя.

— Замолчи. Этот пистолет бросил за обувницу человек, который назвался водителем Ильдара в день его свадьбы. Он понял, что я не одна, что сейчас его будут обыскивать, и сбросил улику. Он ничем не рисковал: у него на руках были перчатки, помните, он был наряжен, якобы в честь свадьбы? Я же говорила, он хотел убить меня, но мне никто не поверил, и киллеру дали уйти. Я и вас всех хочу спросить: почему меня все вокруг считают за дуру?

— Маша, это неправда!

— Мама!

— Ничего подобного!

Она подняла руку и заставила их всех замолчать.

— Вы хоть понимаете, что в случае опасности лишаете меня даже возможности защищаться? Не говоря уже о том, что я не хуже вас всех могу разобраться в происходящем. Вы не забыли, я не всю жизнь работала рядовым обозревателем в рядовой газете. Мне в жизни приходилось вытягивать и организации, и людей из такой ж… из такого болота! Например, Ильдара из тюрьмы. А теперь он решил все сделать сам. И что? Его в реанимации подключили к искусственной почке. Короче, я хочу, чтобы вы сейчас, немедленно рассказали мне всю правду о том, что происходит с компанией «Дентал-Систем» и почему это касается всех нас.

Павел Иловенский, Тимур и Кузя молчали. Маша ждала.

— В компании все на ушах стоит, — сказал Тимур, косясь на Павла. — Сегодня утром туда нагрянула проверка из ФСБ. Все в шоке. Компьютеры изымают. Сейфы опечатывают. Кажется, это уже конец. Хорошо, отец не знает.

— Это не конец, — ответил Павел. — Это я устроил. Когда мама позвонила мне утром и рассказала, что случилось с Ильдаром Каримовым, я не придумал ничего лучше, как попросить своих знакомых напустить на «Дентал-Систем» контрразведчиков.

— А почему их, Паша? — удивилась Рокотова. — Их-то каким боком касается деятельность компании?

— В компании с прошлого года ведутся разработки и исследования мирового уровня, ты же знаешь. Это государственный проект, есть режим гостайны. И как раз этот проект и связанную с ним тайну курирую лично я сам, тут я уверен во всем на все сто. Пусть проверяют, ничего все равно не найдут, потому что все чисто, легально и лицензировано.

— Тогда зачем?..

— Затем, чтобы напугать черных рейдеров, нацелившихся на захват компании. Бывали случаи, когда крупные проверки и фальсифицированные негативные результаты отпугивали захватчиков. Я хочу, чтобы возник разорительный штраф.

— Ты хочешь разорить Ильдара? — не поняла Маша.

— Нет, я хочу спасти его компанию.

— Да объясни же ты мне все, наконец!

Павел вздохнул. Деваться было некуда.

— Понимаешь, Маша, скорее всего, ты была права: этот адвокат Камо Есакян не убивал финдиректора Покровского.

— Как? Не убивал — и сидит в тюрьме? Но надо же…

— Погоди. Скорее всего — не убивал. Но для него сейчас большая удача, что он сидит. Будь он на свободе, он стал бы бороться за компанию Ильдара.

— И спас бы ее!

— Нет, — покачал головой Иловенский. — Не спас бы. Его убили бы, как и Покровского, чтобы не путался под ногами. Кто сейчас ведет юридические дела компании? Начальница юротдела, исполнительная, но вполне посредственная тетка. Против «Дентал-Систем» выдвинут профессионально сфальсифицированный иск на огромную сумму, с него все началось, им и закончится, если мы не сможем помешать. Этот иск использовали как приманку, чтобы заманить в ловушку разом и Покровского, и Есакяна. Его же используют и как жирную точку в существовании компании. После смерти Покровского его акции тут же перекупили у его матери, а мать убили.

— Убили?!

— Да. Версия следствия — самоубийство от горя, но это чушь, ее отравили.

— Но почему? Она-то кому помешала?

— Не знаю. Может быть, что-то знала или кого-то видела. Потом пугают тебя, посылают этого водителя-убийцу, — Павел указал на пистолет, лежавший на блюде.

— Так разве он не собирался меня убивать?

— Кто его знает? Вряд ли. Ранить мог. Это напугало бы Ильдара. Потом на свадьбе кто-то стреляет в окно. Да, Маша, стреляет. Ильдар и Тимур не ссорились. Просто Тимур спас отца как минимум от серьезного ранения. Хотя, может, стреляли в Тимура. Для захватчиков это не принципиально. Цели своей они достигли: Ильдар испугался за вас, решил срочно переоформить акции на себя и уехать. Это был правильный ход. Я его одобрил и приложил все усилия, чтобы это переоформление прошло в обход всех сроков и проволочек. Но эта бездарная Гусева умудрилась переврать документы! Сделка не прошла регистрацию, часть бумаг пришлось переделывать. Тебя, Маша, в городе не было. Ильдар Тимуру без своего догляда подписывать ничего не велел. Гусева положила документы в свой рабочий сейф. И оттуда их благополучно сперли.

— Откуда ты знаешь?

— Да мне Ильдар позвонил. Он вообще почему-то решил, что это я приложил руку. Уж не знаю, какой кокос ему на голову на Маврикии упал, только он вдруг сообразил, что захватчиком вполне могу быть я. Бумаги сперли довольно давно. Изъяли некоторые листы, заменили другими. Отловили, как они думали, твоего Тимура…

— Как — отловили? — всполошилась Маша. — Тима? Что произошло? Что с тобой было?!

— Мам, да ничего не было.

— Маша, это похитители думали, что отловили Тимура, — пояснил Павел. — Очевидно, кто-то показал им его, когда они были все кучей. Похитители ориентировались на черненького парня, который ходит с ярким приметным Кузей. Моего Витьку как раз перекрасили на парикмахерском представлении, и их с Кузькой тут же понесло в замечательную подворотню.

Маше уже было плохо, а Иловенский продолжал:

— Витьку чем-то напоили, такой, говорит, напиток, похожий на чай, до смерти вкусный, и все говорили про отца. Он решил — что про меня. Знаешь, Маша, я был счастлив, когда услышал, что он так решил. Ему велели бумаги подписывать, показали подписи Тимура, сказали: подписывай, чтоб никто никакой разницы не заметил, чтоб нотариус не придрался. А у него талант. Он всей школе подписи родителей подделывает. Витька подписал за Тимура все, что приказали, даже не пытаясь объясниться. Знаешь, есть такие психотропные препараты, которые полностью подавляют волю. Человек нормален, но абсолютно послушен, он даже не говорит, если ему не приказывают. А, когда заканчивается действие препарата, наступает провал в памяти. Витька почти ничего уже не помнит, известно только то, что он успел Тимуру по свежим следам рассказать. В общем, акционерами остались только ты, Ильдар и Сычев.

— Трое против двоих. Это все еще много, — сказала Маша.

— Двое против троих. Я долго не верил Ильдару, но сегодня позвонил Сычеву. Он сказал мне, чтоб я не лез не в свое дело, что мои интересы не пострадают, в общем, я так понял, захватчик все-таки Сычев. Он зол на Каримова, как черт, трубку швырнул. Вряд ли он делает это в одиночку, но ему достаточно просто руководить.

— Так если известно, кто захватчик, надо пойти в милицию и заявить об этом! — сказала Рокотова.

Павел только улыбнулся.

— В России не было ни одного случая, когда черных рейдеров привлекли бы к ответственности. Они работают профессионально, имеют покровителей в самых высших эшелонах власти и, как пираньи, не отстанут, пока не объедят своих жертв до костей.

— И все же нас двое. Ильдар, правда, в коме… Но мои-то акции все еще принадлежат мне?

— А бог их знает. Но даже если и принадлежат тебе, то надавить на тебя — раз плюнуть. У тебя дети, родители. Если твоим близким будет грозить опасность, если тебе только скажут, что им грозит опасность, неужели ты не продашь акции?

Маша опустила голову.

— То же самое и с Ильдаром. Думаешь, он случайно озаботился написанием завещания?

— Почему он все завещал этой Алене? — спросила Маша.

— Это, наверняка, хорошо продуманный ход. Отвлекающий маневр. Вчера Каримов сказал мне, что встречается с отцом жены, неким Валерием Беловским. Я, честно говоря, не успел еще толком пробить, кто он такой. Знаю, что он глава концерна «Беллона», что открывает в Ярославле филиал, будет разворачивать здесь фармацевтическую промышленность и медицинское приборостроение.

— И ты говоришь — не успел пробить?

— Не успел. Я не знаю всей его подноготной. Не понимаю, откуда и какой у него компромат на Николая Сычева, надежный ли. Ильдар сказал, что Беловский взялся помочь свалить Сычева. Тот же компромат — защита и для дочери Ведовского. Если Ильдара убьют, все достанется его жене, а уж оттуда захватчики не выцарапают ничего. Это завещание могло стать для Ильдара охранной грамотой. Но тут, как я понял, вмешалась твоя подруга со своим приворотным зельем и потравила Каримова. А завещание, заметь, осталось не оформленным. А вдруг до него было другое?

— Было, — тихо сказала Маша. — По нему все завещано мне.

— Замечательно! Тогда возвращаемся на два шага назад. Если Ильдар сейчас погибнет в больнице, ты получишь компанию, и тебя вынудят продать ее за копейки. Не нужно тебе такое опасное наследство! Я, конечно, попытаюсь сам встретиться с Беловским, но он тоже может отказаться вмешиваться и приберечь свои козыри для себя. Ильдар должен выжить, понимаешь, любой ценой!

— Да! — решительно сказала Маша. — Он выживет. Завтра мы привезем из деревни старую ведьму, которая варила это приворотное зелье, пусть она расскажет, из чего оно сделано!

Глава 62

Так плохо Ильдару не было никогда в жизни! Он чувствовал, что возвращается из небытия, и отчаянно сопротивлялся этому возвращению. Вместе с обрывочным и еще не ясным сознанием к нему пришли дикая режущая боль в животе и ужасная тошнота.

Его тошнило от запаха и прикосновения к его телу постельного белья, от яркого света, резавшего ему глаза, которые он пытался открыть, от далеких непонятных звуков, которые он слышал. Порой ему начинало казаться, что кровать под ним бешено вращается, и он вот-вот свалится с нее и непременно упадет в какую-то пропасть. Он хватался за все, что попадало под руки, и тогда чья-то теплая и сильная ладонь ложилась на его плечо. Он слышал тихий уверенный голос и, хотя не мог разобрать слов, тут же успокаивался, тошнота отпускала, кровать прекращала под ним свою дикую пляску, и Ильдар проваливался в спасительное небытие. Но проходило время, сознание настойчиво возвращалось, и все начиналось снова.

Иногда он видел чье-то лицо, милое и очень знакомое. Близость этого лица тоже утешала Ильдара, он почему-то верил: пока этот человек рядом, ему не грозит никакая опасность, и боль тоже скоро отступит, надо только чуть-чуть потерпеть. Потерпеть?.. Потерпеть?! У него не было больше сил терпеть!

— Ильдар, тише, тише, — слышал он сквозь собственный протяжный стон. — Потерпи, родной, сейчас станет легче. Лена, это обезболивающее? Введи прямо в капельницу, боли очень сильные.

— Как он? — это другой, мужской низкий голос, незнакомый. А тот, знакомый, был женским. — Боли сильные?

— Сильные. Оперировать будете?

— Наверное, нет. Организм еще молодой, справляется. Конечно, удар по почкам страшный. Еще пару дней на гемодиализе продержим. Главное, до сих пор не понятно, чем его все-таки отравили.

— А лаборатория что говорит?

— Ничего определенного. Пузырек с остатками зелья у милиции, но и они, кажется, никаких традиционных ядов там не нашли. Вроде бы такое тяжелое состояние этот состав вызвать не мог.

— Может, аллергия, анафилактический шок?

— Вполне возможно, — сказал мужчина и, кажется, приблизился. — Надо давление измерить.

— Я мерила десять минут назад. Плохое. Восемьдесят на сорок пять. Но стабильное.

— Вы бы домой шли, — предложил мужчина, — Лена присмотрит.

— Женя, у нее таких, как он, сколько? Двадцать человек?

— Таких тяжелых больше нет. Но вообще-то да, больных сейчас много.

— Ну, вот видите. Ничего, я побуду, а вечером меня сменят дочка или внук.

