Никонов Петр Викторович

Долгое путешествие

Петр Никонов

Долгое путешествие

Остросюжетный иронический мистический шпионский детективный путеводитель.

Эта книга основана на реальных событиях. Из уважения и во избежание юридических проблем, некоторые имена и названия организаций изменены. Все достопримечательности, отели и рестораны, упомянутые в этой книге, существуют в действительности, однозначно заслуживают внимания и горячо рекомендуются Автором Читателю для посещения.

«И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это – томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь. Познал я, что нет ничего лучшего, как веселиться и делать доброе в жизни своей. И похвалил я веселье; потому что нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться: это сопровождает его в трудах во дни жизни его, которые дал ему Бог под солнцем».

Книга Екклесиаста

«Что ж, в конце концов,

Путь – вся цель гребцов,-

Вот, что нам открыли

Зимы с вёснами».

Ансамбль «Иверия», «Арго»

Глава I.

21 июля 2017 г.

Вена, Австрия

В итальянской церкви на Миноритенплатц никогда не бывает многолюдно. Сейчас же здесь, помимо меня, лишь пара туристов – судя по шепоту, русских. Вечереет, и, несмотря на то, что еще светло – лишь месяц прошел с летнего солнцестояния – улицы Вены почти опустели. Степенные венцы ложатся спать рано, и только молодежь да туристы бродят по улицам от Стефансплатц к Опере, от Оперы к Хофбургу, а от Хофбурга к Ратуше, оставляя итальянскую церковь, скрывшуюся в переулках где-то по правую руку, незамеченной.

А посмотреть здесь, между прочим, есть на что. И на само здание, с высокой, больше пятидесяти метров, колокольней, заложенное аж в 1276 году и законченное лишь без малого век спустя. И на высокие арочные своды, надежно поддерживаемые изящными готическими колоннами, похожими на связки волшебных растений. И на полноразмерную мозаичную копию «Тайной Вечери» Леонардо, мастерски исполненную Джакомо Рафаелли по заказу Наполеона, а потом не вместившуюся в венский Бельведер (всё-таки девять метров на четыре с половиной) и, таким образом, оказавшуюся здесь. И на монумент прославленного итальянского драматурга Пьетро Метастазио, в честь которого названа соседняя улица – Метастазиогассе. И на резную епископскую кафедру, словно элитарный скворечник прилепившуюся к колонне. И, наконец, на высокий, готически устремленный в небо алтарь из розового мрамора с иконой Девы Марии снегов, в честь которого церковь и получила свое официальное название – Итальянская национальная церковь Марии снегов.

Я сижу на массивной черной деревянной скамье, первой у алтаря, по правую руку от прохода. Задумчиво разглядываю алтарь, погруженный в свои мысли. Со стороны может показаться, что я молюсь, и именно так и думают туристы, смутившиеся от того, что нечаянно встали между мной и алтарем, пытаясь его сфотографировать. Я отвечаю легкой улыбкой. Знали бы они…

Парочка, осторожно ступая по мрамору – звуки в пустом каменном зале разносятся особенно громозвучно – торопится к выходу. Наверное, пойдут к ратуше: пить и веселиться. И это правильно: Вена – это город веселья, город имперский и столичный, пусть и утративший слегка свой утонченный аристократизм за последнее столетие. Я остаюсь один.

Через пару минут я слышу скрип двери, а затем шаги за спиной. Мне не нужно оборачиваться, чтобы узнать, кто это. Эти шаги я знаю хорошо. Это именно тот, кого я жду. Он садится на скамью позади меня, старое дерево скрипит под его тяжелым телом. Молчит. Он знает, что я знаю, что это он. И он знает, что я знаю, что он это знает – какой бы тяжелой лингвистической конструкцией это положение не описывалось бы.

Вслушиваюсь в его тяжелое, немного хриплое дыхание. Принюхиваюсь. Что-то необычно. Интересно…

- Надо же, Франк! Нигерийка? – удивленно усмехаюсь, не оборачиваясь. – И что бы сказала об этом фрау Шенкенфельдер? Особенно о столь юном возрасте твоей любовницы?

- Она бы сказала, Пауль, - быстрый смешок, похожий на всхрюкивание, между двумя тяжелыми вдохами, - что мне стоило бы позвать и ее.

Ну, да, он прав. Фрау Шенкенфельдер, супруга почтенного инвестиционного банкира герра Франка Шенкенфельдера, именно такая. Вполне одобряет экзотические развлечения своего мужа и нередко в них участвует. Хотя раньше Франк об этом так открыто не говорил.

- А ты-то откуда знаешь и про нигерийку, и про возраст? – без особого интереса спрашивает он.

- Работа такая – всё знать.

- Ну да, ну да, конечно.

- За это ты мне и платишь.

- Верно, - я слышу, как он достает бумажный платок из кармана, разворачивает его, вытирает запотевшее лицо. На улице жарко. – Так что давай ближе к делу, Пауль.

- Давай, - соглашаюсь я.

- Что тебе удалось узнать по Рихтер Индастрис?

- У Юргена Рихтера ничего нет. Реальный интерес к его компании только у Иммергрюн Банка. И то они колеблются. Решение еще не принято, и будет ли вообще сделано предложение – пока что пятьдесят на пятьдесят.

- Ты можешь повлиять на решение?

- Могу, конечно, - пожимаю плечами, - но тебе это не нужно.

- Почему?

- Иммергрюн готов дать только четыре миллиона, а Рихтеру нужно, минимум, шесть.

- Он говорит, что меньше, чем за десять долю не отдаст.

- Слушай его больше! Никто ему столько и близко не даст. Состояние Рихтер Индастрис ты не хуже меня знаешь. Дай ему шесть с половиной – и он будет твой и весь счастливый.

- А что Дойче и Райффайзен? – тяжело вздыхает. – Юрген всем рассказывает, что у них дикий интерес к его заводу, и что сделка, вроде как, почти подписана.

- Языком болтать – не мешки таскать, - я снова усмехаюсь. – Ни Дойче, ни Райф и близко к этой сделке не подойдут, слишком рискованно для них. Он с ними говорил, но уже давно. Они попросили бумаги, но давно решили не связываться ни с Юргеном, ни с его компанией.

- Хм, это ценная информация…

- И ты точно знаешь ее цену.

- Конечно.

Желтый пластиковый пакет из «Billa» с глухим стуком ложится на доску моей скамьи справа от меня. Я не пересчитываю, и так знаю, сколько там – сорок тысяч евро, двадцать пачек двадцаток. Франк знает, что стоит ему попытаться обмануть меня хоть на цент, и он меня больше никогда не увидит. А денег я ему приношу в сотни, если не тысячи, раз больше, чем он мне платит.

Мы не прощаемся. Я слышу, как он тяжело встает, скамья облегченно кряхтит. Но через секунду он снова садится обратно.

- Слушай, Пауль, - в его голосе задумчивость и нерешительность, несвойственно для него. – Кто же ты всё-таки такой? Ты пойми меня правильно… Ты ни разу за эти годы меня не подводил, и я помню, мы договаривались. Но я так не могу… Мне надо знать, с кем я веду дела. И я честно признаюсь тебе, я наводил о тебе справки, прости. И… Слушай, ну у меня в голове не укладывается, что простой университетский профессор, ничем, извини, особо не выделяющийся, умудряется так много информации в самых разных индустриях доставать. И какой информации!..

Я, наконец, поворачиваюсь к нему. Несколько секунд смотрю в его серые глаза, на его круглое блестящее лицо, на его пшеничные усы, на красную лысину. Я знаю, о чем он думает – не перегнул ли он палку, не пошлю ли я его сейчас, не обижусь ли на то, что он за мной следил, вынюхивал, разузнавал, это ведь противоречит нашему давнему соглашению.

Я драматически выжидаю несколько секунд. Потом поправляю очки и улыбаюсь.

- Франк, если бы всё было так просто, и все стороны моей жизни были бы на виду, ты бы не платил мне такие деньги. Доброго вечера, герр Шенкенфельдер. Ты знаешь, как меня найти.

Он облегченно вздыхает, кивает, снова встает со скамьи, упершись в черную доску кулаком, и молча уходит по проходу.

- Франк! – мой голос звонко разносится по церкви, он оборачивается, улыбаясь. – Но если ты хочешь, чтобы я с моими друзьями и дальше тебе помогали, прекращай копаться в моей жизни. На первый раз я тебя прощу, но больше такого не будет.

Улыбка сползает с его лица. Он молча кивает, отворачивается и уходит, слегка ссутулившись.

Подождав минут пять после того, как за ним хлопнула тяжелая деревянная дверь, понаслаждавшись немножко тишиной в самом сердце шумного столичного города, встаю и я.

Я выхожу на Миноритенплатц. Жара спадает, и легкий ветерок приятно обдувает мое лицо, чуть шевеля мои уже поредевшие и совсем седые волосы. Подумав пару мгновений, я решаю прогуляться. Не так уж и часто мне удается просто пройтись по улицам Вены, а люблю я этот город всей душой, как бы он ни менялся на протяжении моей долгой жизни.

Я обхожу церковь и сворачиваю на Ландхаусгассе. Думаю, не зайти ли мне в Кафе Централь полюбоваться его интерьерами. Любой путеводитель расскажет, что именно в этом кафе любили проводить время Петер Альтенберг, Альфред Адлер и даже Лев Троцкий. Однако правда в том, что того Централя уже давно, с конца Второй мировой, не существует, а нынешняя популярная кофейня открылась в 1975 году совсем в другом помещении. Впрочем, интерьеры там, и правда, замечательные, да и к кофе никаких претензий быть не может.

Поколебавшись, прохожу мимо стеклянных дверей, не поддавшись соблазну. Хочется гулять, пока еще не стемнело, а кофейня – это надолго. Сворачиваю на Валльнерштрассе, а с нее налево, на туристический магазинный Кольмаркт. И буквально через минуту оказываюсь у дверей замечательного магазина Хулиуса Майнла, с 1862 года удивлявшего венцев отменными деликатесами и изысканным убранством. Имперской столице – имперская роскошь.

Отсюда начинается Грабен – главная пешеходная улица Вены и, пожалуй, самое людное место в городе вообще. Шум и активность здесь так резко контрастируют с тишиной и пустынностью прилегающих улочек и переулков, что я на несколько мгновений восхищенно замираю, наслаждаясь этим кружащим и затягивающим в себя, словно водоворот, потоком людей. А потом с радостью бросаюсь в этот водоворот сам.

Зимой на Грабене продают ёлки, а летом устраивают представления, экспозиции современных скульптур или просто выставляют столики кафе. Иногда здесь можно даже пальмы увидеть – каждый год всё по-разному. Интересно, как менялась сквозь века и сама улица – одна из старейших в Вене. Построенная на месте еще древнеримского оборонительного рва она до середины XIX века была площадью, а после глубокой перестройки превратилась в самую элегантную и самую дорогую улицу Вены. Собственно, ее современный вид возник как раз в это время.

Увлеченный потоком людей, я прохожу мимо фонтана Иосифа, мимо Чумной колонны XVII века, от которой прямо так и пышет барокко, а затем, оставив позади и фонтан Леопольда, попадаю на Стефансплатц – в наше время самую многолюдную площадь Вены, расположенную у собора, естественно, святого Стефана.

Он, конечно, впечатляет – и размерами, и готической красотой. Хотя он и моложе той же итальянской церкви, где я встречался сегодня с Франком. Интересна судьба собора во время Второй мировой войны. Он чудом не пострадал ни от бомбардировок, ни от артиллерийских обстрелов 1945-го года, ни от так и не выполненного плана уничтожения центра Вены отступавшими немецкими войсками. Однако местные венские мародеры подожгли разграбленные лавки, и огонь перекинулся на собор, причинив ему колоссальный ущерб и почти уничтожив. Восстановление храма завершилось только в 1960 году, и, по сути, сейчас это новодел, так как почти всё внутреннее убранство сгорело. Наверное, эта история может многое сказать о людях и об их природе вообще, но мне не хочется в такой хороший вечер делать подобные заключения.

От Стефансплатц я по Картнерштрассе – еще одна туристическая улица с множеством сувенирных магазинов и даже с казино – прохожу параллельно маленькой площади Ньюер Маркт. Забавно, что эта скромная площадь, почти не замечаемая туристами, стала последним пристанищем величайших австрийских императоров. Именно здесь расположена крипта, где хранятся останки почти полутора сотен Габсбургов, правивших и Австрией, и Австро-Венгрией, и Священной Римской империей. Воистину, sic transit gloria mundi, как говорил (ну почти так) Фома Кемпийский.

У Оперы я сворачиваю на Филармоникер Штрассе и прохожу мимо знаменитой кофейни в отеле Захер, в которую как всегда очередь желающих попробовать не менее знаменитый одноименный торт. А вот венцы и бывалые туристы знают, что расположенное за углом кафе Моцарт гораздо интереснее, и фирменные торты там вкуснее, а вот очереди бывают редко.

Снова с трудом подавляю желание зайти в кафе. Для моего тела со всем его возрастом столько сладкого перед сном, мягко говоря, не полезно. Франк прав, Пауля Штайнера весьма затруднительно принять за промышленного шпиона. Пожилой профессор факультета истории Венского университета совсем не похож на Джеймса Бонда. Скромный, тихий человек, увлеченный своими исследованиями древних аварских, славянских и кельтских поселений на территории Вены, всю жизнь мечтавший доказать, что город возник еще до прихода сюда римлян. Увы, современные археологические исследования разбили всю надежду на это. Семьи нет, детей нет, была любовь – но это было так давно, что почти забылось. Уважаем коллегами и студентами, но далеко не душа компании. Скорее забавный чудак, который никому не мешает, но и никому не нужен. Скоро пенсия, одинокие прогулки и тихая смерть в одиночестве пустой квартиры.

И лишь иногда в жизни Пауля Штайнера случаются странные вечера – такие, как сегодняшний. Вечера, когда он становится совсем другим Паулем Штайнером, тем Паулем Штайнером, которого знает Франк Шенкенфельдер и кучка других клиентов, из тех, кто привык считать Картье и Ролекс скучными дешевками, «потому что они есть у всех». Тем Паулем Штайнером, который хранит в своей голове темные и не очень секреты крупнейших корпораций и политических кланов. Тем, кто с легкостью способен найти ответ на самый сложный вопрос и решить самую сложную задачу. За совершенно нескромную плату, конечно.

Вот только он сам никогда об этих вечерах не вспоминает. Не потому, что они ему не нравятся. Просто Пауль Штайнер ничего о них не помнит. Просто иногда некоторые часы его жизни полностью выпадают из его памяти. И это его очень беспокоит, поскольку он начинает подозревать приближение болезни Альцгеймера. Он даже ходил проверяться, сдавал анализы – ничего плохого не нашлось, но он всё равно переживает. Еще больше его беспокоит то, что после таких вечеров, о которых он ничего не помнит, он обнаруживает у себя в квартире, или в кармане одежды, или просто в выписке банковского счета неизвестные ему деньги. Суммы, значительно меньшие, чем платят промышленному шпиону Паулю Штайнеру его клиенты, но значительно большие, чем получает профессор истории Пауль Штайнер за свои лекции. Бедный профессор всерьез обеспокоен – не совершает ли он в моменты забытья чего-либо такого, что может нанести непоправимый вред его безупречной и оттого чрезвычайно скучной репутации.

Августинерштрассе переходит в Йозефплатц, а затем в Рейтщульгассе. Она же мимо галереи Сталлбург XVI века и сувенирных магазинчиков с футболками с надписями типа «В Австрии нет кенгуру» приводит меня на Михаэлерплатц, удивительным образом объединившую древность римских развалин, превращенных тут в музей под открытым небом, с барочной помпезностью расцвета Империи – императорским дворцом Хофбург, украшенным парными классическими колоннами и мощными статуями на сюжеты античных мифов. И, несмотря на некоторую перегруженность украшениями, характерную, впрочем, для всей архитектуры барокко, именно в Вене это смотрится к месту. Всё-таки это город красоты, роскоши, шика и тортиков. Вот всё это примерно и отражено в действительно величественном Хофбурге, равно как, пусть и в чуть меньшей мере, в другом императорском дворце – Шёнбрунне.

Потихоньку начинает темнеть, и я вдоль стены дворца прохожу по Щофлергассе к Народному саду, тем самым практически завершая круг – вот она, Итальянская церковь, справа за домами.

Я люблю Народный сад, Вольксгартен. Одно из моих любимейших мест в Вене. Когда-то здесь была крепость, построенная в самом конце XVI века, а затем, в следующем веке к ней пристроили дополнительные фортификационные сооружения. Но судьба непредсказуема – и меньше чем через сто лет после достройки укреплений, в 1809 году, солдаты Наполеона сравняли эту крепость с землей. Вероятно, пустырь в самом центре имперской столицы не слишком радовал ни горожан, ни императора. И в 1821 году было начато, а в 1823 – закончено строительство этого замечательного, и что важно – открытого для простого народа (редкость по тем временам), сада.

Я прохожу по аллее, оставляя справа, за деревьями античное здание – уменьшенную копию афинского храма Гефеста – построенное в 1821 году и отреставрированное совсем недавно. Я выхожу к розарию, и мой чуткий нос с наслаждением вдыхает сладкие и пряные ароматы, доносящиеся от клумб, на которых растут более трех тысяч роз.

Оставляю где-то справа довольно гармоничный памятник всенародному венскому фетишу – императрице Элизабет, она же Сисси. Вообще, Сисси – это чуть ли не главная туристическая достопримечательность Вены, ее туристический бренд, даже сильнее Захера. Куда вы не пойдете – на вас будет смотреть своим внимательным взором Сисси. Ее портреты на кружках, на футболках, на магнитиках, на паззлах, на календарях, просто на стенах домов. В Хофбурге и в Шёнбрунне вам обязательно расскажут о Сисси, покажут ее гимнастические снаряды, поведают о тяжелой жизни императрицы с нелюбимым мужем и о ее трагической смерти. Нет, я понимаю, женщина она была красивая, и судьба ее тоже была не то, чтобы легкой. Но по сравнению с жизнью миллионов крестьян ее же собственной империи, ее жизнь, жизнь Императрицы, была просто настолько роскошной, что без преувеличения казалась всем райской, в человеческом понимании рая, конечно. Всем, кроме самой Сисси, страдавшей от своей невыносимо тяжелой жизни и пребывающей в постоянной депрессии, чем она чрезвычайно печалила своего мужа – императора Франца Иосифа. Который, кстати, любил ее всё душой, да и императором был, честно говоря, неплохим, пусть и привел свою страну к участию в Первой мировой войне в итоге. Впрочем, это была не совсем его (а точнее, совсем не его) вина. Хм, и вот здесь я отвлекаюсь. Простите. Для меня это дело, прямо скажем, личное.

А я, тем временем, перехожу Рингштрассе и попадаю в одно из самых веселых мест Вены – на ратушную площадь. Сама Ратуша видна издалека. Высокая башня готического здания делает его похожим на замок сказочной принцессы. Так и кажется, что вот-вот откуда-то из-за него выплывет, неторопливо взмахивая кожистыми крыльями, дракон. Или, на худой конец, из окошка в башне выпадет, в ожидании принца, длинная коса Рапунцель (сама сказка о которой, кстати, весьма мрачная – там есть и злая колдунья, и продажа дочери за миску салата, и ослепление принца, и отстригание косы – вполне типично, впрочем, для братьев Гримм – в диснеевской версии острые моменты, как водится, сгладили).

Ратуша выглядит как квинтэссенция средневековья, однако построена она всего лишь чуть больше ста тридцати лет назад – в период повального европейского увлечения нео-готикой. Построена, надо сказать, мастерски.

А на ратушной площади почти постоянно устраиваются какие-нибудь ярмарки и увеселения. Зимой здесь рождественская ярмарка, осенью наливают штурм – австрийское юное вино, а летом, как сейчас, устраивают кулинарные, театральные или кинематографические фестивали.

Играет музыка, горят разноцветные фонари, люди со счастливыми улыбками на лице кочуют от одного деревянного домика к другому, пробуя разнообразные напитки и яства. Я всё-таки не удерживаюсь, и покупаю стакан сангрии. Плохо мне от этого не станет, а вот удовольствие получу. Ну, просто грех пройти через это веселье и ни в чем к нему не присоединиться. А я в грехах знаю толк, поверьте.

Я обхожу Ратушу справа и сразу же, как по волшебству, попадаю в царство тишины и пустоты. Уже почти совсем стемнело, и улицы пустынны. Редкие машины – в основном, такси. Я углубляюсь в Вену центральную, важную и недешевую, но практически не известную туристам. Здесь люди живут, сюда они приходят и приезжают работать или, скажем, зайти в художественный магазинчик или танцевальную студию. Но сюда обычно не приходят, чтобы просто посмотреть. Лишь редкие туристы, действительно влюбленные в этот город.

Я уже почти рядом с домом. Я прохожу четыре квартала по Флорианигассе и сворачиваю направо, на Ланге Гассе. А отсюда совсем недалеко и до светло-серого шестиэтажного дома с двойным эркером, балконом и рустованным по всей высоте фасадом. В общем, типичный европейский жилой дом конца XIX – начала XX века. Такие дома можно встретить и в Париже, и в Мюнхене, и в Москве, и здесь, в Вене. Я ни в коем случае не хочу сказать, что дом некрасивый, или что архитектура недостаточно хороша. Напротив, он прекрасен и чудесно вписывается в городской ландшафт любой столицы.

Когда-то давно в этом доме жил Курт Гёдель, гениальный математик с трудной судьбой, один из величайших мыслителей прошлого века. Мне довелось пообщаться с ним когда-то давно, в 1970-х, незадолго до его смерти, в Принстоне. Он тогда жил уже совсем глубоко в каком-то собственном мире. Психическая болезнь прогрессировала, но где-то глубоко в нем всё так же существовал и блистал гений, бывший когда-то близким другом Альберта Эйнштейна. Пауль Штайнер тоже живет в этом доме, пусть и не на том этаже, где когда-то жил Гёдель.

Я поднимаюсь по лестнице, задержавшись у одного из окон. Достав из желтого пакета пару пачек денег, я кладу их в карманы брюк, а пакет сворачиваю и прячу под подоконником. Затем поднимаюсь наверх. Гремя ключами, с трудом открываю замок (давно пора бы поменять или починить), и, проскользнув в коричневую деревянную дверь, плотно закрываю ее за собой.

Прохожу в гостиную, сажусь в мягкое кресло. Расслабляюсь. Закрываю глаза. И покидаю тело профессора Пауля Штайнера.

Оглянувшись на дремлющего профессора, подхожу к стене. Когда Пауль проснется, он опять не будет помнить ничего о том, как он провел вечер. Пора оставить профессора в покое. Я использую его уже довольно долгое время, а в моем деле это небезопасно. Кто-то может решить поквитаться с ним за какую-то сделку, расстроенную или, напротив, организованную мной. Пора немного пополнить пенсионный счет профессора Штайнера и навсегда с ним расстаться.

Приняв это решение, я прохожу сквозь стену в соседнюю квартиру. Хельга Майер рано встает и рано ложится. Она уже спит, и я несколько минут просто стою рядом с ее кроватью, любуясь ее каштановыми волосами, раскинувшимися по белой наволочке. Потом приближаюсь и вхожу в ее тело.

Я просыпаюсь и сажусь в кровати. Сон был коротким, и я чувствую, что тело Хельги требует отдыха, но мне нужно отправляться Мюнхен. Завтра там важная встреча. Поэтому я встаю, иду в душ, чтобы быстрее проснуться, завариваю кофе и одеваюсь.

Я нечасто использую Хельгу в качестве своего носителя. Она молодая красивая добрая женщина и мне не хочется случайно подставить ее под удар. За всё это время я потерял не одного и не десять носителей, гораздо больше. Для них смерть конечна.

Хельге Майер тридцать лет. Она учительница начальных классов. Типичная отличница, умница в детстве, послушная дочь авторитарных и религиозных родителей. И пусть к самой религии у Хельги сложилось весьма скептическое отношение, постоянные запреты и запугивания, в совокупности с желанием постоянно доказывать родителям, что она хорошая, привели к тому, что Хельга подсознательно наложила на себя кучу ограничений и запретов, приводящих ее к одинокой и довольно несчастливой жизни.

Здесь было бы в чем покопаться еще одному знаменитому жителю Вены, Зигмунду Фрейду. Но я не он, поэтому психоанализом Хельги я никогда не занимался. Однако мне всегда было немного жалко эту красивую и умную, но чрезвычайно зажатую девушку, поэтому время от времени я устраивал ей сеансы расслабления, отправляясь в ее теле весело отдыхать в бары и клубы, а затем и в постели красивых молодых мужчин (и, пару раз, девушек). В отличие от Пауля Штайнера, часть воспоминаний Хельге я сохранял.

Поначалу это ее ужасало, и она считала, что страдает некой формой диссоциативного расстройства идентичности. Проще говоря, раздвоением личности. Но к врачам она обращаться стеснялась. Со временем (не без моей небольшой помощи), она приняла происходящее с ней как данность, а я стал замечать, что она стала чуть более раскрепощенной, свободной и уверенной в себе, осознавая в себе привлекательную и самостоятельную женскую личность.

При этом, она по-прежнему осталась замечательным детским педагогом, которую любили и ценили и дети, и их родители, и ее собственные коллеги. Хотя, возможно, кто-то из пуритан (да хоть родители самой Хельги) пришел бы в ужас, узнав о том, как эта молодая учительница проводит иногда ночи.

У меня не было цели развратить фройлян Майер или привить ей какого-либо рода сексуальную распущенность или зависимость. Я всего лишь хотел дать ей что-то в благодарность за то, что она иногда была моим временным носителем. Конечно, я тайно давал ей деньги, как и Паулю. Но я честно был очарован ей, и мне хотелось дать ей что-то большее, чем деньги. Я хотел избавить ее от того, что было так неосторожно заложено в ее сознании ее родителями (и ей самой) в прошлом, и что мешало ей жить в настоящем и в будущем. Я не мог уже исправить жизнь Пауля, но я мог помочь Хельге не совершить те же ошибки, которые когда-то совершил Пауль. Я не хотел, чтобы эта прекрасная женщина закончила бы свою жизнь одна в этой квартире, несчастная и забытая. Она заслуживала большего. И, похоже, мои методы сработали. Я заглянул в память Хельги и увидел, что у нее появился друг, с которым она всё больше сближалась. Они были знакомы давно, но раньше она слишком стеснялась его, а он, кажется, считал ее неприступным синим чулком. Хельга, благодаря мне, изменилась, и так же изменилось и ее поведение, и ее восприятие другими.

Ну, и прекрасно. Похоже, скоро и с Хельгой я распрощаюсь. Но не сегодня. Еще одну вещь она должна для меня сделать – доставить меня сегодня в Мюнхен.

Я одеваюсь – просто, ничего вызывающего сегодня, джинсы, футболка. Кидаю в сумку пару смен белья. Беру ключи от машины, запираю дверь и спускаюсь по лестнице. Задерживаюсь у знакомого подоконника, забираю желтый пакет с деньгами. Надо будет завтра в Мюнхене зайти в несколько банков и кинуть их на счета. Понемногу, чтобы не привлекать внимание.

Я выхожу на улицу, нахожу свой Рено, завожу двигатель и аккуратно выруливаю на Ланге Гассе, а затем и на Алзер Штрассе. До Мюнхена мне ехать около четырех с половиной часов по трассе А1, она же Е60.

Я делаю радио громче и открываю окно. Теплый вечерний летний воздух теребит мои волосы. Я останавливаюсь на светофоре. Проходящая пожилая пара неодобрительно смотрит на меня, осуждая и мою громкую музыку, и мой счастливый вид, и мою молодость. Зеленый свет – и я, вдавив газ, с ревом уношусь в ночь. Я улыбаюсь.

И, пока я еду в Мюнхен, пожалуй, самое время представиться.

Меня зовут Гэбби, и я архангел.

Мда, прозвучало примерно как приветствие на встрече анонимных алкоголиков. Ну, знаете – «Меня зовут Джон, и я алкоголик». Что ж, из песни слов не выкинешь, и какими бы ни были ассоциации, просто приветствие самое правильное.

Итак, меня зовут Гэбби, и я архангел.

Ну, на самом деле мое полное имя несколько длиннее – Гэбриел, Гавриил, Джибриль, а на моем родном языке вообще невыговариваемое. И да, я на самом деле архангел.

Тот самый. Божественный вестник. Ну, помните – «Радуйся, Мария, ты беременна» и всё такое. Впрочем, помимо утилитарной функции говорящего теста на беременность у меня есть (точнее были) еще гораздо более серьезные задачи. Я приносил людям Его мудрость, я управлял армиями ангелов, я был стражем мира, и я, в конце концов, ангел смерти. Многие верят, что за праведниками я прихожу с неимоверно острым ножом, избавляя их от мирских страданий, а вот грешники получают от меня медленное и мучительное благословение тупым и зазубренным кинжалом.

И чего только люди не придумают.

Что-то из этого действительно имело место. Однако это было очень давно. Настолько давно, что даже я сам это почти позабыл, а память у меня почти идеальная.

Чуть больше ста лет назад я имел смелость не согласиться с решением моего Отца и моих братьев относительно будущего человечества. Мои братья употребили бы, правда, выражение «имел глупость» или «имел наглость», особенно Михаил, он у нас правильный во всём.

Если говорить коротко, то я всегда любил людей и старался им помогать. Естественно, меня совсем не вдохновляла перспектива гибели ста миллионов человек в общемировой бойне, которая формально началась выстрелом в Сараево, а фактически зародилась задолго до этого. Увы, мне не удалось предотвратить эту катастрофу полностью, однако вместо ста миллионов, с жизнью и с будущим расстались в пять раз меньше людей. Тоже колоссальная, страшная цифра, но лучше, чем могло быть.

Возможно, я чего-то не понимал в Его замысле. Возможно, Он был прав, а я не прав. Но масштаб катастрофы настолько поразил меня, что я просто не мог согласиться. Я не имел ни сил, ни глупости для того, чтобы восстать напрямую, но я сделал всё, что мог, чтобы уменьшить последствия.

Естественно, это не могло остаться незамеченным и безнаказанным.

Меня приговорили к ссылке на Землю на сто лет. Мой срок должен был бы закончиться пару лет назад, однако, я имел смелость (глупость, наглость) вновь воспротивиться воле моего Отца и братьев несколько десятилетий спустя в очередном великом замысле, приведшем к очередной глобальной катастрофе. Находясь среди людей, я стал лучше понимать их, и смог действительно сделать многое. Увы, слишком мало – пролившиеся реки крови хоть и не затопили всю планету, но навсегда изменили ее облик. Ну, хотя бы появление ядерного оружия у немцев мне удалось предотвратить – это было бы совершенным несчастьем.

Тем не менее, я снова был замечен и наказан. Плюс сто лет ссылки. Так что в Абсолют я вернусь не раньше чем через девяносто восемь лет. И то, если не совершу очередную смелость (глупость, наглость) и не получу еще сотню. Что, увы, вполне вероятно.

Мои способности на Земле сильно ограничены. Я, естественно, сохранил бессмертие, однако я не могу летать или мгновенно перемещаться с места на место, как другие архангелы. Не могу напрямую влиять на людей на расстоянии, не обладаю всезнанием или всемогуществом. И даже не могу материализовывать свое собственное тело, являясь людям во плоти.

Единственная «суперспособность», которая у меня есть (помимо бессмертия) – я могу вселяться в тела других людей. А вселившись, могу читать и немного подправлять память своего носителя и управлять его действиями, чувствуя всё, что чувствует мой носитель. Это, порой, довольно приятно, если речь идет, скажем, об алкоголе или оргазмах. Однако если моего носителя убивают, я по полной чувствую его боль, смерть и все связанные с этим ощущения. Поэтому, если гибель носителя неизбежна, я стараюсь покинуть его тело до момента его смерти.

Еще одним ограничением является то, что я не могу всё время скакать из одного носителя в другого. Максимум, два-три носителя подряд. Потом я устаю и просто не могу войти в нового носителя. Есть исключения. Скажем, в того носителя, в которого я уже заселялся, заново входить проще, но это частности.

Еще я могу в своем бестелесном состоянии проходить сквозь стены, но скорость моего передвижения значительно медленнее человеческой.

Вероятно, мои братья решили, что если уж так я люблю человечество, то пусть на своей шкуре полностью ощущу и прочувствую, что такое «быть человеком». Пусть узнаю людей во всех их проявлениях и грехах и окончательно разочаруюсь в них, как в тех, кто не идет ни в какое сравнение с ангелами и архангелами. Они ошиблись.

Да, я узнал людей гораздо лучше. Да, многое в них меня разочаровало. Но я не разочаровался в людях в целом. Меня поражало и восхищало, и поражает и восхищает до сих пор, как много люди смогли сделать, изобрести и сотворить со всеми их ограниченными способностями. Со всеми их страстями и страданиями. Со всеми их войнами и ненавистью. Насколько они прекрасны, несмотря ни на что, вопреки всему.

Я люблю людей и восхищаюсь ими. При этом я знаю о них многое – и хорошее и плохое, поэтому я никогда не смотрю на человечество сквозь розовые очки. Мой взгляд спокоен, ясен и во многом циничен, особенно относительно некоторых людей. Я же могу их наблюдать не только со стороны, но и изнутри. Но в то же время, в целом, мой взгляд – это взгляд восхищения тем, как прекрасны люди и как прекрасен мир, создаваемый ими.

В определенный момент мне стало скучно. Сначала я боролся с одной войной, потом с другой, потом с ее последствиями, одновременно предотвращая (в целом, успешно) третью войну. А потом острота глобальных проблем снизилась, и я заскучал. Мне не хватало тайн, секретов, расследований. И я, по совету одного из своих друзей, занялся промышленным шпионажем.

Не ради денег, хотя мои услуги стоят дорого, а порой и запредельно дорого. Но деньги для меня лишь материальное воплощение второстепенной награды. Настоящая награда – тайны, которые я раскрываю. И которые, порой, удивляют даже меня, вечно живущего.

За это время я обзавелся кругом постоянных клиентов, знакомых, друзей. Очень мало кто из них, единицы, знают, кто я на самом деле такой. Остальные думают, что имеют дело или с гениальным шпионом-одиночкой или с глубоко законспирированной международной тайной организацией. Что ж, это тоже игра, и игра невероятно интересная.

Я еду в Мюнхен, чтобы продолжить эту игру. Я еду в Мюнхен, чтобы встретиться с одним из своих постоянных клиентов, который, похоже, угодил в какую-то передрягу. Уж больно нервное письмо он мне прислал с просьбой о встрече. Что ж, посмотрим.

Я выезжаю из города на автостраду, закрываю окно, добавляю газ и стремительно лечу на запад – к новому раунду своей игры и к новым приключениям.

Глава II.

22 июля 2017 г.

Мюнхен, Германия

Мюнхен – вкусный город. Вкусный во всех значениях и отношениях. Здесь аппетитная архитектура, приятное времяпровождение, шикарные возможности для бизнеса, великая история, сытнейшие завтраки, обеды и ужины и, конечно, непревзойденное, потрясающе вкусное пиво. Сюда приезжают есть, пить, гулять, наслаждаться и делать деньги.

Мой нынешний визит сюда, по сути, имеет именно эти цели. Я встречаюсь с Вальтером Шнайдером, владельцем небольшого инвестиционного банка и компании, управляющей активами нескольких обеспеченных семей из Восточной Европы. Нельзя сказать, что мы близкие друзья с Вальтером. Видимся мы с ним редко, больше общаемся по электронной почте. Но он человек приятный и умный – мне нравится с ним встречаться, к тому же он дает интересные задачи и хорошо платит. Правда, он считает, что имеет дело с целой тайной организацией, поскольку каждый раз к нему на встречу приходят разные люди. Кто я такой на самом деле, ему неизвестно.

Ну, и, естественно, я не собираюсь упускать момент отведать пшеничного пива, белых колбасок с горчицей и претцелей, пусть это слегка и отразится на прекрасной фигуре Хельги Майер. Гулять – так гулять.

Как всегда в Мюнхене, я останавливаюсь в отеле Платцль на одноименной площади. Прекрасные комнаты и обслуживание по вполне разумным ценам, к тому же в самом сердце города – близко от всего самого интересного. К тому же, здание с историей, я люблю такие. А какие здесь завтраки! Только ради них стоит здесь остановиться хотя бы на пару ночей.

Я приезжаю глубокой ночью, но моя комната оплачена и готова. Паркуюсь на узкой подземной парковке – тот еще аттракцион даже для моей маленькой машинки – и поднимаюсь в лобби. Немного сонный, но крайне доброжелательный портье пылает желанием помочь мне с багажом и даже искренне расстраивается, что у меня его с собой нет. Я поднимаюсь в комнату и буквально падаю на кровать. Пусть у меня и бессмертная душа, но я испытываю всё, что испытывает тело Хельги. А оно испытывает усталость после почти пяти часов ночной поездки. Засыпаю.

Просыпаюсь, однако, рано, нет еще и половины восьмого. Может, стоило бы поспасть еще, но до встречи с Вальтером мне хотелось бы прогуляться по городу. Быстро принимаю душ и спускаюсь вниз, в ресторан. Позавтракав белыми колбасками, салатами, сыром, колбасой, претцельками и даже перехватив пару бокалов шампанского (пожалуй, стоит стереть воспоминание об этом из памяти Хельги, чтобы не вызывать у нее угрызений совести – она придерживается какой-то очередной модной диеты), я выхожу на улицу.

Огибаю здание и оказываюсь на площади Платцль, давшей название отелю. Здесь пока тихо, но скоро станет очень многолюдно – на сложившейся еще в XVIII веке площади расположены два крупнейших туристических магнита – ресторан Хофбройхаус и Хард Рок Кафе. Не могу ничего сказать плохого про Хард Рок, порой посещаю их с большим удовольствием в разных городах. Однако здесь, в Мюнхене, мне совершенно непонятно, как можно в здравом уме и твердой памяти предпочесть Хард Рок Кафе тому же Хофбройхаусу или соседним Виртсхаус Айнгерс, Щухбекс или Фистермюлле, не говоря уже о тысячах иных прекрасных и харизматичнейших ресторанчиках, разбросанных по центру города.

Я не побоюсь сказать, что Хофбройхаус является главнейшей туристической достопримечательностью Мюнхена (простите, соборы и парки). Даже если вы не пьете пива, быть в Мюнхене и не побывать в Хофброе – это преступление против вашей туристической памяти. Миллионы людей со всего мира съезжаются в Мюнхен осенью на Октоберфест (и оно того стоит, несмотря на толпы и дороговизну), но в Хофбройхаусе Октоберфест не прекращается круглогодично. Здесь, за общими столами и на общих деревянных скамьях стираются и национальные, и классовые различия (что отмечала еще Надежда Крупская). Со времен открытия заведения для широкой публике (в 1828 году, а сама пивоварня здесь появилась аж в 1607, как придворная пивоварня баварских герцогов) здесь побывали миллионы людей, включая Моцарта, императрицу Елизавету (ту самую императрицу Сиси, о которой я вчера вспоминал в Вене), Адольфа Гитлера и даже Владимира Ленина. К части «темной истории» Хофбройхауса можно отнести то, что здесь, за многочисленными литровыми кружками пива, зародилась и русская большевистская революция, и нацистская партия – вся история жестокой перекройки мира XX века началась отсюда. Интересно, встречались ли здесь друг с другом Ленин и Гитлер? Теоретически, вполне могли, они оба часто бывали здесь в начале XX века. Впрочем, это лишь небольшие темные эпизоды из истории Хофбройхауса, а история, какой бы она ни была, всегда заслуживает интереса и изучения. От первоначального помещения после перестройки 1897 года, бомбежек 1944-1945 годов и реконструкции 1958 года осталось немного, но ведь дело же не в этом, правда? Это всё тот же старый добрый Хофбройхаус со всей его неповторимой атмосферой.

Разное видели эти стены, и хорошего, и не очень, но в целом, посещение Хофбройхауса – это как прикосновение к миру вечной радости. Вероятно, викинги раннего средневековья, представляя себе желанную Валгаллу, рай для праведных воинов, рисовали в своем воображении что-то именно такое. Чудесное пиво, вкусная и сытная еда, общее веселье и радость, разделяемые с друзьями за общими столами, и вечный праздник. По любому лучше, чем скучный райский сад в представлении художников эпохи Возрождения.

Однако сейчас я оставляю Хофбройхаус за спиной. Слишком рано и слишком много дел. Может быть, загляну сюда потом, после встречи с Вальтером, если его задание будет не слишком срочным. Надо же Хельге Майер развлекаться, в конце концов.

Я прохожу пару кварталов по Шпаркассенштрассе и оказываюсь у Старой ратуши – белого здания с арками на первом этаже и высокой башней, в которой расположен отличный музей игрушек. Со времени своего строительства в начале XIV века и ратушу, и башню перестраивали много раз – в готическом, ренессансном, а потом снова в нео-готическом стиле.

Шпаркенштрассе уходит дальше вперед, к знаменитому мюнхенскому рынку Виктуалиенмаркт, открытому здесь в 1807 году вместо старого рынка, который уже не помещался на Мариенплатц. Первоначально рынок назывался Грюнермаркт, то есть Зеленый рынок, но в XIX век немецкая буржуазия заразилась модой использовать латинские слова вместо немецких, что и привело к новому названию, происходящему от слова victus – означающего «продукт» или «запас». Приятное место и для того, чтобы просто побродить и посмотреть на товары, и для того, чтобы перекусить или закупиться сувенирами, выходящими за рамки ассортимента стандартных сувенирных магазинов.

А я сворачиваю направо и мимо памятника Джульете с многократно облапанной на счастье правой грудью, блестящей золотом на фоне покрытой патиной бронзы остального тела шекспировской героини (она печальна – то ли от своей несчастной судьбы, то ли от бесцеремонного обращения), прохожу сквозь арку в башне Старой ратуши и попадаю на вечно шумную и многолюдную главную площадь Мюнхена – Мариенплатц.

Мариенплатц – площадь живая. Здесь постоянно что-то происходит и меняется. Летом выставляются столики кафе и, порой, площадь превращается в огромный биргартен. Здесь проводятся концерты, а зимой устраивают рождественские ярмарки. Главное здание площади – неоготическая Новая ратуша – подозрительно напоминает бывалым туристам здание ратуши в Вене и такое же здание в Брюсселе. Сходство не случайно. Помимо причастности к чрезвычайно популярной в архитектуре конца XIX века неоготики, венская и брюссельская ратуши послужили прямыми моделями для построенной в 1867-1908 годах мюнхенской Новой ратуши, а архитектор Новой ратуши Георг фон Хауберриссер был учеником барона Фридриха фон Шмидта, который и построил ту самую чудесную ратушу в Вене. Как бы то ни было, но все три здания – и в Вене, и в Брюсселе, и в Мюнхене – до сих пор поражают воображение своей сказочностью, легкостью и воздушностью, несмотря на гигантские размеры. Хотя здание Ратуши здесь, на Мариенплатц, честно говоря, не мешало бы подреставрировать – уж больно оно почернело от времени.

Собственно, весь Мюнхен пошел примерно отсюда. Самым первым поселением здесь, еще в VIII веке было поселение монахов на холме Петра. Церковь Святого Петра, ныне расположенная на том самом месте, отделена от Мариенплатц лишь одной линией домов, а ее высокая колокольня прекрасно видна с самой площади. Колокольня эта интересна тем, что может свести с ума перфекциониста: расположенные под звонницей циферблаты часов не симметричны. Циферблат на широкой части башни сдвинут в левую сторону относительно центра, а часы на узкой части колокольни ощутимо смещены вниз по отношению к циферблату на широкой части. История самого храма сложна и мучительна. Первый храм здесь был построен в том же XVIII веке, потом храмы неоднократно сносились и перестраивались. Можно считать, что нынешнее здание было построено в 1284 году, но оно много раз горело, восстанавливалось и перестраивалось, не говоря уже о страшных бомбардировках Второй мировой, в которых пострадали почти все здания Мюнхена, и погибла четверть его жителей. Как бы то ни было, церковь Святого Петра в любом случае можно считать и старейшим зданием города, и местом, где зародился этот ныне огромный, богатый, веселый и, помним, вкусный мегаполис.

Прежде чем отправиться на встречу с Вальтером, я захожу в несколько банков: на самой Мариенплатц, на Фарберграбен и, наконец, на Фрауэнплатц, напротив еще одной достопримечательности Мюнхена, одной из самых узнаваемых – Фрауэнкирхе.

Этот собор, самый высокий в городе – 109 метров, стал одним из самых узнаваемых зданий столицы Баварии. Возьмите любую туристическую открытку из Мюнхена, и он там будет со своими двумя куполами маковок колоколен-близнецов. Исполински огромное здание, способное вместить двести тысяч стоящих людей, было построено, не считая башен, всего за двадцать лет – с 1468 по 1479 годы. Башни колоколен были возведены к 1488 году и первоначально должны были венчаться легкими, устремленными вверх классическими готическими сводами. Однако они так и не были построены по банальной причине – закончились деньги. Несколько десятилетий здание так и простояло незаконченным, но, наконец, местным жителям надоело, что дождь протекает внутрь храма сквозь незавершенные башни, и они решили установить временные крыши на колокольнях. Как известно, нет ничего более постоянного, чем временное, и именно в таком виде, с необычными маковками башен, это здание и стало символом Мюнхена.

Об этом храме ходит множество легенд. Например, о том, что архитектор заключил договор с Дьяволом по которому Дьявол обещал помочь со строительством, если в здании не будет окон. И действительно, с определенных ракурсов кажется, что в здании окон нет, они скрываются за колоннами. Когда же здание было закончено, и Дьявол его посетил, он понял, что его обманули. Тогда он в сердцах топнул ногой, оставив сохранившийся и поныне отпечаток ноги на каменной плите пола, и сбежал, а его недовольство превратилось в суровый ветер, постоянно дующий вокруг Фрауэнкирхе.

Я, наконец, завершаю свои финансовые дела. Если отправлять небольшие суммы из разных мест – это не привлекает внимания, чем я и пользуюсь. Немного оставляю и моей носительнице Хельге. Деньги учительнице не помешают, а наши с ней пути после этого дня вряд ли скоро пересекутся.

Вообще, как вы понимаете, я не испытываю особой потребности в деньгах. Ангелом в их нематериальном воплощении материальные блага не нужны вовсе, а если мне захочется пожить роскошной жизнью и вкусить всех преимуществ, которые она дает, я могу просто вселиться в тело какого-нибудь миллиардера, что я, порой, если честно, и делаю. Более того, путешествуя из тела в тело, я могу просто перевести на свои тайные счета часть денег своих носителей, просто заставив их подписать документы или нажать кнопку в онлайн-банке. За пару часов, проведенных в VIP-ложе Формулы-1 или Эпсомского Дерби, посетив двоих-троих носителей, я мог бы собрать несколько миллиардов на своих банковских счетах. Но это скучно.

Деньги для меня являются условным эквивалентом сложности задачи. Некой условной наградой, которая мне самому не нужна, но без которой у моих клиентов не будет заинтересованности. Для того, чтобы понять, что мои услуги им нужны, и чтобы давать мне истинно интересные поручения, которых я жажду, им нужно мне платить, и платить много.

Парадокс, люди не любят расставаться с деньгами, но при этом абсолютно не ценят то, что им достается даром. Это знает любой хороший продавец: предложи человеку что-то бесплатно, и он или не захочет это взять, или возьмет и забудет. Именно поэтому, скажем, бесплатное обучение или бесплатные консультации не эффективны – люди не видят ценности в том, за что они не заплатили. Но заставь человека заплатить за что-то деньги, особенно большие деньги, а еще лучше – заставь его, помимо этого, участвовать в некоем конкурсе за право обладания желаемой вещью, и он будет страстно желать эту вещь, независимо от своей реальной потребности в ней. Люди ценят только то, что им достается тяжело. Поэтому моим клиентам приходится не только много платить, работая со мной, но и доказывать, что мне должны быть интересны их поручения. Я могу работать вообще бесплатно, но как только я начну это делать, уровень моих задач упадет до поиска потерявшихся собак или выявления неверных жен.

Нет, если ты хочешь играть в высшей лиге, получать лучшие и интереснейшие задания, ты должен брать за свои услуги очень дорого, потому что именно эта парадигма соответствует опыту тех людей, которые дают тебе такие задания. Они прекрасно знают, что ничто действительно хорошее не дается дешево – этому их научили годы собственного жизненного и делового опыта.

Я возвращаюсь к Новой ратуше и сворачиваю налево на Вайнштрассе. Моя встреча с Вальтером назначена у Китайской Пагоды в Английском саду, и до нее мне идти примерно полчаса. Как раз успею к назначенному времени встречи.

Я прохожу мимо Мариенхоф. До войны здесь был средневековый жилой квартал, но он был разбомблен 18 декабря 1944 года. С тех пор, городские власти так и не решили, чем застроить площадь, и теперь здесь простой, но симпатичный городской парк.

По Вайнштрассе я дохожу до Одеонсплатц, площади, построенной по приказу короля Максимилиана Первого в 1816 году на месте разрушенной городской стены. Великолепная лоджия Фельдхернхалле, Зал баварских полководцев, была построена к 1844 году по приказу короля Людвига Первого, сына Максимилиана. Ее назначение – прославлять доблесть баварской армии и баварских полководцев, и с этой целью в ней были установлены статуи графа Тилли и князя Вреде (как иронически замечают мюнхенцы – один из них не баварец, а второй не полководец), отлитые из пушечной бронзы. Ирония мюнхенских бюргеров коснулась и центральной аллегорической статуи, которая, по их мнению, символизирует девиз «Знамя отдам, а женщину никогда». Людвиг Первый, к счастью или нет, не обладал таким полетом архитектурной фантазии, как его внук – «сказочный король» Людвиг Второй. Однако Фельдхернхалле, вдохновленный флорентийской Лоджией Ланци, получился впечатляющим и, в целом, красивым, хотя и несколько перегруженным деталями сооружением. Есть у истории этого места и пара мрачных моментов, напрямую связанных с историей нацизма (как, впрочем, и почти у всего в Мюнхене – из песни слов не выкинешь), но мы, пожалуй, сегодня не будем о них вспоминать.

Я сворачиваю направо и пересекаю по диагонали сад Хофгартен, заложенный еще в 1613 году. Приятное и спокойное, несмотря на большое количество народа, место, одно из моих любимейших в Мюнхене. Но сейчас у меня нет времени побродить в размышлениях по его дорожкам и аллеям или спрятаться в тени павильона Храма Дианы в центре сада, чтобы послушать скрипку уличного музыканта. Я прохожу его, прохожу Финанзгартен и, перейдя Фон-дер-Танн-штрассе по пешеходному переходу у окруженного высоким забором посольства США, углубляюсь в тень аллей Английского сада.

Здесь можно потеряться. Всё-таки один из крупнейших парков в мире. С момента своего создания в 1792 году – это одно из самых любимых мест отдыха мюнхенцев (ну, после пивных, конечно). Сюда приходят бегать, гулять, загорать на лугах, смотреть на загорающих на лугах нудистов (что удивительно – поскольку обнаженной натурой можно насладиться почти во всех банных комплексах Германии, лучший из которых – Therme Erding – совсем недалеко отсюда, в Эрдинге), и, естественно, пить пиво и вкушать многочисленные сытные закуски. Для последнего здесь есть аж четыре огромных пивных сада, биргартена, которые в совокупности могут вместить более тринадцати тысяч желающих приятно провести время. В один из них – к Китайской башне, я и направляюсь.

Изначально Китайская башня или Китайская пагода была построена в 1790 году по образу и подобию Большой Пагоды в королевском парке Лондона. А та, в свою очередь, была вдохновлена фарфоровой пагодой в китайских императорских садах. Увы, та Китайская башня сгорела в 1944 году (опять же, из-за бомбардировок). Нынешняя, любимое место любителей пить пиво на открытом воздухе, была восстановлена максимально близко к оригиналу в 1952 году.

Несмотря на хмурую погоду, пусть и без дождя, но облачно, в парке много народа. Всё-таки суббота. Я немного удивляюсь, что Вальтер выбрал для встречи такое людное место. Он сибарит и любитель вкусно поесть, хотя и немного мизантроп. Обычно мы с ним встречаемся в дорогих мишленовских ресторанах. Взглянув на людей, наслаждающихся пивом в биргартене у пагоды, я даже начинаю сомневаться, что нам с Вальтером удастся найти место, чтобы спокойно посидеть, но тут я замечаю самого Вальтера. Он обо всём уже позаботился – сидит с кружкой пива за столом у самой башни в компании двух молодых людей с короткими стрижками и серьезным видом. Охрана? Совсем не похоже на Вальтера. Что случилось?

Я приближаюсь. Один из молодых людей встает мне навстречу.

- Habicht, - коротко бросаю я пароль. Вальтер никогда не видел Хельгу Майер, да и вообще каждый раз он видит кого-то нового. Но должен же он как-то узнавать эмиссаров той таинственной организации, которая выполняет его поручения.

Вальтер кивает, и его охранники расслабляются. Я сажусь напротив Вальтера. Оба молодых человека встают. Один куда-то уходит, второй остается стоять спиной к нам, чуть в стороне от стола всем своим видом показывая, что оставшиеся пару мест за нашим столом лучше никому не занимать.

- Рассказывайте, герр Шнайдер, - с ходу начинаю я.

- Конечно, - он откашливается, нерешительно оглядывается. – Фройлян?

- Шмидт. Марта Шмидт. – Вальтер друг, но ему совсем незачем знать настоящее имя Хельги. – Вы знаете, что мое имя неважно. Я всего лишь посланник. Мистер Гэбриел передает вам привет и просит быть со мной откровенным, как и со всеми его посланниками.

Да, я когда-то из хулиганского интереса сообщил Вальтеру свое имя. С тем самым архангелом он меня, конечно, не ассоциировал. Он считает, что во главе организации стоит таинственный и всемогущий мистер Гэбриел, который общается с Вальтером исключительно шифрованными электронными письмами или через посланников. Каждый раз разных.

- Хорошо, - в его голосе слышна нерешительность.

