И.К. Дашковский

Мировой капитализм и план Дауэса

Предисловие

Предлагаемая работа была написана еще в феврале месяце тек. года, но задержалась в печати. При пересмотре корректуры пришлось в большинстве случаев ограничиться освежением цифрового материала и кое-какими дополнениями фактического характера. «Политическая история» последних трех месяцев осталась, таким образом, совершенно незатронутой, в виду того, что ее освещение потребовало бы значительного расширения и дальнейшей задержки печатания брошюры, а также потому, что последующие события не колеблют, а подтверждают основные выводы автора о весьма относительной устойчивости созданного «планом Дауэса» равновесия в Европе и о неминуемом обострении противоречий империализма на почве проведения этого плана. Избрание Гинденбурга, падение кабинета Эррио, болгарские события и проч. и проч. — это все «физиологические выделения» современной эпохи, обнаруживающие в политической форме внутреннюю противоречивость и непрочность экономической стабилизации капитализма. А ведь настоящим-то образом действие плана Дауэса еще не сказалось: Германия еще пользуется кратковременной отсрочкой, «дауэсизация» остальной Европы еще только в стадии обсуждения. Дальнейшее развертывание американского «плана» будет сопровождаться дальнейшим развертыванием противоречий, борьбы, истребительной конкуренции за захват рынков сбыта, ибо мир для капитализма стал еще более тесен, чем он был до войны, а неравномерность развития отдельных стран, отдельных отраслей хозяйства (напр., тяжелой и легкой индустрии, промышленности и сельского хозяйства и т. п.) усилилась. В частности, теперь дает себя сильнейшим образом чувствовать кризис тяжелой индустрии (металлургии и отчасти угольной промышленности), охватывающий важнейшие производящие страны — С. Штаты, Англию, Германию. Он возник на почве прекращения грюндерской горячки послевоенных лет, содействовавшей колоссальному (по сравнению с другими отраслями) росту производственною аппарата, которому не хватает работы в виду хронически слабой покупательной способности европейского и, отчасти, внеевропейских рынков. А между тем, этот рост фабрично-заводского оборудования многим ослеплял глаза, и они склонны были видеть в этом окончательное преодоление послевоенного кризиса капитализма. Новая полоса, в которую вступает мировое хозяйство, является новой только в том смысле, что в течение 1924 года впервые со времени войны обнаружилась тенденция к восстановлению и укреплению мирохозяйственных связей. Но, конечно, нет никаких новых данных для того, чтобы определить ее, как новую фазу империализма. Старые противоречия, старая борьба из-за хозяйственной территории, из-за передела мира (при чем объектами этого передела становятся промышленные страны), из-за рынков сбыта, — воспроизводятся на более широкой основе, при другой группировке и других соотношениях борющихся сил, возводятся в квадрат и в куб, — но принципиально нового по смыслу и содержанию они не вносят в наше установившееся ленинское представление об империалистской эпохе.

Противоречия остаются, а вместе с ними остается достаточно широкое поприще для работы революционного «крота», неутомимо подрывающего основы капиталистического строя.

I

План Дауэса

План Дауэса, это новое евангелие капиталистической Европы, давно уже перестал быть только планом. Вот уже скоро год с тех пор, как Германия превратила его в составную часть своей государственной конституции, приняв продиктованные Лондонской конференцией знаменитые «законопроекты Дауэса» — о финансовой и денежно-кредитной системе, об обложении промышленности, о железных дорогах и т. д. За время, прошедшее со дня опубликования плана Дауэса (иначе называемого заключением комиссии экспертов), вокруг него накопилась громадная международная литература, пожалуй, не менее значительная по количеству, чем литература о Версальском договоре. Несмотря, — однако, на обилие литературы, план Дауэса еще не нашел своего Кейнса, хотя сам Кейнс посвятил ему несколько газетных статей. Критика плана, это — по преимуществу критика по мелочам, в особенности, если взять германскую печать. В общем и целом, все буржуазные и мелко-буржуазные журналисты сходятся на том, что проект экспертов есть начало новой эры европейских и мировых отношений, «царствию которой не будет конца».

У нас в советской печати освещение вопросов, связанных с проведением плана Дауэса и с самим планом, до сих пор было крайне недостаточное; только теперь, с огромным опозданием, начинают опубликовываться материалы и более или менее серьезные статьи по этому вопросу. Широкие читательские круги знают обо всем этом только по наслышке, по мелькающим ежедневно в газетах коротеньким сообщениям, именам и датам. Мы считаем поэтому вполне уместным Дать изложение важнейших основ дауэсовского плана и общую оценку его с точки зрения европейских и мировых экономических перспектив.

План Дауэса формально не отменяет Версальского договора. Многие и теперь еще думают, что генерал Дауэс пришел не отменять, а осуществить закон, продиктованный маршалом Фошем в 19 г., — закон победителя. По существу же план пришел на смену Версальскому договору, который, по выражению Бриана, стал похож еще к концу 22 года на роландовскую кобылу: прекрасная, но мертвая кобыла.

История устроила так, что американской республике пришлось дважды совершить попытки «умиротворения» и «урегулирования» европейских отношений. Первое выступление С. Штатов относится к моменту «торжества победителей», которых победа лишила всякого чувства меры, благоразумия и дальновидности: оно выразилось в пресловутых вильсоновских 14 пунктах, относительно которых до сих пор еще не установлено, явились ли они продуктом бескорыстного творчества идеалиста-фантазера или беспримерным проявлением ханжества и лицемерия, под прикрытием которого удобнее было формулировать жестокие параграфы Версальского договора. Второе выступление совпало с периодом «похмелья» победителей, безнадежно запутавшихся в сетях ими же созданных противоречий. Это — план Дауэса. От Вильсона до Дауэса — дистанция огромного размера. По этому сопоставлению двух имен можно судить, как выросло мировое влияние С. Штатов. Вильсону приписывалась мировая роль. Но эта роль выражалась только в официальных заявлениях, в торжественных речах и пр. Фактически все дела вершились европейскими политиками — Ллойд-Джорджем и Клемансо. Кейнс посвятил блестящие страницы описанию того, как эти прожженные дипломаты и дельцы старой Европы дурачили американского президента, всерьез возомнившего о своей мессианской роли. Уэльс отмечает печать ничтожества, которая очень быстро пристала к Вильсону после нескольких дней пребывания в Париже. «На фотографиях в распространенных иллюстрированных журналах изображен благодушный турист со своей супругой, с улыбкой позирующий среди коронованных особ и тому подобного завидного общества… Словом, не трудно проявить мудрость задним числом и догадаться, что президенту не следовало переплывать Атлантический океан»[1].

Вильсону пришлось отплыть обратно за океан, не солоно хлебавши и предоставив сенату принять единственно мудрое решение — отказ от ратифицирования Версальского договора.

Как отличается от этого эпизода «эпизод» с планом Дауэса! Лица, выступающие Теперь на исторической сцене, значительно скромнее по своему официальному положению. Они не возвещают торжественных принципов «права и справедливости», но зато делают хорошие дела: прибирают к рукам европейскую экономику и европейскую политику. Дауэс — только председатель комиссии экспертов, приглашенных репарационной комиссией. Морган — «неофициальное» лицо, американский «путешественник», случайно завернувший на Лондонскую конференцию. И эти частные лица держат в своих руках европейские правительства, европейскую дипломатию, которая в свое время так потешалась над американским президентом. Капитал делает свое дело.

Для того, чтобы понять смысл дауэсовских решений, нужно бросить беглый взгляд на те вехи, которые отмечают политическую и экономическую эволюцию взаимоотношений Франции и Германии в промежутке 1920–1924 гг.

Версальский договор не установил точного размера репарационных платежей, которые причитались со стороны Германии. Первоначально были зафиксированы только размеры натуральных поставок, главным образом, угольных, которые приходилось перманентно пересматривать на ряде последующих конференций. Что же касается репарационных платежей, то конкретно вопрос о них был поставлен только на Парижской конференции в январе 1921 г. По постановлению этой конференции Германия должна была выплатить в течение 42 лет общую сумму репараций в размере 226 миллиардов марок, и, кроме того, 12 % со стоимости своего ежегодного экспорта. Ежегодные платежи устанавливались, начиная с 2 миллиардов марок в 1921 г., до 6 миллиардов в 1923 и в следующие годы.

После длительных переговоров, угроз и репрессий, в мае 1921 г. Германии был предъявлен знаменитый Лондонский ультиматум, принятый ею в том же месяце. По этому ультиматуму репарационный долг устанавливался в 132 миллиарда марок, уплата которых должна была быть разделена на 3 серии: обязательства первой серии на 12 миллиардов марок погашаются из 5 % + 1 % в течение 34 лет, начиная с 1 мая 1921 года. Вторая серия на сумму в 38 миллиардов марок погашается на тех же условиях в 36½ лет, начиная с 1 ноября 1921 г. На остальные 82 миллиарда Германия выдает облигации, которые будут предъявляться к платежу только по мере установления платежеспособности Германии. Все излишки, полученные по первым двум сериям, должны были накапливаться в счет платежей по третьей серии. В счет платежей по первым двум сериям Германия обязывалась ежегодно вносить постоянный аннуитет в размере 2 миллиардов марок и переменный — в размере 26 % стоимости германского экспорта, что в среднем должно было составлять сумму в 3½ миллиарда марок. Все это — сверх натуральных поставок. Однако, уже первый миллиард, который Германия внесла 4 августа 21 г., поставил ее финансовое и экономическое положение на краю катастрофы. Конференция союзников в Каннах устанавливает под давлением Англии общую сумму платежей на 1922 год в 720 миллионов марок деньгами и 1.450 миллионов товарами. Несмотря на то, что за эту уступку Бриан поплатился отставкой, Парижская конференция, собравшаяся в марте 22 года, оказалась вынужденной ратифицировать это соглашение.

После Генуэзской конференции собирается комитет банкиров под председательством Моргана для выяснения возможности предоставления репарационного займа Германии. Вопрос о займе решается, конечно, в отрицательном смысле. В постановлении указывается, что Германия не будет в состоянии привести в порядок свои финансы до той поры, пока репарационные платежи не будут настолько уменьшены, что сделается, фактически возможной их уплата.

Однако, французская политика в это время развивается уже под знаком Пуанкарэ, который думает отнюдь не о соглашении. Безрезультатными в этом отношении оказались также Лондонские совещания Пуанкарэ с Бальфуром осенью 22 года, а с уходом Ллойд-Джорджа Пуанкарэ добился от нового английского премьера Бонар-Лоу, в обмен на уступки в восточной политике, полной свободы действий относительно Германии. Не нужно было долго искать предлогов для решительных мер. 9 января 23 г. репарационная комиссия, в которой господствовало французское влияние, констатировала, что со стороны Германии существует злонамеренное невыполнение обязательств в деле поставки угля союзникам, а 11 января французская армия уже была в Руре (некоторые пункты Рурской области были оккупированы еще раньше, во время Лондонского ультиматума).

Дальнейшие события еще свежи в памяти: «пассивное сопротивление», поглотившее ¾ золотого запаса Германии, крах германской марки, крушение правительства Куно и отказ от политики сопротивления, падение французского франка и т. д. Рур продолжает оставаться под властью оккупантов, несмотря на то, что исчез тот предлог, который вызвал оккупацию.

Новая глава начинается с организацией нового совещания комиссии экспертов, под председательством представителя того же Моргана — генерала Дауэса, которая начала свои работы еще в конце 23 года и закончила их опубликованием знаменитого отныне документа-проекта экспертов 9 апреля 1924 г. Этот проект был принят с некоторыми существенными дополнениями, на Лондонской конференции в августе 24 г. и в конце того же месяца прошел через рейхстаг в форме упомянутых выше законопроектов.

Такова чисто внешняя история развития событий. Обратимся теперь к содержанию основного документа, которым завершилась рассматриваемая эпоха, и попытаемся, на основании анализа этого содержания, установить характер и взаимоотношения действующих в настоящее время сил и общие перспективы хотя бы ближайшего будущего.

Непосредственная цель плана Дауэса — урегулирование вопроса о репарационных платежах Германии. Прежде всего важно отметить, что план не устанавливает общей суммы репараций. Он ограничивается фиксацией ежегодных платежей, которые устанавливаются на неопределенный срок. Границы этого срока можно определить только косвенным путем. Точные размеры ежегодных платежей план устанавливает также не на все время, а только на ближайшие пять лет. а именно: на 1-й год — 1.000 миллионов зол. марок, на 2-й — 1.220, на 3-й — 1.200, на 4-й — 1.750 и на 5-й — 2.500 миллионов золотых марок.

В дальнейшем мы покажем, из каких источников предполагается эти суммы взыскать. Цифра в 2.500 миллионов, относящаяся к пятому году, считается нормальной. Но она непостоянна. Она подлежит изменениям — по существу, увеличению — в зависимости от восстановления экономической жизни Германии. Для этой цели план устанавливает довольно сложный «индекс благосостояния», руководствуясь которым, комиссар по репарациям будет регулировать величину платежей, исходя из 2½ миллиардов, как основной величины. Кроме того, указанная сумма должна пересматриваться в зависимости от изменения ценности золота на мировом рынке, если колебания превышают 10 %. Наконец, установленная сумма может быть изменена — в сторону сокращения — под влиянием других ограничительных условий, о которых мы будем говорить дальше.

Другая отличительная черта нового порядка платежей состоит в том, что все платежи, как выражается Кассель, собраны под одним флагом. Нет деления на постоянную и переменную величину, на денежные платежи и натуральные поставки. Уплата части обязательств товарами сохраняется, но стоимость этих товаров включается в общую сумму репараций; другими словами, расчеты с поставщиками товаров производятся за счет сумм, причитающихся по репарациям, которые на соответствующую величину уменьшаются. За последнее время только осложнился вопрос о 26 % сборе с германского экспорта. По предыдущим соглашениям этот сбор должен был составлять переменную часть германских платежей. План Дауэса специально об этих отчислениях не говорит, но молчаливо предполагалось, что поскольку такой налог на экспорт остается, он также относится за счет общей суммы репараций. Однако, в ноябре прошлого года, комиссар по репарациям, американец Джильберт, сообщил, что он 26 % сбор не будет включать в счет репарационных платежей. Это с первых же шагов ставит под вопрос весь план, поскольку он связан с развитием германского экспорта. Переговоры по этому вопросу, насколько нам известно, пока не привели еще к определенному результату[2]. Во всяком случае, основная идея всего проекта — унификация платежей.

Третья особенность состоит в том, что все германские платежи производятся в германской же валюте. Обязательства Германии считаются выполненными, если соответствующие суммы вносятся на счет комиссара по репарациям в германских марках. До сих пор платежи должны были совершаться в валюте той страны, которая получает их, или непосредственно в товарах. Установлению платежей в германской валюте комиссия экспертов и все критики плана придают исключительно важное значение. Многие склонны видеть именно в этом пункте центр всего плана, по мотивам, о которых мы будем говорить дальше.

Четвертая особенность проекта состоит в том, что он не ограничивается установлением размеров, сроков и формы выполнения платежей со стороны Германии, но с кропотливой детализацией указывает те источники германского бюджета и те отрасли германского народного хозяйства, откуда платежи должны поступать. В соответствии с этим, важной составной частью плана является организация систематического контроля и управления этими источниками покрытия репарационных платежей.

Наконец, пятой отличительной чертой плана является тот факт, что уплата репараций впервые связывается с общими проблемами восстановления германского хозяйства и с вопросом о международном займе. Мы видели, что в 1922 году вопрос о займе для Германии был решен комитетом банкиров в отрицательном смысле, именно, в виду репарационного вопроса. Теперь тот же самый Морган, в лице своего ставленника Дауэса, выдвигает идею займа для регулирования репарационного вопроса. Подобно тому, как уплата репараций связывается с системой контроля над основными источниками покрытия репарационных платежей, заем связывается с вопросом о контроле над денежной и кредитной системой Германии.

Обратимся теперь к тем источникам, откуда авторы проекта предполагают брать суммы для покрытия платежей. Таким источником прежде всего является государственный бюджет. План Дауэса исходит из предположения, что государственный бюджет Германии приведен в состояние равновесия. Он далее, считает необходимым регулирование налогового обложения населения с таким расчетом, чтобы степень обложения в Германии была не ниже таковой в странах Антанты. Равновесие бюджета должно быть достигнуто в течение первых двух лет действия плана Дауэса, 24/25 и 25/26 гг., для которых план устанавливает мораторий в отношении бюджета. Платежи по репарациям в эти годы должны поступать из других источников, но не из налоговых поступлений. Правда, из государственного бюджета уже с первого года исключается доход от железных дорог в виде транспортного налога, в виду того, что железные дороги преобразовываются в самостоятельное, независимое от правительства, коммерческое предприятие. Но комиссия предполагает, что это сокращение доходов может быть покрыто путем продажи той части привилегированных акций железных дорог, которые будут предоставлены правительству для его бюджетных целей, в размере 500 миллионов марок. Особым преимуществом германского бюджета план считает тот факт, что, благодаря инфляции, внутренняя задолженность государства была фактически аннулирована, что значительно облегчает задачу восстановления равновесия.

Платежи из бюджетных поступлений в собственном смысле слова начинаются только с 3-го года дауэсовской эры, составляя в третьем году 110 миллионов марок, в четвертом — 500 и в пятом и в последующие годы — 1.250 миллионов марок. Темп увеличения, как видим, вполне приличный. Он может служить показателем того, в каком розовом свете авторам проекта представляется грядущий расцвет Германии под благодетельным влиянием «плана Дауэса», или же насколько беззастенчиво втираются очки доверчивой толпе французского мещанства часть которого все еще пребывает в уверенности, что «le bȏche payera tout» (немец все заплатит). План с большой заботливостью и предусмотрительностью устанавливает те конкретные статьи доходов, которые должны быть обращены на оплату обязательств. Это — налоги на табак, алкоголь, сахар и пиво и таможенные пошлины. Он не ограничивается установлением этих источников, а берет их в залог, очевидно, из избытка доверия к благим намерениям германского правительства. Все поступления по этим налогам должны поступать в распоряжение особого уполномоченного, назначаемого репарационной комиссией, а последний возвращает германскому правительству только излишки полученных сумм, сверх того, что причитается по репарациям.

Однако, не все излишки достаются правительству. Если поступления по всем этим статьям превысят в 1926/27 г. 1 мрд., а в 1928/29 г. — 1¼ мрд. марок, то репарационные платежи увеличиваются на одну треть этого излишка. Если же они не достигнут этих цифр, то платежи уменьшаются на одну треть этой разницы (следовательно, другие две трети должны будут покрываться из других источников). Тем самым правительство Германии будет подстегиваться к максимальному нажиму на налоговой пресс. Но, кроме этого мотива, есть еще и другое соображение, которое будет побуждать к повышению налогов, связанное с вопросами обложения промышленности. О нем мы будем говорить дальше.

План не жалеет слов для доказательства справедливости требования обложения германского народа на равных началах с народами стран-победительниц, которые, де, несут более тяжелое бремя налогов. Но как же облагать по одинаковым нормам население, имеющее различный прожиточный минимум? «Многие полагают, — пишут авторы, — что справедливость требует, чтобы из дохода на 1 душу населения был первоначально вычтен прожиточный минимум. Размер этого минимума не может быть точно определен, и он неодинаков в странах с различными климатом, экономическим развитием и обычаями, как, напр., в Испании и Соед. Штатах… Для упрощения можно считать, что этот минимум видоизменяется пропорционально доходу на душу населения в различных странах». Таким образом, за основу обложения план принимает тот нищенский прожиточный минимум, который характеризует нынешнее положение германских трудовых масс. Что сверх того — должно идти в котел репараций. Нельзя же в самом деле, германским рабочим требовать такого уровня жизни, какой существует в Соед. Штатах или Англии. «По одежке протягивай ножки». Исходя из этого, проект полагает, «что ставки (налоговые) являются чересчур низкими и, по мере роста благосостояния, они могут подлежать увеличению без соответственного уменьшения потребления» (речь идет о ставках косвенных налогов).

План не оставляет также без внимания тех особенностей германского бюджета, которые связаны с ее конституционным строем и которые позволяют уменьшать общегосударственные доходы путем увеличения бюджетов отдельных республик и общин. «Бюджет империи, за вычетом расходов по субсидиям, покрывает лишь немного более одной трети общей суммы расходов, в виду того, что одна треть покрывается государствами, а другая треть — общинами. Вполне возможно предположить, что в то время, как коммунальные бюджеты пользуются значительными средствами, бюджет империи испытывает серьезные затруднения». Ясно отсюда, что надо срезать бюджеты мест до уровня общегосударственного бюджета.

Налоговой источник покрытия репарационных платежей представляет собою только одного из трех китов, на которых базируется вся система репараций. При этом он начинает действовать только с третьего года. Другим китом являются железные дороги. Само собою понятно, что к железнодорожному хозяйству Германии господа эксперты подходят исключительно с точки зрения того, сколько из них при соответствующем нажиме можно выжать. В этом отношении чрезвычайно любопытен тот критический анализ общего состояния германского транспорта, который предпослан в проекте экспертов конкретным предложениям реорганизации жел. — дор. хозяйства.

Проект констатирует блестящее техническое состояние германского транспорта. Действительно, по приведенным данным, паровозный и вагонный парк к 1924 году превышает соответственные размеры 1914 г. Подвижной состав обновлен на две трети за последние десять лет. Германия успела полностью покрыть ту убыль паровозов и вагонов, которая произошла вследствие отхода территории и выдач подвижного состава союзникам по Версальскому договору. Расходы, произведенные после войны на возобновление основного капитала железных дорог, были, по мнению экспертов, произведены в чересчур больших размерах. Именно поэтому они полагают, «что новые капитальные затраты могут без ущерба для железных дорог быть на несколько лет приостановлены». Другими словами, можно соответствующие суммы обратить на репарационные платежи, не заботясь о постоянном возобновлении изнашиваемых частей транспорта. Проект недвусмысленно предлагает хищническую эксплоатацию транспорта.

Мало того: он подвергает вообще резкой критике железнодорожную политику германского правительства, которое имело наивность думать, что «государственные железные дороги должны, прежде всего, заботиться о развитии экономической жизни страны, и вопросу о чистом доходе придавать второстепенное значение». С точки зрения экспертов «должно в первую очередь стремиться к получению достаточного чистого дохода и одновременно заботиться об успешном развитии экономической жизни страны», т. е. прилагать больше старания к тому, чтобы не убить курицы, несущей золотые яйца, или как-нибудь не повредить ей. Здесь прямо ставится вопрос о том, что поддержание экономической жизни Германии необходимо постольку, поскольку она несет золотые яйца репараций, и только до тех пор, пока она их может нести. Само собою понятно, что поддержание такой жизни желательно на возможно более низком уровне, ибо чем больше — в известных пределах — будет урезываться, тем больше останется на долю репараций.

В отношении железных дорог эта политика означает: как можно больше доходов, как можно меньше расходов — независимо от влияния этого нажима и прижима на общее экономическое положение страны.

Помимо той экономии на расходах, которая должна получиться от приостановки и урезывания капитальных затрат, значительная экономия может быть получена на тех затратах, которые вообще в капиталистическом хозяйстве являются излюбленным предметом сокращений и урезывания, — на расходах по заработной плате. Рассуждения господ экспертов в этом отношении настолько красочны, что мы считаем необходимым привести их буквально:

«В Германии имеется особое обстоятельство, имеющее первостепенное значение. В Англии и Америке оклады ж.-д. служащих увеличились по сравнению с довоенным временем почти вдвое. В Германии такого повышения не произошло. Наоборот, согласно полученным нами сведениям, оклады в настоящее время составляют лишь 75 % довоенных ставок. В текущем году предполагается увеличить их до 93 % довоенных ставок. Однако, нельзя ожидать, чтобы довоенный уровень был превзойден, как это имело место в двух упомянутых выше странах. И это — по двум причинам: стоимость жизни не увеличилась в Германии в таких размерах, как в тех странах, и, так как заработная плата по другим профессиям в Германии не возросла, железнодорожные ставки выдерживают с другими более благоприятное сравнение».

Чтобы оценить это рассуждение, надо иметь в виду, что приведенные данные о зарплате ничего не говорят о ее реальном уровне. Речь идет о денежных ставках в золотой валюте, а золото потеряло на 30 % свою покупательную силу. Таким образом, реальный уровень заработной платы жел. — дор. служащих Германии равен половине довоенного. Аргумент, что в Германии жизнь дешевле, чем в Англии и Соед. Штатах, может быть, имел еще какое-либо значение весною 24 года, но сейчас он должен быть отброшен, так как целый ряд товаров стоит теперь в Германии дороже, чем в других странах. Остается, следовательно, один голый довод: нет надобности поднимать голодный уровень жизни железнодорожников, поскольку и в других отраслях хозяйства заработная плата держится ниже голодного минимума. Наоборот, это нужно рассматривать, как признак особо благоприятного положения Германии. Сокращение заработной платы — это только одна форма экономии на заработной плате, и притом наиболее примитивная. Другая форма — это сокращение числа работающих и, следовательно, повышение интенсивности труда, повышение эксплоатации рабочей силы. Проект не оставляет и эту сторону без внимания. «Чересчур много служащих!» — подчеркивают несколько раз эксперты. На 1 января персонал составлял 936.000 лиц. Надо сократить, благо само германское правительство предупредительно наметило сокращение до 793.000 человек. Таким образом, свыше 140 тысяч пролетариев должно быть выброшено во славу репарационных платежей. Эксперты, правда, оговариваются, что сокращение штата будет возмещено увеличением жалованья, но мы только что ознакомились с их просвещенными взглядами по вопросу о заработной плате. К тому же, то повышение, которое они предполагают провести, относится только к высшим разрядам.

Покончив с вопросом о возможных путях сокращения расходов на транспорте, они переходят к вопросу о способах повышения доходов. И здесь опять сокрушительное покачивание головой по поводу всяческих непорядков и бесхозяйственности. Слишком низки ж.-д. тарифы! Германское правительство много заботилось о промышленности, и для этой цели провело дифференциальный тариф, удешевлявший перевозки на большие расстояния, в особенности по направлению к границам. «Совершенно ясно, что союзные правительства имеют право воспротивиться тому, чтобы чистый доход германских железных дорог был сокращен ради предоставления германской промышленности преимущества на заграничных рынках». Ясно отсюда также, что контроль над германскими железными дорогами нужен союзным правительствам не только и даже не столько для извлечения репарационных платежей, сколько для того, чтобы держать в руках германскую промышленность, ослаблять ее в конкурентной борьбе.

Проект не оставляет без рассмотрения также и вопроса о пассажирских тарифах. Здесь, по мнению экспертов, слишком низки тарифы для 3 и 4 классов и, наоборот, чересчур высоки для 1 класса. Он предлагает соответственно увеличить плату там и понизить ее здесь. Буржуазии обойдутся дешевле разъезды, а повышение доходов от эксплоатации падет как раз на низшие классы. Жаль только, что «население привыкло платить в течение столь долгого времени за транспорт несоразмерно низкие цены», так что возможно поэтому на первых порах некоторое сокращение движения из-за вздорожания тарифов. Но ничего! Привыкнут!