— Алла Ивановна, — тон мужчины почему-то сменился и стал смущенным, даже заискивающим. — Вы из отпуска-то когда выйдете?

— А что у вас случилось?

— Да вот, сын ириской угостил. Пломба и вылетела. Я уже весь язык исцарапал.

— Женя, — укорила женщина, — какие с вашими зубами могут быть ириски? Я выхожу в следующий понедельник. Утро. Давно пломба выпала?

— Да уж… второй месяц пошел.

— Второй месяц! Так что же вы тянете?

— Я, если честно, боюсь.

— Евгений Петрович! — закричали где-то вдалеке. — В восьмую подойдите!

— Прошу прощения, — сказал мужчина, дверь скрипнула.

Алла Ивановна. Когда мужчина, наверное, врач, назвал ее по имени, Ильдар понял: ну, конечно, Алла Ивановна Рокотова! Вот почему ему было так хорошо и спокойно, когда она прикасалась к нему, когда он видел ее доброе лицо. Он очень ее любил. С того самого времени, как женился на Маше. С Машей он развелся и даже, кажется, разлюбил бывшую жену, но со своей тещей он не разводился. Любил и уважал ее, как и раньше. И звонил, и приезжал.

До тех пор, пока она верила, что можно еще сохранить семью, Алла Ивановна пыталась помочь это сделать. Но, как только увидела, что все безнадежно, что Маша скорее выбросится в окно, чем станет жить с Ильдаром, теща отошла в сторону. И за это, и за то, что не поддавалась ни на какие уговоры и упрашивания повлиять на дочь, Ильдар был ей теперь благодарен. Теперь понимал: тогда действительно надо было уйти. Тогда? А теперь? Теперь он вообще женат на другой…

Его снова затошнило, и снова все вокруг стронулось и понеслось по кругу. И сквозь рвущееся сознание он почувствовал, как Алла Ивановна сильной рукой поднимает его голову, прижимает к своей большой груди. Она куда-то его наклоняет, а его рвет и рвет, и нечем уже, и кажется, что эта мука выдерет из него душу. Потом что-то загремело, зазвенело, руку слегка кольнуло, она стала неметь, и все тело одервенело, и замерла душа.

Наконец все кончилось. И ему стало легче. Он почувствовал, как кто-то погладил его по голове и поцеловал в лоб сухими теплыми губами. Она, Алла Ивановна, почувствовал он, понял, что она уходит, протянул к ней слабую руку, не дотянулся и уснул.

Это был тот самый сон, который так ждут врачи, когда пациент балансирует между жизнью и смертью. Если он уснул, если спокойный сон сменил тяжелое забвение, если дыхание его стало тихим и ровным, а лицо — умиротворенным, то больной либо проснется идущим на поправку, либо не проснется уже никогда. Словно кто-то высший и всезнающий решает в эти часы отдохновения судьбу больного, словно взвешивает дела его и помыслы на таинственных весах. И какое-то время длится хрупкое равновесие, но потом все же перевешивает одна чаша, тяжело уходит вниз. И которая перевесит — неизвестно до самого конца, до последней минуты.

Глава 63

— Дай порулить, — попросила Маша.

— Садись.

Павел остановил свой джип у обочины и вышел. Маша перебралась за руль, а Иловенский занял ее место.

— Так, — сказала она, устраиваясь поудобнее, — и где тут у нас первая передача?

— Тут автоматическая коробка, — пояснил он и пристегнулся.

— Ага. Одной педали не хватает. Где тут тормоз?

— Может, не надо, — неуверенно произнес Павел. — Все-таки трасса.

— Не бойся, — улыбнулась Рокотова, — я шучу.

Машина плавно тронулась, выползла с обочины на асфальт и через несколько секунд уже неслась в левом ряду.

— Неплохо, — констатировал Иловенский.

— А ты как думал! У меня, между прочим, и права есть. Да и опыт. На прежней работе в моем распоряжении был исправный УАЗик и большей частью невыездной пьющий водитель. Наш исследовательский институт стоял посреди леса, без машины никуда не доберешься, вот и приходилось садиться за руль самой и ехать.

Впереди резко затормозила «Ауди». Павел зажмурился. Маша спокойно ушла вправо.

— Почему ты бросила ту работу?

— Я не бросила, — усмехнулась она. — Я после своего ухода еще пять лет бесплатно вкалывала на этот институт, все трудов своих жалко было. Но, что ушла, ни разу не пожалела.

— Ты ведь замом руководителя работала, да? Неужели ты настолько не тщеславна. Или просто не справилась с фундаментальной наукой?

— Может, и не справилась, — ответила она. — Понимаешь, почувствовала, что жизнь проходит мимо. Мне однажды показалось, что я сижу у постели умирающего больного. Я могу сделать евроремонт в его палате, могу оснастить его утку подогревом и дистанционным управлением, накормить красной икрой… Но я не могу его вылечить, не могу! Знаешь, почему? Потому что он симулянт! Он не собирается лечиться, стоит мне отвернуться, как он вскакивает и бежит пить водку и шабашить. Даже если я встану на голову, он все равно не оценит моих усилий. А я люблю, чтоб меня ценили. И ты еще говоришь, что я не тщеславная. О, штурман, что ты молчишь? Мы поворот проскочили.

— Где?

— Да слева же указатель был.

Она развернулась через две сплошные, джип пролетел прямо перед сплюснутой мордой большегрузного МАЗа и съехал на грунтовую дорогу.

МАЗ возмущенно загудел, покачал большой головой и вильнул фурой. Павел выдохнул и вытер пот со лба.

Они проехали большое село Покровское. Дальше дорога стала хуже. По ней, конечно, ездили, но редко, между колеями росла трава, которая шуршала по брюху джипа, и деревья подступали к самой дороге, грозя сомкнуть свои ряды и преградить путь.

— Черт! — выругалась Маша и резко кинула машину вправо, едва не в дерево. Павел даже схватился за руль.

Им навстречу, поднимая дорожную пыль, вылетел темно-красный автомобиль, едва не шаркнул по боку поджавшийся в траву джип и скрылся из виду.

— Маша, — выдохнул Иловенский, — Бог троицу любит. Давай, я за руль сяду.

— Да ладно, вряд ли из этой деревушки еще какой-нибудь экстремал вылетит.

— Может, это и не машина была. Может, ваша баба Яга на помеле пролетела, — предположил он. — А мы зря приедем.

— Нет, смотри, печка топится, дым поднимается над деревьями, значит, хозяйка дома.

— Печка? У нее там домна, что ли?

Деревья расступились, шарахнулись в стороны, и джип въехал в деревню. Из-за крайней избы уже густо поднимался черный дым. Маша и Павел успели только выскочить из машины, как над крышей дома взметнулись рыжие языки пламени, начала плавиться и скукоживаться краска на дорогой черепице.

Рокотова бросилась в калитку и на крыльцо, Павел едва поспевал за нею.

— Дверь поленом приперта! — закричала она.

Иловенский отстранил ее и вышиб упертое в крыльцо полено, но Маша тут же ринулась в дом.

— Стой! С ума сошла!

Из избы повалил дым.

— Здесь ни черта не видно!

— Уйди!

— Где она?

— А-а!..

— Что? Паша, ты где?!

— Зараза! Кошка!

Павел отдирал от своей рубашки кошку, та орала и драла когтями ткань и кожу.

Дальнюю стену уже всю охватил огонь, его сполохи были видны даже сквозь поредевший дым. Пламя сквозняком рвало в избу. Под окном полыхала постель, Маша оказалась совсем рядом и видела, как из горящих костром подушек летели черные трупики перьев. От нестерпимого жара казалось, что лопнет кожа, и потолок чернел, и драло глаза… И орала кошка… Дым снова стал таким плотным, что Маша задохнулась и бросилась к выходу, с ужасом понимая, что может уже и не найти дверь.

— Паша!

— Мяу-у! Мя-я!

— Я здесь!

— Ты ее нашел?

— Ее здесь нет! Выбирайся!

Огонь с гулом и треском рванулся прямо на Машу, она отшатнулась и, споткнувшись обо что-то мягкое, полетела на пол.

— Паша, она здесь!

— Где?

— Здесь!

Она не видела Иловенского и не видела, что лежит на полу: старуха или какой-нибудь мешок. Но надеялась, что старуха. Она ухватила это что-то поперек и потащила туда, где, как ей казалось, был выход. Да, это точно было человеческое тело. Тяжелое, безвольное, может, уже мертвое. Неужели она тащит труп!

Огонь, разгулявшись, споро пожирал бревна и что-то уже рушилось у дальней стены.

— Паша, ты где?!

— У двери!

— Открой ее! Я не вижу, где выход…

— Она открыта. Я сейчас!

Дым стал вдруг совсем черным и густым, как смола, обжег Машино горло. Дышать стало невозможно, огонь ревел совсем близко, она не удержала равновесие и повалилась на тело, которое тащила.

— Маша, очнись, Маша!

Рокотова услышала, хватила ртом воздух, как воду, закашлялась, открыла глаза. Огромным костром полыхал дом. Пламя орало и выло в небо с такой болью, что уши закладывало. В кипящем огне и дыму было не разобрать даже очертаний избы. Ветер рванул и сбил пламя. Стало видно, что крыша провалилась. Она погребла бы под собой Машу, если б не подоспел Павел.

— Она там? — спросила Рокотова.

— Нет. Вон она.

У переднего колеса лежало маленькое скрюченное тельце. Маша даже удивилась, почему же старушка была такой тяжелой.

— Маша, надо убираться.

— Надо вызвать пожарных, — неуверенно предложила она.

Иловенский только махнул рукой. Откуда вызывать? Куда? Когда пожарные доберутся сюда, сгорит вся деревня. Огонь уже перекинулся на крышу сарая поодаль, а с него перейдет и на соседний полуразвалившийся дом.

Маша поднялась на четвереньки и поползла к старухе.

— Мы ее возьмем?

— Возьмем, если она живая, — ответил Павел.

— А если мертвая, то бросим здесь?! Вроде бы пульс есть…

Тут старуха открыла глаза, белесые, мутные. Открыла, а потом вытаращила и с диким криком отшвырнула Машу так, что та ударилась о машину и села на землю. Старуха, не переставая орать, на удивление резво неслась к горящему сараю.

За нею кинулся Иловенский. Он тоже орал матом, но старуху ни остановить, ни поймать не успел. Миг — и она была уже в сарае.

— Пошел вон! Отпусти меня, сволочь! — визжала бабка, отчаянно брыкаясь в руках Павла, когда Маша тоже распахнула дверь сарая.

— Сука! Она меня укусила!

Иловенский выпустил старуху, та бросилась к столу и стала хватать какие-то тетради, папки.

Маша поняла, что хочет Ядвига, и содрала с диванчика льняное покрывало. Вместе со старухой они покидали на него тетради, папки, книги. Павел повыдирал штекеры и швырнул сверху ноутбук. Но, когда Ядвига бросилась к шкафу с пузырьками, снова заорал, схватил ее за пояс и поволок вон из сарая.

Маша потащила к выходу узел, потом все-таки вернулась к шкафу и сгребла в покрывало пузырьки и мешочки с нижней и средней полок. Сунулась и к верхней, но не успела, стал чернеть и валиться потолок над шкафом. Она плюнула и поскорее выбралась из сарая.

Иловенский выхватил у нее узел и сунул его в багажник. Старуха была уже в салоне. Павел заблокировал двери, и теперь бабка колотила кулаками в стекло, а на крыше машины, выгнув спину, верещала кошка, царапала крышу и рвалась к хозяйке.

— Черт, как мы поедем? — сокрушался Павел. — Может, эту ведьму связать или в багажник запихнуть к ее пожиткам? Два раза из-за нее чуть не сгорели!

— Ядвига! — Маша кричала в закрытое окно. — Успокойтесь, нас послала Вера. Вера Травникова! Это не мы подожгли дом. Мы вам поможем, поверьте!

Ядвига услышала, закивала, забилась тщедушным тельцем в угол салона.

— Открывай, — сказала Рокотова Павлу.

— Да? А если она опять кинется в огонь?

— Кинется — пускай. Больше ловить не будем.