Вальтер Шнайдер выглядит до анекдотичности похожим на типичного пожилого немецкого бюргера. Невысокий, кругленький, с седыми волосами вокруг лысины и седыми же (когда-то пшеничными) усами-щеткой над верхней губой. Когда-то давно, в конце 1980-х он в свои тридцать был перспективным, но мелким клерком юридической конторы в Западном Берлине. Но упала Стена и он, влюбившись в девушку из Польши, Магдалену Зелинскую, приехавшую взглянуть на недоступный раньше западный мир, отправился на Восток, где и остался на несколько лет. Вместе с ее братом Анджеем они смогли ухватить волну, помогая начинающим капиталистам из Восточной Европы выходить на западные рынки, открывая для них фирмы и помогая устанавливать отношения с западными партнерами.

Аккуратный до педантичности и законопослушный Вальтер чудесным образом сумел избежать контактов и со всемогущими восточноевропейскими и русскими преступными группировками, растаскивавшими бывшую социалистическую государственную собственность на куски во время приватизации, и с военными режимами балканских стран. Возможно, именно поэтому он не сделал больших денег, но зато сохранил голову на плечах, свободу, репутацию и уважение немецких политиков.

Несмотря на скромность, Вальтер не бедствует, пусть и не может померяться состоянием с арабскими шейхами. Его основным активом сейчас были знакомства – его знали и уважали политики самого высшего уровня и в Берлине, и в Брюсселе, не говоря уже о Праге и Варшаве. Частично это была и моя заслуга. Небольшой инвестиционный банк Вальтера и Анджея вышел на новую орбиту после знакомства Вальтера со мной. Пользоваться услугами тайных шпионов Вальтеру поначалу претило, но Анджей убедил его, что так будет лучше, если действовать аккуратно и в рамках закона. Он был прав. Сейчас Вальтер Шнайдер был негласным представителем интересов половины польских и четверти чешских и словацких богатых семей. Немало клиентов было у него и из Румынии, Болгарии, Эстонии, Литвы и Латвии.

Магдалена Шнайдер скончалась три года назад от скоропостижного рака. Потрясенный Вальтер, любивший жену до безумия, нашел утешение в двух своих внуках, поддерживаемый дочерью и Анджеем.

- Видите ли, фройлян Шмидт… - он заминается, а я замечаю, что в его глазах, изрядно потускневших после смерти Магдалены, поселились страх и отчаяние.

- Просто Марта, герр Шнайдер.

- Хорошо… Тогда просто Вальтер. Вы знаете моего партнера Анджея Зелинского?

- Мистер Гэбриел рассказывал о нем.

- Его убили пять дней назад.

Ух ты. Вот это удар. Это многое объясняет – и охрану, и страх Вальтера, и горечь в его глазах и тоне.

После Магдалены, ее брат Анджей был самым близким для Вальтера человеком. Не такой рассудительный и осторожный, как сам Вальтер, Анджей в их паре был человеком, подталкивающим их совместный бизнес вперед. До встречи с Вальтером Анджей был бухгалтером, и неплохим. Сначала он не слишком обрадовался тому, что его сестра привела в дом немца – была там неприятная история в прошлом в 1940-м. Но они быстро подружились с Вальтером, и именно Анджей предложил начать совместный бизнес. Так и повелось – Анджей придумывал новые идеи и находил клиентов, а Вальтер воплощал эти идеи в жизнь. Анджей был чуть моложе Вальтера, на пару лет. Представляю, каково сейчас его жене Маргарете…

- Как это случилось? – мой голос глух, я пытаюсь сдержать свои эмоции. Гэбби знал и любил Анджея Зелинского, но Хельга Майер, она же Марта Шмидт, иметь к нему личные эмоции не могла.

- Его застрелили в Будапеште, - он смотрит в свою кружку, но она до сих пор полна. За всё время, пока я здесь, он не сделал ни одного глотка.

- Что случилось, Вальтер? Во что вы ввязались? До сих пор вы избегали ситуаций, которые могли бы стать опасными.

- Я не знаю Марта… - вздыхает. – Собственно, я хотел бы попросить мистера Гэбриела и вас помочь мне разобраться в том, что случилось.

Я молчу, думаю, вспоминаю последние дела Вальтера и Анджея.

- Расскажите мне всё, что знаете, - говорю, наконец, не найдя в памяти никаких зацепок. – Что Анджей делал в Будапеште?

- Конечно. Три недели назад с нами связались представители Ауструми. Это такая латвийская банковская группа, одна из самых крупных в Латвии.

- Я знаю.

Я действительно знаю. Мне не приходилось лично пересекаться с Ауструми, пока не приходилось, но я слышал о них. Ничего плохого.

- Да, несомненно, - соглашается Вальтер. – Они попросили помочь их клиенту с покупкой активов в Венгрии. Мы, подумав, согласились.

- Зачем им были вы? Почему они сами не сделали это для своего клиента?

- Мы задались тем же вопросом. В Ауструми нам объяснили, что клиент не из Западной Европы, но хотел бы, чтобы к сделке не было никаких претензий со стороны любых регуляторов Евросоюза. Мы же были известны тем, что досконально проверяем всё, и к нашим сделкам не бывает претензий.

- Грязные деньги?

- Они уверяли нас, что всё чисто, - легкая неуверенность в голосе. – Мы проверяли, Марта, честно говорю – проверяли. Несмотря на репутацию Ауструми, у нас тоже возникли эти вопросы. Однако ничего подозрительного не было.

- И, тем не менее, Анджей Зелинский мертв, - я тут же жалею о своих словах, они прозвучали как обвинение.

- И тем не менее… - Вальтер ссутулился еще более, пряча слезы в красных глазах.

- Простите, герр Шнайдер, - извиняюсь я, - я сказала, не подумав. Что было предметом сделки?

- Ничего страшного, Марта. Просто это всё так внезапно… Я еще даже не успел осознать… Мы покупали некий маленький венгерский банк. Ничего примечательного, даже не третий десяток в рейтинге. Мы даже начали думать, что у Ауструми нет клиента, и они сами покупают этот банк для себя, чтобы через него выйти на рынок Венгрии.

- Какой именно банк?

- Эгрес Банк. Слышали о нем?

- Нет, - я, правда, первый раз слышу. – Что это за банк?

- Маленькое учреждение с офисом в Будапеште и десятком сотрудников. Когда-то они, кажется, начинали развиваться, но потом рост прекратился. Сейчас это банк для своих. Больше мелкий частный инвестиционный банк, как наш, чем что-то серьезное.

- Почему Ауструми интересовал именно он? Или они дали несколько вариантов на выбор?

- Нет, интересовал именно он. Внятных объяснений, почему, мы так и не получили. Мы обсуждали это с Анджеем, он решил сначала съездить в Венгрию, осмотреться, поговорить с руководством этого банка, а потом уже делать выводы и задавать вопросы Ауструми. Ауструми нас торопили, но мы не бросаемся в омут с головой, без понимания, что и почему мы делаем. Мы даже предложили Ауструми, если они спешат, воспользоваться какой-нибудь другой фирмой.

- А они?

- Извинились и сказали, что полностью нам доверяют, поэтому мы можем действовать так, как сочтем нужным.

- И Анджей поехал в Будапешт.

- Да. И там его застрелили, - он, наконец, делает глоток из кружки с пивом.

Возвращается второй охранник. Ставит передо мной кружку с пивом и тарелку с колбасками и капустой. Кивает головой и отходит, присоединившись к своему товарищу в безмолвном карауле.

- Спасибо, - я улыбаюсь Вальтеру. – Что удалось узнать Анджею до убийства?

- Я не знаю, - он снова вздыхает. – Он позвонил мне сразу после встречи и сказал, что всё хорошо, но есть один момент, который нужно прояснить. Собирался как раз этим заняться и перезвонить позже. Следующий звонок мне поступил уже от убитой горем Маргареты.

- А что полиция?

- Венгерская полиция что-то делает, что-то ищет. Пока безрезультатно. Они попросили явиться на допрос Маргарету, попросили, через нее, приехать и меня.

- Вы ездили?

- Пока нет. Я хотел сначала пообщаться с вами и с мистером Гэбриелом.

- Похороны уже были?

- Полиция пока не отдает тело. Пока еще идет расследование, экспертизы.

- И вы хотите, чтобы мы выяснили, что произошло с Анджеем?

- Не только, - он внезапно начинает дрожать, как от холода, но на улице тепло. – Два дня назад пытались похитить мою дочь. Здесь, в Мюнхене. К ней подбежал какой-то мужчина, попытался затолкнуть в синюю шкоду с венгерскими номерами. Но она отбилась, она занималась тхэквондо, закричала, к ним побежали люди… Этот человек прыгнул в машину и уехал. Я обратился в полицию, но там не было камер, а номер машины никто не запомнил. Мне только пообещали, что нападавшего будут искать, но никто не воспринял это всерьез, как мне кажется.

- Кроме вас.

- Естественно, кроме меня! Я нанял охрану, сами видите, Марта. И для дочери, хотя она возмущалась, и для внуков. И для Маргареты с ее детьми и внуками. Это не так дорого стоит. Ну, вот, видите, до чего мы докатились?.. Почти шестьдесят лет я прожил без охраны и без единой проблемы с бандитами и с законом. И вот, мой партнер, мой друг, убит, а мою дочь пытаются украсть в центре Мюнхена!.. Вы поможете мне, Марта? Просите любую сумму, я заплачу. Пожалуйста…

- Что именно вы хотите узнать, Вальтер? – я уже знаю, что возьмусь за это дело. Не ради денег, ради Анджея Зелинского.

- Я хочу знать, почему убили Анджея, - Вальтер поднимает глаза и смотрит мне прямо в лицо, его голос становится твердым и решительным – вот он, тот Вальтер Шнайдер, которого я знаю. – Я хочу знать все обстоятельства его смерти и ее причину. Я хочу знать, кто его убил и кто заказал это убийство. Я хочу знать, что такого в этом Эгрес Банке и почему наш интерес к нему, только поверхностный интерес, стал причиной убийства. И какая роль Ауструми в этом деле. Если кто-то в Ауструми сотрудничает с убийцами и подставил нас специально, я хочу знать кто это, и является ли это личной инициативой сотрудника или позицией всей группы Ауструми. Я хочу найти ответы, Марта. Ответы на все вопросы.

- И вы не хотите покарать убийц?

- Хочу, – он делает паузу. – Но я не смею просить вас об этом. Я знаю мистера Гэбриела уже давно, и знаю, что ваша сфера деятельности – информация. Мне нужна информация, а потом я найду тех, кто с помощью этой информации сможет покарать убийц.

- Понимаю.

- Впрочем, - он поднимает ладонь, прерывая меня, - если в процессе выявления этой информации вы найдете возможность воздать убийцам по заслугам… Нет, не убивать, конечно, упаси Боже, но помочь правоохранительным органам задержать убийц и их пособников. Я думаю, это было бы просто замечательно.

- Я понимаю, Вальтер, - я киваю. – Мы принимаем заказ. Мы постараемся найти для вас ответы. На все вопросы.

- Спасибо, - он в первый раз за эту встречу улыбается, обычно же добрая улыбка не сходит с его лица. – Сколько вы хотите за работу? Миллион евро? Два? Пять? Сколько?

Мне хочется выпалить «не надо ничего, для меня важнее решить саму загадку»! Но я сдерживаюсь.

- Миллион евро будет в самый раз, - я делаю глоток из кружки с вензелем НВ, пшеничное пиво, как всегда, бесподобно. – Плюс, естественно, расходы.

- Конечно, - он облегченно кивает. – Я переведу аванс на ваш счет, как обычно.

- Хорошо, герр Шнайдер.

- Вальтер, - поправляет меня он. – Когда вы приступите?

- Как только я встану из-за этого стола, Вальтер.

- Этим делом будете заниматься вы, Марта, или кто-то еще?

- Вы же знаете, Вальтер, - я улыбаюсь, - что я не могу раскрыть вам наши секреты. Этим делом будет заниматься мистер Гэбриел, и вам достаточно знать это. А будет заниматься им он лично или с помощью своих многочисленных рук, одной из которых являюсь я, это уже дело мистера Гэбриела. Точно так же я не могу сказать вам, сколько займет расследование. Но как только мы всё выясним, мы вам расскажем. Скорее всего, это буду не я, а кто-то другой. Если честно, Вальтер, мы с вами, скорее всего, больше никогда не увидимся.

- Жаль, - он улыбается. – Вы красивая девушка, Марта. Я был бы рад с вами поужинать как-нибудь.

- Спасибо, Вальтер. Я тоже была бы рада, но, боюсь, что нам никогда не удастся это осуществить. У каждого своя дорога.

- Я понимаю, - он кивает. – В любом случае, спасибо вам.

- Всего доброго, Вальтер, - я встаю. – Соболезную вашей утрате. Берегите себя.

- Спасибо. И вы себя берегите. Передавайте привет мистеру Гэбриелу.

- Обязательно. Прощайте, Вальтер.

Я выхожу из-за стола и, не оборачиваясь, иду прочь от Китайской пагоды. Через некоторое время сворачиваю на тропинку в лес. Потом на другую. Еще раз. Прячусь за большим деревом и жду. Нет, никого.

Убедившись в отсутствии слежки, выхожу на аллею. Странно, если бы кто-то всерьез разрабатывал Вальтера и его банк, им было бы интересно, с кем Вальтер встречается через несколько дней после смерти своего партнера. Если за Вальтером не следят, значит, или работают не профессионалы, или речь идет о личном мотиве убийства Анджея. Но при чем тогда попытка похищения дочери Вальтера? Впрочем, есть еще вариант, что за Вальтером следят профессионалы очень высокого уровня, и я просто не могу их засечь. Маловероятно, но исключать такую возможность нельзя. Что ж, их ждет сюрприз. Надеюсь только, я не подставил Хельгу Майер.

В любом случае, похоже, работа ожидается относительно простой. Нужно ехать в Будапешт, войти в тело управляющего этого Эгрес Банка и всех остальных участников сделки. Покопаться в их памяти, поискать связи и причины убийства Анджея Зелинского. При необходимости, съездить в Ригу и залезть в тела и в мозги руководителей Ауструми, уточнив, с кем из них общались Вальтер и Анджей. Дел на три-четыре дня, а то и на один. И было бы действительно неплохо найти и наказать непосредственного исполнителя убийства.

Итак, с чего начнем?

Нет, не с Будапешта. Мне всё-таки не хватает информации об этом Эгрес Банке. Можно попробовать разузнать всё на месте, но есть и другой путь. Среди промышленных шпионов есть своя специализация. Я не специалист по финансовым группам Восточной Европы, но совсем недалеко, в полутора часах езды, живет тот, кого считают одним из лучших профессионалов в этой сфере. Раз уж я здесь, то стоит, наверное, его навестить и узнать, что ему известно.

Значит, время ехать в Нюрнберг.

Но сперва нужно отправить отдыхать Хельгу Майер. Я сажусь на трамвай и еду на Принценштрассе. Там, в квартире на втором этаже желтого дома с зелеными ставнями и черепичной крышей, живет со своей семьей Герхард Бауэр – владелец маленькой фирмы по международной торговле рудой и металлами и мой нередкий носитель.

В силу своей деятельности, Герхард часто ездит в командировки и встречается с бизнесменами из многих индустрий, что очень удобно для моего прикрытия – не вызывает вопросов ни у семьи, ни у коллег, ни у властей. Семья Герхарда тоже не остается внакладе. Сделки, которые ему удается совершать с моей помощью, обеспечат прекрасное образование его четырем детям и богатую старость ему самому и его жене.

Мне же важно то, что тот, с кем я собираюсь встретиться, человек чрезвычайно осторожный и скрытный, знает Герхарда и знает его именно как своего коллегу, который не раз уже пользовался его услугами. А значит, мне не придется тратить времени на его поиски.

Что же до Хельги, то как только я переселяюсь в тело Герхарда, я вызываю для нее такси. Она будет в некоторого роде трансе до возвращения в Платцль. Оказавшись в отеле, она будет помнить лишь то, что ей внезапно очень захотелось съездить на выходные в Мюнхен погулять. А дальше она сама решит, остаться ли ей в Мюнхене еще на день, или вернуться в Вену немедленно. Ее номер оплачен на несколько дней вперед, да и в сумочке найдется несколько пачек евро. Надо будет, что ли, через полгодика заглянуть в Вену, проведать, как обустраивается жизнь этой милой девушки. Надеюсь, что с ней всё будет хорошо.

А я сажусь в свой Мерседес Е400 (это ужасно непатриотично для баварца, здесь в чести БМВ, зато практично) и отправляюсь в Нюрнберг.

Глава III.

22 июля 2017 г.

Нюрнберг, Германия

История Нюрнберга представляет собой рассказ о великих взлетах и грандиозных падениях. С момента первого появления на берегу реки Пегниц города в XI веке, почти тысячу лет назад, Нюрнберг переживал и блеск имперского величия, и забвение, и катастрофу, и новый подъем.

Средневековый расцвет в статусе имперского города, дававшего нюрнбергским купцам право беспошлинной торговли в семидесяти городах Священной Римской империи, был подорван грандиозным пожаром 1349 года. Пожар же был вызван погромом еврейского гетто, событие типичное для средневековой Европы, но не менее от того отвратительное. Особенностью этого погрома стало то, что по некоторым данным, он был спровоцирован евреями Праги, опасавшимися конкуренции со стороны нюрнбергских соплеменников.

Город снова отстроили, благодаря кайзеру Карлу IV, любившему этот город настолько, что по его знаменитой «Золотой булле» каждый новый император должен был проводить первое заседание своего правительства именно в Нюрнберге. Величие и значимость Нюрнберга в то время особенно подчеркивает и то, что младший сын Карла, Сигизмунд, в 1420 году повелел перевезти императорские регалии в Нюрнберг и хранить их там вечно. Что и исполнялось до тех пор, как в 1796 году регалии не были перевезены в Вену из-за угрозы французского вторжения.

Около 1470-х годов Нюрнберг переживает новый расцвет. Его обходят стороной религиозные войны – реформация в Нюрнберге проходит относительно спокойно.

Новое падение городу приносит Тридцатилетняя война 1618-1648 годов. Хотя в ней Нюрнберг и сохранил нейтралитет, но ценой его был огромный выкуп, разоривший город и загнавший его в долги. От этого удара Нюрнберг не мог оправиться довольно долго. Лишь в XIX веке намечается подъем индустриального развития, но город всё же остается глубоко в тени и Мюнхена, и прочих крупных немецких городов.

В то время как его более удачливые соседи вовсю перестраиваются, заменяя средневековые фахверковые домики на современные каменные здания, Нюрнберг сохранял свою средневековую застройку и средневековый дух до двадцатого века. И это нежданно стало причиной его нового, хоть и своеобразного, успеха.

Адольф Гитлер в двадцатые годы был буквально очарован готическим Нюрнбергом. Он посчитал, что город, сохранивший средневековую архитектуру, наилучшим образом воплощает германскую культуру. В 1927 году именно здесь проводится первый съезд НСДАП, и с этого момента начинается новый расцвет Нюрнберга, пусть и краткосрочный.

В городе строятся величественные здания, предназначенные для различных нацистских собраний и шествий (почти не сохранились до нашего времени). В город стекаются миллионы людей. Фактически, он становится главным и самым сокровенным местом для идеологов нацизма. В 1938 году здесь проходит грандиознейший съезд нацистской партии, который посетили более миллиона человек. После оккупации Вены Гитлер возвращает в Нюрнберг имперские регалии.

Этот стремительный взлет всего через несколько лет сменился катастрофическим падением. Англо-американские бомбардировки 2 и 3 января 1945 года уничтожили почти 90% зданий старого города, превратив город в горы камней, тлеющих углей и обломков стен, печальными останками возвышающихся над тем, что еще несколько дней назад было одним из красивейших и древнейших городов Германии, да и всей Европы.

Город пролежал в руинах годы, но, в конце концов, его восстановили. Причем сделали это так хорошо, что каким-то чудесным образом удалось сохранить его средневековый дух, при том, что подавляющее большинство зданий старого города в той или иной степени являются новоделами. Это удивительно, но каждый раз, когда я приезжаю в Нюрнберг (пусть я и делаю это нечасто), меня не покидает ощущение того, что я погружаюсь в какую-то средневековую сказку, погружаюсь в историю, оказываюсь в самом центре той самой, старой, средневековой Европы времен первых императоров и рыцарских турниров. И это при том, что я прекрасно знаю историю этого города, и то, что почти все здания в нем построены на самом деле чуть более полувека назад. Но ощущение остается. Удивительно.

Нюрнберг – город с двойным дном. И фигурально, и реально. Не все знают, но под этим городом существует огромная разветвленная сеть подземелий-катакомб. Образовалась она еще в средневековье как система подвалов для хранения пива – в городе были десятки, если не сотни пивоварен – и сохранилась до сих пор. О ней и об ее запутанности ходит множество легенд, но одна история совершенно правдива – именно эта сеть катакомб, естественных бомбоубежищ, спасла тысячи людей во время ужасных бомбардировок. В Нюрнберге стараниями английских и американских бомбардировщиков погибло около четырех тысяч мирных жителей, в основном, женщин, стариков и детей – совершенно кошмарная цифра, но все же не идущая ни в какое сравнение с двадцатью пятью тысячами погибших при бомбардировке Дрездена месяцем позже.

И все же город выжил. И не просто выжил, но восстановившись и чудом сохранив свой средневековый дух, является сильнейшим магнитом для миллионов туристов, приезжающих сюда ежегодно чтобы прикоснуться к этому чудесному ощущению, особенно в предрождественские дни, когда здесь открывается лучшая в Европе, а значит – и во всем мире, рождественская ярмарка. Нюрнберг вступил в эпоху своего нового, туристического, расцвета.

Я еду в Нюрнберг, чтобы поговорить с Клаусом Крюгером. Я его терпеть не могу, но, увы, он один из немногих, кто может мне сейчас помочь. И единственный, с кем я могу встретиться быстро.

Крюгер уже немолод. Он родился в 1944 году, и сейчас ему семьдесят три. Сын эсэсовского офицера, одного из командиров конвойных подразделений сначала концлагеря Треблинка, а потом и Аушвица, лично ответственного за уничтожение десятков, а то и сотен, тысяч безвинных пленников. В Треблинке чуть более чем за год, погибло около восьмисот тысяч человек (больше полутора тысяч каждый день!), а в Аушвице от полутора до четырех миллионов человек. Для сравнения, во всем Нюрнберге сейчас живет чуть больше пятисот тысяч человек.

После войны старший Крюгер сумел сбежать в Аргентину, где его долго и безуспешно разыскивали израильские и немецкие спецслужбы, равно как и Центр Симона Визенталя.

Сам Клаус Крюгер привлек внимание к себе после теракта на олимпийских играх в Мюнхене в 1972 году, выпустив в подпольном неонацистском журнале антисемитскую статью, оправдывавшую действия террористов. Умные ребята в Моссаде сопоставили имена, даты рождения и прочую имеющуюся у них информацию, и в следующем году участники группы Рафи Эйтана (который сам к тому времени уже вышел в отставку) похитили Клауса Крюгера во время его отдыха в Палермо с целью допросить его и выяснить местонахождение его отца.

Клаус рыдал и клялся, что ничего не слышал о своем отце с самой войны. Он признавался, что на самом деле не испытывает никакого сочувствия к нацистам или антисемитам. Рассказывал о том, что у него была возлюбленная, наполовину еврейка. Убеждал своих похитителей в том, что его статья – это всего лишь глупый эпатаж с целью произвести впечатление на своих друзей. Его не пытали, даже не били, но бледный и дрожащий молодой человек настолько активно заливал свою рубашку слезами и соплями, что ему поверили и отпустили.

Он лгал. Клаус Крюгер постоянно поддерживал контакт со своим отцом и прекрасно знал, в каком пригороде Буэнос-Айреса тот живет вполне припеваючи, имея прибыльный мясной бизнес и десяток скотобоен по всей стране.

Я нашел старшего Крюгера в 1975 году и хотел выдать его Моссаду, но те, после скандала с похищением Адольфа Эйхмана и неудачных попыток арестовать Йозефа Менгеле, решили не идти на новый конфликт с Аргентиной. Тогда я вспомнил о том, что я не только ангел-вестник, но еще и ангел смерти, приходящий к грешникам с зазубренным и тупым ножом. Для старшего Крюгера я выбрал самый зазубренный нож.

Поиск Крюгера был лишь одним из эпизодов моей личной охоты за нацистскими преступниками в 1960-1970 годах. В то время я был почти одержим идеей воздаяния чудовищам по заслугам, прекрасно помня то, что я сам увидел и прочувствовал на своей шкуре в фашистских лагерях смерти. Я не смог спасти многих тогда, но я был непосредственно причастен к знаменитому побегу из Треблинки. Увы, всё пошло не так, как я хотел, и этот побег лишь вызвал больше жертв в самом лагере. Это надолго выбило меня из колеи тогда.

Я тайно сотрудничал с Моссадом, с немецкими спецслужбами и с Центром Симона Визенталя. Я искал преступников, а когда находил – сдавал их властям. Если же такой возможности не было, я карал их самостоятельно. Мне не доставляло это удовольствия, но я считал это правильным. Все знают, что Йозеф Менгеле умер от сердечного приступа в Бразилии в 1979 году, но только я помню ощущение последних биений его сердца, сжимаемого моей призрачной рукой. Только я видел своими глазами момент, когда нож входил в грудь Густава Вагнера в 1980-м. Официально это посчитали самоубийством. Я находил в середине восьмидесятых Шандора Кепиро и Алоиза Бруннера, но по разным причинам их арест в тот момент не состоялся, а я сам убивать их не стал. Было и много других имен за двадцать с лишним лет, пока я этим занимался. А потом я прекратил эту охоту. Отчасти от того, что почти все существенные фигуры уже умерли или были арестованы. Отчасти из-за того, что всем оставшимся в живых и на свободе было уже немало лет. А охотиться за стариками, несмотря на те ужасные и отвратительные вещи, что эти старики когда-то творили, мне совершенно не хотелось.

Эпизод с Моссадом лишь научил Крюгера осторожнее относиться к тому, что он делает, и все его последующие мерзкие антисемитские и фашистские статьи (а их было множество) в многочисленных неонацистских изданиях выходили под разнообразными псевдонимами.

Более того, он полюбил скрываться и прятаться. Со временем, игра в конспирацию вылилась в серьезный бизнес по промышленному шпионажу и торговлей секретами – компаний, частных лиц, а потом и государств. В восьмидесятые годы, после кризиса вокруг ракет средней дальности в 1983-1984 годах, который едва не привел к ядерной войне, Крюгера много раз неофициально нанимало командование НАТО для сбора сведений о происходящем в странах Варшавского договора, особенно в Польше, Чехословакии и в Венгрии.

Так у Клауса Крюгера появились знакомые в Восточной Европе из числа антикоммунистических подпольщиков. После падения Берлинской стены, Бархатных революций и коллапса Советского Союза многие из этих знакомых внезапно оказались на высокопоставленных позициях в политике и в бизнесе, чем Крюгер немедленно воспользовался.

Одновременно он финансировал и поддерживал десятки неонацистских и антисемитских объединений, формируя базу для оправдания нацистских преступлений и, возможно, для фашистского реванша в Европе в будущем. Впрочем, почти все его инициативы в этом направлении терпели крах. Крюгер злился, но продолжал биться лбом о стену, бесплодно тратя свои деньги. Он не знал, что его игра на этом поле обречена на провал, поскольку здесь ему противостоял я.

Он отошел от дел примерно десять лет назад, являясь тайным владельцем целой бизнес-империи, скрытой в оффшорных компаниях под управлением трастовых агентов, обеспечивающих самому Крюгеру анонимность. Однако он до сих пор крайне внимательно следил за всем, что происходит в Восточной Европе.

И если кто и мог рассказать мне об Ауструми и о странном интересе этой группы к венгерскому банку Эгрес, то это был Клаус Крюгер. Как бы неприятен он мне ни был лично.

До Нюрнберга я доезжаю быстро. Девятый автобан является достойным представителем германских дорог, как известно, лучших в мире, а мой Мерседес – достойным представителем германских автомобилей, как известно, лучших в мире. Я разгоняюсь до двухсот тридцати, а мое сердце колотится в такт ритмам Deep Purple из окружающих меня неисчислимых динамиков.

Я паркуюсь в гараже на Адлерштрассе. Ресторан, в котором мы встречаемся с Клаусом Крюгером, находится в северной части Старого города, но у меня еще есть немного времени, и мне хочется пройтись.

Я пересекаю Пегниц по мосту Музеумсбрюкке (название которого, на самом деле, не связано ни с одним музеем), любуясь на расположенное на арках прямо над рекой имбирно-пряничное здание Больницы Святого Духа. Построенный еще в начале XIV века, этот дом связывается с легендами о том самом Тиле Уленшпигеле, знаменитом немецком шуте, мошеннике и балагуре, который довольно зло подшутил над его обитателями. На протяжении веков комплекс больничных сооружений пережил множество перестроек, самой существенной из которых было, естественно, восстановление здания из руин после бомбардировок. Тогда от здания осталась только часть первого этажа и обломки наружных стен, но сейчас вы ни за что этого не скажете, настолько аутентичным и «средневековым» этот дом выглядит.

По Плобенхофтштрассе я выхожу на Гауптмаркт – самую знаменитую площадь Нюрнберга, рыночную площадь, над которой возвышается коричневая Фрауэнкирхе – Церковь Девы Марии. Двойной готический портал входа в нее украшен искусно выполненными многочисленными скульптурами святых, а над высокими витражными окнами фасада синевой небес и золотом солнца привлекает внимание циферблат огромных часов. Часы эти, установленные в 1506 году, напоминают о Золотой булле 1356 года, объявленной в Нюрнберге и закрепившей порядок престолонаследия в Империи и ставшей одним из главнейших законов Священной Римской империи. Каждый полдень под звуки колоколов, труб и барабанов процессия герцогов-выборщиков окружает золотую фигуру императора.

Сама церковь, построенная в 1350-х годах на месте разрушенной во время еврейского погрома 1349 года синагоги, ныне оказалась неразрывно связана с Рождеством, а точнее, с предрождественскими ярмарками и гуляниями. И дело здесь не только в том, что два храмовых многотрубных органа позволяют устраивать здесь великолепные рождественские концерты. Просто площадь Гауптмаркт стала домом для лучшей и самой известной в мире рождественской ярмарки, и Фрауэнкирхе стала непременным участником рождественских фотографий и открыток, этой ярмарке посвященных.

Блистающее и манящее волшебство огней, игрушек, раскрашенных вручную елочных шаров, музыки, глинтвейна и, конечно, всевозможных сосисок охватывает эту площадь каждый декабрь на протяжении вот уже многих веков. Неизвестно, когда эта традиция началась, но в начале XVII века она уже существовала, и с тех пор дошла до нас с небольшими перерывами 1898-1933 годов, когда домом для ярмарки являлись набережная Флейшбрюкке или остров Шютт, и 1939-1948 годов, когда ярмарки не проводились из-за войны и послевоенного восстановления. Места на ярмарках строго распределены и передаются по наследству. Я не знаю, можно ли купить их за деньги, я не проверял, но даже если и можно, то, вероятно, это какие-то невероятные деньги, ведь каждый год рождественский рынок посещают больше двух миллионов высокоплатежеспособных туристов, готовых обменять разноцветные бумажки из своих кошельков на чудеса рождественских настроений. И неважно, к какой вы принадлежите религии и как вообще относитесь и к рождеству, и к праздникам, и к ярмаркам – да будь вы хоть самым настоящим Гринчем, едва вы окажетесь среди этих огней, звуков, запахов, образов и впечатлений, вы тут же ощутите себя ребенком в ожидании чуда прямо посреди волшебной сказки. А чудеса эти будут вокруг вас постоянно, только протяните руку и не забывайте следить за кошельком.

До декабря еще далеко, и площадь, несмотря на субботний день, почти пустынна. Легкое оживление имеет место лишь у резной колонны фонтана Щённер Бруннен – дословно «Прекрасный фонтан». Построенный в 1396 году фонтан привлекает туристов не только своей историей и красотой, действительно впечатляющей, но и двумя медными кольцами, вставленными в его ограждение. Если загадать желание и прокрутить каждое из этих колец трижды, то оно исполнится. И, как ни удивительно, это действительно работает. Я сам проверял.

Мое же желание нынче – побыстрее разобраться со встречей с Крюгером, и для его исполнения помощь сверхъестественных сил мне не нужна. Поэтому я миную фонтан и, пройдя мимо дома с улыбающейся башенкой на углу Вааггассе и улицы Гауптамаркт, начинаю подниматься вверх по мощеной серым булыжником мостовой.

Еще через минуту я подхожу к массивному зданию самого старого храма Нюрнберга – церкви Святого Себальда. Во времена своей первоначальной постройки в середине XIII века, она была чуть ли не в два раза меньше и выглядела совершенно по-другому – в романском стиле. Удивительно, но то самое, первоначальное здание, сохранилось там, в центре собора, обстроенное массивными (но легкими с виду) готическими пристройками. Бомбардировки (о которых, увы, приходится в Нюрнберге вспоминать постоянно), хоть и повредили храм довольно значительно, но пощадили его древнюю часть, а также великолепные витражи и захоронение самого Себальда.

Я обхожу храм вокруг и выхожу на площадь Альбрехта Дюрера. С именем Дюрера, родившегося в этом городе и прожившего здесь почти всю жизнь, за исключением относительно коротких периодов путешествий, в Нюрнберге связано очень много. Вот и я иду на встречу в ресторан, носящий имя этого великолепного художника и, кстати, хорошего и достойного человека.

Я встречаюсь с Клаусом Крюгером в ресторане Albrecht-Dürer-Stube на углу Альбрехт-Дюрер-Штрассе и Агнесгассе. Ресторан, расположенный в чудом сохранившемся доме с почти пятивековой историей только открылся, на часах едва за шесть часов, но Крюгер уже на месте и ждет меня, мрачно уставившись в кружку пива.

Я прохожу мимо пристального взгляда автопортрета Дюрера на стене, миную зеленую изразцовую печь и сажусь напротив моего собеседника. Он приветствует меня кивком, но ничего не говорит, пока милая улыбчивая девушка не возьмет у меня заказ – прошу принести печеную щуку с яблочной капустой и клецками, местный специалитет, он здесь бесподобен, и, конечно, пшеничное пиво Gutmann.

- Что такое срочное привело тебя в Нюрнберг, юный Герхард? – он хитро прищуривается, поднимая, наконец, на меня взгляд.

Герхарду Бауэру сорок, и юным его назвать никак нельзя. Крюгер рисуется, как бы говоря «с высоты моего возраста и опыта вы все юнцы». Сам он, кстати, выглядит неплохо, значительно моложе своих лет. Современная пластическая хирургия и омолаживающая косметика делают чудеса.

Ну, и спорт, конечно – он прекрасно помогает держать тело в тонусе, а Крюгер спортом никогда не пренебрегает и всячески это подчеркивает – короткий ежик седых волос, серая рубашка военного покроя с короткими рукавами, оставляющая открытой мускулатуру рук, фитнес-браслет на правом запястье, Ролекс ограниченной спортивной серии на левом. Готов спорить, на ногах у него какие-нибудь модные кроссовки из последней коллекции Nike или Under Armor.

- Ну, так что? – бледно-серые глаза буравят меня, кончик узкого длинного носа чуть подергивается над тонкими губами, словно он обнюхивает меня.

- Сразу к делу, уже-не-юный Клаус? – я откидываюсь на спинку стула. – А как же поговорить о жизни? Давно же не виделись.

- Любой каприз за твои деньги, Герхард, - он усмехается, показывая маленькие ровные зубы: стоматолог, наверное, озолотился. – Кстати, о деньгах. Я еще не получил перевод.

- Потому что я его еще не отправил, - я опускаю руку в карман брюк, достаю телефон, захожу в банковское приложение и набираю сумму, а потом демонстрирую экран Крюгеру. – Вот, теперь отправил. Как договаривались, двадцать пять тысяч.

Обычно он берет двадцать. Еще пять – за срочность встречи. Не такая уж и маленькая надбавка, учитывая, что живет он почти в соседнем доме.

- Хорошо, - он кивает. – Стоило бы, конечно, подождать прихода денег, но сегодня суббота…

- Я тебя никогда не обманывал, - напоминаю я. Хотя и стоило бы – добавляю про себя.

- Не обманывал, хе-хе, - он хрипло хихикает. А годы-то всё-таки берут свое…

- Ауструми.

- Ауструми? – он удивленно поднимает брови. – С чего бы вдруг?

- Я плачу за ответы, а не за вопросы.

- Разумно, хе-хе. Ауструми… Латвийская банковская группа, одна из крупнейших в стране, да и на всём Востоке. Но это, хе-хе, полагаю, ты и без меня знаешь, Герхард. Что именно тебя интересует? Акционеры? Отчетность? Структура?

- У них есть интересы в Венгрии?

- В Венгрии? – он задумывается. – Явных нет. Они работают в Латвии, Чехии, Швейцарии, Румынии, России и Беларуси. Пробовали заходить в Словакию, но что-то у них не пошло. Приглядываются к Польше. Но про Венгрию я не слышал. А что, ты знаешь что-то про их интересы в Венгрии?

- Может быть.

- Слушай, Герхард, - он кривится, - если ты хочешь получить действительно полезную информацию, расскажи, с чем это связано. Я могу тебе что угодно рассказать про Ауструми, но пока я не знаю, к чему это всё, ты получишь только общие сведения. Что конкретно тебя интересует?

- Некоторое время назад группа Ауструми заинтересовалась одним банком в Будапеште. Переговоры закончились не очень хорошо. Один человек погиб. Убит.

- Убит? – он удивленно поджимает губы. – Хочешь сказать, что Ауструми стоит за убийством?

- Нет, - качаю головой, - всё наоборот. Человек, третье лицо, представлял интересы Ауструми.

- Ну, тогда всё может быть. Ауструми в криминал не лезет. По крайней мере, никаких доказанных связей с преступным миром у них нет. И если мне про такие связи не известно, это значит, хе-хе, что их нет. Но что происходит на другой стороне, они иногда контролировать не могут. Видимо, подозревали, что что-то нечисто, если не сами в переговорах участвовали, а кого-то наняли. А что за банк?

Я колеблюсь, рассказывать или нет.

- Ну, же Герхард, - он разводит руками, - если хочешь что-то еще от меня, спрашивай конкретнее. Ты заплатил, я рассказываю, хе-хе. А пока я тебе скажу, что хотя Ауструми и работают на строго ограниченных рынках, но иногда они выполняют поручения очень крупных клиентов или своих акционеров, помогая им приобретать те или иные активы. В том числе, и в странах, где Ауструми не присутствует. Так что если они что-то покупали в Венгрии, да еще и наняли других лиц вести переговоры, то они выполняли просьбу кого-то из клиентов, скорее всего. Кого-то очень крупного. Если хочешь разобраться в этой истории – ищи их клиентов. Так что за банк?

- Эгрес Банк, - я решаюсь рассказать.

- Эгрес?.. – он задумывается больше, чем на минуту, потом делает долгий глоток пива. – Маленький банк для десятка мелких клиентов. Ничего особенного... С криминалом, вроде, не связан. Там была какая-то история в начале двухтысячных, они, вроде, начали развиваться, деньги у них появились, но как-то всё утихло быстро. Впрочем…

- Что? – я нетерпеливым жестом прерываю его молчание.

- Кажется, было у них что-то странное тогда, лет пятнадцать назад. Какой-то резкий всплеск по оборотам, совсем не отразившийся на выручке. Это даже привлекло внимание венгерских налоговиков, кажется. Но, хе-хе, безрезультатно. Подробностей не помню, поищу.

- Поищи.

- Я бы на твоем месте, - он снова делает глоток, - поехал бы в Будапешт и разобрался бы в происходящем на месте. Не знаю, каким боком ты впутался в эту историю, но подозреваю, что ты представляешь или интересы Ауструми, или той самой третьей стороны, чей представитель там погиб.

Он выжидающе смотрит на меня. Я молчу, мое лицо не выражает никаких эмоций.

- Думаю, скорее, последнее, хе-хе, - он усмехается и делает еще глоток. – Но в любом случае, будет больше проку, если разберешься на месте. Ты сам, или кого-то пошлешь. Я подумаю, повспоминаю, поспрашиваю. Если что найду, скину тебе информацию. Имэйл тот же?

- Тот же.

- Ну, что, поедешь?

- Я подумаю, - пожимаю плечами.

- Ну, подумай, хе-хе, подумай… - он встает как раз, когда девушка приносит мою щуку. – Приятного аппетита, Герхард. И удачи в Будапеште.

Он уходит, не оборачиваясь, оставив пустую кружку на столе.

А я наслаждаюсь ужином в обществе прекрасной щуки, не менее прекрасного пива и совсем уж прекрасного одиночества.

Из Нюрнберга в Будапешт есть прямой рейс. Правда летает этим маршрутом только Ryanair и только раз в день. Я залезаю в смартфон и сверяюсь с расписанием – следующий рейс завтра утром. Значит, ночуем в Нюрнберге. Ехать восемь часов на машине на ночь глядя всё равно не хочется. А так, хоть погуляю немного вечером по любимому городу.

Выйдя из ресторана, я спускаюсь по Альбрехт-Дюрер-Штрассе до Вайнмаркта. Свернув на Карлштрассе, прохожу мимо великолепного музея игрушек, который в это время, конечно, уже закрыт, а жаль. Дойдя до здания суда, сворачиваю и выхожу на Максплатц.

На саму площадь, впрочем, не иду, а сворачиваю налево, и мимо высокого бело-красного фахверкового дома Вайнштаделя, то есть винного склада, направляюсь к буро-черной высокой прямоугольной Водяной башне.

Водяная башня, которая сейчас используется как общежитие (интересно, наверное, в ней жить), была построена в 1325 году на берегу реки как часть городских защитных сооружений. Однако уже к 1400 году она потеряла свое значение и с тех пор использовалась как тюрьма, соединенная крытым деревянной крышей мостом с маленькой Башней палача (Henkerturm), находящейся на Блошином острове. Как и следует из названия, в последней башне, также построенной в 1325 году, была квартира городского палача, а мост, по которому палач направлялся из дома на работу в тюрьму, получил название Моста палача (Henkersteg). Так же называется и мост, соединяющий Башню палача с южным берегом реки. Мне нравится этот маленький мостик под крышей, поддерживаемой массивными квадратными деревянными балками, почерневшими то ли от времени, то ли от пропитки. Говорят, что в старые времена никто не решался ходить по тому мосту, где ходил палач, а сама работа палача была хоть и прибыльной, но презренной. Не знаю, правда ли это, но с тех пор, несмотря на всех туристов, посещающих этот мост, есть в нем какая-то иллюзия уединения. Именно за ней я туда я и направляюсь.

Она стоит примерно посередине моста, облокотившись на растрескавшиеся доски ограждения, и смотрит вниз – на мутно-зеленые воды Пегница, вяло текущие так близко внизу. Есть в ней что-то неуловимое и глубокое – какое-то ощущение одиночества, но одиночества не отчаянного и печального, а, напротив, одиночества гордого и самодостаточного. Одиночества, которое не тяготит, а к которому стремишься, чтобы отгородиться на время от бурных потоков событий и сменяющих друг друга мгновений. Так одинок ветер, так одинока луна, так одинока первая звезда на вечернем небосводе. И так одинок я.

Она красива. Я не могу угадать ее происхождение. Есть в ней что-то и восточное, и европейское. Какая кровь течет в ее жилах? Арабская? Еврейская? Польская? Венгерская? Скорее всего, всё вместе. Ей, кажется, чуть за двадцать. Темные длинные волосы, спадающие на плечи, тонкое лицо с аккуратным носиком, нежная белая шея, как и кисти рук, лежащие на черном дереве, тонкие губы. Есть в ней какая-то особенная гармония. Какое-то… совершенство?

Я осторожно обхожу ее, машинально стараясь ступать по скрипящим доскам тише, чтобы не прерывать ее безмолвное созерцание. Но она внезапно поворачивается ко мне.

- Вы ведь тоже пришли сюда за покоем, - она хитро улыбается, в глубине ее темных глаз, кажется, пляшут огоньки, или это просто отражение вечернего солнца? – А я вам помешала.

- Нет, что вы… - я смущаюсь и качаю головой.

- Меня зовут Джудит, - в ее немецком слышится странный акцент, но это акцент не английский, в отличие от имени. Ну, Джудит, так Джудит.

- Я Герхард, - изображаю старомодный поклон, снимая воображаемую шляпу. – Джудит… Красивое имя. Я знал как-то одну Джудит. Пожалуй, не стоит напиваться в вашей компании, а то можно потерять голову.

- Только если вас зовут Олоферн, - она задорно смеется. – Но вы молодец, Герхард. Вы не первый, от кого я слышу эту шутку, но не могу сказать, что слышу ее часто. Мне теперь стоит придумать шутку о вашем имени.

- Пожалуй, не стоит, - усмехаюсь. – Боюсь, такая шутка получится слишком пошлой и недостойной такой прекрасной леди.

Она весело смеется.

- Ладно, обладатель красивого и чуть двусмысленного древненемецкого имени, - она машет рукой, подзывая меня, - идите сюда. Чувствую, что мы с вами мыслим на одной волне, а значит, покою друг друга не помешаем. Давайте смотреть на воду вместе.

Мы смотрим. Через непродолжительное время мы переходим на «ты». Еще чуть позже мы оказываемся за столиком пивоварни Барфюссер на Кёнигштрассе. Вкусное пиво разогревает нашу кровь и наши щеки, а потом и темы наших бесед. Не удивительно, что, четыре часа и два бара спустя, мы оказываемся в моем номере на пятом этаже гостиницы Holiday Inn на Энгельхардгассе в юго-западном углу старого города, почти у самой древней крепостной стены.

- Я хочу поиграть, - она сняла блузку, кружевной лифчик сверкает белизной в полутьме.

- И как же?

Она роется в сумочке и достает оттуда две пары наручников и несколько цепочек.

Эге, вот оно что. В эти игры мы уже играли. Далеко не первый раз я встречаю девушку, которая проводит вечер с богатым мужчиной с целью сковать его и оставить в гостиничном номере, скрывшись с его бумажником. Странно, Джудит не производит впечатление такой.

В любом случае, я ничем не рискую. Если она действительно просто хочет поиграть – значит, я интересно проведу время. Если же она хочет меня ограбить… Что ж, в таких случаях хитрые девушки неожиданно обнаруживали себя самих прикованными к кровати, не понимая, как же такая внезапная рокировка произошла. Ну, что посеешь, то и пожнешь. Как говорится, не рой другому яму, особенно если он архангел.

Так, что поиграем.

- Давай, - я улыбаюсь.

Ее юбка падает на пол. Надо сказать, фигура у нее великолепная. Она нежно гладит меня ладонью, проводит губами по моей груди, я чувствую тепло ее дыхания. Потом она берет мои руки и сковывает их наручниками. Пропускает через них цепочку и затягивает ее, пристегнув где-то под кроватью. Момент истины.

Она встает и поднимает юбку. Не обращая на меня внимания, я лежу в одних трусах, надевает ее, застегивает молнию, поправляет.

- Уже уходишь? – скептически интересуюсь я. – Интересная игра. Своеобразная.

- Ну, ты же сам сказал, что не стоит поддаваться мои чарам, - она тепло улыбается и начинает застегивать блузку.

- Надеюсь, голову-то хоть рубить не будешь?

Она несколько секунд внимательно и оценивающе смотрит на меня, как будто размышляя на самом деле – рубить или не рубить.

- Нет, - наконец решает она, - пожалуй, не сегодня.

- Ну, и на том спасибо.

- Всего доброго, Герхард, - она достает мой бумажник из кармана моих брюк.

- Всего доброго, Джудит, - я усмехаюсь.

Игра только начинается, девочка. Через мгновение я войду в твое тело, а еще через несколько секунд ты сама меня освободишь, потом ляжешь на мое место и глубоко заснешь. А я, вернувшись в тело Герхарда Бауэра, закую тебя и уйду, повесив на дверь табличку «не беспокоить». Впрочем, может, стоит поиграть и по-другому, устроив веселый ночной вояж по клубам Нюрнберга в теле красавицы-Джудит. Можно с интересом провести время.

Что ж, приступим.

Я выхожу из тела Герхарда и тянусь к Джудит. И вдруг отлетаю назад.

Как будто я бежал со всех ног и в темноте всем телом налетел на бетонную стену. Как будто на меня, идущего по цветущей поляне, врезался на полном ходу грузовик.

Я отлетаю назад, в тело Герхарда. Я дрожу и задыхаюсь, корчусь на кровати, ловя воздух. Перед глазами всё плывет, в голове бьет колокол, всё тело болит и скрючивается в судорогах. Я кашляю и пытаюсь снова втянуть воздух.

И что хуже всего, я чувствую, что не могу покинуть тело Герхарда.

Впервые за сто лет. Нет, впервые за многие тысячи лет, я чувствую себя бессильным. Я чувствую, что я привязан к этому телу, прикованному к кровати где-то на окраине центра города на окраине центра Европы.

Мне страшно.

Она стоит надо мной и смотрит на меня своими глубокими темными глазами. Она расплывается – мои глаза залиты слезами. Она наблюдает за мной, без злорадства, но и без сочувствия, вообще без эмоций. Просто стоит и смотрит.

- Спокойной ночи, Гэбби, - тихо говорит она, поворачивается и уходит.

Она знает, кто я?

Она! Знает! Кто! Я! ???

Кто она?

Кто! Она! Такая! ???

Я паникую.

Только секунду. Это проходит. Всё проходит.

Я чувствую, что мне становится лучше, и страх понемногу уходит. Я начинаю брать себя в руки. Никогда бы не подумал, что мне придется бороться со страхом, паникой и почти истерикой. Я пережил две мировые войны и кучи мелких конфликтов. Я был в таких ситуациях, которые не могли бы присниться Стивену Кингу в самых страшных кошмарах. И никогда я не испытывал страх. Я знал, что это такое – из воспоминаний моих носителей. Но никогда сам его по-настоящему не испытывал.

До сегодняшнего вечера.

Осознав встречу с чем-то, что сильнее меня. Ощутив свою привязанность к человеческому телу. Допустив невозможность контролировать ситуацию. Прикоснувшись к смертности, свойственной каждому живому существу и незнакомой реально ни мне, ни моим братьям. Я ощутил дикий, животный ужас. И он меня захватил.

Всё проходит. Я чувствую себя лучше. Перед глазами еще стоит туман, но я могу нормально дышать. Я спокоен.

Еще через несколько минут я могу поднять голову и осмотреться. Я один. Мой бумажник лежит на столе. Джудит его не забрала. Я понимаю, что он ей был не нужен. Ей была нужна демонстрация силы. Ей нужно было меня спровоцировать, чтобы показать, на что она способна. И ей удалось. Удалось легко, несмотря на весь мой многотысячелетний опыт.

Потому что она сыграла на моей многотысячелетней самонадеянности.

Кто она?

Я останавливаю себя, чувствуя приближения нового приступа паники. Кто она – будем разбираться позднее. Сейчас нужно выбираться отсюда.

Проходит еще пара минут и я осознаю, что преграда, держащая меня в теле Герхарда Бауэра, почти исчезла. Еще несколько долгих, очень долгих мгновений, и я покидаю своего носителя, погрузив его в сон.

Взглянув на спящего в наручниках Герхарда, я ментально вздыхаю и начинаю свой путь. Пройдя сквозь дверь, я по лестнице (лифт мне в бесплотном варианте не вызвать) спускаюсь вниз, в лобби. Это занимает чертовски много времени.

Уже далеко за полночь, когда я, наконец, вселяюсь в тело портье. Мартин Дворжак родился в пригороде Праги, но совершенно не скучает по своему родному городу. Здесь, в Нюрнберге, он чувствует себя свободнее, да и платят здесь лучше. Он неплохой человек, этот Мартин, хотя и порядком подустал отвечать на вопросы туристов. Пожалуй, склад характера у него не для сферы обслуживания. Он натура романтическая, пишет стихи на чешском языке, и неплохие. Пожалуй, Мартину повезло. Очень скоро неизвестный меценат подарит ему издание и продвижение его книги. А дальше уже от него самого зависит, как пойдет.

Я роюсь в нижнем ящике бюро. Нахожу кусачки, а потом, покопавшись в памяти Мартина, и связку ключей от разных моделей наручников. В отелях всякое случается и нередко, нужно быть подготовленными.

Поднимаюсь на пятый этаж, открываю мастер-ключом номер Герхарда. Третий ключ из испробованных мной, подходит к наручникам.

Я выхожу из тела Мартина, стерев у него воспоминания о посещении постояльца, оказавшегося в столь затруднительном положении. Мартин отправляется обратно на свое место, а я вселяюсь в Герхарда и засыпаю, не давая мыслям о таинственной Джудит помешать моему сну.

Завтра рано вставать. Нужно лететь в Будапешт. В самолете будет достаточно времени, чтобы подумать о том, с кем или с чем я столкнулся.

Глава IV.

23 июля 2017 г.

Будапешт, Венгрия

Проснувшись, я сперва порываюсь отказаться от поездки в Будапешт и отправиться вместо этого на поиски Джудит. Однако, поразмыслив, я отказываюсь от этой идеи. За прошедшее время она могла оказаться уже на другом конце Европы, если не на другом континенте. К тому же бежать за ней вслепую было бы небезопасно, учитывая то, что я понятия не имею, кто она такая, и каковы пределы ее способностей.

Глупо искать черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет. Еще глупее искать в темной комнате черную кобру, особенно если она там есть.

В любом случае, я уверен, что ее появление в моей жизни не случайно. Она явно хотела продемонстрировать мне свои способности, а также то, что она знает, кто я такой на самом деле. У нее это получилось, хотя я и понятия не имею, для чего ей это было нужно. Что ж, раз она решила обратить на себя мое внимание, и она знает, кто я, она появится снова. Иначе наша встреча просто бессмысленна. Когда, где, зачем – не знаю, но она появится. Следовательно, буду придерживаться первоначального плана, а Джудит сама меня найдет.