При помощи всех этих мероприятий, проект надеется не только восстановить равновесие железнодорожного бюджета, но и повысить его доходность с таким расчетом, чтобы довести чистую прибыль до миллиарда золотых марок, которые могут составить фонд для репарационных платежей. Остается самый существенный вопрос: как организовать это систематическое выкачивание ресурсов из германского транспорта? Предлагается для этой цели следующий план.

Железные дороги Германии, включая и рейнско-вестфальскую сеть, передаются на 50 лет германским правительством в концессию специально учреждаемому акционерному обществу. Капитал железных дорог определяется в сумме 26 мрд. золотых марок и составляется путем эмиссии:

1) жел. — дор. облигаций на 11 мрд. марок, которые должны приносить в течение первого финансового года — 3 %, в течение 2-го года — 4 % плюс премию в 25 мил., и в течение 3-го и последующих годов — 5 %. Облигации должны погашаться, начиная с пятого года. Германское правительство берет на себя поручительство по ним и гарантирует уплату процентов. Обеспечением облигаций является все имущество железных дорог. В случае недостаточности платежей по облигациям, уполномоченный по этим платежам будет иметь право поступить с жел. — дор. имуществом по своему усмотрению, вплоть до продажи железных дорог. Однако, он может, вместо этих мероприятий, «представить все купоны, срок уплаты по которым наступил, или облигации, подлежащие платежу — комиссару по заложенным доходам, который должен будет их оплатить по их номинальной стоимости из той части поступлений от заложенных доходов, которые приходятся на долю германского правительства». Другими словами, то, чего не доплатят железные дороги, должно быть возмещено за счет свободных налоговых остатков по указанным ранее статьям, т. е. за счет широких масс, которые на девять десятых оплачивают из своих карманов косвенные налоги. А что такие казусы будут встречаться довольно часто, вполне понятно, ибо, кроме облигаций, капитал железных дорог состоит еще из

2) привилегированных акций, общей стоимостью в 2 миллиарда марок, из которых четвертая часть передается в распоряжение германского правительства, а остальные три четверти остаются в распоряжении общества, и

3) обыкновенных акций на сумму в 13 мрд. марок, которые поступают в собственность германского правительства.

Привилегированные акции будут приносить твердый процент и, кроме того, дадут право на участие в доходах об-ва после внесения причитающихся платежей по репарациям. Вполне естественно, что держатели привилегированных акций (а германское правительство будет вынуждено реализовать свои акции для покрытия бюджетного дефицита) будут заинтересованы в том, чтобы использовать возможность перенесения части платежей по облигациям на налоговые поступления общегосударственного бюджета и тем самым повысить свой дивиденд.

Кроме платежей по облигациям, общество вносит репарационной комиссии за счет правительства поступления от налога на транспорт, введенного во время войны, который не может быть понижен в течение всего срока концессии.

Общая сумма поступлений с железных дорог, т. е. налог, проценты и погашение облигаций, представляется в следующем виде:

Германскому правительству предоставляется, с некоторыми важными ограничениями, право досрочного выкупа облигаций и привилегированных акций по номинальной цене.

Организационная сторона дела рисуется в следующем виде: во главе железных дорог стоит правление о-ва из 18 членов, половина которых назначается германским правительством, другая половина — уполномоченным по облигационным платежам. Из второй половины не менее четырех должны быть представлены иностранцами. Над правлением же фактически стоит комиссар, назначаемый из иностранцев, который, по существу, держит в своих руках все управление и весь контроль над транспортом. Права правительства в отношении железных дорог сводятся на все время действия концессии к нулю. Как говорится в плане, «контроль правительства не должен мешать обществу железных дорог получать от инвестированного капитала справедливый и достаточный доход, включая необходимые средства для оплаты расходов по облигациям и привилегированным акциям, дивиденд на обыкновенные акции и суммы, достаточные для покрытия всяких других расходов, в том числе и амортизацию капитала».

Третий источник репараций — германская промышленность в которую включается также и судоходство. Проект считает возможным обложение промышленности, имея, главным образом, в виду тот факт, что она в период инфляции фактически освободилась от налогов, от значительной части долгов и пр. Форма обложения — выпуск промышленных обязательств — облигаций на общую сумму в 5 мрд. золотых марок, которые должны погашаться из 5 % плюс 1 % в фонд погашения. Уплата процентов начинается со второго года — в размере 2½%, в третий и в последующие годы — 5 %. Погашение начинается с четвертого года. Для понимания существа вопроса обращаем внимание на два характерных пункта.

1. Промышленникам предоставляется преимущественное право досрочного выпуска облигаций. Германскому правительству рекомендуется субсидировать для этой цели промышленников, чтобы помочь, таким образом, последним освободиться от бремени долгов.

2. Уплата процентов по облигациям и их погашение гарантируется правительством. В случае промедлений в уплате, соответствующие суммы взыскиваются из тех налоговых доходов, которые остаются в залоге уполномоченного по бюджетным платежам. Опять-таки, как и в случае с жел. — дор. облигациями: чего не доплатят промышленники, то будет уплачено рабочим классом и мелкой буржуазией. За счет последних же правительство будет субсидировать промышленников, чтобы освободить их от излишней тяжести платежей. Обнаженно-классовый характер этих постановлений не нуждается в комментариях.

Бюджет, железные дороги, промышленность — этими тремя источниками исчерпывается вопрос о платежах. Но далеко не исчерпан еще вопрос о контроле над германским хозяйством. Основной нерв капиталистического хозяйства — денежное обращение и кредит. Было бы совершенно непростительным упущением, если бы эксперты и их хозяева оставили этот двигательный центр экономической жизни страны в «чужом» ведении. План Дауэса включает в себе подробный анализ состояния денежной и кредитной системы Германии и ряд предложений относительно ее реорганизации. Во время разработки плана Дауэса в Германии находилось в обращении разнообразных типов денег и денежных суррогатов на сумму в 3.255,7 млн. зол. марок (сюда входили банкноты рейхсбанка, частных эмиссионных банков, жел. — дорожные денежные знаки, чрезвычайные денежные знаки, выпущенные разными учреждениями и организациями с покрытием и без покрытия, обязательства казначейства в долларах, облигации гос. займа, денежные знаки отдельных республик и, наконец, рентные марки). Кроме того, по исчислениям экспертов, в стране находилось на 1.200 млн. марок иностр. валюты. План Дауэса вносит унификацию в этот хаос денежного обращения. Исключительное право выпуска банкнот, которые должны явиться законным платежным средством, предоставляется новому банку, который, по первоначальному плану, должен был заменить собой рейсхбанк. По дополнительному соглашению, вместо создания нового банка, ограничились только реорганизацией на новых началах Рейхсбанка. В соответствии с этим должна быть постепенно в течение десяти лет изъята из обращения рентная марка. Старые банкноты Рейхсбанка, т. е. старые германские марки, должны быть обменены немедленно на новые банкноты. Ликвидируются в том или ином порядке все другие виды денежных суррогатов. Право выпуска банкнот сохраняется, кроме нового центрального банка, только за четырьмя провинциальными банками — Бадена, Саксонии, Баварии и Вюртемберга в пределах, установленных законом. Новые банкноты формально объявляются разменными на золото, фактически же остаются на неопределенное время неразменными, и основная забота нового банка, а также всего плана состоит в том, чтобы удержать курс неразменной банкноты как можно ближе к золотому паритету.

Помимо других мероприятий, связанных с вопросом о переводе репарационных платежей за границу, план устанавливает для этой цели правила покрытия банкнот. Нормальное покрытие устанавливается в размере 33⅓% всего количества выпущенных банкнот. Однако, в некоторых случаях, по решению генерального совета банка, покрытие может быть снижено, но тогда банк должен платить налог в соответствии с разницей между нормальным и фактическим покрытием. Смысл этого постановления заключается в том, что при чрезвычайно стесненном положении денежного рынка банк может выпускать банкноты без покрытия, если размеры учетного процента позволяют ему платить установленный штраф или налог.

Резервы банка, служащие для покрытия банкнот и вкладов, могут храниться как внутри страны, так и за границей.

Организационная сторона дела, если оставить в стороне излишние детали, сводится к следующему: непосредственное управление банком осуществляется правлением и его представителем. Общее руководство сосредоточено в генеральном совете, который состоит наполовину из немцев, наполовину из иностранцев (всего 14 членов). Контроль над всей деятельностью банка находится в руках комиссара, который обязательно должен быть иностранцем. Комиссар выбирается генеральным советом, при чем выборы считаются действительными, если комиссар получил в генеральном совете не менее шести голосов иностранных членов. Само собою понятно, что при такой структуре роль немцев в правлении и в генеральном совете сводится только к декоративным функциям, а сам президент банка превращается в исполнителя директиву иностранного комиссара.

Устанавливаются довольно жесткие правила кредитования банком госуд. казначейства. Банк может предоставлять, по решению правления, время от времени, ссуды правительству, но с тем, чтобы остаток от этой операции не превышал 100 мил. марок, и чтобы срок ссуды не превышал трех месяцев.

Исключаются из функций банка также всевозможные виды ипотечного кредита, акцептный кредит, всякие так, называемые, иррегулярные операции — как покупка-продажа, товаров, изделий, недвижимого имущества или акций других обществ.

Основные функции нового банка сводятся, таким образом, к приему вкладов, предоставлению вексельного краткосрочного кредита, организации контокоррентного и чекового оборота, эмиссии банкнот.

Откуда же должны быть взяты средства для обеспечения эмиссии и для образования основного капитала банка? Что касается основного капитала, то, по проекту, он определяется в сумме 400 мил. марок, из которых 100 мил. представляют собою актив Рейхсбанка, а 300 мил. марок собираются путем выпуска акций в Германии и заграницей, которые оплачиваются золотом или иностранной валютой.

Средства же для обеспечения банкнот должны быть доставлены международным займом в размере 800 мил. марок. Этот заем, кстати сказать, уже размещен с большим успехом — для заимодавцев — в Америке, Англии ив некоторых континентальных странах. Любопытны условия этого займа: 7 % годовых, 5 % комиссионных, выпускной курс облигаций — 92. Таким образом, Германия фактически, вместо суммы в 800 мил., получает только около 670 мил. марок. Характерно, однако, не только это. Важно отметить, что заем, о котором столько трубили в буржуазной печати, играет, вообще, довольно оригинальную роль во всем плане. Как мы уже отметили, это так называемый стабилизационный заем, т. е. имеющий целью проведение денежной реформы и поддержание курса новой валюты. В этом смысле полученные средства должны образовать банковский резерв покрытия банкнот.

Но в то же время заем предназначен и для репарационных целей. А именно: на всю сумму займа, на 800 мил. марок, Германия должна выполнить натуральные постановки в первый же год дауэсовской «эры», которые входят в совокупную сумму платежей, составляющую для первого года 1 мрд. марок. Технически дело устраивается таким образом: на основании полученного золотого займа банк выпускает банкноты, при помощи которых в первую голову оплачиваются поставщики товаров, входящих в состав натуральных поставок. Вместе с тем, и право распоряжения займом переходит из рук германского правительства в руки банка. Но и этого еще мало. Полученные по займу средства в большей своей части не попадают вовсе в Германию. Мы уже указали, что банковые резервы, обеспечивающие выпущенные банкноты, могут храниться не только в самом банке, но и в заграничных банках. Заем, собственно, и выпущен на таких основаниях, что суммы, причитающиеся заемщику, остаются в качестве вкладов в тех иностранных банках, которые принимали участие в размещении займа. А с этими вкладами иностранные банки могут обращаться, в известных пределах, как с ссудным капиталом. Таким образом, одна и та же денежная сумма, полученная в порядке займа, выполняет троякую функцию: она оплачивает германские репарации, она служит обеспечением выпуска банкнот, она остается на руках у кредитора и продолжает службу в качестве ссудного капитала. Непосредственный реальный результат займа состоит, следовательно, не в том, что Германия получает действительный долгосрочный кредит для восстановления своего хозяйства, а в том, что кредиторы получают ростовщические проценты, и что союзные державы обеспечивают себе таким путем натуральные поставки хотя бы в течение первого года.

Экономическое значение займа для Германии состоит лишь в том, что он открывает дорогу для дальнейшего кредитования страны иностранным капиталом. В какой мере это кредитование осуществляется и осуществимо — об этом после.

Мы теперь должны снова вернуться к вопросу о репарационных платежах и осветить одну сторону этого вопроса, которая до сих пор осталась в тени, хотя она имеет огромное значение, в теоретическом и практическом смысле. Речь идет о способах использования сумм, поступающих в порядке выполнения платежей. Что касается товарных поставок, то здесь вопрос ясен. Страны-кредиторы получают в этом случае платежи в непосредственной натуральной форме, которая может быть одинаково употреблена как внутри Германии, так и за границей.

Но как использовать заграничным кредиторам денежную часть репараций, которая вносится германским правительством в германской валюте, в бумажных марках? Для того, чтобы эти суммы перевести за границу, нужно раньше всего обменять их на валюту той страны, куда совершается перевод. Но как достать эту валюту? Существуют для этого четыре пути (если не считаться с возможностью прямой пересылки золота). Во-первых, можно непосредственно на валютном рынке покупать фунты, доллары, франки и пр. на германские бумажные марки. Но такой путь есть путь неограниченной эмиссии бумажных марок, которая приводит ко всем прелестям обесценения и инфляции. Германия его уже испробовала и оказалась перед лицом экономической катастрофы. К тому же, вряд ли за границей найдется теперь достаточно охотников покупать германскую бумажную валюту.

Во-вторых, можно на германские марки покупать иностранные девизы, имеющиеся на руках у германских купцов, промышленников, банкиров и т. д. Но дело в том, что количество девиз зависит от размеров германского экспорта и других требований Германии по отношению к загранице, вытекающих из «невидимых» статей торгового баланса — морских фрахтов и т. п. А экспорт есть только форма возмещения импорта товаров и услуг из-за границы, только излишек, только актив торгового или расчетного баланса может создать излишек иностранных девиз для покупки на наличные германские деньги и расплаты по репарациям. И здесь вопрос упирается в проблему торгового баланса Германии.

В-третьих, можно на германские марки покупать иностранные ценные бумаги, находящиеся на руках германских капиталистов, банков и т. п., перевести платежи за границу в форме ценных бумаг. Здесь вопрос о переводе платежей может быть, следовательно, решен только в зависимости от того, сколько таких ценных бумаг имеется в Германии, или, другими словами, какими капиталами Германия владеет за границей.

В-четвертых, можно доставить иностранную валюту путем экспорта германской рабочей силы за границу. Но это есть, собственно, только другая форма натуральных поставок, поставка труда вместо поставки продуктов труда. Она сможет иметь только ограниченное значение, как увидим дальше, в общей сумме платежей.

Таким образом, реализация платежей в германской валюте и перевод этих платежей за границу не покрывают друг друга. Это — две совершенно раздельные задачи, и так именно рассматривают их авторы дауэсовского плана. Именно поэтому они и установили, в отмену всех прежних способов уплаты, что платеж считается выполненным, когда соответствующая сумма вносится комиссару по репарациям в германской валюте. Перевод этой суммы за границу составляет уже заботу самого комиссара. Как же он должен решить эту трудную задачу?

Прежде всего, он вовсе не должен всю сумму платежей переводить за границу. Перевод должен совершаться лишь в таких пределах, которые не угрожали бы устойчивости германской валюты. Это положение твердо зафиксировано в плане. А с остатком непереведенных сумм комиссар распоряжается следующим образом: если остаток не превышает 2 мрд. марок, комиссар может держать эту сумму, как вклад, в центральном эмиссионном банке. Если остаток превышает ату сумму, банк может отказаться принимать дальнейшие вклады, и тогда эти суммы используются комиссаром для всевозможных самостоятельных операций: покупки облигаций, акций торгово-промышленных предприятий и т. д.

Максимальный предел сумм, которые могут накопляться на счетах репараций в германской валюте, не должен превышать 5 миллиардов марок. При достижении этого предела комиссар должен временно понизить размеры платежей со стороны Германии, с таким расчетом, чтобы все суммы сверх пяти миллиардов могли действительно переводиться за границу. Но это ограничение имеет силу только в тех случаях, если будет установлено, что затруднение с переводом не вызвано какими-нибудь финансовыми, валютными злоупотреблениями со стороны германского правительства. А так как при надлежащем старании такие факты всегда можно установить, то практически отпадают всякие границы для накопления репарационных сумм внутри Германии и для скупки германского народного хозяйства.

Таковы общие черты плана. Остается теперь их критически осмыслить и вскрыть те экономические интересы и ту группировку сил, которая нашла свое выражение в плане Дауэса.

II

Платежеспособность Германии и проблема трансферта

Анализу и критике проекта экспертов посвящено необозримое количество статей и брошюр в иностранной, особенна в немецкой печати. Большинство буржуазных экономистов, немецких в особенности, делает вид или думает всерьез, будто цели плана Дауэса сводятся к разрешению репарационного вопроса. С этой стороны они и подвергают его «научной», «теоретической» критике. И поэтому на первое место выдвигается вопрос о «трансферте», т. е. вопрос о том, могут ли репарационные платежи Германии — даже если их удастся выжать из населения при помощи налогов и пр. — фактически поступить в распоряжение кредиторов, можно ли их перевести за границу?

Вопрос о трансферте — в данном случае вопрос академический. Центр тяжести дауэсовского плана лежит в другой плоскости. Не перевод германских платежей за границу, а хозяйничанье внутри самой Германии, полное господство над германской экономикой — вот истинная цель вдохновителей «плана». И с этой точки зрения перевод платежей для англо-американского капитала вовсе не представляет никакой «проблемы». Однако, в теоретическом освещении вопросов трансферта отражаются, как в зеркале, все противоречия современной капиталистической экономики, противоречия, которые не могут быть устранены даже самыми усовершенствованными планами. Поэтому мы считаем необходимым подробно разобраться в этом запутанном клубке, прежде чем перейти к другим вопросам, поставленным на очередь проектом экспертов.

Проблема трансферта относится к общей теории международных расчетов, разработанных еще в классической политэкономии. Ничто так не характеризует упадка буржуазной экономической мысли, как тот факт, что эту теорию приходится теперь снова «изобретать», начиная с азов. Пока вопрос о платежеспособности Германии не встал с особенной остротой, подавляющее большинство современных экономистов даже не обращало внимания на эту сторону дела. Ученые слуги антантовской буржуазии занимались упражнениями над голыми цифрами, миллионами и миллиардами, и в своих вычислениях исходили только из соображения о том, как бы не прогадать, не преуменьшить сумм, которые нужно взять для удовлетворения аппетитов победителей. Как мы видели, при этих исчислениях отнюдь не скупились. Достаточно напомнить, что первоначальная оценка разрушений и убытков во Франции превышала, по словам Кейнса, в шесть раз их стоимость, которая должна была покрываться платежами Германии. Возмещение разрушений в Бельгии было исчислено в сумме, которая превышала ее национальное богатство. Размах, таким образом, был взят довольно широкий. И никто, положительно никто из авторов Версальского договора и всех последующих постановлений и резолюций, касавшихся Германии, не видел самой важной стороны дела, не понимал или делал вид, что не понимает, что вопрос о платежах целиком упирается в вопрос о способе их перевода за границу, о форме их изъятия из германского народного хозяйства. Положительно забыли, что уплата таких громадных сумм за границу Германией может совершаться только путем грандиозного экспорта германских товаров, который порождает множество непримиримых конфликтов на почве конкуренции. Прошло короткое время, и «страны-получательницы», которые уже с торжеством занесли в приход поступающие, согласно их приказу, немецкие репарационные платежи и уже наметили их к расходованию на всевозможные цели, видят теперь с ужасом, что «получить деньги» означает не что иное, как быть «наводненными товарами». Подобно Гетевскому ученику чародея, они не поняли всей силы своего приказа[3].

Честь буржуазной науки пытался спасти — в эпоху мирных переговоров — только один экономист, не пожелавший принять участие в выработке планов грабежа Германии. Это — Кейнс. Еще в своей первой книге — «Экономические последствия Версальского мира», — вышедшей в 1920 году, он писал: «Представляется вполне очевидным, что Германия может каждый год производить платеж в течение известного срока только в том случае, если ей удастся сократить ввоз и увеличить вывоз и, таким образом, создать благоприятный торговый баланс, дающий возможность платежей за границу. Германия, в конце концов, может заплатить товарами, и только товарами, при чем не играет роли, будут ли эти товары непосредственно доставлены союзникам или проданы нейтральным странам, а полученные здесь кредиты переданы затем союзникам. Наиболее прочную основу для определения размеров этого процесса можно найти посредством рассмотрения ее торговых отчетов довоенного времени». И вот, на основании анализа торгового баланса Германии, Кейнс приходит к следующему заключению: «Принимая во внимание все способы платежа, т. е. имущество, подлежащее непосредственной передаче, уступленную Германией собственность и ежегодные взносы, мы получаем 2.000.000.000 фунтов (около 40 мрд. марок), как максимальную сумму. Я не думаю, чтобы при настоящих условиях Германия могла заплатить так много».

Если вспомнить, что стоимость переданного Германией имущества, товаров и уступленной собственности, по вычислениям Брентано, составляла сумму около тридцати пяти миллиардов марок к 1922 г. (кроме ежегодных платежей и натуральных поставок), то на долю чистых платежей, согласно Кейнсу, должно было остаться не больше пяти мрд. марок. как максимум. Но возможно, что цифры Брентано несколько преувеличены. По другим данным, которые считаются ближе к действительности, общий размер сумм, уплаченных Германией, в 1922 г. составлял 25–26 мрд. марок. Даже, если исходить из этих цифр, то остаток, подлежащий уплате, не должен превышать 14–15 мрд. марок. Но на такой сумме «плана Дауэса» не построишь.

Голос Кейнса остался гласом вопиющего в пустыне. На конференциях Антанты господствовал лозунг «Le bûche payera tout» — бош (немец) все заплатит. Но упрямые факты не так легко дают себя игнорировать. И фактическая судьба репарационного вопроса целиком подтвердила анализ, данный Кейнсом[4].

В 1923 году вопрос, поставленный Кейнсом, получил еще более отчетливую и резкую формулировку в работе американского экономиста Мультона «German's capacity to pay». (Платежеспособность Германии). Основные выводы этой работы были повторены затем автором в другой работе, посвященной разбору дауэсовского плана. Мультон с особой выпуклостью представил проблему трансферта, как самостоятельную, проблему, отнюдь не связанную с общим вопросом о платежеспобности. Он допускает теоретическую возможность извлечения платежей из населения мерами бюджетного характера, но решительно отрицает возможность перевода этих платежей за границу. Последнее зависит исключительно от состояния расчетного баланса, а так как Германия лишилась почти всех статей своего так называемого невидимого экспорта (доходы торгового флота, прибыли с капиталов, вложенных за границей, и т. д.), то вопрос о ее платежеспособности сводится к вопросу об активности ее торгового баланса. На основании подробного анализа германского торгового баланса, Мультон приходит к следующему выводу: для покрытия необходимейших расходов, по импорту сырья, полуфабрикатов и пищевых продуктов из-за границы (⅕ часть германского населения кормится за счет импортируемых продуктов) Германия должна вывозить на сумму не менее 14 мрд. марок по современным ценам. Только излишек экспорта сверх этой суммы может пойти на уплату репараций. Если обратиться к довоенным цифрам, то окажется, во-первых, что германский торговый баланс всегда почти был пассивен (пассивы покрывались за счет активов других статей, невидимого экспорта), во-вторых, средний вывоз за 1909-13 г, при пересчете на послевоенные цены составлял 13.200 млн. марок. Что же касается послевоенных лет, то, например, в 1923 г. экспорт Германии, сравнившись впервые с импортом, составил всего 6,1 мрд. марок, а 1924 год снова характеризуется резкой пассивность торгового баланса Германии[5].

Для того, чтобы уплата репараций стала возможной, германский экспорт должен подняться до совершенно невероятных, по нынешним временам, размеров. Между тем, есть ряд причин, которые противодействуют этому, и, в частности, условия осуществления самого плана Дауэса. В конечном счете, судьба германского экспорта, по словам Мультона, зависит от двух вещей: от себестоимости продуктов германского производства и от готовности иностранных рынков принять к сбыту германские товары. Что касается стоимости производства, то здесь нужно отметить следующие моменты: во-первых, германская промышленность работает на иностранном сырье, стоимость которого входит в стоимость продукта, как величина, определяемая условиями мирового рынка. Возможность успешной конкуренции на мировом рынке сводится, таким образом, к вопросу о дешевизне переработки. Но тут, во-вторых, действуют причины, удорожающие процесс производства в Германии: учетный процент в Германии должен быт выше, чем за границей, чтобы привлекать денежный капитал в Германию; железнодорожные тарифы, по плану Дауэса, должны быть повышены, в частности, должен быть ликвидирован дифференциальный тариф, благоприятствующий экспорту; налоги на промышленность увеличиваются, в частности, в связи с обложением промышленности 5-миллиардным долгом; экспортные субсидии и премии в широких размерах невозможны в условиях дауэсовского режима; стабилизация вексельных курсов уничтожает причину низких германских цен, характеризовавших период инфляции.

Так обстоит дело с условиями производства, с ценами на экспортируемые товары. Не лучше рисуются экспортные перспективы с точки зрения емкости внешних рынков. Германский экспорт в 1913 году так распределялся по странам назначения: 52 % экспорта в Западную, Южную и Северную Европу, 24 % в Центральную, Восточную и Юго-Восточную Европу, 15 % в Северную и Южную Америку, остальное — в другие страны.

Приблизительно такие же соотношения имеют тенденцию устанавливаться и в послевоенном германском экспорте.

Если брать суммарный экспорт в Европу в 1924 г., германский экспорт по странам назначения распределялся след, образом[6]:

В этом смысле европейский экономический хаос ничего не изменил. Влияние Версальского мира на германскую внешнюю торговлю сказалось, однако, в том, что Германия теперь в большей мере, чем раньше, зависит от иностранного рынка пищевых продуктов и сырья, в виду отторжения Эльзаса, Лотарингии, Верхней Силезии и т. д. На основании всех этих соображений, Мультон приходит к выводу, что максимальная платежеспособность Германии вряд ли может превысить 100 миллионов марок в год. Тем не менее, он относится к плану Дауэса положительно: он видит в нем первый шаг к отмене Версальского договора. Мультон полагает, что именно опыт с дауэсовским планом нагляднее всего покажет невыполнимость репарационных платежей, и что ряд пунктов этого плана и постановлений Лондонской конференции оставляет открытыми двери для дальнейших переговоров и исправлений.

Другую интересную критику проекта экспертов, преимущественно с точки зрения механизма денежного обращения, дал немецкий экономист Лансбург, редактор «Die Bank». Еще в июне прошлого года он выступил со статьей «Die Kauri-Wahrung» (каури — валюта; каури — род раковин, которые на некоторых островах Маледивского и Филиппинского архипелага служат в качестве денег), в которой вскрываются внутренние противоречия проблемы трансферта и репараций. Он рассматривает проблему перевода платежей в условиях «естественной» и «искусственной» валюты. Под естественной валютой Лансбург понимает валюту, свободно возникающую из хозяйственного оборота. Под искусственной — валюту, монополизированную в отношении выпуска государственной властью. Простейший вид «естественных» денег — раковины — каури, которые собираются в любом количестве на морском берегу, просверливаются и нанизываются в ожерелья.