Он разблокировал центральный замок, Маша открыла дверь. Старуха никуда не бросилась, только попросила:

— Зайку возьмите! Зайку…

Но кошка уже соскочила с крыши на капот, а потом на землю и нерешительно остановилась, глядя на Рокотову. Та отступила в сторону. Рыжая кошка Зайка прыгнула в машину и устроилась возле своей хозяйки.

Они уезжали из деревни, охваченной пожаром. Это была окончательная, последняя смерть Тишина.

Маша Рокотова осторожно обернулась. Ядвига, баба Яга, сидела, сжавшись, в самом углу, прижимала к себе испуганную кошку и ни разу не оглянулась на свой погибающий дом.

Глава 64

Во сне он все время что-то искал. Или кого-то? Кого? Среди тысяч незнакомых людей, толкавших и пихавших его со всех сторон. Среди чужого, обжигающего смрадом дыханья. Среди бесчисленных ненавидящих и равнодушных глаз. Среди визгливых, дребезжащих, грубых голосов. Искал маленькую фигурку, тихий вздох, укоризненный взгляд, мягкий голос. И, казалось, вот, уже видел, уже нашел, уже услышал… И снова терял. Терял! И многотысячная толпа смыкалась и начинала вокруг него бешеную пляску и хохотала над ним и издевалась.

Но вот в этом вихре лиц он снова ловил ее лицо. Ее? Все-таки ее… Конечно. Она одна была ему нужна сейчас. Все, что было близкого и родного, сосредоточилось сейчас в ее образе. И Алла Ивановна, которая вот только что прижимала к своей груди его голову и спасала от страданий, и Тимка, единственное его продолжение и надежда, — они были ее частью, он не мыслил их без нее. И он, действительно, потерял ее. Наверное, навсегда. Он сам сделал первый шаг, сам построил между ними стену. И об эту стену бился теперь в исступлении. А она… Там, за стеной, ее уже нет. Даже если он пробьет в кладке брешь, он уже не найдет там ее. Она покинула его навсегда.

Он открыл глаза. Рядом с его постелью сидела та, которую он искал. Маша Рокотова. Он хотел ей что-то сказать, но она покачала головой, молча и призывая молчать его. Им не нужны были слова. Всегда, а теперь — тем более.

Не говори ничего.

Я хочу сказать…

Не говори, я все знаю.

Ты здесь, со мной.

Я здесь, с тобой.

Я виноват перед тобой.

Нет, это я виновата.

Я не могу без тебя жить.

Ты будешь жить.

Без тебя?

Не говори ничего.

Она накрыла ладонью его холодную руку. Он вздохнул и закрыл глаза, тепло и сила, струившиеся из ее ладони, наполняли все его существо, проникали к самому сердцу. Он уснул. Уже без снов и тревог. Организм его справился с неведомым ядом. Ильдар Каримов пошел на поправку.

— Привет, пап! — обрадовался Тимур, когда Ильдар проснулся.

— Здорово, — прохрипел Каримов.

Губы пересохли и едва слушались, горло горело, словно в него недавно заливали расплавленный свинец. Слабость одолевала такая, что даже моргать было трудно. В остальном он чувствовал себя неплохо.

— Тим, я пить хочу.

— Бабушка! — закричал сын куда-то за открытую в коридор дверь. — Он пить хочет! Можно?

— И есть.

— И есть! Папа, какое счастье, что все обошлось! Мы так перепугались. Хорошо, что мама привезла из деревни эту бабу Ягу…

— Кого?

— Да старуху, которая сварила ту дрянь, что по ошибке тебе в чай налили.

— Тима, какую дрянь? Какой чай? Какая старуха?

— Ой, ты же ничего не знаешь, то есть не помнишь. Там, где ты со своим тестем встречался, тебе мамина подруга, тетя Вера, приворотное зелье в чай налила.

— Зачем?

— Она хотела не тебе, а твоему тестю. Она любит его, вот и… А чашки перепутала. Только бабка, которую мама привезла, сказала — не мог ты так этим зельем отравиться. Там вообще что-то безвредное было, она специально этой Вере дала, чтоб она якобы приворожила, успокоилась и в деревню вернулась. Бабка долго с врачом говорила. Тот сначала ее слушать не хотел, все кричал на нее, а потом увел в свой кабинет, сидел-сидел там с ней, закрывшись. Вышел, дал маме список и велел за лекарствами ехать, таких, говорит, в больнице нет. Она привезла, поставили капельницу, и тебе сразу стало лучше.

— А где мама?

— Мы ее отпустили. Она с тобой всю ночь просидела, пусть поспит.

— Я думал, она мне приснилась.

Вошла Алла Ивановна в белом халате, в руках — простая фаянсовая кружка.

— Ну-ка, Тима, подними кровать.

Тимур стал что-то крутить под матрасом. Изголовье кровати поднялось и приподняло Ильдара, он теперь полусидел. Алла Ивановна поила его с ложечки, как маленького, чем-то соленым.

— Пей, я знаю, это гадость, но тебе надо пополнять соли. Сейчас капельницу поставят. А Маша вечером клюквенный морс привезет. Давай, еще ложечку.

Он только открывал рот и глотал, но так устал даже от этого усилия, что стал, заваливаясь, сползать с поднятой подушки. Тимур подхватил его и опустил изголовье реанимационной кровати.

Алла Ивановна устроилась на стуле возле больного.

— Тебе сейчас надо много пить и спать, — сказала она Ильдару. — Тима, ты возьми в ординаторской в холодильнике банку с бульоном и сходи на кухню. Там такая толстая женщина, Катя, Екатерина, по-моему, Федоровна, попроси ее, пусть погреет.

Тимур ушел.

— Везде вы вхожи, — слабо улыбнулся Ильдар.

— Зубы-то у всех есть. И зубы эти имеют обыкновение регулярно болеть. А таких врачей, как я, мало.

— Таких, как вы, вообще нет. Вы одна.

Она смутилась, раскраснелась, потом махнула рукой и засмеялась.

— Ну тебя. Ты мне лучше скажи, что у тебя с Колей Сычевым случилось.

Она так называла всех, кто побывал у нее в стоматологическом кресле: Коля, Катя, Женя. С высоты своего возраста и дружеских отношений с пациентами.

— С Сычевым? — насторожился Ильдар и, чтобы скрыть волнение, потянулся к кружке.

Алла Ивановна снова терпеливо поила его с ложки, поддерживала голову, потом бережно опустила на подушку, помогла улечься поудобнее. Вопрос свой не повторила.

— А кто рассказал вам про Сычева? Тимур?

— Нет, не Тимур. Ты сам и рассказал.

— Я?

— Ты. Ты же бредил. Все время говорил. И такое, знаешь ли, говорил, уши вяли.

— Простите.

— Да ладно. Только, если ты его и вправду убить собрался, это ты зря.

— А я собрался? — осторожно спросил Ильдар.

— Как тебе сказать? Я ж не могу повторить, что ты собирался ему оторвать и куда это засунуть. Но выпустить кишки обещал, это точно.

— Да?

— Да. Вы же, вроде, друзья с ним. Он совсем недавно был у меня на приеме, все про тебя спрашивал.

— Когда? — Ильдар даже попытался подняться на кровати.

— А вот когда у тебя свадьбы была, помнишь? На следующий день он ко мне и приезжал, бедняга.

— Почему — бедняга?

— Он у меня лечился, еще раньше, месяца за два до того. И ведь даром, что человек серьезный, а трус ужасный. Как только боль прошла, он и пропал недолеченный. Накануне твоей свадьбы поехал на рыбалку на Костромские разливы в деревню Бухалово. Набухались с друзьями и полезли купаться. А там ключи холодные. У него на утро от этого недолеченного зуба — вот такенный отек! Температура под сорок, а он все водкой полоскал да мед прикладывал. На свадьбу к тебе, говорит, не попал. Куда же с кривой-то мордой? Даже позвонить поздравить не смог, так худо было. И ко мне прийти боялся, пока уж жена не заставила, сама его и привезла. Я с ним полтора часа провозилась. Он со страху чуть богу душу не отдал. Ой, не люблю его лечить. Он аж сереет весь, когда в кресло садится, я сразу стол с неотложкой придвигаю. Не дай бог, хватит инфаркт, проблем не оберешься.

— Подождите, — остановил ее Ильдар, — так он не пришел на свадьбу, потому что у него зуб болел?

— А ты на него так обиделся, потому что он тебя не поздравил? — прищурилась Алла Ивановна. — Так я тебя тоже не поздравила. Ты и меня убивать будешь?

— Я его не за это убить хочу, — буркнул Каримов.

— Значит, все-таки хочешь?

— Конечно, хочет! — радостно выдал Тимур, внося тарелку с бульоном. — Пап, сейчас мы тебя кормить будем, хочешь?

— Хочу.

Алла Ивановна видела, что Ильдару не терпится продолжить тему, но при Тимуре он говорить о Сычеве не стал. Сын снова поднял кровать, чтобы отцу было удобно есть полулежа.

Ильдар ел сам, с трудом донося до рта ложку дрожащей слабой рукой. Алла Ивановна поощряла эти его старания, ободряла, как маленького, и вытирала салфеткой капли, попадавшие ему не пижаму. Но скоро он так устал, что уже не мог держать даже эту ложку. Он с досадой выругался и откинулся на подушку. На его смуглом лице блестели капельки пота.

— Да что же это такое, — задыхаясь от слабости, пробормотал он. — Когда же это закончится?

— Ну, милый мой, — Алла Ивановна вытерла ему лоб и укрыла повыше одеялом. — Больно ты быстрый. Едва глаза открыл, можно сказать, с того света выкарабкался, так тебе бы уже и бежать куда-то, да?

— Да, — ответил он и показал глазами на Тимура, который пристраивал на тумбочку тарелку с остатками бульона и чашку.

— Тимочка, — позвала Алла Ивановна. — Ты иди домой. Попроси маму, пусть сделает протертый суп и приедет, покормит папу.

— Ага, сейчас.

Тимур еще немного потолкался, словно тоже хотел что-то сказать, да не мог решиться, но бабушка выпроводила его.

— Ну? — обратилась она к Ильдару, как только за парнем закрылась дверь. — Говори, что у вас там произошло с Сычевым?

— Он затеял против меня черный рейд. Знаете, что это такое?

— Не знаю и знать не хочу. За что убить-то его надумал?

— За это и надумал. Он был моим другом, владел акциями моей компании. Только раньше я был не по его аппетитам, так, ноль без палочки. А теперь, когда компания разбогатела, Коля решил все прибрать к рукам. Все! Убил моего финансового директора и друга Стаса Покровского, подставил моего адвоката Камо Есакяна. Хотя, может, это и совпадение, Камо сам признался в убийстве, и я даже поверил, а вот теперь опять меня сомнения гложут… Я остался совсем один. Почти беззащитный. Бери меня и жри с потрохами. Акции Покровского Сычев быстренько перекупил. И в меня стреляли явно его люди. Прямо на свадьбе.

— Стреляли?! — испугалась Рокотова.

— Да. Но скорее всего просто пугали, чтобы я готовился безропотно отдать бизнес или продать за бесценок. Есть еще крупный иск к моей компании, и за ним тоже стоит Сычев. Алла Ивановна, я не знаю, зачем я вам все это говорю…

— Брось оправдываться, — отмахнулась она. — Вот это все доказано? Ты во всем, что сейчас говоришь, абсолютно уверен?

— В каком смысле? — не понял Ильдар.

— Ты уверен, что Коля Сычев убил твоего друга и купил его акции? Уверен, что именно он выставил против тебя иск? Он сам тебе это сказал?

— Нет. Он даже не захотел разговаривать со мной по телефону! Конечно, прямых доказательств у меня пока нет…

— Он бросил трубку?

— Не бросил, я же через секретаршу ему звонил. Да и номер не сам набирал.

— Ясно, — кивнула она, — значит, ты и не пытался толком.

— Пытался! Я ему письмо написал перед отъездом. Просил его остановить все эти подпольные игры и встретиться с открытым лицо.

— Как в кино, стрелку ему забил?

— Так давно уже не говорят, но суть, в общем, та же. Он мне позвонил. И спросил, уверен ли я в том, о чем его прошу в письме. Понимаете, ясно дал понять, что я ему не соперник.

— Так и сказал? Или дал понять?

— Ну, прямо не сказал…

Алла Ивановна вздохнула и покачала головой.