Я еду в аэропорт и у стойки регистрации на рейс в Будапешт переселяюсь в Ингрид Шварц. Она студентка из Нюрнберга и летит к своему жениху, живущему на окраине венгерской столицы. Они с ним очень разные – ей нравится его горячий мадьярский темперамент в постели, но он же ее пугает, когда дело доходит до споров и ссор. И еще ее заботит, является ли его любовь к ней искренней, или здесь дело в желании переселиться в благополучную для стороннего наблюдателя Германию. Впрочем, эти опасения явно посеяны матерью Ингрид, которая совсем не в восторге от идеи принятия в свою обеспеченную уважаемую семью неизвестно кого из Восточной Европы. Ситуация обычная для современного мира. Покопавшись в памяти Ингрид, я делаю вывод, что ее жених ее, скорее всего, искренне любит. Вмешиваться в эту ситуацию и корректировать какие либо эмоции и воспоминания девушки мне не хочется. Вопрос чисто человеческий, вот пусть люди, Ингрид с ее женихом и с ее семьей, сами в нем и разбираются.

Самолет встает на эшелон и берет курс на узкий промежуток между Карпатами и Альпами, в котором, тем не менее, умудрились уместиться сразу две европейские столицы – Вена и Братислава. Я смотрю в окно на проплывающие далеко внизу аккуратные прямоугольники полей и думаю о том, кто же такая эта Джудит.

Мне не известен ни один человек, способный заблокировать мою способность в него вселиться. Тем более, таким жестким образом. Конечно, исключать появление такой странной способности нельзя, но, в совокупности с ее знанием обо мне и, скорее всего, о моей истинной природе, случайностью или совпадением это объяснить нельзя. Ее способности имеют сверхъестественную природу, родственную мне, моим братьям и более мелким родственникам – всяким ангелам и демонам.

С другой стороны, узнать обо мне, наверное, не так уж и сложно. В мире есть около десяти человек, которым известно, кто я такой. Еще пара десятков знали раньше, но к настоящему моменту умерли – они могли оставить записи, воспоминания. Кто-то мог на них наткнуться, начать искать, выйти на Вальтера Шнайдера или Клауса Крюгера, проследить за ними. Это возможно, но никак не объясняет невероятные способности девушки. Чисто теоретически можно предположить, что у нее был какой-то защитный амулет, спрятанный в лифчике или в трусиках (впрочем, само белье тоже могло быть амулетом, особенно если вшить в него металлические нити). Однако изготовить такой амулет мог бы только кто-то из моих братьев.

Получается, что, как бы это ни было печально, следует признать весьма вероятным участие в появлении этой Джудит кого-то из моих родственничков. Вряд ли это прямолинейный Михаил или мудрый целитель Рафаил. Такие проделки больше свойственны кому-то из младших, Варахаилу или Иеремиилу. Или, и это тоже вполне вероятно, хотя и неприятно – со мной играет братец Самаил, более известный как Люцифер.

В таком естественном объяснении есть, однако, серьезный изъян. До сих пор мне всегда удавалось почувствовать что угодно, связанное с моими братьями, чего бы это ни касалось. Дело не в божественном свете и не в специфическом запахе, а в некоем особом внепредельном чувстве, свойственном только обитателям Абсолюта. Если это действительно кто-то из моих сородичей, а я ничего не почувствовал – дело плохо, я теряю свою ангельскую природу. Утешает только, что этого быть не может. Невозможно и всё.

Или я только так думаю?..

Шасси самолета касаются земли, и железная птица весело бежит по бетонной полоске взлетно-посадочной полосы аэропорта Ференца Листа. Рейс короткий, чуть больше часа, и у меня даже не успевают затечь красивые длинные ноги Ингрид в узком промежутке между желто-черными креслами самолета ирландской бюджетной авиакомпании.

Я выхожу из здания аэропорта и сажусь в такси к молчаливому таксисту Золтану. Когда такси подъезжает к маленькому домику на окраине городка Васад в сорока минутах от центра Будапешта, я расплачиваюсь и перескакиваю в тело таксиста. Ингрид выходит из машины и удивленно оглядывается вокруг, изумляясь, как это она так быстро сюда попала. Потом трясет головой (видимо, решает, что просто задремала в пути) и радостно направляется к кованой калитке ограды.

Я же выжимаю сцепление, включаю первую передачу, и моя белая Шкода Октавия шелестит шинами по узкой деревенской улочке. Я направляюсь в самый центр Будапешта.

Мой нынешний носитель, Золтан Ковач, уже немолод. Он родился на окраине Будапешта аккурат 24 октября 1956 года – не самый лучший день в венгерской истории. Появление на улицах города советских танков и последующие бои против советской оккупации, вероятно, изрядно омрачили молодым родителям счастье от рождения сына. К счастью, семью Золтана не затронули напрямую ни уличные сражения, ни последующие репрессии, и его детство было относительно спокойным и счастливым, хоть и небогатым. Выучившись на токаря, Золтан пошел работать на завод Икарус. Конец семидесятых – самый расцвет этого предприятия, и работать на нем считалось очень престижным.

Работником Золтан был хорошим, и в середине восьмидесятых стал мастером, а к концу десятилетия, как раз перед тихим переходом страны от коммунистической власти к демократии, его повысили до заместителя начальника цеха.

Однако всё следующее десятилетие завод переживал не лучшие времена. Производство сокращалось, работники увольнялись. Обычная история для крупных предприятий Восточной Европы. После смены режимов и прекращения поступления высокооплачиваемых советских и военных заказов многие процветающие в прошлом заводы уходили в глубокое пике стагнации, выбраться из которого удавалось не всем.

Золтан продержался на любимом заводе почти до конца. Он ушел только в самом конце тысячелетия, в ноябре 1999 года. А в 2003 производство на заводе полностью прекратилось. Справедливости ради, нужно сказать, что у этой истории есть условно-счастливый конец. В 2006 году завод купил венгерский бизнесмен (с которым мы пару раз пересекались по работе), наладивший производство автобусов вновь. Объем выпуска, конечно, далек от того, что был в прошлые десятилетия, но завод, хоть немного, но выживает и даже экспортирует свои автобусы и троллейбусы в Южную Америку.

Выживает и Золтан Ковач. После ухода с завода он некоторое время работал автослесарем на мелком полуподпольном автосервисе, который держали то ли румыны, то ли цыгане, зарабатывающие, помимо ремонта, на разборке угнанных в Австрии машин на запчасти, которые затем продавались на Балканах. Потом, накопив немного денег, купил машину и пошел работать в такси. Машины со временем менялись, но Ковач оставался таксистом, полюбив эту непростое, но, по своему, интересное дело.

Жил он небогато, но и тратил немного, оставляя деньги на подарки дочери и двум внукам. Видел он их, правда редко – дочка, как и многие венгры, перебралась в Германию, во Франкфурт, где работала медсестрой в больнице. Золтан этого не одобрял и был уверен, что в Венгрии она бы уже давно стала хорошим хирургом, благо и образование, и опыт позволяли. Но, оглядываясь на свое прошлое, признавал, что жизнь в Германии давала для дочери и внуков больше стабильности, чем полная вечных политических и экономических проблем жизнь его родной страны.

Мне нужно время, чтобы решить, как встретиться с руководством Эгрес Банка, а точнее, с Шандором Гелленхази – президентом и основным владельцем банка. Вальтер прислал мне на электронную почту его контакты, и я, пока мы ехали из аэропорта в Васад, нашел в интернете его фотографию и удручающе скудную информацию о нем. Мой опыт подсказывает мне, что появляться перед банкиром в образе таксиста Золтана Ковача не самая лучшая идея. Мне нужен кто-то, кто выглядит достаточно солидно для того, чтобы господин Гелленхази не пожалел с первого взгляда о том, что я вырвал его на встречу в воскресенье. И где же такого взять в жаркий летний выходной день? Наверняка все разъехались…

Я еду в центр. Поброжу, поищу, а там посмотрим.

Оставляю машину на подземной парковке на улице Сас. Главное, не забыть оставить Золтану воспоминание о том, где машина. Будет жалко расстроить хорошего человека.

Я решаю просто пойти по улице, приглядываясь к прохожим и выбирая подходящего мне человека. Мне нужен мужчина, прилично выглядящий и ухаживающий за собой. Если он будет в костюме и в галстуке (ага, в воскресенье, когда на улице почти тридцать градусов) – это будет вообще здорово. В другой день я взял бы любого мужчину и купил бы костюм в ближайшем магазине, но в Европе найти приличный магазин, открытый в воскресенье, почти нерешаемая задача. А глупостям вроде галстука в Восточной Европе придают неоправданно высокое значение. Увы, приходится это учитывать, чтобы тебя воспринимали всерьез.

Не могу отказать себе в удовольствии задержаться на площади Святого Иштвана и вдоволь наглядеться на одноименную базилику с ее двумя высокими башнями, окружающими большой (двадцать два метра в диаметре, девяносто шесть метров высотой), но удивительно легкий на вид, центральный купол и неоклассический портик главного входа. Самое высокое здание центра Будапешта – почти сто метров высотой – строилось на протяжении полувека, с 1851 по 1905 годы. Собор был почти готов уже в 1868 году, но внезапно обрушился центральный купол. На проектирование нового, строительство и внутренние работы ушло почти сорок лет.

В храме хранятся останки главного святого Венгрии – короля Иштвана. Человек с неоднозначной репутацией он, несомненно, сыграл важнейшую роль в истории своей страны, как, например, польский король Болеслав Храбрый в истории Польши. С Болеславом Иштван, кстати, то дружил, то воевал, то снова дружил. Непростые средневековые отношения, современным мыльным операм до таких поворотов сюжета далеко.

Кстати, по легенде, обратить венгров в христианство Иштвану велел именно я, явившись ему во сне. Не желая, из уважения к венграм и к красивым легендам, здесь ничего ни подтверждать, ни опровергать, замечу, однако, что иногда сны – это всего лишь сны.

Иштван пережил всех своих детей, что привело к кровавой смуте в борьбе за власть после его смерти. События развивались вполне в духе «Игры престолов» и заслуживают не одной книги. Достаточно сказать, что одного из главных претендентов на престол, князя Нитры Вазула, бывшего двоюродным братом Иштвана, ослепили горячим свинцом по приказу то ли жены Иштвана Гизелы Баварской (официальная версия), то ли по приказу занявшего трон племянника Иштвана Петра Орсеола, то ли по приказу самого Иштвана (непопулярная, но вполне правдоподобная версия), еще при жизни Иштвана.

Поборов с немалым трудом желание выпить пива на террасе одного из многочисленных ресторанов, окружающих площадь, и послушать веселые чардаши духового оркестра, играющего у собора, я вытираю пот со лба и иду дальше по улице Сас.

Мои надежды найти нужного мне человека у одного из высоких бизнес-центров на пересечении с улицей Яноша, мраморные коричневые стены и зеркальные окна которых резко контрастируют с изящно-ажурной неоклассической отделкой всех других домов на улице, увы, не увенчиваются успехом. Я прохожу мимо огромных колонн пафосного, но на удивление симпатичного, здания Национального Банка Венгрии, в котором явно заметно влияние монументальной советской архитектуры сталинского периода, и сворачиваю в сквер Площади Свободы.

Мне нравится это место с его фонтанами, монументами и красивейшими зданиями вокруг – неоклассика и ар-нуво. Будапешт я люблю, но бывать мне здесь приходится нечасто. Как-то так получается, что город не входит в сферу моих постоянных интересов. Тем приятнее снова побывать здесь.

Я принимаю фаталистское решение о том, что на ловца и зверь бежит, сажусь на лавочку и жду. Если за полчаса я не найду подходящую персону, придется идти на встречу с Шандором Гелленхази, как есть.

Удача улыбается мне через шесть минут и сорок две секунды. Он появляется со стороны улицы Аулиха. Задумчивый молодой человек около тридцати лет, высокий, черные волосы аккуратно пострижены. Идет быстро, глаза опущены в задумчивости. Несмотря на жару и выходной, в темно-сером костюме и в галстуке того же цвета, в руке коричневый портфель. Я даже засомневался. Так бывает – когда чего-то очень ждешь, а потом оно вдруг исполняется, начинаешь сомневаться и искать, в чем подвох. Но времени для раздумий нет, не гоняться же за ним потом по всему скверу. Я двигаюсь вперед и вхожу в своего нового носителя.

Его зовут Иштван. Иштван Фаркаш – распространенное в Венгрии имя и не менее распространенная фамилия. Галстуку и портфелю в выходной находится вполне понятное объяснение: Иштван – старший консультант в Прайс Вотерхаус Куперс, чей офис находится недалеко отсюда, на улице Башчи-Жилински. Завтра у Иштвана встреча с важным клиентом – крупнейшей в Венгрии нефтяной компанией. Иштван ведет этот проект, первый такой крупный проект в его жизни, поэтому приехал в офис в выходные проверить документы и подготовиться. Конечно, костюм и галстук в воскресенье не обязательны, но наш Иштван очень серьезный и обстоятельный человек. Однако для своей жены и маленького сына, который родился полтора месяца назад, он совсем другой – добрый, веселый и заботливый. Ему непросто переключаться между работой и домом, поэтому сегодня он решил немного прогуляться по центру, прежде чем ехать домой. И встретил меня.

Молодой матери Илоне придется немного подождать своего мужа, но я не забуду это ожидание вознаградить. Возможно, покупка маленького уютного домика в одном из пригородов Будапешта, о которой так любят мечтать Иштван и Илона вечерами, случится гораздо раньше, чем они ожидают.

Я бросаю взгляд на задумчиво озирающегося на скамейке Золтана Ковача, киваю ему. Он машинально кивает в ответ, удивленно оглядывая меня. Я же, перейдя площадь, сажусь на скамейку, достаю айфон и набираю номер Шандора Гелленхази.

Нельзя назвать голос господина президента банка довольным, но, узнав кто я, и кого представляю, он соглашается на срочную встречу. У меня есть час до нее, и я решаю дойти до угла улиц Бажа и Шонди, где находится офис Эгрес Банка, пешком, прогулявшись по главной улице города – проспекту Андраши.

Главная парадная улица Будапешта протянулась на два с половиной километра от площади Эржебет до монументальной и помпезной площади Героев. Грандиозная идея строительства парадного проспекта во втором важнейшем городе Австро-Венгерской империи была приурочена к празднованию тысячелетия обретения венграми своей новой родины. Небольшое племя, вышедшее из зауральской тайги, отделившись от своих родственников – хантов и манси, долго скиталось в причерноморских и приазовских степях. Как долго – доподлинно неизвестно, но, вероятно, не меньше нескольких сотен лет. Что известно точно, так это то, что в 896 году племена «унгров» пересекли Карпаты и поселились в Трансильвании, откуда постепенно овладели всеми землями современной Венгрии.

Наступление в 1896 году тысячелетия этого великого для страны события, помимо обширных празднеств, ознаменовалось и масштабной перестройкой центра Будапешта. Проспект в Пеште, носящий имя Радиального был переименован в проспект Андраши (в честь министра иностранных дел Австро-Венгрии Дьюлы Андраши) и расширен. Более двухсот домов были снесены и заменены новыми в псевдоисторическом стиле. На помпезном, но очень уютном проспекте разместилось и здание Оперы, одно из красивейших театральных зданий в мире, и Музыкальная академия Ференца Листа, и Венгерский университет изобразительных искусств, и многочисленные иностранные посольства.

При этом, несмотря на свой величественный статус, претендующий на славу парижских Елисейских полей, это очень приятное и даже тихое место для прогулок. Высокие деревья, плотной стеной отделяющие боковые проезды-дублеры от основной проезжей части (тоже неширокой по нынешним меркам), создают плотную тень, в которой так приятно прогуливаться в жаркий летний день, как сегодня. Вокруг есть, на что посмотреть, и есть, как провести время – множество милых кафе и ресторанов готовы насытить вас пищей плотской, а музеи и театры – снедью духовной.

Проспект не раз менял свои имена. После Второй мировой войны он носил имя Сталина. Во время революционных событий 1956 года получил имя проспекта Молодежи, а после подавления восстания и оккупации Будапешта советскими войсками назывался проспектом Народной республики. Историческое имя – проспект Андраши – вернулось к нему только в 1989 году.

Мне хотелось бы задержаться здесь подольше. Пройтись из конца в конец. Через площадь Героев дойти до парка Варошлигет и побродить по замку Вайдахуняд, который был построен из дерева к тому же самому празднованию тысячелетия обретения родины в качестве театральной декорации, но так понравился жителям, что было принято решение построить его из камня, что и было сделано к 1908 году. Хотелось бы заглянуть в купальню Сеченьи – всё-таки самый большой банный комплекс Европы. А потом прокатиться обратно в центр подо всем проспектом Андраши по самой старой в континентальной Европе линии метрополитена, построенной аж в 1896 году в честь, ну конечно же, пресловутого празднования тысячелетия.

Но делу время, и я сворачиваю налево, на улицу Бажа, и углубляюсь в милый зеленый квартал. Слева от меня высятся стены трех-четырех этажных многоквартирных домов конца XIX века в стилях неоклассики и ар-нуво. Справа же, в окружении невысоких решеток заборов и бесчисленных деревьев, уютные двухэтажные особняки с колоннами. Я пересекаю улицу Кметы Гьёрги и, пока прохожу через следующий квартал, понимаю, что мне напоминают здания на этих маленьких улочках – плотную застройку центра российского Санкт-Петербурга. В этом нет ничего удивительного – Будапешт в девятнадцатом веке был одной из столиц европейской архитектуры, поэтому вполне возможно, что какими-то из его проектов или, по крайней мере, идей пользовались и архитекторы доходных домов столицы Российской империи. Впрочем, домам в Будапеште, судя по их виду, больше повезло и с климатом, и с уходом. Здания, которые в Санкт-Петербурге выглядят грязными, растрескавшимися и рассыпающимися на глазах, в Будапеште выглядят вполне ухоженными. Не идеальными, но значительно здоровее своих далеких северных двойников.

Я дохожу до следующего перекрестка и достигаю, тем самым, своей цели. Зайдя в дом, я поднимаюсь по лестнице, мраморной, но давно требующей обновления, на второй этаж, где находится офис Эгрес Банка. Найти его непросто – никакой вывески, свидетельствующей о расположении банка здесь, нигде не видно. Но я знаю, что именно я ищу.

Звоню в дверь, и через минуту мне открывает дверь худой человек среднего роста, лет пятидесяти, в черном костюме, галстуке и в круглых очках. Овальное гармоничное лицо, треугольный нос, немного усталый взгляд, темные коротко стриженые волосы вокруг обширной лысины. Мне он кого-то напоминает, и через секунду я вспоминаю – он похож на советского Торквемаду Лаврентия Берию. Неординарный был человек, мы с ним пару раз встречались в конце сороковых, хотя в его теле я так и не успел побывать, а жаль – сколько тайн он хранил.

Отгоняю от себя воспоминания. Сейчас мне нужно быть сосредоточенным. Судя по описанию, меня встречает сам господин Шандор Гелленхази. Ну, это понятно, вряд ли он стал бы вызывать на срочную встречу в воскресенье секретарей и помощников.

- Урам Гелленхази? – на всякий случай подтверждаю я. Он кивает. – Я Иштван Фаркаш.

- Здравствуйте, урам Фаркаш, - он жестом приглашает меня следовать за ним, - проходите, пожалуйста.

Кабинет обставлен просто, но со вкусом. Массивная мебель, не пафосный новодел, а настоящий довоенный антиквариат. Шкафы с папками. Потертые кресла с высокими спинками, тоже из имперских времен. На низком журнальном столике кофейный набор из потемневшего английского серебра. Единственная современная вещь в комнате – небольшой темно-серый ноутбук Dell на столе. Мне нравится стиль господина Гелленхази.

- Садитесь, пожалуйста, - он садится на свое место за столом, я занимаю кресло напротив. – Чем я могу быть вам полезен, урам Фаркаш?

- Можно просто Иштван, урам Гелленхази.

- Мне привычнее официальное обращение, простите.

- Хорошо, - я киваю. – Урам Гелленхази, как я говорил, я хотел бы поговорить с вами о том, что случилось несколько дней назад. Я имею в виду несчастье с вашим контрагентом - паном Анджеем Зелинским.

- Почему это интересует Прайс Вотерхауз? – перебивает он. Надо же, он провел подготовительную работу, выяснил кто я, точнее, кто мой носитель. Мне нравится обстоятельный подход.

- Вам известно, кто является заинтересованным покупателем в вашей сделке с Зелинским? – отвечаю я вопросом на вопрос.

- Да, группа Ауструми. Урам Зелинский мне рассказал. Но про вас он не упоминал. Равно как и не сообщил, почему группа Ауструми интересуется моим банком. Я, если честно, не самая вкусная рыба на рынке сейчас. Когда-то да, но не сейчас.

- Группа Ауструми наняла Анджея Зелинского и Вальтера Шнайдера, - я слежу за реакцией и не нахожу никаких эмоций во взгляде Шандора, - для того, чтобы организовать заключение сделки на самом высоком уровне качества. Все заинтересованы в том, чтобы к сделке не возникло никаких претензий ни сейчас, ни когда-либо в будущем. К сожалению, мне неизвестны причины интереса Ауструми именно к Эгрес Банку. Однако после убийства Анджея Зелинского у заказчиков возникли некоторые опасения, и они попросили нас, пока не официально, выступить дополнительной стороной сделки. Возможно, мы будем аудиторами сделки и будем проводить дью дилиженс, но пока что это не решено. Я здесь частично не официально, и говорю, скорее, от имени Ауструми и Вальтера Шнайдера, чем от имени Прайс Вотерхауз Куперс.

Я почти не соврал. Немного по-иному представил факты, но, в целом, всё так и есть. Ай да молодец, Гэбби. Шандор задумывается.

- И какая цель нашей неофициальной встречи? – он задумчиво потирает подбородок.

- Прежде чем соглашаться на полноценный аудит, с учетом обстоятельств, нам хотелось бы убедиться, что мы не влезаем во что-то криминальное. Вы понимаете, о чем я?

- Вы хотите знать, не я ли убил Зелинского?

Я молчу.

- Я не знаю, кто его убил, - он вздыхает. – Его убили на улице, недалеко отсюда, но на улице. Он вышел со встречи, пошел по Шонди в сторону парка. Может, хотел погулять… Был вечер, а здесь, несмотря на то, что район, в целом, тихий, всякое бывает вечерами. Наркоманы, знаете… Его застрелили прямо на улице, бумажник украли. Возможно, просто хотели ограбить. Скорее всего, это вообще не связано с Эгресом. Несчастное стечение обстоятельств.

- О чем вы договорились на встрече?

- Почти ни о чем. Это была уже вторая наша встреча. Мы подтвердили взаимную заинтересованность, обговорили рамки цены, обсудили юридические моменты, но ничего пока не решили.

- Вы не хотите продавать банк, урам Гелленхази?

- Почему же? Вполне. Мне жаль его продавать, я всё-таки двадцать лет с ним живу. Но я прекрасно понимаю, что со всей этой нашей политикой и состоянием экономики я долго не протяну. Конечно, я считаю, что потенциал у Эгрес Банка гораздо больше, чем мне за него предлагают. Но одно дело потенциал, а другое дело реальные деньги. Цена, которую предлагал Зелинский, меня вполне устраивала. Мы бы еще поторговались, для вида, да и поторгуемся, если Ауструми не отступит, но принципиально мы готовы. Передайте своим клиентам и руководителям, что банк чистый. Я всю жизнь старался не нарушать закон, пусть это было и непросто, порой. Видимо, поэтому я и сижу в этом маленьком офисе, а не в шикарном стеклянном небоскребе. Убийство Зелинского не имеет никакого отношения к банку, и я не вижу причин, по которым предложенная сделка, если она всё еще интересна Ауструми, не могла бы состояться. Пока их кто-нибудь еще не обогнал…

Он говорит убедительно. Мой опыт подсказывает, что он верит в то, что говорит. Но что-то меня смущает в его последней фразе. Что-то Шандор Гелленхази не договаривает. Есть другие претенденты на банк? Такой маленький банк внезапно вызывает интерес сразу нескольких реальных покупателей? Или это просто попытка поторопить сделку и набить цену?

Я не смогу убедить его просто признаться, что он скрывает. Придется решиться на непростой и немного рискованный шаг. Мне придется покинуть тело Иштвана, войти в Шандора, покопаться в его памяти, а потом вернуться обратно. Причем сделать это так быстро, чтобы Иштван не успел осознать, что он где-то в незнакомом месте, а Шандор не успел бы ничего заметить. У меня будет всего лишь несколько секунд.

Я выскальзываю из Иштвана и прыгаю в своей бесплотной форме через стол к Шандору. Кажется, что на это уходит непозволительно много времени, но это иллюзия – лишь несколько десятых секунды. Я вхожу в тело Шандора, адаптируюсь и начинаю быстро перебирать в памяти всё, что связано с Зелинским, Ауструми и с претендентами на банк.

Похоже, Шандор Гелленхази не врет. Он действительно не знает ничего об убийстве Анджея. Более того, оно его напугало, чертовски напугало. Он готов продать банк Ауструми за предложенную цену, даже чуть ниже. Однако есть и еще один покупатель. Вот, что он скрывает. Некая компания Omniways Trust, о которой Шандор не знает ничего, кроме того, что у них офис где-то в старом городе, в районе Венских ворот. Но они тоже встречались с ним, обсуждали покупку Эгрес Банка и были весьма настойчивыми.

Мне очень хочется поглубже порыться в памяти Гелленхази. Он интересный человек и наверняка прожил занимательную жизнь. Более того, я чувствую где-то там, глубоко, есть что-то любопытное, относящееся, кажется, к периоду расцвета Эгрес Банка. Но я замечаю, что взгляд Иштвана становится осмысленным, и он начинает с удивлением замечать, что он находится не там, где он помнил себя в последний раз.

Я опрометью выскакиваю из тела Шандора и возвращаюсь в Иштвана. Входить в носителя, в теле которого ты уже бывал, всегда легче, чем в нового носителя. Это так же, как прогулки по городу знакомому отличаются от первого посещения совсем нового места. Не так интересно, почти всё уже известно, но не заблудишься даже без карты.

Кажется, всё хорошо. Никто ничего не заметил. Я вежливо прощаюсь с Шандором Гелленхази и покидаю банк. Выйдя из здания, я перехожу пустынную улицу и некоторое время в задумчивости иду по тротуару. Через некоторое время понимаю, что подсознательно повторяю последнюю прогулку Анджея Зелинского. Я не знаю точного места его убийства, но это случилось где-то здесь, на красивой и благополучной улице Шонди, носящей следы и имперского величия, и страшных бомбёжек войны – вон, на месте этого сквера с детской площадкой наверняка раньше был дом, стены соседних зданий еще хранят его следы. Призраки архитектурного прошлого. Проклятые войны.

Итак, поскольку Гелленхази не причастен к убийству Анджея, нужно искать того, кому это убийство было выгодным. Старая, как сам мир, истина: is fecit cui prodest. Сделал тот, кому выгодно. В этой сделке участвовал Анджей, Вальтер (его исключаем), Ауструми (маловероятно – убийство Анджея спутало им все карты) и некая компания Омнивэйз Траст. С первого взгляда, им смерть конкурента в борьбе за покупку Эгрес Банка выгоднее всего. Первый взгляд далеко не всегда бывает правильным, но проверить их всё равно стоит. Тем более, что у меня больше следов пока нет. Надо пообщаться с этим Омнивэйзом, залезть кому-нибудь там в голову, поискать подозрительные следы и зацепки. Выяснить, наконец, зачем всем сдался этот мелкий банк.

Я сажусь на мраморный парапет ограды на углу с Гьёрги и лезу в смартфон. Довольно скоро узнаю, что компания Omniways Trust занимается оффшорным администрированием, международными юридическими услугами и доверительным управлением активами. Компания маленькая, но на ногах стоит, судя по всему, неплохо. Офис у них в самом сердце старого города, на улице Оршагхаз. Сегодня воскресенье, и офис наверняка закрыт, но я решаю на всякий случай съездить проверить. Вдруг хотя бы секретарша окажется на месте?

Вызываю Убер, и через несколько минут голубой Опель Астра увозит меня в сторону Дуная. Я прошу водителя остановиться у Венских ворот и прохожу в Старый город пешком. Есть что-то особенное в том, чтобы пересекать границы городов и стран пешком, как в старые времена, а не в суматохе аэропортов или в потоке автомобилей.

Маленькие ворота в крепостной стене рядом с высоким неоготическим зданием государственного архива за свою многовековую историю носили множество названий. Сначала они назывались Субботними воротами, потому что рядом с ними каждую субботу устраивался рынок. Турки называли их Becs kapuszu, что соответствует нынешнему названию. Еще одним их именем было Еврейские ворота. Сейчас они носят имя Венских и, на самом деле, их нынешняя версия построена относительно недавно – в 1936 году. Старые ворота были разрушены в 1896 году (видимо, в честь празднования тысячелетия национальной истории, либо вследствие этого празднования), однако новые восстановлены достаточно близко к тому, что было раньше.

Я решаю, что мне пора пообедать. Ни я, ни Иштван с утра не ели, а в этом городе, где, как и в Вене, любят вкусно перекусить, игнорировать еду просто греховно. Тем более, что рядом есть отель Бальтазар, а в нем ресторан, где подают один из лучших гуляшей в Будапеште, а значит – и во всем мире.

Я честно скажу, что я не пробовал гуляш во всех бесчисленных ресторанах Венгрии. Однако этот густой суп из говядины я люблю всем сердцем и полагаю себя, с высоты своих веков, его большим ценителем. Так вот, из всех гуляшей, которые я пробовал в Будапеште (а едал я их немало), самый лучший гуляш подают в ресторане Vén Hajó, который находится на корабле, пришвартованном на левом берегу Дуная у гостиницы Интерконтиненталь (кстати, вполне достойная гостиница, а вид из окон на реку и на королевский дворец просто завораживающий). В Vén Hajó недешево, но если вы первый раз в Будапеште, то обязательно идите туда, чтобы сформировать некий эталон, по которому вы сможете судить все другие заведения.

В Бальтазаре гуляш чуть попроще, но тоже хорош. Мне приносят красную эмалированную кастрюльку с супом (подача, которую многие считают классической, а я назову просто эффектной), и я наслаждаюсь густым аппетитным волшебным зельем, запивая его токайским вином.

Пообедав, я отправляюсь искать офис Омнивэйз. Нахожу я его легко, но, как и следовало ожидать, двери наглухо закрыты. На звонки в домофон никто не отвечает, здание вообще не подает никаких признаков наличия в нем разумной жизни, да и неразумной тоже.

Вздохнув, я решаю, что Иштвану пора отправиться домой. Илона и ребенок уже заждались. Завтра утром я сменю носителя – нельзя же срывать встречу Иштвана с его клиентом, к которой он так долго готовился – и отправлюсь поговорить с обитателями этого запертого офиса. И не забыть отправить деньги на счет Иштвана в благодарность за его, пусть и невольное, участие.

Иштван живет на улице Татра, не так далеко от Венских ворот, на другом берегу Дуная, и я решаю пройтись пешком через мост Маргит. Дорога занимает сорок пять минут. На мосту я понимаю, что что-то не дает мне покоя. Словно я что-то упустил или не заметил. Но в этот момент мне звонит Илона, и я вынужден проявлять чудеса дипломатичности, чтобы объяснить раздраженной жене Иштвана, где он шляется весь день, и почему он еще не дома. Не сразу, но, кажется, мне это удается.

Наконец, я подхожу к двери подъезда и достаю ключ.

И тут же ощущаю знакомый толчок в спину, а вслед за ним и не менее знакомый хлопок. Я уже знаю, что я почувствую следом, и это знание меня совсем не радует. И точно, спустя долю секунды я чувствую дикую обжигающую боль в спине и груди. Я опускаю глаза, чтобы увидеть разорванную пулей рубашку, вокруг отверстия белая ткань стремительно превращается в багряную. И тут чувствую еще один такой же толчок в спину – рядом с первым отверстием появляется второе – вторая пуля тоже прошла навылет, значит, стрелок рядом.

Я оборачиваюсь из последних сил Иштвана и вижу сквозь туман, начинающий застилать его расфокусированный взгляд, фигуру высокого мужчины. Я оседаю на тротуар, опираясь спиной о стену. Как-то мгновенно и сразу вспоминаются сотни моих боев, больших и малых, явных и тайных, и десятки моих носителей, погибших в этих боях. В основном, по моей вине. И Иштван, скорее всего, умирает тоже по моей вине. Я втянул его в опасную игру, игру, которая уже убила хорошего человека Анджея Зелинского, зная о риске. И этот риск убил и Иштвана. Раны смертельны, и Иштван умрет. Мне его не спасти, но эта смерть дает мне шанс отомстить за него и за Анджея, и раскрыть это дело прямо сейчас. Я готовлюсь.

Убийца приближается, поднимает пистолет (Беретта 92, хорошее оружие – автоматически отмечаю я). За мгновение до того, как он нажмет на спусковой крючок, добивая Иштвана контрольным выстрелом в голову, я покидаю тело Иштвана. В тот же самый момент, как полурасплавленный металл входит в лоб Иштвана, ломая кости черепа и превращая блестящий мозг молодого консультанта в мертвый всплеск брызг на стене, я вхожу в тело убийцы.

Ну, здравствуй, Олег Семенов.

На улице мало народу, но я слышу, как хлопают двери и распахиваются окна. Всем интересно, что случилось. Пара молодых людей на другой стороне узкой улицы, видя лежащего Иштвана, делают попытку протиснуться между плотно припаркованными машинами, чтобы подойти посмотреть, но кинув на меня взгляд, испугано переглядываются и убегают, на ходу доставая смартфоны.

Ах, да. Я наклоняюсь и аккуратно кладу пистолет рядом с телом молодого человека. Сам прислоняюсь спиной к стене и ожидаю.

Олегу почти сорок лет. Он родился в маленьком русском городке, где-то под Челябинском, в конце семидесятых. Можно сказать, повезло. Родился бы на пару-тройку лет раньше и попал бы в самую мясорубку бандитского передела собственности, начавшегося после распада Советского Союза. А так, когда Олег вернулся домой после службы в армии, всех самых ретивых уже перестреляли, а самые умные уже надели галстуки и депутатские значки с триколором. Стремительный рост цен после августовского обрушения экономики в 1998 году съел почти все сбережения семьи Семеновых, и без того небольшие, и Олег, как многие, отправился на заработки в Москву.

Там ему и повезло, и не повезло одновременно. Он хотел пойти на стройку, но там все места уже были заняты нелегалами из Средней Азии (ну, по крайней мере, сам Олег был в этом уверен). А везение заключалось в том, что в охранной фирме, в которую он пришел, прочтя объявление на столбе у станции метро Медведково, директором был бывший офицер той же ракетной части, где Олег проходил свою срочную службу. Олега на работу взяли, и он всё же оказался на стройке – только в качестве охранника.

Дни проходили за днями, смены за сменами. Олег работал много, смотрел внимательно, не жаловался. Через некоторое время его начали приглашать на более серьезные «мероприятия». Серьезные ребята из местной «бригады», присмотрев подходящий магазин или завод, договаривались с кем-нибудь из судей в Подмосковье или где-нибудь в Калмыкии, и судья принимал решение о том, что этот «объект» теперь принадлежит связанной с бригадой компании. Потом совершалось «мероприятие», суть которого была в том, что на «объект» приезжали серьезные ребята, а вместе с ними с полсотни частных охранников из тех, кто понадежнее, и выкидывали с территории всех, кто был связан с прежним собственником. В принципе, занимались этим в то время в Москве, да и по всей России многие, и волна таких рейдерских захватов поутихла лишь через десять лет.

Однажды всё пошло не так, как ожидалось. Владелец очередного автосалона, приглянувшегося «хозяевам» охранной фирмы, где работал Олег, оказался крепким мужиком, командовавшим ротой еще в Афганистане. Он ожидал визит, и, не разговаривая, открыл огонь из охотничьего карабина. С ходу застрелил четверых «братков», еще двоих ранил, а следующую жертву Олег в порыве непонятного мужества прикрыл своим телом. Владельца автосервиса расстреляли на месте, а через несколько дней убили и всю его семью, включая беременную дочку. А Олега с места побоища вытащил тот, кого он закрыл собой – вежливый молодой человек по имени Саша.

Саша был наемным убийцей. Киллером, как говорили тогда в России. И не просто киллером, а самым лучшим. Настолько хорошим, что о нем в России ходят легенды до сих пор, Олег не раз читал статьи о нем, до сих пор сидящем в тюрьме. Человек умный и осторожный, он в процессе исполнения «заказов» пользовался париками, гримом и поистине театральными трюками настолько хорошо, что долгое время московские следователи не только не знали, кто он, но были уверены, что под его кличкой скрываются сразу несколько убийц.

Не отличаясь сентиментальностью, Саша умел, тем не менее, помнить добро, и об Олеге позаботился, не только выходив его после ранения, но поспособствовав его вступлению в группировку и обучив его части того, что он сам умел. В конце ноября 1999 года Сашу арестовали, а еще через пару лет была разгромлена и вся группировка. Олегу в очередной раз повезло – он не только остался на свободе, но и нашел новых покровителей. Набравшись опыта и осторожности, он старался не лезть в большие игры, и лишь изредка выполнял задания, связанные с убийствами.

С черноволосой студенткой с красивым именем Тимея Олег познакомился случайно в ночном клубе в середине двухтысячных. Студентка из Будапешта настолько поразила Олега, что он сделал ей предложение уже через три дня и три ночи, а она, неожиданно для него, согласилась. Прожив вместе чуть больше шести лет, они разошлись – по-доброму, тихо. От этого периода у Олега остался не только сын и теплые воспоминания о семейной жизни, но и паспорт гражданина Венгрии, а также неплохое знание венгерского и английского. Он неожиданно проявил большую склонность и желание к изучению новых языков. В результате, Олегу стали чаще давать поручения, выполнение которых было связано с поездками по Европе – от латвийской Риги до английского Аскота, где он прославился в узких кругах очень удачной инсценировкой самоубийства когда-то могущественного российского «олигарха».

В памяти Олега много интересных событий, но у меня мало времени. Я ищу то, что связано с Эгрес Банком, убийством Анджея Зелинского, а теперь и Иштвана Фаркаша. И нахожу.

Анджея действительно убил он. Его имя назвал по телефону некий человек с хриплым голосом, которого Олег знал только по кличке «Коник». После этого Олегу нужно было припугнуть Вальтера Шнайдера в Мюнхене, что тот и сделал, попытавшись похитить дочь Вальтера. Олег должен был расстроить сделку по покупке Эгрес Банка группой Ауструми, поскольку другой покупатель, Омнивэйз, хотел получить банк дешевле.

Ну, примерно так и я предполагал. Но вот это интересно: вчера вечером Олегу позвонил Коник и сообщил, что на встречу с Шандором Гелленхази должен приехать кто-то еще, Ауструми всё ещё в деле. Описания того, кто приедет на встречу, не было, но Олег должен был проследить за Шандором и за тем, с кем тот будет встречаться. Хм, о том, что я собираюсь встречаться с Гелленхази знали только Вальтер Шнайдер и Клаус Крюгер. И то, они не могли знать точно, кто и когда придет на встречу. Есть еще эта Джудит – я не говорил ей про поездку в Будапешт (Точно не говорил? Да, точно), но кто ее знает, что она могла вытащить из моих мозгов… Я всё же ставлю на Крюгера. Старая фашистская сволочь, похоже, играет за несколько команд сразу. Я этого не забуду. А память у меня долгая. Тысячелетняя.

Итак, проследив за Шандором, Олег узнал, что тот неожиданно отправляется в пустой офис банка днем в воскресенье. А через некоторое время в банке появился еще один человек – Иштван. Было очевидно, что это именно тот, кто представляет Вальтера и Ауструми. Олег решил проследить за Иштваном, то есть за мной. Сначала просто проследить. И внезапно обнаружил, что я посетил с визитом офис Омнивэйз. Пусть он был закрытым, сам факт того, что мне известно про Омнивэйз, делал меня чрезвычайно опасным для сделки. Олег продолжил следить за мной (вот, что я чувствовал на мосту – слежку), а потом решил, что надо действовать быстро, и убил меня. Ну, то есть Иштвана.

И тут я начинаю испытывать жуткий стыд и мучительные угрызения. Ну, что мне стоило сменить носителя по пути в Старый город? Там же не нужен был лоск консультанта «большой четверки», достаточно было кого угодно, и прямой связи между Иштваном, Эгресом и Омнивэйз не было бы. Что мне стоило отпустить Иштвана домой к Илоне и ребенку, а потом прийти в Омнивэйз завтра, совсем в другом теле, без слежки? Банальная лень и самоуверенность. Лень тратить силы на адаптацию в новом носителе и уверенность в том, что мне ничего не грозит. Ну что за дурость с моей стороны? И вот, теперь из-за моей глупости, лени и самоуверенности хороший человек мертв, хорошая девушка осталась вдовой, а младенец, только вступивший в этот мир, встретился с самой грязной его стороной, потеряв отца. Да, это помогло мне раскрыть убийство Зелинского, но стоит ли эта ловля на живца смерти и отчаяния? Нет, конечно.

Да и не то, чтобы я раскрыл это убийство. Олег Семенов всего лишь исполнитель, и мне до сих пор не известно, кто заказал убийство Анджея, почему вокруг Эгрес Банка такая грызня, и кто стоит за Омнивэйз Траст? Судя по тому, что знает Олег, и что говорил Коник, Омнивэйз – это всего лишь посредники. Так же, как Зелинский и Шнайдер для Ауструми. Но кто заказчик Омнивэйз, Олег не знает. Да, черти его побери, он даже не знает, кто такой на самом деле этот Коник! Они встречались пару раз в Москве, но без имен, Коник только передавал деньги от реальных заказчиков. Какой-то бандит-посредник и не более того. В итоге, кто и почему организовал убийство Зелинского, я так и не знаю. Задание Шнайдера еще не выполнено.

Я слышу сирены совсем рядом.

Полиция прибывает раньше скорой помощи. Я поднимаю руки и стараюсь не делать резких движений, отойдя подальше от лежащей на асфальте Беретты. На мгновение в голове мелькает идея броситься на полицейских и вынудить их убить Олега Семенова, но я сдерживаюсь. Тюрьма для него будет более тяжелым испытанием, чем быстрая смерть. К тому же, от выстрелов могут пострадать другие люди – их уже собралось немало вокруг.

Пока меня скручивают, прижав грудью к капоту бело-синей Шкоды, люди, осмелев, подступают к телу Иштвана ближе. Я краем глаза вижу, как бьется в истерике в руках у соседок бледная, как мел, Илона. Держись, девочка. Потерю Иштвана я тебе компенсировать не смогу, но обещаю, что ни ты, ни твой сын не будете ни в чем нуждаться. Прости меня. И ангелы тоже ошибаются.

Следующие три часа я даю показания следователям в полицейском участке. Рассказываю всё о том, что творил Олег и в Венгрии, и в других странах Европы, и в России. Полицейские проглатывают каждое слово. Похоже, кто-то здесь сегодня заработал очередное звание.

Потом меня запирают в камеру. Я покидаю тело Олега и прохожу сквозь стену камеры как раз вовремя, чтобы вселиться в одного из допрашивавших меня следователей, уходящего домой. Извини, мужик, не так быстро. В Будапеште мне делать больше нечего: Омнивэйз – ширма, Гелленхази ничего не знает. Единственная моя зацепка – это таинственный Коник. Нужно ехать в Москву и искать его. Ну, что ж – жди меня, Мама Раша.

Я сажусь в машину и еду в аэропорт. Из Будапешта в столицу России ежедневно летают несколько рейсов, один как раз поздно вечером – я как раз успеваю. Билет покупать мне не нужно, так что надо просто найти, где регистрируют рейс на Москву и подобрать подходящего носителя. Новое вселение сейчас для меня штука непростая, я уже изрядно устал за сегодняшний безумный долгий день, но нужно справиться.

Полтора часа спустя я, Роман Смирнов, менеджер по продажам в большой международной компании, торгующей бытовой техникой, сижу и пью кофе в баре в ожидании посадки в самолет.

Глава V.

24 июля 2017 г.

Москва, Россия

Я всегда стараюсь выбирать одиночек в свои носители во время перелетов. С парами сложно. Несколько часов в замкнутом пространстве, плечом к плечу с человеком, который знает тебя досконально. Даже с возможностью читать память и с моими, не побоюсь этого слова, нечеловеческими артистическими способностями всегда есть шанс сказать или сделать что-то не так и вызвать, как минимум, подозрение, а то и неожиданный скандал.

К счастью, в путешествующих в одиночестве путниках в наше время недостатка нет. Пока серебристо-синий самолет Аэрофлота бороздит просторы надоблачного пространства, я лениво копаюсь то в воспоминаниях Романа, то в статьях бортового журнала. Аэрофлотом летать я люблю. У него, может быть, не такие приветливые стюардессы, как бортпроводники Эйр Франс или Джет Блю, но зато и расстояние между креслами побольше, и самолеты поновее, да и кормят неплохо. Не лучше всех, конечно, но на вполне хорошем среднем уровне – сытно и довольно вкусно.

Мои мысли снова и снова возвращаются к Иштвану. Казалось бы, пройдя через тысячи тел, потеряв не один десяток из них и убив, кажется, не одну тысячу моих противников, и в моей физической форме и в астральной, мне стоит относиться к таким вещам спокойно и безразлично. Негоже ангелу смерти из-за этой самой смерти переживать. Но я не могу. Каждый раз, когда я сталкиваюсь со смертью лицом к лицу, умирая, убивая, наблюдая, меня гложет одна навязчивая мысль.

Вот, человек. Результат цепочки рождений тысяч поколений своих предков. Столько лет он рос, развивался, учился, познавал что-то новое, совершал хорошие и плохие поступки, творил, мечтал, чего-то ждал. Сотни миллионов секунд, мгновений, мыслей остались за его спиной. И вот, один короткий момент, пуля, нож, сердечный приступ, всего лишь мгновение, и всего этого нет. Всё это потеряно, и потеряно безвозвратно. Почему так несправедлива ставка – хуже, чем любая лотерея? Сотни миллионов бриллиантов мгновений против короткого момента, перечеркивающего всё. И почему же люди так мало ценят эти мгновения своей жизни до тех пор, пока не встретятся с окончанием своего срока лицом к лицу?..

Чтобы отвлечься от этих размышлений, начинаю просматривать воспоминания своего носителя. Но не нахожу почти ничего интересного. Жизнь Романа нельзя назвать скучной, равно как и насыщенной. Обычная жизнь среднего человека. Работа, дом, вечные московские пробки утром и вечером, на дачу к родителям в выходные, опять пробки. Двое детей, любящих и любимых, жена, опять же, любящая и любимая. Изредка какое-то разнообразие вроде отпуска в Таиланде или такой вот поездки на корпоративный тренинг за границу. Забираюсь дальше и тоже ничего экстраординарного не нахожу. Ну, изменял жене пару раз в молодости. Ну, получал пару раз откаты от контрагентов за лучшие условия сделок. Кто же не оступался? Если бы Роман был полностью безгрешен – вот это было бы чрезвычайно интересно. А так обычная жизнь, обычные развлечения, обычные грешки. Хороший человек, но мне скучно изучать память простого хорошего человека. Я погружаюсь в чтение статей в аэрофлотовском журнале.

Пока самолет, потряхиваясь, выруливает к зданию аэропорта Шереметьево, я продумываю свой план. Мне нужно найти заказчика будапештских убийств – некоего Коника, о котором я ничего не знаю, кроме его клички и внешности. Ну, еще номер телефона, вытащенный из памяти Олега. С него и начнем.

Однако план приходится срочно менять. Пока мы с Романом ожидаем его багаж, я замечаю на телеэкране фотографию Олега Семенова. Похоже, известие о задержании киллера уже успело дойти из Будапешта до московских новостей – ничего удивительного в наше время мгновенного распространения информации.

Я набираю номер Коника. Длинные гудки, потом короткие – отбой. Набираю снова. Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Понятно. Вероятно, Коник уже в курсе ареста Семенова, и звонок на известный тому номер воспринимает как попытку добраться до него самого. Правильно думает, кстати.

Итак, какой у нас новый план? Будь я менее опытным, я бы отправился прямиком в Кремль. Там бы я вселился в самого президента, отдал бы приказ министру внутренних дел, генеральному прокурору и директору ФСБ сразу всем вместе искать этого Коника. Но опыт мой (а я так несколько раз делал по глупости и по молодости) сразу говорит, что это так себе идея. Государственную систему очень сложно растормошить и заставить шестеренки крутиться. Сложнее, чем в одиночку толкать паровоз. А потом ее еще и не менее муторно останавливать, тем более, что всё это оставит огромный след и приведет к непрогнозируемым последствиям. Особенно, если речь идет о России. Коника мне ретивые служащие найдут (и, может, сразу десяток разных Коников), но настоящие заказчики убийств и покупки Эгрес Банка успеют затаиться.

Помощь правоохранительных органов с ее базами данных и механизмами принуждения мне, несомненно, понадобится, но для этого мне совершенно не обязательно забираться на самую вершину муравейника и ворошить его весь.

Получив багаж, я через приложение в смартфоне Романа вызываю такси и называю водителю адрес на Арбате. Через два часа (утренние московские пробки – это что-то невероятно мучительное!) я выхожу из желтого Хёндая около четырехэтажного белого здания, выстроенного кириллической буквой «П», чем-то похожего на школу. Обилие черных и темно-синих машин с красной полосой на борту, припаркованных во дворе, говорит о том, что я прибыл по правильному адресу.

Я выхожу из тела Романа, оставив его недоуменно озираться по сторонам, пытаясь понять, как он сюда попал, и где он вообще находится, и в бесплотном виде направляюсь к входу в здание. Что ж, похоже, придется приготовиться к долгому путешествию сквозь стены и двери в поисках того, кто мог бы стать моим идеальным носителем для решения стоящей передо мной задачей.

Мне везет. Когда я добираюсь до двери, рядом со мной останавливается черная БМВ, из задней двери которой вылезает солидный полноватый человек в костюме с галстуком и коротко стриженными седыми волосами. На вид ему около шестидесяти.

Пятьдесят пять. Пятьдесят пять лет ему – выясняю я, оказавшись в его теле. Мне и вправду повезло – мой новый носитель Владимир Николаевич Сергеев, генерал-майор юстиции и Руководитель московского Следственного управления Следственного комитета России.

Поднимаюсь по лестнице в свой кабинет, по дороге ленивым кивком отвечая на приветствия подчиненных. Сажусь, оглядываю кабинет. Массивный стол, желтые обои, кожаные кресла. За моей спиной на стене герб России. В углу флаг. В другом углу – портрет президента и какого-то святого, бок о бок. Видимо, покровитель местных сыщиков. Кого они там им назначили, интересно? Ой, да это же мой брат Михаил – вот он порадуется неожиданно возложенной на него работе. Надо будет обязательно ему рассказать при случае, он так смешно закатывает глаза в такие моменты.

Итак, приступим.

Поднимаю трубку, набираю номер.

- Василий?

- Да, Владимир Николаевич, - голос следователя бодрый, это хорошо, - доброе утро.

- Доброе. Поищи информацию. Некий Коник, из мелких авторитетов. Имя, фамилия, адрес, всё, что есть. Ну, ты знаешь. Прямо сейчас, отодвинь всё остальное.

- Хорошо, Владимир Николаевич. А это по какому делу?

- По важному, - коротко обрываю я. – Пока вопросы задавать не нужно.

- Так точно, Владимир Николаевич, - в голосе слышится досада и легкий интерес. – Сейчас всё найдем.

- Хорошо. Как найдешь, приноси сразу, без доклада.

- Слушаюсь.

Я кладу трубку, и пока Василий ищет информацию, изучаю прошлое моего генерала.

Владимир Сергеев родился в 1962 году на окраине Ленинграда. Мальчик из неблагополучной семьи рано потерял отца-алкоголика, и большую часть детства, отрочества и юности провел на улицах. За ум его заставил взяться отчим – человек серьезный и принципиальный, бывший военный, а теперь милиционер-следователь. Отчима, который не стеснялся и крепко поколотить разгильдяя-пасынка, юный Володя люто ненавидел. Однако именно он наставил юного оболтуса на правильный путь, и теперь Владимир Николаевич был ему признателен и благодарен, и никогда не забывал принести цветы на его могилу, бывая в Санкт-Петербурге.

Каким-то чудом (а может, и не без протекции отчима) Володе удалось поступить на юридический факультет Ленинградского государственного университета. Учиться там ему понравилось, и сразу после выпуска его, двадцатитрехлетнего комсомольца-активиста, с радостью взяли на работу в прокуратуру Ждановского района.

Следователем он был неплохим. Крупных дел не раскрывал, но кражи, драки и участившиеся в конце восьмидесятых, с возвращением домой солдат из Афганистана, убийства раскрывал исправно. Впрочем, никто не знал, но признания в некоторых преступлениях молодой, ретивый и крепкий следователь попросту выбил из невиновных задержанных. Однако, надо признать, что первые годы службы Владимира Николаевича были более или менее достойными. Это оценило и начальство – к 1991 году он был уже заместителем прокурора района, который к тому времени был переименован в Приморский.

Девяносто первый год и последовавшее крушение и Советского союза, и всей коммунистической системы, застали Владимира, как и миллионы других советских граждан, врасплох, повергнув в полную растерянность. Цены устремились вверх, денег выделяли мало, вплоть до того, что было нечем заправлять старенькие служебные Жигули.

Началась мучительная борьба за выживание. Подработка извозом по вечерам, ночная работа сторожем на складе коммерческой фирмы, неудачные попытки торговли то водкой, то сигаретами – всё это приносило копейки. Не удивительно, что две тысячи долларов, предложенные адвокатом за закрытие дела о жестоком избиении предпринимателя, в котором обвинялся молодой парень, связанный с Великолукской группировкой, показались Владимиру Николаевичу целым состоянием. Он не смог устоять.

Так он открыл для себя тот щедрый источник прибыли, к которому уже припали тысячи его коллег изо всех правоохранительных органов по всей стране. Сначала он брал деньги просто за протекцию и закрытие уголовных дел. Потом стал прижимать предпринимателей, не желавших платить бандитам, возбуждая против них уголовные дела. Через пару лет дошел и до того, что самолично считал арматурой ребра должников. Были на его счету и убийства, совершенные по заказу своих новых друзей, и заказные изнасилования родственниц несговорчивых жертв рэкета. Неизвестно, до чего бы это дошло, но в девяносто четвертом великолукские крепко поссорились с тамбовскими, а потом умудрились переругаться и внутри себя. Автоматные очереди, одного за другим, уничтожили почти всех членов самой влиятельной «бригады» города на Неве.