Как складывается в стране с подобной «валютой» процесс перенесения больших платежей за границу, предполагая, что эти платежи внутри страны удастся собрать путем налогов и пр.? Предположим, что правительство собирает в стране каури-валюты годичные платежи с населения равномерными месячными долями, и что сумма этих платежей равна массе всех находящихся в обращении денег. У населения, следовательно, каждый месяц отбирается 1/12 находящейся в обращении денежной массы, которая тезаврируется в кассах государства до момента фактического перевода этой суммы за границу. На такую же величину уменьшается покупательный спрос. Происходит соответственное падение цен товаров, или — другими словами — повышение покупательной силы каждой денежной единицы. Так как добыча «денег» доступна каждому, то произойдет перелив рабочих рук из отраслей, которые производили товары, к морскому берегу, где добываются «деньги». Если же в данной стране не водятся «каури», то будет увеличиваться производство тех товаров, в обмен на которые можно приобрести каури из-за границы, т. е. возрастет экспорт — тем более, что этому благоприятствует понижение цен внутри страны сравнительно с мировыми ценами. Таким образом, рынок автоматически вернет себе недостающую часть денег. Хозяйственный смысл этого процесса будет состоять в том, что часть общественного труда страны будет обращена не на производство благ, служащих удовлетворению потребностей населения, а на добычу добавочного количества денег прямым или косвенным путем. Можно представить себе другой вариант. — правительство не задерживает у себя собранных денег, а покупает на них иностранные девизы у экспортеров, при помощи которых расплачивается по заграничным обязательствам. В этом случае еще с большей очевидностью выступает тот факт, что стране приходится уделять добавочное количество труда, чтобы форсировать производство в экспортных отраслях промышленности, или же отнимать часть рабочих рук от других производств и поставить их на работу для экспорта. Так или иначе, национальное хозяйство находит пути приспособления к бремени внешних платежей, если только страны-получательницы не мешают этому приспособлению запрещениями или стеснениями ввоза, и если правительство задерживает собранные суммы на такой срок, чтобы вызвать необходимое перераспределение производительных сил. Возвращение собранных денег хозяйственному обороту со стороны правительства не должно совершаться иначе, как в порядке обмена на девизы, т. е. на свидетельства о том, что известное количество товаров вывезено за границу. Другими словами: обратное внедрение тезаврированных денег в оборот должно происходить лишь в той мере, в какой страна фактически расплачивается с заграницей при помощи товарного экспорта. В противном случае народное хозяйство будет лишено возможности приспособиться к обстоятельствам, созданным внешней задолженностью.

Если поступившие суммы будут вновь пущены в оборот, скажем, в порядке кредитования промышленности, то никакого изменения соотношений спроса и предложения не произойдет, производство и обмен будут совершаться на прежних началах, как будто никакого бремени платежей нет, и следующий очередной платеж неминуемо вызовет экономический кризис, так как народное хозяйство не подготовилось к платежу. Внезапное истребование предоставленных кредитов поставит предпринимателей перед лицом финансового кризиса.

Что меняется в этих положениях при переходе от «естественной» к «искусственной» валюте? Первое основное отличие состоит в том, что, в случае извлечения определенной денежной суммы из оборота, рынок не может восполнить недостаток денег увеличением их добычи — ведь выпуск «искусственных» денег монополизирован государством. Остается только второй путь — достать необходимые средства обращения косвенным образом — при посредстве экспорта товаров. Но и здесь имеется существенное отличие «искусственной» валюты от «естественной». Усиление экспорта возможно лишь благодаря понижению внутренних цен по сравнению с внешними. При естественной валюте эти цены поддаются непосредственному сравнению — так как внутри страны и за границей масштаб измерения цен один и тот же. При «искусственной» же валюте внутренний и внешний масштаб цен — различны, и сравнение их достигается лишь через далекие окольные пути интервалютарных курсов. А курс «искусственной» валюты подвергается очень сильным и многообразным колебаниям. Производство платежей за границу оказывает в свою очередь сильнейшее влияние на курсы, а именно: пока продолжается процесс «всасывания» денег из оборота в государственную кассу, вексельный курс улучшается и тем в большей мере, чем сильнее кризис, вызванный дефляцией, цены падают, вывоз растет. Обратное происходит при переводе платежей за границу. Таким образом, колебания неизбежны даже тогда, когда страна имеет возможность производить заграничные платежи, благодаря излишкам экспорта.

План Дауэса устанавливает для Германии, по терминологии Лансбурга, «искусственную» валюту, поскольку последняя сохраняет форму неразменных бумажных денег. Вместе с тем авторы плана хотят избегнуть потрясений валютного курса, отделяя вопрос о платежах от вопроса о переводе платежей за границу. Собранные в германской валюте деньги должны впредь — до наступления возможности перевода — использоваться внутри Германии в порядке краткосрочного и долгосрочного кредитования. Но тем самым Германия лишается необходимых условий, которые должны содействовать ее экономическому приспособлению к репарационным платежам. Раз денежный аппарат остается неизменным — все остальное также остается на своем месте. «Нельзя придумать лучшего средства, если хотят помешать усилению роли германского экспорта на мировом рынке — и худшего, если хотят увеличить платежеспособность Германии». Система Дауэса, желая избегнуть трудностей проблемы трансферта, создает новые затруднения в области внутренних платежей. С другой стороны, разъединяя акты платежей и переводов, делая их независимыми друг от друга, она усиливает вредное влияние тех и других на колебания вексельных курсов. Когда платежи и переводы совершаются непосредственно друг за другом — их влияние на вексельный курс может взаимно нейтрализоваться. Если же эти акты отделены друг от друга значительными промежутками, то это усиливает общую неустойчивость курсов, а вместе с ними и всей системы международных отношений.

Статья Лансбурга в некотором отношении дополняет исследование Мультона. Мультон показал, что перевод репарационных платежей за границу невозможен, даже если Германия в состоянии внести в собственной валюте эти платежи. Лансбург показывает, что отказ или задержка в переводе полученных сумм за границу неизбежно влечет за собой затруднения и перебои в поступлении дальнейших платежей. Надо, однако, заметить, что ряд положений Лансбурга, в частности, относительно влияния дефляции на цены и вексельные курсы, представляются спорными и во всяком случае требуют значительных оговорок и уточнений.

Остановимся еще на другой обстоятельной работе, посвященной теоретическому исследованию проблемы трансферта — на статье шведского экономиста Геландера в № 20 «Weltwirtschaftliches Archiv». Исходя из несколько других посылок, Геландер приходит по существу к тем же выводам, что и Мультон, и Лансбург — к констатированию безысходной внутренней противоречивости дауэсовского репарационного плана.

Возможен ли перевод за границу репарационных сумм, предполагая, что эти суммы могут быть извлечены из национального хозяйства мерами бюджетного порядка? Если рассуждать чисто теоретически, отвечает Геландер, — то такой перевод не только возможен, но даже обязателен. В самом деле: если репарационные платежи собираются внутри страны путем налогов, то они на такую же сумму уменьшают покупательную способность населения. С другой стороны, правительство той страны, куда репарации должны поступать, может на соответствующую сумму уменьшить налоги и увеличить покупательную силу населения. Понижение спроса в первой стране неминуемо вызовет падение внутренних цен на товары, тогда как в другой стране цены, под влиянием возрастающего — спроса, будут подыматься. Эта разница в ценах создаст благоприятную обстановку для развития экспорта из страны-должника и одновременно затруднит ее импорт. Активизация торгового баланса даст возможность перевода платежей. Механизм этого стихийного приспособления внешторгового баланса к платежным обязательствам действует с такой же необходимой последовательностью и в том случае, когда экспорт и импорт совершаются с участием третьей страны. Введение лишнего звена или даже нескольких звеньев, усложняя анализ, нисколько не меняет основных выводов. Могут быть также вариации в способе использования получаемых сумм правительством страны-кредитора. Вместо уменьшения налогов оно может само непосредственно предъявить спрос на товары страны-должника прямо или косвенно — через какую-либо нейтральную страну. В плане Дауэса такой способ даже определенно предусматривается в виде натуральных поставок со стороны Германии в счет репарационных платежей. Эти натуральные поставки упрощают по сравнению с денежными обязательствами вопрос о трансферте, поскольку сбыт товаров на соответственную сумму репарационных платежей заранее гарантирован.

Но… гладко писаны бумаги, да забыли про овраги, а по ним ходить. Сам Геландер отмечает, что эти теоретические выводы представляют только голую абстракцию, которая при соприкосновении с действительностью разлетается, как дым. Прежде всего — вопрос о размерах платежей. Теория на этот счет не дает никаких ограничений. Теоретически можно изъять из национального дохода и 50 %, и 75 %. На практике такие изъятия приведут к ликвидации национального дохода вместе с нацией. Но даже, если оставаться в пределах «нормальных» сумм, устанавливаемых комиссией экспертов, которые с пятого года должны составлять, по мнению Геландера, 10 % нынешнего национального дохода Германии (по исчислению С. Фалькнера 5 %), то и в этом случае возникают необычайные трудности их реализации.

Прежде всего, далеко не всегда повышение спроса в стране, получающей платежи, распространяется именно на те товары, которые может экспортировать Германия, точно так же, как сокращение спроса внутри Германии вовсе не неизбежно коснется тех отраслей, которые могут расширить свой экспорт за счет недостаточного внутреннего сбыта. Далее, сокращение германского импорта, в виду понижения покупательной способности населения, неизбежно ударит по тем странам и по тем отраслям мирового хозяйства, которые имели до того в Германии значительный рынок сбыта. Совокупность всех этих обстоятельств неминуемо должна вызвать более или менее острые кризисы, по меньшей мере, в отдельных отраслях германского и мирового хозяйства, которые, в зависимости от своего удельного веса, могут привести к всеобщему кризису. Вероятнее всего, что кризис примет характер ползучего бедствия, ввиду общего непостоянства конъюнктуры, которая попеременно может отразиться на различных отраслях хозяйства.

Далее: вовсе не доказано, что расширяющийся спрос страны-получательницы репарационных платежей должно обязательно покрывать за счет увеличения германского экспорта. Допустить сбыт германских товаров в пределах возросшего спроса — значит рисковать и той частью рынка, которая существовала до расширения спроса. Конкуренция германских товаров усилится во всем объеме данного рынка сбыта, а не ограничится лишь той частью, которая соответствует возросшему спросу. Вместо того, чтобы импортировать добавочные товары из Германии, получающие страны могут увеличить в соответствующих пределах собственное производство этих товаров. Правда, им придется для этого увеличить ввоз средств производства или сократить их вывоз в другие страны, в виду чего Германия может прямым или косвенным путем расширить экспорт соответствующих продуктов (напр., занять в качестве экспортера средств производства в нейтральной стране то место, которое освободилось в виду сокращения вывоза этих товаров из страны-кредитора). Но это опять-таки связано с целым рядом тяжелых пертурбаций при отсутствии всякой гарантии, что германский экспорт сможет действительно развиться в необходимых размерах.

Само собой понятно, что правительства соответствующих стран могут найти десятки способов борьбы с дешевыми ценами германских товаров. Для этого в их распоряжении имеется богатый арсенал средств, которые уже применялись в период германской инфляции и известного валютного демпинга.

Но если бы даже вывоз был абсолютно свободен, и если бы Германия действительно могла воспользоваться этой свободой для усиления экспорта тех товаров, цены которых на внутреннем рынке падают, то и в этом случае неизбежны перманентные кризисы сбыта то в той, то в другой области германского хозяйства, в виду последовательных падений (под влиянием сокращения сбыта внутри страны) и повышений (под влиянием развивающегося экспорта) цен. Падение цен усиливает экспорт, расширение экспорта повышает цены на данный товар, вследствие чего — благодаря низкой покупательной способности населения — волна понижения цен распространяется на другую отрасль промышленности и т. д.

Другое внутреннее противоречие проблемы репараций заключается в следующем: репарационные платежи можно

взимать прежде всего из той доли национального дохода Германии, которая шла в фонд ежегодного накопления капиталов. До войны Германия сберегала в среднем 20 % своего национального дохода, составлявшего по вычислением Гельфериха около 40 мрд. марок. Теперь этот доход уменьшился и соответственно уменьшилось также и накопление. Уплата репараций еще больше срежет фонд накопления капиталов в Германии. А в то же время самая возможность ежегодного платежа по репарационным обязательствам требует расширения производства в Германии, главным образом, в экспортных отраслях промышленности. Расширение производства предполагает расширение фонда накопления, образование новых капиталов из внутренних сбережений, которому противодействует факт репарационных обязательств. Германии выгоднее будет просто съедать свой национальный доход, вместо того, чтобы сберегать его для своих кредиторов. Профессор Бекерат отмечает еще и другую сторону вопроса о накоплении. Германия может конкурировать на мировом рынке лишь при условии удешевления производства. Так как в отношении сырья и пр. Германия зависит от заграницы, то удешевление, как мы уже отметили раньше, возможно лишь в направлении сокращения расходов на переработку. Это означает, во-первых, сокращение расходов по заработной плате, во-вторых, усовершенствование техники. Но понижение заработной платы, которому придают очень большое значение и которое, собственно, является главным орудием проведения плана Дауэса, имеет свои объективные пределы. Технический же прогресс возможен только на основе значительного накопления капиталов, накопления, темп которого должен опережать темп накопления в других странах. А здесь мы опять упираемся в тупик репараций.

Не менее острые противоречия возникают в том случае, если вопрос о переводе репарационных сумм за границу отделяется от вопроса об их взыскании. Эти противоречия возникают на почве использования репарационных платежей, которые временно не могут быть переведены за границу. Как может поступить с ними генеральный комиссар по репарациям? Обратить их на кредитование германского хозяйства, на скупку ценных бумаг и пр.? Но это приведет к тому, что взысканные суммы снова будут пущены в оборот, покупательный спрос страны не уменьшится, и весь механизм приспособления откажется действовать. Пускать их в оборот по высоким процентам? Это выгодно с точки зрения репарационной комиссии, поскольку затрудняет процесс накопления капиталов в Германии, за счет которых увеличиваются платежи, поскольку вообще растет доходность репарационных сумм. Но все же такой путь не облегчает задачи перевода платежей, так как полученные суммы, в конечном счете, остаются в пределах германского хозяйства со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вдобавок к этому, высокий учетный процент будет способствовать повышению издержек производства и товарных цен и тем самым увеличит экспортные затруднения вместо того, чтобы их уменьшить.

Отказаться вовсе от использования репарационных сумм, тезаврировать их и Рейхсбанке, не пуская в оборот? На этом пути еще больше осложнений и противоречий. Прежде всего: какую цену с точки зрения капиталистического хозяйства имеют капиталы, хотя бы измеряемые миллиардами, если они не приносят процентов? Далее: мыслимо ли вообще держать без движения денежные суммы, которые составляют по меньшей мере половину всей денежной массы, обращающейся в стране? Напомним, что комиссар по переводам имеет право держать в Рейхсбанке суммы в пределах до 2 мрд. марок, при максимуме в пять миллиардов марок, которые вообще могут быть накоплены в германской валюте (этот максимум, при известных условиях, может быть расширен). Задержка таких сумм в кассах Рейхсбанка может иметь такие последствия: германский Рейхсбанк, воспользовавшись представленным ему правом, может расширить на соответственную же сумму эмиссию банкнот, не опасаясь инфляции, поскольку излишек эмиссии будет лишь покрывать суммы, изъятые из обращения. Дополнительный налог, которым облагаются банкноты, выпущенные сверх установленного контингента, будет легко уплачен, принимая во внимание дороговизну кредита, которая неизбежно возникнет при изъятии таких громадных денежных сумм из обращения. Но предположим, что правление Рейхсбанка, находящееся в руках иностранного комиссара, не допустит расширения эмиссии. Остается тогда другая возможность, не менее опасная для судьбы трансферта: необходимые для германского хозяйства кредиты, при отсутствии внутренних источников, будут притекать из-за границы как в форме непосредственного притока иностранной валюты, так и в форме товарного кредита, а отчасти в виде возвращения германских денег, находящихся за границей. Иностранные кредиты увеличивают покупательную способность Германии, расширяют ее внутреннее потребление, но вместе с тем увеличивают пассив германского расчетного баланса, сокращая и без того незначительные возможности перевода репарационных платежей. Таким образом, попытка задержать репарационные суммы в кассах Рейхсбанка, с целью облегчения возможности их последующего перевода, неизбежно приводит к тому, что в следующем году перевод становится еще менее вероятным, и еще больше сумм приходится накапливать в германской валюте. Но за известными пределами это накопление становится абсолютно невозможным, и репарационная комиссия будет вынуждена либо уменьшить сумму взыскиваемых платежей, либо употребить их на производительные цели внутри самой Германии, со всеми указанными выше последствиями.

Последняя возможность — скупка германских предприятий и перепродажа их иностранным капиталистам с целью выручки затраченных сумм в иностранной валюте — также способствует увеличению пассивности расчетного баланса Германии.

Изложенные нами статьи Мультона, Лансбурга, Геландера почти исчерпывают вопрос о проблеме трансферта. Остальные авторы повторяют в тех или иных вариациях высказанные здесь взгляды, либо дополняют их некоторыми второстепенными соображениями. Так, проф. Бекерат указывает, что политика дефляции, если бы даже она последовательно проводилась репарационной комиссией Германии, не всегда может способствовать усилению товарного экспорта. Вопрос зависит еще от той стадии, на которой находится дефляция, и от ряда других условий. Он отмечает также возможность, даже при благоприятном положении германского торгового баланса, ухода части иностранных девиз за границу, в порядке помещения германских капиталов за границей. До войны Германия 40

ежегодно вывозила за границу капиталов на 400 мил. золотых марок — по исчислениям Мультона. Теперь расчетный баланс капиталов пассивен в отношении Германии. Она платит больше процентов по иностранным капиталам, вложенным в германское народное хозяйство, чем получает со своих капиталов, помещенных за границей. Главная причина — ликвидация по Версальскому договору германского имущества за границей и «распродажа» Германии в период инфляции 1921-22 гг. Из 35–40 мрд. (по некоторым данным — 28 мрд.) марок капиталов, которыми Германия владела до войны за границей, осталось теперь в ее распоряжении не больше 6–7 мрд. по данным комиссии Мак-Кенна, работавшей с комиссией Дауэса. Доход с этих капиталов составляет не больше 500 мил. марок, тогда как по принадлежащим иностранцам капиталам внутри Германии ей приходится платить около 1½ мрд. процентов и дивидендов.

Однако, не исключена возможность, что с восстановлением германской экономики она снова начнет помещать свои капиталы за границей. Стимул к такому вывозу капитала создается самим планом Дауэса: во-первых, усиленное обложение капитала внутри Германии, во-вторых, желание избегнуть контроля побудит германский капитал к бегству за границу, поскольку эти обстоятельства не будут возмещаться усиленной эксплоатацией рабочей силы внутри страны.

Трудно, однако, предвидеть, как сложится в ближайшие годы баланс капиталов в Германии. Во всяком случае, в данное время мы имеем картину притока иностранных капиталов в Германию — притока не только в форме предоставленного германскому правительству иностранного займа, но и в форме систематического непосредственного вливания средств в германскую индустрию.

Вот что сообщает по этому поводу обозреватель мирового денежного рынка Кленович («Финансовая Газета» № 38): «Многочисленные крупнейшие промышленные концерны в Германии заключили облигационные займы в Америке: Крупп, Тиссен, Всеобщая Компания Электричества, Сименс-Шуккерт, Винтерсхаль и т. д. — все они провели займы на американском рынке. Выработался уже тип этих операций: это облигационные займы в 5-10 мил. долларов, по большей части обеспеченные ипотекой, погашаемые в течение десяти лет из 8 %. Доходность этих облигаций очень значительна, что и объясняет успех займов». В другом номере «Фин. Газ.» тот же автор приводит данные о связях, которые устанавливаются между германскими банками и американским денежным рынком. В частности, значительный пакет акций «Deutsche Bank», который является организационным центром крупнейших отраслей германской промышленности, попал в руки американского капитала. Нужда в капиталах в области банкового дела в Германии легко рисуется из тех цифр, которые опубликованы недавно относительно состояния основных капиталов германских банков. Некоторое время тому назад капиталы банков были переоценены в золотой валюте, и эта переоценка обнаружила подлинные размеры уменьшения банкового капитала, которое до того скрывалось под маской вздутых цифр периода инфляции. Оказалось, что основные капиталы важнейших банков растаяли до ⅓ своей довоенной величины. Еще сильнее уменьшилось количество «чужих денег». При таких условиях потребность в притоке иностранного капитала несомненно приобретает длительный характер.

Особенно интенсивный приток кредитов в германскую промышленность падает на период декабрь-февраль 1924-25 гг. В течение двух месяцев сумма частных промышленных кредитов, размещенных в Америке, достигла 60 млн. долларов[7].

Под влиянием этого потока американских кредитов в германской печати заговорили даже о необходимости принятия предупредительных мер, гарантирующих сохранение самостоятельности германской индустрии. Германские финансисты и юристы пытаются избегнуть неизбежного при помощи юридических норм. Так, напр., один из руководителей германского «Учетного Об-ва» д-р Сольмсен предлагает воспретить всякие займы за границей в форме выпуска так назыв. «Convertible bonds», облигаций, которые по желанию кредитора могут быть обменены на акции кредитуемого предприятия[8] в виду того, что при таком порядке предоставления займов исчезает граница, отделяющая собственника предприятия от его кредитора. Между тем, метод «Convertible bonds» пользуется наибольшим распространением в Соединенных Штатах.

Конечно, такие «спасательные средства» напоминают соломинку, за которую хватается утопающий. Капитал найдет способы подчинить себе своих «вассалов».

Острый недостаток денег, после периода небывалого изобилия средств обращения, созданных войной, кажется на первый взгляд непонятным. На самом деле это только другое выражение недостатка капиталов, недостатка производительных средств после — колоссального военного их истребления. Наступление такого периода предсказывал, в частности, Каутский еще в 1918 г.[9]. Он отмечает, что в течение войны капиталисты больше продавали товаров, чем покупали вновь, так как не возобновлялся производственный аппарат, не воспроизводилось в достаточной мере затраченное сырье и т. д. Денежные остатки шли на финансирование войны и служили источником образования фиктивных ценностей, в форме облигаций и пр. «Основным вопросом денежного обращения после войны является превращение созданного во время войны фиктивного капитала в деньги. Явление, заключающееся в том, что, в рамках производственного процесса товаров больше продается, чем покупается, в период перехода от военного состояния к мирному примет противоположное направление. Слишком мало окажется того, что можно будет продавать, но вместе с тем обнаружится большая потребность в деньгах для покупки. Между тем деньги можно получать (не говоря о грабеже и вымогательстве) лишь путем продажи товаров». Выход можно пытаться искать на двух путях: либо на пути создания добавочных количеств денег, либо на пути заключения иностранных кредитов. Первый путь был основательно испробован и изучен во всех европейских странах, и особенно в Германии. Он привел к инфляции и известным ее результатам. Теперь набрасываются на второй путь.

С. Фалькнер в своей статье «Экономические основы плана Дауэса» (см. «Плановое хозяйство» № 1) видит в этом притоке иностранных капиталов способ решения проблемы трансферта. Иностранные кредиты, по его словам, дадут возможность перевода репарационных платежей за границу. Но это решение только кажущееся. Уплата долгов при помощи кредитов, представленных кредиторами же, это — не уплата, а фактическая отсрочка платежей. В данном случае, такая комбинация будет попросту означать замену долгов Германии иностранным правительствам долговыми обязательствами частным лицам и организациям. Кроме того, с наступлением срока платежа по этим кредитным обязательствам, — а мы только что указали, что кредиты предоставляются в среднем на 10 лет — исчезнет даже эта видимость решения проблемы: Германии придется тогда платить двойную сумму — по фактически отсроченным репарациям и по вновь образовавшимся долгам. Иностранные кредиты Германии имеют другой смысл, совершенно не связанный с проблемой репараций, о котором, однако, нужно поговорить особо.

Если отвлечься от проблемы переводов, которая, как мы видели, представляет собою клубок неразрешимых противоречий, то остается вопрос о том, можно ли вообще взыскать установленные комиссией Дауэса платежи с германского хозяйства в германской же валюте? Вопрос этот можно решить только на основании данных германского бюджета и германского национального дохода. Надо сказать, что мнения экономистов по этому поводу сильно расходятся. Новейшие работы русских экономистов — Фалькнера и Варги — говорят о безусловной возможности для Германии платить устанавливаемые для нормальных лет ежегодные взносы. Фалькнер оценивает современный национальный доход Германии в 35,5 мрд. марок в пересчете на довоенные цены против 42,5 мрд. марок довоенного национального дохода. Перевод суммы на современные цены даст в круглых цифрах около 50 мрд. национального дохода, по отношению к которым ежегодно платежи 2½ мрд. составляют лишь 5 %. «Такой процент Германия, без всякого сомнения, сможет возместить» (см. «Плановое хозяйство» № 1).

К таким же выводам приходит Варга в своей последней брошюре «План Дауэса и мировой кризис 1924 года» на основании анализа германского бюджета и сопоставления его с бюджетами Англии и Франции. Так, последние годовые бюджеты этих стран выражались в следующих цифрах:

«Принимая во внимание, что население Германии превышает население Франции на 22 мил. человек, вряд ли можно сомневаться в том, что, даже учитывая обнищание Германии в результате Версальского мирного договора, все-таки налоговое обложение Германии, в случае уплаты ею полностью репараций, будет не больше, а меньше, чем во Франции, не говоря уже об Англии».

Некоторые немецкие авторы также признают выполнимость обязательств с точки зрения внутренней платежеспособности Германии. Проф. Вирт, оценивая производственный баланс Германии в послевоенную эпоху, приходит к благоприятным выводам. По его мнению, в промежуток между перемирием и рурской оккупацией производство Германии росло быстрее потреблений. Потери, вызванные уменьшением рабочих часов и другими неблагоприятными факторами, были с лихвой возмещены увеличением числа производителей. До войны процент занятых производительным трудом имел тенденцию падать. Между 1882–1907 гг. число незанятых возросло с 5 до 8,4 %. Между тем официальный меморандум германского правительства, представленный комиссии Дауэса, указывает на возрастание занятых лиц с 27.274 тыс. в 1907 г. до 33 мил. в 23–24 г. Причины этого явления, помимо уменьшения армии с 800.000 до 100.000 человек, сводятся к увеличению женского труда, разорению средних классов и вовлечению их в производство. Такую же оценку производственного баланса дает и д-р Гирш[10].