— Детский сад.

— Что?

Она долго не отвечала, о чем-то думала, потом заговорила.

— Ты сейчас еще очень молодой и глупый. Лежи уж, не спорь. Вот будет тебе столько лет, сколько мне, и ты поймешь, что жизнь очень короткая. До обидного короткая. И нет в ней времени на всякую ерунду вроде надуманных обид и домыслов. Это с опытом приходит. Когда пять лет с человеком не разговариваешь, потому что в телефонном разговоре он послал тебя на три буквы. А потом выясняется, что он просто принял тебя за другого, кого послать стоило. Только выясняется ой как не скоро. Вот случилось так — и пять лет вычеркнуты навсегда из ваших отношений. Глупо. А чего бы стоило выяснить все в тот же день.

— Вы это к чему?

— К тому, что тебе давно надо было встретиться с Колей Сычевым и задать ему все вопросы в лоб. А ты звонишь ему через секретаршу. Письма какие-то дурацкие пишешь. Позвони ты ему на мобильный. Или у тебя номера нет? Так я дам тебе, у меня есть. Вот не вяжется у меня все, что ты говоришь, с тем, как он расспрашивал о тебе, сидя у меня в кабинете.

— Да он же хитрый, сволочь!

— Он тебя раньше когда-нибудь предавал? — не дала ему развить тему Рокотова.

— Нет.

— Нет? Так почему он сейчас вдруг решил это сделать? Только из-за денег? Из-за того, что компания твоя разбогатела? Но ведь и он стал богаче. Его-то акции тоже стали дороже?

— Да, они поднялись в цене.

— Так надо ли резать курицу, которая без хлопот с его стороны несет золотые яйца? Ведь ясно же, что только благодаря тебе эти яйца стали золотыми.

Ильдар был удивлен и озадачен. Неужели она права? Ведь, похоже, права. Как он сам-то до сих пор не понял таких очевидных вещей? Как же можно было ничего не проверить самому? Он никогда не отличался нерешительностью, но не позвонил Коле сам, не спросил обо всем. Тот разговор, когда связь все время прерывалась и Сычев говорил зло и сдержанно, — не в счет. Хотя, как же его не считать? Коля ведь сам позвонил. Сам! А он даже слушать его толком не стал.

— Так ты ему позвонишь? — спросила Алла Ивановна.

— Да.

Она тут же протянула ему мобильный телефон.

— Но не сейчас, — выдохнул он.

— Да почему же не сейчас?

— Потому что мне надо собраться с силами. Вдруг мы окажемся не правы. И вообще, я не хочу, чтобы он слышал мой умирающий голос, будто крик о помощи…

— Тьфу на вас всех с вашим достоинством, — беззлобно сказала Рокотова. — Ладно, набирайся сил. В любом случае здесь, в палате, ты в полной безопасности. А уж Сычева я сама обо все спрошу.

Последние слова она произнесла так, чтобы он не услышал.

Глава 65

Она молча кормила его протертым супом, он молча ел. Не хотелось ничего говорить, чтобы ненароком не задеть, не обидеть друг друга. Они сначала даже старались не встречаться взглядом, отводили глаза. Ему почему-то казалось, что она думает о его новой жене, ей — что он думает о Павле Иловенском. По большому счету думали они друг о друге.

— Еще положить? — спросила Маша.

— Нет, я наелся, — сказал Ильдар.

— Попить чай или сок?

— Сок.

Она налила из пакета сок и подала Каримову. Понесла тарелку к раковине.

— Как у вас дела, Маш?

Она едва заметно напряглась, не оборачиваясь.

— Дела? Нормально. Тимур…

— Маша, как вы съездили с Павлом?

Она подошла, снова села на стул возле его постели.

— Хорошо съездили, Ильдар. Все в порядке.

Замолчали. Потом он сказал:

— Почему не спрашиваешь, как я съездил?

— Догадываюсь, раз вернулся один.

— Я вернулся один не потому, что мы поссорились.

— Я этого и не говорила. Знаю, ты приехал спасать компанию, но твоя жена не декабристка.

— Я зря приехал спасать компанию. Толку от меня мало. Значительно меньше, чем от твоего Павла. Он обрушил на «Дентал-Систем» ФСБ, и, пока они там торчат со своей проверкой, никто другой туда не сунется. Можно лежать здесь, как в санатории…

— Сейчас мы поссоримся, — остановила его Маша. — И в этом не будет ни пользы, ни смысла. Был бы смысл, если бы мы еще надеялись построить какую-то совместную жизнь, но теперь все это просто глупо.

— Я люблю тебя, Машка, — вдруг сказал он.

— Что?..

— Я люблю тебя.

Она смотрела испуганно. Казалось, пол закачался под ногами, и потолок вот-вот упадет на голову. И как жить дальше, было непонятно.

Да разве не знала она, что он ее любит? Знала. Всегда знала, но последнее время гнала от себя эти мысли. Не могло так быть, что любит Ильдар ее, а женился на другой. Не могло. И как она скажет ему теперь то, что собиралась сказать? Как теперь признает, что сама она ничем не может помочь, и спасти «Дентал-Систем» может только Алена?

— Ты мне что-нибудь ответишь? — тихо спросил Каримов.

— А разве ты о чем-то меня спросил?

— А разве нет?

— Нет.

— Тогда спрошу: Маша, мы можем все начать сначала?

— С какого начала, Ильдар? — вздохнула она. — У меня двое взрослых детей и… вообще. И у тебя жена.

— Где?

— Что — где?

— Жена. Вот ты, как обычно, в трудную минуту здесь, рядом. А она?

— А она сходит с ума на этом Маврикии посреди океана и не может поменять билет! Сезон начинается. Денег, чтобы арендовать частный самолет, у нее не хватит. Это я так про декабристку сказала, из вредности.

— Откуда ты знаешь, что она с ума сходит?

— От ее отца, — объяснила Маша. — Мы с Павлом…

Ильдар нахмурился.

— Да, с Павлом! Мы встречались с Беловским. Знаешь, он, по-моему, прав.

— В чем?

— Он предлагал тебе переписать завещание и…

— Предлагал переписать завещание? — удивился Ильдар.

— Ты не помнишь?

— Нет. Знаешь, я почему-то вообще ничего о том вечере не помню. Даже того, что я приходил в дом к этой Вере… Как выглядит этот мой тесть, что он говорил, что предлагал? Ничего не помню. Так на кого я должен переписать завещание?

— На свою жену.

Маше очень трудно было это сказать. Она словно разорвала тоненькую, как паутинка ниточку, только что протянувшуюся между ними. Опять.

— На Алену? Но зачем?

— Чтобы обезопасить твою жизнь. Алена — дочь Валерия Беловского. В случае твоей, не дай бог, смерти компания достанется ей, а это все равно, что ему. Сычев не сможет тягаться с Беловским.

— Почему? Только потому, что Беловский — москвич и глава какого-то там концерна? Это не имеет никакого значения. В тихом провинциальном омуте часто водятся такие черти! И Коля Сычев — это не просто черт, это дьявол. Уж поверь, я знаю.

— Подожди, Ильдар. Подожди. Беловский — давний враг Сычева. Он сам был вынужден защищаться. И теперь он владеет информацией, способной Сычева свалить.

— Какой?

— Что?

— Какой информацией? Да, Алена мне говорила, что есть какой-то компромат. Но почему я должен верить, что это надежный щит? Что он действительно защитит и меня, и Алену…

— Послушай, ты сам говорил с Валерием Беловским. И тебе он все рассказал и объяснил. И ты согласился с ним, поверил ему. Ты, черт побери, сам привез уже готовое, но не подписанное завещание!

— Завещание составляется на бланке и подписывается прямо у нотариуса, — оборвал ее Ильдар.

— Да знаю я! Но Беловский сказал, что он все продумал. Нужно ведь не просто написать завещание, а сделать это так и у такого нотариуса, чтобы Сычев через полчаса обо всем знал.

— Ну, может быть… — пожал плечами Каримов. — Хорошо, я подпишу завещание, обезопасив себя. А тебя?

Маша помолчала, думая, правильно ли она поступила. Решила — правильно.

— Я сегодня была у Натальи Гусевой. Мы оформили пропавшие документы заново. С ними поехал разбираться Павел. Мои акции теперь принадлежат тебе.

— Значит, я теперь один.

— Нет же! — возмутилась Маша. — Это все — временно. Только до суда, до того, как решится вопрос с этим непонятным иском. Беловский сам занялся этим вопросом, подключил своих адвокатов, Гусева предоставит им все необходимые документы. К суду они подготовят ответный удар. Беловский уверен: все утраченное удастся вернуть.

— Вы все решили без меня.

— Может быть. Может, мы что-то и решили за тебя. Как ты много раз решал за меня. Но сейчас некогда ждать, когда ты встанешь на ноги.

— А если я никогда не встану на ноги?

— Ильдар!

— Хорошо! Я подпишу завещание. Но у меня есть одно условие.

— Какое?

— Когда все это закончится, когда я верну… Вы… Мы вернем все акции компании, я разведусь с Аленой, рассчитаюсь с ее отцом, и ты выйдешь за меня замуж.

Маша Рокотова смотрела на бывшего мужа, как на убогого идиота.

Глава 66

Ужинали всей семьей. Машины родители, Павел Иловенский, мальчики… Своеобразные смотрины. Представила-то Маша своего кавалера родителям раньше, еще перед Швейцарией, а вот так, по-семейному, собрались впервые. Кузя наготовил всевозможных закусок и запек утку с яблоками. Владимир Сергеевич, Машин отец, живо интересовался политикой и расспрашивал Иловенского о его работе с таким знанием дела, что тот немного растерялся и был рад, когда удалось перевести разговор на дачно-огородную тему, в которой уже Рокотов был профессионалом. После ужина мужчины все вчетвером отправились прогуляться до дачи, заодно полить грядки и собрать огурцы. Павел все удивлялся: как это можно вот так взять в руки корзину и пойти на дачу, тридцать минут ходьбы сосновым бором. Сам он и в Архангельске на дачу добирался по два часа на машине, а уж из Москвы его приятели и коллеги вообще выбирались по полдня.

Едва за ними закрылась дверь, Алла Ивановна подсела к дочери.

— Говори, что случилось.

— Ой, мам, за последнее время чего только не случилось…

— Я не об этом.

Маша вздохнула. Конечно, мама все поняла, видит, что творится у дочери на душе.

— Мама, он меня любит.

— Я вижу. И очень за тебя рада. Мне кажется, Павел — замечательный человек, надежный. Вы с ним прекрасная пара. Да и тебе уже не семнадцать, пора уже…

— Ты не поняла, — Маша положила голову матери на колени и зажмурилась. — Меня любит Ильдар.

— Та-ак. Опять? Он опять тебя любит?

— Ага.

— А ты? Хотя, погоди. Сама знаю: тебе его жалко, так?

— М-м… Так. Мама, я ему нужна.

— Да? Ты ему нужна! Ишь ты поди ж ты! А тебе он нужен? Тебе не кажется, что ты ему нужна, только когда ему плохо?

— Не знаю. Я ничего уже не знаю. Но ты же помнишь, мам, когда он на меня смотрит… И глаза у него такие… У меня вся душа переворачивается. Может, я все-таки зря тогда погорячилась и прогнала его? Ведь неизвестно, как бы жизнь сложилась, если б я этого не сделала.

— Кому неизвестно? Тебе? — усмехнулась мать. — Так я тебе расскажу. Ты помнишь, почему вы расстались? Потому что он измотал тебя своей бесконечной ревностью и восточным темпераментом. Не расстались бы вы, ты бы превратилась в задерганную истеричку и даже вряд ли закончила бы институт. Сидела бы дома, растила детей и сходила с ума от тоски, как вон Лара Есакян. И тебе бы даже не удалось завести любовника. Ильдар не Камо, глаза бы закрывать не стал.

— Мам, какой любовник! — отмахнулась Маша. — При темпераменте Каримова ни на каких любовников сил не останется.

— Вы разные с ним, Маша. И счастье, что ты вовремя поняла это и не угробила годы на жизнь с человеком, который не то чтобы тебе не подходит, но — другой.

— А Павел? Разве он — не другой?

— Нет. Не другой. Вы с ним одинаковые. Очень похожие. Вы думаете — в одну сторону.