Владимиру Николаевичу хватило ума и везения оказаться в стороне от этих разборок, а через некоторое время ему, уже прокурору Приморского района, поступило недвусмысленное предложение от тамбовцев. Они к тому времени занялись серьезным бизнесом и потихоньку, с помощью высоких покровителей из Мэрии и Государственной думы, подбирали под себя все нефтяные объекты города. Участие прокурора в бандитских разборках им не требовалось, своих бойцов хватало, а вот прикрытие по уголовным делам им было бы весьма полезно.

Их симбиоз продлился около пяти лет. За это время бандиты, так или иначе, поставили под свой контроль почти весь крупный бизнес в городе, а Виктор Николаевич дорос до заместителя прокурора города. Однако в 1999 году у всемогущих хозяев города начались проблемы – прокатилась новая волна убийств, а потом и арестов. Следователи из Генеральной прокуратуры почти подобрались и к самому Владимиру Николаевичу, но тут ему снова повезло: бывший вице-мэр Петербурга стал Президентом России. Начался массовый исход питерских чиновников в Москву, а московским следователям настоятельно посоветовали на прокуратуру северной столицы внимания не обращать.

А вскоре Владимир Сергеев и сам оказался в Генеральной прокуратуре. Но не на допросе, а заместителем руководителя одного из следственных управлений. А еще через несколько лет, когда Следственный комитет отделился от прокуратуры, заслуженного работника прокуратуры назначили с присвоением генеральского звания на важнейший пост – руководить следственными действиями в столице. Здесь масштаб доходов был совсем другой, и Владимир Николаевич черпал полной ложкой.

Я морщусь, перебирая в памяти эпизоды из жизни генерала. Меня буквально тошнит от того, что я вижу. Самое страшное, что если я залезу в головы половины российских чиновников, а то и больше, я увижу картины не меньшей омерзительности. Как там говорил их писатель Салтыков-Щедрин? Пьют и воруют? Ну, да. Именно это, увы, прекрасно описывает происходящее в стране. И от этого больно, страшно и удивительно – страна-то красивая и богатая, люди-то красивые, умные и добрые. Как же это они позволяют всё это с собой творить? Неужели, не видят? Или видят, но не хотят менять?

Вот эта их уродливая азиатская царская покорность – откуда она? Неужели, еще со времен татаро-монгольского ига, когда русские князья покорно (и радостно) убивали братьев и сородичей ради разрешения на правление от азиатских завоевателей? Или это от самодержавных и властных царей – маньяка Ивана Грозного, самодура Алексея Михайловича, палача Петра Первого? С давних времен и до сих пор, столетиями выглаженная покорность. Или это от их православной церкви идет? Но ведь у греков же такого нет. Не то православие? Или просто русское православие специально затачивалось под то, чтобы поддерживать самодержавную безграничную власть правителя и полную бесправную покорность народа? Эти их ныне модные духовные скрепы.

Стук в дверь прерывает мои размышления.

Я молча киваю на стул вошедшему старшему лейтенанту. Он немного неуверенно садится.

- Докладывай, - я откидываюсь на высокую спинку большого кожаного кресла.

- Да, Владимир Николаевич, - он словно вытягивается по стойке «смирно», не вставая со стула. – Конев Дмитрий Иванович, тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения, город Москва. Кличка «Конь», «Ржаной», «Коник». Судим трижды: за кражу в восемьдесят восьмом, за нанесение телесных повреждений средней тяжести в девяносто шестом, срок условный, и за побои в две тысячи четвертом. Авторитетный, но не коронованный. Проживает в Москве, улица Профсоюзная, дом восемьдесят восемь. Владеет автомобилем Мерседес, Е-класс, госномер…

- Где он сейчас, можешь выяснить? – перебиваю я его.

- Сейчас?

- Ну, «Поток», что ли, подключите, посмотрите, где машина, - нетерпеливо взмахиваю кистью. – Что мне вас всему учить нужно?

- Да, Владимир Николаевич! - вскакивает. – То есть, нет… То есть, есть, так точно, сейчас сделаем.

Я усмехаюсь ему в спину.

- Мы его нашли, Владимир Николаевич, - Василий звонит мне через десять минут.

- И где он? Дома?

- Нет. Свисс-отель на Павелецкой. Он туда подъезжал. По оперативным данным, каждую неделю там происходят встречи авторитетов в ресторане Горизонт, наверху.

- Знаю. Давно он там?

- Только подъехал, Владимир Николаевич.

- Хорошо, Василий, спасибо, молодец, - я аж через трубку ощущаю, как молодой следователь расплывается в улыбке.

Я кладу трубку и выхожу из кабинета. Спускаюсь по лестнице, жестом подзываю удивленного шофера.

- Едем куда, Владимир Николаевич? – он удивлен, но не смертельно, генерал Сергеев временами совершает неожиданные поездки. А как иначе – вызвали сверху, надо ехать.

- Да, Миша, - сажусь на заднее сиденье. – Свисс-отель знаешь?

- Ну, конечно, Владимир Николаевич.

- Вот туда.

Час пик уже прошел, но на Садовом кольце всё ещё много машин. Без пробок здесь ехать минут десять, но мы тащимся все двадцать пять. Я начинаю нервничать – не хочется гоняться за этим Коником по всей Москве.

Наконец, БМВ заруливает ко входу в высокую серебристую башню, похожую на воткнувшийся носом в землю звездолет. Сквозь вращающуюся дверь в высокой, метров десять, стеклянной стене я попадаю в холл. Охранники-было реагируют на писк рамки, но я выработанным до автоматизма движением достаю служебное удостоверение. Взмах «аргумента» тут же делает стражников в черных костюмах вежливыми и внимательными.

Скоростной лифт возносит меня на самый верх металлического цилиндра отеля. В узком полутемном холле меня встречает восхитительная хостесс. Явно из моделей: ноги идеально стройные, туго обтянутая коротким синим платьем попка безупречной формы, манящая ложбинка меж крутых холмов в глубоком вырезе.

- У вас зарезервирован столик? – белоснежно улыбается она.

- Нет.

Взгляд сразу тускнеет, улыбка по волшебству меняется на строго поджатые губы.

- Простите, у нас только по записи.

- Вот и запиши, милая, - я достаю бумажник и кладу на столик-стойку рядом с ней стодолларовую купюру.

- Конечно, - улыбка снова вспыхивает многообещающим фейерверком, купюра молниеносно исчезает, - вас сейчас проводят.

И правда, не больше чем через двадцать секунд сверху по изогнутой лестнице спускается еще одна повелительница грез и почтительно ведет меня наверх.

Вот не люблю я рестораны «с видом» во всяких башнях. Сколько раз в них был, в разных странах, на телевышках, в небоскребах, и каждый раз с разочарованием убеждался в том, что они того не стоят. Красивый вид увеличивает цену блюд минимум вдвое, а вкус еды обычно весьма посредственный. Вероятно, повара считают, что гости, завороженные панорамной перспективой, на то, что еда полусъедобная, обращать внимание не станут. Пожалуй, единственное исключение – башня Space Needle в Сиэтле. Кормят там неплохо (не то, чтобы что-то особенное, но неплохо), хотя в Сиэтле множество и более вкусных мест. Впрочем, если просто прийти на обзорную площадку, за билет заплатишь примерно столько же, сколько за обед, а так еще и поешь.

В Горизонте я был как-то раз. Вид красивый, Москва город замечательный, но еда так себе. Коктейли вкусные зато. Впрочем, сегодня мне не до еды, сегодня я здесь по делу.

Пока красавица ведет меня по изогнутому коридору между столиками и огромным панорамным окном, я краем глаза изучаю посетителей. Наконец, замечаю, знакомое лицо. Коник здесь, и явно пока уходить не собирается. С ним за столиком еще трое мужчин, как принято говорить, серьезного вида. Услужливый официант наливает в их бокалы вино – его лицо я тоже запоминаю.

Мне сейчас, похоже, предстоит совершить сразу несколько прыжков из тела в тело подряд. Не люблю я это, но что делать. Не допрашивать же Конева, размахивая удостоверением.

- Ваш официант сейчас подойдет, - прелестница посылает мне очаровательную улыбку и оставляет меня одного за столом.

Официант ко мне подходит тот же самый, что обслуживал и Коника с его товарищами. То ли мне в очередной раз везет, то ли просто в этот утренний час в Горизонте мало работников. У них, конечно, только по записи и всё строго, но во всем зале, помимо меня и компании преступников, занята лишь пара столов.

Не дав официанту сказать привычную фразу «Что желаете пить?», перепрыгиваю в его тело. Зовут его Алексей, но мне это безразлично. Лазать по его воспоминаниям мне некогда.

Иду к столу Коника, оставив генерала дремать на диванчике за столом, откинувшись головой на стену. Сразу у стола, перескакиваю в Конева, хорошо, что он сидит с краю. Официант Алексей удивленно озирается, не понимая, почему он снова здесь.

- Чё, заблудился, что ли? – небритый черноволосый хмырь напротив меня сверкает в усмешке золотым зубом.

- П-простите, - лепечет официант и исчезает в глубинах ресторана.

А я, тем временем, усиленно копаюсь в памяти Коника.

Прошлое мне его до лампочки, мне нужно только то, что касается Эгрес Банка. Вот и нужная папочка с файлами, или комната во дворце памяти, как кому угодно это представлять. Итак, как я и думал, Коник только посредник. А приказал ему курировать Эгрес, причем достаточно жестко, некий Василий Храмов, по кличке «Вася Крест». Человек серьезный, из воров в законе, причем очень авторитетный. Коник его боится даже больше, чем всемогущего Молодого. А вот где и как его искать, Конев Дмитрий Иванович, тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения, не знает. Блин. Ладно, не проблема. В моих руках, с помощью генерала Сергеева, доступ ко всем базам данных этой страны. Один запрос, и повторю с Храмовым то же самое, что сейчас делаю с Коневым.

Встаю и иду вдоль стеклянной стены, как будто ищу туалет. Погода летом в Москве меняется быстро, и на смену утреннему солнцу, пришел дождь. Небо затянуло бескрайними серыми облаками, прекрасное далёко скрылось за дымкой осадков.

Подойдя к дремлющему Сергееву, перескакиваю в него обратно. Конев при этом чуть не натыкается на столик. Машинально извиняется, трясет головой, задумчиво идет дальше.

Я же встаю, отмахнувшись от спешащего ко мне официанта Алексея, уже оправившегося от легкого помутнения сознания, и стремительно покидаю ресторан.

- Простите, вы уже уходите? – удивляется фея у лифта. – Вам что-то не понравилось?

- Всё отлично, дочка. Всё просто отлично, - нажимаю кнопку вызова лифта. – Просто служба зовет. Есть, понимаешь, такая профессия…

Обратная дорога занимает еще больше времени. Не знаю почему, но с любым дождем Москва, этот город красивейших женщин и вечных пробок, встаёт окончательно. Казалось бы, с таким количеством дождей местные водители должны были бы к ним уже полностью адаптироваться. И всё равно, каждый дождь – это по-прежнему стихийное бедствие для московского трафика. Пожалуй, на метро было бы быстрее, но не хочется мокнуть по пути от станции до конторы.

- Дай мне сводку на некоего Василия Храмова, кличка «Крест», - оказавшись в своем кабинете, я снова звоню верному Василию.

- Слушаюсь, Владимир Николаевич, - бодро отвечает он.

Перезванивает мне он буквально через минуту, и голос у него уже не такой оптимистичный.

- Владимир Николаевич, тут…

- Что?

- Информация закрыта. В базе запись «по письменному запросу». Отправить запрос в центральное управление?

- Подожди, - не хватало еще официальные следы моей деятельности оставлять, - я тебе перезвоню.

- Слушаюсь.

Похоже, что всё будет не так просто. «По письменному запросу» - это значит, что Храмов или в защите свидетелей, или в разработке по какому-то серьезному делу, которое ведет Главное следственное управление. Или что-то еще примерно такого уровня. В любом случае, на этом уровне мне ничего не узнать. Надо ехать в центральное, на Бауманскую, и там вселяться в кого-то, кто имеет доступ к закрытым базам. Спешить не стоит, нужно подумать, кто мне нужен, и как до него добраться.

Мои размышления прерывает телефонный звонок.

- Владимир Николаевич? – мягкий вкрадчивый голос немолодого мужчины.

- Я.

- Из ФСБ беспокоят, Уточкин Кирилл Константинович, генерал-лейтенант.

- Слушаю, товарищ генерал-лейтенант.

- Тут недавно прошла информация, Владимир Николаевич, что кто-то из вашего ведомства только что запрашивал в базе данные на Храмова. Не подскажете, с какой целью интересуетесь?

- А, да-да, Кирилл Константинович, Храмов у нас по одному делу давнему всплыл, вот и захотели с ним познакомиться.

- Всё понимаю, Владимир Николаевич, всё понимаю. Но очень, очень настоятельно прошу вас не давать волю любопытству. Если по Храмову что-то серьезное есть, не стесняйтесь, напишите запросик прямо мне. А если он просто косвенно где-то появился, то не стоит беспокоиться. Вы понимаете?

- Конечно, товарищ генерал-лейтенант, понимаю, - мрачно подтверждаю я.

- Ну, вот и славно. Я рад, что между нами такое приятное взаимопонимание. Всего доброго, Владимир Николаевич, хорошего дня.

- Всего доброго, Кирилл Константинович, - я кладу трубку.

Итак, Храмов под крышей ФСБ. Ну, или просто в глубокой разработке у них. Как бы то ни было, сейчас мне до него так легко не добраться. Нужно лезть наверх. В принципе, можно поехать на Лубянку, разыскать там этого Уточкина и заселиться в него.

Но сегодня я это уже сделать не смогу. У меня сил осталось максимум на еще одно переселение. А Уточкина еще найти надо. То есть, на входе в здание вселиться в кого-нибудь, раз. Потом выяснить, где кабинет генерала. И еще не факт, что тот, в кого я вселюсь, будет иметь доступ в нужную мне часть здания, а значит – придется в кого-то вселяться еще, это два. Ну, и сам генерал Уточкин – это три. Сегодня я это не потяну.

Надо отдохнуть, как минимум, до завтра. А пока скинуть с себя это тело, как грязное пальто, я в нем ощущаю себя словно извалявшимся в смеси сала, грязи и машинного масла. Нужно переселиться в кого-то молодого, легкого, веселого, желательно – девушку. Отдохнуть и подумать. На самом деле, отправляться в ФСБ – это всего лишь один из вариантов. Есть у меня и еще кое-что в запасе. И, может быть, это будет даже более эффективно. Но эту встречу тоже еще нужно организовать, на это нужно время, как минимум, до завтра. А пока отдыхать.

Выхожу из здания, сворачиваю налево, пересекаю шумный Арбат, и сразу становится как-то тихо, спокойно и комфортно. Староконюшенный переулок умеет лечить душевные терзания, успокаивать и расслаблять.

А вот, как раз, и подходящая кандидатура. Девушка едва ли двадцати лет, блондинка с серыми глазами и мечтательной улыбкой на тонких губах – прекрасный вариант для меня.

Просыпаюсь в отличном настроении. Вечер Светлана Цветкова, то есть я в образе Светланы, провела на свидании со своим другом Антоном. Ужин перешел в прогулку по центру Москвы и закончился долгой и страстной ночью в маленькой квартире Антона. Я с удовольствием восстанавливаю в памяти тот момент, когда тепло от каждого движения внутри тела Светланы поднялось откуда-то из глубины ее живота, резким толчком вдруг захватив всё тело, заставив его содрогаться волнами блаженства и кричать во весь голос от радости. И так вчерашней ночью было трижды.

Пожалуй, Антон даже немного испугался. Светлана хоть и не чуралась секса, но такой активной и страстной никогда не была. Ну, надеюсь, эта ночь, оставшись в памяти девушки, разожжет-таки ее внутренний огонь и откроет ей самой все ее возможности, а их в ней немало.

Я снова улыбаюсь воспоминаниям и выскальзываю из-под одеяла. Задержавшись у зеркального шкафа во всю стену, несколько секунд с удовольствием любуюсь красивым молодым телом, а затем иду в ванную. Было бы неплохо, конечно, продолжить вчерашний праздник и утром, но Антон еще спит, а мне нужно встречаться с тем, кто может мне рассказать про Василия Храмова. Точнее, с той.

Освежившись и одевшись, я тихонько выскальзываю за дверь квартиры. От Спортивной до Кропоткинской, конечно, удобнее доехать на метро, но мне не хочется перечеркивать ощущения от прекрасной ночи мучительной зажатостью в утренней толпе. Поэтому я достаю смартфон и вызываю Гетт. В последнее время, говорят, услуги такси в Москве сильно упали в качестве, но я знаю то, что теперь называется модным словом «лайфхак»: если вызывать не самую дешевую машину, а машину бизнес-класса, то поездка практически гарантированно будет с приятным вежливым водителем, прекрасно знающим город, да еще и на хорошей машине. Да, немного дороже, но для меня комфорт важнее, да и не в Париж же я на такси отсюда еду. Десяткой евро больше, десяткой меньше…

Черный мерседес приезжает быстро. Я улыбаюсь водителю и сажусь сзади. Постояв немного на Остоженке, такси у храма Христа Спасителя, более известного за границей как «Pussy Riot Church», сворачивает на Гоголевский бульвар. Главный храм России, белое мраморное здание с огромным позолоченным куполом выглядит впечатляюще. Вот только место, на котором оно стоит, имеет недобрую славу и связано с множеством мрачных легенд.

Говорят, что рядом с ним, там где сейчас Всехсвятский проезд, находилось подворье печально известного Малюты Скуратова, главного тайного стражника и самого жестокого палача царя Ивана Грозного. Сотни людей, замученных в его подвалах, прокляли это место, и с тех пор ничего не может простоять на нем долго.

Легенда легендой, но судьба построенных здесь зданий действительно недолга. Построенный в 1547 году на месте нынешнего кафедрального собора Алексеевский монастырь был разрушен чуть более чем через полвека, во время смуты. В 1625 году его восстановили, но уже в 1629 он полностью сгорел. К 1634 году он был восстановлен и простоял аж два века, до тех пор пока не был снесен для постройки на его месте Храма Христа Спасителя. Храм строился сорок четыре года и был открыт только в 1883 году. Через сорок восемь лет, в 1931 году, храм был взорван для постройки на его месте монументального Дворца Советов. Мне даже жаль, что грандиозный проект не был осуществлен, здание могло бы получиться очень красивым и стать центральной жемчужиной российской столицы. Но помешала война, будь она неладна. Конструкции уже частично возведенного здания были разобраны и использованы для противотанковых ежей и укрепления мостов, а после войны здание решили не достраивать. В 1960 году в его фундаменте открыли самый большой в мире открытый плавательный бассейн «Москва». Через тридцать четыре года разрушили и его, построив на его месте к 1997 году современное здание храма. Интересно, долго ли простоит оно?..

Через пару минут такси останавливается у белых колонн Музея современного искусства на Гоголевском бульваре. Я перехожу дорогу и мимо памятнику Шолохову, в народе именуемому «Дед Мазай и зайцы» (каждую зиму кто-нибудь обязательно «подсаживает» в лодку писателя снеговиков-зайчиков), прохожу на бульвар.

Гоголевский бульвар я люблю. Он какой-то тихий, спокойный, домашний, несмотря на все потоки людей, спешащих от Арбата к Волхонке и обратно. В такой солнечный день, как сегодня, здесь чрезвычайно приятно посидеть на скамейке в тенечке с мороженым в руке, расслабленно наблюдая за проходящими мимо. Лавочки, кстати, я помню еще белыми, сейчас они коричневые. Я, конечно, придираюсь, но белые мне здесь нравились больше.

Та, кому я вчера отправил письмо по электронной почте с просьбой о встрече, как раз ждет меня на лавочке, смотря по сторонам со скучающим видом. Мороженого в руках у нее нет, недоработка. Зато есть сигарета.

- Доброе утро, Александра, - я сажусь рядом с ней.

- Кто ты, девочка? – она с удивлением и подозрением оглядывает меня.

- Светлана. Я от Гаврилы.

- Правда, что ли? Что это Гаврилка – совсем уже детей ко мне присылает?

Я молча пожимаю плечами.

Александру Лейнер многие знают как талантливую либеральную журналистку, сотрудничающую то с «Новой», то с «Медузой». Знающие ее поближе, особенно герои ее репортажей, считают ее большой занозой в заднице. И только очень немногие осведомлены о том, что Александра является бесценным источником информации обо всем, что происходит в закулисье российской политики и криминального мира. Ну, как бесценным, цена у нее вполне есть, и цена эта весьма высокая.

Ей чуть меньше сорока лет, но выглядит она моложе. Узкие темные джинсы, спортивная футболка, плотно обтягивающая очень худое, ребра выпирают, тело, короткие темные волосы, постриженные под мальчика, тонкий нос с горбинкой, характерные ближневосточные черты лица.

Едва закончив институт, она отправилась на Кавказ, где еще тлели костры Второй чеченской войны. Писала она и о зверствах боевиков, и о многочисленных случаях превышения полномочий федералами. Что поделаешь, на войне, как на войне, я это знаю лучше, чем кто-либо. Статьи у нее получались интересные, но жесткие и хлесткие. Сколько раз ее арестовывали, высылали в Москву, а она снова возвращалась. Потом случилась Оранжевая революция в Киеве, и она писала о ней. Вернувшись в Москву, писала о мальчиках и девочках из либеральных движений, потом переключилась на футбольных фанатов, потом на авторитетных преступников, затем на политиков и снова на преступников. Ей угрожали, ее задерживали, ее били, даже, кажется, насиловали, но она была несгибаемой – эта худенькая невысокая девушка словно имела даже не стержень, а титановый столб вместо позвоночника.

А потом она собрала в своих руках столько информации, что у нее нашлись очень серьезные покровители, и все недоброжелатели от нее сразу же отстали. Статьи у нее теперь выходили редко, но если выходили, то были равны информационной ценностью тонне золота. Лейнер умудрялась дружить чуть ли не со всеми боссами преступного мира, не ввязываясь в их разборки между собой, была своей и в Администрации Президента, и у либеральной оппозиции, и помогала с информацией сразу трем десяткам конкурирующих между собой крупнейших компаний страны. Не бесплатно, конечно. Далеко не бесплатно, но, помимо денег, был в этом, как и у меня самого, и существенный элемент азарта. Я подозреваю, что когда-нибудь она со всем этим доиграется, но пока ей удавалось ходить по лезвию и танцевать на кончике иглы.

- И как там Гаврила? – спрашивает она. – Сидит в своем Франкфурте?

- В Дюссельдорфе, - поправляю я.

Это тоже своеобразный пароль. Не знаю почему, но когда мы с Александрой познакомились в две тысячи девятом, я представился ей как бизнесмен российского происхождения, живущий в Дюссельдорфе. В этом, безусловно, достойном германском городе я бываю крайне редко, и понятия не имею, почему именно он тогда пришел мне в голову. Но за слова надо отвечать, и вот теперь, я присылаю Сашке, порой, фотокарточки с видами Дюссельдорфа.

Александра, кстати, считает, что мы виделись с ней всего два раза в жизни (один раз довольно страстно), а всё остальное время я вместо себя присылаю своих эмиссаров. Я работаю с ней по той же схеме, как я работаю с Вальтером Шнайдером и многими другими – рассказываю сказку о могущественной организации, в которой состоят десятки разных человек.

- Так как он? – прерывает она мои воспоминания.

- Нормально. Хлебопеком пока служить не приходится. Да и флейтой не торгует.

- Хахаха! – она весело смеется. – Ну, хорошо, хоть кудрявым лесом не ходит, и бамбук не порубает. Молодец, девочка, классику знаешь отлично. Как, говоришь, зовут тебя?

- Светлана, - я прекрасно знаю, что она помнит мое имя.

- Замечательно, Светочка, а я Александра.

- Я знаю.

- Ладно, - она становится серьезной, - поржали и хватит. Что Гавриле от меня нужно? Точнее, что ему нужно, я знаю. Что конкретно он хочет узнать?

- Есть такой Василий Храмов, по кличке Крест.

- Вася Крест? Есть, - кивает она. – И?

- Как его найти?

Она задумывается.

- Зачем Гавриле Храмов?

Я молчу. Жду.

- Ладно, - она закатывает глаза, - ты, скорее всего, и сама не знаешь. Лучше бы он сам ко мне пришел, проще было бы. Да и интереснее.

Я молчу. Жду.

- Хорошо, - она снова кивает. – Храмова найти непросто. У него вышли какие-то терки с ребятами Молодого. Когда того закрыли год назад, Храмов решил, что это его шанс приподняться. Но ошибся, да и вообще претендентов на корону хватает. Крест залег на дно. По слухам, его крышуют гэбэшники, что-то у них друг на друга есть. Подробностей не знаю. Где найти Храмова, тоже не знаю. Пока не знаю.

- Неужели ты и не найдешь? – удивленно смотрю на нее.

- Найду, - она долго и пристально смотрит мне в глаза, повернувшись ко мне всем корпусом. – Но это будет дорого. И долго.

- Дорого для Гаврилы не проблема, ты же знаешь. А вот долго – это лишнее.

- Быстрее никак, - извиняется она, разводя руками. – Ты лучше расскажи, что у вас за дела к Кресту. Вдруг есть способ решить проблему иначе?

- Подробностей я не знаю… - я поднимаю голову и смотрю на голубое небо, просвечивающее меж зеленых листьев, потом снова опускаю глаза, пристально вглядываясь в лицо собеседницы. – Но кажется, что-то связанное с каким-то венгерским банком. Один человек, немец, пытался его купить, и его убили. И еще нескольких людей. Расследование Гаврилы привело его к Храмову.

- Да ну, бред какой-то, - Александра морщится. – Храмов и венгерский банк? С чего бы он ему сдался? Крест, конечно, по мокрому работает. Не сам, но помогает, организует. Но в Венгрии у него интересов никогда не было. Да и вообще за пределами России. Как банк называется?

- Эгрес. Эгрес Банк.

- Эгрес… Первый раз слышу. Хотя, погоди… - она надолго задумывается, уставившись в рыжий песок дорожки.

Я от скуки считаю голубей, которых кормит старушка на соседней скамейке.

- Эгрес, - снова поворачивается ко мне. – Я знаю это имя. Оно мелькало всего раз, давно. Но память у меня хорошая.

Это правда. Память у Сашки Лейнер не просто хорошая, а уникальная. Она помнит всё и в мельчайших подробностях. Порой это приносит ей жуткие ночные кошмары, но в деле торговли информацией эта суперспособность чрезвычайно полезна.

- И что ты помнишь?

- Был какой-то мелкий эпизод. Помнишь дело РОКОСа? Ты маленькая, конечно, но если работаешь с Гаврилой, то должна знать.

- Знаю, - естественно я знаю о потрошении когда-то одной из крупнейших нефтяных компаний в России, хоть и без подробностей.

- Ну, так вот. Когда в две тысячи третьем РОКОС растаскивали по частям, а потом эти части за бесценок выкупали госкорпорации, мне попадался на глаза неофициальный список компаний, предположительно связанных с РОКОСом. Кажется, этот Эгрес там был. Или какой-то другой венгерский банк… Нет, всё-таки, кажется Эгрес. Но больше я ничего не знаю.

- Хм… - я задумываюсь. Картинка пока не складывается.

- Знаешь что? - оживляется Лейнер, - Думаю, тебе стоит поговорить с Левиным.

- Это еще кто?

- Ну, Левин, Леонид Левин, один из совладельцев РОКОСа. Он как раз у них занимался всеми международными вопросами. Когда всех арестовали, он успел уехать в Израиль, и живет там до сих пор.

- И как мне с ним поговорить?

- Ну, это уже ты с Гаврилой сама обсуди, Светочка. Он должен знать, как. Я могу только порекомендовать своего человека в Тель-Авиве, он многих знает. Но это будет стоить отдельно.

- Конечно. Только я сама туда не поеду. Гаврила кого-нибудь другого отправит.

- Да не вопрос. Просто пусть Гаврилка кинет мне описание, как обычно.

Гаврилка, хе-хе.

- Хорошо, - я встаю. – Деньги Гаврила отправит как обычно.

- Ждем, - она разводит руками. – Извини, что почти ничем не смогла помочь. Может, еще что подсказать в ту же сумму? А то я себя как-то неуютно чувствую – почти ничего не рассказала, а деньги взяла.

- Ауструми, - бросаю я.

- Ауструми? Что именно?

- Они могут быть связаны с Храмовым или с Левиным? Да и с этим банком?

- Ауструми? – она задумывается. – Да хрен их знает. С Храмовым вряд ли, не тот у него размах. А с кем еще они работают – хрен знает, Светочка, хрен знает. У них клиентов из России пруд пруди. Начиная от мелких частников, кто не хочет с нашими банками связываться, и заканчивая китами типа госбанков и нефтяных госкорпораций, ты должна понимать о ком я.

- Понимаю.

- Ауструми им помогает красиво работать в обход западных санкций. Как обычно, девочка, всё как обычно. В телевизоре патриотические лозунги, в окопах кровь, на площадях митинги, а кто-то с довольным лицом считает денежки. Ничего плохого про Ауструми не скажу, они увидели возможность и ею пользуются. Не они это всё заварили.

- Хорошо, - я улыбаюсь. – Так Гавриле и передам: где Храмов ты не знаешь, в чем замешан Эгрес ты не знаешь, при чем здесь Ауструми тоже не знаешь.

- И привет еще ему передай, - Лейнер усмехается. – То, что я чего-то не знаю, это тоже важная информация, ты же понимаешь.

- Понимаю. Сможешь организовать нам встречу с этим твоим человеком в Тель-Авиве сегодня вечером?

- Сегодня? – удивленно поднимает брови. – Ну, непросто, но смогу. И правда, чего тянуть. Я пришлю Гавриле пароли и явки.

- Спасибо. Тогда пока.

- Давай, удачи тебе, Светочка. Может, еще увидимся.

- Кто знает? – я пожимаю плечами и, не оборачиваясь, широкими уверенными шагами направляюсь в сторону Арбата.

У памятника Гоголю я-таки подворачиваю ногу на плитке. Чудом удается не упасть, ухватившись за позеленевший металл фонарного столба со львами в основании. Медные львы глядят на меня с ошалевшим выражением на мордах. То ли нечасто к ним такая красота прилетает, то ли просто жизнь в Москве такая удивительная и быстро меняющаяся, что даже львы шалеют.

На бульвар я во время своего пируэта кидаю всего один взгляд и то краем глаза, но тут же резко разворачиваюсь, выпрямляясь. Метрах в ста, среди редкого потока пешеходов я вижу очень знакомое лицо с едва уловимыми восточными чертами. Длинные черные волосы, тонкое лицо, стройная фигура. Джудит. Надо же, не ожидал ее встретить в Москве. Хотя, если подумать, почему бы и нет? Она нашла меня в теле Герхарда Бауэра в Нюрнберге, почему бы ей не найти меня в теле студентки-юристки Светланы Цветковой в Москве?

Я спешу к ней навстречу, но она замечает меня, разворачивается и быстрым шагом идет прочь. Подвернутая нога болит, я же чувствую боль тела Светы как свою собственную. Идти могу, но медленно и аккуратно. Откуда ни возьмись, на бульваре появляется целая толпа детей во главе с пастухом-экскурсоводом. Пока я пытаюсь через нее пробиться, Джудит исчезает.

Я по инерции иду вперед, выискивая ее взглядом, хотя умом понимаю, что это бесполезно. Похоже, она, если хочет, найдет меня, где угодно, а вот я, если она не захочет, найти ее не смогу никогда. Дырку надо мной в небе, да кто же она такая в самом деле-то?

Тяжело вздыхаю и сажусь на очередную лавочку. Глажу щиколотку. Боль в ноге постепенно проходит. Я мог бы просто временно заблокировать болевые рецепторы, но когда я покину тело Светланы, ее накроет просто дикая боль. Поэтому я просто посижу и подожду, пока боль в ноге утихнет, собирая бросаемые украдкой восхищенные взгляды проходящих мужчин. Перелома нет, растяжения нет, значит – нужно просто подождать.

Минут через двадцать становится легче. Я встаю, покупаю мороженое, возвращаюсь на скамейку и несколько минут позволяю себе просто расслабиться и побездельничать, смотря на голубей, детей, старушек, хипстеров, серьезных офисных работников, листву и веселое солнце.

А потом приезжает мое такси, и я отправляюсь в Шереметьево.

Глава VI.

25 июля 2017 г.

Тель-Авив, Израиль

Паспортный контроль в аэропорте имени Бен-Гуриона – это всегда как лотерея. Никогда не знаешь, сколько времени там проведешь и на какие вопросы придется отвечать. Порой это занимает несколько минут, но иногда приходится сидеть часами в закрытой зоне безопасности, ожидая завершения бесконечных проверок.

В этот раз я (точнее, мой новый носитель) внимания израильских спецслужб не привлекаю. Игорь Эткинд всем своим видом демонстрирует безопасность для израильского государства. Молодой и, по его собственному мнению, неплохой программист (мне сложно оценить, но, похоже, он прав – начальник на работе его тоже ценит), прилетевший в недолгий недельный отпуск на землю предков. Не в первый раз уже и без особенных планов: гулять, купаться в море, съездить посмотреть что-то историческое и, если очень повезет, познакомиться с девушкой. Это я одобряю: кто не бывал влюблен в еврейку, тот, вероятно, и не жил.

Белоснежное такси с разговорчивым водителем доносит меня до города по первому шоссе за двадцать семь минут. Я немного сомневаюсь в выборе Игорем гостиницы, но пообщавшись пару минут с невероятно доброжелательной девушкой на ресепшн и поднявшись в небольшую, но очень уютную комнату, я начинаю этот выбор полностью одобрять. Отель Berdichevsky на одноименной улице, несомненно, стоит внести в мой список прекрасных мест для проживания при посещении Тель-Авива. Хотя бываю я здесь, по определенным причинам, не очень часто.

Ба-бах! Лампочка в ванной за моей спиной с грохотом взрывается, осколки звенят по кафельному полу. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что случилось. Это как раз те самые определенные причины. Мой братец всегда умел эффектно появиться.

- Ну, спасибо, что хоть всё здание не разрушил, Михаил, - я, повернувшись, с усмешкой рассматриваю высокую фигуру с рыжеватыми волосами и длинным лицом. В былые времена он любил появляться в доспехах и с обнаженным пылающим мечом в руке, но мода на упрощение дошла и до моего консервативного брата, поэтому на нем сейчас лишь белые штаны и длинная хламида такого же цвета. При желании, его можно было бы принять за какого-нибудь хиппи, поклонника восточных мудростей в стиле нью-эйджа. Если бы не вот это суровое выражение лица.

- Что ты здесь делаешь, Габриэль? – от его голоса дрожат стекла.

- Ты глас-то свой трубный уйми, братик. А то, неровен час, еще мертвых поднимешь. Будешь потом за ними бегать и успокаивать, как в тот раз.

- Что ты здесь делаешь, Габриэль? – повторяет он, но уже значительно тише, заметно смутившись. – Тебе запрещено появляться на Святой земле.

- Ничего подобного. Мое присутствие здесь объявлено нежелательным, но прямо мне никто ничего не запрещал.

- Он будет недоволен.

- Я не собираюсь делать ничего, что может вызвать Его недовольство.

- Тогда зачем ты здесь? Ты уклоняешься от ответа, Габриэль.

- По личным делам брат, - я сажусь на кровать и потягиваюсь. – По личным делам.

- Каким?

- Не твое дело.

- Нет, Габриэль, как раз мое. Я один раз уже поверил другому нашему брату, и что получилось? Может, ты как раз с ним сговорился, и прибыл сюда, чтобы попытаться совершить что-то мерзкое по его змеиному научению.

- Ты всё-таки думай, что говоришь, братец, - возмущенно фыркаю. – От того, что у нас с тобой и с отцом были разногласия, не стоит меня сразу записывать в свиту Люцифера. Я как бы никогда не делал ничего, что можно было бы расценить как мятеж и предательство семьи.

- Если бы ты не делал ничего такого, тебя бы здесь не было.

- Если бы я сделал что-то действительно серьезное, я был бы не здесь, а в Бездне с нашим павшим братом, так что не надо ля-ля.

- Не надо чего? – он озадачен.

- Ля-ля. Если бы ты проводил больше времени с людьми, которых ты приставлен вести за собой, то не пришлось бы объяснять.

- Меня не интересуют все люди. Мне достаточно праведников.

- А зря, Михаил, очень зря.

- Не тебе меня судить.

- Не мне, - примирительно соглашаюсь я. – Отвечая на твой вопрос, брат, я приехал по личному делу. Убит мой друг, и тот, кто это сделал, возможно, скрывается здесь. Я здесь, чтобы выяснить, кто виноват в его смерти, и почему это произошло. Возможно, мне придется путешествовать по Израилю. Может быть, я даже навещу Храм. Но я даю свое слово, что я не имею никаких намерений совершить зло или неповиновение в отношении Него или кого-либо из нашей семьи.

- Ты хочешь покарать обидчика? – это ему понятно. Михаил – великий воин и живет по законам воинской чести. Жаль, что за пределами поля битвы, его ум не так остер. Да и воевать ему в последнее время приходится нечасто – ну, и к счастью.

- Возможно, - пожимаю плечами. – Но я не собираюсь ради этого уничтожать целую армию, это больше в твоем стиле.

- Я буду следить за тобой, - грозно обещает он.

- Да пожалуйста. Ты и так всегда за мной следишь. И я понимаю. В Абсолюте, порой, так скучно.

- Вот еще, - он возмущенно фыркает, но я попал в точку. – Делать мне больше нечего, как всё время тебе посвящать.

- А то бы, брат, пожил бы пару неделек среди людей-то. Выпили бы с тобой, в море искупались бы, с девушками красивыми познакомились…

- Не искушай меня, бес!

- Еще раз повторяю, - мой голос становится жестче стали, - следи за своими словами, Михаил!

- Я буду следить за тобой, Габриэль, - снова обещает он и исчезает. Извиняться он, конечно, передо мной не будет. Да и вообще ни перед кем, кроме, разве что, Отца.

Ну, и ладно. Солнце клонится к закату, пора идти на встречу с другом Александры Лейнер. А значит, в душ, переодеться, и вперед.

Несмотря на свою относительную молодость, Тель-Авив напоминает мне старую квартиру. У этого сравнения двойной подтекст. С одной стороны, город выглядит немного неухоженным, и многим из великолепных зданий Белого города в стиле «израильский баухаус» явно не помешала бы реставрация или хотя бы просто небольшой ремонт. Но с другой стороны, это словно старая квартира твоих близких родственников. Ты приезжаешь туда через много лет, а там почти ничего не изменилось. И ты понимаешь, что да, вот тут плинтус немного отошел, вон там дверца у шкафа чуть перекосилась, тут трещина на потолке, тут кусок обоев оторван, да и мебель обновить уже было бы неплохо. Но зато всё какое-то такое родное, теплое, уютное до умиления. Вот и город Тель-Авив такой же – непричесанный, неприбранный, но теплый и уютный, каким бы странным это ни было сочетанием.

А еще он очень живой и общительный. Раньше, до повсеместного распространения кондиционеров, бетонные дома, несмотря на их белый цвет и всевозможные ухищрения, призванные их охлаждать, днем нагревались на горячем ближневосточном солнце так, что находиться в них было почти невозможно. И местные жители выходили во дворы, в скверы, в парки, где общались, гуляли, обсуждали жизнь тогда еще небольшого сообщества. Эта традиция частично сохранилась, и здесь до сих пор замечательные парки, замечательные бульвары, замечательная уличная еда и, на самом деле, замечательные люди.

Я неспешно спускаюсь к морю по бульвару Бен Циона, а меня обгоняют велосипедисты и бегущие школьники. Перейдя Кинг Джордж и продолжая идти по улице Бограшова, я начинаю чувствовать первый ветерок с моря, который, пока безуспешно, пытается разбавить душную летнюю городскую жару.

До моей встречи еще есть время, и я захожу в отличную фалафельную Falafel Gabai на пересечении Бограшов и Ховевей Цион. Горячие и восхитительно вкусные шарики жареного нута на тарелке вместе с хумусом, тхиной и салатом заметно улучшают мое и без того неплохое настроение. В итоге, к месту встречи на набережной я прихожу чуть ли не пританцовывая. Тель-Авив, несмотря на отсутствие в этой части города величественных зданий с многовековой историей, вновь похитил мое сердце, в который уже раз.

С Яковом, партнером и другом Александры Лейнер, я встречаюсь в небольшом баре в Лондонском саду на набережной. Я залезаю в электронную почту, нахожу номер Якова, звоню ему. Он меня уже ждет. Бистро Масада место популярное, и вечером попасть в него непросто, особенно на закате и особенно на открытую террасу, с которой открывается замечательный вид и на море, и на опускающееся в него раскаленно-усталое солнце. Но я бы удивился, если бы Александра стала работать с человеком, который не может раздобыть себе лучшее местечко в одном из лучших демократичных заведений Тель-Авива.

- Яков? – интересуюсь я у кругленького лысоватого мужчины лет пятидесяти в больших очках в золотой оправе.

- Он самый, - кивает он.

- Я от Лейнер.

- Прекрасно, - он расплывается в широкой улыбке. Это делает его немножко похожим на жабу, но жабу сказочную – добрую, приветливую и довольно милую.

- Меня зовут Игорь, - я сажусь в тряпичный шезлонг у низкого белого столика.

- Зильбер. Яков Зильбер. Саша говорила, что ты от этого ее Гаврилы из Гамбурга?

- От него. Только из Дюссельдорфа.

- Как там Сашка? – интересуется он. – Давно ее не видел.

- Если честно, я ее не видел никогда. С ней встречалась моя коллега, а потом передала задание мне.

- А как коллегу зовут?

- Света.

- Ну, хорошо. Прости, Игорёк, за маленькую проверку.

- Да ничего, меня тут каждый проверить норовит с тех пор, как я из самолета вышел.

- На самом деле, - усмехается, - еще и до того, как ты в него вошел.

- Само собой, - я усмехаюсь в ответ и заказываю пиво у подошедшей девушки.

- А ты где сам живешь? В Москве?

- В Москве.

- Перебираться-то к нам не думаешь?

- Пока не решил, Яков, если честно. Там, конечно, каждый год гайки закручивают, но здесь жарковато у вас. Так что пока думаю.

- Да уж, жарковато у нас здесь во многих смыслах, - он делает большой глоток из бокала с каким-то розовым коктейлем. – А сам давно в нашем деле? Давно с Гаврилой работаешь?

- Да не то, чтобы очень.

- Ну, понимаю, не хочешь рассказывать, не надо, - он смеется. – Если тебя Гаврила сюда послал, значит, тебе доверяет. А сам Гаврила, хоть я его и не встречал, человек серьезный, по описанию Сашеньки. А ее мнению я доверяю безоговорочно.

Принесли мое пиво. Несколько минут мы просто смотрели на закат.

- А я сюда уже почти как четверть века назад перебрался, - он вздыхает, смотрит куда-то в море. – Я же только Бауманку закончил, хорошо, с красным дипломом, в НИИ меня распределили, так Союз развалился. НИИ военное было, ракетное, денег, сам понимаешь, не было. А я молодой был, горячий, как ты вот. Ну, и надумал крутиться помаленьку, как многие крутились. Ну и чуть-чуть приподнялся, всё хорошо было. А потом подумал, что неплохо бы еще. Девяносто третий год, мне двадцать шесть, хочется весь мир покорить. Девочки, опять же еще… Решил я тогда бизнес свой расширить, я дубленки шил. Взял денег, больших денег. Никто не давал, взял у знакомых дальних. И не пошло дело, так бывает. А знакомые те непростыми оказались. В общем, прижали меня ореховские серьезно, аж взорвать пытались. Бросил я всё – квартира у меня была на Пресне, две машины, сбежал на историческую, так сказать, родину. А здесь всё другое, не то, не так, и таких умных, как я, целая страна. Ну, ничего, поднялся помаленьку. Кому что рассказать, от кого что услышать. А сейчас, смотри, меня и в Кнессете все знают, и в правительстве, и я всех знаю. Звали меня в политику, но я по-тихому предпочитаю, помаленьку. Выводы из молодости своей сделал.

Он замолкает. Я тоже молчу. Понимаю, что будет продолжение.

- Я тебе это, Игорёк, говорю не просто, чтобы попонтоваться перед тобой, - залпом допивает коктейль, - просто хочу, чтобы ты понимал, как в жизни всё переменчиво. Ты человек молодой, послушай старика.

Ну, да, конечно. Нет, дядя Яша, ты именно попонтоваться передо мной решил. Вся история про твою несчастную молодость рассказана лишь для того, чтобы я понял, какой ты изворотливый. Ну, и чтобы оценил, какие у тебя здесь знакомые есть.

- Жизнь действительно странная штука, порою, - говорю я вслух нейтральную банальность. – За мудрость спасибо.

- Ну, что ж, - он вздыхает, - к делам. Сашенька сказала, что тебе с Лёней Левиным надо повидаться. А зачем?

- А ты, Яков, с какой целью интересуешься?

- Да, так… Мне же ему нужно что-то сказать – кто, зачем, почему.

- Понимаю. Но если тебе Александра этого не рассказала, то, возможно, и не стоит расспрашивать, как думаешь?

- Возможно, - он недоволен, поджимает губы.

- Послушай, Яков, не обижайся. Просто есть дело, а дело частное, личное. Не стоит о нем много говорить, никогда не знаешь, кто слова услышит. Давай Левину просто скажем, что я журналист, хороший, правильный, пишу про его жизнь и про его бывшую компанию. Типа, как у него президент с правительством компанию отбирал, и что работаю я на правильную, демократическую прессу.

- Может не сработать. Много всяких журналистов вокруг него ошиваются.

- Ну, ты же лучше меня понимаешь, что важно же не что сказать, а как сказать. И особенно, кто это говорит и кому. Лейнер в тебе уверена, как в профессионале высочайшего уровня. Значит, наверняка ты знаешь, что, как, кому и когда сказать, чтобы организовать эту встречу. Ну, и, естественно, не бесплатно.

- А ты интереснее, чем я думал, - он снова расплывается в своей жабьей улыбки. – Прости, я подумал, что Сашка мне сопляка на растерзание прислала. А ты, я смотрю, человек серьезный, умный. Ладно, посмотрим, что можно сделать. Ничего не гарантирую, но сделаю, что смогу. Всё, что смогу.

- Ну, и замечательно, - я салютую ему кружкой пива. – Когда?

- Ну, давай завтра в порту в Яффе пообедаем что ли. Часика в два. А там посмотрим, что-то к этому времени буду знать.

- Договорились, - допиваю пиво, встаю, кладу деньги за пиво под кружку. – Тогда до завтра, Яков.

- До завтра, Игорёк, до завтра.

Зарплата программиста, особенно в небольшой российской компании, позволяет Игорю съездить в отпуск, но вот кутить на широкую ногу – это уже никак. Но ему повезло, и он стал моим носителем. А я за его помощь (пусть и невольную) хочу сделать ему подарок.

Распрощавшись с Яковом Зильбергом, я отправляюсь развлекаться в лучшие клубы Тель-Авива. Мой путь начинается в The Block рядом с автобусной станцией. В немного пафосный Haoman 17 по одноименному адресу мы перемещаемся уже вдвоем с юной и прекрасной Ноа. А потом мы танцуем под звездами в Clara прямо на берегу моря. И уже ближе к рассвету такси приносит нас, опьяневших, усталых и веселых, в мой отель на улицу Бердичевского.

Ее кожа горячая и влажная. В ее дыхании вино и сирень. В ее поцелуях водоворот вселенной. Она обхватывает меня всего, все мое тело, всю мою древнюю душу, и погружает меня в блаженство. Длится это недолго, мы оба устали, но засыпаем мы, обнявшись, наполненными сладами обжигающего пламени внутри нас и неимоверно счастливыми.

Впрочем, как это обычно и бывает со сказками, когда за шторой рассветает, сказка превращается в утро со всей его суетой и банальностью. Я просыпаюсь, когда Ноа выходит из душа, вытираясь большим белым отельным полотенцем. Я снова восхищаюсь ей и тяну руки к ее загорелому стройному телу, на котором так маняще белеют тонкие следы от купальника. Но она ускользает от моих объятий, лишь хитро улыбнувшись, молча одевается и уходит, подарив мне у порога еще одну улыбку и не оставив номера телефона. Я лежу, грустно улыбаясь – сколько у меня было таких ночей с тысячами разных партнеров. Еще одна. Впрочем, чертовски неплохая.

Когда я покину тело Игоря, я сотру все воспоминания о моих делах и о моих встречах. Он никогда не вспомнит Якова Зильберга или Леонида Левина, с которым я всё-таки надеюсь встретиться. Но память о девочке с красивым именем Ноа я ему обязательно оставлю.

Я вздыхаю, встряхиваю головой и, умывшись, отправляюсь завтракать.

Завтрак в отеле меня впечатляет, а это ой как нелегко. Такой прекрасной шакшуки я еще не пробовал за всю свою жизнь. В очередной раз убеждаюсь, что случайно, с помощью Игоря, нашел настоящую жемчужину среди довольно скучных тельавивских отелей. Потом мне приносят выпечку и кофе и я смело повышаю жемчужину до звания бриллианта.

Утро я провожу в прогулке по городу. Заглядываю на рынок Хапешпешим, брожу по рядам магазинчиков блошиного рынка. Как обычно, девяносто процентов хлама, девять процентов более-менее интересных вещей, и один процент действительно стоящего. Мне нравятся старые вещи. Нравится брать их в руки, разглядывать, представлять людей, которые ими пользовались, и те истории, в которых эти вещи участвовали или присутствовали. Особенно мне нравятся чайники, кофейники и кувшины. И порой, нужно приложить немало усилий, чтобы разгадать, для чего та или иная безделушка вообще использовалась. Например, опознать в этом медном цветке коробочку для таблеток, а в этом странном предмете, похожем на смесь подсвечника и зубной щетки, специальный столовый прибор, который сто пятьдесят лет назад использовали для того, чтобы держать ножку курицы во время еды. Изучать историю человека и человечества через историю быта – это одна из самых интересных игр, доступных в этом мире.

Солнце переваливает через полдень (ох уж это обжигающее, испепеляющее, изнуряющее израильское солнце…) и я спускаюсь по улочкам в старый порт Яффы, откуда, по крупному счету, пошел и этот город, и вся современная история этой страны.

Городу Яффа уже четыре тысячи лет. Чего только не видели эти места. Здесь Персей освободил Андромеду из плена страшного чудовища, продемонстрировав ему голову Медузы Горгоны и обратив того в камень. В плен к чудовищу девушка попала из-за того, что ее мать, царица Кассиопея, по глупости сболтнула, что превосходит красотой нереид, то есть русалок. Обиженные морские девушки отправились за помощью к своему покровителю Посейдону (это вам не милые диснеевские русалочки), а тот наслал на царство Кассиопеи и ее мужа Кефея страшное морское чудовище. Чтобы от него избавиться, царственная чета была вынуждена отдать чудищу свою дочь Андромеду (сравните со славянскими преданиями про Чудо-юдо, которому платили дань юными красавицами). Уж не знаю, что там чудище делало с девушкой, но пришел Персей и освободил ее, победив клыкастого охранника. Дальше был полный хэппи-энд в контексте патриархальных древнегреческих представлений о семейном счастье: Персей проводил всю жизнь в походах и подвигах, а Андромеда рожала ему детей одного за другим (от одного из них даже произошел весь персидский народ). Сам же сюжет освобождения прикованной к камню обнаженной юной Андромеды был весьма популярен среди художников и в эпоху Возрождения, и в XIX веке. Богатые покупатели хотели картины с обнаженкой (порносайты в то время почему-то еще не изобрели), а нарисовать просто обнаженную девушку было бы большим скандалом, вплоть до XX века (Эдуарда Мане за его «Завтрак на траве» в 1863 году чуть не растерзали). При этом считалось совершенно социально допустимым изображать обнаженное тело в античных сюжетах. А тут такой прекрасный материал – юная девушка, да еще и в цепях. Картина с таким сюжетом не только радует мужской феодальный глаз, но еще и обращается к его скрытым в подсознании желаниям обладать этой женщиной и подчинять ее себе, мучая и покоряя (они, естественно этого не понимали, это Фрейд всё подробно в начале XX века объяснил, но чувствовать-то чувствовали – подсознательно).

Это же место можно назвать и колыбелью паломничества и религиозной пропаганды. Отсюда пророк Иона отправился (впервые из всех проповедников) рассказывать не-евреям о правильной вере. Путешествие прошло не слишком удачно. Поднялся шторм, и моряки выкинули Иону, признавшегося в том, что Бог на него гневится, за борт. Где, как мы знаем, его проглотил кит (я честно не знаю, откуда взялся кит в Средиземном море, спишем на чудо (нет, не Чудо-юдо, хотя…)). Кит за три дня и три ночи дружелюбно подвез Иону до места назначения, и с тех пор у него (у Ионы) всё было более-менее хорошо. Надеюсь, что у кита тоже.

Другим великим проповедником, чье имя неразрывно связано с Яффой, является апостол Петр. Здесь он воскресил праведную Тавифу, обратив этим чудом сердца жителей города к христианству. Отсюда же фактически начался победный поход христианства по всей планете. Сам Иисус не слишком горел желанием распространять свои мысли и идеи вне еврейского народа («Он же сказал в ответ: нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам» у Матфея), но здесь, в Яффе, апостолу Петру приснился сон, убедивший его в том, что нужно начать проповедовать среди других народов. В итоге этот сон полностью изменил мир. Никогда не знаешь, к чему приведет тот или иной маленький шаг.

А после этого древняя Яффа видела и войска крестоносцев, и мусульманских султанов. Знаменитый Салах-ад-Дин сначала захватил и разрушил город, потом потерял его под натиском войск Ричарда Львиное Сердце, так и не сумев вернуть обратно. В XIII веке мамлюки полностью разрушили город, но через четыреста лет он вновь возродился. Причем настолько, что Наполеону Бонапарту со всей его армией потребовалось шесть дней, чтобы его захватить в 1799 году. Столетие спустя порт Яффы становится одним из основных портов, через которые евреи возвращались на древнюю родину, а позже и одним из главных центров молодого государства.