Напомним, что Кейнс определял в 1921 г. максимум той суммы, которую сможет платить Германия, в 100 мил. фунт, или в 2 мрд. золотых марок. В своей работе «Пересмотр мирного договора» он оценивает уменьшение национального довода Германии в 15 % — в виду перехода территорий. Данные об уменьшении национального дохода Германии как будто не вяжутся с данными об уменьшении ее национального имущества. Наиболее обоснованное исследование о ценности национального имущества Германии до войны было произведено Гельферихом, который определял его в 300 мрд. марок. По исследованию Мультона (1923 г.) общие потери германского имущества с начала войны составляют около 135 мрд. марок, или 45 % его довоенной стоимости. Однако, было бы ошибочно эту же цифру механически переносить и на величину национального дохода. Во-первых, в стоимость имущества вошли суммы, представляющие не актуальную, а потенциальную ценность, как оценка угольных, рудных запасов в отошедших областях. Потери германского имущества, в результате уменьшения территории Мультон определяет в 50 мрд. марок, или в 16 %, тогда как Фалькнер дает цифру в 12 % для ближайшего десятилетия. Разница относится, по-видимому, за счет повышенной потенциальной оценки угольных и рудных залежей в отошедших территориях. Далее, потери имущества в запасах материалов, товаров всякого рода, исчисляемые Мультоном в сумме 20 мрд. марок, не могут отразиться таким же процентом в национальном доходе. То же относится к стоимости машин и оборудования — 25 мрд., к убыткам, связанным с выполнением условий Версальского договора, — уничтожением военного имущества и пр., — которые Мультон оценивает в сумме 14 мрд. марок. Пропорциональное уменьшение дохода падает только на потери капиталов, принадлежавших Германии за границей. Мультон исчисляет их в сумме 24 мрд. марок, данные комиссии Мак-Кенна дают несколько меньшую цифру — около 20 мрд. марок. Таким образом, из анализа потерь германского имущества нельзя вывести прямого заключения о степени уменьшения национального дохода Германии. Соответствующие цифры, которые приводятся разными авторами, являются более или менее гадательными.

Приведем еще одну попытку определить состояние германского национального дохода, носящую несколько более пессимистический характер, чем приведенные выше. В своей речи на заседании Верховного Совета в Каннах в 1922 г. Вальтер Ратенау так охарактеризовал экономическое положение Германии. «Если сравнить положение Германии прежде и теперь, то раньше всего не хватает резервов, которые мы получали от вкладов за границей. До войны мы получали из этих источников актив в 1½ мрд., теперь мы на ¾ мрд. пассивны. Второй фактор, это — потеря территории и населения. Против довоенного времени мы потеряли, таким образом, свыше 10 процентов. Третий фактор — уже упомянутое сокращение вывоза. Вывоз сократился с 10 мрд. марок до 3½ или, принимая во внимание мировой индекс, до 2½[11]. Доходы из этого источника также соответственно сократились. Четвертый фактор — мы потеряли большую часть нашего сырья, которое мы ныне вынуждены ввозить и за которое мы уплачиваем золотыми марками или вывозом. Пятый фактор — то, что сельское хозяйство сократилось больше всего населения в целом, и что области, производившие излишки сельско-хозяйственных продуктов, потеряны. Значителен также шестой фактор, а именно: сокращение оборотов и дохода в области германского судоходства, внешней торговли и банкового оборота с заграницей.

В результате действия этих факторов, если даже они отчасти покрывают друг друга, по моему расчету, ныне взамен национальных сбережений до войны в размере 6 мрд. золотых марок, дефицит составляет 1–2 мрд. ежегодно. Таким образом, страна постепенно хиреет: она питается своей собственной субстанцией. В ней нет средств для обновления, для снабжения прироста ее населения»[12].

Переводя перечисленные потери на рабочие часы, Ратенау указывает, что «общая сумма рабочих часов, расходуемых Германией, составляет не свыше 50 мрд. Отсюда свыше 9 мрд. тратятся на труд, который нам до войны не приходилось производить, т. е. почти ⅕ общего количества рабочих часов. Если поставить эти суммы в связь с числом трудового мужского населения, то у нас оказывается скрытая безработица в размере около 4 мил. людей, т. е. приблизительно 4 мил. чел. должны производить работу, которая прежде не требовалась»[13].

Наконец, приведем еще оценку национального дохода Германии, данную Павловским-Варга [14]. Для 1921 г. Павловский определяет национальный доход Германии в 15 мрд. марок золотом, приняв при этом во внимание падение ценности золота на мировом рынке. По его мнению, это составляло приблизительно половину довоенного национального дохода Германии. При таком катастрофическом упадке, очевидно, не только не было возможно накопление новых капиталов, но имело место прямое недопотребление германского народа. Напомним, что до войны Германия сберегала и накопляла ежегодно около 20 % своего дохода и потребляла около 80 %. В последней работе о плане Дауэса Варга не высказывается столь категорически об уровне национального дохода Германии, но относится все же скептически к вопросу о наличности накопления в германском хозяйстве. Правда, производственный аппарат Германии — оборудование предприятий, транспорт, морской торговый флот, электрическая сеть — выросли за последние 4–5 лет весьма значительно, как это признает и Варга, приводя по этому поводу некоторые интересные данные из неопубликованного еще исследования Мендельсона. Но зато кризис капиталов сказывается теперь в Германии в остром недостатке «оборотных средств», главным образом, сырья и съестных припасов, которые ей приходится ввозить из-за границы.

Анализ Варги заключает в себе некоторое внутреннее противоречие. Он отрицает или, во всяком случае, сильно сомневается в действительности факта накопления капиталов в Германия, и в то же время считает вполне возможным, с точки зрения внутренних ресурсов Германии, уплату установленных планом Дауэса репарационных сумм. Между тем, совершенно очевидно, что производство платежей при нормальных условиях возможно только за счет фонда сбережений. Если же нет сбережений, то платежи производятся за счет потребления масс, а в такой промышленной стране, как Германия, — за счет заработной платы рабочих. Говорить по этому поводу, что репарационные взносы могут быть выполнены легко, не приходится.

Данные о Германии рисуют в общем противоречивую картину, в которой не очень легко разобраться даже весьма осведомленному человеку. Наряду с несомненными свидетельствами обеднения и деградации многочисленные цифры говорят о росте промышленного аппарата, о накоплении капиталов. По словам Н. Лапинского «статистика капиталообразования в Германии показывает, что даже в самые критические моменты хозяйственного распада капиталообразование не опускалось ниже, чем на каких-нибудь 35 % по сравнению с довоенным уровнем»[15].

Лапинский объясняет рост производственного аппарата в Германии (как и в других странах) тремя причинами: влияние военного спроса на предметы снаряжения, влияние разрыва международных связей, который заставил организовать внутри страны производство тех товаров, которые раньше привозились из-за границы, и, наконец, влиянием денежной инфляции, роста цен и пр., которые побуждали предпринимателей превращать все большую долю оборотного капитала в основной капитал.

В огромной степени способствовали промышленному грюндерству компенсации, которые были получены промышленниками из казны в счет утерянных по Версальскому договору предприятий и имущества, политика Рейхсбанка, который превращал кредиты промышленникам в фактические субсидии, а за последний период 1923-24 гг. эмиссия рентных марок и, наконец, иностранные кредиты. В экономической литературе последних месяцев пестрят длинные списки крупнейших германских компаний, которые повысили в той или иной степени свой акционерный капитал. Чрезвычайно трудно разобраться, насколько это повышение обусловлено внутренними ресурсами страны и насколько иностранным участием в явной или скрытой форме.

Но как бы то ни было, рост основного капитала отдельных предприятий отнюдь не означает еще соответственного роста всего национального капитала. В громадной степени этот рост совершается за счет разорения других более слабых предприятий, так что в результате происходит простое перемещение, а не увеличение народного богатства.

Те мнения, которые мы здесь привели, говорят о том, что вообще никакого категорического мнения относительно национального дохода Германии в настоящее время составить себе нельзя, тем более нельзя этого сделать по отношению к будущему, когда наступит срок «нормальных» репарационных платежей, т. е. к 1928 году.

Пока что репарационный аппарат действует исправно. Согласно опубликованному отчету о выполнении дауэсовской схемы за семь месяцев ее функционирования, с 1 сентября 1924 года по 31 марта 1925 года, общая сумма поступлений в счет платежей достигла 580,1 млн. марок, из которых 469,7 млн. получены из 800 миллионного займа. Из этой суммы Франция получила 235,4 млн., Англия — 138,5; Италия 41,2, Бельгия — 57,7; другие страны — 27,8[16].

Характерно отметить, что около десяти процентов всех поступлений израсходовано на содержание различных комиссий и на расходы, связанные с внешним займом. «Репарационная проблема» служит, очевидно, хорошим источником частного обогащения.

Платежи в пользу Англии большей частью произведены в порядке 26 % налога со стоимости германского экспорта. Франция почти половину своей доли получила в форме натуральных поставок — углем и коксом плюс оплаты перевозки.

Но натуральные поставки имеют тенденцию уменьшаться из месяца в месяц. Тем самым будет все больше обостряться вопрос о транспорте, по мере того как от Германии будут поступать платежи не в товарной, а в валютной форме.

Положение бюджета также относительно благополучно, хотя есть тенденция к уменьшению свободного остатка.

Бюджетный остаток за февраль в Германии составил 101.616.365 золотых марок, против 156.077.323 в январе и 208.127.326 в декабре прошлого года.

Какой ценой покупается относительное бюджетное благополучие, показывают цифры налогового обложения. Движение налога на заработную плату за период август — сентябрь (более свежих данных у нас нет) выражается в следующих цифрах:

Таможенные сборы и косвенные налоги возросли с 135 до 145 млн., налоги на имущество составляли[17]:

Во всяком случае, необходимо иметь в виду следующее. Если даже взять самую оптимистическую оценку С. Фалькнера, согласно которой репарационные платежи составят при нормальных условиях не более 5 % по отношению к национальному доходу Германии, то и в этом случае фактическая тяжесть платежей и их экономических последствий будет несравненно больше, чем это представляется на основании этой цифры. Во-первых, само собой понятно, что львиная доля платежей — если не все платежи — будет возложена на плечи рабочего класса, которому придется платить значительно больше 5 % из общей суммы его заработной платы. Это обстоятельство, между прочим, отмечает и сам Фалькнер. Во-вторых, необходимо принять во внимание ослабленный в огромной степени темп накопления в Германии. Мы уже указывали, что до войны Германия сберегала в среднем ежегодно до 20 % своего национального дохода. Нынешний доход ее, даже по исчислениям Фалькнера, меньше довоенного на 16 с лишним процентов. Если бы потребление германских трудовых масс поднялось до довоенного уровня, то при сократившемся доходе Германия могла бы накоплять теперь не более 4–5 % вместо прежних 20 %. И эти 5 % должны быть поглощены репарационными платежами. На долю накопления не осталось бы ничего. Принимая в расчет сокращение потребления, которое является несомненным фактом, можно установить, что в лучшем случае бремя репараций, которые представляются ничтожной пятипроцентной суммой, на самом деле должно поглощать не менее половины всех ежегодных сбережений. Но повторяем — цифры эти чрезвычайно гадательны, при чем они скорее преуменьшают, чем преувеличивают тяжесть платежей.

Необходимо отметить, что, преувеличивая нынешние размеры национального дохода Германии, Фалькнер вместе с тем переоценивает рост заработной платы за последние месяцы, связанные с проведением плана Дауэса. Так, по его словам, заработная плата необученных рабочих достигла уже в Германии к сентябрю 1924 г. довоенного уровня (97,8-101,1 %), плата квалифицированных рабочих отстает от довоенного уровня, хотя все же приближается к нему. Однако, как справедливо указывает Варга, эти цифры не вяжутся с резко выраженным сокращением потребления, устанавливаемым по бюджетным данным, статистике ввоза, движению поступлений от акцизов и т. д.

У нас нет под руками точных данных о движении зарплаты в Германии, ко во всяком случае несомненно, что за несколько месяцев 1924 г. она не могла подняться вдвое. Между тем, душевое потребление хлеба в Германии в промежутке 1913-14 — 1922-23 гг. упало для ржи со 153 до 92 килогр., для пшеницы — с 96 до 48 кгр., для обоих хлебов — с 249 до 140 кгр., или на 43 %. Потребление мяса упало с 42,5 кгр. в 1913 г. до 25,0 кгр. в 1922 г. и до 21,3 кгр. в 1923 г.[18] Эти цифры ясно говорят, что заработная плата в 1922–1923 гг. стояла на уровне немногим выше половины довоенного.

Анализ проблемы репараций, с точки зрения внутренней и внешней платежеспособности Германии, привел нас, таким образом, к двум основным выводам: 1. Взыскание установленных по плану Дауэса сумм в германской валюте представляет собою чрезвычайные трудности для германского хозяйства и, во всяком случае, связано с сокращением фонда потребления и накопления по сравнению с довоенным положением. 2. Перевод взысканных сумм в иностранную валюту, равно как превращение их в другие реальные ценности, могущие быть вывезенными за границу, представляет внутренне-противоречивую и абсолютно неразрешимую задачу. Если бы авторы дауэсовского плана преследовали только, или хотя бы, главным образом, эти цели, то можно было бы с полной определенностью сказать, что их цели неосуществимы.

На самом же деле план Дауэса имеет в виду совершенно другие задачи, имеет целью эксплоатацию Германии в совершенно другой форме, резко отличающейся от шаблонных форм выколачивания долгов и пр. С другой стороны, неписанные статьи дауэсовского плана направлены не только против самой Германии, но и против некоторых ее кредиторов, которые собирались погреть руки на репарационном вопросе. Однако, все эти вопросы вводят нас в гущу международных экономических отношений, где причудливо переплетаются и сталкиваются интересы руководящих групп современной империалистической буржуазии. Анализ плана Дауэса с точки зрения этих мировых экономических проблем представляет собой особую тему.

III

Проблема межсоюзных долгов

Оставим на минуту в стороне вопрос о том, выполнимы ли репарационные платежи со стороны Германии. Поставим другой вопрос, связанный с перспективами проведения плана Дауэса: достанутся ли действительно эти репарационные платежи непосредственным кредиторам Германии — Франции, Англии и друг, «победителям»? Этот вопрос вводит нас «in medias res» межсоюзных отношений, в первую очередь, отношений Соед. Штатов и «Европы».

Мы знаем, что вслед за лондонской конференцией, где решался вопрос о германских платежах под неофициальную диктовку американского банкира Моргана, состоялась в декабре прошлого года парижская конференция, где Американские Соединенные Штаты официально потребовали себе долю в репарациях. Долю-то они потребовали себе пустяковую — всего около 2¼ процентов со всех поступлений от Германии, да еще по 55 млн. марок ежегодно, начиная с 1926 года впредь до полного покрытия оккупационных расходов Соед. Штатов, исчисляемых в размере около одного миллиарда марок. При современных масштабах это — карликовые претензии. Однако, шуму вокруг этих американских претензий было очень много. Почему? Потому что они обнаруживали намерения Соед. Штатов принять непосредственное участие в германской добыче, не ограничиваясь только ролью участника конференций и совещаний.

Парижская конференция удовлетворила требования Америки, но Америка не удовлетворилась достигнутыми результатами. Это была лишь прелюдия к настоящему выступлению. Вслед за требованием доли участия в германских платежах последовало недвусмысленное «напоминание» о так называемых межсоюзных долгах, которые европейские «союзники» должны своему благодетелю и попечителю — Соединенным Штатам. Чтобы выяснить значение проблемы межсоюзных долгов, установим прежде всего необходимые цифры. Сантиметр цифр, как говорят, убедительнее километра рассуждений.

По данным «Economist» (от 14 февраля 1925 г.) задолженность европейских стран по отношению к Америке рисуется в следующем виде:

Согласно этим данным, требования Англии в отношении других европейских стран превышают на значительную сумму ее задолженность Соед. Штатам. С точки зрения этих голых цифр, Англия вышла из войны с известным активом в финансовом отношении (как увидим далее — это чрезвычайно обманчивое впечатление). Остальные страны, в особенности Франция и Италия, имеют колоссальный пассив: они в долгу, как в шелку, перед Соед. Штатами и Англией. Напомним, что речь идет здесь все время о правительственных долгах.

Каково реальное значение приведенных цифр? Есть ли какие-нибудь шансы на реализацию этих долгов кредиторами? Ближе всего к реальному выполнению долг Англии Соед. Штатам. Еще в 1923 г. этот долг был консолидирован на следующих основаниях: долг погашается в 62 года из расчета 3½ % годовых. Сумма годовых платежей Великобритании по американскому долгу составляет теперь около 33 млн. фунтов, которые Англия вносит, несмотря на то, что от своих собственных должников она пока ничего не получает, и, несмотря на огромное бремя внутренних долгов, часть которых возникла именно благодаря финансовой помощи английского правительства другим государствам. Государственный расходный бюджет Англии, который поглощал в 1907 году только 8,5 % национального дохода, возрос в 1923 году до 19,4 % по подсчетам экономиста Краммонда. Около 40 % этого расходного бюджета составляют платежи по долгам. В 1913 г. они составляли только 8,6 %. По другим источникам налоговое обложение в Англии выражалось за истекший период в след, долях национального дохода:

На 1924-25 г. расходы по погашению долгов и уплате процентов составляют 305,000 тыс. фунтов из общей суммы расходного бюджета 801,896 тыс. фун.

Такое колоссальное напряжение на 1924-25 г. финансовых ресурсов, которое, прежде всего, отражается на величине налогового обложения (обложение поднялось с 3 фун. 10 шил. в 1913 г. до 15 фун. 18 шил. на душу населения в 1923 г.), объясняется, главным образом, стремлением Великобритании удержать за собой роль мирового финансового и экономического центра. Относительно внутренних долгов необходимо помнить, что тут дело сводится в последнем счете только к перераспределению доходов внутри страны: собираются налоги с одних групп населения для уплаты процентов другим, а отчасти тем же самым группам. Тем не менее, это не снимает финансовых затруднений с государства и, во всяком случае, отягощает вопрос о внешних долгах.

Англия — единственная страна, которая платит военные долги. Гораздо хуже обстоит дело с другими плательщиками, из которых главные — Франция и Италия. Вопрос о задолженности этих двух стран имеет две стороны: долги, причитающиеся Англии и долги Соед. Штатам. ·

Задолженность по отношению к Англии до сих пор служит предметом оживленного обсуждения и комбинирования. «Подведение счетов всегда кажется неприятным делом, особенно между друзьями» — писал Ллойд-Джордж, касаясь щекотливой темы межсоюзнических долгов. «Франция слишком занята собиранием долгов, причитающихся ей, чтобы думать о долгах, которые она должна будет уплатить сама. Если мы (т. е. Англия) не будем настаивать ныне на немедленном улажении всего дела, британский плательщик налогов получит в удел судьбу Иссахара, — судьбу бедного скота, несущего две ноши — свою собственную и ношу своих союзников»[19]. Насколько реальны расчеты на уплату этих долгов, показывает тот факт, что английское правительство еще в августе 1922 г. обратилось к своим должникам с известной нотой Бальфура, в которой соглашалось понизить сумму своих требований до пределов тех платежей, которые сама Англия платит Соед. Штатам. Эта точка зрения была подтверждена затем Бонарлоу, Керзоном, а в последнее время — Черчиллем, в начале нынешнего года, в его речи на заседании английского парламента. Эти условия поставлены в известную связь с германскими репарациями. В прежних нотах Англия соглашалась уменьшить в пределах своего американского долга требования к союзникам на всю сумму поступлений по репарационным платежам Германии. Другими словами: союзники должны были платить Англии разницу между ее долгом Соедин. Штатам и суммами, которые фактически поступят в ее распоряжение по репарационным платежам. Речь Черчилля устанавливает несколько иной порядок. Она требует от Франции определенную сумму ежегодных взносов, независимых от выполнения Германией репарационного плана. Кроме того, она требует ежегодного отчисления определенного процента от той суммы репараций, которые фактически будут поступать в пользу Франции от Германии. Само собой понятно, что такой же порядок, в случае принятия его Францией, будет распространен и на остальных должников Великобритании.

Как же сложились бы в этом случае конкретные результаты, баланс платежей? Английский «Economist» дает по этому вопросу такие примерные выкладки. Если предположить, что Германия выполнит платежи на ⅔ т. е. вместо ежегодных взносов в 108 млн. фунтов она сможет вносить только 78 млн., если далее установить для Франции обязательный ежегодный взнос в погашение ее долга Англии в размере 1 % со всей суммы долга плюс 15 % с суммы ее репарационных доходов, а для остальных стран соответственно ½ % и 10½ % если, наконец, предположить, что долги Франции, Италии и других стран Соедин. Штатам будут консолидированы по примеру английского долга, но по более низкому проценту — 2 для Франции и ⅝ для Италии, — то баланс взаимных расчетов кредиторов и должников выразится в таких цифрах:

Английский «Statist» называет этот шаг великобританского правительства «generous to the point of folly» — великодушием, которое граничит с безрассудством. На самом деле не великодушие, а трезвый расчет руководит здесь английской политикой. Установление фиксированного постоянного взноса, независимого от германских репараций, преследует простую цель — обеспечить себе хоть часть уплаты по займам, не обусловленную проблематическими поступлениями от Германии. Что касается приведенных выше расчетов, то достойно внимания следующее обстоятельство: из 72 млн. германских репараций Соед. Штаты должны, согласно этим расчетам, получить 54¼ мил. или 75 %! И это при самом благоприятном решении вопроса, т. е. если принять, что Германия действительно сможет уплатить возложенные на нее суммы и что, с другой стороны, Соед. Штаты действительно согласятся на такие льготные условия для своих кредиторов — понизить процентную ставку до 2 % для Франции и до ⅝ % для Италии. Предлагая такие условия, английская печать имеет здесь в виду некую заднюю мысль: если будут допущены такие льготы для Франции и Италии, то Англия будет вправе требовать послаблений также и для себя — ведь она консолидировала свой долг Соед. Штатам из 3½ %! А уменьшение платежей по великобританскому долгу внесет коренные изменения в приведенный выше баланс взаимных расчетов, создавая актив для Англии. «Великодушный» жест английского правительства имеет, во всяком случае, двусмысленное значение.

К этим соображениям надо еще добавить, что фактическая уплата вышеприведенных сумм Соед. Штатам предполагает не только выполнение репарационных обязательств Германией, но и разрешение проблемы перевода этих репараций за границу, проблемы, неразрешимость которой мы показали на предыдущих страницах. Но даже и в том случае, если эта проблема будет разрешена относительно Германии, она сохраняет целиком свое значение для Европы с точки зрения ее взаимоотношений с Соед. Штатами Америки. Ведь и европейские должники Америке могут выполнить свои ежегодные обязательства перед ней, исчисляемые в 54½ млн. фунтов или в 1100 млн. марок, если они будут иметь на своей стороне соответствующей величины актив в расчетном балансе с Соед. Штатами. Этот актив может образоваться опять-таки только за счет излишков товарною экспорта, так как прочие невидимые статьи экспорта из Европы в Америку — фрахты, вывоз капиталов и пр. потеряли теперь свое прежнее значение и даже обернулись обратной стороной к Европе: Соед. Штаты обзавелись своим собственным торговым флотом, капиталы они сами вывозят в Европу и т. д. Но и в отношении торгового баланса пассив оказывается на стороне Европы. Более детальный анализ экономических взаимоотношений Соед. Штатов и Европы мы дадим ниже. Здесь же ограничимся следующими немногими данными: до войны превышение вывоза Соед. Штатов в Европу над ввозом из Европы в Соед. Штаты составляло 24 % всей суммы торговли с Европой. В 1919 году, под влиянием войны, оно поднялось до 75 %, в 1922 г. — 36 %, а в 1923 г. упало до 29 %[20]. За период времени с 30 июня 1914 г. до 30 июня 1920 г. превышение американского экспорта в Европу составило сумму в 18.439.554.000 долларов[21]. Отсюда и «пошел есть» европейский долг Соед. Штатам.

За 1924 г. у нас еще нет точных данных, но по косвенным признакам можно установить ту же самую тенденцию активизации торгового баланса Соед. Штатов в отношении Европы.

Так, общая активность торгового баланса Соед. Штатов выросла в 1924 г. по сравнению с предыдущим годом на 680 млн. долларов или в 4 раза[22]. В то же время, в целом ряде европейских стран за 1924 г. увеличился пассив торгового баланса. Так, в Англии пассив увеличился с 202,5 млн. фунтов в 1923 г. до 340,6 млн. в 1924 г. по данным «Board of trade Journal», в Германии с 73 млн. до 2.199 млн. золотых марок (за период январь — ноябрь 1923 и 24 гг.), в Чехо-Словакии активность торгового баланса понизилась с 2.389 млн. крон до 1.160 млн., Венгрия увеличила пассив с 90,7 до 110,5 млн. крон и т. д. Из крупных стран увеличили активность торгового баланса только Франция и Италия, однако, в такой степени, которая не покрывает увеличения пассивов других европейских стран. Во всяком случае, как бы ни складывались конкретные цифры того или другого года, очевидно само собою, что торговый баланс Европы с Соед. Штатами не может в ближайшем будущем изменить свой пассивный характер, который установился еще в довоенные годы, а за последнее десятилетие значительно усилился. А раз так, то и расплата с Соед. Штатами при помощи товарного экспорта становится невозможной. Проблема трансферта в отношении межсоюзных долгов еще менее поддается решению, чем в отношении германских репараций.

Представители «победоносной» Европы усердно пропагандировали перед С. Штатами идею, что в их же интересах следует отказаться от взыскания долгов. «Как раз теперь Америка стоит перед угрозой того, что покупательные силы ее лучших клиентов снова сократятся и, наконец, совершенно иссякнут. В этом заключается для нее гораздо больше вреда, чем в аннулировании всех ее долговых претензий»[23]. Так писал Ф. Нитти, бывш. итальянский премьер, еще в 1922 г.

Это, однако, не смущает американских кредиторов. Наоборот, как раз после принятия плана Дауэса для Германии, в котором вопрос о трансферте платежей был оставлен без всякого ответа, Соед. Штаты стали с особой настойчивостью добиваться «уплаты по векселю» со стороны тех самых стран, которые ждут платежей от Германии. В этом отношении наибольший интерес представляют переговоры по поводу консолидации французского долга Соед. Штатам.

Ссылаясь на всевозможные хорошие вещи, как совместные жертвы, общая борьба за общие идеалы, переходя затем к недвусмысленным намекам на разорение Франции и обогащение Соед. Штатов в результате войны, французская пресса держит курс на увиливание от уплаты долгов. Более ответственные официальные круги Франции в своих неофициальных переговорах по поводу долгов предлагают следующую комбинацию: отсрочка платежей на десять лет, амортизационный период в 80 лет и ½% на консолидированную сумму долга. Само собой понятно, что это предложение имеет ту же самую цель, которая сквозит в ежедневных заявлениях французской прессы: свести долг Соед. Штатам к нулю или к величине, приближающейся к нулю. Характерен в этом отношении такой факт. Недавно французское министерство финансов опубликовало, так называемый, «Инвентарь финансов Франции» или баланс всех государственных пассивов и активов. В этот баланс включены только коммерческие внешние долги Франции в размере 5.149 млн. франков. Основная сумма внешних долгов Франции — 30.815 млн. франков, так называемых, «политических долгов» в баланс не включены под тем предлогом, что долги еще подлежат выяснению, редуцированию, урегулированию в общем масштабе, а также потому, что аналогичные «политические», т. е. военные кредиты, предоставленные Францией Польше, Румынии и др., также не включены в баланс.