— Но он совсем из другого социального слоя. У него другой уровень жизни. Если я вышла бы за него замуж, это было бы похоже на брак по расчету.

— Да. Это и был бы брак по расчету, — кивнула Алла Ивановна.

— Мама! — возмутилась дочь. — Неужели ты думаешь…

— Расчет, моя дорогая, бывает разным, но есть он всегда. Можно выходить замуж, рассчитывая на верность и любовь, на достаток, на феерический секс, на покой и взаимопонимание. Ни на что не рассчитывают только идиоты.

Маша задумалась.

— Вот в этом-то Ильдар меня всегда и обвинял. В том, что я живу умом, а не сердцем. А сейчас… Сейчас у меня сердце болит за него, мне почему-то кажется, что без меня он будет несчастным. Я даже боюсь оставлять его в больнице одного. Все кажется, что с ним случится беда. Я спокойна, только когда ты с ним.

— Все это естественно, он сейчас болен и беспомощен. И с компанией у него проблемы. Это обычное женское стремление: помочь, уберечь, защитить. А Павел здоров и благополучен, поэтому тебе его не жалко. Но обидишь ты его очень сильно, если сейчас уйдешь к Ильдару. А ведь есть еще и Алена, жена Ильдара. Она тоже скоро приедет, вот будет для нее сюрприз, когда Каримов объявит, что разводится с нею! Тьфу, Маша, это все вообще смешно и глупо! Мать я тебе или не мать! Я тебе запрещаю выкидывать такие фокусы!

Они обнялись. Маше стало гораздо легче. Конечно, все это несерьезно!

Глава 67

Алле Ивановне Рокотовой очень хотелось поговорить с Ильдаром. Он все утро оформлял с Машей, главным врачом и нотариусом какие-то бумаги. Ну — не какие-то! Она знала: Ильдар оформлял завещание. Но, во-первых, Рокотова ужасно боялась самого этого слова и, произнося его даже мысленно, боялась накликать беду. А, во-вторых, она знала, что раньше завещание было оформлено на Машу, а теперь переписывалось на новую жену даже без выделения доли Тимуру. И Алла Ивановна никак не могла понять, почему же Маша так об этом хлопочет. Ведь сама подумывает, не вернуться ли к бывшему мужу!

Собственно об этом и хотела она поговорить с Каримовым, выяснить, что за блажь взбрела в его не совсем здоровую голову. Но Ильдар спал, и Алла Ивановна, усевшись около его постели с книжкой, стала ждать. Прошло уже, кажется, часа два, женщина чуть не задремала на неудобном больничном стуле.

Дверь палаты чуть скрипнула, вошла медсестра, кивнула, здороваясь. Какая-то новенькая, незнакомая. Летом многие в отпусках, кто-то кого-то замещает, работают студенты-практиканты. Даже врачи не успевают запомнить постоянно меняющихся медсестер, не то что больные и их родственники, подумала Рокотова.

Медсестра была очень высокая, худенькая. Волосы убраны под белую шапочку, лицо скрыто маской. Девушка аккуратно, чтобы не разбудить больного, поставила на тумбочку лоток, покрытый стерильной салфеткой.

— Разбудить? — шепнула Алла Ивановна.

— Не надо, — так же тихо ответила медсестра. — Внутривенно. Я прямо в капельницу введу.

Рокотова хотела спросить, какой препарат назначили Ильдару, в это время ему прежде ничего не кололи, но побоялась его потревожить. Она непроизвольно следила за тем, что делает девушка, но не сразу сообразила, скорее почувствовала: что-то неправильно. Точно, медсестра не перекрыла клапан капельницы, а просто проколола прозрачную трубку и ввела в систему лекарство. Жидкость в трубке стала желтой.

— А почему вы так… — начала было женщина.

— Подержите, пожалуйста, — сказала медсестра и сунула ей шприц. — Я сейчас.

И она выскочила за дверь. Алла Ивановна недоуменно посмотрела на пустой шприц в своей руке. Господи, опомнилась она, в системе же дырка, если попадёт воздух… Перекрывать клапан бесполезно, отверстие ниже. Она вытащила иглу из вены и потянулась к оставленному девушкой лотку за ватой, чтобы прижать в сгибе руку и остановить кровь. В лотке ни ваты, ни спирта не было. Она прижала руку салфеткой и тут взглянула в лицо Ильдара. Оно посерело, и раскрытые глаза были бессмысленно устремлены в потолок. Он уже не дышал.

— Мама! Там… В больнице… Кажется, отца убили!

— Как убили? Как — убили?! Кто?!

— Кажется, бабушка.

— Кто-о-о?

Маша Рокотова схватилась за сердце. Она кинулась в кухню, потом в комнату, и снова — в кухню.

— Черт! Вызывай такси! Нет!..

— Мама, такси внизу, я на нем приехал. Одевайся, может, он еще жив!

— Жив?

— Не знаю я! Там дурдом, его снова в реанимацию потащили, бабушка плачет…

Маша сунула ноги в туфли, потом снова кинулась в комнату и вытащила из-под шкафа пистолет, тот самый, который нашла за обувницей, а Павел спрятал, сказал, погоди носить следователю, не было бы хуже.

Павла нет. Он еще с утра увез Веркину бабу Ягу за какими-то травами в лес. Для Верки.

— Тима, разыщи Иловенского, пусть приедет в больницу. И беги к Вере Травниковой, пусть свяжется со своим шефом, он знает, что делать!

Она на ходу сунула пистолет в сумку, бегом спустилась по лестнице и через минуту уже мчалась в такси по направлению к центру города, в больницу.

Она ничего не могла сделать, даже попросить таксиста ехать быстрее. Он и без того несся, как угорелый. И от этой невозможности ничего изменить в голову лезли страшные в своей неуместности мысли. Ильдар умер. Это ужасно! Но в это еще как-то не верится, может, его спасут? Еще, может, все обойдется. Но там, в больнице, плачет мама! И Маша вдруг осознала и устыдилась: эти мамины слезы жгли ей душу стократ сильнее, чем несчастье, приключившееся с Ильдаром. Мама, наверное, сходит с ума, ее в чем-то почему-то обвиняют, а вдруг ей плохо? Ну, зачем, почему мама оказалась там в этот момент?! Почему не сама Маша? Может, она успела бы что-то сделать, чем-то помочь…

Таксист, несмотря на все запрещающие знаки, подвез ее к самому входу, едва не задев грозную черную машину у подъезда. Маша одним махом взлетела по лестнице, распахнула тяжелую дверь в холл.

Ей навстречу шел Николай Сычев. Шел, толстый, высоченный, лоснящийся успехом и довольством. Разговаривал по мобильному. А там, где-то там Ильдар уже, может быть, мертвый, и мама плачет!

Стремительно приближаясь к Сычеву, Маша Рокотова выхватила из сумки пистолет, на ощупь отпустила предохранитель и выстрелила Сычеву в живот.

Закричали. Сычев застонал и согнулся. Кто-то схватил Машу. Она отбивалась. Бросила пистолет. Окружающее виделось ей нечетко, с помехами и перерывами, как изображение в неисправном телевизоре. «Я или умираю, или схожу с ума», — подумала она, увидев вдруг здесь, рядом, и Павла Иловенского, и Камо Есакяна, и маму. Неисправный телевизор вспыхнул экраном и отрубился совсем.

Мама тихо плакала. Где-то совсем близко.

— Она часто теряет сознание? — спросил знакомый, но забытый голос.

— Второй раз за последнюю неделю, — ответил Павел Иловенский. — Кажется, в момент сильного стресса.

— В прошлый раз что было?

— Пожар. Мы вытаскивали старуху из горящего дома.

— Нормально вы тут живете, — это был голос Камо Есакяна. — Не скучно.

Мама плакала.

— Последствия травмы. Ничего, пройдет.

Она узнала этот голос. Это был врач, который лечил ее после прошлогодней аварии. Значит, с головой все-таки плохо.

Она открыла глаза.

— Привет, — улыбнулся ей Николай Сычев.

— Вы живы? — спросила она. Собственный голос показался ей чужим, хриплым.

— Жив.

— Это временно, — обнадежила его Маша.

— Кто бы спорил, — кивнул он.

— Маша, он тут совершенно ни при чем, — вмешался Иловенский. — Он не убивал Ильдара. Сам во всей этой истории — только жертва. И ты еще его чуть не убила.

— А почему я его не убила? Я же стреляла в упор в живот.

— Мария Владимировна, я в бронежилете, о! — Сычев распахнул полы пиджака. На рубашке была круглая дыра с обожженными краями. В дыре — черное, бронежилет. Вот почему худощавый Сычев показался ей толстым. — Живот, правда, болит, и синяк здоровенный. Я вообще понятия не имел, что у вас тут происходит, а когда узнал, что Ильдар собирается меня убить, тут же пошел к нему. Но жилет надел. Я ж не знал, в каком Ильдар состоянии. Он сначала делает, потом думает, могли бы и не успеть объясниться. Хотя мы и не успели.

— Кто вам сказал, что Ильдар хочет вас убить? — спросила Маша и села. Лежала она, оказывается, не на больничной койке, а на диване, очевидно в ординаторской.

— Маша, это я ему все рассказала, — всхлипнула Алла Ивановна, подсела к дочери и обняла ее за плечи. — Мне — Ильдар, а я пошла и спросила Колю.

— Да, а я связался с Павлом, свел всю информацию в кучу и бросился вызволять Камо Есакяна из тюрьмы. Без него нам с компанией точно не разобраться.

— Чего теперь-то разбираться! — горько воскликнула Маша. — Вы же скупили акции, выдвинули иск…

— Ничего я не скупал и никакие иски не выдвигал! Я продал акции Ильдаровой компании по его собственной просьбе, получив письмо на бланке и за его подписью. Продал фирме «Бергус», а она оказалась зарегистрирована на территории принадлежащей мне недвижимости. Мария Владимировна, вы же знаете, как юридические адреса получают. Говорю же, я сам поражен, насколько отчаянная и изобретательная сволочь нами крутит! Разве я виноват, что у Каримова недостало ума созвониться со мной в самом начале и объясниться по-человечески.

— Изобретательная сволочь на это и рассчитывала, — кивнула Маша и только тут вспомнила, что не задала самого главного вопроса. Пока она не задаст этот вопрос, надежда еще есть. И все же… — Ильдар, он жив?

Они все отводили глаза. Сычев закашлялся. Камо отошел к двери, будто хотел сбежать. Она повернулась к матери.

— Мама?

— Нет, — тихо сказала Алла Ивановна. — Он умер.

Глава 68

— Маша, отвези меня домой, — попросил Камо Есакян.

— Хорошо, — кивнула Рокотова. — Мы тебя подбросим.

— Нет, ты меня домой проводи. Боюсь я. Что там с Ларой? Она ведь на развод подала.

— А ты сам что думаешь делать?

— Но я же не убивал Стаса. И дети у нас…

— Но ведь…

Маша хотела сказать: ведь она тебе изменила, потом передумала — уже ясно, что Камо жену простил.

— Но ведь ты написал признание. Почему?

— Понятия не имею, — развел руками Есакян. — Я даже не помню, что писал какое-то признание.

— Но тот вечер, когда умер Стас, помнишь?

— Конечно, помню!

— Так почему на твоем ноже были следы твоей крови в таком месте, будто удар нанес именно ты?

— Потому что я на копченом леще показывал, как мы вспорем брюхо этим истцам, если будем готовы к суду! А штопор…

— Понятно, — перебила Маша. — А как мы с тобой у следователя разговаривали, помнишь?

— Нет, не помню. Зато помню, что посылки только ты и присылала.

— Посылки? Я? — изумилась она. — Точно, а ведь ты мне и у следователя про посылку говорил. Я ничего тебе не посылала. Что там было?

— Было? Конфеты, сигареты, чай… Чай! Очень вкусный! Это в первый раз. А вторую посылку я только сегодня получил. Даже не открыл. Мужикам в камере оставил.

— В камере-то сильно хреново было? — спросил Павел Иловенский.

— Да не очень. Я ж адвокат по уголовным делам. В камере народу много, у каждого — свое дело. Вот и разбирали, защиту готовили с каждым. Не совсем худо было. Только помыться не терпится. Все кажется, что воняет от меня невыносимо.