И лишь в последние десятилетия Яффа постепенно потеряла свое значение именно как порта, уступив быстро выросшему соседнему Тель-Авиву, частью которого она теперь и является. Узкие улочки города стали пристанищем для множества художников, архитекторов, скульпторов и прочих творческих людей, создающих новый этап в жизни города. Место это чрезвычайно интересное и милое, и бродить по лабиринтам этих улочек – это одно из самых излюбленных моих занятий во время моих редких ныне визитов на эту землю.

Ровно в два часа я сажусь за столик на террасе ресторана «Старик и море» в порту Яффы. Сам порт, помнящий и древнегреческие диремы, и когги крестоносцев, ныне является приютом для частных яхт и лодок. Приютом, надо сказать, весьма живописным. Живописна и картина на столе. Перед Яковом Зильбергом выставлена целая армия маленьких плошечек с разнообразными яствами, выглядящими настолько аппетитными, что мне не терпится попробовать их все. Я вдруг чувствую, как я проголодался, и прошу официанта принести мне всё то же самое.

- Одобряю, - Яков важно кивает. – Знаешь, в чем национальный спорт с этими плошками?

- Знаю, - усмехаюсь в ответ. – Меняться ими таким образом, чтобы тебе достались самые дорогие.

Он смеется.

- Я поговорил с Левиным, - окунает кусок питы в хумус.

Я молчу, ожидая продолжения.

- Он встретится с тобой, Игорёк. Только он сейчас в столице.

- В Иерусалиме? – на всякий случай уточняю я.

- Конечно, - он вздыхает. – Глупая и уникальная ситуация: весь мир пытается рассказать нам, где у нас столица. Причем убедить нас в том, что она не там, где мы ее хотим видеть. Ну, в какой стране ты еще такое увидишь? Причем, по факту, эти все дипломатишки всё равно работают в Иерусалиме, хотя посольства держат в Тель-Авиве. Но правительство у нас в Иерусалиме, президент у нас в Иерусалиме, хотя он мало что решает, Кнессет у нас в Иерусалиме. Поэтому им, хочешь, не хочешь, приходится мотаться в нашу столицу из «ихней» столицы.

- Ну, говорят, что американцы собираются признать Иерусалим и перенести туда посольство.

- Говорят, правда? – он настораживается. – Это от Гаврилы или от тебя мысль?

- От обоих. Мы мыслим одинаково. Да это и на поверхности. Президент нынешний сколько раз об этом говорил.

- Да говорят-то они все, сколько лет уже, но никто так и не решился… Интересно, интересно. Даже не знаю, правда, к лучшему это или к худшему. Потому как арабы разорутся сразу же, да и всякие французы с ними… Они же идейные, а мы тут несчастных палестинцев притесняем. А то, что эти палестинцы по нам ракетами каждый день шарашат, почему-то никто из этих просвещенных европейцев видеть не хочет. Ну, да ладно, Игорёк. Это наша тут местная жизнь, чего тебя ею грузить-то, правда?

- Нет, очень интересно, на самом деле.

- А уж нам-то как интересно, Игорёк, - он глубоко вздыхает и протягивает мне маленькую бумажку. – Ну, значит, завтра утром в десять тридцать в отеле «King David» в Иерусалиме. Вот в этом номере, я здесь еще телефон его ассистентки записал. Тебя будут ждать, но если что, то звони ей, она знает. Не опаздывай, он не любит.

- Хорошо, спасибо.

- Спасибо не булькает, и в карман его не положишь, - он тонко хихикает, широко растянув рот в своей улыбке принца-земноводного.

- Ну, «не булькает» мы прямо сейчас исправим, - я широко улыбаюсь в ответ, - а то, что в карман, придет от Лейнер, она в курсе всего.

- Не сомневаюсь, не сомневаюсь, Сашенька она такая. Ну, давай, что ли пообедаем. Что мы всё о делах да о делах?

И мы долго обедаем, разговаривая о простых бытовых вопросах, старательно избегая политических и экономических тем – стоит нам их затронуть, и мы оба начнем задумываться о подтексте того, что сообщает собеседник, и о том, что тому известно еще. Профессиональная деформация промышленных шпионов и тайных аналитиков-кукловодов. Поэтому лучше о рыбалке, о дайвинге и о прогулках.

Изрядно насытившись, я снова отправляюсь бродить по лабиринтам улочек Яффы, выискивая и разглядывая уличные скульптуры, находящиеся, порой, в самых неожиданных местах. Вообще, Тель-Авив-Яффа – это большой подарок для таких любителей уличной скульптуры, как я. Я не имею в виду официальные памятники. Просто неожиданные творения, которые ты встречаешь то на бульваре, то на маленькой районной площади, то во дворике, то просто на стене, свернув за угол очередного старого здания песочного цвета.

А ближе к закату я добираюсь до улицы Дезинхофф, чтобы исследовать многочисленные рестораны и бары, сконцентрировавшиеся здесь. Масштабных загулов я не планирую, всё-таки завтра с утра ехать в Иерусалим на встречу, но нужно же оставить Игорю еще одно приятное воспоминание.

Глава VII.

27 июля 2017 г.

Иерусалим, Израиль

- Он вас ожидает, проходите, пожалуйста, - ее улыбка красива, но холодна. Я персона допустимая, поскольку мне назначена встреча, но не существенная, раз уж не моем запястье не блестит, как минимум, Rado.

По мягким коврам роскошно отделанных в стилистике ближневосточного ар-нуво коридоров, я поднимаюсь в президентский люкс. Отель «Кинг Дэвид» с его почти вековой историей всегда был одним из лучших отелей в Израиле, да и во всём регионе. Дом для множества беглых европейских и азиатских монархов и временное пристанище для бесчисленного количества действующих правителей, миллиардеров и знаменитостей. Пристанище, надо признать, очень комфортное и качественное.

Были в истории этого отеля и черные полосы, о которых сообщает мемориальная табличка на фасаде. В 1946 году боевики еврейской организации «Иргун» в борьбе за независимость Израиля взорвали часть отеля, где в то время находились офисы британской администрации, убив девяносто одного человека. Но отель восстановили, вернув ему его изначальную функцию, и ныне о том печальном дне не напоминает ничего, кроме пресловутой таблички.

Леонид Левин встречает меня в одном из трех шикарных люксов. Когда его охранники заканчивают меня обыскивать, он жестом приглашает меня в малую гостиную, отделанную темным деревом и золотом, из окна которой открывается захватывающий вид на старый город Иерусалима.

Он высок, строен и, по-своему, красив. Его лицо располагает к себе с первого взгляда. Но со второго взгляда начинаешь замечать контраст между милой дружелюбной улыбкой и глубокими темными глазами, в которых, кажется, навсегда поселился арктический холод. В автобусе по пути в Иерусалим я изучал его фотографии и статьи о нем. У меня было достаточно времени для этого – поездка заняла почти два часа. Отмечаю, что он совсем уже поседел, однако старым не выглядит.

Охрана уходит, аккуратно прикрыв дверь. Леонид приглашает меня присесть на низкое кресло, обитое темно-коричневой кожей, у круглого позолоченного столика. Сам садится напротив.

- Я не очень люблю давать интервью, - с ходу сообщает он, - но вас хорошо рекомендовали. Только давайте быстрее, у меня через полтора часа встреча в Кнессете. Думаю, у нас есть около двадцати минут.

- Хорошо, - киваю, - это полностью отвечает моим собственным намерениям.

И правда, чего тянуть. Погружаю Игоря Эткинда в дрему и тут же, пока закрывшиеся глаза собеседника не обеспокоили Левина, выхожу из тела Игоря и вхожу в тело Леонида, пройдя прямо сквозь разделяющий нас столик. Я молодец – операция проведена быстро и чисто, сознание Левина усыплено, а я уже освоился в новом теле, смотря на сладко дремлющего передо мной молодого программиста.

Прекрасно. Времени у меня мало, поэтому к самому главному. В прошлом Левина покопаться, конечно, интересно. Путь, проделанный им едва ли за десять лет от программиста в госучреждении средней руки до одного из самых влиятельных людей России, а потом и сенатора, несомненно, было бы очень интересно изучить. Впрочем, в России конца восьмидесятых и начала девяностых таких биографий было немало. Не менее интересно было бы и покопаться в тех эпизодах, по которым его обвиняют в убийствах и даже заочно приговорили в России к пожизненному заключению. Но я здесь не за этим. Мне нужен Эгрес Банк.

Почти сразу же я нахожу упоминания о нем в памяти Леонида. Он много думал об этом в последние дни. Я начинаю распутывать ниточки памяти, и постепенно передо мной раскрывается вся история.

В начале двухтысячных Шандору Гелленхази очень повезло. Хотя начиналось всё не слишком весело. Его маленький банк, Эгрес Банк, с трудом балансировал на грани разорения. Несколько крупных клиентов банка разорились. Их бизнес был завязан на экспорт товаров в Россию, а после кризиса 1998 года покупательская способность в России сильно упала, и эти клиенты исчезли, не вернув выданные им Эгресом кредиты. Идеи Гелленхази о продаже банка кому-то из крупных игроков венгерского финансового рынка воплотить в жизнь не удалось. Сложно было всем, и не только из-за России, но и из-за трясущих экономику Европы изменений, связанных с переходом на евро.

Было сложно в те дни и одной крупной нефтяной компании в России. Одной из крупнейших – РОКОС. Нет, с деньгами у них всё было очень хорошо, но стало значительно сложнее проводить международные сделки по привычным схемам. На западе развернулась борьба с оффшорами, трансфертным ценообразованием и многочисленными схемами образования основной прибыли в безналоговых регионах. Обратили пристальное внимание на традиционные оффшорные страны и российские налоговые органы. Вице-президент РОКОСа по международным операциям, Леонид Левин, искал альтернативные пути проведения трансграничных сделок, не привлекающие внимания ни российских, ни американских, ни европейских фискальных регуляторов.

Леонида и Шандора познакомил один общий друг, Вадим. Он был довольно крупным бизнесменом, партнером одного из клиентов Шандора и другом Леонида, еще с комсомольских времен. Встретившись в Праге, они нашли общий язык, и через месяц Эгрес Банк стал обслуживать счета нескольких связанных с РОКОСом компаний. Партнерство расширялось, и Гелленхази стал трастовым управляющим целой цепочки компаний в разных странах, перепродающих продукты РОКОСа по всему миру. Прибыль по-прежнему образовывалась там, где с нее не нужно было платить больших налогов, но все эти компании формально никак не были связаны ни с РОКОСом, ни с Эгресом. Причем, это были реальные нефтетрейдеры – с офисами, с персоналом, даже с танкерами во владении. Вот только кто был реальным владельцем, никто не знал.

Обороты росли, и через год Гелленхази было дополнительно поручено хранить в своих сейфах ключи от счетов сотни с лишним компаний, которые, хотя им и не управлялись, но тоже участвовали либо в продаже нефтепродуктов РОКОСа, либо в реинвестировании прибылей в другие активы. Шандор был счастлив – его банк не только спасся от банкротства, но еще и приносил невиданные доселе прибыли. При этом, ему не приходилось делать ничего прямо противозаконного.

Всё внезапно закончилось в две тысячи третьем. РОКОС был разгромлен российскими спецслужбами и растащен на куски. Его владельцы и директора были арестованы, Леонид Левин уехал в Израиль. Гелленхази оказался в странном положении. О роли Эгрес Банка почти никто не знал, платить Эгресу за обслуживание подконтрольных компаний никто не собирался, потребовать же их формального права ни у кого не было. Сам Гелленхази, наверное, мог бы использовать эти активы и деньги по своему усмотрению, но он панически боялся к ним притронуться, так как за ним могли прийти и страшные российские «кэгэбэшники» (болезненная для будапештцев тема), и люди Левина.

Сам Левин про эти активы помнил, но не хотел привлекать к ним внимание, так как существовал шанс, что Россия может потребовать вернуть все деньги и всё имущество ей, а дружественно настроенные к русским власти Венгрии такое требование удовлетворили бы. К тому же, вопрос существования этих активов мог вызвать нежелательное внимание и в Брюсселе, и в Вашингтоне, и, что хуже всего, в Иерусалиме.

При этом, как ни удивительно, но сами фирмы, созданные Левиным и Гелленхази, продолжали осуществлять свою деятельность. Продавали товары, развивались, инвестировали прибыли. Копились проценты по выданным займам и неоплаченным товарам. Набегали прибыли на вложенные в фонды и банки деньги. Собирались доходы от приобретенной недвижимости. По оценке самого Леонида, общая стоимость активов, замороженных в Эгрес Банке, на сегодняшний день сильно превышала пять миллиардов долларов. Лакомый кусочек, мягко говоря. При том, что весь Эгрес Банк Гелленхази был готов теперь продать за несколько десятков миллионов долларов.

Узнав о том, что Гелленхази ищет покупателя, Левин решил действовать. Он тайно выкупил венгерскую трастовую компанию Omniways Trust и через нее начал переговоры о покупке банка. Гелленхази не знал имя реального покупателя, и это всех устраивало. Однако где-то кто-то проговорился, или просто за банком всё это время следили русские спецслужбы, или кто-то следил за самим Левиным… Он и сам не знал, что произошло, но внезапно появился второй покупатель – Анджей Зелинский, нанятый Ауструми.

Через свои связи в верхушке ФСБ, оставшиеся еще со старых времен, Левин выяснил, что за Ауструми стоит кто-то из России, причем на самом верху. То ли сам Президент, то ли кто-то из его ближайших друзей. Наложив лапы на весь РОКОС, они хотели вырвать из чужих рук и его последний кусок. Открыто действовать они не могли и из-за санкций, и из-за испортившихся отношений с Евросоюзом, поэтому наняли посредника с безупречной репутацией – Ауструми.

Сделка и судьба миллиардов РОКОСа была в опасности, и Левин попросил своего старого друга, генерала ФСБ Кирилла Уточкина, организовать защиту сделки. Левин сам не давал никаких приказов об убийстве Зелинского или кого-либо еще, но, узнав о происшествии, ничуть не расстроился. Видимо, Уточкин сам нанял Васю Креста, а тот нанял киллеров. В любом случае, Леонид никаких сожалений не испытывал и фактически одобрил действия Уточкина и Храмова.

Я начинаю думать, что мне делать с полученной информацией. Потом принимаю решение и аккуратно стираю из памяти Левина всё, что связано с Эгрес Банком и Шандором Гелленхази. Левин не убийца, и карать его мне нет смысла. Он, скорее, как тот Понтий Пилат, умывший руки и малодушно переложивший вину за убийство на других. О мере вины Пилата написано столько книг и высказано столько разных точек зрения… Пилата я судить не собираюсь, а вот с Леонида Левина необходимо взять компенсацию за то, что он спровоцировал события, приведшие к гибели двух хороших людей.

Я встаю и иду в соседнюю комнату. Охранник настороженно смотрит на меня, но я лишь качаю головой, беру со стола ноутбук и возвращаюсь в гостиную, где по-прежнему спит Игорь. Я открываю компьютер и, последовательно выуживая из памяти Леонида Левина пароли, получаю доступ к его счетам.

Еще через несколько минут Левин становится беднее на несколько сотен миллионов долларов, переведенных на счета моих тайных фирм на пяти континентах. Следующие три минуты я трачу на то, чтобы вживить в память Леонида картины того, какая необходимость заставила его сделать эти переводы. Он будет помнить, что он должен был, и даже горячо желал, эти платежи совершить. И никогда, ни за что не пожалеет об этих переводах. Ах, да, еще же нужно внедрить воспоминание о его интервью с Игорем.

Совершив всё это, я, изрядно устав, возвращаюсь в тело Игоря. Леонид несколько секунд непонимающе смотрит по сторонам, потом трясет головой.

- У вас есть еще вопросы? – наконец, интересуется он.

- Нет, спасибо, большое, Леонид Андреевич, - я встаю и протягиваю руку, - не буду больше вас задерживать.

- Хорошо, молодой человек, спасибо и вам, - он жмет руку, - всего доброго.

- Хорошего дня.

- И вам того же.

Я выхожу из отеля в раздумьях. Нужно решить, что делать дальше. Я могу отправиться обратно в Москву и всё-таки найти там и генерала Уточкина, и Васю Креста. С другой стороны, принципиально новой информации это мне не принесет, а возмездие… Ну, может, я в какой-то мере и ангел возмездия, но возмездие может быть разным. И для него не обязательно ехать в Москву. С другой стороны, я сейчас обладаю очень важной информацией, ценность которой напрямую зависит от скорости ее применения в реальной сделке – а именно покупки Эгрес Банка. Поэтому стоит ехать в Мюнхен и всё рассказывать Вальтеру Шнайдеру. Но тогда придется ему рассказать, и что я мог найти заказчиков убийства Анджея, и мог покарать их, но не сделал этого. Но, с другой стороны, Вальтер меня не нанимал их карать. Моя задача была выяснить, кто и почему это сделал, а эта информация у меня уже есть. По крупному счету, все мои сомнения заключаются в том, считаю ли я выполненным поручение Вальтера, или еще нет.

Я решаю прогуляться по улочкам старого города, прочистить этой прогулкой свой разум, а потом принять решение. Пройдя сквозь Яффские ворота, я погружаюсь в лабиринт лавочек и магазинчиков, позволяя моим ногам нести меня туда, куда они сами хотят. А ноги, естественно, несут меня к Храму.

О, Храм, видевший столько страданий и сражений, переживший столько разрушений и до сих пор являющийся костью в горле дела мирного урегулирования конфликта между арабами и евреями! Горе тебе, город Иерусалим, место святое для многих религий. Как не найти договоренности и согласия между конфессиями, так и тебе не видать покоя. Странное место, груда камней посреди пустыни, странное и великое место, за которое уже тысячи лет подряд не прекращаются сражения.

Первый храм, построенный Соломоном, был разрушен вавилонянами в 586 году до нашей эры. Второй храм – римлянами в 70 году нашей эры. С тех пор восстановление храма для еврейских сообществ является величайшей целью, а для христианского мира, благодаря пророчествам Иоанна Богослова, величайшим жупелом, предвещающим приход Антихриста и наступление конца света.

Интересно было быть пророком в первом веке нашей эры. Привиделось тебе что-то во сне после обильного возлияния, ты это записал и вот – ты уже величайший провидец всех времен и народов, а тысячи умных людей на протяжении двух тысяч лет пытаются понять, что же ты там понаписал, высчитывая имя Зверя из известного числа. В наше время не так. В наше время, если тебе приснилось что-то такое, а ты это записал и вышел на площадь проповедовать, то, в лучшем случае над тобой посмеются. А будешь упорствовать – засунут в психушку или в тюрьму за оскорбление религиозных чувств верующих.

Забавно, что церкви, целиком выстроенные на вере в чудеса, совсем не готовы воспринимать эти чудеса в реальной жизни. И стоит мне, скажем, выйти на площадь и заявить о том, кто я такой, продемонстрировав убедительные доказательства, первосвященники всех религий выстроятся в очередь, чтобы смешать меня с грязью и доказать, что я самозванец и мошенник.

Еще забавнее то, что, по сути, все эти люди верят в одно и то же, а мелкие различия их доктрин, за которые они так упорно сражаются, уничтожая своих соседей десятками тысяч на протяжении последних двух тысячелетий, порой, непонятны не только мне и братьям, но и нашему Отцу. Особенно, помню, нас в свое время озадачило то, каким образом разумные, в общем-то, проповеди еврейского раввина, ратующего за возвращение еврейского народа к чистым консервативным традициям в противовес погрязшим в неге и коррупции жрецам, внезапно стали основой для преследования всего еврейского народа, продолжающегося и поныне. И лишь немного менее нас удивило вознесение не-еврейскими народами этого еврейского раввина, выступавшего против распространения его идей за пределами Израильского царства (то есть среди тех, кто его стал, в итоге, превозносить), на пост, равный нашему Отцу, путем создания довольно языческой концепции триединства. После этого нас, правда, уже почти ничто не удивляло, даже то, что нас, ангелов, стали воспринимать чем-то вроде языческих младших богов, добавив к нам в компанию (естественно, без нашего ведома, согласия и разрешения) немало тысяч так называемых «святых».

У Стены Плача, она же Западная стена Храма, как обычно, людно. К самой стене я не иду, незачем нервировать Михаила, который наверняка за мной наблюдает. Просто, пройдя через рамку металлоискателя и улыбнувшись серьезным охранникам, вооруженным до зубов, спускаюсь по лестнице и рассматриваю величественные остатки некогда действительно впечатляющего строения.

Мужчины омывают руки и проходят к стене, чтобы помолиться и оставить между камнями записку с просьбой. Женщины делают то же самое, но далеко от меня, в правой части стены. Здесь, напротив левой, мужской части Стены плача, женщин почти нет. Но одна из них оказывается прямо рядом со мной.

Она подходит справа, неслышно ступая по отполированным миллионами шагов серым каменным плитам. Чувствуя ее присутствие, я лишь слегка поворачиваю голову, уже зная, кто она. Длинные волосы, узкое, немного восточное, немного славянское лицо, грустные глаза.

- Здравствуй, Джудит, - я так и не поворачиваюсь к ней, продолжая рассматривать стену и подходящих к ней людей в черных, несмотря на жару, одеждах.

- Здравствуй. Сегодня ты можешь звать меня Рэйчел.

- Рэйчел… Рахиль, Ракель, великая мать и заступница. У тебя много имен, Рэйчел?

- Столько, сколько захочу, - она улыбается, показывая ровные белые зубы. – Тебе разве никогда не казалось глупым, что человек может контролировать почти всё в своей жизни, кроме имени? Большинству людей имя дают родители, совершенно не интересуясь его собственными предпочтениями. Детей называют в честь кого-то – бабушек, дедушек, неведомых родственников, королей, актеров, художников, героев книг, даже городов и автомобилей. И человек, большинство людей, несут эту печать, клеймо на себе всю жизнь не просто как некое социальное обозначение, но как сублимированное отражение собственной личности. Немногие решаются поменять имя. Фамилию меняют многие, а вот имя – единицы. Кажется, что поменяешь имя, и поменяешь судьбу или личность. Но это же фигня. Имя – это всего лишь имя: набор букв и звуков, под которым тебя знает кучка других людей. Если я могу поменять свои планы на день, могу поменять настроение, могу поменять платье, в чем проблема для меня изменить имя? Сегодня мне нравится одно имя, потому что оно для меня удобно и соответствует случаю. Завтра обстоятельства меняются, и я меняю одежду, меняю место, почему бы не изменить заодно и имя, соответственно изменению обстоятельств и моего настроения? Разве от этого я перестаю быть собой? Разве меняется моя личность, когда я переодеваю платье? И разве меняется она, когда я называюсь другим именем?

- Интересная мысль, - я улыбаюсь, поворачиваясь к ней.

- Тебе еще интереснее, Гавриил, - усмехается. – Ты, ведь, помимо имени, меняешь тела, меняешь личности, сливаясь с сознанием своих физических тел. Вероятно, примериваешь на себя их судьбы и жизни. Как ты их называешь для себя? Мулы? Тела? Куклы?

- Носители. Это немного не так происходит, но, в целом, ты верно описала в общих чертах.

- Увы, твои умения мне недоступны. Но хотя бы имя-то я точно могу поменять. А порой, вместе с именем, я полностью меняю характер – личность, то кривое субъективное зеркало, через которую мой разум воспринимает окружающий мир, и мир то же немедленно изменяется. Интересная игра, не находишь?

- Нахожу, - соглашаюсь я. – Кто ты, Рэйчел, Джудит, или как тебя там? Кто ты, обладательница тысяч имен и сотен кривых зеркал?

- Ууу, какое хорошее описание ты для меня придумал! - она смеется, положив свою руку мне на плечо. – Спасибо!

- Так кто же ты? Я поначалу думал, что в твоем теле скрывается Михаил или кто-то еще из моих братьев. Но я бы это почувствовал. Поэтому эту версию я отверг.

- И правильно сделал. Я бы еще на твоем месте эту версию хорошенько отпинала. Зачем таким негодным глупым версиям пытаться пролезть в твою прекрасную голову?

- Потом я решил, что ты – это кто-то из мелких духов, младших ангелов, работающих на моих братьев. Скорее всего, на Михаила, это на него похоже.

- Да, ладно? – она снова смеется. – С Михаилом я, увы, не знакома, но из того, что я о нем читала, мне показалось, что это такой зазнайка, который все проблемы решает или лично с огненным мечом, или во главе армии. Подсылать к брату шпионов, наверное, не в его духе. Нет, ты снова не угадал.

- В целом, твое впечатление о нем верное. Но мы все учимся. Даже если ты не шпион Михаила, я уверен, что на этой площади сейчас за мной следит, если не он сам, то кто-то из его приспешников. Они бы не стали оставлять меня одного в таком месте.

- А что ты можешь им сделать? И почему именно здесь?

- А вот этого тебе знать не нужно, - я настороже, еще чего не хватало – разбалтывать тайны Абсолюта всяким непонятным существам.

- Ну, не нужно, так не нужно, - соглашается она с улыбкой.

- Так кто же ты?

- Ну, сейчас я, пожалуй, как настоящая Рахиль, отождествляю себя с матерью, заботящейся о детях своих, скорбящей о них и пытающейся удержать их от неверных поступков.

- Это сейчас. А вообще?

- А вообще, Гэбби, это слишком интересная тайна, чтобы тебе ее просто так раскрывать. Ты же у нас главный в мире специалист по тайнам, вот и думай. И вообще, ты задаешь неправильный вопрос. Ты должен интересоваться не тем, кто я такая.

- А тем, почему ты здесь и почему ты следишь за мной, - догадываюсь я.

- Именно, Гэбби, именно.

- И почему?

- Ты приехал сюда, в Иерусалим, по делу. Подозреваю, что ты уже выяснил всё, что хотел, а значит – твое задание почти завершено, и ты освобождаешься для следующего задания, которое ты и будешь искать. Ну, или, скорее, оно будет искать тебя. Проблема в том, Гэбби, что твои методы очень небезопасны для этого мира. Ты делаешь много того, что, по-твоему, направлено на стабилизацию мира. Но твоя проблема в том, что ты никогда не можешь предугадать последствия. Я имею в виду истинные последствия. Эффект бабочки, Гэбби, как у Брэдбери, помнишь? В принципе, это неумение видеть последствия дальше, чем на пару шагов вперед, и привели тебя в этот мир, насколько мне известно. Но тебя слишком много для этой планеты. Твои действия оказывают слишком большое влияние, а действий этих ты совершаешь слишком много. Не знаю, зачем это тебе, точно не ради денег. Подозреваю, что это азарт. Но этот азарт слишком дорого обходится человечеству. Ты не видишь, но вижу я, что если ты не остановишься прямо сейчас, ты нанесешь такой сильный удар миру, последствия которого придется расхлебывать сотням и тысячам еще многие годы. Ты стремишься привести мир к стабильности и к равновесию, но именно ты прямо сейчас стоишь в шаге от того, чтобы эту стабильность разрушить, окончательно это равновесие похерив.

- И чего ты хочешь.

- Остановись, Гэбби, - на ее лице уже нет улыбки, она смотрит мне прямо в глаза глубоким и грустным взглядом. – Остановись прямо сейчас. Заверши свое дело со Шнайдером и остановись. Не навсегда. На время. Возьми отпуск. Поезжай в путешествие по Европе – ешь, молись, люби, делай всё, что хочешь. Отправляйся в Азию искать новых кулинарных впечатлений, или сексуальных, или тех и других вместе. Поезжай на какой-нибудь островок на Мальдивы, валяйся на белом пляжике с шикарными девчонками, ну, или мальчишками, по твоему желанию. У тебя полно денег, полно возможностей. Хочешь азарта? Залезь на Эверест, как обычный человек, пройди пешком по Панамериканскому пути, отправляйся ловить бабочек в Сомали или убивать террористов в Сирию. Делай, что угодно, но перестань играть с большим бизнесом и большой политикой. Возьми отпуск на пару лет и поживи просто в свое удовольствие. Прошу тебя, Гэбби, пожалуйста.

- Ты говоришь прямо, как мой брат.

- Значит, он видит больше, чем видишь ты.

- Это ты так говоришь.

- Почему ты не можешь послушать меня?

- Потому что я не верю тебе, Рэйчел. Или Джудит, или кто бы ты ни была. Потому что это ты тогда связала меня в отеле в Нюрнберге. Потому что я не понимаю кто ты, и в какую игру ты играешь. Не понимаю, откуда ты вообще про меня знаешь, и откуда в тебе такая сила, что ты можешь заблокировать мне вход в твое тело. Ты или не человек, потому что человек не может обладать такими силами и знаниями, или тебя опекает кто-то чрезвычайно могущественный. А таких я могу по пальцам пересчитать, и ни один из них не говорит и не делает чего-то просто так, без своих скрытых эгоистичных целей. А какая цель у тебя, Рэйчел?

- Она не скрытая, Гэбби. Я знаю, что ты стоишь в шаге от ошибки, которая будет дорого стоить и мне, и многим другим, и всему этому миру, в конечном итоге. Но моя цель не эгоистичная. И она никак не связана с тем, кем или чем я, по-твоему, являюсь. Я просто прошу тебя, Гэбби, сделай паузу, передохни, возьми отпуск, не клади последнюю соломинку на спину и без того перегруженного верблюда.

- Нет, Рэйчел, - после короткого раздумья я уверенно кручу головой. – У тебя своя жизнь, у меня своя. Я услышал твое предупреждение и твое предложение, но я его не приму. Хочешь остановить меня – попробуй. Может, у тебя и хватит на это сил, но ты знаешь, что если я по-настоящему на тебя разозлюсь, то победить меня будет непросто.

- Ну, вот, пошла вечная мужская игра мускулами, - она грустно усмехается. – Я не буду с тобой воевать, Гэбби. Я пришла тебе помочь. Я пришла предупредить тебя, указать тебе на то, что ты, к сожалению, не можешь увидеть сам. Но я не буду тебя останавливать. Каждый выбирает свой путь сам Гэбби. Если это твой выбор – что ж, я рассказала тебе о его возможных последствиях. Но если ты всё-таки выберешь этот путь, выбирай его. Я сказала всё, что хотела. Услышал ты меня или не услышал, поверил ты мне или не поверил, последуешь ты моему совету или не последуешь – это твой выбор. Твое дело. Просто подумай хотя бы немного о моих словах. До встречи, Гэбби.

Она поворачивается и идет вверх по лестнице. Я смотрю ей вслед, но она и не думает оборачиваться. Красивая, девушка со стройной, как у профессиональной балерины, осанкой, в белых джинсах и черной шелковой блузке.

Подойдя к посту охраны, она гладит одного из солдат по плечу и всё так же, не оборачиваясь, уходит куда-то за угол. А солдат вдруг вскидывает автомат и передергивает затвор.

Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам! Черное дуло автомата дергается и грохочет, пули стучат по камням, разрывают одежды и тела, щелкают по каменным плитам прямо у моих ног. Игорь Эткинд никогда не был на войне, но мое сознание мгновенно вспоминает те сотни боев на двух войнах и после них, через которые я прошел, и заставляет тело Игоря подчиняться наработанным за годы страшных сражений рефлексам.

Я падаю на землю, перекатываюсь в сторону, уходя из зоны обстрела. Ползу за парапет лестницы, сложенный из камней песочного цвета, сажусь, вжимаясь спиной в камень. К автоматной очереди присоединяются выстрелы из другого автомата и еще одного пистолета, и всё мгновенно стихает. Стрелок убит, понимаю я. Вероятно, своими же товарищами.

Тишина наполняется криками и плачем. Люди разбегаются в разные стороны. Кто-то пытается спрятаться, кто-то просто бежит, кто-то падает на землю и дрожит, рефлекторно зажав голову руками, кто-то бьется в истерике Но кто-то, осознав, что опасность миновала, уже бросился на помощь раненым.

Я встаю и поднимаюсь по лестнице. Вокруг меня лежат люди – стонут, кричат, плачут. Машинально отмечаю тяжесть ран, ищу взглядом убитых и не нахожу. Просто чудо какое-то – несмотря на то, что на лестнице много людей, действительно тяжелораненых или убитых не видно. Крови много, но ранения, в основном, легкие. Только на вершине лестницы на ступенях лежит навзничь изрешеченное тело в военной одежде, его автомат лежит в стороне. Тело уже обступили солдаты, двое утешают рыдающего молоденького солдатика – видимо, друга того, кто неожиданно стал террористом.

Всё громче звучат приближающиеся сирены, я обхожу собравшихся военных и, пользуясь паникой и неразберихой, ухожу в лабиринт улочек, стремлюсь затеряться, чтобы не пришлось задерживаться здесь, отвечая на вопросы полицейских. Погружаясь в жужжащие, как растревоженный улей, древние переулки, пытаюсь восстановить в голове события.

Итак, Рэйчел-Джудит, попрощавшись со мной, поднялась по лестнице и коснулась солдата. Сразу после этого он начал расстреливать людей. Что же произошло. Неужели это она приказала ему устроить бойню, дала мысленный приказ? Технически она, наверное, могла бы это сделать. Я бы мог, хотя мне для этого пришлось бы войти в тело солдата. Она не может менять тела, если ей верить, но кто сказал, что она не может внушать мысли и призывы к действиям?

Но зачем? Чтобы что? Предупредить меня? Запугать меня? Продемонстрировать свои способности? И это после того, как она рассуждала о моем вреде для мира и о своей великой озабоченности моими действиями! После того, как она сообщала о своей скорби и беспокойстве за судьбы людей! И после этого она хладнокровно устраивает бойню. Может, это она просто с досады, вызванной моим отказом? Некоторые женщины бьют тарелки, когда разозлены, а она вот так просто устроила расстрел безоружных людей.

Меня всё более назойливо тревожит мысль, что такие действия вполне в духе еще одного моего брата, того, кого даже я, изгнанник, стараюсь лишний раз не вспоминать – Люцифера. Она – это не он сам, понятно, сила не та, да и нет характерной ауры. Но она может быть кем-то из его подручных. Или просто человеком, которого он (или, опять же, кто-то из его демонов) наделил каким-то образом силой или амулетом. Мало ли таких случаев было в истории?

Но до сих пор эти ребята старались держаться подальше от меня и от моих братьев. Да, играли в свои игры, но в гораздо меньшем объеме, чем представляют себе люди. Всякие мелкие пакости. А это «сообщение» по мощности походит на объявление войны. Нет, не похоже на Люцифера, он мастер хитрости и обмана, а не прямых угроз. В любом случае, стоит быть осторожным.

Нельзя, впрочем, сбрасывать со счетов и ту возможность, что то, что говорила Рэйчел, действительно имеет в себе часть истины. Она ведет какую-то свою игру со своими целями, это понятно. Но разве мне самому не начинало казаться, порой, что я слишком сильно вовлечен в тайные игры этого мира? А уж как часто это кажется братцу Михаилу…

Ладно, пожалуй, стоит поразмышлять об этом в самолете. Вот только куда я лечу – в Москву или в Мюнхен?

Я захожу в маленькое турецкое кафе и на турецком языке (чем тут же растапливаю сердце хозяина) прошу кофе. Попивая ароматную сладкую плотную черную жидкость (с медом, щепоткой соли и долькой чеснока – божественно), приготовленную в изящной джезве на горячем песке, лезу в свои электронные почтовые ящики проверить почту.

Интересно. Мой старый испанский друг Федерико Суарес, один из немногих, кому известно, кто я на самом деле, просит меня помочь его знакомому – профессору Яну Марешу из Праги. Подробностей нет, но просьбам Федерико я никогда не отказываю.

Это разрешает мои сомнения. Я решаю не ехать в Москву, а отправиться в Прагу. Там я встречусь с этим профессором Марешем, а заодно и с Вальтером Шнайдером. Расскажу ему всё, что я узнал о деле Эгрес Банка, и мы вместе подумаем, что делать дальше.

Я допиваю кофе и пишу письмо Вальтеру, приглашая его в Прагу. Проверяю расписание рейсов и торопливо расплачиваюсь с владельцем кафе. Рейсов из Тель-Авива в Прагу не так много, а мне хочется уже завтра утром завершить наконец-таки это венгерское дело. Внутри меня кипит желание действия и предвкушение нового интересного дела. Вряд ли Федерико стал бы мне подсовывать дело неинтересное, мы хорошо друг друга знаем. Я киваю владельцу кафе и иду искать стоянку такси.

Глава VIII.

28 июля 2017 г.

Прага, Чехия

В Прагу надо приезжать утром.

Я помню, что раньше смеялся над американскими туристами, которые приезжают в Прагу и идут в Макдональдс вместо того, чтобы поглощать замечательное вепрево колено с капусточкой, запивая его восхитительным чешским пивом. И вот как-то прилетел я в Прагу вечером. Пообедать, помню, не успел и в самом центре города мы с моим тогдашним носителем оказались голодными, как медведь весной после спячки. И вдруг оказалось, что поесть-то нам и негде. Часть ресторанов уже закрылись (а было едва ли за десять часов), другие закрыли кухню. И в итоге пришлось нам, как истинным американским туристам, идти ужинать в единственное открытое заведение – Макдональдс. Было вкусно.

Прага – это город не для любителей поздних прогулок. Магазин здесь тоже работают странно. В будни закрываются в шесть вечера, в субботу сразу после обеда, а в воскресенье не работают вовсе. Когда горожане делают покупки, и как эти магазинчики с таким графиком умудряются выживать – это загадки, которые до сих пор для меня непостижимы.

Но сегодня я прилетаю в Прагу рано утром, и мы с моим носителем, Йозефом Альтшуллером, молодым дизайнером из Праги, посещавшим родственников в Хайфе, не голодны совсем. Что не мешает нам задержаться немного в аэропорту и выпить в кафе пару чашечек кофе. День впереди длинный.

С Вальтером Шнайдером мы встречаемся у подножия телебашни на Петршинском холме. Ее не видно, когда я выхожу из такси, высокие деревья закрывают вид. Но через несколько минут ажурная игла чугунной вышки вздымается надо мной на свои впечатляющие восемьдесят метров. Членов Клуба чешских туристов, посетивших в 1889 году Всемирную выставку в Париже, настолько впечатлила Эйфелева башня, что они решили построить ее младшую сестру в родном городе. Что и было вскоре осуществлено – Петршинская башня была построена всего за несколько месяцев и открылась 20 августа 1891 года. Летом здесь всегда много туристов, со смотровой площадки открываются прекрасные виды на весь центр Праги. Однако в этот утренний час у башни всего несколько человек. Среди них и Вальтер с двумя охранниками.

Я передаю ему привет от мистера Гэбриела и жестом увлекаю за собой. Мы молча идем несколько минут по тенистой аллее, а потом садимся на коричневую деревянную скамеечку. Охранники остаются стоять поодаль.

- Меня зовут Йозеф Альтшуллер, - представляюсь я. – Мистер Гэбриел поручил мне рассказать вам, герр Шнайдер, об итогах нашего расследования.

- Очень хорошо, - в его глазах и в тоне голоса проступает нетерпение. – Рассказывайте, герр Альтшуллер.

- Йозеф. Нам удалось выяснить, что вокруг Эгрес Банка развернулась борьба между двумя влиятельными группировками. Обе из России. Точнее, одна из России и Израиля. Вы и пан Зелинский оказались в самом центре этого противоборства. В этом основная причина гибели вашего друга и попытки запугать вас.

- Подробности? – он помрачнел.

- Эгрес Банк, который сам владеет достаточно скромными активами, является ключом к остаткам богатства некогда могущественной российской нефтяной компании. РОКОС, если помните такую. Полтора десятилетия назад ее фактически национализировали, причем обычным для русских способом – имущество растащили, часть владельцев посадили, других вынудили бежать из страны. Сейчас один из бывших владельцев, проживающий ныне в Израиле, захотел себе этот актив вернуть. Но об этом узнали те, кто у него компанию отобрал – кто-то из высшей элиты России, не исключено, что и сам президент. Именно этот кто-то нанял людей из Ауструми, а те, в свою очередь, наняли вас с Анджеем.

- И тогда второй претендент решил убить нас?

- Не совсем. Второму претенденту до вас не было дела. Он воспринял вас как досадную и, возможно, опасную помеху и попросил своих друзей в руководстве российского ФСБ с этой помехой разобраться, они же разобрались по-своему, как умели. Не думаю, что заказчик на самом деле хотел вас убивать. Точнее, знаю, что не хотел. Но и не очень расстроился, когда узнал о произошедшем. В общем, важные люди в Москве попросили об услуге других важных людей там же, те приказали своим помощникам, помощники наняли убийцу. Убийцу зовут Олег Семенов, русский бандит, профессиональный киллер. Несколько дней назад он был арестован в Будапеште после убийства Иштвана Фаркаша – молодого человека, который не состоял в нашей организации, но помогал нам. Это крайне печальная потеря, у него осталась жена и новорожденный сын.

- Соболезную, - тяжело вздыхает.

- Эти убийства были направлены на то, чтобы устранить вас как конкурентов в борьбе за банк. Однако наше вмешательство, в конечном итоге, привело к тому, что те, по чьей вине погиб Анджей, отказались от этой борьбы. Мы вынудили их буквально забыть об Эгрес Банке.

- Спасибо. Вы назовете имена?

- Да. Исполнитель – Олег Семенов, арестован венгерской полицией, во всём сознался. Организатор убийства Анджея – криминальный авторитет Василий Храмов по прозвищу Вася Крест. Заказчик – Кирилл Уточкин, генерал, начальник одного из управлений ФСБ. Это так теперь называется всем известное КГБ.

- Чертово КГБ! - Вальтер со злостью бьет кулаком по скамейке. - Мало того, что они устроили в восточной Европе в прошлом веке, здесь, в Праге, в Будапеште, в Бухаресте, в Варшаве, в Берлине, так они еще и до сих пор тянут свои загребущие руки к нам…

- Что поделаешь, герр Шнайдер, там сейчас у власти те же самые люди, которые воспитывались в советском КГБ. И они так же мечтают восстановить свое влияние на Восточную Европу. Ну, и немало погреть на этом руки.

- Зовите меня Вальтер, Йозеф.

- Хорошо, Вальтер. Вся эта история началась из-за того, что Эгрес Банк решил приобрести Леонид Левин. Он раньше был партнером Шандора Гелленхази, и теперь решил восстановить свое влияние. Но он не убийца.

- Но он тоже виновен.

- В какой-то мере. Что вы планируете делать с Эгрес Банком?

- В такой ситуации, Йозеф, - он задумывается, - я думаю, что не имею дальнейшей возможности представлять своих клиентов. Даже если Группа Ауструми и никак не связана с темными делами, происходящими вокруг этого банка, личность их клиентов, их намерения и их репутация вызывают у меня серьезные вопросы. А значит, я не имею желания рисковать своей репутацией во имя чужой выгоды.

- Полностью с вами согласен, Вальтер. Мистер Гэбриел просил меня передать вам его рекомендацию. Я бы даже сказал – пожелание. Поскольку ваши клиенты не оправдали ваших ожиданий, вы не связаны более с ними обязательствами. Однако сам Эгрес Банк, несмотря на всю эту историю, ни в каких темных незаконных делах не замешан. Равно как и Шандор Гелленхази. И банк по-прежнему продается. Поскольку один покупатель, Левин, отказался от его покупки, а второй, таинственный клиент Ауструми, не имеет законной возможности его купить в настоящий момент, то Гелленхази оказывается свободным от обязательств. И ничто не мешает вам выкупить Эгрес Банк самому. Точнее, вместе с мистером Гэбриелом.

Вальтер долго молчит, задумавшись.

- Это пожелание мистера Гэбриела? – переспрашивает он, наконец.

- Я бы сказал – настоятельное пожелание. С этим банком связаны серьезные активы, активы чистые и законные. Но о них не знает никто, и даже сам Гелленхази знает далеко не всё. Если это имущество попадет не в те руки, в руки грязные и беспринципные, оно может причинить серьезный вред. В вас же, Вальтер, и в ваших намерениях мистер Гэбриел не сомневается. Поэтому он просит вас выкупить Эгрес Банк и распорядиться заключенным в нем богатством по вашему усмотрению. Мистер Гэбриел готов в значительной мере профинансировать эту сделку.

Я достаю из кармана флэшку и отдаю ее Вальтеру.

- Что это? – он вертит флэшку в руке.

- Здесь ключи к нескольким счетам, на которых мистер Гэбриел разместил сумму, достаточную для приобретения Эгрес Банка. Там же инструкции о том, как получить доступ к зарытым в этом банке сокровищам. Мистер Гэбриел хотел бы владеть с вами этими сокровищами в равных долях. Кроме того, мистер Гэбриел выражает пожелание, чтобы десять процентов от доходов, из доли мистера Гэбриела, направлялись бы в трастовый фонд, который будет создан для поддержки семьи Иштвана Фаркаша.

- Это тот молодой человек, который погиб из-за меня?

- Не из-за вас, Вальтер. Он погиб из-за нас. Мы не должны были так глубоко вовлекать его в это дело.

- Если бы не я, этого дела не было бы, Йозеф, - он сокрушенно мотает головой. – Поэтому пять процентов будет из моей доли, и пять процентов из доли мистера Гэбриела. Он не будет против?

- Думаю, что не будет, - я улыбаюсь одними губами.

- Сколько там денег, Йозеф? На этих скрытых счетах?

- Там не столько счета, Вальтер, сколько доступ к другим компаниям, владеющим имуществом. Компаниям вполне действующим и прекрасно себя чувствующим, хотя и не знающим, кто их истинный владелец. Придется потратить время и силы, чтобы восстановить контроль над всем. Но овчинка стоит выделки. Мы оцениваем общий размер подконтрольных активов примерно в пять миллиардов долларов.

- Сколько?.. – у него раскрывается рот от удивления.

- Пять миллиардов.

- Это очень большие деньги, Йозеф, - он бледнеет. – Я боюсь…

- Мистер Гэбриел обещает вам всестороннюю поддержку.

- Какова… Какова вероятность того, что мой клиент, точнее – клиент Ауструми, не успокоится на этом и попробует захватить-таки банк. Возможно, силовыми методами… Мне не хотелось бы воевать с КГБ или со всей Россией.

- Такая вероятность есть, - киваю. – Однако мы оцениваем ее как низкую. Приобретение банка вами оставит мало шансов оспорить сделку. А санкции и ограничения, которым в данный момент подвергаются российские чиновники и компании, не дают возможности заявить им о своих претензиях на Эгрес открыто. Если они попробуют напрямую бороться с вами, вы поднимете шум, а шум в этой истории им нужен меньше всего. Обстоятельства разграбления пресловутой нефтяной компании до сих пор в Европе оцениваются как весьма сомнительные, а если тут еще всплывут убийства в Будапеште и всё остальное… Да, убивали не они, но выглядеть будет так, что они.

- Я не шума боюсь, Йозеф, а как раз-таки скрытых действий. Укол зонтиком или выстрел снайпера.

- Не думаю. Это им ничего не даст. Активы Эгреса имеют смысл, пока они заморожены, и о них никто не знает. Тогда можно за несколько десятков миллионов купить то, что стоит миллиарды. Как только вы приобретете банк и начнете восстановление контроля, им уже не удастся выполнить задуманное, а по закону они их востребовать у вас не смогут. Однако до этого момента, Вальтер, до завершения сделки, я настоятельно рекомендую вам усилить охрану и быть осторожным.

Мне кажется, что я слышу русскую речь неподалеку. Я напрягаюсь и оглядываюсь вокруг. По соседней аллейке проходят двое – немолодой уже коротко стриженый мужчина в очках с толстой черной пластиковой оправой и молодая женщина с красивыми ногами. Вокруг них, радостно лая, бегают две веселые таксы. На туристов они не похожи, скорее, кто-то из русских эмигрантов. Их в Праге в последние годы много – россияне бегут из страны, спасаясь от несправедливых политических преследований или в поисках экономического благополучия. По крайней мере, на шпионов ФСБ эта пара совсем не похожа. Впрочем, я еще ни разу за свою долгую жизнь не видел шпиона, похожего на шпиона.

- Не бойтесь, Вальтер, - продолжаю я, когда пара скрывается за деревьями, лишь веселый лай доносится издалека. – Мы вам поможем. И наша благодарность за вашу помощь тоже будет весьма ощутимой.

- Не сомневаюсь, Йозеф, - вздыхает он. – Если бы я такое предложение получил бы от кого-нибудь другого, от кого угодно, я бы тотчас отказался наотрез. Но с мистером Гэбриелом мы работаем давно, и я в нем совершенно уверен. Я сделаю всё, что вы просите. Сегодня же отправлюсь в Будапешт и договорюсь с Гелленхази.

- Спасибо, Вальтер. И от мистера Гэбриела и от меня. Удачи вам. И будьте осторожны.

- Спасибо вам, Йозеф. Передавайте мистеру Гэбриелу привет. Я напишу, как всё прошло, на обычный адрес.

- Хорошо, Вальтер. Всего доброго.

Я встаю и, не оборачиваясь, ухожу по аллее. Вальтер – хороший человек. Надо будет всё-таки рассказать ему правду о том, кто я такой. Интересно, как он это переживет? Он за свою жизнь видел много странного, но такое…

Прага – город замечательный и уникальный во многих отношениях. Из всех крупных городов Восточной Европы Прага, пожалуй, единственная пережила Вторую мировую войну без катастрофических разрушений, причиненных бомбежками и артиллерийскими обстрелами. Крупно бомбили Прагу всего раз и случайно – группа американских летчиков, вылетевшая из Италии бомбить Дрезден, заблудилась в облаках и приняла Прагу за свою цель. Нет, понятно, что разрушений за те страшные пять с половиной лет было немало, но, в целом, город сохранился гораздо лучше других больших средневековых городов Европы.

А сохранять было что. Первые поселения здесь образовались еще полторы тысячи лет назад. Удобное пересечение речных и сухопутных торговых путей вкупе с большим количеством высоких холмов, подходящих для размещения крепостей, способствовали быстрому развитию поселений на территории нынешней Праги. Довольно быстро город стал, наряду с Парижем и Римом, одним из основных центров Европы, а в 1355 году, после того как Прага стала столицей Священной римской Империи – главным городом Европы. И хотя через несколько веков, в XVII веке, город уступил первенство другим замечательным городам, эпоха его расцвета до сих пор воочию отражается на картах и улицах города.

В Праге нет ощущения средневекового города (в отличие от, например, практически современного Нюрнберга), однако именно она сохранила, в той или иной мере, больше всего средневековых построек. За барочными фасадами домов и дворцов, построенных, как кажется, в XVIII и XIX веках, скрываются настоящие средневековые стены, а уж первые этажи и подвалы зданий в четырех центральных районах почти все перевалили за возраст в полтысячи лет.

Конечно, в таком старом и интересном городе не могло не родиться множества интересных легенд и городских сказок. Вот еще одна уникальность Праги – огромное количество преданий, где история переплетается с мистикой, а волшебство становится реальным.

У меня есть время до встречи с профессором Марешем, и я, подставив лицо теплым лучам утреннего солнца, гуляю по Пражскому граду, вспоминая эти легенды.

Вот, скажем, самая заметная достопримечательность этого берега – Собор Святого Вита (а правильно – Собор Святого Вита, Вацлава и Войтеха). Говорят, что когда пражане собираются в нем, чтобы помолиться в особо тяжкий для города час, к ним обязательно присоединяются их святые, и в первую очередь – Святой Вацлав и Ян Непомук. Они выходят из своих гробниц и спокойно стоят в толпе молящихся, а жители, привыкшие к этому, даже не удивляются.

Рассказывают, что когда императору Карлу IV пришло время покидать этот мир, на звоннице собора зазвонили колокола. Все удивились, а больше всех удивился сам звонарь, который был подле императора, и ключ от двери звонницы держал в кармане. Сам же звонарь в прошлом пережил довольно интересную встречу. В молодости сильно любил он, что называется, заложить за воротник. А жена у него была строгая и грозная, и пьянства мужа не выносила, частенько его сурово поколачивая, когда он пьяным являлся домой. И вот однажды звонарь вечером хорошо напился, а домой идти побоялся, потому что жена пообещала его скалкой избить. Но ночевать-то где-то надо, и он отправился на свое рабочее место в звонницу. Там он сладко заснул, но громкий удар колокола его разбудил. Он открыл глаза и тут же закрыл их – так сильно было сияние, исходившее от белой фигуры, стоявшей подле него. Посетителем, по разным версиям, был то ли дух Збынека Зайца из Газенбурга, похороненного в храме, то ли сам Святой Вацлав. Крепко устыдил дух звонаря, спавшего пьяным в святом месте, и с тех пор поседевший за одну ночь звонарь больше не притрагивался к спиртному.

Кстати, громадный колокол на соборной башне было не так-то просто туда водрузить. Чтобы его довезти до места, в повозку пришлось запрячь аж шестнадцать пар коней. Но даже после успешной доставки проблема на была решена даже наполовину. Как водрузить массивный колокол на башню? Толстые канаты и закаленные цепи рвались, словно нитки, и никто ничего не мог сделать. Но тут к королю пришла его дочь, девушка весьма образованная, и попросила разрешить ей вместе с подругами решить проблему с колоколом. Король про себя посмеялся, но дочь свою любил и милостиво разрешил ей помочь. Тридцать дней двенадцать дев работали над странным устройством с множеством блоков, колес и рычагов. А потом, повинуясь движениям рычагов, приводимых в действие слабыми девушками, колокол поднялся и поплыл в вышину, где и был установлен в звоннице. Все хотели узнать секрет таинственной машины, но принцесса и ее подруги наотрез отказались его раскрывать, опасаясь применения их изобретения для войн и разрушения городов, и разобрали машину навсегда. Знание – сила!