Соед. Штаты реагируют на эти подходы своими, тоже неофициальными пока проектами, которые получили в литературе громкое имя «плана Дауэса для Франции». В этом духе выступил американский финансист Митчель. Наиболее оживленные разговоры были вызваны появлением статьи члена американской комиссии по внешним долгам Ed. Hurley (Юрлей) от 12 сентября 1924 г., в которой он выдвинул два варианта решения «французского вопроса». По первому варианту Франция получает мораториум в пять лет, после чего начинаются ежегодные взносы по 100.000.000 долларов в продолжение 67 лет (по приведенным выше расчетам «Economist» ежегодные взносы Франции в счет своего долга Соед. Штатам должны были бы составлять около 75 млн. долларов, если предположить консолидацию из 2 %). Второй вариант предусматривает сокращение срока погашения до 63 лет с соответственным изменением суммы ежегодных взносов. Гвоздь нового плана лежит, однако, не в фиксации сумм ежегодных взносов, а в следующем положении: «План предусматривает помещение половины ежегодных платежей во французские промышленные ценности в течение двадцатипятилетнего срока»[24]. Закулисные переговоры по поводу долгов не прекращаются и по сие время. Положение Франции отягощается при этих переговорах тем обстоятельством, что ей приходится иметь дело с двумя кредиторами. Англия немедленно потребует своей доли в платежах, как только Франция приступит к выполнению своих обязательств перед Соед. Штатами. Общая позиция союзников в вопросе о долгах как нельзя лучше охарактеризована в следующих словах «The new Statesman»: «Франция обижается, когда ей только намекают на необходимость уплаты денег, которые хотя и числятся формально, как займы, но истрачены были во имя „общего дела“. Великобритания считает несправедливым, что ей одной приходится удовлетворять требования кредиторов в то время, как ее собственные должники освобождаются от платежей. Позиция Америки проще всех: „Должны вы или не должны нам деньги?“ — спрашивает она; „если должны, то, несомненно, настало время приступить к выработке условий погашения вашего долга“. Эти три точки зрения не имеют общей почвы; и нет поэтому никакой надежды на взаимное понимание».

Дело здесь, однако, не в понимании. Понимают-то эти господа друг друга превосходно. Дело в том, что положение Франции в отношении ее внешних долгов совершенно аналогично положению Германии в отношении репараций, если брать финансовую сторону вопроса. Об этом красноречиво свидетельствует уже упомянутый нами «Инвентарь финансов Франции». На неопытного читателя этот инвентарь производит благоприятное впечатление. Он составлен по методу капитализации всех активов и пассивов французского бюджета. Пассивы исчислены в размере 174.769.000.000 зол. франков, активы — в сумме 210.905.000.000 зол. франков. В активы вошла капитализированная сумма германских репараций в размере 27½ мрд. зол. франков. В пассивы не включена сумма «политических долгов» Франции в размере 31 мрд. франков. Кроме того, в актив включена стоимость государственного имущества, капитализация налогов и пр. При легком критическом разборе в балансе обнаруживается призрачность показного благополучия. Во всяком случае, возможность выполнения Францией ее обязательств целиком зависит от регулярного поступления германских репараций. Даже при успешном выполнении плана Дауэса (для Германии) и при наиболее выгодной консолидации своего долга Америке и Англии Франция не получит тех 12 с лишним миллионов фунтов избытков, которые показаны в приведенных выше расчетах «Economist», а еле-еле сможет свести концы с концами. «Не было ли в намерениях г. Клемантеля (французского министра финансов) создать более оптимистическое впечатление в широкой публике и более пессимистическое среди тех, кто способен разбираться в его таблицах?» — спрашивает парижский корреспондент английского еженедельника «The new Statesman». Тот же корреспондент указывает, что для сбалансирования своих бюджетов Франция должна из года в год увеличивать свою задолженность, заключая в той или иной форме новые займы, вместо того, чтобы сокращать сумму займов.

Грехопадение Франции, которая когда-то финансировала почти всю Европу, началось с началом империалистической войны.

В 1914 году Франция заключила свой первый внешний заем (в Соед. Штатах, в ноябре 1914 г.). В последующие годы эти займы росли в такой пропорции[25]:

Только с 1920 г. платежи по погашению долга начинают превышать сумму вновь заключенных займов. С 1924 г. снова наступает перелом к худшему, ярко иллюстрирующий финансовую прочность «страны-победительницы». Приходится прибегать к новым заграничным кредитам для поддержания падающего франка. Для собственного успокоения французское министерство финансов делит свои заграничные долги на две группы: «коммерческие» и «политические» долги. В последнюю группу входят, главным образом, суммы, предоставленные С. Штатами союзникам в форме «военных авансов». Они составляют большую часть долгов. Вместе с процентами они составляли на 15 ноября 24 г. кругленькую сумму в 4.136,7 млн. долларов. Политический смысл выделения «политических» долгов состоит в желании демонстрировать их, как долги второго порядка, по которым платить необязательно. Этот взгляд широко пропагандируется, но, как показывают факты, такая пропаганда имеет успех только среди французской публики.

При таких условиях удовлетворение Францией интересов своих кредиторов — безнадежное дело, по крайней мере, в пределах предвидимого будущего. Любопытно отметить, что правительство Соед. Штатов, как и английское правительство, «держится прежнего убеждения, что вопрос о межсоюзных долгах С.-Америк. Штатам нужно совершенно отделить от репарационного вопроса»[26].

Правда, для оценки всех этих соображений необходимо все время иметь в виду, что речь идет только о финансовом положении Франции. Оригинальностью экономической жизни Франции является тот факт, что, будучи одной из наиболее благополучных стран Европы по общему положению народного хозяйства, она принадлежит в то же время к группе государств с наихудшими финансами. Дело объясняется относительно меньшей степенью обложения населения во Франции сравнительно с другими странами, участвовавшими в войне. Налоги на душу населения составляют во Франции только половину налогового обложении Англии. Это служит одним из тяжелых аргументов Англии против французской политики в вопросе о долгах. Для урегулирования своих финансов французское правительство должно проявить «финансовое мужество», усилив налоговый нажим. Но такого «мужества» не решались до сих пор проявить ни нынешнее правительство «левого блока», ни вчерашнее правительство «национального блока».

Особенность французской финансовой системы состоит еще в том, что в подавляющей массе налоги носят косвенный характер. Прямое обложение не только не увеличивается, но, наоборот, проявляет тенденцию к относительному падению. Так, за последние 2 года структура французских налогов изменялась следующим образом[27]:

Таким образом, по абсолютным цифрам косвенные налоги растут быстрее прямых. Крупная буржуазия находит способы перекладывать с себя бремя платежей на мелкую буржуазию и рабочий класс, которых уверяли, что «немец все заплатит!» Увеличить бремя налоговых платежей — значит рисковать вызвать острый кризис, политический и социальный, которого с достаточным основанием боятся правящие круги Франции.

Тяжелое финансовое положение Франции иллюстрируется довольно ярко печальным состоянием французской валюты, для поддержки которой понадобился заем Моргана в 100 млн. долларов, заключенный на тяжелых условиях, а также условиями недавно выпущенного внутреннего 5 % займа (январь-март 1924 г.), по которому, кроме установленного процента, должна уплачиваться при погашении премия в размере 50 % с номинальной суммы займа. Помимо чисто финансовых условий, заем Моргана был куплен ценою важных уступок со стороны Франции в репарационном вопросе, обязательством отказаться от политики займов на все время длительности американского займа и уравновесить бюджет путем значительного сокращения расходов. Несмотря на то, что левый блок был против займа, правительство Эррио фактически продолжало ту же политику, продлив срок займа, который истекал 12 сентября прошлого года.

О положении французских финансов и вообще о нравах, господствующих в кругах министерства финансов, также ярко свидетельствует скандал, который разыгрался во французской палате вокруг вопроса о банковской эмиссии. Обнаружилось, что французский банк без разрешения палаты превысил свое эмиссионное право, выпустив на 2 с лишним миллиарда франков сверх нормы. Палата реагировала на это очень легко: она увеличила эмиссионную норму на 4 миллиарда франков.

Падение франка, которое составляет злобу дня французской печати вот уже в течение года, и в котором видят чуть ли не национальную катастрофу, вызвано, впрочем, помимо причин финансового характера, также политикой французской тяжелой индустрии, которая, благодаря инфляции, увеличила свой вывоз на внешние рынки.

Мы остановились до сих пор только на вопросах бюджетного порядка. Но нужно все время иметь в виду, как это уже было нами подчеркнуто, что проблема долгов включает в себя также и проблему трансферта, которая еще менее разрешима, чем бюджетный вопрос. Это можно иллюстрировать хотя бы данными о состоянии французского расчетного баланса за 1923 г., который, по вычислениям руководителя экономического бюро французского банка, имел пассив в размере 3,800 млн. франков. Если даже допустить, что в расчетах допущено преувеличение пассивов, и принять во внимание все благоприятствовавшие балансу условия 1924 года, то, во всяком случае, можно безусловно констатировать отсутствие активного остатка, которое могло бы служить основанием для производства расчетов по долгам. А о реальном значении германских репараций мы уже говорили выше.

Правда, в отношении торгового баланса дела Франции обстоят лучше. Несмотря на финансовый хаос, или, вернее говоря, благодаря ему, Франция занимает неизменно выгодную позицию в международном обороте. Излишек экспорта за первый квартал 1925 г. выражается в сумме свыше миллиарда франков. За первый квартал прошлого года этот излишек составлял 755.877.000 франков. Здесь нужно, однако, иметь в виду большее обесценение франка в 1925 г.

Излишне останавливаться на положении других должников — Италии, Бельгии и пр. Насколько хуже их положение, видно хотя бы из того факта, что для Италии английский «Economist» считает необходимым консолидацию долга Соед. Штатам, из расчета ⅝ %, тогда как для Франции он принимает 2 %. Чтобы покончить с вопросом «о межсоюзных долгах», мы остановимся на той оценке проблемы, которую дал Кейнс в своих двух книгах, посвященных Версальскому договору, и на его последних предложениях, сделанных в связи с начавшимися переговорами о консолидации.

«Если не будет сделано попытки соглашения, — писал он в 1920 г., — то результат войны выразится в создании целой сети тяжких податей, которые одни союзники должны будут платить другим. Общая сумма этих податей, вероятно, должна даже превзойти сумму платежей, которую можно получить от неприятеля, и, таким образом, окажется, что война привела к невозможному положению, при котором союзники должны выплачивать друг другу возмещение убытков, вместо того, чтобы получить их с общего врага»[28].

Именно в таком невозможном положении оказалась Европа. И хуже всего то, что из него нет выхода, так как Европа не может платить, если бы даже она десятки раз согласилась и хотела расплатиться.

«Положение точно соответствует германским репарациям. Америка не сможет осуществить взимание долгов с союзников точно так же, как союзники не смогут взыскать с Германии репараций в их нынешнем объеме».

«Как союзники требуют крупных платежей от Германии и в то же время пускают в ход всю свою изобретательность, чтобы помешать ей производить требуемые платежи, точно так же и американское правительство, с одной стороны, придумывает схемы для финансирования экспорта, а с другой — устанавливает тарифы, которые должны, елико возможно, затруднить обратную выплату ему кредитов. Великим нациям часто разрешается действовать с безрассудством, которое мы не прощаем частным лицам»[29].

Но даже если бы удалось найти форму для урегулирования взаимных расчетов, не отказываясь от платежа, то в лучшем случае такой порядок будет держаться не больше нескольких лет, ибо «неужели народы Европы согласятся на целое поколение принять такой порядок жизни, при котором значительную часть своего ежедневного дохода им придется отдавать для покрытия платежей за границу, причина которых, будь то платежи всей Европы Америке или платежи Германии остальной Европе, не соответствуют их понятиям о справедливости и долге».

Исходя из этих соображений, Кейнс рекомендовал еще в 1920 г., как наилучший исход, «повсюду зажечь праздничные костры» всесожжения долговых документов, которые превратились в «бумажные путы'» для экономического развития Европы. «Это является столь настоятельной необходимостью», — писал он, — «что если мы не сумеем сделать это в добром порядке и общем хорошем настроении, при чем никто не причинит другому серьезной обиды, то, когда дело дойдет до крайности, может вспыхнуть такой пожар, который истребит не только эти бумаги, но кое-что поважнее»[30]. Конкретно Кейнс предлагал в эти годы «зачеркнуть» межсоюзные долги и свести сумму германских репараций до выполнимой и необременительной цифры в 63 миллиона фунтов ежегодных платежей в пользу Франции и Бельгии, уплачиваемую в течение тридцати лет.

Костры не были зажжены. А пожар, Который грозил в 1920-21 году уничтожить европейский хаос вместе с его причиной — капиталистическим строем, удалось временно потушить Одним из способов тушения явилась фактическая отсрочка шейлоковских требований, молчаливый мораториум, который был предоставлен Америкой Европе в течение 1919-24 гг.

Теперь снова на очереди проклятый, вопрос о долгах, об экономических последствиях войны. «Я требую уплаты по векселю», заявляет американский Шейлок. Это требование не имеет того невинного характера, который можно было бы выразить формулой: «Америка должна делать вид, будто бы она требует денег, а Европа, будто бы она собирается платить их». Международный империализм ищет решения не на тех путях, которые ему указывал пацифистский мечтатель. Планы, которые предлагал Кейнс, могли быть продиктованы только наивной иллюзией, будто капиталистический мир способен вернуться, как ни в чем не бывало, к довоенному положению, будто победители способны отказаться от плодов победы, а побежденные — вернуть себе прежние позиции. Долги, независимо от возможности или невозможности их уплаты, являются только формой экономической зависимости должников от кредиторов (порой также и наоборот), служат выражением экономического господства последних над первыми, экономической победы, которая перевешивает все военные успехи в империалистической войне. Глупо предполагать, что в условиях капиталистической конкуренции какая-либо страна способна добровольно, в порыве великодушия, отказаться от господствующего положения.

Идеи имеют свою внутреннюю логику. Наивное представление о том, будто капиталистический мир способен на такие жертвы, имеет своей основой глупенькую теорию «общего дела», которую французская буржуазия выдвигает каждый раз, когда на нее нажимают кредиторы. Рассыпаясь в восторженных дифирамбах Соединенным Штатам за «финансовую помощь», которую они оказывали Европе в критические дни войны и в первые послевоенные месяцы, Кейнс замечает: «Когда мы говорим таким образом о финансовой помощи Америки, мы молчаливо предполагаем, равно как, по моему убеждению, это предполагала и сама Америка, что, давая деньги, она делала это не в виде выгодного помещения капитала. Если Европа должна возвратить полученную ею финансовую помощь в сумме 2.000.000.000 фунтов, да еще по сложным процентам из расчета пяти на сто, то весь вопрос принимает совершенно иной характер. Если авансы Америки мы должны рассматривать в этом освещении, то ее финансовые жертвы в самом, деле оказываются относительно весьма незначительными»[31].

Эта нравственная проповедь представляется Кейнсу настолько убедительной, что он повторяет ее через четыре года по тому же поводу в своей статье в «Финансовой Газете» от 11 января 1925 г.

Между тем, казалось бы, не надо быть особо проницательным человеком, чтобы понять, что именно «интересы выгодного помещения капитала» обусловливали финансовую поддержку Америки. Она могла просчитаться в этих интересах, что фактически и произошло с Соединенными Штатами, поскольку речь идет о гарантиях возврата предоставленных кредитов, но, во всяком случае, никаких других, кроме корыстных соображений, у империалистического государства быть не может. Да и глупо было бы оказывать «бескорыстную» помощь разбойничьей группе держав, которые сами затеяли войну с целью грабежа, хотя они также жестоко просчитались в своих надеждах на обогащение, и именно потому лицемерно взывают теперь к моральным убеждениям более удачливых грабителей.

В одной из последних статей, напечатанной в «Nation» от 24/I, Кейнс снова возвращается к вопросу об урегулировании межсоюзных долгов в связи с упомянутой уже нами нотой Бальфура. Нельзя отрицать губительной меткости его возражений против этой ноты. Мы раньше указывали, что основное содержание ее сводится к предложению установить постоянные ежегодные взносы для Франции в погашение английского долга, независимые от выполнения Германией ее обязательств по отношению к Франции. Такой же политики придерживаются и Соединенные Штаты в отношении своих требований к Франции. «Но в таком случае», — восклицает Кейнс, — «Англия и Соединенные Штаты теоретически теряют интерес в проведении или успешном выполнении плана Дауэса. Франция остается единственной заинтересованной страной, — заинтересованной не только в качестве кредитора, но и в качестве гаранта, который должен возместить то, что не будет заплачено. Это роковое возражение, неотделимое от существа бальфуровской ноты. Из содержания ее вытекает, что чем меньше платит Германия, тем больше будет платить Франция; это значит, что чем меньше Франция в состоянии платить, тем больше будут возрастать ее нетто-платежи. Как с дипломатической, так и с финансовой точки зрения, это — полнейший абсурд».

Кейнс предлагает «прямо противоположный принцип», а именно: чем меньше заплатит Германия, тем меньше должны быть обязательства Франции. Этого можно достигнуть, если установить, чтобы ежегодные платежи Франции составляли определенную, постоянную часть поступающих в ее распоряжение германских репараций.

Легко понять, что это предложение в другой лишь форме повторяет его прежние выступления с лозунгом «взаимного отпущения грехов», т. е. межсоюзных долгов. Оно, без всякого сомнения, будет иметь тот же успех.

Кейнс, однако, ошибается, полагая, что при нынешней ситуации, Соединенные Штаты и Англия теряют интерес к осуществлению плана Дауэса в Германии. Это верно лишь в том смысле, что ни Англия, ни Соединенные Штаты, не имеют прямых финансовых интересов в германских репарациях, которые могли бы равняться интересам Франции. Но ведь план Дауэса имеет и кое-какое другое назначение, помимо финансового, и там позиция «англо-американского блока» имеет совершенно другой характер, чем в вопросах чисто фискального свойства.

Резюмируем: «межсоюзные долги» представляют такой же запутанный узел непримиримых и неразрешимых противоречий, каким в течение последних пяти лет являлся репарационный вопрос. План Дауэса создает некоторую «передышку» в репарационном вопросе. Но именно поэтому выдвигаются на очередь вопросы взаимоотношений Европы и Америки во всем своем объеме, взаимоотношений побежденных и победителей в мировой войне на экономическом фронте. На тех путях, при помощи тех методов, которые практиковались до сих пор при разрешении международных финансовых проблем, теперь не может быть найдено решение. Германский экономист Геландер, работу которого но вопросу о трансферте мы уже цитировали в прошлой главе, полагает, что решение возможно. Для этого необходимо лишь, чтобы Гордиев узел взаимных претензий и обязательств был разрублен не взаимным отпущением грехов, не революцией, а… новой империалистической войной между Соединенными Штатами и Японией. Вовлеченная в войну Америка стала бы нуждаться в европейских товарах, для Европы открылись бы новые рынки, которые дали бы ей возможность расплатиться со старыми долгами. Американское золото частично вернулось бы на свое старое место, и в общем восстановилось бы «status quo ante» августа 1914 г. Эго был бы экономический реванш Европы.

Нельзя отказать этой идее в известной оригинальности, хотя, возможно, Геландер только вслух и в форме полуюмористического предположения высказал то, что бродит в умах многих представителей европейской буржуазии. Но если такие идеи возможны, значит безнадежность нынешнего положения осознана вполне теми самыми господствующими кругами современных государств, которые его создали. Если вне новой войны нет спасения для капитализма, то вне революции, вне свержения кровавого господства капитала нет спасения от новой империалистической войны, — такой вывод должны сделать и сделают угнетенные классы.

Грядущая война между Соединенными Штатами и Японией имеет, однако, другие питающие корни и движущие силы, находящиеся в весьма отдаленной связи с финансовыми интересами Европы. С другой стороны, задолженность Европы Соединенным Штатам и европейских государств друг другу вовсе не требует прежних методов расплаты. Империализм ^ изобрел более тонкое оружие экономического господства, чем простое выколачивание ежегодных платежей по долгам. I О намечающихся формах этого господства мы и поговорим в ближайшей главе.

IV

Экономические взаимоотношения Европы и Америки

Империалистическая война и последовавшие за ней годы экономического и политического хаоса в Европе привели к бесповоротному перемещению центра мирового хозяйства из Европы в Соед. Штаты. Это сделалось уже общим местом в экономической литературе. Задолженность Европы, превращение Соед. Штатов в кредитора есть только один из показателей этого перемещения. Другим показателем служит реальное обеднение Европы, относительное и абсолютное сокращение производства, сокращение национальных доходов, увеличение тяжести государственного бюджета, рост пассивности торгового баланса. Произошло нечто парадоксальное и на первый взгляд непонятное. В течение нескольких лет продолжался беспрерывный могучий поток товаров из Америки в Европу: продовольствие, сырье, фабрикаты — все направлялось в ненасытную пасть старого континента. А в обмен Европа отправляла сначала миллиардные ценности в виде американских ценных бумаг, акций, облигаций и пр., в которых выражалась старая довоенная задолженность Соед. Штатов Европе: капиталы американских предприятий, принадлежавшие европейским капиталистам, переходили в собственность американцев. Затем, когда американских эффектов не стало хватать для компенсации все растущего товарного импорта, Европа стала вывозить в Соед. Штаты свои бумажные обязательства во всевозможных видах и формах, по большей части гарантированных правительством Соед. Штатов, в обмен на которые она получала необходимые товарные кредиты. Одновременно с этим, в гораздо меньших размерах, происходил вывоз золота из Европы в Америку, в результате которого Соед. Штаты сосредоточили у себя к средине 1924 года свыше половины всех мировых запасов золота. Так в общих чертах — необходимые цифры будут даны ниже — строились европейско-американские отношения в течение 1914–1921 гг., до начала мирового кризиса, который на некоторое время приостановил их дальнейшее развитие. Итак, Соед. Штаты вывезли колоссальное количество реальных благ и получили в обмен бумажные обязательства и «золотые горы», с которыми они не знают, что предпринять. Европа, наоборот, получила товары и платила бумажками и золотом. И все же Соед. Штаты в итоге этого семилетия оказались богатейшей по своим реальным богатствам страной мира, Европа же обеднела не только в отвлеченном, денежном значении этого слова, она обеднела реально, она вышла из этой полосы с меньшим количеством благ, с меньшим объемом производства и потребления, чем те, которыми она обладала до войны.

Как это могло случиться? Если взять вопрос в его статической или арифметической постановке, то должно было произойти как раз обратное: дана определенная сумма материальных благ, распределенная между разными странами. Если, под влиянием каких-либо внешних воздействий, блага перемещаются из одной группы страны в другую без соответствующего товарного эквивалента, то беднеет первая группа и богатеет вторая. Но дело в том, что к капиталистической экономике нельзя подойти с этой арифметической меркой. Хозяйство — это не определенная сумма благ, которая подлежит тому или иному делению на части, а динамический процесс, характеризуемый большей или меньшей степенью развития производительных сил, которые в конечном счете решают вопрос о богатстве и бедности. Отношения между Соед. Штатами и Европой в годы войны и в последующие годы сложились так, что в Соед. Штатах они сопровождались развитием производительных сил, тогда как в Европе им сопутствовала деградация — упадок, регресс. Соед. Штаты вывезли колоссальное количество товаров, но развитие производительных сил — расширение производственного аппарата, рост техники, расширение сельско-хозяйственной площади, увеличение количества занятых в производстве трудоспособных слоев населения — произошло в еще больших размерах. Больше того: именно колоссальный экспорт, который Соед. Штаты смогли развить, благодаря внезапному, «катастрофическому» расширению внешнего рынка, обусловил собой бешеный темп расширения производства. Правда, производимые товары сбывались в кредит, но ведь в том и состоит при капитализме экономическая роль кредита, что он раздвигает рамки производственных возможностей.

В Европе дело шло по иному. Товары потреблялись, но новые запасы производительных и потребительских благ не воспроизводились в необходимых размерах. Трудоспособное население отвлекалось на фронты, предприятия работали на оборону, сельско-хозяйственная площадь сокращалась, производственный аппарат не возобновлялся. Военные годы в Европе характеризуются «отрицательным расширенным воспроизводством», которое в разной степени отразилось во всех воюющих странах. Вот почему громадный импорт товаров, состоявших преимущественно из средств потребления, способствовал не обогащению, а обеднению Европы.

Необходимо, однако, правильно определить размеры тех экономических сдвигов, которые произошли в итоге войны, и их характер. Было бы грубой ошибкой считать, что рост Соед. Штатов — явление чисто военного порядка. Он начался задолго до войны. В своей интересной статье о росте народного имущества и дохода С.-А.С.Ш. С. Фалькнер[32] приводит по этому поводу чрезвычайно любопытные цифры.

Так, доля Соед. Шт. во всем богатстве культурных стран составляла:

По отдельным отраслям этот довоенный рост еще более поразителен:

Так, по углю доля Соед. Шт. в мировом производстве поднялась с 9,9 % в 1860 г. до 42,3 % в 1913 г., по чугуну — с 8,3 % до 40,1 % в 1913 г., и т. д.

В 1923-24 гг. Соедин. Штаты, сосредоточивая у себя менее 8 % всего населения земного шара, производят 25 % всего мирового производства пшеницы (1924 г.), 43 % угля, 53 % стали, 58 % хлопка, 53 % меди, 72 % керосина[33].

Быстрое выдвижение Соед. Штатов в довоенное время послужило основанием к тому, что еще задолго до Шпенглера, американский писатель Брукс-Адамс высказал мысль о закате Европы и о перемещении мировой экономической оси на Запад, связав это с общей исторической тенденцией передвижения центров мирового господства с Востока на Запад.

С другой стороны, Фалькнер показывает, что как раз на годы войны падает замедление роста национального богатства Соед. Штатов.

Так, напр. за период 1904–1912 гг. средний годичный процент прироста народного имущества составлял 6,05 %, а за период 1912–1922 гг. — 0,80 %.

Правда, это замедление прироста нужно отнести в значительной мере за счет обесценения недвижимостей и земли, которые в 1900 г. составляли 62,3 % всего имущества, а в 1922 г. спустились до 48,6 %. Реальные ценности, напр., в форме промышленного оборудования, значительно возросли с 3,2 % в 1912 г. до 4,9 % в 1922 г. Тем не менее, не подлежит сомнению факт замедления экономического роста Соед. Штатов в годы империалистической войны.

Но этому факту Фалькнер все же отводит слишком большое место. Удельный вес капиталистической страны в мировом хозяйстве надо мерять не абсолютными цифрами ее богатства и годового производства, а по той доле ее продукции, которая принимает участие в мировом обороте.

Если подойти к вопросу с этой точки зрения, то эпоха империалистической войны в отношении ее влияния на Соед. Штаты предстанет перед, нами в совершенно другом свете. Только· в последнее десятилетие Соед. Штаты появляются на мировом рынке, как решающий, господствующий фактор. До войны ее место было занято другими, хотя удельный вес внешней торговли Соед. Штатов также непрерывно возрастал.