— А отпустили-то тебя почему? — брякнула Маша. — То есть, хорошо, что отпустили. Но тебя больше не обвиняют? Нашли настоящего убийцу Стаса?

— Нет, не нашли. И обвиняют меня по-прежнему. За меня Николай Сычев залог внес, думал — я смогу Ильдару помочь. Стыдно перед ним. Я ж бездоказательно его перед Ильдаром обвинил. Это с меня все подозрения в его адрес начались. Эх…

— Да, теперь Ильдар… ушел с мыслью, что Сычев — его враг, — прошептала Маша. — Ужас.

Они приехали, но Камо долго не решался выходить из машины. Маша вытащила его почти силой. То ли Лара решила, что поторопилась с разводом, то ли поверила, что муж не виноват в убийстве, но она бросилась со слезами на шею Камо. Маша Рокотова и Павел Иловенский постояли немного в прихожей, послушали ее причитания и подвывания малышей, а потом оставили их. Кажется, тут все было в относительном порядке.

До трех часов ночи просидели без сна. Кузя плакал. Тимур все больше молчал, опустив глаза. Маша рассказывала Иловенскому об Ильдаре, стараясь избегать скользких мест. Избегать получалось плохо.

— Ты очень его любила? — спросил Павел.

— Когда-то — очень, — честно сказала Маша. — А потом, когда мы развелись, он был для меня самым близким другом. Дружить с ним было проще и приятнее, чем жить в браке.

— Ты очень переживаешь его смерть?

Маше этот вопрос показался неуместным и почти возмутительным.

— Он вел такую жизнь, что я много раз переживала и готовилась к самому худшему. А сейчас, когда все случилось, я никак не могу в это поверить. Вот никак! Может, когда увижу собственными глазами… Мне все кажется, что он где-то далеко, но живой. Будто просто уехал куда-то.

— А что теперь будет с компанией? — спросил Тимур.

— Пока неизвестно, — ответил Павел. — ФСБ проверку прекратила. Теперь важно — будет суд по тому иску «Бергуса» или нет. У них сейчас половина акций, это точно. С другой половиной не все ясно. Если новый тесть Ильдара успел оформить его завещание, то акции будут принадлежать последней законной жене. Если же завещание не попало в нужную нотариальную контору до момента смерти и не зарегистрировано, то все по старому завещанию получишь ты, Маша. Но в любом случае все будет зависеть от суда. Если иск будет удовлетворен, то любой наследнице Ильдара придется погашать огромный долг. Придется продавать компанию.

— Да черт с ней, с компанией! Но ведь надо найти убийцу Ильдара! И Стаса! И если эти истцы причастны…

— Вряд ли можно будет доказать причастность. Да и с фирмой непросто: бизнес будет тут же продан-перепродан, «Бергус» окажется ни при чем, а на хвосте цепочки повиснет вполне добросовестный приобретатель.

— Да ну тебя! — разозлилась Маша. — Кто сейчас первым нарисуется возле компании, тот и виноват!

— Первым делом нарисуется молодая жена, которая совершенно ни при чем.

— Тима, ты сказал тете Вере, чтобы связалась со своим шефом? — вспомнила Маша.

— Сказал. Этот Беловский сегодня в Москве, завтра тоже. То есть, уже сегодня… Он сообщил своей дочке о смерти папы.

Ложась под самое утро спать, Маша Рокотова уже решила, что она будет делать завтра.

— Вер, привет, ты связалась с шефом?

— Да, он в Москве. Маша, а Ильдар действительно… Его убили?

— Да, — выдохнула Маша.

— Кто его?..

— Не знаю. Никто не знает. Следствие ищет. Вскрытие будет.

— Но как это случилось?

— Как-как! Вошла якобы медсестра, впрыснула ему что-то прямо в капельницу. Да еще моей матери в руки шприц сунула. Там теперь только мамины отпечатки, медсестра-то в перчатках была. И у следователя теперь всякие вопросы, свидетелей же не было.

— Машка, ты с ума сошла! Хочешь сказать, Аллу Ивановну подозревают в убийстве? У нее же нет мотивов. Да она же спасла его вот тут! — Вера ткнула пальцем в сторону кресла, где, кажется, так давно полулежал без сознания Каримов. Без сознания, но еще живой!

— Ты не волнуйся, Вера, там разберутся. Мне нужно поговорить с твоим шефом. Набери мне его номер.

— Он не отвечает сегодня весь день, — сказала Травникова, но номер набрала. — Нет, опять вне действия сети. Наверное, уже в дороге.

Из ванной боязливо выглянула Ядвига. Она не знала, кто и почему подпер поленом ее дверь и поджег дом, и теперь пряталась и боялась всех и вся. К счастью, в узле, который махом собрала Рокотова в горящем сарае, оказались почти все ингредиенты для Вериных лекарств. Не хватало сущих пустяков, да и то вчера привезли Яга с Павлом откуда-то из леса. Но все же скоро готовый материал закончится, понадобится лаборатория. С этим можно было попроситься в научный центр Ильдаровой компании… Ильдара нет. Директор центра тоже, конечно, не откажет, если Алена не запретит. Кроме того, остался еще один непроясненный вопрос.

— Ладно, Вера, поеду-ка я в офис «Дентал-Систем», нужно поговорить с одной сотрудницей. Слушай, у тебя есть что-нибудь от желудка? То ли перенервничала, то ли съела что-то несвежее.

— Сейчас я вам дам одну настоечку… — встряла Ядвига.

— Нет! — заорала Маша и замахала руками. — Все, у меня больше ничего не болит!

— Что вы, не бойтесь, плохо не будет. И это очень вкусно.

— Ничего я не буду пить. Все мои знакомые, кто пил в последнее время что-нибудь вкусное, ничего не помнят. Напрочь. И Камо, и Витя Иловенский, и Ильдар… У меня и так с памятью беда, рисковать не стану.

— Ладно, успокойся, — засмеялась Вера. — Сейчас я тебе гастал принесу.

Глава 69

В холле «Дентал-Систем» уже висел огромный портрет Ильдара Каримова в черной раме. В приемной секретарша Катя снова сидела с печальным лицом и горящими от любопытства и страха глазами. Как тогда, когда убили Стаса.

— Здравствуйте, Мария Владимировна! Горе-то какое! Господи, да за что же…

— Катя, вы можете открыть мне кабинет Ильдара Камильевича? И позовите, пожалуйста, Наталью Гусеву.

— А теперь вы будете нашим директором, да? — защебетала Катя, обежала свой стол, зазвенела ключами. — А может, совещание собрать, а?

— Нет, спасибо. Только Гусеву.

Секретарша испарилась, Маша вошла в кабинет.

Она много раз бывала здесь. Не слишком большой, но и не тесный кабинет окнами на главную улицу города. Почти никакого пластика, стены обшиты деревом, так Ильдару казалось теплее. Он родился и вырос в Ярославле, но все время мерз здесь и все грозился уехать на родину своих предков, в Казань. Маша прошла вдоль высоких книжных шкафов, погладила золоченые переплеты. Подошла к массивному кожаному креслу. Она никогда в жизни не садилась в это кресло, здесь, в этом кабинете и вообще в его офисе, она чувствовала его превосходство. Он был здесь хозяином. Она — всего лишь гостьей. И не зависело это от того, какие отношения были между ними за пределами кабинета.

Маша опустилась в кресло. Большое, слишком большое для нее. Да, явно велико, да и компания — великовата. Вряд ли смогла бы она управлять таким монстром. Хотя, у нее ведь есть Павел.

Она остановила себя. Какой смысл об этом думать? Компанией, скорее всего, будет управлять Алена, если завещание вступило в силу. Самой ей, конечно, тоже не под силу, но есть ведь папа, Валерий Беловский, с его концерном. Что ему «Дентал-Систем»? На один зубок, проглотит, даже не хрустнет. Что там лукавить, конечно, Маша жалела, что уговорила Ильдара переписать завещание. Сама уговорила. И Павел считал…

— Мария Владимировна, добрый день, — Гусева вошла с подносом. На подносе — чай и две крохотные рюмочки с коньяком. — Хорошо смотритесь в этом кресле. Будете работать?

— Нет, что вы. У меня когда-то была похожая работа, мне не нравилось.

— Да? А говорят, власть опьяняет.

— Может быть, только потом от нее тошнит. Наталья Григорьевна, я бы хотела поговорить…

— Давайте помянем Ильдара Камильевича, — предложила Гусева.

Маша думала, удобно ли отказаться. Желудок болел по-прежнему. Правда, рюмочка маленькая, ничего страшного. Пока Наталья снимала с подноса чашки, Маша незаметно вытащила из сумки еще одну таблетку гастала и сунула ее в рот.

Они ничего не говорили об Ильдаре. Молча выпили. Коньяк показался Маше невыносимо противным, она сразу схватилась за чай. А вот чай… Он был необыкновенным. Просто волшебным! До смерти вкусным! Вот именно так хотелось о нем сказать. Рокотова одним махом допила чашку. Наталья налила ей еще.

— Это Ильдар Камильевич привез с выставки из Китая. Правда, вкусно?

— Чудесно!

У Маши даже желудок перестал болеть, и на душе стало легко и почти спокойно.

— Так о чем вы хотели меня спросить?

— Наталья Григорьевна, я хотела бы знать положение дел с завещанием.

— Но вы же знаете, Ильдар Камильевич переписал его и все оставил жене.

— Я знаю. Но оно… уже вступило в силу?

— Да, — кивнула Гусева. — Оно действительно и с момента подписания отменяет прежнее. Вы, конечно, можете оспорить его в суде, но это практически бесполезно.

— Я ничего не собираюсь оспаривать…

У Маши вдруг сильно закружилась голова, и кабинет как-то сдвинулся, поехал. Неужели это из-за завещания она так расстроилась? Не может быть, ее же вообще все это волнует только из-за проектов, которые разместил в компании Павел…

— Вам плохо? — спросила ее Гусева.

— Нет, ничего, — ответила Рокотова. Что-то в лице собеседницы ей почудилось угрожающее. Нет, почудилось.

В сумке зажужжал мобильный. Маша вытащила его, пальцы почему-то подрагивали и плохо слушались.

— Да?

— Машка, ты где?! — заорала Вера Травникова. Опять что ли кого-то убила? — Ты еще в офисе?

— Да.

— Машка, погоди, сейчас тебе Ядвига скажет…

Маше хотелось отключиться, она плохо слышала, плохо соображала.

— Маша, — сказала в трубке Ядвига, — нигде ничего не пейте, слышите! Ничего! Кто бы ни предлагал! Мы тут с вашей мамой подумали, проанализировали… Я поняла, почему никто ничего не помнит! Это я виновата! Маша, кто бы ни предлагал. Ничего не пейте!

— Я — уже, — Маша с опаской посмотрела на Гусеву.

— Что?! Пили?! Что-то очень вкусное, да?

— Да. Вы простите, мне некогда сейчас. Я потом к вам зайду.

Она нажала отбой. Стало еще хуже, словно она держалась за этот голос, а теперь держаться стало не за что. Наступила какая-то тупая апатия. Ничего не хотелось, ни на что не было сил. Даже дышать стало трудно.

Наталья Гусева откровенно улыбалась.

— Подействовало? Вот теперь, Мария Владимировна, мы с вами поговорим.

Наталья называла этого человека просто — Хозяин. И Маша Рокотова очень долго не могла понять, кто же он все-таки такой. Она ничего не могла понять: что происходит с ней самой, почему так ненавидит ее эта женщина, почему рассказывает она обо всем, будто не боится, что Рокотова, выйдя из этого кабинета, тут же побежит в милицию. Гусева говорила о Хозяине с придыханием, чуть ли не возводя глаза к небу, Рокотова все поняла по-своему.

Все начиналось много лет назад, не тогда, когда загрохотали битвы бизнес-титанов, а еще в те годы, когда поверженную громаду народного добра драли на части и волки, и шакалы, и просто крысы.

Хозяин, похоже, мнил себя волком и подгреб было под брюхо неплохой кусок недвижимости и производства в городе. А потом из очередной ходки вернулся настоящий матерый Волк, и Хозяин сразу понял, что в городе он всего-навсего шакал, и все, чем придется довольствоваться, это объедки стаи. За годы отсидки кое-кто накопил для Волка неплохой стартовый капитал, он клацнул зубами, и Хозяин, бросив все завоеванное — не очень-то и хотелось! — унес свой хвост в Москву.