За собором прячется маленькая улочка, одна из самых старых в Праге, по имени Золотая улица (Злата улица). Миниатюрные домики, раскрашенные в разные цвета, кажутся сказочными декорациями. Но пусть сейчас вся улица и является музеем, люди на ней жили с раннего средневековья и до середины XX века. Сначала это были стрелки, охранявшие стены Града, и тюремщики, сторожившие узников в башне Далиборка. Потом здесь поселились торговцы и ремесленники, среди которых стали со временем преобладать ювелиры – так улица получила свое нынешнее название. Император Рудольф Второй, покинувший нелюбимую Вену и поселившийся в Пражском Граде, был не только покровителем художников, но и человеком, одержимым идеей обрести богатство с помощью алхимии. С этой целью он поселил на Златой улочке приглашенных им алхимиков. Удобно – и рядом, под присмотром, и в небольшом отдалении от дворца, безопасно для императорской особы. Кто их, алхимиков, знает. Были здесь многие знаменитости, и настоящие алхимики, и шарлатаны, собравшиеся со всей Европы: Джон Ди, Эдвард Келли, Александр Скотта, Бавор Радожский и многие другие. Кто-то был казнен, попав под императорский гнев, кто-то успел сбежать, кто-то просто потратил годы на сотни и тысячи бесцельных опытов. Золота из свинца они делать так и не научились (а может, и научились, только императору ничего не рассказали), но благодаря им Злата улочка приобрела свою устойчивую мистически-колдовскую славу.

Способствует этой славе и то, что в туманные ночи у самого последнего фонаря, почти на краю Оленьего рва, появляется, порой, еще один таинственный дом. Дом этот является порогом между мирами. Но пересечь этот порог, войдя в дверь и исчезнув навсегда из этого мира, попав в мир другой, может только человек с чистым сердцем и зрелой душой. Кто знает, какой он, этот другой мир? Мне (как и многим) хочется верить, что он невыразимо прекрасен.

Далеко не такая прекрасная история у башни Далиборка, возвышающейся поблизости над Оленьим рвом. Построенная в целях защиты замка, она скоро приобрела и новую функцию – стала тюрьмой. Одним из первых ее узников стал рыцарь Далибор из Козоед. Во времена короля Вацлава Второго не было в стране порядка, и господствовала жестокость и самодурство местных властителей. Таким жестоким был и князь Адам Плосковский из Плосковиц, что около Литомержиц. Настолько он притеснял своих крестьян, что те подняли восстание, перебили охранников князя, а самого его заперли и принудили подписать вольную грамоту для всех восставших. После этого, пришли они к пану Далибору, известному своей добротой и справедливостью, и попросились к нему в услужение. Добрый рыцарь принял их, но жестоко за это поплатился. Король обвинил его в соучастии в мятеже и бросил в темницу. Как вы понимаете, сидел он именно в этой башне, которую стали назвать Далиборкой именно в честь него. Знаменит же он был тем, что от скуки играл в своей камере на скрипке, и со временем так хорошо овладел этим искусством, что послушать его собирались многие горожане всех сословий, а юные дамы уронили не одну слезу на склоны холма. Но, увы, однажды горожане не услышали любимой музыки – рыцаря казнили. Но память о нем сохранилась до сих пор. Есть у этой мрачной легенды и второй, еще более темный, подтекст. Далибор на скрипке играть не мог, так как скрипки в Чехии появились лет через сто после его смерти. Может быть, он, конечно, играл на каком-нибудь другом музыкальном инструменте, но выражение «играть на скрипке» является еще и эвфемизмом для выражения «мучиться под пытками». Вполне возможно, что пражане собирались послушать, как несчастный рыцарь кричит и стонет, терзаемый инструментами палачей. Ну, а что – публичные казни в то время считались весьма интересным и популярным развлечением.

Говоря о Пражском Граде, нельзя не вспомнить и колдуна Жито. Жил он при дворе Вацлава Четвертого и никто так не мог развеселить короля, как он. То руки шута превратит в конские копыта, а потом вернет обратно, то явится ко двору на тележке, запряженной тройкой черных петухов, то хлебные снопы превратит в поросят. Но однажды приехал к Вацлаву в гости баварский герцог со своими фокусниками-колдунами. И так они были хороши, что повторяли все фокусы Жито. Разозлился на них колдун и отомстил. Однажды баварцы услышали, что на улице кто-то говорит по-немецки. Высунулись они в узкие окна, а обратно вернуться уже не смогли – на их головах выросли ветвистые оленьи рога, и так они в окнах и застряли. Взмолились они, признав превосходство Жито над ними. Ну, колдун был не злобный, рога убрал, а потом отправились все они вместе в путешествие по корчмам, где выпили немало вкуснейшего пражского пива и съели немало чудеснейших пражских яств (ими город славится и до сих пор).

Поесть здесь любили и любят. Некоторые даже слишком. Вот, например, на улице Томаска можно встретить призрак толстого купца. Был он человеком, в принципе, незлым и нежадным. Во всем, что не касалось еды. Поесть он не просто любил, это было страстью всей его жизни. И вот сидел он однажды в корчме, поглощая, одни за одним, цыплят, гусей, хлеба и многочисленные закуски, запивая их огромным количеством пива и вина. Наконец, он наелся, но уходить пока не желал. Со всего пиршества осталась у него маленькая краюшка хлеба. И в этот момент в корчму вошел голодающий нищий и попросил обожравшегося купца поделиться с ним этой краюшкой. Но купец только расхохотался и тут же съел краюшку сам. Обиженный нищий пожелал купцу лопнуть от обжорства, что тут же и произошло. И после смерти купец-обжора не нашел покоя. Бродит он в виде призрака по Праге и будет бродить до тех пор, пока какой-нибудь нищий не поделится с ним своим последним куском хлеба. Но этот призрак, вообще, не злой, даже доброжелательный, встреча с ним может быть довольно приятной.

Чего нельзя сказать о встрече с призраком мельниковой дочки, который, порой, появляется в Лихтенштейнском дворце на берегу Влтавы. Эта может и старика с ног сбить, и юношу затанцевать до смерти, и красивую девушку расцарапать, завидуя ее пригожести. Девка была мерзкая при жизни, и сотни лет призрачного посмертного существования не добавили ей доброжелательности. А была она дочерью мельника с Чертовой мельницы (она же Велкопреворская мельница), что на улице Хрозновой и на берегу речки Чертовки. Девушка была красивой, но с непомерными амбициями. Отец ее мельник, был богатым, но не хотела она выходить замуж за сына богатого купца или даже рыцаря. Хотела стать настоящей дворянкой, войти в высшее общество, где дочь мельника, естественно, никто не ждал. И вот, загорелась она мечтой попасть на королевский бал в Лихтенштейнский дворец. Но отец ее не мог достать ей приглашение ни за какие деньги, и даже все его связи с городскими главами оказались бесполезными. Девушка, однако, не успокоилась, и не нашла ничего лучше, как заключить сделку с Дьяволом. Он помог ей попасть на бал, но никто не хотел с ней ни говорить, ни танцевать, а когда она, отчаявшись, устроила громкую истерику, над ней все только потешались. Она умерла от злости на том же балу, но призрак ее до сих пор там, и встречи с ним следует остерегаться.

А вот саму мельницу посетить непременно стоит. Мало того, что в ней расположен неплохой ресторан, так и сама история мельницы весьма интересная. Построена она была аж в тринадцатом веке и многократно переходила из рук в руки, являясь свидетелем всех основных событий истории Праги и сохранив на себе дух и печать прошедших веков. Чертовой мельницей она зовется то ли от того, что стоит на берегу непредсказуемой и своенравной реки Чертовки, то ли от той истории с девушкой на балу (хотя в чем виновна мельница?), то ли от прозвища жены мельника, матери той самой девушки (повезло мужику с семейкой, что скажешь). Мельничиха была своенравной и своевольной, с характером крутым, и при этом не чуралась немного обмануть покупателей ради собственной выгоды. За это за ней закрепилось прозвище «Чертовка», и так ей это понравилось, что решила она изобразить на стене мельницы семерых чертей. Нашла художника, и он приступил к работе. Но всё ей не нравилось, и целыми днями она не отходила от живописца, поучая его, как ему рисовать и критикуя его работу. В итоге, он изобразил-таки чертей, но только шесть. Когда мельничиха возмутилась, где седьмой черт, художник ей в сердцах ответил: «А седьмой черт – это ты сама и есть!».

С речкой Чертовкой неразрывно связан и водяной Кабурек, чью статую над водой можно увидеть с Моста Влюбленных рядом с Чертовой мельницей. Был он раньше обычным водяным. Жил себе в месте встречи Чертовки и Влтавы, собирал души утопленников в глиняные горшочки, которые аккуратно хранил в своем подводном доме. Но потом решил он присмотреться к людям, и полюбил общаться с ними, а больше всего полюбил чешское пиво. И вот, ходил он по корчмам и трактирам, а его уважали, приносили ему пиво и лохани с водой, в которые он опускал свои ноги. Подобрел водяной, перестал людей топить да души их собирать, наоборот, стал из воды людей вытаскивать, особенно молодых отчаявшихся девушек, бросавшихся в воды Влатавы с Карлова моста от несчастной любви. Спасал он их, говорил с ними, утешал, а то и рассказывал, где какой клад спрятан – в древней Праге много кладов, и лишь малая часть из них найдена до сих пор. Говорят, держал водяной даже лодочную станцию на Влтаве в конце XIX века, и пользовалась она немалой популярностью. Но всё меняется, и Кабурек не смог привыкнуть к новой музыке – радио, джаз, а потом и рок-н-ролл, не говоря о хард-роке и рэпе, стали так раздражать нежные ушки водяного, что перестал он выходить на берег, предпочитая проводить время в окружении своих глиняных горшочков, вспоминая о былых временах. Но временами всё же выходит он на прогулку. Если встретите его на берегу Чертовки или Влтавы, угостите его бутылочкой пива, а он в ответ непременно принесет вам щуку или сома, а то и про клад расскажет.

Карлов мост, полюбившийся водяному, тоже связан с немалым количеством легенд. Начнем с того, что он (и это абсолютно исторический факт) был заложен в точном соответствии с рекомендациями придворных астрологов Карла IV – 9 июля 1357 года в 5 часов 31 минуту. Магический ряд-палиндром нечетных цифр (1357-9-7-5-31) был призван обеспечить мосту долголетие, а Праге процветание. Не зря для пражан Карлов мост до сих пор является особым и важнейшим символом.

Говорят, когда мост строился, то в раствор добавляли яйца, молоко и вино. В принципе, это не удивительно, яичный белок широко использовался в средневековом строительстве, да и разбавление раствора молоком тоже не редкость. Но в самой Праге яиц для такого масштабного сооружения не хватало, а потому на все зависимые земли была наложена обязанность снабжать строительство яйцами и молоком. Не все поняли правильно, чего от них хотят. Жители города Велвар, например, отправили в Прагу несколько возов яиц, сваренных вкрутую. Их, несомненно, превзошли жители Унгоште, которые, искренне беспокоясь о том, чтобы молоко за время пути не скисло, отправили его уже в «готовом» виде, то есть в виде творога и сыра.

Как бы то ни было, мост, названный Каменным (Карловым его называют с 1870 года), был успешно построен. Но при Вацлаве IV был казнен святой Ян Непомук, его сбросили в воду с Каменного моста. В ту же ночь половодье снесло несколько опор моста. Сколько ни бились строители, восстановить мост им не удавалось. Только заканчивали они работу, как река вновь уничтожала все их труды. Наконец, главный строитель, пришел как-то ночью в отчаянии на мост, и там встретил Дьявола. Тот сообщил, что мост проклят, но он может помочь снять проклятие, если строитель отдаст ему того, кто первым пройдет по мосту. Делать было нечего, или так или казнь. Строитель согласился. Мост достроили, всё было хорошо. Но когда мост открывали, увидел он, что его маленький сын бежит к мосту. Ценой невероятных усилий, сумел он сына остановить, а на мост первым выпустил петуха. Разозлился Дьявол, но делать было нечего – договор есть договор. Забрал он петуха и ушел восвояси. Есть у этой легенды и вторая, мрачная, версия концовки. Строитель задумал Дьявола обмануть, и приготовил петуха в мешке, чтобы выпустить его на мост первым. Но Дьявол об этом прознал и явился к беременной жене строителя, рассказав ей о том, что на ее мужа упал камень и он умирает. В ужасе женщина бросилась искать мужа и пробежала первой по мосту. Мужа она нашла и обрадовалась, увидев его живым и невредимым. Но той же ночью она умерла при родах вместе с новорожденным ребенком, и Дьявол в отместку строителю за попытку обмана забрал две души, вместо одной.

Две башни у входа на мост на Малостранской стороне моста связаны мостиком, через который проходит узкая арка. Жил однажды в Чехии смелый рыцарь Бертольд из Бертольдиц. Был он отважен и удачлив, побеждая на множестве турниров и в множестве боев, и похвалялся, что сама смерть не может победить его. Смерть это услышала и обиделась. Поехал Бертольд как-то со своими друзьями в Пражский Град к королю. И вот, проехал он по мосту, и въехал в арку. А дожди и ветер расшатали один из камней над аркой. Смерть же, увидев, что двое воронов сидят на этом камне, поссорила их, и вороны начали драться и бить друг друга крыльями и когтями. И так они активно сражались, что совсем расшатали камень, и он упал прямо на голову Бертольду, убив его на месте. После ремонта башен этого не видно, но раньше, действительно, одного камня в кладке недоставало – король приказал его обратно не вставлять в память о доблести Бертольда и о вредности гордыни разом.

Не все знают Бертольда, но вот рыцарь Брунцвик, статуя которого стоит на мосту, наряду с тремя десятками других, известен всем. Доблестный и благородный рыцарь был обладателем волшебного меча, который мог сам по себе сносить головы врагов тысячами. После смерти Брунцвика меч исчез, но пражане знали, что меч сокрыт в тайном убежище в кладке Карлова моста. Когда для Чехии настанут совсем темные времена, из горной пещеры выедет Святой Вацлав со своими рыцарями. На Карловом мосту его конь споткнется, и, отвернув расшатавшийся камень, он найдет меч Брунцвика, с помощью которого победит всех врагов. Так было до 1939 года, пока для Чехии не настало действительно темное время. Во время немецкой оккупации запрещалось всё чешское. В снежный сочельник накануне рождества пражане вместе с детьми собрались в Соборе Святого Вита, потому что боялись, что немцы запретят им праздновать рождество впредь, и этот праздник будет последним. Когда служба закончилась, пражане, кутаясь в воротники от падающего снега, потянулись домой через мост. А веселые дети убежали далеко вперед, играя. Они и нашли меч, лежавший в самом центре моста. Поняв, что это такое, они спрятали его под одеждой, ничего не сказав родителям, потому что опасались, что его отберут. На следующий день все дети Праги собрались на острове Кампе, у моста, и спрятали меч в своих сердцах. С тех пор чудесный меч Брунцвика хранится в сердцах пражских детей, передаваясь из поколения в поколение, ожидая того момента, когда он понадобится Святому Вацлаву.

Немало легенд связано и с другим берегом Влтавы – со Старым Местом и Новым Местом. Бродит там, например, железный человек, рыцарь Йоахим Берка. Он был вынужден отправиться на войну, оставив дома любимую невесту. Когда он вернулся, дошли до него слухи, что любимая была ему неверна. Опечаленный, он взял в жены другую девушку. Но слухи были лживыми, и невеста Йоахима, которая честно ждала его с войны, с горя утопилась. Ее отец, не вынеся позора, спрыгнул с высокой башни. Сам Йоахим, узнав об этом, помутился рассудком, задушил свою жену (вот она-то чем была виновата?) и повесился сам. В общем, все умерли. Не знаю, чем полюбился этот призрак пражакам, но они ему даже памятник поставили. Желающие обсудить с призраком Йоахима перипетии судьбы и семейной жизни могут встретить его на улице Платнержской, недалеко от Карлова моста. Освободить его от проклятия, правда, просто так не получится. Мало того, что условием является то, что юная непорочная девушка должна вести с ним непринужденную дружескую беседу в течение часа (не так много юных девушек желают целый час болтать с призраком), так еще и возможность для этого появляется лишь раз в сто лет. Следующая – в 2109 году. Не забудьте рассказать своим правнучкам.

Есть в Праге и безголовый тамплиер на белом коне. История его появления весьма туманна, но можно попробовать выяснить ее у него самого ежедневно после полуночи на улице Лильова. Если же у вас хватит умения отобрать у тамплиера меч и вонзить его ему же в сердце, то, вероятно, у вас получится этого призрака освободить. Ну, или вы займете его место, кто знает?

Превратности судьбы иллюстрирует призрак высокого скелета. Раньше скелет принадлежал студенту Карлова университета по имени Винсент, и был тот Винсент необычайно высокого роста, чем восхищал профессора анатомии. Тот честно признался Винсенту, что мечтает заполучить его скелет для своей коллекции. На что студент предложил профессору купить его скелет прямо сейчас, справедливо предположив, что смерть – она когда-нибудь тогда, а денежки в кошельке зазвенят прямо сейчас. Профессор с радостью согласился. В тот же вечер Винсент, изрядно закутивший на полученные от профессора деньги, был убит в драке собутыльниками. С тех пор его призрак бродит после заката в районе Университета. К трезвым он не подходит, а вот у пьяных клянчит мелочь. Бояться его не стоит, вреда он не причинит, хотя может быть немного надоедливым.

Ну, и конечно, рассказывая о пражских легендах, нельзя не вспомнить про знаменитого Голема. Первого боевого охранного робота создал из глины и влтавской воды ребе Йехуда Бен Бецалель для защиты еврейского народа от несправедливых потрясений. Поначалу изрядно помогавший Бен Бецалелю Голем, со временем начал выходить из-под контроля, и, в отсутствие айзимовских трех законов робототехники, стал просто опасен. В результате, его создатель деактивировал свое творение и спрятал его на чердаке Староновой синагоги. По легенде, Голем должен возродиться тогда, когда еврейскому народу будет угрожать опасность, и защитить его. Однако, вероятно, останки Голема были окончательно утрачены в конце XVII века, когда в синагоге произошел пожар. Иначе как объяснить, что он не возродился тогда, когда он был так нужен своему народу – во время кошмара Холокоста?

В наших бокалах переливается золото. Не то золото, которое безуспешно искали пражские алхимики, соединяя первоосновы и выискивая философский камень. Нет, настоящее золото, ради которого в Прагу стекаются миллионы жаждущих туристов, и которое стало залогом благополучия и Праги, и всей Чехии на многие века – творение пражских пивоваров.

- Я думал, что вы будете старше, - профессор Ян Мареш внимательно меня осматривает.

Сам он невысокий, суховатый, с короткими седыми волосами вокруг лысины и выдающимся острым носом с небольшой горбинкой. Таким бы был, наверное, Ян Гус, если бы прожил на пятнадцать лет больше. Профессор Мареш не дряхл, но уже и не молод. Ему, наверное, около шестидесяти.

- Я не знаю, что вам говорил Федерико, - пожимаю плечами, - но он мог бы сказать, что у меня есть несколько коллег. Кто-то из них старше, кто-то моложе. Если вам недостаточно рекомендации Федерико, и вы считаете, что я, в силу своего возраста, не смогу вам помочь, то мы допьем пиво и распрощаемся.

- Нет-нет, простите, я не то имел в виду. Просто удивлен. Уверен, что если мне вас порекомендовали, то вы сможете мне помочь наилучшим образом.

- Я не знаю. Вы же еще не рассказали, в чем дело.

- Да-да, конечно, - он выглядит взволнованным и немного суетливым. – Видите ли, пан Альтшуллер, я профессор истории в Карловом университете. Специализируюсь на позднем средневековье. Конкретнее, на жизни Праги XIV-XV веков. Непростой период – дефенестрация, гуситские войны и всё прочее. Но это же и, в какой-то мере, период нашего расцвета, особенно при императоре Карле IV.

- Согласен, - делаю глоток, - мне тоже нравится именно этот период.

- Если честно, то у меня есть и еще более узкая специализация. Но это, скорее, как хобби.

- Какая же?

- История алхимических и герметических обществ Праги.

- Ого, - присвистываю. Похоже, дело будет интересным. – Дайте угадаю: наша сегодняшняя встреча связана именно с этим направлением.

- Да, - смущенно улыбается. – В какой-то мере. Некоторое время назад я изучал тексты в библиотеке Страговского монастыря. Вы знаете, о чем я?

- Конечно, - киваю. Естественно, я знаю самое лучшее собрание древних книг во всей Восточной Европе.

- Замечательно, да-да. И я там нашел один текст начала XV века, что-то вроде никем не изученной статьи или памфлета, в котором, очень косвенно, упоминалось существование некоего манускрипта, то ли отдельного текста, то ли компиляции. Содержание его не описывалось подробно, но указывалось, что текст этот был посвящен неким невероятным достижениям женского алхимического общества. Ну, или ордена.

- Женского? – изумленно переспрашиваю я.

Он кивает.

- Но это невозможно, - я встряхиваю плечами. – Даже простой алхимический орден в средневековье уже на грани фантастики. Они, алхимики и мистики, все были одиночками, то скрывающимися от властей и церкви, то ищущими их расположения. А уж женский… Это либо шутка, либо подделка. Для возникновения такого ордена должна была существовать система обучения женщин точным наукам, а в средневековье, даже позднем, это было немыслимо.

- Теперь вы понимаете, как я к этому отнесся, - он довольно улыбается. – Точно так же: шутка, анекдот, мистификация. Но я заинтересовался.

- Понимаю.

- Я стал искать дальше, уже целенаправленно. И оказалось, что всё не так просто. Я не буду описывать подробности своих исследований, тем более, что они заняли несколько лет. Я, конечно, не только этим занимался, многим, и это замедляло поиски. Но, в итоге, я нашел еще несколько косвенных упоминаний о существовании в то время то ли какого-то женского образовательного общества, то ли ведьминского ковена. Упоминаний, как сомнительных, так и из вполне заслуживающих уважения источников.

- Интересно.

- Это общество существовало при Карловом университете со второй половины XIV века и до начала Гуситских войн, то есть около сорока-пятидесяти лет. Университет в Праге тогда слыл на всю Европу своей независимостью и прогрессивностью, сюда стекались ученые изо всех окрестных земель. Тем более, что Прага была в то время официальной столицей Империи. Поэтому теоретически возможно предположить, что кто-то, в порядке вольнодумного эксперимента, разрешил посещать занятия в университете нескольким женщинам, а те, ища взаимной поддержки, объединились в некое общество, или в орден, или в…

- Ковен.

- Ну, да, хотя, это, пожалуй, было бы грубовато, да-да.

- И как на это смотрела инквизиция?

- Университет пользовался независимостью от власти и от церкви. Тем более, что отношения императоров с церковью в то время были несколько натянутыми. Кроме того, у меня есть основания предполагать, что этому женскому ордену могла покровительствовать сама Елизавета Померанская – последняя и любимейшая жена императора Карла IV. Также эти смелые женщины пользовались поддержкой знаменитого врача и алхимика Сигизмунда Альбикуса, а также не менее знаменитого алхимика Смила Флашки из Пардубиц.

- И как далеко всё зашло?

- Трудно сказать. Имен не осталось, документов не осталось, почти. Да и упоминаний осталось совсем крошечное количество. Не удивительно, что до меня никто не занялся исследованием этого вопроса. Но когда мои знания и опыт наложились на мою специализацию и были приправлены щепоткой везения – мне удалось найти кое-что интересное. В частности, по отрывкам найденных мной текстов можно сделать вывод, с некоторыми допущениями, что таинственная работа «Эликсир философов или алхимический трактат о приготовлении философского камня белого или красного по руководству чешской королевы, супруги императора Карла IV» не является подделкой, как считалось. А является частью гораздо более интересного текста, о котором и упоминалось в той работе, которая привлекла мое внимание.

- Как это связано с нашей встречей?

- Самым прямым образом, пан Альтшуллер, подождите немного, требуется предыстория, - от его смущения не осталось и следа, его глаза горят, он шепчет быстро, сбивчиво, наклонившись ко мне. – Мне не удалось найти ни полного текста, о котором идет речь, ни более подробных упоминаний о нем. Однако мне удалось найти маленькую ниточку – последнее упоминание об этом тексте было связано с гуситскими войнами. Видимо, с началом восстания орден был разогнан, его участницы отправились кто на костер, кто в изгнание, а манускрипт, созданный ими, был конфискован гуситами и, по непонятной причине, не был уничтожен. Я нашел запись о том, что некая «ведьминская книга» была выдана около 1435 года на изучение и хранение некоему Рейннару из Бьелавы. Это фигура вполне реальная, хотя и не слишком известная. Силезец, один из гуситских командиров позднего периода.

- Разве их не всех казнили?

- Почти всех. Но этот Рейннар вовремя дезертировал и вернулся к себе домой в Силезию, немало разоренную войнами. Там он, вроде как, женился и завел детей. Однако через некоторое время, около 1445 года, он привлек внимание набирающей силу инквизиции и исчез в неизвестном направлении. Я отправился в Силезию. Посетил место, где предположительно, мог жить этот Рейннар с семьей. Поездил по соседним городам, по монастырям, по архивам. Ничего не нашел. Исчез и сам Рейннар и все следы его бумаг и книг, если они у него были. К этому моменту мои поиски таинственного манускрипта начали напоминать одержимость, и я вернулся обратно в Прагу, чтобы сделать паузу.

- Получилось?

- Почти. Я перестал искать книгу, но время от времени мой интерес снова и снова приводил меня к гуситским документам. И я нашел одну закономерность. Нередко этот силезец Рейннар упоминался вместе с другим гуситским командиром, неким Жарле. О нем вообще почти ничего не известно – кем он был до начала восстания, откуда он происходит, как попал к гуситам. Я предположил, что Рейннар и Жарле могли быть друзьями и попробовал найти следы этого человека. Оказалось, что он тоже выжил и смог избежать наказания. Где-то в районе 1435-1438 года он перебрался в Константинополь. Там женился, хотя был уже немолодым человеком. О нем сохранились записи в турецких исторических архивах. Однако к Константинополю подступали турки-османы и он, знающий, что такое войны, не понаслышке, в 1443 году вместе с семьей и детьми уехал. Куда – неизвестно.

- Получается, что оба они исчезли где-то около 1443-1445 года? Может быть, снова встретились?

- Вы близки к истине, пан Альтшуллер. Всё-таки не зря Федерико вас рекомендовал!

- Несомненно. Продолжайте, пан Мареш, прошу вас.

- Мое исследование в очередной раз зашло в тупик. Я расстроился, но случилось то, что иначе как чудом я назвать и не могу. Мне пришло электронное письмо от Магдалены Журавской, польской исследовательницы-историка из Вроцлава. Я с ней связывался в поисках информации о Рейннаре, уже довольно давно, уже забыл про нее. Она написала, что обнаружила среди страниц средневековой библии в библиотеке одного монастыря письмо, датируемое серединой XV века и адресованное некоему Рейннару. Она вспомнила это имя и подумала обо мне.

- И что было в письме? – я заинтересованно облокотился на стол, забыв даже про пиво.

- Здесь мы подходим к самому интересному. В письме некий Жарле на латыни расписывает красоты сказочной Севильи, буквально: «fabulosa et splendidis», куда он с семьей только что перебрался.

- Он зовет его к себе?

- Нет. Только описывает. Передает привет и просит за него не беспокоиться. Однако, возможно, в письме был и скрытый подтекст, которого я не понял, в частности, фразу «Et ne aut corvis post nos» - «И нет воронов за нами». Я предположил, как, видимо, и вы, что Рейннар, встретившись лицом к лицу с необходимостью скрыться, решил отправиться к другу в Севилью. В то время Севилья была еще относительно либеральным городом. Вероятно, он захватил с собой и важнейшие книги из своей библиотеки. Значит, есть маленький, почти иллюзорный шанс, но всё-таки шанс, что таинственный манускрипт женского ковена, то есть ордена, отправился в Севилью вместе с ним.

- Слишком много предположений, пан Мареш.

- Согласен. И здесь в нашей истории появляется наш общий друг Федерико Суарес. Я обратился к нему за советом, всё-таки он крупнейший в Испании специалист по экзорцизму и истории тайных обществ и паранормальных явлений.

- Ну, да… - я с трудом сдерживаю ухмылку.

- Именно. Я спросил его – как найти следы Жарле и Рейннара в севильских архивах, если всё-таки они действительно попали в Севилью. Федерико посоветовал мне обратиться к Карлосу Родригесу, историку из Малаги, известному в узких исторических кругах тем, что он один из лучших специалистов по архивам севильской инквизиции. По мнению Федерико, если искомая мной книга и попала в середине XV века в Севилью вместе с Рейннаром, то рано или поздно этот текст должен был оказаться в архивах инквизиции. Или там должно было найтись хоть какое-то упоминание о нем. Я написал электронное письмо пану Родригесу. Одновременно, и это была моя ошибка, я сообщил о своих исследованиях и об их промежуточных результатах на нескольких профессиональных форумах специалистов-историков в Интернете. И сразу после этого на меня посыпались угрозы.

- Угрозы от историков?

- Я не знаю от кого, пан Альтшуллер. Но угрозы вполне реальные. Не только на форумах в сети, к ним даже я привык, студентам делать нечего. Мне звонили какие-то люди, писали мне электронные и даже бумажные письма, угрожали мне на разных языках, предлагали «по-хорошему» прекратить мои поиски. Я сначала подумал, что стал жертвой глупого розыгрыша, но потом мою квартиру попытались поджечь. К счастью, неудачно. И ладно бы это…

- А что еще?

- Все, с кем я общался во время своего исследования, перестали выходить на связь со мной. Не отвечали на мои письма, вешали трубку, лишь заслышав мой голос. Та самая Магдалена Журавская, которая помогла мне выйти на Севилью, вообще уехала из Вроцлава то ли в Варшаву, то ли в Гданьск, я узнавал. Наконец, это было на прошлой неделе, меня пригласил декан нашего исторического факультета и, как всегда, дружелюбно, но очень твердо предложил мне перестать заниматься бессмысленной хуйней, простите мой язык, но он так и сказал – «nesmyslné kecy», и заняться более важными и более реальными вопросами. Я возражал, убеждал, но он настаивал и в конце концов пригрозил, что вообще закроет мне доступ к архивам. Я был растерян. Я ничего не понимал и до сих пор ничего не понимаю. Почему на меня вдруг все взъелись? Почему мне угрожают? Что вообще происходит? Если бы я исследовал современную политику, или, скажем, историю Холокоста, или даже историю коммунистической оккупации Чехословакии, я бы понял. Но я медиевист! Я изучаю средневековье, и даже пра-пра-пра-пра-правнуки героев моих исследований умерли столетия назад.

- И что вы сделали?

- Я снова обратился к Федерико, всё ему рассказал. Он единственный, кто не исчез и был готов выслушать. Более того, выслушал очень серьезно, а потом пообещал мне помочь.

- И вот я здесь, - понимаю я. – Я обещанная им помощь.

- Я очень на это рассчитываю, пан Альтшуллер, - его запал угас, сменившись страхом. Он бледный и чуть не плачет. – Федерико мне сказал, что вы и ваша организация специализируетесь на решении загадок. Даже самых сложных и странных загадок.

- Он прав, - я, наконец, делаю большой глоток пива.

- У меня не так много денег…

- Понимаю. Но не беспокойтесь, пан Мареш. У нас с Федерико свои расчеты. Мы всё с ним решим напрямую. Кроме того, он знает, старый хитрый лис, что интересная загадка для меня важнее денег.

- Спасибо, пан Альтшуллер. Спасибо вам.

- Пока не за что, пан Мареш. Итак, правильно ли я понимаю свою задачу. Я должен выяснить, кто и почему вам угрожает. Должен выяснить, как связан призрачный мистический ведьминский манускрипт XIV века с совершенно реальными, но не объяснимыми, событиями нашего времени.

- Да. Спасибо вам, пан Мареш. И если…

- И если мне удастся выйти на след этого самого таинственного манускрипта, я обязательно постараюсь его найти и сообщить всю информацию, которую мне удастся собрать, вам.

- Спасибо, пан Альтшуллер! Спасибо! – он радостно трясет мою руку, на его лице счастливая улыбка.

- Ну, пока совершенно не за что, пан Мареш.

- Что вы планируете сделать в первую очередь?

- Ну, для начала я думаю отправиться в Малагу и поговорить с этим Карлосом Родригесом. Нужно же выяснить, что ему удалось найти в архивах инквизиции. А вы пока старайтесь не привлекать к себе внимание. Сделайте вид, что отступились от расследования, что прислушались к угрозам, что больше не интересуетесь этой темой. Будьте осторожны, пан Мареш, прошу вас. Дальше действовать будем мы.

Я залпом допиваю пиво, поднимаюсь, кланяюсь и ухожу. Пусть у профессора Мареша и нет денег, чтобы оплатить мне мою обычную ставку, но уж за мое пиво-то он вполне в состоянии заплатить.

А меня, как бы мне ни хотелось подольше побыть в Праге, ждет Малага. Hola, España!

Глава IX.

29 июля 2017 г.

Малага, Испания

Малага – город веселый, легкий и праздничный. Даже не верится, что этот наполненный в любое время года туристами белый город, не такой и большой, в общем-то, является одним из старейших городов во всей Европе. Малагу основали финикийцы аж в восьмом веке до нашей эры, почти три тысячи лет назад, и с тех пор прекрасно расположенный город-порт многократно менял своих владельцев.

С 218 года до нашей эры им владели римляне, которых через шестьсот лет сменили вестготы. Через полтора века город завоевали византийцы, снова уступившие его вестготам через семьдесят лет. Еще через век на землю нынешней Испании пришли арабы, и под их владычеством Малага окончательно расцвела, став центром эмирата Малага. От арабов городу достались его главные нынешние достопримечательности – крепости Алькасаба и Хибральфаро – и, в значительной мере, нынешняя планировка улиц.

Изрядно потрудившись, город в 1487 году после шестимесячной осады и двух месяцев жестоких боев отвоевали кастильские войска во главе со знаменитыми Католическими королями – Фердинандом Арагонским и Изабеллой Кастильской. Залогом победы стала не доблесть кастильских рыцарей, как это отражено в легендах, а прекрасно проведенная операция испанских спецслужб с интригами, подкупами, обманами и мастерским использованием принципа «разделяй и властвуй» для внесения смуты в среду противников. Вырезав, из лучших христианских побуждений, почти всех защитников крепости и обратив в рабство пятнадцать тысяч арабов, королевская чета навеки присоединила Малагу к католической Испании. Она же чуть позже завершила реконкисту, взяв Гранаду, финансировала открытие Колумбом американского континента и положила начало темному периоду могущества испанской инквизиции.

С тех пор Малага оставалась частью Испанского королевства, но страсти здесь не утихали, несмотря на благополучное развитие города и как промышленного центра, и как богатого порта. Братоубийственные восстания и революции достигли своего кровавого апогея в начале 1937 года, когда почти весь центр города оказался разрушен от бомбардировок и артиллерийских обстрелов франкистов и их итальянских союзников.

Однако город восстановили и, более того, с середины XX века в нем начался настоящий расцвет – сначала промышленный, а затем туристический. И именно туристы стали новыми захватчиками Малаги, никогда ее не покидая, лишь сменяя вахты: летом голландцы и французы, а зимой – англичане.

Малага, при всей ее простоте, не может оставить никого равнодушным. В Малагу нельзя не влюбиться, причем с первого взгляда. Каждый найдет здесь что-то для себя. Любите историю? Пожалуйста, вот вам утопающие в пышной тропической растительности золотые кубики прекрасно восстановленных средневековых арабских замков IX-XIV веков, возвышающихся над городом на высоких холмах, и прекрасно восстановленный римский амфитеатр второго века рядом с ними.

Нравится природа? В пятнадцати минутах от города раскинулся таинственным многообразным живым лабиринтом чудесный ботанический сад Ля Консепсьон. Оттуда, к тому же, открывается просто захватывающий панорамный вид на бескрайнюю россыпь белых домиков города, на Алькасабу с Хибральфаро, возвышающиеся над ними, на мощные портовые краны, разгружающие десятки судов и паромов, и на бесконечное голубое море, сливающееся на горизонте, почти у самой Африки, с не менее голубым небом. А в самом центре города, параллельно набережной порта, у подножия холма, на котором стоит Алькасаба, раскинулся на 33 гектарах в самом сердце города целый тропический лес, таящий в себе фонтаны, скульптуры, амфитеатры и тысячи прекраснейших цветов. Говорят, раньше море подступало под самые стены Алькасабы, но ныне здесь раскинулось море пальм и цветов. Да и просто оглянитесь вокруг – на эти невысокие, но чудесные горы, в которых скрываются древние замки, живописные оливковые рощи и виноградники и таинственные, невообразимые, почти инопланетные, горные долины, как, например, Эль Торкаль.

Хотите купаться? Сотни километров чистых и аккуратных пляжей вокруг. А если море покажется вам слишком прохладным (близость океана чувствуется), то теплый и уютный бассейн найдется у каждого отеля или жилого здания.

Любите вкусно поесть? Вам придется прожить здесь не один год, чтобы обойти все ресторанчики и таверны. Главное, не лопнуть – порции большие, иногда даже огромные, а всё настолько вкусное, что хочется попробовать еще это, еще вот это и обязательно хоть немножечко вон того.

Не видите свою жизнь без хорошего вина? Широта выбора вас просто заворожит.

Хотите просто радоваться и веселиться? Даже за пределами блистательной августовской Ферии Малага найдет способ захватить вас в водоворот веселья и радости. Чтобы ощутить это достаточно просто пройтись по переливающейся миллионом огней набережной порта, превращенной в ряд модных магазинов и ресторанов, причем не каких-то пошлых туристических, а отличных и даже, местами, изысканных. Недаром здесь часто можно увидеть роскошные громады яхт, имена владельцев которых известны даже тем, кто нисколько не интересуется светской хроникой. А потом погрузиться в лабиринт улочек и просто дать Малаге возможность привести вас куда-нибудь, неважно куда, где будет хорошо. А она это обязательно сделает. Малага – хозяйка добрая и гостеприимная.

Я люблю Малагу. Настолько, что несколько лет назад прожил здесь почти три года. Уезжал по делам, но непременно возвращался, как домой, в Малагу (точнее, в пригород – Торремолинос, еще одно совершенно замечательное место) и в тело англичанина Джорджа Блэквуда, плохого писателя и хорошего человека. Мне почему-то захотелось тогда обрести некое подобие дома, точку в пространстве, куда можно было бы возвращаться постоянно, своеобразный базовый ноль в системе координат своей жизни, где всё стабильно и ничего не меняется. Но однажды я вернулся, а Джордж Блэквуд куда-то уехал. Вероятно, домой, на туманные острова. Не знаю, я не стал его искать. Я, конечно, мог бы найти себе любого другого носителя, но это изменение показало мне, насколько иллюзорны для меня, изгнанника, попытки найти островок стабильности в мире, который меняется сотню раз в день. И с тех пор я нигде не жил подолгу, и никуда не возвращался специально, отдавшись своему долгому, почти бесконечному путешествию. Что не мешает мне любить и Малагу, и всю Андалусию так же сильно, как это было тогда, так много лет назад, когда я попал сюда впервые.

Мы встречаемся с профессором Карлосом Родригесом в таверне El Pimpi прямо напротив римского амфитеатра, и я всецело одобряю его выбор. Огромные черные винные бочки контрастируют с плеядой белоснежных зонтиков, создавая живописную уникальность. Здесь вкусно кормят и отлично поят. К тому же здесь так хорошо посидеть, просто наблюдая за проходящими по вымощенной розовым мрамором площади людьми – любимое развлечение и малагийцев, и всех жителей юга Испании. Если же зайти внутрь, то кажется, что ты попал совсем в другое заведение. Современная изысканность белой и просторной террасы вдруг сменяется древней и мрачной, но такой домашней атмосферой старой припортовой таверны, где вместо столиков используются винные бочки и они же, черные от времени, являются главным украшением стен, выстроившись вдоль них массивными батареями. Один мой знакомый умудрился влюбиться в El Pimpi дважды, сначала попав в его внутреннюю часть через маленькую дверь с улочки и обильно украшенное разноцветной плиткой «азулехос» патио, а затем найдя на площади у Алькасабы уютную россыпь зонтиков. И лишь через некоторое время он осознал, что это одна и та же таверна. Двойное удовольствие.

Я набираю номер профессора Родригеса и, когда он отвечает, нахожу его на большой террасе и устало сажусь на стул напротив, в тень большого белого зонтика. Да, ангелы тоже могут испытывать усталость. Путь из Праги в Малагу занял у меня больше суток и аж три переселения в новые тела. Устала и моя носительница, Йоланда Варгас, эта неделя в отделении банка Сабадель, где она работает операционисткой, выдалась насыщенной. Хорошо, что уже суббота.

- Добрый день, сеньор Родригес, - я улыбаюсь. Надеюсь, что очаровательно. – Меня зовут Йоланда. Профессор Мареш не смог приехать сам, но он и сеньор Суарес просят вас рассказать мне всё, что вы должны рассказать им.

- Здравствуйте, Йоланда, - он смотрит на меня недоверчиво. Невысок, но крепко сложен и по-спортивному подтянут. Аккуратно постриженные волосы с проседью, на лбу и вокруг глаз морщины, хотя выглядит моложаво. Настороженный взгляд скрывается за большими очками с толстой черной пластмассовой оправой. Несмотря на жару, Карлос в пиджаке – пусть и из легкой ткани, но темного цвета. Кажется, на людях ему неуютно.

- Федерико Суарес просил напомнить вам, как вы с ним встречали рассвет с Долой и Лолой в Кадисе у моря. И что четвертая бутылка тогда была явно лишней.

Он на глазах расслабляется. На губах мелькает улыбка – след приятных воспоминаний, но тут же исчезает, хотя хитрая искорка затаилась где-то в этих внимательных глазах.

- Ну, что ж, давайте расскажу, что я нашел.

- Пожалуйста, сеньор Родригес, - я делаю знак официанту принести мне то же, что стоит перед моим собеседником: маленький бокальчик сладкого вина Малага Вирген и тарелочку зеленых оливок. Прекрасный выбор, кстати, особенно в El Pimpi, который славится именно этим вином.

- Скажу сразу, то, что я нашел, весьма занимательно.

- Вы меня заинтриговали.

- И есть чем, Йоланда, поверьте. Не буду ходить вокруг – следы интересующего вас манускрипта я нашел. По крайней мере, я полагаю, что это именно его следы. Манускрипт упоминается в севильских архивах Трибунала священной канцелярии инквизиции как «Книга белой королевы», «Liber Reginae Alba», или как «Кодекс восточной королевы», «Mauris Reginae Orientis». Я более чем уверен, что это то, что вы ищете.

- И что удалось узнать о нем?

- Впервые он попал в сферу внимания инквизиции в 1492 году. Один из евреев, изгоняемых из Испании Католическими королями, в надежде на милость рассказал о колдовской книге, хранившейся в доме его знакомых, и вывезенной кем-то то ли из их предков, то ли из друзей семьи откуда-то из Восточной Европы. Никаких подробностей не указано. Не знаю уж, как сложилась судьба доносчика, но сомневаюсь, что он заслужил этим право сохранить свое имущество. Так или иначе, книга попала в руки инквизиции. Ее содержание, вероятно, было описано инквизиторами, они были людьми дотошными, но эта часть документов из архивов пропала.

- Как пропала? – удивленно поднимаю брови и кивком благодарю официанта, поставившего передо мной маленький бокальчик с вином.

- Подождите, Йоланда, слушайте дальше. Вероятно, ее содержание было настолько интересным, что о книге донесли самому генеральному председателю трибунала, великому инквизитору, которым был в то время…

- Печально известный Томас де Торквемада, - заканчиваю я.

- Точно. Рад, что вы знакомы с историей.

- Иначе меня бы не отправили на встречу с вами.

- Разумно. Простите. Итак, книга попадает к Торквемаде. А тот, вероятно, настолько впечатлен ее содержанием, что немедленно рассказывает о ней королеве Изабелле Кастильской. И тут происходит совершенно беспрецедентный случай – королева, ярая католичка, приказывает изъять якобы «колдовскую» книгу у инквизиции и передать ей. И более того, приказывает снять несколько списков-копий с нее. Что немедленно исполняется, без какого-либо противодействия и даже с помощью великого инквизитора.

- Почему? – я делаю глоток вина, сладость солнца разливается по моему языку.

- Неизвестно. Однако известно, что уже через несколько лет Томас де Торквемада пожалел о своем решении. И вот, летом 1498 года он лично приказывает разыскать и уничтожить все копии манускрипта. Тогда же все описания содержания манускрипта по личному приказы Торквемады были изъяты из архивов и уничтожены.

- Я подозреваю, что на этом всё не закончилось.

- Конечно. Это только начало. И начало самого интересного. Было уничтожено две копии, до которых смогла добраться инквизиция, плюс архивные записи. Однако те копии, что находились у самой королевы, остались нетронутыми. Торквемада, может быть, и настоял бы на своем, однако шестнадцатого сентября того же года он внезапно и скоропостижно умирает.

- Вы хотите сказать, что эти события связаны?

- Понятия не имею, - он пожимает плечами. – Просто фиксирую интересное совпадение. Он умер в почтенном возрасте, 77 лет. Для той эпохи – очень долгая жизнь. Однако версии о его отравлении бродят уже пятьсот лет. Впрочем, уверен, что даже если его и убили, то и причин для этого, и желающих, было в то время немало.

- И что происходит с книгой после смерти Торквемады?

- Его преемник, Диего де Деза, не стал настаивать на уничтожении ни самого манускрипта, ни его копий. Он или предпочитал игнорировать его существование, или не знал о нем. Впрочем, скорее, знал и закрывал на него глаза до самой смерти королевы Изабеллы в 1504 году, потому что существует упоминание об уничтожении инквизицией каких-то томов, принадлежавших королеве, в 1505 году. Вероятно, после смерти королевы, Диего де Деза всё-таки выполнил то, что не удалось Торквемаде. И, возможно, зря.

- Почему?

- Почти тут же после этого события Диего де Деза столкнулся с множественными и очень серьезными обвинениями в секретном исповедании иудаизма. Он был из крещеных евреев, и несмотря на всю его жестокость в преследовании маранов, его недоброжелатели искусно использовали его происхождение. В итоге, в 1507 году он со своего поста был смещен.

- И это всё? – я удивленно и немного разочаровано смотрю на профессора. – Книга и все ее копии были уничтожены?

- Не все, - он хитро улыбается. – Почти на полвека следы манускрипта действительно теряются. Но, как минимум, одна копия, а может быть, и оригинал, сохранилась и осталась в королевской семье. Вероятно, у одной из дочерей королевы Изабеллы – Хуаны Безумной или, что более правдоподобно, у Марии Арагонской. Так или иначе, но в 1556 году, сразу после восшествия на престол короля Испании Филиппа Второго, Фернандо де Вальдес, великий инквизитор того времени, лично просит короля разыскать трактат и передать его инквизиции, «поскольку книга сия крайне зловредна и опасна не только для Вашего Королевского Величества, но и для всего сущего под Богом». Увы, не конкретизируя, чем же именно она зловредна и опасна. Однако король то ли сознательно проигнорировал эту просьбу, то ли не смог найти манускрипт и ее выполнить, так или иначе, никакого ответа великий инквизитор не получил.

- Может быть, книгу просто уничтожили тайно?

- И я тоже так подумал, - кивает Карлос. – Поскольку после этого мне не удалось найти никакого упоминания ни о чем подобном на протяжении шестидесяти лет.

- Вам удалось просмотреть столько архивных записей? – удивляюсь я.

- Эти архивы – это моя жизнь. Если знаешь что искать, и где искать, получается довольно быстро. Хотя работу, честно говоря, проделал я немалую.

- Не сомневаюсь, сеньор Родригес, что вы получите достойную компенсацию своих трудов.

- Несомненно, - он допивает остаток своего вина. – Но эта работа увлекла меня сама по себе. Так что деньги будут лишь вишенкой на торте вдобавок к тому удовольствию, которое я получил, разыскивая ваш таинственный манускрипт.

- Если подвести итог, получается, что мы ничего так и не узнали о содержании таинственного трактата, но получили подтверждение его существования пятьсот лет назад и его появления в Севильи. Если, конечно, это тот же самый манускрипт, который Ян Мареш искал в Праге. Мы не знаем, удалось ли инквизиции добраться до него, но если он и существовал, то затерялся где-то в недрах королевской семьи.

- Не совсем так, - снова эта хитрая улыбка, ему нравится держать интригу. – Следы этого манускрипта снова всплывают через шестьдесят лет, причем в совершенно неожиданном месте.

- И в каком же?

- Название «Liber Reginae Alba» мне что-то напомнило. Как будто я уже его видел, очень давно. Я сначала долго пытался вспомнить, и не мог. Потом стал считать, что это просто ложная память. А потом, когда дошел в поисках до XVII века вспомнил. Некая «Reginae Alba» фигурирует в обширном списке книг, которые увезла с собой из Испании в качестве приданного умная и начитанная внучка Филиппа Третьего по имени Анна. Вам, Йоланда, да и всему миру она больше известна по имени Анна Австрийская, супруга короля Франции Людовика Тринадцатого. Спасибо за эту славу Александру Дюма с его мушкетерами.

- Скажите, сеньор Родригес, - я задумчиво допиваю свое вино, - чем, по-вашему, так важен этот манускрипт? Профессор Мареш связывает его то ли с колдовством, то ли с алхимией. Но мало ли таких сочинений было в то время? И ведь даже прикасаться было к ним опасно – в XVI веке костры горели по всей Европе. Мы с вами знаем, что, вопреки распространенному мнению, в средневековье ведьм и еретиков не сжигали, а вот в пресвященную Эпоху Возрождения – тысячами. А тут какая-то непонятная книга передается Торквемадой набожной до фанатизма Изабелле, и она ее не растаптывает в гневе, а хранит ее, причем до самой своей смерти. И даже после этого манускрипт бережно сохраняется в королевской семье, и инквизиция ничего не может сделать. Почему? Что такого в этом трактате?

- Не знаю, Йоланда, - он снова стал серьезным. – Я тоже задавался этим вопросом. В самом факте отказа королевских особ подчиниться требованию инквизиции, на самом деле, ничего странного нет. Инквизиция в то время всецело зависела от королевской власти и королевского финансирования. Однако события, происходящие вокруг этой книги, действительно странные. И наиболее удивительно полное отсутствие не только пересказа, но даже и описания содержания книги такой важности... Может, в книге содержались действительно работающие заклинания? Послушайте, я историк, ученый, материалист, и я не верю в магию, в волшебство, в фей, колдунов, ведьм, во всё это. Я даже в богов, в демонов и в ангелов не верю, если честно. Но не это же важно. Важно то, что те люди, которым попадала в руки книга, могли верить в ее силу, и этого было достаточно, чтобы, с одной стороны, защищать ее всеми силами, а с другой – не менее сильно желать ей завладеть или ее уничтожить.

- Может, и так, - пожимаю плечами.

- А может, эта книга просто приносила удачу, - он снова усмехается. – В конце концов, после 1492 года, когда эта книга попала к королеве, богатство Испании выросло неимоверно. Да и благосостояние Франции как-то подозрительно резко пошло в гору в XVII веке сразу после того, как Анна Австрийская привезла манускрипт туда. Мы, историки, конечно, найдем для этого кучу вполне справедливых материалистических причин и предпосылок, однако же чуточка удачи никогда не помешает, верно?

- Верно, - я улыбаюсь в ответ. – Спасибо вам, Карлос. Что еще вам удалось найти?

- Ничего, Йоланда, извините. Больше ничего. Видимо, осталась единственная выжившая копия манускрипта, и ее увезла с собой во Францию принцесса Анна. Если книга сохранилась, то следы ее надо искать во Франции. Здесь мне больше ничего не удалось найти. Можно, конечно, поискать в королевских архивах в Мадриде, но я сомневаюсь. Сами понимаете, многое пропало во время Гражданской войны и всего такого…

- Понимаю. Скажите, сеньор Родригес, не сталкивались ли вы с какими-либо препятствиями в ваших поисках? Профессор Мареш говорит, что ему угрожали.

- Нет, не думаю, - он задумчиво качает головой. – Вроде бы, никто не угрожал, и ни в чем не препятствовал. Хотя, знаете…

- Что?

- Один раз, позавчера, только один мне показалось, что за мной кто-то следит. Какой-то мужчина, я его даже толком не рассмотрел. Но он больше не появлялся, и я решил, что мне показалось. Сейчас, когда вы сказали, я задумался.

- Можете его описать?

- Нет. Среднего роста, средняя фигура, темные волосы, футболка, джинсы, ничего запоминающегося. Я его не видел близко, только издалека. Да и с моим зрением, знаете ли…

- Понимаю. Спасибо вам, профессор. Думаю, и Федерико Суаресу, и Яну Марешу будет очень интересно узнать о том, что вы нашли.

- Передавайте привет Федерико, Йоланда.

- Обязательно, - я кладу на стол двадцать евро и встаю, не дожидаясь сдачи. – Хорошего вечера вам, сеньор Родригес. Будьте осторожны на всякий случай.

- И вам тоже, Йоланда, хорошего вечера. Спасибо за приятную беседу.

Мне есть, над чем подумать. С одной стороны, у меня есть след. Манускрипт, «Книга белой королевы», скорее всего, действительно существовал, и сумел пережить даже настойчивое внимание инквизиции, в отличие от тысяч жителей Испании тех времен. Профессор Родригес убежден, что в Испании его искать бесполезно, но можно попробовать во Франции. Ехать в Париж? И что там делать? Это даже не иголка в стоге сена, это поиск единственной иголки во всей сибирской тайге. И ладно бы речь шла о современной тайне, с этим я знаю, как разбираться. Но как найти предмет, о котором никто не слышал уже четыреста лет? Да уж, удружил мне старый друг Федерико. Кстати, можно и к нему съездить посоветоваться. До Кордобы меньше полутора часов езды, а не видел я Федерико уже давно.

Впрочем, есть и современная часть тайны. Кто-то угрожает Яну Марешу здесь и сейчас. И за Родригесом следил тоже вполне современный человек, а не агент древней инквизиции. Возможно, стоит вернуться в Прагу, залезть в голову декана кафедры, отговаривавшему Мареша от продолжения поисков, понять, кто нашептал ему эту идею. Ну, а потом, как обычно, из тела в тело, по волнам чужой памяти доплыть до заказчика и от него узнать, какого демона тут происходит.

Надо подумать. Я решаю прогуляться по улочкам, потом выйти на набережную, дойти до маяка, а от него, по длинному мысу, до круизного терминала. Морской ветер хорошо прочищает мозги и помогает принимать правильные решения в сложных ситуациях.

Слежку я замечаю почти сразу, на Плаза де ля Худериа. Он профессионал, держится далеко и незаметно. Невысокий, но крепкий мужчина около пятидесяти лет с пепельными волосами. На описание преследователя Карлоса Родригеса он не похож, но кто сказал, что наблюдатель должен быть только один.