Далее, революция в мировых экономических отношениях была обусловлена в большей степени обеднением Европы и в меньшей — обогащением Америки, так что при замедленном росте своего богатства Соед. Штаты должны были колоссально вырасти относительно европейских стран. Это подчеркивает и Фалькнер.

Характерно отметить, что в пересчете на душу населения национальное богатство Соед. Штатов за время войны не обнаруживает вовсе никакого прироста. Таким образом, война отразилась разрушительно и на экономике самих Соед. Штатов, главным образом, благодаря огромным материальным ценностям, которые были вывезены из Америки в Европу для снабжения армий и населения. Непосредственные материальные жертвы, которые населению пришлось нести во время войны, не миновали и Соед. Штатов. Это выразилось в росте дороговизны, во введении в Америке постных дней, в которые нельзя было потреблять мяса, «что спасло положение армии на французском фронте, которую удалось, благодаря этому, снабжать достаточным количеством мясных продуктов»[34].

Само собой понятно, однако, что на цифры, приводимые Фалькнером, нельзя полагаться безоговорочно, ибо при нынешнем состоянии статистики народного богатства точных данных установить невозможно.

Результат военно-хозяйственных отношений не может быть уничтожен никакими политическими или дипломатическими комбинациями и соглашениями по поводу межсоюзных долгов. Если бы даже эти долги были зачеркнуты под влиянием, предположим, «великодушного порыва» кредиторов, которые вспомнили бы об «общем деле» и «общих жертвах», если бы европейские державы проснулись в один прекрасный день свободными от всяких обязательств по отношению к заокеанской республике, то это никоим образом не уничтожило бы упрямого факта подавляющего экономического преобладания Соед. Штатов, возникшего именно в процессе образования этих долгов. Пример Соед. Штатов может служить наглядным опровержением взглядов, высказываемых, например, Кейнсом в статье об инвестировании капиталов за границей[35]. Кейнс высказывается там против политики экспорта капиталов за границу, к которому он причисляет также и экспорт товаров, поскольку последний не возмещается соответствующим товарным импортом. На примере английской и французской практики внешних займов он показывает, что материальные потери страны от вывоза капиталов за границу далеко превышают прибыли, в большей части иллюзорные, которые извлекаются путем внешнего инвестирования, и что гораздо выгоднее помещать свободные средства внутри страны. Экспорт товаров из Соед. Штатов в Европу можно вполне уподобить экспорту капиталов, ибо товары отпускались в кредит, который рассматривался исключительно, как финансовая операция, подобно займу и т. п. Возвращение предоставленных кредитов — вещь чрезвычайно проблематическая, как мы это выяснили в прошлой главе. «Потери» от инвестирования средств за границей налицо. И тем не менее Соед. Штаты не потеряли, а выиграли от их «потерь». Потеряли те, кто ими воспользовался или пытается воспользоваться. Правда, необходимо помнить, что американские средства получили своеобразное применение в тех местах, куда они вывозились: они не употреблялись, как производительный капитал, промышленное производство кредитуемых стран не расширялось, как это происходит при нормальных условиях экспорта капиталов. Но и при этих нормальных условиях капиталы недаром движутся из метрополии в колонии, из промышленных — в аграрные страны. Закон падения нормы прибыли гонит их в этом направлении, и этот процесс не могут изменить никакие арифметические вкладки, доказывающие невыгодность такого капитального экспорта с точки зрения вывозящей страны. В этой «невыгоде» сказывается лишь одно из присущих капитализму противоречий, которое не может быть уничтожено пилюлями Кейнса. Ведь и развитие техники «невыгодно» с точки зрения капиталистического общества, поскольку оно способствует повышению органического состава капитала и падению нормы прибыли. А между тем каждый отдельный капиталист стремится обогнать других в совершенствовании техники производства, ибо немедленная сверхприбыль представляет для него более сильно действующее средство, чем перспективы общего понижения нормы прибыли.

Этот же «немедленный» интерес выгодного сбыта товаров обусловил развитие американского экспорта в Европу, хотя в совокупности такой экспорт означал материальную «потерю» для американского народного хозяйства. Потеря эта, однако, такого рода, что «утерянные» реальные ценности при иных условиях вообще не могли бы быть произведены, да и производство для внутреннего потребления Соединенных Штатов было бы гораздо меньше, если бы не европейский спрос, не европейская война.

Однако, оставим в стороне теоретические соображения и посмотрим, что же в конечном итоге создалось на почве этого катастрофического сдвига экономических центров. Бьющая в глаза диспропорциональность распределения богатств между Старым и Новым Светом, как Некрасовская цепь, бьет одним концом по разбогатевшей, другим — по обедневшей стороне капиталистического мира. Разбухший в громадных размерах производственный аппарат Соед. Штатов чувствует себя тесно в рамках национального хозяйства. Для него нужен мировой простор, ему необходимы богатые рынки сбыта товаров, и он вынужден искать эти рынки в обедневшей половине капиталистического мира, обнищание которой обусловило его рост. Нищая Европа не может быть для него достаточным рынком. Колониальные страны еще не могут заменить Европу в мировом товарообороте. Восстановление Европы, как рынка сбыта, восстановление Европы, как покупателя американских товаров — такова первая проблема, которая стоит перед американским капиталом.

К ней неизбежно присоединяется вторая: Европа не может покупать, не имея средств, не имея капиталов. Надо дать ей то и другое Надо одолжить Европе деньги, для того, чтобы она могла покупать товары американского производства. Кроме этих соображений, есть еще другая причина, которая толкает американский капитал в Европу. Рыба ищет, где глубже, а капитал — где выше норма прибыли. Норма прибыли, а самое главное, норма процента в Европе неизмеримо выше, чем в Соед. Штатах. Эта разница есть другая форма выражения обнищания Европы по сравнению с Соед. Штатами — отсутствия свободных капиталов и понижения уровня жизни рабочего класса. Экономическая необходимость толкает, таким образом, излишек капитала Соед. Штатов обратно туда, откуда он ушел в годы войны и послевоенного кризиса.

Но капиталистические законы являются законами противоречия, а не гармонии. Восстановление Европы, как покупателя, не может быть оторвано от процесса восстановления ее, как продавца, инвестирование капиталов з Европе неотделимо от процесса восстановления европейского производительного аппарата, который может снова стать противовесом американскому капиталу, занятому во внутреннем производстве. Дешевый труд европейских рабочих может создать опасную конкуренцию для продуктов американской промышленности, где труд обходится значительно дороже.

Одним словом, вывоз капитала в Европу, экономическая помощь Европе, не будучи обставлена целым рядом предохранительных гарантий, способна еще больше затруднить положение разбухшего американского капитализма, вместо того, чтобы облегчить его, обострить, а не разрешить противоречия. Восстановление нарушенных пропорций мирового производства, перераспределение материальных средств в условиях капитализма не создаст гармонии вместо экономического хаоса, а может послужить лишь исходным пунктом для новых конфликтов, для новой грозной борьбы. Где гарантии против нее? Гарантией должен служить американский контроль над Европой, превращение европейской экономики в «гинтерланд» американского хозяйства, экономическое, финансовое и организационное подчинение центральных отраслей европейского хозяйства руководству и регулированию, исходящему из Нью-Йорка и Вашингтона. Европейские долги должны создать почву, на которой можно будет воздвигнуть соответственную организационную надстройку. Не нужно расплаты по долгам в допотопных формах экспорта денег или экспорта товаров в страну кредитора: можно · расплачиваться по миллиардным суммам долгов, не трогая ни одного гвоздя, не переводя за океан ни одного атома золота или товарных ценностей: достаточно платить кредитору предприятиями, железными дорогами л проч., которые находятся на месте, достаточно на определенную сумму ежегодно причитающихся взносов предоставлять кредитору пакеты акций, облигаций промышленных и банковских предприятий или предоставить ему возможность скупить их, — одним словом, достаточно осуществить «план Дауэса» по отношению к Европе.

Это — типичная форма отношений между колонией и метрополией, но послевоенный период мировой истории отличается новым характером отношений господствующих и колониальных стран. В своей известной книге «Колониальная политика и крушение капиталистического строя» Парвус замечает: «История колоний так же стара, как история торговли». Но подобно тому, как изменялись формы и значение торговли, менялась также и роль колоний. Первый шаг колониальной политики состоял «в пробитии бреши в торговой монополии — в революционизирующем облегчении торговых сношений». В колониях сначала искали дорогих продуктов и лакомств; затем их превратили в поставщиков предметов массового потребления и сырья для расширения производства в метрополиях (организация плантаций и проч. — И.Д.). Теперь все эти задачи отступают на задний план перед желанием найти в колониях «покупателя европейских фабрикатов»[36].

Это было сказано в ту эпоху, когда Европа была еще субъектом, а не объектом колониальной политики. Как же рисуется теперь роль колоний, если в колонии превращается высоко развитая промышленная страна? Нам кажется, что правильно было бы характеризовать это, как новую форму «плантационного» хозяйства, которое основано на использовании дешевой рабочей силы (главным образом, подчиненной страны). Промышленная колония, как, напр., Германия, превращается в поприще для приложения иностранных капиталов, организующих в ней дешевое производство фабрикатов для сбыта в колониях старого типа, а также и в развитых промышленных странах. Одновременно с этим расширяется и европейский «колониальный» рынок для американских товаров, ибо вывоз капитала сопровождается и вывозом товаров в Европу.

Вот почему «план Дауэса» сделался теперь самым модным товаром, которым Соед. Штаты — без всякого эквивалента — снабжают Европу. Контроль над европейским хозяйством, рынок для американских товаров, хозяйственная территория для инвестирования избыточных капиталов — такова «триединая формула», в которую можно уложить все планы американской политики по отношению к Европе, формула «плана Дауэса».

Когда мы говорим о Европе, то, прежде всего, речь идет здесь о Франции и Германии: они в первую очередь превращаются в опытные поля для американских экспериментов. Наиболее самостоятельная страна Европы — Англия, несмотря на чрезвычайные трудности ее экономического положения, сохранила, однако, еще достаточно экономической и политической силы для того, чтобы сопротивляться попыткам ее порабощения. Кроме того, с ней невыгодно сейчас вступать в открытый конфликт, имея в виду дальневосточные, тихоокеанские проблемы, где Англия может сыграть решающую роль в грядущем столкновении Соед. Штатов и Японии. С другой стороны, интересы английских доминионов также толкают на путь соглашения с Соед. Штатами, к которым колонии тяготеют все больше и больше. Вот почему взаимоотношения Соед. Штатов с Великобританией, по крайней мере, для внешнего мира, строятся несколько иначе, чем взаимоотношения с остальной Европой. Здесь намечается нечто вроде экономического и политического блока, напоминающего новейшие формы «Interessengemeinschaft» — «объединения интересов», как квалифицирует эти отношения Гильфердинг.

Таковы пути американской политики, поскольку они находят свое выражение в политических актах последнего полугодия. С внешней стороны нынешняя фаза мирового хозяйства может, таким образом, казаться осуществлением того пресловутого «ультра-империализма», мирной фазы империализма, о которой в свое время мечтал Каутский. Так именно и рисует дело Гильфердинг в своей последней статье о «реалистическом пацифизме» в журнале «Die Gesellchaft».

Нетрудно обнаружить всю обманчивость и лживость подобных представлений. Нынешняя фаза мировых отношений не снимает с очереди фактов обостренной, хотя и скрытой пока что, борьбы между Соед. Штатами и Японией за преобладание на Тихом океане. Но если даже оставить в стороне «далекие», как будто, проблемы тихоокеанской политики, то в пределах старого капиталистического мира мы также найдем достаточно горючего материала. Англо-американский блок — только одна сторона, показная сторона взаимоотношений богатейших стран современного мира. Другая сторона — англо-американское соперничество, экономическая борьба не на жизнь, а на смерть, территорией которой является весь мир, и прежде всего английские доминионы, и которая не прекращается ни на минуту. Здесь — Ахиллесова пята всего нынешнего показного капиталистического благополучия.

В самой Европе противоречия интересов Франции и Великобритании представляют собой другую ось, вокруг которой кристаллизируются борющиеся силы больших и малых держав, вокруг которых происходит политическая игра в колониях Ближнего Востока, Северной Африки и пр. Третья ось — противоречия интересов Германии и Франции, наиболее ярким выражением которого рурская борьба.

Мы касаемся здесь противоречий, разделяющих стан капиталистических держав, и поэтому оставляем в стороне борьбу колониальных народов Востока за свое освобождение, которая может смешать не мало карт в империалистической игре, так же, как и вопросы революционной борьбы пролетариата капиталистических стран, взаимоотношения с Советской Россией и пр. Но, оставаясь в кругу чисто капиталистических интересов, определяющих нынешнюю группировку сил, мы должны отметить, что не только противоречия международного характера способны в любой момент разрушить показное благополучие отношений, но и противоречия внутри капитализма каждой отдельной страны. Это относится, главным образом, к противоречию интересов финансового и промышленного капитала Соед. Штатов и Англии. Финансовый капитал стремится к экспансии и вдохновляет политику плана Дауэса в отношении Европы. Промышленный капитал неустанно напоминает о тех опасностях, которые грозят отечественному производству от осуществления плана Дауэса, и добивается целого ряда предохранительных мер, которые должны помешать его осуществлению. Превращение европейского континента в промышленную колонию американского капитала, «гинтерланд», не разрешает противоречий между интересами промышленного и финансового капитала Соед. Штатов. С точки зрения дешевизны рабочих рук американскому капиталу выгодно искать себе приложения в Европе, а план Дауэса обеспечивает ему надлежащие условия для этого. Но переместиться может именно финансовый капитал, обладающий наибольшей подвижностью. Старый индустриальный капитал, капитал, представленный в мощном производственном аппарате Соед. Штатов, не может переместиться на европейский континент. Он вынужден продолжать свою работу на месте, и постольку он заинтересован в том, чтобы обеспечить себя от конкуренции своего же собрата — финансового капитала, — экспортированного за границу для организации новых промышленных предприятий или для расширения старых. Правда, при посредстве банков, фондовых бирж, скупки ценных бумаг происходит непрерывный процесс диффузии обеих форм капитала, но поскольку обособленные формы сохраняются, сохраняются также и противоречия между ними, которые находят себе достаточно четкое выражение и в печати.

Наряду с этим, планы, рассчитанные на длительное инвестирование в широких размерах американских средств в Европе, в частности, в Центральной Европе, встречают также громадные трудности технико-экономического порядка. Здесь возникают задачи, почти аналогичные вопросам перевода германских репараций и межсоюзных долгов. В некоторых отношениях бывает так же трудно использовать кредиты, предоставляемые чужой страной, как и погашать собственные долги. К этому вопросу мы вернемся несколько позже, в связи с анализом конкретного материала.

Таков тот сложный узел вопросов, который возникает вместе с попытками урегулирования, «умиротворения» экономических отношений империализма. Перейдем теперь к фактам, которые могут иллюстрировать приведенную нами характеристику мирохозяйственных отношений.

Мы уже приводили в предыдущей главе некоторые цифры, характеризующие активность торгового баланса Соед. Штатов по отношению к Европе. Приведем несколько дополнительных данных. По сообщению председателя американской экономической ассоциации в его докладе на заседании О-ва[37], между серединой 1914 и концом 1918 года превышение американского экспорта над импортом достигло 11.800 млн. долларов. Этот актив, очевидно, относится к военному снабжению Европы. Что же С. Штаты получили в обмен на вывезенные товары? Из всей суммы излишка только 1 мрд. долларов был оплачен золотом, на 2 миллиарда было ввезено в С. Штаты американских ценностей, которые находились на руках у европейских держателей; остальное количество было вывезено в кредит, в большинстве случаев гарантированный американским правительством. Поток капиталов в Европу продолжался и после заключения перемирия. Так, в течение 1919-23 гг. было вывезено капиталов на сумму 2.039 мрд. Эти кредиты были использованы в подавляющей своей массе в товарной форме. Доказательством может служить хотя бы тот факт, что одновременно с экспортом капиталов из С. Штатов к ним непрерывно притекает золото. Только в конце 1924 года, благодаря крупным кредитам, представленным Германии по плану Дауэса, удалось добиться превышения экспорта золота над импортом и прекратить рост золотого запаса Соед. Штатов, который становился угрожающим. Надо, однако, отметить, что в течение послевоенного периода был известный перерыв в движении американских капиталов в Европу, относящийся к 1923 году. Так, по данным «Department of commerce», в течение 1923 г. общая сумма заграничных ценностей, закупленных американцами, составляла 410 млн. долларов против 394 млн. американских ценностей, купленных иностранцами, т. е., главным образом, европейцами. Кроме того, иностранцами было приобретено на 50 млн. долларов американских банкнот. Таким образом, вывоз капиталов из Европы в Америку перевешивал обратный вывоз из Америки в Европу. Такое странное явление легко объяснить, если вспомнить обстановку, создавшуюся в Европе в 1923 году в связи с занятием Рура и пр. Это было бегство европейского капитала, перепуганного общей неустойчивостью положения, неуверенностью в завтрашнем дне и пр. Но уже в 1924 г., особенно начиная со второй его половины, вновь подымается волна американских капиталов, устремляющихся в Европу. В этом году экспорт капиталов за границу поднимается до небывалой цифры в 1.107 млн. долларов, из которых частные займы составляют 279 млн., а правительственные — 828. К концу 1924 года только одни частные капиталы, инвестированные Соед. Штатами за границей, т. е. за исключением займов, предоставленных правительством, составляли, по данным National City Bank, около семи миллиардов долларов. А мы выше указали, что в годы войны кредиты, гарантированные или предоставленные Антанте правительством Соед. Штатов, составляли огромное большинство всех кредитов: в значительной степени, благодаря им, внутренняя задолженность правительства достигла к 31 авг. 1919 г. колоссальной суммы в 26½ мрд. долларов[38].

Сопоставьте с этими цифрами экспорта капиталов из Соед. Штатов их довоенные капиталы за границей — всего около 1½ мрд. долларов, помещенных в Канаде, Мексике, Кубе и Японии, — и вы получите точное представление о том экономическом перевороте, который произошел в заатлантической республике за последнее десятилетие.

Другую иллюстрацию этого переворота может дать статистика вывоза товаров. Некоторые данные были уже приведены нами в прошлой главе. Приводим дополнительные данные.

Американская внешняя торговля за годы 1913–1920 рисуется в следующем виде[39]:

Приведенные цифры дают, однако, неверное представление о действительном росте внешней торговли, так как цены в рассматриваемый период были на 50-100 % выше цен 1913 г. Но даже если учесть влияние дороговизны, то все же несомненно можно установить факт увеличения активности торгового баланса, по меньшей мере, вдвое. Картина будет еще ярче, если мы возьмем торговлю Соед. Штатов только с Европой. В 1914 г. экспорт Соед. Штатов в Европу составлял 1.486 млн. долларов, импорт — 896 млн. В 1919 г. соответственные цифры были — 4.645 млн. и 373 млн. Наряду с увеличением экспорта в Европу развился американский экспорт также и в те страны, по отношению к которым Европа была до войны главным экспортером. Соед. Штаты неуклонно вытесняли Европу из ее довоенных экономических позиций.

Это колоссальное увеличение производства для вывоза, который не возмещался соответствующими товарными ценностями или золотом, сопровождалось еще большим ростом производственного аппарата. Как известно, наилучшим показателем промышленной конъюнктуры служит статистика строительства. Площадь новых промышленных строений увеличилась в 1915 г. на 64 млн. кв. футов, в 1916 году — на 82 млн., в 1917 г. — 108 млн. и 1918 г. — 181 млн. кв. футов[40]. Производительная способность предприятий стальной индустрии повысилась с 37.905 тыс. тонн в 1913 г. до 56.760 тыс. тонн в 1923 году.

В автомобильной промышленности, которая «делает конъюнктуру» в Соед. Штатах, число предприятий увеличилось на 202 %, число рабочих на 162 %. Отставание числа рабочих объясняется, конечно, не измельчанием предприятий, а громадным ростом техники.

Колоссальный рост производственного аппарата, особенно в металлургии, машиностроении и пр., превращает вопрос об экспорте в вопрос жизни и смерти. Соед. Штаты располагают таким производственным аппаратом, что для удовлетворения внутреннего рынка достаточно нагрузки в 60 %, или 7 месяцев работы в год. Отсюда понятно, какой громадный удельный вес в американском хозяйстве должна получить внешняя торговля, которая до войны играла небольшую роль по сравнению с внутренним рынком, хотя абсолютные размеры ее были довольно значительны. Непропорциональное развитие отдельных отраслей, непропорциональный рост производственного аппарата, которому не соответствует развитие отраслей, производящих предметы потребления, делает совершенно невозможным развитие американской экономики на основе внутреннего рынка. Это показали кризисы 1921 и 1924 гг.

Кризис 1921 г. ударил по американской промышленности, главным образом, в виду того, что внезапно прекратился спрос Европы, который в эпоху войны и в период 1918-20 гг. обусловил расцвет Соед. Штатов. Промышленность, а также сельское хозяйство, которые приспособились за период 1914-21 гг. к неограниченному европейскому спросу, не смогли сразу перестроить фронт, когда внезапно сократился внешний рынок. В результате кризиса производство угля сократилось с 48.811 т. метрич. тонн в 1920 году до 38.282 тыс. в 1921 году и до 34.821 тысяч в 1922 году; железа — с 3.083 тысяч до 1.401 тыс. в 1921 г.; стали — с 3.461 т. до 1.628 тыс.[41]. 1922 и 1923 гг. были эпохой ориентации Соед. Штатов на внутренний рынок, ухода из Европы, которая оказалась таким опасным клиентом. Этот период характеризуется высокой конъюнктурой в Соед. Штатах и продолжающейся депрессией на европейском материке. «Доктрина Монроэ» в ее новейшей формулировке, политика «блестящей изолированности» как будто начинала себя оправдывать. Как вдруг — снова кризис, «тихий» кризис весны 1924 г., вызванный уже не внешними, а внутренними причинами. За период март — июнь 1924 г. производство железа и стали падает наполовину, в летние месяцы — добыча угля падает на 25°/о (забастовка углекопов). Внутренний рынок оказался тесен и обманчив. Если мы обратимся к причинам этого резкого падения конъюнктуры, то ее найдем прежде всего в факте падения покупательной способности американского фермерства. Промышленный кризис 1924 г. в Америке был в значительной мере обусловлен сельскохозяйственным кризисом. А последний — резким сокращением внешнего рынка для продуктов американского сельского хозяйства. Это видно хотя бы из данных об экспорте пшеницы из Соед. Штатов. Вот цифры[42]:

Экспорт пшеницы из Соед. Штатов.

Начиная с 1922 года, происходит неуклонное падение вывоза пшеницы (а также и других с.-х. продуктов), падение, вызванное отчасти конкуренцией других аграрных стран, в особенности Канады, а отчасти низкой покупательной способностью Европы, недопотреблением европейских трудовых масс. Это понижение покупательной способности должно было сказаться именно к 1922 году, когда Соед. Штаты перестали кредитовать в сколько-нибудь значительных размерах товарный экспорт в Европу (правительственные кредиты прекратились еще в 1919 году).

Влияние европейского кризиса на американское сельское хозяйство подчеркивает известный германский авторитет по вопросам сельско-хозяйственной экономии, Макс Зеринг[43].

Он приводит интересные данные о перераспределении экспорта американской пшеницы и пшеничной муки по странам назначения.

Распределение экспорта из Соед. Штатов.

Мы видим резкое падение доли Европы между 1923-24 гг., которое только отчасти, как показывают другие цифры, было компенсировано усилением вывоза в другие страны. Решающую роль в этом падении сыграл кризис в Центр. Европе, главным образом, в Германии, где сильнейшим образом сократилось потребление сельско-хозяйственных продуктов.

Итак, европейский экономический хаос бил по американскому фермеру, а разорение фермерства ударило по промышленной конъюнктуре. Это способствовало изменению позиции американского промышленного капитала, который в 1922-23 гг. был главным инициатором политики невмешательства в европейские дела. Фермерские круги, с одной стороны, представители финансового капитала, заинтересованного в выгодном помещении капиталов — с другой, еще раньше стояли за активную мирохозяйственную политику Соед. Штатов. Поэтому и республиканская партия, которая до тех пор была оплотом американского провинциализма, круто изменила курс внешней политики, превращаясь все более в партию «big business» — крупных интересов, в партию финансового капитала.

Конечно, нельзя ожидать, чтобы восстановление Европы могло поднять спрос на продукты американского земледелия до ненормальных военных размеров. Этого не ждут и сами американцы. Слишком сильна будет конкуренция со стороны Канады, Аргентины, а в особенности со стороны России, которая, несомненно, восстановит свой хлебный экспорт в Европу. Исследование «Об американском земледелии и мировом рынке», принадлежащее Ед. Норсу и опубликованное тем самым институтом, который опубликовал работы Мультона о Германии и России, приходит на этот счет к пессимистическим результатам и видит выход только на путях интенсификации сельского хозяйства Соед. Штатов и в приспособлении его к условиям рынка восточных и южных стран — Китая, Индии, Японии и пр. Но какова бы ни была судьба американского земледелия, судьба ее промышленного и финансового капитала теснейшим образом связана с общими условиями мирового рынка. Соед. Штаты превратились окончательно в страну, экспортирующую товары и капитал, а отсюда вытекают и те необходимые практические шаги, выражением которых является «план Дауэса».

В докладе председателя американской экономической ассоциации, который мы уже выше цитировали, формулирована довольно отчетливо задача экспансии американского капитала. «Американские тресты», — указывает он, — «носили до сих пор по преимуществу национальный характер. Новые европейские концерны представляют, наоборот, интернациональный капитал, располагают квалифицированной и дешевой рабочей силой и централизованной рыночной системой. Если такова эволюция, то ее надо придерживаться и американской промышленности. Для этих целей американские концерны с международным масштабом действия могли бы эмитировать дополнительные ценности на американском денежном рынке. Облигационеры располагали бы в этом случае бумагами, представляющими иностранный экономический интерес, но основанными, в первую очередь, на финансовой позиции национальной промышленной корпорации».

Проще говоря, — он предлагает американским трестам скупить европейские предприятия за счет средств, которые могут быть собраны путем эмиссии на американском денежном рынке. Таким путем предполагается установить единый фронт банковского и промышленного капитала для совместной эксплоатации Европы. Сущность этой эксплоатации также формулируется вполне отчетливо:

«Прежде вывоз капитала был связан с эксплоатацией естественных богатств молодых промышленных стран. Теперь вывоз капитала связан с вопросом об использовании дешевой рабочей силы, в частности, в странах со зрелой экономической организацией, но со слабыми финансами» (читай: Германию и Францию, в первую очередь).

Задача облегчается еще благодаря тому, что для эксплоатации европейских предприятий не требуется даже затраты больших средств: ведь значительная часть их должна перейти в распоряжение американцев просто в порядке выполнения репарационных обязательств, львиная часть которых, как мы видели, перейдет к Соед. Штатам в порядке погашения «межсоюзной» задолженности.