Он не стал в столице ни первым, ни сильнейшим, но свою нишу нашел, правда, поздно. Опоздав к первому разделу пирога, он стал отбирать куски у тех, кто послабее. Его увлекал сам процесс. С кем-то удавалось договориться. Кого-то приходилось запугивать, кого-то — убивать. Подделывать, обыгрывать, обманывать, отсуживать, убеждать, угождать, угрожать… Каждый раз что-нибудь новое. Большую часть захваченного бизнеса Хозяин выгодно перепродавал, кое-что оставлял под собой. За последние годы, как лоскутное одеяло, он состряпал огромный межотраслевой концерн с филиалами по всей стране и солидной управленческой командой. Там все уже было легально и безупречно, никто уже не смог бы докопаться до сердца этого спрута, в котором и гнездилась «творческая группа» профессиональных черных рейдеров.

Одним из самых ярких проектов Хозяина стал захват крупного учреждения, научного центра фармакологии и лекарственных средств. Он разом получил и прекрасное здание в центре Москвы, и научную базу для деятельности своего концерна, и контроль за хорошим куском производства лекарственных средств. Только одна золотая рыбка уплыла из сетей в последний момент: самый талантливый ученый и исследователь, автор неповторимых и уникальных разработок, светлая голова, доктор наук, Ядвига Степановна Дубова исчезла в неизвестном направлении. Хозяин даже заволновался, не перестарались ли его специалисты, не убили ли ярую сторонницу прежнего директора накануне суда. Но оказалось, дело не в этом, сама судьба вдруг повернулась к Дубовой спиной. Через некоторое время ее удалось разыскать в самом невероятном месте и необычайном образе. Она поселилась в глухой деревеньке и, самозабвенно играя роль бабы Яги, с ровной душой и равным успехом лечила и калечила человеческие тела и души. Она сделала неплохой бизнес на своих научных знаниях, нереализованном актерском потенциале и природных талантах. Из растений окрестных лесов создавала она жизнь и смерть, лекарства и яды.

Хозяин понял, что ему не удастся сразу заполучить Ядвигу обратно в научный центр, поэтому он приручал ее постепенно, ездил к ней в деревню сам, благо в лицо она его раньше не знала, покупал ее чудодейственные лекарства. И, осознав их безграничные возможности, решился на месть. Пришло время вернуться в родной город и покончить со старым Волком.

Валерий Ильич Беловский прибыл в Ярославль под предлогом создания очередного филиала.

Его расчет был прост: старый Волк Николай Сычев должен был отправиться либо туда, откуда он и вышел, — на зону, либо туда, где так мечтал увидеть его Беловский, — в могилу. Нужно было либо заставить Сычева убить кого-нибудь, либо заставить кого-нибудь убить Сычева. И чтобы все было громко, значимо и красиво. А походя можно еще раздавить Каримова, накопившего тот самый стартовый капитал для Волка, и заполучить его самое удачное вложение, компанию «Дентал-Систем». Она как нельзя лучше впишется в концерн «Беллона».

К прибытию Беловского в Ярославль все было уже готово: и обширное досье на «Дентал-Систем» и его акционеров лежало на столе, и дочь Алена не только познакомилась, но и вовсю поила Ильдара Каримова приворотным зельем, закупленным у Ядвиги, и внутри «Дентал-Систем» были завербованы надежные помощники: Гусева, руководитель юротдела, Грошев, начальник охраны, и Максим Леонтьев, охранник в подчинении Грошева. Достаточно было заставить Каримова убить Сычева и потом инсценировать муки совести и самоубийство. Или еще проще — заставить Сычева убить Каримова. А уж поссорить их — раз плюнуть. Только подстраховаться, внести телефоны в черный список, забросить дезинформацию, подготовить свидетелей и очевидцев.

На всякий пожарный случай готовили еще и Веру. Она была идеальным кандидатом: одинокая, влюбленная, всегда под боком. Удобно иметь рядом киллера поневоле. Беловский не сомневался, что скоро Травникова будет готова абсолютно на все, лишь бы получить тригербин. Но у нее все никак не кончались деньги! Как Вика ни повышала цену, Вера продолжала платить. Когда она, казалось, совсем готова была сдаться, Милешкина устроила ей проверку. Кражу липового контракта из сейфа должна была зафиксировать видеокамера, это стало бы дополнительным компроматом на Веру. Но та снова добыла деньги!

Тогда Беловский плюнул и, благо Вера сама напросилась со своими признаниями, решил использовать против нее другую схему, любовь для женщины сильнее любого наркотика, полагал он.

Все шло как по маслу. Никто Беловского в городе не трогал. Сычев и имя-то его давно забыл. Поэтому торопиться было решительно некуда. Начали, как обычно, с подставной фирмы и огромного иска. Фирмешку назвали «Бергус», Березовский плюс Гусинский, так, что в голову взбрело. И в первый же удачный момент убрали и Покровского, и Есакяна. Импровизация и чистое везение. Нигде никакой убийца не прятался. Просто дежурил в тот день именно Максим, он сообщил Грошеву об удачно сложившихся обстоятельствах, тот дал указание — убить и отвлек второго охранника. И Максим, четыре года отслуживший контрактником в Чечне, хладнокровно зарезал Стаса Покровского, который когда-то оштрафовал его за пьянку на рабочем месте.

Акции Покровского тут же перекупили у его жадной мамаши. Правда, из-за любви Беловского к театральным эффектам и стремления все самое интересное делать лично Ольгу Сергеевну пришлось убрать, ведь она видела Хозяина. Он представился ей Сычевым и даже оставил расписку. Конечно, Каримов захотел эту расписку видеть и дал Грошеву прекрасную возможность капнуть яд в турку на кухне Покровской. Отравление этим ядом так похоже на острую сердечную недостаточность.

Беловскому сопутствовала удача, потому что он в эту удачу верил. Хотя бывали и проколы. Он не собирался убивать Машу Рокотову в день свадьбы Ильдара и собственной дочери, только испугать. Но не вовремя явился Иловенский, все прошло смазанно, и Максим Леонтьев едва выкрутился, в последний момент сбросив оружие. Неудивительно, что охранник знал все подробности свадьбы и телефон Каримова.

Зато выстрел на свадьбе прозвучал почти вовремя, как только уехали люди Сычева, и хотя всеобщей паники не получилось, Каримов испугался и за себя, и за сына. Совсем не трудно было убедить его перед отъездом оформить передачу всех акций Маши и Тимура, чтобы обеспечить их безопасность. Беловский и его команда не знали, что Рокотова тоже уезжает, и надеялись разом провести и ее, и Тимура, подменив листы под предлогом ошибки. Была надежда, что глупая Маша останется в городе спасать из тюрьмы Есакяна, но потом Хозяин решил — пусть едет. Пока ее нет, легче справиться с Тимуром, а она все равно вернется раньше Каримова. От имени Рокотовой в тюрьму отправили посылку, а в ней чай, изумительно вкусный чай, отказаться от которого нет сил, чай, который подавляет волю и заставляет человека выполнять все, что от него требуют, и соглашаться со всем, что ему говорят. Пожалуй, лучшее, стратегическое изобретение Ядвиги Дубовой, еще лучше знаменитого тригербина. Только этот чай Беловский покупал у нее лично, говорил — для больной полоумной жены. На самом деле никакой жены, кроме бывшей, Алениной матери, у него не было.

Камо Есакян написал признание в убийстве, ведь именно этого требовал от него следователь. А Рокотова с тяжелой душой уехала в Швейцарию, понимая, что помочь другу уже не сможет.

Непонятно почему, но Ильдар вдруг перестал пить кофе, который варила ему молодая жена, и стал трезветь, освобождаться от болезненного влечения к ней. Он не дал Тимуру указания подписать все, что скажет Гусева, что-то Каримова насторожило. Может быть, незапланированный телефонный звонок Сычева, который чуть вообще все не испортил. А ведь Алена внесла все номера Сычева в черные списки на всех телефонах Ильдара. Хорошо еще, что Наталья успела передать Сычеву поддельное письмо. Там была самая настоящая подпись Каримова, когда-то преданной и верной Наталье Гусевой он подписал несколько чистых бланков компании, на всякий пожарный случай. Он ей верил, а ведь она была именно преданная, преданная им когда-то любовница. Письмом хотели спровоцировать взрыв гнева у Сычева, чтобы он все же назначил Ильдару встречу, и можно было разыграть между ними стычку с летальным исходом, но Сычев распустил сопли и безропотно продал акции тому, кому было указано в письме. Пришлось брать.

Тимура решили заставить подписать документы силой с помощью все того же Ядвигиного чая. И заставили. Да не того! Не тот паренек оказался в злополучный день «черненьким в компании со светленьким». И выяснилось все слишком поздно, когда сам Ильдар уже прилетел в Ярославль, выяснилось только в кабинете Гусевой, когда та изображала муки раскаяния у пустого сейфа.

Валерий Беловский снова вступил в игру сам. У него был блестящий план. Ильдар подпишет завещание на Алену и умрет. А с Сычевым потом будет разбираться милиция и Рокотова. У Алены алиби, она до сих пор на Маврикии, а завещание вообще будет оформлено задним числом, еще до их отлета в свадебное путешествие.

В тот день к Беловскому вернулась его беглая секретарша. Вот и место для встречи, лучше не придумаешь, гораздо безопаснее, чем в офисе или ресторане. Ильдар выпьет чай с ядом, лишится воли и сил, подпишет завещание, выйдет из подъезда — и умрет прямо во дворе дома, где живет его бывшая жена и сын. Влюбленная дурочка Верочка будет молчать, даже если что-то заподозрит. Она не перепутала чашки. Беловский из своей вообще не пил и даже не знал, что она ему туда подливала, пока ему не сказали об этом в милиции. А вот он с дозой для Ильдара, кажется, переборщил. Да и тянул Каримов слишком долго. Ему давно пора было по всем расчетам быть во дворе, а он все еще думал. И в результате — не успел уйти, стал умирать прямо у Травниковой в квартире. Вера перепугалась, запаниковала, не хватало еще, чтобы она вызвала «скорую». Беловский решил убить и Ильдара, и ее. Будто это она его застрелила, а потом — и себя. Но она догадалась и опустила на голову своего возлюбленного бутылку из-под шампанского.

Укол кордиамина, сделанный матерью Рокотовой, спас Ильдару жизнь. Но и Беловскому удалось выйти сухим из воды. Веру теперь было трудно убрать, она оказалась под следствием, легче было убедить ее, что все ей померещилось. А вот Ядвигу он решил убить. Вдруг да приведет к ней Травникова милицию, а старуха и расскажет о своих чудесных средствах, которые покупал у нее Беловский.

Наталье Гусевой было страшно поджигать дом Ядвиги Дубовой, но она знала, ради чего выполняет ужасный приказ: ей было обещано место Стаса Покровского, до сих пор не занятое в «Дентал-Систем». У нее недостало сил смотреть, как горит изба, а в ней — баба Яга, Ядвига Дубова. Наталья вылетела на своей машине из деревни, как ведьма на помеле, и едва не столкнулась на выезде с черным джипом. У нее не было сил вернуться, как приказал ей Хозяин, и посмотреть, догорел ли дом и кто приехал на джипе.

Все проколы и недочеты в «проекте» исправили две жены Каримова. Одна — по своей воле, другая — по неведению. Маша Рокотова сама передала свои акции бывшему мужу и уговорила его переписать завещание. Думала, это спасет его от Сычева.

А Алена, которая якобы не могла вылететь с Маврикия, сама ввела яд в капельницу и поставила точку в своем браке и в жизни своего мужа. Работа, ничего личного. Она, как и ее отец, все самое опасное любила делать сама. И сделала, да еще так красиво. Теперь в убийстве Каримова обвинят Аллу Ивановну Рокотову, и Маша в последние минуты своей жизни будет знать, что ее мать вот-вот посадят в тюрьму, ведь в ее сумке нашли ампулу из-под яда, а на шприце — отпечатки только ее пальцев. Мать Рокотовой очень удачно побывала накануне у Сычева. Будет нетрудно доказать, что именно он дал ей яд. А то, что он разорил Каримова, практически доказано.