Я проверяю его. Сворачиваю налево, на Кайе Гранада, затем направо, на Кайе Беатас. Делаю петлю – сворачиваю налево и через Кайе Каньюэло де Сан Бернардо и Кайе Ниньо де Гевар снова возвращаюсь на улицу Гранады и захожу в сувенирный магазин. Мой спутник исчезает, но когда я выхожу из магазина и сворачиваю на узкую улочку Сан Хосе, он снова оказывается за моей спиной, и уже ближе.

Я поворачиваю направо, на Кайе Сан Августин, и думаю, не посидеть ли мне немного в чайной, чтобы посмотреть на реакцию топтуна. Но потом решаю, что продуктивнее будет оставить Йоланду и, сменив тело, поменяться ролями с преследователем, выследив его самого. Только желательно оставить Йоланду в каком-то людном месте, чтобы случайно не подставить ее под удар – трагедия с Иштваном Фаркашем еще свежа в моей памяти. Йоланда и так засветилась, встретившись с профессором Родригесом, пора спокойно вывести ее из игры.

К счастью, такое людное и удобное место как раз есть совсем рядом.

Кафедральный собор Малаги носит официальное название «Святая церковная соборная базилика Воплощения», но все жители Андалусии знают его под гораздо более распространенным народным именем «Ля Манкита», «Одноручка». Такое странное название появилось потому, что из двух башен собора, строившегося на протяжении двух с половиной веков с 1528 по 1782 год, одна так и осталась незаконченной, придав этому изящному строению, возвышающемуся над центром Малаги, уникальный и запоминающийся вид.

Говорят, что деньги, собранные на строительство второй башни, добрые и свободолюбивые малагийцы отправили в поддержку Американской революции Джорджа Вашингтона, немало поспособствовав независимости ныне богатейшей страны мира. Впрочем, есть и другая версия – деньги попросту разворовали.

Пройдя мимо двух рядов апельсиновых деревьев, охраняющих вход в собор, я миную высокие темные деревянные двери и, заплатив пять евро, оказываюсь в полутьме исполинского внутреннего пространства. Резные стволы массивных, но легких на вид мраморных колонн уходят высоко вверх, поддерживая ярусы свода. Солнечный свет, проходя сквозь стекла витражей, бросает разноцветные блики на пол, покрытый шахматной доской белых и бордовых мраморных плит.

Как всегда, здесь много людей. Испанские храмы периода колониального расцвета пышны и вычурны, но при этом без излишеств. Эта тщательно взвешенная и выверенная изящная красота привлекает туристов со всего света, да и местные жители тоже любят заходить в свои храмы.

Мой преследователь тоже здесь, и теперь держится ближе, боясь, видимо, что я воспользуюсь возможностью и скроюсь в толпе. Если бы я был обычным человеком, я бы непременно так и сделал. Но у меня есть более интересный способ уйти от слежки.

Выйдя на середину храма, я покидаю Йоланду и перескакиваю в проходящего мимо мужчину – молодого, высокого, с короткой стрижкой и большой черной бородой. Итак, меня теперь зовут Мигель Варгас и я моряк из Валенсии, матрос торгового судна, точнее, контейнеровоза «La Estrella Novena». И да, я понятия не имею, почему он называется «Девятой звездой» и что случилось с предыдущими восемью, хотя об этом, порой, на судне и рассказывают мрачные легенды. Хожу из Барселоны и Малаги, в основном, в Южную Америку. Сейчас в коротком отпуске и решил зайти в храм помолиться за доброе путешествие. Ну, что ж, Мигель Варгас – вполне подходящая кандидатура для того, чтобы превратить побег от преследователя в охоту на него.

Я оборачиваюсь к Йоланде и вздрагиваю. Девушка стоит, побледнев и испуганно озираясь, не понимая, где она и как сюда попала. Обычная реакция для тех носителей, которых я вынужден покидать быстро и внезапно. Что необычно – так это блеск рядом с кистью мужчины, который следил за мной, а теперь стремительно приближается к Йоланде.

Солнечный свет, мощный поток направленных фотонов, являющийся одновременно и волной энергии, вырвавшись из кипящего гелиевого океана огня звезды и преодолев сотни тысяч километров, достиг витражного окна под куполом храма в Малаге и, окрасившись нежно голубым цветом, спустился вниз и отразился от лезвия ножа в руке человека прямо на хрусталик моего глаза.

Он профессионал, держит нож внизу, не привлекая внимания. Еще два шага, и он приблизится к девушке достаточно близко, чтобы нанести один быстрый удар снизу вверх и тут же затеряться в толпе, пока никто еще не понимает, что происходит.

Он делает эти два шага, и его рука начинает движение, но тут же замирает, натолкнувшись на мою кисть. Он силен, но я, точнее, мой носитель, не слабее его, а мой вековой опыт умножает мою силу в разы – я знаю, куда и как давить. Я перехватываю его запястье и выворачиваю его. Его пальцы разжимаются, выпуская нож. Он смотрит на меня – удивленно, но не испуганно. И еще до того, как лезвие, звеня, ударяется о мрамор, вторая рука моего противника начинает стремительно лететь в сторону моего горла.

Я уклоняюсь, но это стоит мне нескольких мгновений потери концентрации. Их ему хватает, чтобы вывернуться из моего захвата и кинуться бежать. Я порываюсь броситься вслед за ним, но он уже скрылся за спинами, и я понимаю, что, скорее всего, мне уже его не догнать. А бросать Йоланду здесь, после нападения на нее, будет неправильно.

Я выхожу из тела Мигеля и возвращаюсь в Йоланду. Мне передается ее озадаченность и ее испуг. Она не поняла, что происходит, но инстинктивно, на уровне глубоких рефлексов, сложившихся за сотни тысяч лет, почувствовала, что ей грозит опасность. Мне стоит некоторых усилий успокоить ее тело.

Люди вокруг удивленно шумят и озираются. Не все видели нашу стычку, она заняла доли секунды, но лежащий на полу нож, простой короткий складной нож, такие можно купить в любом сувенирном магазине, и резво сбежавший человек дают толпе повод строить теории и придумывать сказочные истории. Я ухожу, пока никто не догадался вызвать полицию.

Быстро они. Выйдя из храма, я слышу сирены, сразу несколько машин. Нужно уходить. Я проверяю – мой преследователь исчез. Кажется, за мной никто не следит. И лишь через несколько секунд понимаю, что сирены не приближаются. Они направляются куда-то в другое место. Куда-то рядом, совсем рядом…

Меня начинает терзать беспокойство. Я поворачиваю направо и быстро иду по Кайе Систер обратно в сторону Алькасабы. Как только я, меньше чем через две минуты, выхожу на Плазу де ля Адуана, я вижу слева, у римского амфитеатра толпу, белые машины полиции и синие вспышки на их крышах. Я иду туда, уже догадываясь, что я там увижу.

Увы, мои опасения полностью подтверждаются. Протолкавшись сквозь толпу и заглянув за спины ограждающих место события полицейских в темно-синей форме, я вижу тело, лежащее навзничь на мраморе. Алая кровь растекается от темного, пропитавшегося ей, пиджака по большим квадратным желто-розовым плитам, затекая в щели между ними. Большие очки в черной пластмассовой оправе лежат чуть в стороне. Глаза профессора Карлоса Родригеса смотрят куда-то далеко в вышину, в голубое, безоблачное, пылающее от жары небо, но уже не видят его, и не увидят больше никогда.

Я пробираюсь обратно. Не хватало еще, чтобы меня кто-нибудь узнал, официант ли или кто-то из посетителей El Pimpi – место нашей встречи с профессором совсем рядом. Он только вышел из таверны и, видимо, пошел прогуляться, когда кто-то ударил его ножом в горло. Профессиональное быстрое убийство. Это не мог сделать тот, кто следил за мной, не хватило бы времени. Но у Карлоса был свой собственный преследователь.

Всё усложнилось. От угроз они перешли к действиям, причем к действиям самым что ни на есть решительным. Нужно срочно выводить Йоланду из игры и менять тело и личность. Ставки поднялись, и всё стало ещё запутаннее. Пожалуй, мне не помешает посоветоваться с тем, с кем я могу говорить откровенно.

Я довожу Йоланду до ее дома, убедившись в отсутствии слежки. Покупаю ей билет на Ибицу, перечисляю небольшую, но приятную сумму на ее счет, и вкладываю ей в память ложное впечатление о давно ожидаемом отпуске. Пусть девушка хорошо отдохнет а заодно и исчезнет из города на недельку.

Сам же я переселяюсь в тело Дэвида Смоллетта из Бристоля, туриста-холостяка сорока четырех лет, и отправляюсь ужинать и ночевать в Торремолинос, где Дэвид снимает маленькую квартиру на Кайе Майами. Забавно, совсем рядом с тем местом, где я жил, будучи Джорджем Блэквудом. Судьба, порой, водит нас по странной спирали. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.

А с утра я сажусь за руль арендованного серебристого Фольксвагена Гольф и выезжаю на шоссе АР-46, направляясь на север, в Кордобу.

Глава X.

30 июля 2017 г.

Кордоба, Испания

Как поется в одной песне: «Поутру никто в Кордобе не спешит». На самом деле, в Кордобе никто никуда не спешит не только поутру, но и днем, вечером и, конечно же, ночью. Поначалу это раздражает. Ты сидишь в ресторане или в чайной, устроенной в маленьком патио дома, белые стены которого, увитые цветущими лианами и украшенные ярко синими горшками с цветами ослепительно алого цвета, помнят еще арабские времена, и ждешь, ждешь и ждешь, когда же тебе, наконец, принесут твой заказ или хотя бы меню. Может, даже и уходишь, устав от ожидания. Но через какое-то время ты привыкаешь к этому неспешному, но размеренному ритму и начинаешь даже получать удовольствие от того, что никто никуда не спешит. Не спешишь и ты.

Кордоба в последние века затерялась в тени своих более популярных соседей – Севильи, Гранады, Малаги. Но когда-то она была столицей не только всей земли, занимаемой ныне провинцией Андалусия, но и более чем половины всей нынешней Испании вместе с Португалией. Еще тысячи лет назад город был столицей земли, занимаемой племенами турдетанов, а потом, после римского завоевания, стал центром провинции Бетика (почти совпадающей по территории с современной Андалусией). Здесь родился Сенека, знаменитый римский философ, писатель и политик, воспитатель и помощник императора Нерона, бывший в дни юности своего воспитанника фактическим единовластным правителем всей огромной империи, простиравшейся на всю территорию Средиземноморья. Здесь же родился и племянник Сенеки Лукан, поэт, которого считают вторым величайшим римским эпиком после Вергилия.

В VIII веке, после завоевания арабами, Кордоба стала столицей сначала Кордовского эмирата, а потом, в X веке, - Кордовского халифата, территория которого занимала чуть ли не две трети Иберийского полуострова. Это был пик расцвета города, население которого достигало тогда миллиона человек, что делало его одним из крупнейших средневековых городов всей Европы. Нынешние триста сорок тысяч жителей – лишь бледная тень того величия.

Город стремительно развивался, строились бесчисленные дворцы, мечети, школы, караван-сараи. Став фактическим центром арабской науки и искусства, переняв это звание от начинающего увядать Багдада, он подарил человечеству таких гениев как универсальный ученый и философ Аверроэс (Абу́ль-Вали́д Муха́ммад ибн А́хмад аль-Куртуби, он же Ибн-Рушд), выдающийся астроном и математик Арзахель (Абу Исхак Ибрахим ибн Яхья ан-Наккаш аз-Заркали, также известен как Эйзарахель) и сотни других великолепнейших поэтов, архитекторов и ученых.

В 1236 году Фердинанд III отобрал Кордобу у арабов, и центр арабской жизни на европейском континенте переместился в соседнюю Гранаду. По иронии судьбы, именно Кордобу в 1482 году сделали своей столицей уже знакомые нам король Фердинанд и королева Изабелла. Отсюда, из королевского дворца, Алькасара, они планировали наступление на последний оплот арабов. Что и успешно осуществили в 1492 году. После этого столица переместилась в Гранаду, а роль Кордобы начала постепенно угасать.

Нельзя, конечно, не упомянуть, что именно в небольшом, но чрезвычайно живописном дворце-крепости Алькасар, построенного еще в раннем средневековье и многократно перестраивавшемся, те же самые Фердинанд и Изабелла принимали генуэзского капитана, вынашивающего совершенно безумную идею доплыть в Индию через западный путь, через Атлантический океан, вместо того, чтобы долго и мучительно огибать Африку. Капитана звали Христофор Колумб, и поддержку королей вместе с финансированием экспедиции он получил. Памятник этому событию, которое ныне назвали бы стартап-питчем, стоит в чудесных садах Алькасара, а самая успешная во всей человеческой истории инвестиция, осуществленная в это предприятие Католическими королями, стала основой неизмеримого богатства и могущества Испании на следующие полторы сотни лет, превратив королевство в крупнейшую колониальную империю мира.

История Алькасара связана и с гораздо более печальными и даже жуткими событиями. На протяжении веков он был домом для трибунала Испанской инквизиции (фактически, инквизиция, в том виде, как мы себе ее представляем, родилась именно здесь) и тюрьмой. О тех временах в Кордобе напоминает музей пыток и многочисленные легенды. По одной из них, молодой инквизитор Алонсо де Тамарон стал любовником Марии де Медина, содержавшейся под стражей по обвинению в колдовстве. И хотя доказательств против нее не было, Алонсо отправил ее на костер, опасаясь, что их связь вскроется, а он не только потеряет прибыльную должность, но и сам может стать заключенным. Когда девушку вели на казнь, она закричала ему: «Я ещё вернусь, Тамарон! Клянусь тебе, я вернусь!». Девушку сожгли, а инквизитор Алонсо со временем забыл о ней. Но вот однажды, лунной декабрьской ночью, когда холодные ветры спускаются с гор и гуляют по долине, вихрями продувая улочки Кордобы, Алонсо сидел за своим столом и вдруг почувствовал, как на плечо ему опустилась рука. Обернувшись, он увидел Марию де Медина, жутко обгоревшую, как будто она только сошла с костра. В ту ночь Алонсо де Тамарон умер от сердечного приступа, но призрак Марии де Медина не нашел успокоения и до сих пор иногда появляется в Алькасаре, как и призрак последнего гранадского эмира Боабдиля и призраки многих других мужчин и женщин, замученных в подвалах Алькасара за его многовековую историю.

Впрочем, несмотря на эти мрачные подробности, Алькасар сегодня – это красивое, светлое и легкое место, по садам и галереям которого так приятно бродить и в жаркий летний полдень, и прохладным зимним утром. Я был в нем бесчисленное множество раз, но каждый раз мне снова хочется подняться на его башни и услышать переливы журчания фонтанов в его садах. Стоит лишь быть осторожным на лестницах – ступеньки скользкие от времени и узкие, а шаловливые до подлости призраки не преминут подтолкнуть расслабившегося от окружающей красоты туриста к падению.

Пока что я оставляю Алькасар позади. Я туда обязательно зайду сегодня, но сначала мне надо встретиться с Федерико. Как обычно, мы встречаемся с ним в главном католическом храме Кордобы, носящем имя Мескита – мечеть.

Я видел множество христианских храмов по всему миру, но этот я считаю, если не самым красивым, то уж точно самым необычным, замечательным и запоминающимся. Его история, начинающаяся аж в 600 году – это нечто невероятное. Сначала на этом месте вестготы построили христианский храм. После завоевания арабы переделали храм в мечеть. В 711 году первое здание было разрушено, и в 784 году эмир Абд Ар-Рахман построил новую мечеть. Эта мечеть существует и до сих пор, как часть Мескиты, вот уже тысячу двести с лишним лет.

После этого мечеть неоднократно увеличивали, дополняли и расширяли на протяжении двухсот лет. В итоге, ее размеры (вместе с апельсиновым двориком) выросли до невероятных двадцати трех тысяч квадратных метров, и она стала второй по размеру мечетью во всем средневековом мире.

В 1236 году мечеть снова превратили в католический храм. Минарет сделали колокольней, а с самим зданием архитекторы сотворили еще одно чудо. Они встроили в самый центр мечети полноценный готический христианский собор со всеми его контрфорсами, аркбутанами, высокими колоннами и нервюрами сводов. Причем сделали это на удивление органично. Когда смотришь на здание сверху, то кажется, что собор просто вырастает из огромной крыши мечети. А когда попадаешь внутрь, то граница между старым объемом Мескиты и «новым» храмом практически незаметна. Ты только что шел по полутемному бескрайнему лесу колонн и низких двойных арок, и вдруг оказываешься в центре огромного освещенного пространства, уходящего куда-то на необозримую высоту.

Колонны стоит упомянуть отдельно. Сотни разноцветных мраморных колонн, образующих ныне то ли мистический каменный лес, то ли завораживающий и сбивающий с толку лабиринт, собирались арабами по всему Средиземноморью и являются, по большей части, остатками старых римских храмов. Вот такая удивительная преемственность – части храмов, где поклонялись старым римским богам, стали частью великой мусульманской мечети, а та, в свою очередь, превратилась в христианский храм.

- Всему свое время, и время всякой вещи под небом, - я сажусь на скамью рядом с Федерико, - время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное.

- Время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить, - отзывается он.

Это наша старая традиция: начинать наши встречи фразами из Екклесиаста. Давным-давно, когда не было еще мобильных телефонов и электронной почты, нам нужно было придумать способ, по которому Федерико узнавал бы меня, независимо от того, в каком теле я бы перед ним появился. Мудрый фатализм Екклесиаста показался нам достаточно забавным и остроумным для этого.

- Во что ты меня втянул на этот раз, Федерико? – я разглядываю его, мы давно не виделись, и то, что я вижу, мне не нравится. Федерико высок и для своих семидесяти трех довольно крепок. Острый выдающийся нос, тонкие губы, немного нежные черты вытянутого лица, на котором давно поселились глубокие морщины, чуть оттопыренные уши, зачесанные назад темные волосы с проседью. Он похож на другого знаменитого уроженца Кордобы – матадора Манолете, погибшего, увы, слишком рано. Он одет почти по-мирски: черные брюки, дорогие черные кожаные ботинки, черная рубашка. Лишь белый воротничок выдает в нем священника. Федерико по-прежнему строен, но я замечаю, что он сильно похудел с последней нашей встречи год назад. Его щеки впали, кожа побледнела, черты лица заострились. Пугающие признаки тяжелой и страшной болезни.

- Пойдем, Гэбби, - он встает, вздохнув. – Не стоит в доме божьем обсуждать мирское.

Я молча следую за ним, зная, что приведет он меня в какое-нибудь приятное место, где хорошо посидеть, поесть и немножко выпить. Федерико не из тех священников, что морят себя постом, хотя и не из тех монахов из анекдотов и похабных историй, которые считают стены монастыря лишь преградой для тех, кто хочет помешать им насыщаться. Федерико воспринимает свою религию очень серьезно (с некоторой поправкой на знакомство со мной), но при этом любит и вкусно поесть, и выпить в меру. Вкус жизни ему совсем не чужд, и это мне в нем особенно нравится.

Мы познакомились с ним в 1968 году. Молодой священник, престижная во франкистской Испании профессия, едва выпустившись из семинарии, нашел для себя отличную рыночную нишу. Он решил стать экзорцистом. Язык у него был подвешен хорошо, и несколько лекций, вместе с парой-тройкой интервью и статей в газетах, создали ему неплохую славу в соответствующих кругах. Славу эту он был намерен расширять и активно путешествовал по всей Испании с этой целью, находя тех, кого считали одержимыми бесами, и либо раскрывая обманщиков, либо успокаивая сумасшедших с помощью тайно подмешанных в святую воду психотропных препаратов.

Я в ту пору по заданию графа Барселонского занимался тем, что пытался обеспечить ему восхождение на пустовавший с 1931 года испанский престол. Ну, по крайней мере, он так думал. На самом деле, я пытался найти способ сделать Испанию более либеральной страной и избавить ее от зловещей диктатуры Франко без серьезных потрясений, и при этом не навлечь очередной гнев моих братьев и моего Отца из-за моего слишком сильного вмешательства в дела людей. Одной из частей моего плана было назначение сына графа, Хуана-Карлоса, наследником испанской короны, что и произошло в следующем, 1969 году. Но это было еще впереди.

А пока я по определенным причинам оказался в Тарифе, на самом стыке Средиземного моря и Атлантического океана в ожидании наступления неких событий, о которых не стоит рассказывать подробно. Я только что вернулся из марокканского Танжера – одного из главных мест встречи шпионов тех времен – и несколько недель находился в состоянии вынужденного безделья, изнывая от скуки и постоянно порываясь бросить всё и отправиться в Париж, где в то время происходило всё самое интересное в европейской политике. Был ранний май, время теплое и приятное, но тихое и скучное для туристических городков побережья Коста-дель-Соль.

Утром мне попалась на глаза афиша – «Известный экзорцист падре Федерико Гарсия Суарес проведет вечером лекцию». Выпив пару стаканчиков хереса, мы с моим тогдашним носителем Хуаном Роблесом, пожилым рыбаком на пенсии, решили заглянуть и послушать падре Федерико. Вопреки моим ожиданиям, это оказалась не очередная проповедь средневекового мракобесия, а вполне интересный рассказ об истории экзорцизма и о современных воззрениях на эту проблему. Молодой священник рассказывал настолько воодушевленно и занимательно, что мне захотелось над ним подшутить.

Тем же вечером я вселился в тело девятнадцатилетнего Родриго Варгаса и совершил несколько действий, настолько неожиданных для его родителей, что они ранним утром побежали к священнику. А тот, пообщавшись несколько минут с новоиспеченным одержимым, вспомнил, не без моей помощи, о присутствии в городе одного из лучших специалистов по изгнанию бесов.

Федерико появился к полудню и был настроен очень скептически. Каково же было его удивление, когда я послал его в жопу сначала на арамейском языке, а потом на латыни, древнегреческом, арабском, старонемецком и, в конце концов, на идише, которого он не знал, но звучало это грозно. Подобрав отпавшую от изумления челюсть с пола он не без труда прочитал десяток полагающихся молитв, а я прилежно изображал то поведение, которое, судя по бульварным газетенкам ожидалось от излечиваемого от одержимости человека. Наконец, я покинул несчастного юношу, а его родители и довольно многочисленные зрители из числа соседей вознесли хвалы падре Федерико, который явно и сам был шокирован успехом своей миссии.

Не удивительно, что сразу после выхода из дома Варгасов Федерико отправился снимать стресс бутылкой вина в баре у порта с видом на остров Лас-Паломас. Там я его и нашел через час, вернувшись уже в образ Хуана Роблеса.

Падре Федерико вначале был не рад моей компании, а когда я подробно описал то, что случилось в доме Родриго Варгаса, испугался и попытался сбежать. Но слово за слово, и мы разговорились, а потом поняли, что нам интересно друг с другом. Меня впечатлила эрудированность Федерико, а его великое любопытство было просто ошарашено возможностями, открывшимися перед ним после знакомства с архангелом.

С тех пор мы дружили уже почти полвека, помогая друг другу в разных ситуациях. Я использовал Федерико, когда мне нужно было что-то выяснить в Испании, но у меня не было времени заниматься этим самому. Федерико, со временем ставший чем-то вроде живой легенды в своей области, общался с множеством интересных людей и нередко подкидывал мне интереснейшие загадки, ну, как в этот раз. Впрочем, мы ни разу не заходили так далеко, чтобы во время решения этих загадок гибли люди. Ни разу до вчерашнего дня.

Мы идем завтракать в чудесную Красную Лошадь (El Caballo Rojo) прямо напротив выхода из Мескиты. Мягкие стулья с высокими спинками, белоснежные скатерти и всегда прекрасная, хоть и недешевая, еда.

- Так во что ты меня втянул в этот раз, Федерико? – я делаю глоток хереса из маленького бокальчика, традиция с нашей самой первой встречи.

- Ты про Яна Мареша? Судя по тому, что ты спрашиваешь, что-то случилось, и ты знаешь больше, чем я.

- Я встречался вчера в Малаге с Карлосом Родригесом. Сразу же после встречи его убили. И пытались убить мою носительницу, но, к счастью, неудачно.

- Убийца был один? – он потрясенно бледнеет.

- Нет. Как минимум, двое. Судя по почерку, оба профессионалы. Работали очень близко, с ножами, двигались хорошо.

- Не могу поверить… - опускает голову на руки. – Не могу поверить…

- К сожалению, придется, Федерико, - несмотря на всю нашу дружбу, у меня нет времени щадить его чувства. – Ты знаешь, что нашел Карлос?

- Он не успел тебе рассказать?

- Успел. Но что он рассказал тебе?

- Только то, что он наткнулся на следы манускрипта, который искал Мареш. Без подробностей.

- Манускрипт попал в инквизицию, к Торквемаде. От него к королеве Изабелле, что уже интересно. Торквемада безуспешно пытался забрать его обратно, но не смог в связи со смертью. Часть копий манускрипта инквизиции удалось получить, но не все, потому что достоверно известно, что одну из копий, или даже оригинал, увезла с собой во Францию в составе приданного Анна Австрийская.

Вот так коротко я пересказал содержание вчерашнего долгого разговора с профессором Родригесом.

- Чрезвычайно интересно, - Федерико задумывается.

- Интересно, не спорю. Но это никак не объясняет ни угрозы Яну Марешу, ни, тем более, убийство Карлоса Родригеса. Почему какая-то книга, о которой никто не слышал уже четыреста лет, является причиной насилия сейчас, в двадцать первом веке?

- Ты слышал про Приорат Сиона? – вместо ответа переспрашивает он.

- Конечно.

- Мистификация, созданная в середине прошлого века Пьером Плантаром. Несуществующая, но якобы могущественная организация. Мистификация настолько качественная, что обманула серьезных людей: Майкла Бейджента, Ричарда Ли и Генри Линкольна, в результате чего появилась нашумевшая в свое время книга «Святая кровь и Святой Грааль». Простая мистификация вылилась в потрясающую своей смелостью теорию о происхождении Меровингов от Иисуса Христа и о наличии тайного, но всемогущественного ордена, ведущего свою историю от тамплиеров. И следующим шагом – эта теория получила новую жизнь, воскреснув в книге Дэна Брауна «Код Да Винчи».

- Что ты хочешь этим сказать? Что книга – это мистификация?

- Я сперва так и подумал, но если Карлос действительно обнаружил ее следы, то всё не так просто. Карлосу можно доверять. Можно было доверять…

- Тогда что?

- Ты помнишь, какую волну подняла тогда, в восьмидесятых, книга про Святой Грааль? Ты помнишь, как занервничали тайные общества? Не те, показушные, всем известные, эти только обрадовались. Ты помнишь о Святой Мадонне Кордобской?

- Гардуна.

- Да, священные воины Испании, спецназ инквизиции. Орден, уничтоженный в XIX веке, и снова возродившийся при Франко. Вспомни, как они взвыли тогда. И как их вместе с их французскими коллегами нео-храмовниками чуть не прижали на волне всеобщего интереса.

- Ты думаешь, это они? Но как они связаны с пражской книгой?

- Понятия не имею, - он пожимает плечами. – Ни по первому вопросу, ни по второму. Я не хочу сказать, что это они или кто-то другой конкретный. Я лишь предполагаю, что кто-то, кому известно чуть больше чем нам, думает, что обнародование книги или даже сами ее поиски, могут нанести вред деятельности организации, которой он управляет. Организации тайной, могущественной и готовой на всё. Мало ли таких. Ты сам это знаешь, лучше меня.

- Знаю, - киваю я. В его словах есть резон. – Ненужное внимание, а то и доказательства каких-то преступлений. Пусть и давних, но бросающих тень. Но я всё равно не понимаю – книга писалась в XIV веке, еще до реформации и даже до возникновения испанской инквизиции, причем совсем в другой стране.

- Мы не поймем, пока не найдем книгу. Ну, или тех, кто препятствует ее поискам.

- Об этом я и хотел с тобой поговорить, - я отправляю в рот кусочек тортильи и запиваю его глотком хереса. – Я на распутье. Можно поехать в Париж искать книгу или вернуться в Прагу и найти тех, кто угрожает Яну Марешу. Что лучше, как думаешь?

- А что проще?

- Да оба варианта непростые. След в Париже иллюзорный. Прага выглядит перспективнее, но совсем не факт, что там мы не упремся в тупик. Если речь идет о военизированном тайном обществе, а похоже на это, то они умеют скрывать следы.

- Мое личное мнение, Гэбби, состоит в том, что всё крутится вокруг манускрипта. Найдя его или, по крайней мере, узнав о нем больше, мы сможем предположить, в каком направлении двигаться дальше. Я бы искал книгу.

- Ну, и как мне ее найти в Париже?

- Ты меня об этом спрашиваешь? – удивленно поднимает брови. – Что с тобой, Гэбби? Все архивы в твоем распоряжении. Речь же идет не о какой-то бульварной книжонке, а о части королевской библиотеки.

- Ты сам прекрасно знаешь, что творилось с этой библиотекой в революцию и в XIX веке.

- Знаю. Но ты можешь, по крайней мере, поискать следы.

- Ты прав, - я улыбаюсь. – Я раскис. Размяк после вчерашнего. Нужно отправляться в Париж и искать. Я даже знаю, кто мне там сможет помочь.

- Ну, и прекрасно! – он, смеясь, залпом допивает вино и жестом просит официанта повторить.

- Есть еще одно, что я хотел с тобой обсудить, Федерико. Я встретил девушку.

- Ух ты! Неужели архангел Гавриил влюбился в земную девушку?

- Нет, и ты не угадал даже дважды.

- Интересно…

- Она не человек, Федерико. Или не совсем человек. Не знаю. Я озадачен и растерян.

- Расскажи мне, Гэбби, - просит он.

- Неделю назад я встретил в Нюрнберге красивую девушку по имени Джудит. Мы провели с ней приятный вечер, который закончился тем, что я остался один в гостиничном номере, прикованный к кровати.

- Не уверен, что мне нужны такие подробности о твоей жизни.

- Ты не понял, Федерико. Она меня приковала, а я не смог ничего сделать, потому что не смог войти в ее тело. Я как будто о стену ударился.

- Ого! – у него округляются глаза.

- И еще она назвала меня моим именем. Причем не небесным, а земным – Гэбби. И это еще не всё. Несколько дней назад, перед тем, как ехать в Прагу, я снова встретил ее у Стены Плача в Иерусалиме. Она убеждала меня отказаться от моей работы, отдохнуть, взять отпуск. А когда я ей отказал, она устроила бойню на площади. Просто прикоснулась к солдату и мысленно приказала ему стрелять. Она знала, что не может мне повредить – это у нее, видимо, такая демонстрация для меня была. Или просто гнев выплескивала.

- И кто она?

- Вот это я и хочу понять, Федерико.

- Кто-то из твоих небесных друзей? Тоже ангел?

- Непохоже. Я бы почувствовал. Это сложно объяснить, но мы чувствуем своих. В ней нет ничего от ангела.

- А от демона?

- Это была вторая моя идея. Но нет, тоже совершенно не похоже. Кто это может быть еще? Ты специалист по демонам и одержимым. Может ли кто-то вселиться в тело человека и не выдавать себя, сохраняя при этом сверхъестественное могущество?

- Это ты мне скажи, Гэбби, - он растеряно чешет затылок. – Всё-таки все эти ваши небесные заморочки ты лучше знаешь.

- Да, но мне нужны идеи. Куда смотреть? Кого искать?

- Она может менять тела?

- Нет. Она сказала, что завидует этой моей способности. Похоже, что не врала, хотя с ней всё неоднозначно.

- Тогда бы я смотрел в сторону женских сущностей. Скажем, одна из древних богинь. Иштар или Фрейя какая-нибудь. Царица Савская. Ну, или одна из наших Марий.

- На Марий не похоже, да и нет у них такой силы. А Иштар? Может быть, надо подумать об этом. Даже, скорее, Фрейя – богиня любви и войны одновременно.

- Иштар тоже.

- Да? Я, если честно, плохо знаю старых богов, - я хитро улыбаюсь, мы оба знаем, что я лукавлю. – Думаешь, как у Нила Геймана – старые боги решили взять реванш и победить?

- Победить кого, Гэбби? Падшего ангела, обреченного оставаться на земле?

- Не падшего, Федерико. Просто временно отстраненного.

- Прости. Не обижайся.

- Ничего страшного. Тебе я прощу всё, что угодно.

- На твоем месте, я бы больше думал не о том, кто она, а о том, что ей от тебя нужно.

- Она сама сказала – хочет отправить меня в отпуск. Видимо, я ей чем-то мешаю.

- Чем? Почему? Как именно мешаешь? Ваши пути не пересекались сотню лет до этого, и, вероятно не пересеклись бы, если бы она сама этого не захотела.

- Похоже, ты прав. Она явно знает обо мне больше, чем я о ней.

- Ты хочешь моего совета, Гэбби? Ну, так вот. Как старый друг и как старый и, надеюсь, мудрый человек, я советую тебе: держись от нее подальше. Как можно дальше и еще чуть-чуть. Кто бы она ни была, ты прекрасно жил без нее и не менее прекрасно проживешь без нее в будущем.

- Ты прав, - я киваю, глубоко вздохнув. – Просто это тайна, а мимо тайны я пройти не могу.

- Давай будем последовательны, - он усмехается. – У нас уже есть одна тайна, с этой книгой. Давай решим сначала ее, а потом остальные.

- Согласен, - я поднимаю бокал, мы чокаемся. – За то, чтобы тайное стало явным. Я отправлюсь в Париж завтра. Погуляю сегодня по Кордобе, потом вернусь в Малагу, а с утра поеду. Ты мог бы предупредить Яна Мареша, чтобы он был предельно осторожен? Кажется, мы разворошили осиное гнездо, нужно прятаться.

- Обязательно. Сразу же после нашей встречи напишу ему.

- Спасибо, Федерико.

- Гэбби… - он погрустнел и нахмурился.

- С тобой всё в порядке, друг?

- Нет, Гэбби.

- Рак, - догадываюсь я. – Какая стадия?

- Уже скоро.

- Сколько тебе нужно денег на лечение? Я отправлю тебя в лучшую клинику мира.

- Не нужно, Гэбби. Спасибо тебе большое, но не нужно. Уже слишком поздно, да и не хочу. Я немало прожил, и это была хорошая жизнь. Я просто… Просто хотел с тобой попрощаться. И спросить.

- О чем?

- Там, наверху… В этом, как ты говоришь, Абсолюте. Как там?

- У каждого своё, Федерико. Каждый испытывает своё. Есть очень странное сравнение, но иллюстративное: галлюцинации, вызванные ЛСД. Состояние одно у всех, но каждый видит, чувствует и переживает что-то свое. Не бойся, друг мой, я позабочусь о том, чтобы у тебя там всё было хорошо. Пусть сейчас я и не там, но я же всё-таки архангел. Причем именно тот, кто отвечает за такие вещи. Не бойся. Всё будет хорошо.

- Мы встретимся там?

- Может быть. Когда-нибудь. Но для Абсолюта время – величина незначительная.

- Тогда, - он грустно улыбается, - до встречи в Абсолюте, Гэбби.

- Не спеши, - я протягиваю ему руку через стол. – Мы с тобой оба еще в этом мире пока что. И у нас есть загадка для решения. Рано нам с тобой прощаться.

- Ты прав, - рукопожатие его по-прежнему крепкое. – Тогда пиши мне, звони, держи в курсе. Ну, и приезжай навестить. Только позвони предварительно. Я не хочу, чтобы ты меня видел, когда уже будет совсем плохо.

- Я приеду, Федерико. Держись. И не бойся.

- Удачной охоты, Гэбби. Привет Парижу.

Глава XI.

31 июля 2017 г.

Париж, Франция

Человека, который помогает мне в Париже, зовут Джордж Браун. Он американец, из Вилмингтона, неподалеку от Филадельфии. Но вот уже много лет предпочитает жить в Европе, хотя на родине регулярно бывает.

Свою карьеру он начал в 1965, тогда ему было всего восемнадцать лет – он лишь на три года моложе Федерико Суареса. Бизнес его был простым, но успешным – он продавал в Европе американские пластинки с музыкой, а домой привозил записи музыкантов европейских. В середине хипповых шестидесятых, буквально окутанных музыкой и дымом марихуаны, дело это приносило немалую прибыль, тем более, что Джордж, кажется, не заморачивался такими глупостями, как уплата налогов и таможенных пошлин.

Ныне его, пожилого и уважаемого бизнесмена, члена множества общественных организаций и деловых сообществ, большинство его знакомых знают как совладельца большой международной фирмы, торгующей авторскими правами множества исполнителей, и именитого антиквара, собирающего старую мебель, посуду и картины на аукционах в старых замках по всей Франции и Италии, восстанавливающего их в собственной реставрационной мастерской в Париже, а потом продающего шедевры в США, в Саудовскую Аравию, Арабские Эмираты, Россию, Китай и даже Австралию.

И лишь очень, очень немногие, знали о той части бизнеса Джорджа, которая сделала его по-настоящему богатым. К 1969 году он, помимо новенького белоснежного Кадиллака Эльдорадо и солидной суммы на банковском счету, обзавелся огромным количеством интересных и полезных знакомых. Однажды в Лондоне за бутылкой восемнадцатилетнего Гленливета с ним разоткровенничался такой же молодой британский бизнесмен Ричард Хатчинсон. У Ричарда была проблема – он набрал несколько миллионов фунтов в долг, а отдавать их ему совершенно не хотелось. Идея инсценировать смерть Ричарда была высказана Джорджем сначала как простая пьяная шутка, но потом друзья стали ее обдумывать всерьез. Через три месяца Мерседес Хатчинсона сгорел после аварии, а Ричард погиб в огне. Ну, точнее, все так решили, похороны были красивыми. А через три недели, когда всё улеглось, Джордж с двумя своими верными помощниками посадил настоящего Хатчинсона, вместе с новыми документами и заживающим после пластической операции лицом, на самолет до Кейптауна.

Идея оказалась золотой жилой. На протяжении следующего года Джордж помог исчезнуть, инсценировав собственную смерть, еще двоим бизнесменам и одному южноамериканскому политику. А в июле 1971 он нашел для себя новую, сложную, но очень прибыльную аудиторию.

Весь музыкальный мир тем летом был потрясен. В Париже при таинственных обстоятельствах скончался невероятный и потрясающий Джим Моррисон, лидер группы The Doors. Шок от этой смерти, прервавшей полет необыкновенно талантливой души всего в двадцать семь лет, у многих поклонников не проходил на протяжении многих лет. Что долго вызывало у самого Джима серьезное чувство вины. Прожив несколько лет на Мальдивах, он, с новым лицом и с новым именем, вернулся в Европу – сначала на Крит, потом на Родос и на Корфу, затем снова на Крит. Периодически он навещал Париж, даже приходил на свою могилу на Пер Лашез, хотя Джордж ему это запрещал, опасаясь разоблачения. Но всё прошло хорошо, и он остался неузнанным. В последний раз мы с Джимом общались в Вене, у ратуши, сидели на скамейке и пили пунш в июле 2013, незадолго до его смерти, теперь уже настоящей.

Потом был Элвис, Натали Вуд и еще многие бизнесмены, художники, музыканты и даже бандиты. В девяностые услуги Джорджа пользовались большим спросом в России и на Балканах. Но к концу тысячелетия он решил отойти от этого дела. Денег у него было уже достаточно – другие источники приносили солидный доход, а удовольствия и адреналина этот бизнес ему уже не доставлял, превратившись практически в рутину. Последним клиентом Джорджа, в виде большого исключения и как уважение к старому другу, стал Майкл Джексон, тайно переехавший в одну из богатых арабских стран.

В моем профессиональном сообществе Джордж Браун больше известен как талантливый продавец информации. За чуть более тридцати лет нашего знакомства я уже сбился со счета, сколько раз он нанимал меня добыть нужную ему информацию, и сколько раз он помогал что-то узнать мне самому. Человек, проницательность которого была такой же блистательной, как и его предприимчивость, уже через год нашего знакомства догадался, что в телах разных посетителей с ним общается один и тот же человек. Сначала он посчитал, что я талантливейший актер и мастер грима, но потом, после нескольких проверок, отверг эту версию и просто спросил меня, изложив свои соображения. Правда, которую я ему рассказал, его, конечно, изумила, но совершенно не испугала. А дружба наша с тех пор стала крепче.

В этот раз мы встречаемся с Джорджем в маленьком ресторанчике (точнее, в винном баре) L’Ecluse на набережной Гран Огустин. Ресторан в самом сердце туристического Парижа – до Нотр Дама рукой подать – на удивление мил, тих и уютен, просто гавань умиротворения среди водоворотов толп. Мы едим нежнейшие телячьи щеки и пьем Шато Сен Пьер, а я, в обличии Жерара Фурньера, страхового консультанта, рассказываю Джорджу события последних дней. Он не удивлен – давно привык к тому, что простых задач я не ставлю. Равно как и скучных.

- Будет непросто, - он вытирает губы салфеткой. – Тебе нужен кто-то в архиве Национальной библиотеки. Кто-то у меня там был, надо поискать. Может, через министерство? Ладно, дай мне денек, попробую найти.

Вот за это я и люблю Джорджа. Уже на следующий день я обедаю в Le Petite Machon на углу улиц Сен Онорэ и Жан-Жака Руссо с Пьером Леграндом, заместителем директора отдела манускриптов Национальной библиотеки Франции.

- О-очень интере-есно, - растягивая слова, качает головой месье Легранд. Сам он невысокий, худенький, с аккуратно зачесанными набок седыми волосами, в уголках глаз и рта глубокие морщины. Темно-коричневый пиджак видал лучшие времена, но под ним ослепительно белая рубашка с идеально выглаженным воротничком. Да и держится Пьер Легранд как маркиз, как минимум.

Я рассказываю ему, конечно, не всё. Ему совершенно незачем знать про трупы и угрозы. Достаточно и таинственной истории загадочного манускрипта.

- Как думаете, есть шанс найти этот liber? – делаю последний глоток вина из опустевшего бокала.

- Не уве-ерен. Сомневаюсь, если честно. Книга, принадлежавшая королеве Анне, должна была храниться в королевском дворце, в королевской библиотеке в Версале. А Версаль, сами знаете, подвергся варварскому разграблению во время революции. Увы.

- Понимаю. Но ведь не все книги погибли тогда. Что-то попало в Национальную библиотеку, в итоге.

- Что-то попа-ало, но, увы, не всё, - он собирает соус с тарелки кусочком хлеба. Действие, выглядящее вульгарным в любой другой стране, но только не здесь, во Франции. Движения Пьера утончены и аристократичны.

- Если такая книга всё-таки попала к вам, то она должна находиться именно в вашем отделении.

- Вероятно, да. Но за все годы работы в библиотеке мне не встречалось ничего подобного. Впрочем, конечно, я знаю многое, но не всё. Вы пробудили мой интерес, месье Фурньер. Я поищу.

- Спасибо. Не хочу вас оскорблять разговорами о деньгах…

- Деньги оскорбительными не бывают, месье Фурньер, - его тонкие губы улыбаются, лицо сразу расцветает добротой. – Скромная компенсация трудов не смущала ни Леонардо, ни всех многочисленных Дюма – отца, сына и даже святого духа.

Ух-ты, а наш библиотекарь, оказывается, умеет шутить.

- Тогда, уверен, мы найдем общий язык, месье Легранд.

- Несомне-енно. Я поищу упоминание о вашей книге в Галлике. Это наша система оцифровки и электронной индексации книг.

- Я знаю. Даже пользовался неоднократно.

- Похва-ально. Но наверняка не знаете, месье Фурньер, что существует закрытая версия Галлики, мы ее в шутку зовем «Обеликсика». В ней есть информация о тех документах, которые или слишком важны, или слишком хрупки для того, чтобы быть во всеобщем доступе. Я поищу в обеих системах. И еще во всех наших внутренних базах. Только дайте мне вре-емя.

- Времени, месье Легранд, у нас как раз немного.

- Вре-емени, дорогой месье Фурньер, всегда не хватает. Этот манускрипт ждал вашего внимания пятьсот лет. Почему теперь возникла спешка?

- Есть определенные обстоятельства, - я грустно усмехаюсь.

- Обстоятельства, - эхом повторяет он. – Ну, ладно. Хорошо. Хорошо, месье Фурньер. Если честно, меня очень заинтересовало это дело. Возможно, нам удастся открыть что-то новое в изученной вдоль и поперек истории Анны Австрийской и Людовика Тринадцатого. Я позвоню вам. Спасибо за обед.

Распрощавшись с Пьером Леграндом, я перехожу улицу Сен Онорэ и по маленькой улочке Маренго попадаю к арке, которая приводит меня в самое сердце Парижа. Внутренний двор Лувра, вид которого известен даже тем, кто никогда в Париже не был и не собирается, располагается как раз на том самом месте, где когда-то находилась внешняя стена Луврского замка, история которого началась восемь с половиной веков назад – в 1190 году. Король Филипп-Август, отправляясь в крестовый поход вместе со своим ближайшим другом королем Англии Ричардом Первым (да-да, тот самый Ричард Львиное Сердце), решил обезопасить свою столицу от претензий родственников, конкурентов в борьбе за трон. Для этого он решил обнести город стеной. Крестовый поход закончился через два года, а вот строительство продолжалось все двадцать. В итоге, однако, был построен действительно выдающийся замок, бывший по меркам своего времени абсолютно неприступным.

После Лувр многократно перестраивали, изменив его до неузнаваемости. Последнюю крупнейшая перестройка осуществилась при Людовике Тринадцатом и его сыне, также Людовике, но уже, соответственно, Четырнадцатом. Последний, впрочем, к Лувру охладел и переехал в грандиозный Версаль, положивший начало целому созвездию прекрасных дворцов-аналогов: в Вене, в Санкт-Петербурге, в Мюнхене, в Москве и во множестве других городов Европы.

Последнее крупное изменение внешнего вида Лувра на данный момент – строительство в 1989 году Пирамиды Лувра. Стеклянное здание поначалу вызывало у парижан опасения и даже протесты, но, в итоге, прекрасно вписалось в ансамбль дворца, став символом связи эпох и еще одним архитектурным символом Парижа. Повторив, тем самым, судьбу Эйфелевой башни, поначалу также вызывавшей резкое неприятие горожан.

Еще одна арка, и я попадаю на маленький, узенький и, кажется, парящий над Сеной пешеходный мостик Pont des Arts, мост Искусств. Построенный первоначально в начале девятнадцатого века по приказу Наполеона, мост получил свое имя, поскольку соединяет Лувр, называемый тогда Дворцом Искусств, и Институт Франции на другом берегу, в котором располагается, в том числе, Французская Академия изящных искусств. Мост был полностью перестроен в 1984 году, сохранив, в целом, свой внешний вид.

Раньше ограды уютного мостика, с которого открывается романтический вид и на старейший мост Парижа, носящий, конечно же, имя Новый мост, и на Эйфелеву башню, были увешаны тысячами замочков, оставляемых здесь влюбленными. Однако вес этих символов вечной любви стал угрожать конструкции моста (любовь – дело нелегкое, как всем известно), и после реконструкции все замки удалили, закрыв ограды прозрачными стеклянными щитами. Это не мешает парижанам любить сам мост и его романтическое настроение всей душой, и каждый вечер в теплую погоду десятки влюбленных парочек устраивают пикник прямо на досках моста, разделяя друг с другом вино, сыр, багеты и вечную любовь.

Соберутся они и сегодня, если не подведет погода. Дождя пока нет, но небо облачное и продолжает хмуриться. Я спешу по улице Сены к своему любимому месту в Париже – хочется успеть туда попасть до дождя.

Люксембургский сад, окружающий одноименный дворец, является, на мой взгляд, самой замечательной частью и без того прекрасного Латинского квартала на Левом берегу Сены. Своим появлением это место обязано Марии Медичи, матери Людовика XIII. Итальянка, долгое время железной рукой правившая Францией, не подпуская к престолу сына, скучала по архитектуре родины, и для всемогущей королевы было начато строительство дворца в итальянском стиле и садов вокруг него.

Дворец получился действительно великолепным. Относительно небольшой, нежный и легкий, он идеально вписывается в нынешний Париж. А может, это Париж стремится подражать его аккуратности и простой изысканной красоте. Увы, но наслаждаться новым домом Марии Медичи пришлось недолго. Всего через несколько месяцев после завершения строительства король Людовик, стремительно обретающий самостоятельность и силу с помощью жены Анны Австрийской и великого Первого министра Франции (и противника мушкетера Д’Артаньяна с его тремя товарищами) кардинала Армана де Ришелье, удалил властную матушку-интриганку из Парижа. Опальная королева была вынуждена отправиться в Брюссель, затем в Лондон, в Амстердам и, наконец, в Кёльн, где умерла в бедности и одиночестве в доме семьи своего друга – художника и дипломата Питера Пауля Рубенса, который когда-то по личной просьбе королевы написал для ее Люксембургского дворца двадцать четыре полотна со сценами из ее жизни.

Превратности судьбы не обошли и сам дворец. Он успел побывать и тюрьмой во времена Великой революции, и роскошной резиденцией для Директории, и домом для люфтваффе во время немецкой оккупации. Здесь жила принцесса Анна Орлеанская, «Великая мадмуазель», отвергнувшая будущего короля Англии Карла Второго, на то время изгнанника, как недостойного ее, а потом наказанная за это судьбой, так и не найдя счастливого брака. Здесь не раз останавливался Герман Геринг. Здесь вступал в должность главы Франции, Первого консула, Наполеон Бонапарт. Теперь в Люксембургском дворце заседает Сенат Франции.

А рядом с дворцом среди высоких магнолий прячется один из самых красивых и романтичных фонтанов Парижа – Фонтан Марии Медичи. Для его сооружения в начале XVII века потребовалось даже построить целый акведук, так как вода на левом берегу Сены находится (в отличие от правого берега) далеко от поверхности. В XIX веке фонтан переместили для строительства улицы и не раз существенно изменяли. Сначала центральной фигурой фонтана стала, по личному указанию Наполеона, купающаяся Венера. Через полвека статуи нимф, окружающие фонтан, были заменены на скульптуры, символизирующие две великие реки Франции – Сену и Рону. А Венеру заменила скульптурная композиция, изображающая Галатею, Акида и Полифема в самый драматичный момент их сложных отношений. Циклоп Полифем, сын Посейдона, влюбился в нереиду (то есть, наяду, русалку) Галатею. Но та его отвергла и полюбила Акида, сына Фавна и нимфы Семетиды. Вместе они предались счастливому и страстному акту любви на берегу рядом с Этной. Но Полифем застал их (именно этот момент изображен в фонтане), что называется, в самый ответственный момент, и убил Акида куском оторванной от Этны скалы. Однако его кровь, сочившуюся из-под скалы, Галатея превратила в реку Аци, стекающую с Этны в море. Таким образом, Акид получил бессмертие и соединился со своей возлюбленной навсегда. Полифем же продолжал свои безобразия, основательно раздражая жителей древнего мифологического Средиземноморья. Так, он, например, изрядно попортил кровь Одиссею, съев его спутников. А когда Одиссей, отомстив, выколол циклопу единственный глаз и сбежал, Полифем повел себя совсем не по-мужски – побежал жаловаться папеньке Посейдону, а тот из мести за сына начал строить Одиссею многочисленные каверзы. В общем, мерзкий был тип этот Полифем, хотя на фонтане он больше похож на пожилого философа-вуайериста, подглядывающего за юными любовниками.

С фонтаном связана и еще одна интересная история. Немногие знают, но позади основного фонтана спрятан еще один маленький фонтанчик. И даже те, кто его находят, обычно принимают его просто за часть Фонтана Медичи. А между тем, это фонтан, носящий имя Фонтана Леды, имеет совершенно самостоятельную судьбу. Фонтан, изображающий знаменитую сцену посещения красавицы Леды затейником-насильником Зевсом, был создан Ахиллем Валуа в 1808 году как совершенно самостоятельное произведение, располагавшееся на углу улиц Вожирар и Регар. Он был перенесен в Люксембургский сад 1864 году во время масштабной реновации (а точнее, полной перестройки) всего центра Парижа. Я подозреваю, что идея приткнуть его на, хм, арьегардную часть Фонтана Медичи, родилась в процессе долгих и мучительных споров и компромиссов. Кстати, сюжет Фонтана Леды неочевидно, но косвенно, всё-таки пересекается с сюжетом «большого» фонтана: помните, историю с неудачным визитом Одиссея к Полифему? Так вот Одиссей же тогда возвращался с Троянской войны, которая началась как раз из-за красавицы Елены, родившейся у Леды в результате того самого изнасилования лебедем. Как всё, однако, было непросто и запутанно у этих древних греков…

Впрочем, парижане всех возрастов любят Люксембургский сад не только и не столько за дворец и фонтаны. Главная во всех отношениях достопримечательность сада – это большой пруд у дворца, в котором детвора вместе с родителями и дедушками вот уже много десятилетий пускает парусные кораблики. Даже я не знаю, сколько лет этой традиции. Мне кажется, что этим занимались здесь еще, как минимум, между двумя мировыми войнами. А значит, на берегах этого пруда, становящегося для малышей целым океаном, полным захватывающих и опасных приключений, растет уже четвертое поколение парижан.

Те, кто постарше и повзрослее, сидят на бесчисленных зеленых стульях вокруг пруда, наблюдая за играющими детьми и украдкой им завидуя, или разбредаются по тенистым аллеям парка, простирающегося почти на тридцать гектаров.

Самому мне делать в ожидании новостей от Пьера нечего, и я просто предаюсь праздности, наблюдая за прохожими и корабликами, гуляя по аллеям и снова возвращаясь на зеленые металлические стулья к пруду.