Однако, этот блок промышленного и финансового капитала Соед. Штатов нельзя считать достаточно прочным и долговечным. Уже сейчас есть признаки, указывающие на близость поворота, во всяком случае, обозначающие начало борьбы разных групп капиталистов вокруг вопросов внешней экономической политики. Об этом есть любопытная корреспонденция из Нью-Йорка в «The Statist» от 28/11 с. г., указывающая на явно намечающуюся реакцию в Соед. Штатах против широких финансовых интервенций в Европе. В середине февраля председатель республиканского национального комитета, сенатор Бутлер (штат Массачузетс), произнес речь на банкете банкиров в Бостоне, в которой высказался резко отрицательно по поводу нынешнего курса правительственной финансовой политики. «Эта речь представляет событие», — замечает корреспондент. «Она предвещает спор первостепенного значения между промышленной и интернациональной финансовой группами, представленными Бутлером и секретарем Меллоном. Он может вызвать даже открытый раскол в республиканской партии». Насколько сильно влияние оппозиции, видно из того, что, по словам корреспондента, несколько сот банков и банкирских домов получили из Вашингтона конфиденциальное предупреждение не заходить слишком далеко в предоставлении Германии частных, муниципальных и других негосударственных займов.

Другой пункт борьбы — это разговоры о возможности уплаты Европой части своих долговых обязательств Соед. Штатам товарами, по примеру натуральных поставок Германии, что должно вызвать ломку всей протекционистской системы, направленной в сторону интересов промышленных групп.

Можно, конечно, считать оценку глубины разногласий в капиталистических кругах Соед. Штатов несколько преувеличенной. Но у нас есть и другие факты, которые гармонируют с цитированной нами английской корреспонденцией. Так, постоянный обозреватель мирового денежного рынка «Финансовой Газеты» Кленович сообщает в статье от 1 марта?

«В течение последних недель на мировом рынке господствует неопределенное настроение. Отсутствует ясно выраженная тенденция, короткие периоды наплыва средств резко сменяются полосами стеснения, рыночные ставки постоянно колеблются… Объяснение этой неопределенности положения приходится искать прежде всего в Америке, оказывающей могущественное влияние на мировой рынок во всем его объеме. Здесь больше, чем где-либо, чувствуется неустойчивость настоящего положения дел и неопределенность перспектив экономической конъюнктуры».

Само собою разумеется, что на основании двух-трех случайных заметок, написанных под влиянием временных или случайных обстоятельств, нельзя строить общих перспектив. Американская политика, воплощенная в плане Дауэса, еще далека от перелома, поскольку можно судить на основании нынешней экономической конъюнктуры. Интересы, толкающие американский капитал в Европу, в громадной степени перевешивают противоположные интересы, которые представлены, главным образом, менее влиятельными отраслями обрабатывающей промышленности. Но, во всяком случае, эта политика движется среди противоречий, которые могут сообщить ей время от времени более или менее значительные зигзаги.

Обратимся теперь к тем противоречиям, которые американский капитал застает и отчасти создает в Европе.

Еще в более противоречивом положении оказывается другой участник империалистического блока по проведению плана Дауэса — Великобритания. Здесь, как и в С. Штатах, наблюдается та же картина двух ориентаций среди буржуазии: финансовой и промышленной. Финансовый капитал в Англии, как и в С. Штатах, заинтересован в политике экспансии, обеспечивающей выгодные условия помещения капитала за границей. Промышленные группы со все растущими опасениями относятся к результатам, к которым должно привести осуществление дауэсовского плана в отношении Германии. Англия, как известно, начала империалистическую войну, главным образом, с целью ликвидации угрозы со стороны германской конкуренции на мировом рынке. Эта цель как будто была осуществлена на все сто процентов. Но от этого положение победителя не улучшилось. Наоборот, английская промышленность, торговля и транспорт находятся теперь под большим давлением со стороны новых могущественных конкурентов, чем когда-либо раньше. На месте Германии оказались С. Штаты, имеющие почти во всех отношениях громадный решающий перевес на мировом рынке. На европейском континенте чрезвычайно усилилось влияние Франции, увеличившей свою экономическую мощь присоединением богатых промышленных областей и представляющей собою также самую сильную военную державу. Что касается Германии, то ее, действительно, удалось устранить с путей мировой торговли, но именно поэтому усилился экономический кризис во всей Европе, и особенно в Англии, которая лишилась значительных рынков Центральной Европы, будучи одновременно вытесняема Соед. Штатами из колониальных рынков. Проблема ликвидации европейского экономического кризиса неразрывно связана с задачей хозяйственного восстановления Германии, восстановления хотя бы чужими руками. Но это влечет за собою неизбежно восстановление германского экспорта, ибо нельзя заставить Германию покупать английские товары, не давая ей возможности продавать свои собственные. Мы раньше достаточно подробно останавливались на проблеме германского экспорта в связи с репарациями, и поэтому мы здесь на этом вопросе уже не останавливаемся. Таков заколдованный круг, в котором вращаются промышленные интересы Англии.

Что касается интересов финансового капитала Англии, то они также не лишены внутренних противоречий. Мировая роль Англии, в частности Лондона, как денежного рынка, известна. Политика Англии направлена на то, чтобы и теперь удержать за собою эту роль международного банкового и финансового центра. Для этого ей необходимо держать на надлежащей высоте свою валюту, для этого необходимо участвовать во всех эмиссиях важнейших иностранных займов, финансировать зарубежные страны как в порядке частного, так и в порядке государственного кредита. Но здесь английский финансовый капитал сталкивается с соперничеством молодого американского финансового капитала, который еще больше заинтересован в мировой экспансии. Об этом соперничестве ярко свидетельствуют приведенные нами выше цифры экспорта капиталов из Соед. Штатов. Таким образом, объективное положение вещей толкает английские и американские финансовые группы на взаимную борьбу за преобладание на мировом рынке. Несмотря на то, что в европейских делах американский и английский империализм обнаруживает пока согласованность действий, уже чувствуются симптомы неминуемой борьбы между ними на почве контролирования экономической жизни европейского континента. В этом отношении чрезвычайно интересна появившаяся недавно в английск. «Economist» статья «Британская промышленность и континентальная конкуренция»[44].

Автор статьи указывает на чрезвычайный недостаток и дороговизну кредитов в Европе, особенно в Центральной. Легче всего удается достать кредит крупнейшим промышленным компаниям, пользующимся мировой известностью; к их услугам богатый денежный рынок Соед. Штатов. Но средним предприятиям, играющим весьма значительную роль в европейской экономике, заграничные кредиты почти недоступны, а если их удается достать, то за чрезмерные проценты, жестоко урезывающие предпринимательскую прибыль. Благодаря этому, усиливается процесс концентрации европейской промышленности, процесс поглощения мелких и средних производств. Понятно, что английский капитал не может отнестись к этому явлению равнодушно. Ведь концентрация европейской промышленности — под руководством американского капитала, который снабжает ее кредитами, — усиливает ее позиции на мировом рынке и ослабляет позиции английской промышленности. Как же помешать этому? Автор полагает, что крупным английским промышленным корпорациям следует активно вмешаться в этот процесс, а именно: скупить важнейшие средние предприятия в основных отраслях европейской промышленности, которые конкурируют с Англией. Обстановка для такой операции как нельзя более благоприятна: благодаря дороговизне кредита и низкой норме предпринимательской прибыли, акции этих предприятий сильно пали в цене, и их можно скупить за бесценок. Средства для этого можно мобилизовать на английском денежном рынке. Таким образом, средняя промышленность в Европе (автор в частности указывает на Чехо-Словакию и Австрию) будет превращена во вспомогательную отрасль английского капитала, который, кстати, воспользуется налаженными связями этих отраслей на важнейших рынках сбыта.

Если коротко формулировать сущность этого плана, то можно сказать, что речь идет здесь о разделе Европы на экономические сферы влияния между Соед. Штатами и Англией, при чем раздел предвидится не в форме мирного соглашения, а в форме конкурентной борьбы за захват средних отраслей промышленности.

Но открытая борьба невозможна потому, что для поддержания своих мировых позиций Англия нуждается в поддержке того самого финансового капитала Соед. Штатов, против которого она должна бороться. Ни поддержать курс своей валюты, ни финансировать внешние рынки Англия не может теперь без помощи американских ресурсов, о привлечении которых она усиленно хлопочет. С другой стороны, и американские финансовые группы, несмотря на свою экономическую силу, нуждаются в Лондоне, как мировом центре банкового дела с вековым опытом, с многочисленными и крепкими связями во всех уголках мира, с совершенным аппаратом, занимающим к тому же чрезвычайно выгодное географическое положение. Таковы причины, которые обусловливают союзные отношения соперничающих групп. Но этот союз чем дальше, тем больше будет походить на союз между хозяином и его агентом. Английская банковая система, не располагающая теперь достаточной внутренней силой, тем самым будет все больше и больше терять свою независимость и постепенно превратится в посредническую организацию между Соед. Штатами в Европой.

Перейдем теперь к фактам, которые могут иллюстрировать до некоторой степени сделанную нами характеристику экономического положения Англии. Благополучие Англии основано прежде всего на внешней торговле, по размерам которой Англия до войны занимала первое место. Вот данные о развитии английской внешней торговли за послевоенные годы, взятые в сравнении с 1913 г. (стоимость экспорта и импорта вычислена по ценам 1913 г.[45].

Данные эти чрезвычайно показательны. Они говорят о том, что пассивность торгового баланса Англии не только выросла по сравнению с 1913 г., но что она растет из года в год.

Английский экспорт, хотя и увеличивается постепенно, начиная с 1921 г., тем не менее все больше отстает от роста импорта. Пассивность торгового баланса выражается в следующих цифрах:

Заслуживает внимания то, что именно в 1924 г. — год проведения плана Дауэса — пассив торгового баланса сделал особенно заметный скачек вверх. Обзор «Statist» отмечает общий упадок экспорта в странах европейского континента, обусловленный, главным образом, восстановлением добычи угля в Рурском бассейне и падением спроса на английский уголь.

Наиболее острая конкурентная борьба предстоит между германской и английской угольной промышленностью. Начало 1925 года и в Германии, и в Англии характеризуется застоем и депрессией в угольной промышленности. Особенно важное значение поэтому приобретает сравнительное движение цен на уголь в обеих странах. «Бюллетени мирового хозяйства» дают по этому вопросу следующую интересную табличку.

Движение цен на уголь.

В общем, германские цены ниже и имеют более устойчивую линию движения. Большое влияние на цены оказывает различный уровень зар. платы в той и другой стране. Доля заработной платы в цене угля составляла в 1924 г. в Германии — 52 %, в Англии — 80 %[46].

Английские коммерческие круги придают громадное значение вопросу о железнодорожных тарифах, которые должны решить исход конкурентной борьбы между Германией и Англией. В отношении перевозок положение Германии менее благоприятно, в виду того, что ее угольные бассейны дальше от портов, чем угольный бассейн Великобритании. Поэтому главная забота последней состоит в том, чтобы при помощи плана Дауэса повысить железнодорожные тарифы и тем самым увеличить собственные шансы на мировом рынке.

Вообще в наиболее тяжелом положении в отношении экспорта находится английская тяжелая индустрия. Так, вывоз угля упал с 79.459 тыс. тонн в 1923 г. до 61.651 тыс. тонн в 1924 г., железа, стали и изделий из них — с 4.318 тыс. тонн до 3.853 тыс. тонн, текстильных машин — со 139 до 104 тыс. тонн, локомотивов с 35 до 24 тыс. тонн. Вырос в 1924 г. экспорт текстильных, кожевенных, бумажных товаров, автомобилей и пр. В соответствии с этим и наибольшее количество безработных приходится на основные отрасли тяжелой индустрии. Так, в 1923 г., при среднем проценте безработных — 11,8 % — в машиностроительной промышленности было 20,4 %, в металлургии — 20,6 %, в судостроительной промышленности — 43,5 % безработных[47]. В 1924 г. количество безработных оставалось в среднем почти то же, что и в прошлом году: 1.319.000 против 1.327.000[48].

Доля Англии в мировом тоннаже[49].

Достаточно сопоставить с этой картиной упадка английской внешней торговли соответствующие данные, касающиеся Соед. Штатов, чтобы определить, кто является заместителем Англии на мировом рынке.

Внешняя торговля Соед. Штатов за последние три года развивалась следующим образом (в тысячах долларов):

В течение 24 года Соед. Штаты сократили импорт и увеличили экспорт (особенно в последние месяцы 24 г.). Англия за этот же год увеличила импорт и сократила (относительно) экспорт. «Соед. Штаты являются теперь почти единственной страной, — замечает в своем отчете член Торгового Департамента Соед. Штатов Dana-Durand, — экспорт которой превышает теперь довоенные размеры». Что рост внешней торговли Соед. Штатов за счет английской торговли — не случайность, удобнее всего показать на примере английских доминионов.

Торговля Великобритании с колониями (Австралия, Новая Зеландия, Канада, Южная Африка, Индия такова[50]:

Соответствующие данные для Соед. Штатов[51]:

За последний отчетный год (март 1924 — март 1925 г.) импорт Канады из британских владений составлял 195.385.632 доллара, из Соед. Штатов — 601.295.121 долл.

Оборот Англии с колониями увеличился за десятилетие на 44 % в денежном выражении, Соед. Штатов — на 100 %. Фактическая разница должна быть еще больше, если принять во внимание низкий курс фунта по отношению к доллару.

Угроза мирохозяйственному положению Англии идет, однако, не только со стороны С. Штатов, но и от индустриализации ее колоний. В прошлом году в Лондоне была организована выставка Британской империи, целью которой было показать, какие выгоды получают колонии от обмена своего сырья и пищевых продуктов на английские фабрикаты. Но колонии, не желая ударить лицом в грязь, не ограничились выставлением своих сырьевых и продовольственных экспонатов и блеснули своим промышленным расцветом перед глазами обескураженного английского обывателя. Некоторые колонии, как, например, Австралия, увеличили в колоссальных размерах добычу железной руды и производство железа и стали. Так, за период 1912–1923 г. добыча железной руды возросла со 114 тыс. до 689 тыс. тонн, производство сырого железа с 33 до 352 тыс. тонн, стали с 24 (в 1916 г.) до 209 тыс. тонн. В меньшей степени рост добычи и производства происходил также в Индии и в Южн. Африке. Увеличение собственного производства металла в колониях отразилось на экспорте английского железа и стали в колонии, который упал на 44 %[52]. Развиваются в колониях также и многие отрасли обрабатывающей промышленности, особенно текстильная.

В самой Европе английская тяжелая индустрия находится под сильнейшим давлением со стороны франко-германской металлургии и каменноугольной промышленности. Политика объединения угля и железа Эльзас-Лотарингского и Рурского бассейна, которая упорно преследуется представителями французской тяжелой индустрии, Comité de forges, вызывает сильнейшее беспокойство и противодействие со стороны английских кругов. Не забудем, что оттеснение французского капитала из Рурского бассейна явилось одним из краеугольных камней дауэсовского плана, вокруг которого было очень много шуму во время Лондонской конференции. Английская дипломатия добилась в этом вопросе полупобеды, опираясь на американскую поддержку. Но вопрос об оккупации Рура остается вопросом и до сих пор. Правительство Эррио в этом вопросе (как, впрочем, и во многих других), как две капли воды, похоже на правительство Пуанкарэ. Рур продолжает оставаться в руках французских оккупантов, и закулисные разговоры о той или иной форме объединения интересов лотарингских и рурских промышленных групп не прекращаются и по сей день.

За последнее время к этому прибавилась новая забота для английской индустрии. Усиленно выдвигается проект организации международного стального треста… Этим планам предшествовало фактическое объединение стальной индустрии в национальном масштабе в крупнейших промышленных странах: в Германии, где недавно образован стальной синдикат, в Бельгии, Франции, Англии. Мы видели, что и в Англии, и в Соед. Штатах положение тяжелой индустрии наиболее критическое. С другой стороны, французская металлургия, со времени присоединения Эльзас-Лотарингии, выросла из национальных рамок. Проникнутая провинциализмом довоенная политика «Comité de forges» теперь поворачивает на рельсы мировой политики. И это вполне понятно, если принять во внимание, что Франция производит теперь около 7½ млн. тонн стали, а потребляет только 5 млн. Нуждается в урегулировании рынков также и Германия. Вопрос о том, какая из предполагаемых комбинаций будет осуществлена: европейский стальной синдикат против Соед. Штатов, франко-бельгийско-германский против Англии с участием или без участия Америки и т. п. — еще достаточно не выяснен, но, судя по той тревоге, которая охватила соответствующие промышленные круги Англии, надо полагать, что проект выдвинут не из дружелюбных соображений по отношению к английской стальной промышленности.

Было бы ошибочно полагать, что борьба вокруг рурского вопроса имеет только узко-экономический характер. Громадное влияние в этом вопросе имеют также соображения военного характера. Рурский бассейн — средоточие не только угольной и металлургической, но и химической промышленности Германии. Роль химии и химической промышленности в подготовляемой империалистами будущей химической войне освещена в достаточной мере. «Загадку Рейна» разболтал еще в 1923 году майор Лефебюр, предлагавший — в целях окончательного устранения угрозы реванша со стороны Германии — разоружить ее в отношении химических средств защиты и нападения, т. е. попросту уничтожить гигантскую химическую промышленность Рурского бассейна. Соображения майора Лефебюра играли не последнюю роль в оккупации Рура войсками маршала Фоша. Английский империализм принял также к сведению обстоятельства дела и… поторопился захватить надлежащие позиции, устроив соглашение между Британской Корпорацией Красящих Веществ и Германским Анилиновым Концерном[53]. Понятно, что это соглашение отнюдь направлено не против германской опасности, а против французской «союзнической» опасности. Политическая игра вокруг Рура, поскольку она связана с вопросами химической промышленности, может служить лишней иллюстрацией того мира и согласия, которые устанавливаются в Европе со времени дауэсовского благовеста. Но это между прочим.

Любопытны те доводы, которыми утешают себя английские промышленники в связи с франко-германскими комбинациями в Руре.

«Экономическое сотрудничество Вестфалии и Лотарингии, — замечает английский „Economist“, — вовсе не новая идея. Это есть просто восстановление довоенных условий, когда Эльзас-Лотарингия была в руках Германии. К тому же это практически означает лишь продолжение свободного ввоза товаров из Эльзас-Лотарингии в Германию, которое было установлено еще Версальским договором»[54]. Автор статьи думает утешить своих читателей, заявляя, что объединение Рура и Лотарингии — не новая угроза. Он не замечает, что именно поэтому убийственное значение рейнско-рурского блока еще больше увеличивается: ведь вторичное объединение крупнейших угольного и металлургического бассейнов Европы, хотя бы в руках Франции, означает повторение той самой ситуации, которая привела к империалистической войне, с той лишь разницей, что вместо англо-германского соперничества мы имеем теперь англо-французское, и что позиция Англии в этой борьбе стала гораздо слабее, благодаря появлению новых факторов, лишивших ее прежнего мирового могущества.

Мы касались до сих пор положения Англии с точки зрения ее внешней торговли. Было бы ошибкой строить выводы только на основании этих данных. Не забудем, что, кроме экспорта товаров, Англия являлась до войны крупнейшей страной по вывозу капиталов, крупнейшим обладателем капиталов, вложенных в промышленность, транспорт, государственные займы почти во всех странах мира. Посмотрим, как обстоит дело с этой стороны.

Экспорт английского капитала (включая экспорт в колонии).

«The Economist», January 24.

Данные приблизительные, заимствованы из «The Statist», February 7, где цифры даны в фунтах стерлингов.

Если учесть понижение покупательной способности денег, то можно сказать, что экспорт капиталов из Англии в 1924 г. в реальном выражении составлял не более половины довоенных размеров.

Приблизительно в такой же мере уменьшились и доходы с капиталов, помещенных за границей. По данным «Board of trade Journal», эти доходы изменялись так:

Реальная ценность 185 млн. фунтов в 24 году составляет немногим больше половины суммы доходов 13 года.

Сопоставим с этим экспорт капиталов из Соед. Штатов, которые до войны играли в этом отношении совершенно ничтожную роль[55]:

За первый квартал 1925 года эмиссия капиталов в Англии выразилась в следующих цифрах[56]:

Таким образом, кредиты, представленные за границей, имеют тенденцию к уменьшению. Это находится в связи с мобилизацией средств для стабилизации фунта и перехода к золотому обращению.

Эмиссия капиталов в Соед. Штатах за тот же квартал выразилась в сумме 1.512.742 тыс. долларов, из которых 73.500 тыс. в виде иностранных правительственных займов[57].

«New-York Times» приводит длинный список правительств, городских самоуправлений, частных компаний Европы и Южной Америки, которые в марте 1925 г. вели переговоры с нью-йоркскими банками о займах. Общая сумма испрашивавшихся кредитов достигала около 1 мрд. долларов[58].

В 23 году Соед. Штаты вывезли в 2½ раза меньше капиталов, а в 24 г. почти в два раза больше, чем Англия. Но тут необходимо обратить внимание еще на другое обстоятельство. Несмотря на то, что экспорт капиталов из Англии в 24 году составлял только половину американского экспорта, он поглотил 60°/о всей эмиссии капиталов на английском рынке, тогда как Соед. Штаты уделили для внешних вложений только 18 % своей капитальной эмиссии. Эмиссия капиталов служит важнейшим показателем размеров накопления. Из приведенных нами данных видно, что Англия вывозит за границу больше половины ее годовых сбережений, Америка менее одной пятой части, и в то же время американский экспорт превышает английский вдвое. Тем не менее, Англия и теперь еще, несмотря на все напряжение своих ресурсов, вывозит за границу меньшую долю капитала, чем в довоенный период, когда ее капитальный экспорт поглощал ⅔ национальных сбережений. Из приведенных нами цифр видно, что Англия стремится добраться до довоенной нормы: из года в год, начиная с 21 г., она стремится увеличить долю экспорта капиталов и фактически увеличила ее, доведя от 10,7 % в 21 г., до 60 % в 24 г. Однако, если ей даже удастся достигнуть довоенной нормы, то по абсолютной величине ее экспорт капиталов все же будет гораздо меньше довоенного, так как сильно уменьшились национальные сбережения. По подсчетам Краммонда, накопление в 1923 году составляло всего около 10° 0 всего национального дохода, тогда как в довоенное время оно доходило почти до 25 %. Кроме того, необходимо помнить, что вывоз капиталов за границу, так же, как и уплата долгов, поставлен в зависимость не только от внутреннего накопления, но и от состояния торгового и расчетного баланса. В этом отношении любопытные сведения дает уже цитированная нами статья «Board of trade Journal», посвященная анализу расчетного баланса Англии[59]. Согласно этим данным, остаток расчетного баланса для экспорта капиталов составлял:

Сравнивая остаток для 24 года — 29 млн. фунтов — с суммой фактического экспорта капиталов — 134 млн., мы видим, что Англия экспортировала в 24 году капиталов больше, чем это было объективно возможно по состоянию ее расчетного баланса. Секрет объясняется тем обстоятельством, что «значительная часть вновь эмитированных денег осталась депонированной в Лондоне, как, напр., германский заем, а также тем, что в течение года не прекращалось поступление в Лондон из-за границы денег, принадлежащих иностранцам, а также возвращение в Лондон денег, принадлежащих англичанам, которые до того находились за границей. Позднее те деньги, которые остаются в Англии, уйдут из нее в виде экспорта товаров или услуг, и, таким образом, внешняя торговля Великобритании будет стимулирована, так как векселя, которые являются средством для перевода денег из одной страны в другую, могут появиться только как результат сделок с товарами. Пока же Великобритания или продавала свои ценные бумаги за границу, или же произвела у нее займы, принявшие форму вкладов из-за границы. В том и в другом случае Великобритания употребила для экспорта весьма значительные суммы, занятые ею за границей, зарабатывая на разнице в процентах»[60].

Эти соображения чрезвычайно интересны. Они говорят о том, что Англия экспортировала в прошлом году за границу либо чужие деньги, которые притекали к ней разными путями, привлекаемые, напр., высокой нормой процента по сравнению с американскими ставками, либо номинальный капитал: экспорт капитала, выражающийся в том, что деньги остаются внутри страны, и что товары и услуги будут предоставлены кредитуемой стране лишь в будущем, нельзя причислять к реальному экспорту реального капитала.

О непрочности экономической базы для вывоза капиталов из Англии за границу говорит также и Кейнс, в статье, посвященной вопросу о переходе к золотой валюте. Он констатирует, что «в минувшем (1924) году из Нью-Йорка в Лондон было перенесено около 100 мил. фунтов стерл. Это объясняется возвращением вкладов, ранее находившихся в Лондоне, а также инвестициями американского капитала в Европе, вызванными ростом доверия к Европе и вследствие принятия плана Дауэса, и в связи с повышением ценных бумаг на Уолл-Стрите (банковый центр Нью-Йорка), и, наконец, спекулятивными закупками стерлинга в ожидании его повышения по сравнению с долларом. Это не имевшее прецедента движение вносит в положение некоторую неуверенность. Ситуация может измениться в любой момент.

Англия нуждается в передышке для того, чтобы заново привести в порядок свои обязательства или путем сравнительного увеличения экспорта по сравнению с импортом или путем повышения учетного процента для долгосрочных займов, достаточным для того, чтобы удержать чрезмерный в настоящее время поток капитала, инвестируемого за границу. В настоящее время Англии угрожает опасность отдавать в долгосрочный кредит (напр., Австралии) то, что она взяла в краткосрочный кредит в Нью-Йорке. Движение золота или краткосрочных кредитов в том или другом направлении между Лондоном и Нью-Йорком явится рябью на воде для Америки и атлантической волной для Англии. Перемена отношения американских банков и капиталистов к иностранным займам могла бы потрясти Англию»[61].

Комбинация английских финансовых кругов имеет целью при помощи этого фиктивного экспорта капиталов стимулировать будущий экспорт товаров и тем самым оживить внешнюю торговлю Великобритании. С другой стороны, мы видели, что экспорт капиталов, в свою очередь, зависит от размеров накопления в стране, т. е. в конечном счете от развития промышленности и торговли. Это до некоторой степени становится похоже на сказку барона Мюнхгаузена о том, как он сам вытащил себя за волосы из болота. Проблемы английской экономики нельзя разрешить при помощи фокусов. Колесо истории невозможно повернуть назад. Англия лишилась той реальной основы, на которой было построено ее довоенное могущество, и сейчас она может играть только роль проводника, которым пользуется ее могущественный «союзник» — Соед. Штаты — для временных нужд, пока он сам не освоится в достаточной мере с запутанными отношениями мирового хозяйства.