Глава 70

— Наталья, вас погубит тяга к театральным эффектам, — сказала Маша Рокотова, выслушав рассказ Гусевой. — Вашего хозяина, впрочем, тоже.

Ей было трудно говорить и даже дышать. Как-то странно давило в груди, и язык плохо слушался. Надо, надо все-таки пойти к врачу. Может случиться так, что все стрессы не пройдут для нее даром.

— Это вас погубит ваша глупость, — усмехнулась Наталья. — Я всегда поражалась, почему Ильдар любит женщину, которая настолько далека от него в интеллектуальном развитии. Чего вы добились в жизни? Места рядовой журналистки в заштатной газетенке?

Рокотовой очень нравилась ее работа в крупнейшем областном издании, она не могла пожаловаться ни на зарплату, ни на руководство. Именно на этой работе она чувствовала себя на своем месте. Она пожала плечами и не удержалась.

— Конечно, я не сравнюсь с вами, если учесть, чем именно вы сделали карьеру в этой компании.

— Ах ты!.. — взъелась Гусева, но тут же снова вернулась к презрительно-насмешливому тону. — Вы можете говорить обо мне все, что угодно, этого все равно никто уже не услышит.

— Ошибаетесь. Я не боюсь ни вашего хозяина, ни его своры. Ильдар вас всех тоже уже не боится. И Николай Сычев в курсе дела. Только теперь уже он не сможет вышвырнуть вашего Беловского из города.

— Ну еще бы!

— Не сможет, потому что, как только я выйду из этого здания, я отправлюсь к следователю Нестерову. Не пройдет и часа, как Беловского арестуют. И Алена Валерьевна никакого наследства не получит, убийцы не наследуют за своими жертвами, да и не сможет она управлять компанией с зоны.

Тонкой струйкой по спине побежал пот. Маша закрыла глаза и сжала пальцами виски.

— Что? Плохо? — спросила, наклонившись к ней Наталья, потом взглянула на часы. — Да, уже пора. Еще минутку. Вы не пойдете к следователю, Маша. Вы едва успеете выйти из этого здания, вас на улицу сейчас проводит охранник. Вы умрете где-нибудь неподалеку, может быть, в скверике на лавочке, может, прямо на дороге. Оно и понятно: бывший муж переписал завещание, лишил вас наследства. Вы сдохнете от жадности. Но не могла же я рассчитывать только на жадность. Из этой чашки вместе с чаем вы выпили замечательный яд, изготовленный покойной Ядвигой Дубовой. Жаль, она так много знала, что ей пришлось умереть. Когда вы будете умирать от сердечной недостаточности, вам будет очень больно. Очень. Почти так же, как было больно мне, когда я поняла, что Ильдар любит вас, а не меня, что он никогда на мне не женится, что для него я очередная, проходная, случайная… Как же я вас… Как я тебя ненавижу!

Но Рокотова уже почти ее не слышала и совсем не понимала. Наталья напрасно сотрясала воздух и тратила слова. Поняв это, Гусева вызвала охрану. Бережно, под локоток, охранник вывел Рокотову по коридору и выставил на улицу.

— Что? Что?! Машка! Жива?

— Уйди, Вера. Что с вами, Маша? Желудок или сердце?

— И голова, — из последний сил прохрипела Рокотова.

— Ага! Жива! — закричала Вера Травникова.

— Маша, пейте! Ну, пейте же!

Что-то ткнулось в ее одервеневшие губы.

— Нет, так не пойдет. Все пейте!

Ее голову запрокинули, жидкость влили в рот, она захлебнулась, закашлялась.

— Ядвига, я «Скорую» вызвала.

— Поздно, Вера, мне кажется бесполезно.

— Да ты что! Спаси ее!

— Я не Бог.

— Но это твоим ядом ее отравили! Это ты виновата. Ты!

— Что тут у вас? — послышался голос Иловенского. — Маша! Машуня! Господи, мы опоздали?

— Я не Господи! Я ничего не могу сделать! — причитала Ядвига. — Противоядие не действует!

— «Скорую»?..

— Вызвали. Маша сказала нам по телефону, что выпила чай. Это было слишком давно, — Вера заплакала. — Их поймают?

— Да, эту Гусеву, наверное, уже арестовали. Черт, протянули ребята. Ждали, когда она все расскажет, но они же не знали, что Маша что-то выпила. Не знали!

— Как? — возмутилась Ядвига. — Вы там были — и ничем не помогли?

— Молчите уж! Фээсбэшники прослушивали кабинет. Думали, кто первый явится в компанию, тот и убийца. А явилась Маша.

— A-а… Так там твоя проверка жучков насажала, — проговорила Маша Рокотова заплетающимся языком. — Наталья не зря старалась. Слава богу.

— Слава богу! — выдохнул Павел и сгреб Машу в охапку, прижав к себе.

— Паш, отпусти, меня сейчас стошнит… Я гастала съела целую упаковку, скорее от него сдохну, чем от вашего яда…

— Как ты мог, Паша! Как ты мог! Разве шутят с такими вещами?!

— Да я сам понятия не имел. Клянусь тебе! О том, что Ильдар жив, знали только твоя мама и Сычев. Ну и врач, конечно. Они раскрыли эту тайну, только, когда Гусеву и этих охранников арестовали. Иначе Ильдар бы точно не выжил. Ему еще здорово повезло, что рядом оказалась Алла Ивановна и вовремя выдернула капельницу. В кровь попало немного яда. Главное, он жив и поправляется. Завтра мы его увидим, если твоя мама нас пустит.

— Что теперь будет с акциями и компанией?

— Все вернется к началу. Сделки будут аннулированы. Ты, Тимур и Сычев получите назад свои пакеты акций.

— А акции Покровского?

— Не знаю, вероятно, вернутся в компанию и будут проданы. Но тогда их для надежности куплю я. Если, конечно, Есакян не будет доказывать, что воспитывает сына Покровского.

— Ты что! Разумеется, не будет.

— Машуня, я должен уехать, — сказал Павел.

— Да? Вот и все, — грустно кивнула она. — Вот и закончился наш отпуск. Спасибо тебе, Паша. Если бы не ты…

Он поплотнее укутал ее в плед, обнял и прижал к себе. Погода последние дни испортилась, дома было холодно и неуютно.

— Я боюсь оставлять тебя здесь одну. Может, ты поедешь со мной?

— Паша, но я же не одна, — удивилась она. — У меня здесь дети, родители, работа.

— У тебя здесь Ильдар.

— Ты ревнуешь?

— Да. Он любит тебя, и мне кажется, что ты тоже…

— Нет, — улыбнулась она. — Я не люблю его. Давно не люблю. Он близкий мне человек, он отец Тимура. Мне… жаль его. Хотя — он сильный, он справится. Но любовь для меня — нечто иное. Когда-нибудь я обязательно расскажу тебе об этом.

Глава 71

Она рассказала ему о том, как любит его, накануне Нового года, когда сидела в его доме в уютном старинном кресле. В том самом кресле, которое он привез для нее из Швейцарии, из маленького шале на берегу озера Грюйер.

В соседней комнате стучали шары: Тимур, Кузя и Витя играли в бильярд. Жизнь вошла в свое обычное, спокойное русло и предвещала только приятные перемены, правда, не для всех.

Никто и никак не смог доказать, что Алена Беловская вернулась в Россию и именно она побывала в больнице у Ильдара и ввела в капельницу яд. Она просто исчезла в неизвестном направлении, даже ее мать не могла сказать, куда делась дочь.

Валерия Беловского арестовали, но уже через три дня отпустили и даже уголовное дело против него не возбудили из-за отсутствия достаточных оснований. Кроме показаний Гусевой и Травниковой, ничего не было, а их почему-то во внимание никто не принял. Сычев только развел руками и шепнул на ухо Иловенскому фамилию человека, прикрывшего владельца «Беллоны». Иловенский присвистнул, а Сычев хитро подмигнул.

Через две недели в новостях сообщили, что глава концерна «Беллона» Валерий Беловский не справился с управлением и разбился на своем автомобиле где-то в Подмосковье. Маша к тому времени уже знала, что Беловский никогда не садился за руль сам. Николай Сычев, чиновник, поступил как Сыч, уголовник: расправился с врагом просто и без особых изысков. Наталью Гусеву, Олега Грошева, Вику Милешкину и Максима Леонтьева еще не судили, а ведь они уже полгода ждали суда в тюрьме.

Ядвига Дубова наконец призналась Вере и Маше: в пузырьке, который дала она Травниковой, было не приворотное зелье. Когда Вера рассказала ей о тригербине, о том, что наркогруппа из московского центра работает на концерн «Беллона», Ядвига поняла, что Беловский и есть глава черных рейдеров, исковеркавших ее карьеру и жизнь. Прекрасная возможность отомстить представилась ей. Вера была так влюблена, что не могла не воспользоваться «приворотным зельем». Дубова решила, что убьет одним выстрелом двух зайцев: уничтожит Беловского и избавит Верочку от опасной любви. Яд случайно достался Ильдару.

Маша чуть не убила Ядвигу, но та была так жалка в своем раскаянии, а Вера так просила простить Ягу, что Рокотова плюнула и отступилась. Ядвигу и без нее наказали. Дубову уже приговорили и суд, и Ильдар Каримов. Суд, учитывая ее заболевание и все обстоятельства дела, приговорил бабу Ягу к четырем годам лишения свободы условно. А Каримов — к работе в своем научном центре. Совсем недавно он оснастил для нее целую лабораторию, собрал команду ученых и заставил разрабатывать лекарство от рака.

А Вера и не вспоминала больше о своих кошмарах. И жила, и работала. Она работала теперь в «Дентал-Систем» личным помощником Ильдара Каримова. Теперь ему требовалось много помощников. И не только на работе. Врачи сделали все, что могли, но после второго отравления у него отнялись ноги. Когда это выяснилось, он впал в отчаяние и ни с кем не хотел разговаривать. Когда его выписали в инвалидной коляске, всем пришлось дежурить по очереди в его доме: и Алле Ивановне, и Тимуру, и Маше. Даже Николай Сычев проводил у Каримова все выходные. Они все боялись, что Ильдар наложит на себя руки. Напрасно. Он не хотел покончить с жизнью, потому что не хотел ничего вообще и жизнь свою считал уже конченой.

Но наступил день, когда дежурившую у него Машу вызвали на работу, и ее сменила Вера Травникова. Ильдар и Вера просидели без сна всю ночь. Никто, кроме них двоих, не знал, о чем они говорили и в чем убеждала его Вера, только на следующий же день он вызвал водителя и приказал отвезти себя в офис. А Травникова в тот же вечер собрала вещи и переехала в его дом, оставив в своей квартире Ядвигу с ее рыжей кошкой.

— Можешь меня убить, — сказала она Маше, — но я люблю твоего Ильдара.

— Он не мой, Вера, — ответила Рокотова. — Ведь ты его любишь, значит, он твой.

Ильдар стал вторым подопытным кроликом Ядвиги. Та безапелляционно заявила, что через год не только поставит его на ноги, но и посадит на велосипед. А Вера? Вера заставила его в это поверить! И пусть он понятия не имел, что Травникова его любит, сейчас для нее это было не важно, главное — чтобы он жил и стремился жить. Она говорила, что обязательно наступит утро, все страшные сны и несчастья останутся позади, нужно только потерпеть. Нужно просто подождать до рассвета.

Сегодня утром Вера позвонила Маше и, задыхаясь от радости, сообщила, что Ильдар пошел! Сам! Он сам спустился со второго этажа и даже вышел на улицу. Только теперь Маша поверила, что старый год со своими проблемами и тревогами остался позади. Завтра придет новый день, Новый год. Он станет совсем другим, счастливым для всех.

Осталось только подождать до рассвета.

Ильдар Каримов остается один на один с черными рейдерами, и спасти процветающую компанию «Дентал-Систем», кажется, не сможет никто. Ильдар не хочет признать, что убийство его заместителя, иск на огромную сумму и странное предательство давнего друга — всего лишь части хорошо продуманного плана захвата его бизнеса. На помощь приходит Маша Рокотова: ей нужно защитить сыновей, подругу, любимого человека и бывшего мужа, только что женившегося на другой…

www.elkniga.ru

ISBN 978-5-17-058627-1

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Татьяна Ярославская
ПОДОЖДАТЬ ДО РАССВЕТА
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71