Громадные трудности, с которыми приходится встречаться английской политике при попытках удержать за собою роль финансового центра, вытекают еще из того, что одновременно с кредитованием заграницы приходится бороться за повышение курса фунта стерлингов по отношению к доллару. Нельзя сохранить за собою роль мирового банкира, имея неустойчивую валюту. Истекший год характеризуется настойчивыми усилиями поднять фунт до паритета с долларом. Средний валютный курс на 31 декабря 1923 г. был 4.32 11/16, (доллара за 1 фунт), на 31 декабря 24 г. курс поднялся до 4.73⅜, к началу февраля текущего года поднялся до 4.80 (монетный паритет — 4.87), но затем начал опять спускаться, хотя и весьма незначительно. Чем бы ни кончилась эта политика, она, во всяком случае, требует мер, совершенно противоположных интересам экспорта капиталов, или, наоборот, экспорт капиталов идет вразрез с требованиями валютной политики. Прежде всего, экспорт капиталов отнимает у английского банка те средства, при помощи которых он должен поддерживать курс фунта. Затем, валютная политика требует повышения учетной ставки в целях привлечения средств извне и затруднения отлива капиталов. Интересы финансового экспорта требуют прямо противоположного. Если, несмотря на эти противоречивые тенденции, удалось до некоторой степени приблизить фунт к доллару, то остается еще доказать, что собственно означает это сближение: поднялся ли курс английского фунта до доллара или, наоборот, доллар, в результате понижения своей покупательной силы спустился до фунта. Во всяком случае эти валютные достижения весьма непрочны, если они не будут закреплены соответствующей финансовой поддержкой Соед. Штатов, о чем теперь ведутся переговоры.

Как мы уже указывали выше, в Англии, так же, как и в Соед. Штатах, идет борьба двух группировок: группировки промышленного и финансового капитала. Цитированная уже нами статья Кейнса, в которой он доказывает невыгодность экспорта капиталов с точки зрения интересов национального хозяйства, отражает промышленную тенденцию. Ее же отражают участившиеся разговоры о том, что Англия в истекшем году «переэкспортировала» (overlending), вывезла больше, чем это соответствовало ее национальным ресурсам, и тем самым поставила в затруднительное положение промышленные отрасли. Наконец, не прекращаются опасения насчет угроз конкуренции со стороны германской индустрии, которая, под влиянием притока иностранных капиталов, оправится и выступит снова, как серьезнейший конкурент на внешнем рынке, тем более, что дешевый труд даст возможность ей понизить цены. В ответ на это представители финансовых интересов выдвигают свои аргументы: никакого «переэкспортирования» капиталов нет, покуда население покупает иностранные эффекты за счет своих реальных сбережений, а не за счет банковских кредитов. Пока нет признаков кредитной инфляции, нельзя говорить о чрезмерном кредитовании заграницы. Угроза усиления германской конкуренции также весьма сомнительна. Наоборот, предоставление кредитов Германии должно на первых порах стимулировать германский импорт. Дешевые рабочие руки не всегда означают дешевые цены: последние зависят от степени производительности труда, от технического оборудования и т. д. В этом духе ведется постоянная полемика на страницах руководящих экономических органов, в этом духе произносятся речи на годовых собраниях акционерных компаний и т. д. Само собою понятно, что в этих аргументах pro и contra нечего искать научной истины. Они всецело продиктованы интересами группы, соображениями момента. Легко заметить, например, что аргументы, выдвигаемые даже для защиты одного и того же положения, взаимно исключают друг друга. Так, указывают на то, что дешевые рабочие руки при несовершенной технике не могут сбивать цены на мировом рынке, и в то же время защищается необходимость вывоза капиталов в Германию, который будет способствовать поднятию ее промышленной техники. Или чего стоит, например, аргумент, доказывающий, что германский экспорт не опасен, так как на первых порах кредиты будут стимулировать импорт в Германию. Так можно рассуждать только при полном отсутствии перспектив на будущее или при очень скверных перспективах, когда остается воскликнуть: «Après nous le déluge» (после нас хоть потоп). «Используем временную конъюнктуру, сорвем высокие проценты за экспортируемый капитал, а там хоть трава не расти».

С некоторых пор «стабилизация капитализма» сделалась у нас привычным лозунгом, имеющим все шансы стать шаблоном. Полезно поэтому напомнить, что сами капиталисты не очень высоко расценивают прочность этой стабилизации. Характерно, что наиболее пессимистические ноты звучат в английской буржуазной печати. Приведем на выборку несколько наиболее типичных рассуждений, заимствованных нами из экономических еженедельников «Economist» и «Statist» и из консервативного еженедельника «The New Statesman».

Месячный обзор «Economist» за март 25 г. констатирует общий застой в промышленности и торговле. В основных отраслях промышленности — железоделательной, стальной, судостроительной — падение продукции. Угольная показывает незначительное улучшение по сравнению с прошлым годом. В общем, план Дауэса, по мнению обозревателя, еще не дал положительных результатов в европейской экономике, и Лондонское соглашение оказалось недостаточным для урегулирования политических и экономических вопросов. Автор обзора возлагает надежды на будущее, которое должно привести к возрождению Европы под влиянием наблюдающегося теперь хозяйственного роста за пределами Европы: в Австралии, Индии, Южной Америке, Канаде и Китае. Он забывает, что именно индустриализация этих стран в значительной степени обусловила нынешний экономический застой старой Европы.

В другой статье, под названием «Депрессия в железной и стальной промышленности» «Economist» констатирует ухудшение состояния этих отраслей, выражающееся в неуклонном понижении цен и в сокращении производства. При общем индексе товарных цен к концу февраля 25 года в 168,8, цены на железо и сталь стояли только на уровне 134,1, всего на 3,2 пункта выше самых низких цен послевоенного периода, относящихся к ноябрю 1922 г. Число действующих доменных печей сократилось на две единицы, с 167 в декабре 24 года до 165 в феврале. В 1913 году работало 338 домен. Две причины объясняют, по мнению автора, это положение вещей: понижение мирового потребления и конкуренция со стороны континентальных стран. Конкуренция континентальных стран ощущается не только на внешних рынках, но и внутри самой Великобритании, которая увеличивает импорт металла из Европы. «The New Statesman» в статье под названием «Опасное положение британской промышленности» резко подчеркивает безвыходность положения английского хозяйства, поскольку речь идет о мировом рынке: упадок внешней торговли, упадок экспорта капиталов, государственный долг, давящий тяжелой гирей народное хозяйство и т. д.; из всех этих трудностей статья видит только один выход: перераспределение капиталов между промышленностью и сельским хозяйством, развитие внутренних ресурсов Великобритании, чтобы уменьшить зависимость страны от иностранного привоза, и усиление темпа электрофикации, при которой можно было бы убить сразу двух зайцев: удешевить производство и завоевать внешние рынки, а с другой стороны — расширить производство сельско-хозяйственных продуктов. От хорошей жизни таких планов не придумываешь — спасать экономическое положение Англии путем расширения сельско-хозяйственной площади в этой стране, почти не имеющей своего крестьянства и игравшей до сих пор роль «всемирной мастерской». Не менее мрачно настроен «Statist». Он указывает на жестокую депрессию «в угольной, стальной, железной, судостроительной, жестяной, шерстяной и хлопчато-бумажной промышленности, а также в некоторых отраслях машиностроительной, особенно в сельско-хозяйственном машиностроении. Подобные условия складываются к настоящему моменту в Соед. Штатах и даже в Германии»[62]. И далее он почти в марксистском духе освещает вопрос:

«Дело в том, что мы находимся в настоящий момент в нисходящей фазе того таинственного экономического явления, которое известно под названием мирового промышленного цикла. Со времени окончания большого послевоенного дефляционного периода мы испытали две полные революции в движении товарных цен, и теперь близки к завершению третьей. Характерно для нынешних циклов, что фаза депрессии несравненно обостреннее, чем фаза подъема».

Очень мрачно смотрит на положение вещей также английский ежемесячник «Contemporary Review» (Современное Обозрение). Фундаментом английской промышленной системы была угольная промышленность, которая когда-то питала весь мир. Теперь этот фундамент рушится. Перспективы экспорта угля безнадежны. Сокращение спроса на английский уголь вызвано причинами, которые носят отнюдь не временный характер. И автор статьи о промышленных перспективах детально перечисляет эти причины:

«Франция теперь эксплоатирует рудники, которые раньше принадлежали Германии, и сверх того получает от последней угольные поставки. В то же время она использует свою водную энергию для электрификации железных дорог. Когда электрификация будет закончена, Франция достигнет ежегодной экономии топлива в размере 15 млн. тонн угля. Германия, лишенная угля, воспользовалась в широких размерах своими обширными запасами лигнита (бурого угля). Италия эксплоатирует в широких размерах водную энергию и покупает уголь в России… И даже Россия, которая была рынком сбыта для английского угля, развивает применение водной энергии, и в ближайшем году вся промышленность Петрограда будет электрифицирована»[63].

Но самое скверное — это прогрессирующее вытеснение угля нефтью, особенно в морском транспорте, автомобильном и пр.

Лейтмотив всех статей, посвященных вопросу о положении Великобритании на мировом рынке — «рабочий вопрос». «Громадное преимущество Германии — десятичасовый рабочий день в железной, стальной и других отраслях промышленности» — заявляет «Statist»[64]. «Economist» распространяет это преимущество на всю континентальную Европу. «Рабочие континентальных стран работают больше часов за более низкую плату… Квалифицированный бельгийский металлист получает в неделю около 1 фунта 18 шиллингов, квалифицированный французский рабочий — 1 ф. 13 шил. 7,2 пенса, германский — 2 ф. 2 шил. 6 пенсов, в то время, как средняя заработная плата всех английских металлистов достигает 3 ф. 3 шиллингов»[65].

Есть два пути для того, чтобы улучшить шансы британской промышленности на мировом рынке: либо поднять заработную плату континентальных рабочих до уровня заработной платы в Англии, либо понизить заработную плату английских рабочих до уровня европейской зарплаты. Но первый путь противоречит дауэсовской схеме, рассчитанной на эксплоатацию дешевой рабочей силы в Европе. Остается второй путь — наступление на рабочий класс в собственной стране, переложение на него всей тяжести послевоенного кризиса английской промышленности. И в этом духе делаются недвусмысленные заявления. Наиболее ярким выражением этой тенденции является воскрешение выдвинутого Альфредом Мондом несколько лет тому назад проекта уничтожения государственной помощи безработным. Вместо того, чтобы на государственные средства содержать безработных, предлагается употребить те же суммы для субсидирования фабрикантов. Последние смогут, дескать, опираясь на субсидии, понизить цены на свои товары, расширить сбыт на внешнем и внутреннем рынке; в результате произойдет расширение производства, которое поглотит нынешнюю армию безработных. Само собою разумеется, что этот гениальный план должен попутно способствовать понижению заработной платы в виду того давления, которое лишившиеся поддержки безработные будут оказывать на рабочий рынок. И этот проект, представляющий собою ничем неприкрытое объявление классовой войны, оживленно дебатируется в экономической и общей печати.

Мы говорили до сих пор о тех противоречиях, о тех затруднениях и препятствиях, которые возникают при попытках урегулировать на капиталистической основе вопрос о долгах. С одной стороны, задолжавшие страны объективно не могут платить, так как у них нет и не будет в предвидимом будущем достаточно активного расчетного баланса. С другой стороны, государства — кредиторы не могут принять платежей по долгам, так как платежи возможны только в товарной форме, а ввоз товаров увеличивает конкуренцию на внутреннем рынке. Далее, мы рассмотрели вопрос о кредитах и нашли, что предоставление кредитов в сколько-нибудь широких размерах связано также с громадными внутренними противоречиями и препятствиями для той страны, которая оказывает кредит, если принять во внимание реальную экономическую обстановку. Поставим теперь последний вопрос: может ли страна, которой предоставляются иностранные кредиты, принять их в достаточно широких размерах, и какие на этой почве возможны осложнения? Вопрос на первый взгляд немного странный: какие могут быть препятствия, которые мешали бы обнищавшей стране принять предлагаемые ей средства в кредитной форме, если только условия кредита приемлемы для заемщика? На самом деле, такие препятствия существуют в довольно осязательной форме, и анализу их на опыте Германии посвящена недавно интересная статья немецкого экономиста Ф. Пиннера, написанная специально для «Экономической Жизни». Основные положения Пиннера сводятся к следующему.

Германия может принять иностранные кредиты только до известного предела. Прежде всего, всякий новый кредит рождает новое обязательство, которое увеличивает пассивность расчетного баланса, поскольку необходимо выплачивать проценты и погашать занятый капитал. Далее, иностранные кредиты оказываются преимущественно в товарной форме либо непосредственно (покупка товаров с отсроченной уплатой по ним), либо косвенным путем (получение в кредит иностранной валюты, которую перепродают третьим лицам, импортирующим на эту валюту заграничные товары). Если такой импорт товаров в кредит «не будет поглощаться потреблением внутри страны, а послужит к укреплению производительности германского хозяйства и повышению ее способности к вывозу, иностранные кредиты могут быть оплачены и погашены. Но в Германии, как, впрочем, и в Австрии, в этом отношении не без „греха“, в силу чего в будущем могут возникнуть значительные осложнения».

Наконец, полученная в кредит иностранная валюта может пойти не для оплаты импорта, а в Рейхсбанк для размена на германские деньги. Здесь возникают осложнения валютно-денежного характера. Поскольку в Германии существует система неразменных банкнот, всякий дополнительный выпуск их в обмен на иностранную валюту может вызвать опасную инфляцию. Если же не увеличивать денежной эмиссии, а сокращать кредиты в той мере, в какой выпускаются банкноты для покупки иностранной валюты, то может возникнуть другая опасность: банк потерял бы контроль над кредитным рынком. Наконец, отказ от приема иностранной валюты должен вызвать падение ее курса в отношении германской марки и создать сильные затруднения для экспорта, а также дефляцию, благодаря отказу многих от использования иностранного кредита.

Таким образом, Германия может оказаться перенасыщенной иностранным кредитом еще до того, как ее хозяйство вполне оправится от потрясений военной и послевоенной эпохи, подобно тому, как чересчур обильное питание может нанести вред организму, находившемуся в состоянии длительного голодания. Эту же опасность перенасыщения и кредитной инфляции отмечает и цитированный уже нами Сольмсен в своем докладе о формах заключения иностранных займов. Жадные до высоких процентов, англо-американские финансовые круги могут быстро натолкнуться на неожиданные препятствия. Факты показывают, что пределы кредитования Германии не так уж далеки от достигнутого уровня. Удешевление кредита в Германии под влиянием притока капиталов уже привело к замедлению темпа инвестирования в ней англо-американского капитала, несмотря на то, что общая сумма частных кредитов, предоставленных германским предприятиям, составляла в феврале 1925 года сравнительно немного — всего около 400–600 млн. марок, сверх 800-миллионного правительственного займа.

Существует еще одно препятствие, мешающее нормальному притоку капиталов в Германию, на котором Пиннер не останавливается. Мы выяснили раньше, что наиболее тяжелый кризис пережили в 24 году отрасли тяжелой индустрии в Соед. Штатах и Англии. Они в первую очередь заинтересованы в форсировании экспорта, и если бы вывоз капитала в Германию мог совершаться в форме продуктов тяжелой индустрии, то тем самым была бы создана почва хотя бы для временного, но прочного союза финансового и промышленного капитала. Но дело в том, что в этих продуктах Германия меньше всего испытывает нужду. Она сама располагает избытком оборудования, которое было создано в годы инфляции за счет недопотребления рабочих масс. Германия больше всего нуждается в оборотном капитале, в сырье и продовольствии, т. е. в тех товарах, которые для англо-американского промышленного капитала имеют во всяком случае второстепенное значение. Это обстоятельство, между прочим, подчеркивает и Мультон в своей работе о плане Дауэса, которую мы уже цитировали в связи с вопросом о трансферте.

Мы рассмотрели шаг за шагом те противоречия интересов, которые характеризуют собою новый этап мировой политики империализма. Было бы, однако, заблуждением полагать, что они исчерпываются европейско-американскими отношениями, создавшимися на почве применения «плана Дауэса». Территория современного империализма — весь мир, и взаимные интересы империалистических держав сталкиваются и переплетаются не только на Западе, в бассейне Атлантического океана, но и на Востоке, в бассейне Тихого океана. Японо-американская борьба на Дальнем Востоке является в такой же мере осью мировой политики, как и англо-американский блок, оборотная сторона которого — англо-американское соперничество. Но мы слишком далеко отошли бы от нашей темы, если бы включили в нее рассмотрение всех проблем, выдвигаемых в мировом масштабе послевоенным развитием экономических отношений.

Мы оставляем вместе с ним также в стороне вопросы революционного и национально-освободительного движения в Европе и в колониях, которое тесно связано с политикой империализма. Нашей задачей было показать, каким образом развиваются противоречия в пределах капиталистических групп на почве новых планов урегулирования европейского хозяйства по рецепту Дауэса. Вывод, к которому мы пришли, можно формулировать так: план Дауэса и те планы, которые за ним последуют, ни в какой степени не разрешают основных противоречий послевоенного капиталистического хозяйства, возникших в результате перемещения экономических центров. Он не ликвидирует внутреннюю борьбу в Европе, он не восстанавливает нарушенного равновесия мирохозяйственных отношений. Наоборот, результатом применения плана будет дальнейшее усиление экономического неравенства империалистических государств, наряду с оживлением судорожных попыток реставрации утраченного могущества среди побежденных и полупобежденных в экономической борьбе.

Однако мы знаем, что и самые глубокие противоречия интересов не исключают временных соглашений и комбинаций, рассчитанных на то, чтобы оттянуть момент решительных столкновений, или вызванных общими интересами враждующих сторон против третьего врага. Несмотря на то, что объективный ход экономического развития неизбежно ведет к новому мировому военному столкновению (об этом свидетельствует, между прочим, громадный рост милитаризма, вооружений в новой, не всегда легко обнаруживаемой форме подготовки к химической войне и пр.), империалистические державы боятся новой войны, которая, разразившись слишком рано, слишком быстро после первой войны, неминуемо вызовет революционный взрыв рабоче-крестьянских масс, получивших кое-какой политический опыт и уроки в 1914-18 гг. Поэтому дипломаты руководящих стран ищут пока других форм достижения своих интересов. Они устраивают конференции по «разоружению», серия которых начиналась с Вашингтонской конференции 21 г. Застрельщиком этой «мирной» политики также являются Соед. Штаты — «наш пострел везде поспел», — которые теперь берут в свои руки также дело европейского разоружения, после провала Женевской конференции 24 года. Само собою понятно, что на этих конференциях гуманитарная заатлантическая республика заботится о разоружении своих противников, а не о собственном разоружении. Неудобно также иметь слишком хорошо вооруженных должников, — как напр. Францию, особенно в тех случаях, когда долги собираются взыскивать путем простого отчуждения предприятий, находящихся на территории должника. Французская армия может оказаться плохим сторожем французской промышленности, если последняя перейдет в руки Морганов и пр., хотя с другой стороны эта армия может оказаться небесполезной против второго участника англо-американского блока — Англии. Такой сложный переплет интересов и тенденций не может быть на данной стадии успешно распутан солдатской саблей. Необходима предварительная кружевная работа дипломатических канцелярий, конференций, соглашений, блоков, союзов и пр. «Военные соображения» являются, между прочим, важнейшими в ряду тех, которые заставляют Соед. Штаты идти на блок с Англией, несмотря на свой решающий экономический перевес.

Тов. Радек говорит по этому поводу: «Америка в данной исторической ситуации великолепно понимает, что ей нужно кооперироваться с Англией. Америка имеет громаднейшие богатства, — это самая развитая капиталистическая страна, — но империалистическая политика не ведется посылкой по почте своих богатств; она требует системы морских баз, системы союзов. Америка имеет флот, равный английскому, но американский флот не в состоянии вести никакой войны в данной ситуации без помощи Англии. На Тихом океане Америка имеет только Гавайские и Филиппинские острова, она не может обойтись без Сингапура, который представляет ближайшую сильнейшую базу для англо-американского капитала. Если бы дело шло о борьбе Америки с Англией, то Америка на Атлантическом океане, затем по всему американскому побережью, по которому идут линии связи английского империализма с Европой, не имеет ни одной гавани. Англия имеет ряд гаваней и укрепленных пунктов, она имеет базу в Караибском море, против самого Панамского канала»[66]. В этом — один из секретов англо-американского блока, который превратится в открытую англо-американскую борьбу, как только Соед. Штаты обзаведутся всем необходимым, может быть, с помощью Франции, которую на всякий случай держат в резерве.

«План Дауэса», наряду с конференциями по разоружению, представляет собою также одну из форм этого временного комбинирования интересов, поскольку речь касается внутри-европейских отношений. Он «примиряет» интересы Франции, которой «обещаны» репарационные платежи, с интересами Англии, поскольку Германия платить не будет и откроет вместе с тем европейский рынок для английских товаров и для английских капиталов, с интересами Америки, которая при помощи пресса межсоюзных долгов фактически становится распорядителем промышленности и транспорта на европейском континенте и, наконец, с интересами самой германской буржуазии, которой предоставляются кредиты и которая получает возможность, хотя бы в качестве агентуры англо-американского капитала, получать приличные барыши путем усиления эксплоатации рабочих масс. Наконец, примиряются как будто интересы Франции, с одной стороны, Германии и Англии — с другой, фактом экономической дезаннексии Рура и обещанием военной дезаннексии, которое очень далеко от реализации. Все интересы с внешней стороны удовлетворены, все противоречия примирены, замазаны, замаскированы. Насколько такое «примирение народов» долговечно, насколько оно действительно примиряет враждующие интересы — было показано в предыдущем изложении.

Примечания

1

Уэльс. — «Международная катастрофа 1914 г. и ее последствия».

2

В апреле состоялось окончательное соглашение по вопросу о 26 % налоге. Налог зачитывается в счет репараций. Порядок взимания его значительно упрощается.

3

Аргентариус. — «Письма директора банка к своему сыну».

4

Это, в частности, иллюстрируется той эволюцией, которую проделали всевозможные проекты ежегодных репарационных платежей. Так, по проекту лорда Кенлиффа, фигурировавшему на общебританских выборах 1918 года, Германия должна была ежегодно платить 28,8 мрд. зол. марок. Проект Клоца, представленный французской палате в 19 году, говорил о 18 мрд. Репарационная комиссия устанавливала в 21 году — 8,28 мрд. Лондонское соглашение в том же году — 4,6 мрд. Наконец, план Дауэса — 2½ мрд. для «нормального» года. Кейно предлагал ежегодно сумму платежей максимум в 2 мрд. (См. его «Пересмотр мирного договора», стр. 42 и след.).

5

Средний месячный импорт за 1924 г. — 714 млн. марок, средний экспорт — 577 млн. (цифры взяты за 11 мес. 24 г. См. Economist-supplement, 24 янв. 25 г).

6

The Statist. April 18, 1925, р. 628.

7

«Wirtschaftsdienst», № 12. 1925. S. 411.

8

См. Bank-Archiv, № 12, XXIV. Jahrgange S. 235.

9

См. сборник «Деньги и ден. обращение в освещении марксизма», статья Каутского «Деньги».

10

Цитировано по «Economist» от 13 августа 1924 года.

11

Цифры относятся к 1921 году.

12

Вальтер Ратенау, «Генуя и Канны», стр. 15–16.

13

Легко заметить противоречивость этой характеристики, которую дает Ратенау. Если производственный дефицит покрывается затратой лишнего количества рабочих часов, то, следовательно, налицо имеется не дефицит, а добавочная эксплоатация рабочего класса.

14

см. Евг. Павловский — «Банкротство Германии», Евг. Варга — «План Дауэса и мировой кризис» 1924 г.

15

Н. Лапинский. «Новая фаза империализма и ее экономические источники», стр. 40–41.

16

«The Statist», April 18, 1925. Р. 643.

17

Дм. Бухарцев. «План Дауэса», стр. 75–76.

18

Мах Sering. Agrarkrisis und Schutzoll. Weltwirtschaftliches Archiv. 21 Band Januar 1925.

19

Ллойд-Джордж. «Европейский хаос», изд. «Петроград» 1924 г., стр.136–137.

20

«Экономическая Жизнь», № 339.

21

Hilferding. Die Weltpolitik, die Reparationsproblem und die Konferenz von Genua, Schmoller's Jahrbuch 46,3.

22

«The Economist». Commercial History of 1924.

23

Ф. Нитти. «Европа без мира». Изд. «Петроград», стр. 214.

24

«The Economic Review», 91, 25 г.

25

Bank Archiv, 20 Januar 1925. Взяты только правительственные займы.

26

«New-York Times», 12/VIII 1924 г. Цитировано по Варга — «План Дауэса и мировой кризис 1924 г.».

27

«Хозяйство Украины», стр. 218.

28

«Экономические последствия Версальского мира», стр. 126.

29

Там же, стр. 102–103.

30

«Экономические последствия Версальского мира», стр. 127.

31

«Экономические последствия Версальского мира», стр. 125.

32

См. «Плановое хозяйство», № 4, за 1925 г.

33

«The Economist», April 11.

34

М. Нахимсон (Спектатор). «Валютные реформы на Западе», стр. 14.

35

«Nation», vol. XXXV, August 9.

36

Парвус. — «Колониальная политика и крушение капиталистического строя», стр. 122.

37

«The American Economic Revue», March 24. Supplement.

38

«L‘Economiste français», 10 janvier 1925.

39

Е. Варга. «Кризис мирового капиталистического хозяйства», стр. 48.

40

«Die Gesellschaft,» № 9. Georg Decker. — «Die Vereinigten Staaten nach dem Kriege».

41

«The Economist monthly supplement». № 20, January 24–25 г.

42

«Economist», February 21, 1925.

43

«WeltwirtshaftIiches Archiv», Band 21, Januar 1925.

44

«The liconomist», April 4, 1925, р. 640–41.

45

«The Statist», February 21, 1925.

46

См. «Бюллетени мирового хозяйства». Изд. ЦУП ВСНХ, № 20.

47

«Финансовая Газета», № 266.

48

«The Statist», February 21, 1925.

49

«The Economist», January 10, 1925.

50

М. Бер — «Современная Англия», стр. 38, изд. 1925 г.

51

«The Economist», April 11.

52

«Wirtschaftsdienst», Heft 41, S. 1380.

53

М. Павлович — «Химическая война и химическая промышленность».

54

«Economist», Август 13, ст. «The results of the conference».

55

«The Economist», January 24.

56

«The Statist», April 4, 1925.

57

«The Economist», April 4, 1925.

58

Взято из «Statist», март 28, 1925.

59

Цитируем по «Финансовой Газете» № 35 (326).

60

«Финансовая Газета» № 35.

61

Цитировано по статье Бухарцева. См. «Большевик» № 8, 1925 г., стр. 99-100. Статья Кейнса напечатана в «Nation» от 27-II 25 г.

62

«Statist», April 25, 1925.

63

The Contemporary Review. May 1925. p. 547.

64

«Statist», March 28, 1925. р. 490.

65

«Economist», April 11, 1925 г.

66

«Лондонская конференция», изд. Ком. Академии. См. предисловие Радека «Эра демократического пацифизма», стр. XXIII.

Content

И.К. Дашковский
Мировой капитализм и план Дауэса

Предисловие

I План Дауэса

II Платежеспособность Германии и проблема трансферта

III Проблема межсоюзных долгов

IV Экономические взаимоотношения Европы и Америки

Примечания