Когда, по моим расчетам, солнце начинает клониться к закату (само светило скрыто за плотными темно-серыми облаками), и начинает накрапывать мелкий дождик, я встаю и иду ужинать. Место, приютившее меня сегодня вечером, обладает историей поистине богатейшей. В Café de la Rotonde на бульваре Монпарнас у выхода из станции метро Vavin с момента его открытия в 1911 году побывали сотни прекрасных художников, писателей и музыкантов, многих из которых я знал лично. Здесь были частыми гостями Амадео Модильяни, Андре Сальмон, Пабло Пикассо, Макс Жакоб, Эрнест Хемингуэй, прекрасная Нина Хэмнетт, королева богемы, танцевавшая здесь обнаженной на столе, Жан Кокто, Сергей Дягилев, Морис Урилло, Александр Яковлев, Цугухару Фудзита, Илья Эренбург, Леопольд Зборовский, Моисей Кислинг, Федерико Канту, Эрих Мария Ремарк, Диего Ривера и еще десятки, сотни замечательных людей, не говоря уже почти обо всех знаменитостях мира, когда либо посещавших Париж (а это значит, что вы можете вспомнить любое имя и не ошибетесь). Первый хозяин Ротонды, Виктор Либьон, любил молодых художников, часто угощая их кофе и хлебом бесплатно, и принимая в залог их картины, тогда почти всеми считавшиеся хламом, а нынче стоящие миллионы. Неудивительно, что и художники любили и хозяина кафе, и само заведение.

Но я иду сюда не из-за славы этого места, и не из-за его истории. Хотя это и моя история тоже – всех вышеназванных я когда-то знал лично (о, какие веселые были времена!), и уже давно потерял счет посещениям Ротонды. Мой портрет (точнее, портрет одного из многих моих носителей) даже есть на стене ресторана. Нет, я иду туда не ради этого. Ну, не только ради этого, скажем честно. Там просто очень вкусно готовят.

Улитки, луковый суп, тушеная говядина с гратеном… Я не то, чтобы прожорлив, но так хочется всё попробовать. Хорошее вино отлично аккомпанирует трапезе. И да, еще десерт. Обязательно десерт.

Пьер Легранд звонит, как только я проламываю ложечкой карамельную корочку крем-брюле. Я с сожалением отвлекаюсь от воздушной нежности и отвечаю на звонок.

- Простите, месье Фурньер, - его голос звучит энергично и взволнованно, совсем не так расслабленно, как за обедом. – Кажется, я кое-что нашел.

- Ого, так быстро? – крем-брюле подождет. – Рассказывайте, месье Легранд, прошу вас.

- Сначала плохая новость. Как я и ожидал, никакого упоминания о манускрипте белой королевы, как бы он ни назывался на самом деле, привезенном Анной Австрийской из Испании, найти не удалось. Ни в Галлике, ни в любой другой из наших систем.

- Допустим. А хорошая новость?

- Хороших новостей сразу две. Наш с вами разговор, месье Фурньер, мне кое-что напомнил. Я долго думал, а потом вспомнил, поискал. Вам знакомо имя Огюст Маке?

- Конечно. Соавтор Александра Дюма старшего. По утверждению многих, настоящий автор Трех мушкетеров и Графини де Монсоро.

- Ну-у, это, спорно, но к делу не относится, - в голосе слышится мучение. Похоже, я наступил на больную мозоль. – Ну, так вот, я поискал и нашел. В черновиках Маке, в записях, которые он готовил для Дюма, и по которым Дюма, подчеркиваю – Дюма, писал Трех мушкетеров, есть пересказ любопытного исторического анекдота. Кто-то, неизвестно кто, якобы утверждал, что Анна Австрийская тайно занималась колдовством с помощью какой-то древней книги. Чем немало раздражала кардинала Ришелье. У Маке была даже одна из идей – построить сюжет книги и противостояние мушкетеров и кардинала вокруг этой легенды, но в итоге выбрали другую историю с мнимым романом с Бэкингемом и теми самыми подвесками. Есть еще пометка, что при дворе шептались, что именно с помощью этой книги, продав душу Дьяволу, королева Анна после череды неудачных беременностей, наконец-то родила сына Людовика в 1638 году, а затем и его брата, герцога Филиппа Орлеанского в 1640.

- Интересно. След, конечно, слабенький, но хоть что-то… Хотя что стало с книгой, это так и не объясняет.

- Подождите, месье Фурньер, это еще не всё.

- Слушаю вас внимательно, месье Легранд.

- Полгода назад к нам, оказывается, поступил запрос от некоего Алекса ван дер Берга из Амстердама. Он называл себя журналистом, но на самом деле он больше блогер. Запрос зарегистрирован в нашей системе учета. Он тоже упоминал некий мистический трактат на латыни о колдовстве, принадлежавший Анне Австрийской, и просил поискать его связи с самой Анной и с женой ее сына, Людовика Четырнадцатого, Марией-Терезией.

- И?

- Мои коллеги удивились запросу. Они изучили работы этого месье ван дер Берга в интернете и пришли к выводу, что это очередной полусумасшедший любитель сенсаций. К нам таких много обращается. Если честно, я бы принял вас за такого же, если бы не те, кто вас порекомендовал. Простите…

- Ничего страшного, месье Легранд. Еще недавно я бы и сам назвал себя сумасшедшим, если бы мне сказали, что я буду прыгать по всей Европе, разыскивая колдовской манускрипт, которому полтысячи лет. Продолжайте, пожалуйста.

- Боюсь, что это всё, месье Фурньер. Больше у нас ничего нет.

- Жаль… - я задумчиво разламываю ложечкой корочку крем-брюле. – Слушайте, месье Легранд.

- Да?

- У вас есть контактная информация этого блогера из Амстердама?

- У меня нет, но она должна быть в нашей базе. Все запросы регистрируются.

- Конечно. Вы могли бы созвониться с ним и договориться о моей с ним встрече? Я боюсь, что если я просто заявлюсь к нему, он сбежит. Я знаю таких людей, они параноики через одного. Сможете это сделать?

- Хм… Я… Да, конечно, смогу. Но, наверное, уже завтра утром, хорошо?

- Хорошо, конечно. Спокойной ночи!

- Спокойной ночи, месье Фурнер.

Утром звонок будит меня на улице Месье ле Принс, в маленькой, но чрезвычайно милой комнатке отеля Saint-Paul Rive Gauche, стены которого помнят еще времена Людовика Четырнадцатого.

- Есть небольшая проблема, месье Фурньер, - Пьер смущен.

- Какая? Он убит?

- Нет, что вы! Он жив, конечно! А почему вы спрашиваете?

- Неважно, не обращайте внимание. Работа такая нервная. Так в чем заключается небольшая проблема?

- Вы были правы. Этот человек – параноик. Он согласен на встречу, но боится встречаться с незнакомым ему человеком.

- И что он предлагает?

- У вас есть какие-нибудь известные знакомые? Уверен, что кто-то есть. Он готов встретиться, если на встрече будет человек, которого он хоть немного знает.

- Дайте подумать… - я начинаю перебирать в голове всех своих голландских знакомых, выбирая подходящего. – Месье Легранд?

- Да?

- Спросите, пожалуйста, у него, подойдет ли ему Рудольф Янсен. Это журналист в De Telegraaf, это такая крупная нидерландская газета, одна из крупнейших.

- Да, я знаю. В смысле, газету, а не этого Рудольфа.

- Он там один из ведущих журналистов. Рудольф Янсен. Янсен.

- Хорошо, я запомнил. Рудольф Янсен. Я спрошу.

- Спасибо, месье Легранд.

Через десять минут он сообщает, что Алекс ван дер Берг согласился на встречу завтра при участии Рудольфа Янсена. Я благодарю Пьера и прощаюсь. Перечисляю гонорар на счет Пьера, договариваюсь по электронной почте с Рудольфом, принимаю душ и иду завтракать круассанами в Le Danton на углу улицы Одеон и бульвара Сен-Жермен.

Ну, что ж. Еду в Амстердам.

Глава XII.

3 августа 2017 г.

Амстердам, Нидерланды

Амстердам встречает меня дождем. Впрочем, как обычно. Дождь в этом городе сменяется назойливой моросью, затем ливнем, потом туманом. И так снова и снова. Северное море исправно обеспечивает жителей города влагой со всех сторон, создавая тем самым его мрачную неповторимую своеобразность. Особенную и странно привлекательную.

Удивительно, но те самые веселые амстердамцы в оранжевой одежде, устраивающие бурные до дикости вечеринки, что в самом Амстердаме, что на испанских побережьях, в том же Торремолиносе, любители пива, марихуанных кофешопов и квартала красных фонарей, толерантные до беспредела, - это прямые потомки тех мрачных и до отвращения серьезных и хмурых протестантов-пуритан в черных одеждах с белыми воротничками, которых писал на своих портретах Ремрандт четыреста лет назад.

Впрочем, когда солнце всё-таки выглядывает из-за низкой серой пелены облаков, город расцветает новыми красками. Мрачные темные строения играют всеми оттенками красно-коричневого кирпича, блики от каналов весело бегают по стенам, уютным жилым баржам и пышно цветущим мальвам, высаженным у входов в дома. Город сразу же меняет свое настроение, из мрачного и мистически-таинственного превращаясь в легкий, веселый и игривый. Возможно, таковы и сами амстердамцы.

Дождь как раз прекращается, когда я добираюсь до места нашей встречи с Рудольфом Янсеном, журналистом De Telegraaf. Мы встречаемся у огромной надписи I Amsterdam напротив входа в главный музей Амстердама, да и всех Нидерландов – Рейксмузеум, в котором, кстати, главное место уделено тому же Рембрандту с его наполненным скрытыми символами «Ночным дозором», действие которого происходит, на самом деле, днем, незадолго после полудня.

Рудольф стоит у буквы S, что-то разглядывая в своем смартфоне. Высокий, худощавый, с курчавыми светлыми волосами. Одет в легкую рыжую куртку поверх черной футболки с Гомером Симпсоном и в светлые джинсы.

- Здравствуйте, Рудольф, - подхожу я к нему. – Меня зовут Жерар, меня прислал Гэбриел.

- Добрый день, Жерар, - он протягивает руку, я ее пожимаю. – Вы француз? Вы хорошо говорите по-фламандски.

- Я провел большую часть своего детства в Делфте. Там работал мой отец.

- А, понимаю. Как поживает Гэбриел?

- Мы давно не виделись, но, кажется, неплохо.

- Пойдемте, - он убирает смартфон в карман и увлекает меня за собой. – Тут недалеко.

- Это хорошо.

- Честно говоря, - он шагает быстро и широко, я еле поспеваю за ним, - после нашего последнего дела с Гэбриелом я вообще не хотел с вами встречаться. Вы знаете, что тогда произошло?

- Да. Гэбриел просил передать свои извинения. Он готов компенсировать все ваши неудобства.

- Дело не в деньгах, - Рудольф раздраженно отмахивается. – То событие подорвало доверие моих редакторов ко мне. Мне больше не поручают серьезных расследований. Так, мелкая криминальная хроника, войны третьесортных молодежных банд, преступления африканских мигрантов и преступления против них. У нас спокойно. Материала мало, скучно. Вот, правда, буквально на днях попался чрезвычайно интересный случай. Рассказать?

- Конечно.

- Еноты. Точнее, выездной контактный зоопарк с енотами. Приезжали в богатые дома на детские праздники, устраивали представления, все умилялись и радовались. Ну, вы же знаете енотов – им невозможно не умиляться. Эти лапки, эта шерстка, эти умные глазки. Ну, так вот. Пока одни енотики устраивали представление и отвлекали владельцев дома и их гостей, еще несколько специально обученных енотов ходили по дому, залезали во все ящики и собирали украшения. Обучены были искать специально металлы, особенно золото, и драгоценные камни. А потом незаметно приносили их своим дрессировщикам и, как ни в чем не бывало, присоединялись к представлению. Ну, кто заподозрит в этих милашках профессиональных ворюг? Двенадцать домов, Жерар, успели обокрасть, пока кто-то заподозрил неладное. Сейчас еноты в зоопарке, у них всё будет хорошо. Чего нельзя сказать о дрессировщиках – они тоже за решеткой, и у них всё будет очень плохо. Статья получилась знатная – куча лайков, куча перепостов, официальные перепечатки от Китая до Канады. Впрочем, это совсем не то, чем я хотел бы заниматься.

Это правда. Он начинал военным корреспондентом в Ираке и Афганистане. Позже мотался по всей Европе, расследуя деятельность крупных восточноевропейских преступных группировок. Затем, обнаружив связь этих бандитов со швейцарскими, немецкими и голландскими банковскими конгломератами, стал расследовать их финансовую деятельность. Мы несколько раз сотрудничали: я давал ему информацию, он делился ей со мной. Он был действительно классным журналистом и, вероятно, им и остается. Правда, последний раз, полтора года назад всё прошло немного не так, как мы оба ожидали. Увы, провалы бывают даже у меня. И гораздо чаще, чем мне хотелось бы.

- Что нам расскажут на этой встрече? – интересуется он через некоторое время. – Для чего это всё?

- Пока не знаю, - честно признаюсь я. – Речь идет о некой потерянной средневековой книге, вокруг которой происходят непонятные события прямо сейчас. Человек, с которым мы встречаемся, ищет ее, как и мы. Возможно, у него есть больше информации, чем у меня. Но он очень осторожный и не хотел встречаться без участия кого-то, кого он знает. Вас он знает, Рудольф.

- Я польщен.

- Не иронизируйте. Это дело может быть опасным. Один человек уже погиб. Я не могу рассказать вам больше, я связан конфиденциальностью с моим клиентом.

- То есть, сенсационной статьи не получится? – он усмехается.

- Может, и получится. Но вы должны будете отложить публикацию до момента, когда Гэбриел это разрешит. Он говорил мне, что договорился с вами об этом.

- Конечно. Я понимаю, что любая информация может быть чувствительной. Пока Гэбриел не снимет эмбарго, я ничего не опубликую.

- Спасибо.

- Не за что. Вот, мы уже почти пришли.

Наша встреча с Алексом назначена в Buffet van Odette на углу Принсенграхт и Ветерингштраат. За фасадом здания из традиционного темного кирпича скрывается маленький ресторан с современной минималистичной отделкой в белых тонах. Мне здесь нравится. А то, как здесь кормят, мне нравится особенно.

Мой выбор – лосось с чечевицей, свеклой и яйцом пашот. Рудольф берет стейк-сэндвич, а Алекс – омлет. Алексу лет пятьдесят, он низенький, немного полноватый, большую круглую лысину обрамляют неровно постриженные и взлохмаченные волосы, темные с проседью. Он говорит быстро, резко, постоянно бегая глазами по сторонам. С первого взгляда он немного похож на сумасшедшего, но, приглядевшись, понимаешь, что он просто глубоко увлеченный, хотя и эксцентричный, человек. Он кого-то мне напоминает. Потом я понимаю, что он похож на русского олигарха Бориса Березовского, с которым я несколько раз встречался в конце двухтысячных в Лондоне. В Алексе, несмотря на голландскую фамилию, явно течет еврейская кровь. Это не удивительно – в Нидерландах осело много потомков и изгнанных из Испании сефардов, и сбежавших из Германии в тридцатые годы прошлого века евреев.

- Вас я знаю, - он коротко кивает Рудольфу и пристально вглядывается мне в лицо. – А вы?

- Жерар Фурньер. Я по просьбе одного друга разыскиваю старинную книгу. Мой знакомый Пьер Легранд из Национальной библиотеки Франции рассказал мне, что вы интересовались книгой, которая, возможно, и является тем, что ищу я.

- Зачем она вам?

- У меня есть друг в Испании, Федерико. Он, в свою очередь, знаком с профессором Карлова университета в Праге, который нашел след одной странной книги. Говорят, что она принадлежала некоему женскому обществу, то ли алхимическому, то ли магическому, которое существовало в Праге в конце четырнадцатого века и поддерживалось самой императрицей Елизаветой Померанской. Профессор как раз занимался историей тайных обществ, и решил найти эту книгу. Но ему удалось выяснить лишь, что книга во время гуситских войн попала в Силезию, а оттуда, каким-то образом, отправилась в Испанию, в Севилью.

- А само колдовское общество?

- Вопрос хороший, - я вздыхаю. – Никаких следов его не обнаружилось. Однако самому профессору стали внезапно поступать угрозы, причем вполне реальные. А когда я встретился в Малаге с человеком, который нашел следы книги в архивах Испанской инквизиции, его через несколько минут после встречи со мной убили. И пытались убить меня.

- Ужасно. Соболезную. Почему вы считаете, что та книга, которую ищете вы, и та, которую ищу я – это одна и та же книга?

- Последний след, который у меня есть, ведет во Францию. Книгу, которую можно сопоставить с предметом моих поисков, увезла с собой из Испании в Париж королева Анна Австрийская. Поэтому я отправился во Францию. Там ничего не нашлось, кроме неясных упоминаний о том, что королева Анна занималась колдовством. Ну, и тут обнаружился ваш запрос. Скажите теперь вы, Алекс, вы думаете, что мы ищем одно и то же или нет?

- Ему можно доверять? – не ответив мне, Алекс поворачивается к Рудольфу.

- Можно, - Рудольф пожимает плечами.

- Вы его хорошо знаете?

- Я Жерара не знаю вообще, - признается Рудольф. – Но я хорошо знаю его нанимателя. У нас с ним было разное, но доверять ему можно.

- Хорошо, - Алекс снова смотрит мне в глаза. – Зачем вам книга? Что вы будете с ней делать?

- По крупному счету, сама книга мне не нужна, - я накалываю кусочек свеклы вилкой и отправляю в рот, очень вкусно. – Моя задача – выяснить, что происходит вокруг ее поисков. Кто угрожает другу моего друга, кто убил моего информатора, кто пытался убить меня, что вообще происходит. Вероятно, моему клиенту из Праги было бы чрезвычайно интересно выяснить, что же это за книга такая, что за тайное общество, как это всё связано с современностью. Но для меня самого – это второстепенно, хотя и интересно. Меня больше волнует не сама книга, а причины тех событий, которые происходят вокруг ее поисков.

- Честно, - Алекс кивает и отправляет в рот кусок омлета, запивая его глотком пива. – Вы ничего не понимаете. Вы полезли в нору за белым кроликом и внезапно вместо страны чудес оказались в гуще адского боя.

- Что-то вроде этого, - соглашаюсь я.

- Вы мне нравитесь, Жерар. Давайте я расскажу вам то, что я знаю. А потом подумаем, чем можем помочь друг другу.

- Договорились.

- Я историк. Блогер, журналист, охотник за тайнами. Да, всё это. Но, прежде всего, историк. У меня была мечта, почти с детства, написать книгу об интригах и заговорах вокруг Вильгельма Третьего Оранского. Знаете, кто это?

- Знаю. Правитель Нидерландов и неожиданный король Англии и Шотландии.

- Совершенно верно. Впервые упоминание о книге, волшебной книге, я встретил в дневниковой записи одного из придворных Вильгельма Третьего. И она меня захватила, Жерар, эта идея. Говорилось, что эта книга великой силы. Причем, тот, у которого я это прочел, не был склонен к пересказу пустых легенд. Я стал искать. И мне удалось найти довольно много интересного.

- Что же?

- Начнем в хронологическом порядке. Я ничего не знаю про книгу, до ее попадания в нашу страну. Могу только предполагать, а вы мне расскажете предысторию потом. Книга, которую я ищу, принадлежала Анне Австрийской. При ней и ее муже, Людовике Тринадцатом, Франция расцвела. Это факт. Этому можно найти множество объяснений, я историк, я знаю. Но факт остается фактом. Франция вступила в эпоху расцвета, как только туда попала книга. И этот расцвет продолжался до какой поры?

- До смерти Людовика Четырнадцатого.

- Не совсем так, Жерар. Людовик Четырнадцатый оставил разоренную и измученную страну. Вот вам еще факт. Пока у Людовика были хорошие отношения с его женой, Марией-Терезией, во Франции всё было хорошо. Но отношения стали портиться. Король завел себе кучу любовниц. Мария-Терезия умерла в 1683 году. И тут же у Франции начались проблемы, от которых она уже не оправилась. Мы можем предположить, только предположить, что Анна Австрийская, умирая, передала книгу Марии-Терезии. Она ведь была не только женой ее сына, но и ее собственной племянницей, дочерью родного брата Анны, короля Испании Филиппа Четвертого. Кому еще королева могла передать то, что, видимо, имело такую ценность?

- Что стало с книгой после смерти самой Марии-Терезии?

- Хороший вопрос. Я не знаю.

- Не знаете?

- Я не знаю, что конкретно случилось с книгой именно в тот момент. Но я предполагаю… Нет, я знаю с большой долей вероятности, что с ней произошло потом.

- И?

- Говорят, что у Марии-Терезии были хорошие друзья среди высокопоставленных протестантов. В 1685 году Людовик Четырнадцатый в Фонтенбло отменяет Нантский эдикт 1598 года о равных правах католиков и гугенотов. С этого момента гонения на протестантов, и без того немалые, принимают катастрофический масштаб. Гугеноты эмигрируют сотнями тысяч. Я не знаю, кто именно, но, вероятно, кто-то из известных протестантов, сбежавших из Франции в Нидерланды, привез книгу с собой и передал ее Марии Стюарт, жене статхаудера Вильгельма. То ли в качестве благодарность за ее помощь, то ли, чтобы сыскать ее милость. Она, сама протестантка, активно помогала религиозным беженцам из Франции.

- Вы в этом уверены?

- Абсолютно. Подробности мне неизвестны. Но сам факт достоверен, и у меня есть подтверждения. Кроме того, это только начало. Слушайте дальше.

- Конечно, Алекс, продолжайте.

- С этого момента судьба этой пары, Вильгельма и Марии, и без того неплохая, резко идет в гору. В 1688 году в Англии происходит ряд событий. У бездетного короля-католика Якова неожиданно рождается сын. Начинается сложная политическая игра между различными группировками при английском дворе. В результате, в ноябре 1688 года Вильгельм во главе небольшого по тем временам войска в сорок тысяч человек высаживается в Англии. Король Яков, обладавший значительно большими силами, внезапно бежит во Францию. Вильгельм становится королем Англии и Шотландии, Мария Стюарт – его полноправной соправительницей и королевой. Возникает вопрос – почему король Яков сбежал, вместо того, чтобы принять бой и победить?

- И почему?

- Вот вам еще один факт, и он исторически подтвержден. Причина – переворот Вильгельма неожиданно поддержал друг короля Якова Джон Черчилль. Почему? Чтобы понять это, нужно посмотреть, на ком был женат Джон Черчилль. Его женой была Сара Черчилль, и это имя нужно запомнить. Она была близкой подругой принцессы Анны Стюарт, родной сестры Марии Стюарт. Между сестрами-принцессами были натянутые отношения, но после 1685 года они неожиданно улучшаются. Было ли это как-то связано с нашей книгой? Так или иначе, Мария становится королевой и правит до своей смерти в 1694 году. Вильгельм правит до 1702 года, а после его смерти на престол восходит королева Анна, сестра Марии. Происходит это, между прочим, с помощью той же Сары Черчилль и ее близкой подруги леди Фицхардинг. Таким образом, я считаю, что можно смело говорить о существовании в Англии и Голландии того времени, если не тайного женского общества, то, по крайней мере, центра женского влияния, объединившего Марию и Анну Стюард, Сару Черчилль, леди Фицхардинг и кто знает, кого еще.

- Интересно, - я задумчиво рассматриваю опустевшую тарелку. – Но связано ли это с книгой? Впрочем, если эта книга родилась в тайном женском обществе, то не могла ли она объединить вокруг себя других женщин? Может, что-то в ней есть такое?

- Могла. Могла и объединила. И похоже, что после смерти Марии книга попала то ли сразу к Саре Черчилль, то ли сначала к Анне, а потом к Саре. Так или иначе, но королева Анна умерла бездетной. Точнее, все ее дети и претенденты на трон умерли до ее смерти. На престол взошел представитель новой династии Ганноверов Георг Первый.

- А книга?

- А книга снова возвращается в Голландию. Она находится у жены преемника Вильгельма третьего на посту Штатгальтера Нидерландов – Иоганна Вильгельма Фризо Оранского. Звали его жену Мария Луиза Гессен-Кассельская. Решение о заключении Иоганном Вильгельмом брака с ней было принято неожиданно и быстро, всего за неделю. Почему? Да потому что ее отец был другом и доверенным лицом Джона Черчилля и Сары Черчилль. Не знаю точно, что там произошло, но Сара Черчилль относилась к Марии Луизе очень тепло. Вероятно, именно так книга попала к Марии Луизе. Через два года Иоганн Вильгельм внезапно умирает. Мария Луиза становится регентом и фактическим правителем страны. Правила она, притом, правила прекрасно, до 1729 года. Затем уступила трон своему сыну Вильгельму IV. Но она снова была правительницей-регентом с 1759 по 1765 годы при своем внуке Вильгельме V. Это факты. Дальше предположение, подтвержденное лишь частично, но достаточно надежно. После смерти Марии Луизы книга перешла, вероятно, к ее внучке Каролине Оранской. С тех пор и до настоящего момента, если эта книга и существует, то она хранится в семье Оранских. То есть, в королевской семье, правящей нашей страной.

- У вас есть подтверждение этого, Алекс? Вы знаете где, или хотя бы у кого хранится эта книга?

- Жерар, у меня есть уверенность, что нынешней хранительницей трактата является королева Беатрикс. Недаром весь двадцатый век Нидерландами правили исключительно женщины. Возможно, после ее смерти книга перейдет к принцессе Катарине-Амалии. Я уверен, что она передается по женской линии. Возможно, мужчины о ней даже не знают. Где находится вторая копия книги, мне неизвестно.

- Была и вторая копия?

- Да, я забыл рассказать. Есть упоминание о том, что при Анне Австрийской с манускрипта была снята, как минимум, одна копия. Либо она уже привезла ее с собой из Испании, как вы говорите.

- Это возможно, - соглашаюсь я. – При испанском дворе существовало два экземпляра манускрипта. Было больше, но они были изъяты инквизицией.

- Как бы то ни было, королева Анна передала вторую копию второй жене своего младшего сына Филиппа Орлеанского – Елизавете-Шарлотте Пфальцской. Она же отдала книгу своей дочери, тоже Елизавете-Шарлотте Бурбон-Орлеанской. Та стала матерью императора Священной Римской империи Франца I Стефана и передала книгу его жене Марии Терезии. А между прочим, от Франца и Марии Терезии произошли все современные Габсбурги. Среди них и затерялись следы второй книги. Мне не удалось проследить следы второй копии после 1780 года. Это вся история.

- Ну, хорошо, - Рудольф жестом подзывает официанта и просит кофе, потом продолжает: - всё это чрезвычайно занимательно. Может быть, часть всего того, что вы рассказали, даже является правдой. Не исключаю, хотя мне нужны подтверждения. Но в любом случае, как всё это может быть связано с тем, что происходит сейчас? Почему угрозы? Почему убийства? Ну, даже если миру станет известно, что Вильгельма Оранского посадили на английский престол несколько женщин путем интриг и тайных сговоров – тоже мне новость! Что от этого изменится? Что в этом такого, за что стоит убивать?

- Вы ничего не понимаете, - Алекс возбужденно трясет головой. – Вы правда не понимаете?

- Не понимаю.

- Хорошо, хорошо, я объясню, - Алекс раздраженно воздевает руки, но тут же успокаивается. – Представьте, что существует колдовская книга. И заклинания, в ней описанные, реально работают. Одного этого уже достаточно для того, чтобы вызвать чрезвычайный интерес. Особенно сейчас, когда, благодаря Жерару, я узнал, что книга происходит из Праги и от Елизаветы Померанской. Вы знаете, что такое Прага конца четырнадцатого века, Рудольф?

- Что?

- Это столица всей Европы. Лучшие умы, лучшие ученые съезжаются туда в поисках свободы своей деятельности. Островок безопасности для науки. И в то же время, Прага того времени, наравне с Толедо – это две самые сильные магические и алхимические школы всего мира. О пражских алхимиках, магах и колдунах рассказывают легенды. Истории о женщинах-ведьмах, правда, были более характерны для Польши и Краковского университета, но Прага и Краков не так далеки друг от друга, поэтому предположить существование такого колдовского женского общества в Праге вполне возможно. Особенно если вспомнить Елизавету Померанскую. Чего только ей не приписывалось! Вам мало?

- Нет. Я понимаю, - Рудольф задумчиво кивает.

- Не понимаете, Рудольф. Еще не понимаете. Очень похоже, что это общество, магический орден или просто тайная политическая группа, образовавшись в средневековье, в том или ином виде существует до сих пор. И его основной целью, помимо объединения женщин, склонных к магии, является тайное влияние на всю европейскую политику. И влиять на нее им удавалось и удается, что самое главное, очень успешно. Даже если в книге нет ни слова про магию, и даже если волшебные ее свойства крайне преувеличены, то она каким-то образом способствует объединению вокруг себя влиятельных женщин. Может быть, там содержатся инструкции, как связаться с этим тайным орденом. Может, шифры, тайные указания. Может, это просто символ, но символ могущественный. Так или иначе, но, получив книгу, Анна Австрийская смогла установить контакт с этим обществом и получить его поддержку. Позже этот тайный орден участвовал в смене английской династии, в нидерландской, германской, австрийской политике. Сара Черчилль, Мария Стюарт, Анна Стюарт, Мария Луиза Гессен-Кассельская и многие другие также состояли в этом обществе. Вы представляете, что будет, если об этом узнают все, Рудольф? Обнародование тайны существования этих тайных организаций и их операций в прошлом может поставить под пересмотр всю европейскую историю, а возможно – и историю всего мира. Сколько взаимных политических претензий это вызовет?

- Масштаб может быть действительно большим, - осторожно замечает Рудольф.

- Большим? Катастрофическим, Рудольф. Катастрофическим! И потом, вы думаете, что на Стюартах и Габсбургах всё закончилось? Да никогда! Думаете, орден прекратил свою деятельность, распался, исчез, а книга растворилась в веках? Нет, Рудольф, нет! Посмотрите вокруг. Вспомните про феминизм, равноправие, равные возможности, которые мы, голландцы, так любим. Вспомните, как и когда это всё началось. Тайное общество, о котором мы говорим, значительно активизировало свою деятельность в конце девятнадцатого века и с тех пор только увеличивает свое влияние, практически захватив власть над миром. Не смотрите на меня так, Рудольф, я, возможно, преувеличиваю, но я прав, в целом. Вы же сами знаете, что фактически за прошлый век занятия магией и ведьмовство полностью легализовались. Сначала через философские кружки и Теософское общество, а затем через викку и нью-эйдж. Всё больше и больше стран и компаний по всему миру управляется женщинами. Я уверен, что это заслуга нашего тайного общества. Я сам не вижу в этом ничего плохого. В конце концов, мир стал значительно лучше и безопаснее за последнее время. Вспомните великие войны прошлого века, и посмотрите на мир сейчас. Я рад, что мир становится лучше и приятнее для жизни. Но я считаю, что люди имеют право знать правду. Должны знать правду о том, что фактически всем этим миром правит невероятно секретная и чрезвычайно могущественная организация. И разве удивительно, что эта мощная и влиятельная организация всеми силами пытается защитить тайну своего существования? Всеми силами, Рудольф. Не гнушаясь, ни угроз, ни убийств!

Алекс, конечно, преувеличивает. Никакая единая организация не в состоянии править всем миром. Мирового правительства, каким его представляют себе конспирологи, не существует, и вряд ли оно вообще может существовать. Тайные организации, скрытые центры влияния, картели, закрытые клубы и конференции, координирующие действия могущественных лиц и корпораций, естественно, существуют. Но их множество, и они образуют сложную сбалансированную систему, основанную на эгоистических интересах, взаимных уступках, компромиссах, взаимной ненависти, сотрудничестве и прочих противовесах. Впрочем, Алексу об этом, пожалуй, рассказывать не стоит – либо не поверит, либо начнет искать у всех этих тайных обществ общий центр. Обычная ошибка конспиролога, да и вообще человека – пытаться найти порядок в хаосе, отвергая саму мысль о возможности существования упорядоченного хаоса, меняющегося каждый день, но остающегося, тем не менее, в той или иной мере упорядоченным и сбалансированным.

Другое дело, что появление «неучтенной» тайной организации на этом небосклоне, притом, организации могущественной и настолько законспирированной, что я о ней ничего не знаю (а я за сотню лет познакомился почти со всеми тайными обществами – в моей работе без этого никак), вызывает определенную угрозы этому балансу и может сместить его в непредсказуемом направлении. Об этом стоит подумать.

- Я вам скажу больше, Рудольф, - распаляется Алекс. – Я вам назову конкретные имена. Точнее, одно имя. Corvus Rubrum Strategic Research. Вам что-то говорит это имя?

- Кажется, какая-то консалтинговая компания? – Рудольф задумчиво поглаживает быстро опустевшую чашечку эспрессо.

- Какая-то! Это очень хорошо известная в высоких политических кругах консалтинговая компания. Занимается стратегическими политическими консультациями для президентов, премьер-министров, королей, шейхов по всему миру. Так вот, я более чем уверен, что эта организация принадлежит тому тайному женскому колдовскому ордену, о котором я говорил, и является его официальным представителем. Они реализуют то, что задумано, благодаря той книге, которую мы с вами ищем. И, если верить слухам, делают это максимально жестко и бескомпромиссно. На кону миллиарды, Рудольф. Миллиарды евро. Миллиарды человеческих жизней. А мы с вами этому прямо угрожаем, разыскивая информацию, которая может навредить и всему этому ордену, и деятельности Corvus Rubrum. И после этого вы удивляетесь, что они идут на такую мелочь, как угрозы и убийства никому не известных людей? Вы правда удивлены? Вы же сами прекрасно знаете, как бандиты расправляются с угрозами, а здесь речь идет о заговоре всепланетарного масштаба!

О Корвус Рубрум я слышал. Сам с ними не сталкивался, никогда не считал их серьезными игроками. Небольшая стратегическая консалтинговая компания с офисом, кажется, в Германии. Или в США? Не уверен. Либо Алекс значительно преувеличивает их возможности, либо они настолько хороши, что умудряются работать, не привлекая внимания. Ни моего, ни моих клиентов. Это тоже возможно – за годы моих шпионских игр я не раз упускал из вида что-то важное. Никто не без греха. В любом случае, стоит присмотреться к этому Корвусу повнимательнее. Может, это и не поможет, но уж точно не помешает.

Меня беспокоит то, что слова Алекса, вместе с его экспрессией, всё больше начинают походить на шизофренический параноидальный конспирологический бред. Пока он говорил о вещах исторических, это звучало более или менее правдоподобно. Но, перейдя в современность, он стал повторять выражения, которые можно встретить на множестве странных и глупых ресурсов в Интернете. То ли это просто от незнания и неспособности увидеть всю широту картины (по причине того же незнания), то ли у Алекса что-то не так в голове – в этом случае все его слова следует ставить под сомнения. Есть простой способ это выяснить. Способ, доступный только для меня. Впрочем, он осложняется тем, что провернуть всё надо буквально за доли секунды.

Я выхожу из тела Жерара и ныряю в тело Алекса. У меня всего несколько мгновений, прежде чем Жерар осознает, что он находится в каком-то незнакомом месте и запаникует. Я стремительно осматриваюсь вокруг, поверхностно изучая разум Алекса. И с удивлением не обнаруживаю никаких следов сумасшествия. Да, он немного эксцентричен, но его мышление чисто и логично, а его суждения умны, осторожны и рассудительны. Похоже, он проделал огромную работу на пути к своим выводам. И, что приятнее всего, готов к тому, что дальнейшее исследование эти выводы может опровергнуть. Ведь часто бывает, что даже мудрые люди, придя в результате размышлений к какой-то идее, зацикливаются на ней и отключают способность смотреть на нее критически и, тем самым, двигаться дальше. Это абсолютно не случай Алекса. Приятно удивленный, я возвращаюсь в тело Жерара.

- У вас есть доказательства, Алекс? – Рудольф ничего не заметил.

- Только косвенные, - Алекс достает из кармана флэшку и протягивает ее Рудольфу. – Как вы понимаете, чтобы получить доказательства прямые, нужно проникнуть в эту организацию и всесторонне изучить ее деятельность. У меня нет для этого ни сил, ни возможностей. Может быть, получится у вас. У вас же есть опыт таких расследований, Рудольф?

- Конечно. Что на флэшке?

- Документы, которые я собрал во время своего исследования. И исторические, и современные. Это не расследование. Просто некоторые путевые вехи, которые еще предстоит исследовать и связать вместе.

- Спасибо, Алекс. Я посмотрю. Там есть ваши контакты?

- Да. Если вам интересна эта тема, давайте работать над ней вместе. Вы с нами, Жерар?

- Несомненно. Я также попробую узнать что-то о самом манускрипте, с которого всё началось. Если он хранится у королевы Беатрикс, я, пожалуй, смогу о нем что-то узнать.

- У вас есть такие связи при дворе? – Алекс удивленно поднимает брови.

- Можно и так сказать, - пожимаю плечами в ответ. Давненько я не залезал в тела коронованных особ. Но они ничем не отличаются от всех остальных.

Мы втроем вместе выходим из ресторана на Принсенграхт – узенькую улочку, вымощенную буро-желтым кирпичом, идущую вдоль канала, в котором неспешно течет серо-зеленая вода. Однополосная проезжая часть зажата между узким тротуаром и полосой парковок прямо вдоль канала, безо всяких ограждений – чуть зазевался при парковке и вылавливай машину из канала. На другом берегу выстроились маленькие, словно пряничные, узенькие домики шириной в два окна каждый с резными фронтонами маленьких чердачных окон. Такие одинаковые дома строили триста лет назад, как правило, в инвестиционных целях, для сдачу в аренду. Инвестор экономил на проекте, строя одинаковые типовые дома. Практика, популярная до сих пор. Со временем деревянные сваи, на которые опираются дома, подгнили, и домики покосились, опираясь теперь друг на друга, как будто пьяная компания друзей, возвращающаяся с бурной вечеринки.

Мы стоим у входа, вдыхая не по летнему прохладный влажный воздух. Пахнет тиной, мхом, старым деревом и кофе. Краем глаза я замечаю, как с парковки у канала выруливает темно-синий универсал Вольво с тонированными стеклами. Расстояние до нас машина проезжает за несколько секунд, останавливаясь прямо перед нами. Стекло с пассажирской стороны опускается, и оттуда высовывается рука, держащая что-то черное.

И у меня, и у Рудольфа, не раз бывавших на войне, срабатывают натренированные рефлексы. Мы бросаемся в стороны и вниз, стремясь укрыться за кирпичным углом дома, за лёгонькими алюминиевыми столиками, за узенькими столбиками – где угодно. У Алекса военного опыта нет, и он остается стоять, непонимающе глядя на нас. Бах-бах-бах-бах! Сухой отрывистый грохот раздается четыре раза. Жалобно звенит осыпающееся стекло витрины. Звонко бьется о камни латунь падающих гильз. Резкий скрип проворачивающихся по камню шин рвущегося с места переднеприводного автомобиля, рев двигателя. И тишина.

Алекс, получивший три пули из четырех, одну из них в голову, лежит на кирпичном тротуаре. Кровь, растекаясь, затекает в замшелые промежутки между кирпичами, окрашивая их алым. Тишину прорезают крики и плач. Со всех сторон, из ресторана, из соседних домов, сбегаются люди, замирая в ошеломленном изумлении. Где-то недалеко уже раздаются сирены.

Я помогаю бледному Рудольфу подняться с земли. Как и я, он невредим, но шокирован. Нам не нужно осматривать тело Алекса, всё и так понятно.

- Рудольф, сейчас сюда приедет полиция.

- Да, - он немного заторможен от шока.

- Послушай, мне важно, чтобы мое имя не светилось в полицейских отчетах. Я должен уйти. Понимаешь?

- Понимаю. Хорошо, - он не отрывает взгляда от тела Алекса.

- Мы продолжим его дело. Мы завершим его расследование. Я тебе обещаю.

- Обязательно.

- Спасибо. Мы с Гэбриелом с тобой свяжемся, - я поворачиваюсь, чтобы уйти, но через секунду возвращаюсь обратно. – Слушай, Рудольф, прошу тебя, пожалуйста, пока ничего не публикуй. Я понимаю, это всё очень важно, и смерть Алекса это подтверждает. Но всё пока очень косвенно. Нам надо сначала разобраться во всем, изучить, собрать доказательства, понять, что на самом деле происходит, а потом только обнародовать. Слишком велик риск, если опубликовать всё, не разобравшись. Слишком серьезны последствия. Но у тебя будет эксклюзив, обещаю. Только не сейчас, хорошо.

- Хорошо.

- Обещаешь?

- Обещаю, Жерар.

- Спасибо, - я разворачиваюсь и быстро ухожу по Ветерингштраат.

Дело принимает категорически неприятный оборот. Нужно действовать быстро, но осторожно. Вероятно, стоит всё-таки вернуться в Прагу, где всё это началось, и попробовать докопаться до тех, кто угрожал Яну Марешу. Но сначала нужно обеспечить безопасность самого Мареша. Единственный, кто может мне помочь в этом в Чехии сейчас, быстро и не задавая вопросов, это Вальтер Шнайдер.

Я захожу в маленькую уютную кофейню Back to Black в конце Ветерингштраат, на углу с Лийнбаансграхт. Чашка чудодейственного двойного эспрессо успокаивает меня. Спрятавшись за столиком в углу, я пишу письмо Вальтеру с просьбой позаботиться о Яне Мареше, обеспечить охрану и, если нужно, временно увезти его в Германию и спрятать. Вальтер отвечает мгновенно, обещая сделать всё, что нужно. Он молодец. Пожалуй, нужно ему всё-таки рассказать о том, кто я такой.

Допив кофе, я отправляюсь в отель TwentySeven, где у меня забронирован двухэтажный люкс в башне на крыше. Роскошный отель расположен прямо на площади Dam, напротив Королевского дворца и Национального монумента. Жить в башне – есть в этом что-то волшебное и магическое. Будто я древний алхимик или колдун, что вполне гармонирует с моим нынешним расследованием. Мужчины любят башни. Вероятно, есть в этом что-то подсознательно фаллическое, Зигмунд Фрейд смог бы это объяснить, наверное. По пути покупаю бутылку голландского джина йенневер. Убийство Алекса меня подкосило. Я планировал после встречи с Алексом прогуляться по городу, мрачноватому, но атмосферному – он мне нравится, хоть это и не самый любимый мой город. Но сейчас, после этого жуткого происшествия, мне хочется лишь напиться и заснуть. А утром я отправлюсь в Прагу и продолжу свое расследование.

План выглядит неплохим, и первую его часть (напиться и заснуть), я выполняю блестяще.

Просыпаюсь я поздно и с тяжелым чувством. И дело даже не в головной боли, и не в нестерпимой жажде – вчерашняя бутылка йенневера дает о себе знать. Как-то всё мрачно и гадко, словно я копаюсь в кладбищенской земле, полной толстых белых червей, а меня при этом пытаются закопать самого. И даже яркие солнечные лучи, такие редкие в Амстердаме, пробивающиеся из-под краев темных плотных штор, не доставляют радость, а раздражают.

Залпом выпиваю бутылку воды, и, чтобы хоть немного взбодриться, иду в душ, а потом, не высушив голову, сажусь на кровать и включаю телевизор.

«… от комментариев отказался. Таким образом, существование могущественного колдовского женского ордена, прямо связанного с правительствами многих стран, включая королевскую семью Нидерландов, о котором сегодня утром сообщила De Telegraaf, хотя прямо не подтверждено ни представителями королевы Беатрикс, ни короля Виллема-Александра, но и не опровергнуто ими».

Что за?...

Хватаю смартфон, открываю новости, читаю заголовки.

«ВЕДЬМЫ – ЭТО РЕАЛЬНОСТЬ. И ОНИ НАМИ ПРАВЯТ.»

«ЧТО СКРЫВАЕТСЯ ЗА ФЕМИНИЗМОМ?»

«ЖЕНЩИНЫ ПРАВЯТ МИРОМ. САМИ ИЛИ ПО НАУЩЕНИЮ ДЬЯВОЛА?»

«ООН-ЖЕНЩИНЫ: ОБВИНЕНИЕ ЖЕНЩИН В ЗАХВАТЕ ВЛАСТИ С ПОМОЩЬЮ КОЛДОВСТВА ОТБРАСЫВАЕТ НАС В СРЕДНЕВЕКОВЬЕ И ОТКРЫВАЕТ НОВУЮ ОХОТУ НА ВЕДЬМ»

«СВОЙСТВО ЖЕНЩИН – ЭТО ПЛАКАТЬ, ТКАТЬ И ОБМАНЫВАТЬ. ЧИТАЙТЕ «МОЛОТ ВЕДЬМ» НА НАШЕМ САЙТЕ»

«ФЕДЕРАЦИЯ ЖЕНЩИН ЗА МИР ВО ВСЕМ МИРЕ: СЕГОДНЯШНЕЕ ЗАЯВЛЕНИЕ DE TELEGRAAF – ЭТО ОТВРАТИТЕЛЬНОЕ ПРОЯВЛЕНИЕ МАЧИЗМА И ГЕНДЕРНОЙ НЕТЕРПИМОСТИ»

«FEMEN: ВЕДЬМЫ? МЫ ВАМ ПОКАЖЕМ!»

«ИСТОЧНИК В ВАТИКАНЕ: КАРДИНАЛЫ ТРЕБУЮТ ВОССТАНОВЛЕНИЯ СВЯЩЕННОЙ ИНКВИЗИЦИИ»

«БЛОГ «ВОИНЫ ХРИСТА»: МЫ ВАС ПРЕДУПРЕЖДАЛИ. ВСТАНЬ В НАШИ РЯДЫ! СОЖГИ ВЕДЬМУ!»

«САУДОВСКАЯ АРАВИЯ ПРИОСТАНАВЛИВАЕТ ВСЕ ПРОГРАММЫ ПОВЫШЕНИЯ РАВНОПРАВИЯ ЖЕНЩИН НА НЕОПРЕДЕЛЕННЫЙ СРОК»

«МЕЖДУНАРОДНАЯ ЖЕНСКАЯ СИОНИСТСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ: ОБВИНЕНИЯ ЖЕНЩИН В СОЗДАНИИ СЕКРЕТНОГО МИРОВОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА СРОДНИ ОТВРАТИТЕЛЬНОМУ И ЛЖИВОМУ КРОВАВОМУ НАВЕТУ, СТАВШЕМУ ПРИЧИНОЙ ГИБЕЛИ И СТРАДАНИЙ МИЛЛИОНОВ ЕВРЕЕВ ЗА ПОСЛЕДНЕЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ»

«CORVUS RUBRUM ЗАЯВЛЯЕТ О НЕПРИЧАСТНОСТИ КО ВЧЕРАШНЕМУ УБИЙСТВУ ИНФОРМАТОРА DE TELEGRAAF В АМСТЕРДАМЕ»

«CHARLIE EBDO: КАРИКАТУРА «ВЕДЬМЫ СО СТРАПОНАМИ ТРАХАЮТ ПРЕЗИДЕНТОВ ФРАНЦИИ, США И РОССИИ»

«NATIONAL HISTORIC: КТО ТАКАЯ ИМПЕРАТРИЦА ЕЛИЗАВЕТА ПОМЕРАНСКАЯ, И КАК ОНА СВЯЗАНА С ВЕДЬМАМИ»

«HOWTO.COM: КАК СТАТЬ ВЕДЬМОЙ И ПРАВИТЬ МИРОМ»

Раздраженно отбрасываю телефон. Жопа демона! Чертов Рудольф опубликовал-таки историю о книге и о ведьмах. Дурак. Я просил его подождать, а теперь что? Всколыхнул волну, цунами, которое накроет тысячи ни в чем не повинных женщин, особенно в тех странах, где они и так страдают от почти полного бесправия. У их уродских мужей появится новый повод обвинять их и бить по-пьяни…

Зачем? Откуда у Рудольфа такая не профессиональность? Желание опубликовать горячую новость? Шок от гибели Алекса вчера? Или просто желание отомстить мне за то, что случилось, когда мы работали с ним в прошлый раз? Ой, дурак…

Смартфон мелодично звякает. Я дотягиваюсь до него, открываю почту. Вальтер Шнайдер сообщает о том, что его люди попытались найти Яна Мареша в Праге и взять его под защиту. Однако два дня назад профессор Мареш погиб в дорожной аварии при странных и подозрительных обстоятельствах. Вальтер просит моего прощения и выражает мне глубочайшие соболезнования. Похороны завтра.

Есть в современном английском языке слово fubar. Оно считается вполне приличным и часто употребляется в прессе. На самом деле, это аббревиатура фразы «fucked up beyond any repair» - «сломано так, что ни в жизнь не починить». Вот моё расследование сейчас – это fubar.

Я знаю еще немало слов на сотне языков, которые могут отлично охарактеризовать эту ситуацию. Самое приличное из них – фиаско.

Из гостиницы на шумную и многолюдную площадь Дам я выхожу как в тумане. Люди сидят на ступеньках вокруг колонны Национального монумента. Они разговаривают, мне кажется, что все они обсуждают статью в De Telegraaph о моем неудавшемся расследовании. Но это, конечно, глупости – мало ли в мире сенсаций, есть что обсудить и без того.

Я нахожу в банкомат, снимаю деньги с карточки Жерара. Надо будет потом подкинуть ему денег с одного из моих счетов, чтобы компенсировать выпавшие из его памяти дни и тот ущерб, который я твердо намерен нанести сегодня его телу и, особенно, печени.

Сворачиваю направо, по Дамштраат спускаюсь к набережной канала, поворачиваю налево и иду в сторону De Wallen – района красных фонарей. Через пару домов вижу бар, и с радостью опускаюсь на жесткий деревянный табурет около стойки. Время обеденное, но есть я не хочу. А вот пара порций виски будет в самый раз. Моим братьям, там, наверху, недоступен такой прекрасный и приятный способ приглушения мрачных мыслей путем медленного, но неуклонного погружения в алкогольное забытье. Бедняжки.

За одним баром следует второй, потом третий, четвертый. Я засыпаю, а просыпаюсь уже в темноте на теплых булыжниках мостовой, в каком-то мелком переулке рядом с Синт Янштраат. Удивительно, но мой смартфон остался при мне, и даже деньги в кошельке не понесли никакой непреднамеренной утраты.

Я снова заливаю в себя виски в каком-то баре поблизости, а затем захожу в кофешоп и с радостью выкуриваю пару сигарет с марихуаной. На душе становится тепло и легко. Мои ноги, почти не касающиеся земли, несут меня в узкие проходы между домами, где тепло и приветливо светятся теплым красным светом витрины, за которыми ожидают клиентов такие красивые девушки.

Я, не выбирая, стучусь к первой же красавице. Красный свет, играя на ее нежной белой коже, делает из нее почти богиню. Мне хочется упасть перед ней на колени и молиться ей. Девушку зовут Барбара, и она из Польши. Я плачу втрое больше, чем она просит, мне не жалко. И через несколько минут мне становится очень, очень хорошо.

Я прощаюсь с Барбарой, моей ночной богиней, сворачиваю за угол, посещаю еще один бар, пью виски, а потом случайным образом (буквально, подкидывая монетку), выбираю еще одну витрину, за которой меня ждет чернокожая красавица, желающая, чтобы я называл ее Моникой.

Снова бар. Виски. Кофешоп. Марихуана. Витрина. Красавица. Бар. Виски. Кофешоп. Сигарета. Витрина. Красавица. Бар. Кофешоп. Витрина. Я выжимаю всё, что возможно, из тела Жерара, жестоко заставляя его сердце биться на опасной скорости, снова накачивая его уставший член кровью, я мучаю его печень и гормональную систему, заставляя их перерабатывать те яды, которые я вливаю и вдыхаю в организм на сумасшедшей ускоренной скорости. Надеюсь, что я не нанесу существенного ущерба Жерару. Он еще довольно молод, тело крепкое, восстановится через пару дней. И ему будет, что вспомнить, я постараюсь. К середине ночи очередная красная витрина сменяется фиолетовой (надо же попробовать и с трансвеститом), а потом, чем черт не шутит, и голубой. Но здесь я понимаю, что уже пора остановиться. Витрины гаснут одна за одной, небо начинает светлеть – ранний северный летний рассвет. А я, съев в кофешопе пару пирожков с гашишем, добываю себе у бармена банку Амстела и отправляюсь с ней в гостиницу.

Едва переступив порог номера и заперев дверь на замок и предохранительный засов, я выпиваю пиво залпом. Через несколько минут меня захватывает водоворот слабости и головокружения. Я, не раздеваясь, падаю на кровать и через секунду засыпаю.

Ох, как же тяжко просыпаться…

Я с трудом поворачиваюсь, мучительно борясь с тошнотой. Но всё-таки побеждаю. Свет за окном говорит о том, что там всё ещё утро. И что мне не спится?

Решаю встать, умыться, выпить воды, а потом выспаться окончательно. Весь день сегодня посвящу сну. Номер оплачен до завтра, сегодня мне делать нечего. А завтра, пожалуй, отправлюсь в Прагу. Надо всё-таки найти тех, кто стоит за убийствами Карлоса Родригеса, Алекса ван дер Берга, Яна Мареша и моего самомнения. Найти и отомстить.

Я тяжело поднимаюсь, и мой взгляд падает на маленький розовый конверт, лежащий на прикроватной тумбочке. Странно, я его вчера не заметил? Нет, несмотря на всё вчерашнее состояние, я уверен, что вчера его здесь не было. Я, пошатываясь, подхожу к двери. Я помню, что я ее вчера запирал, точно помню. И она до сих пор заперта. Интересно.

Сажусь на кровать, открываю конверт и нахожу записку на английском.

«Надеюсь, ты доволен. Я тебя предупреждала, но ты не послушал, решил всё сделать по-своему. Поздравляю, ты сделал. Ты рад тому, чего ты добился, развязав новую охоту на ведьм и поставив под угрозу тысячи людей? Что ж, ты показал, что сам себе хозяин. Надеюсь, ты горд собой.

Прежде чем кому-либо мстить и раскапывать эту яму еще глубже, выслушай то, что я тебе расскажу. Встретимся вечером в Нью-Йорке».

Вопросительного знака нет. Джудит не спрашивает, не предполагает, не предлагает, не зовет – она утверждает. Она полностью, абсолютно уверена в том, что я брошу всё и помчусь через океан на встречу с ней прямо сейчас.

И она права.

Глава XIII.

5 августа 2017 г.

Нью-Йорк, США

Одной из моих наиболее приятных способностей (не главной, но очень славной) является возможность быстро приходить в себя после бурно проведенной ночи. Побольше воды (ее в Амстердаме можно пить прямо из-под крана, вкусная), пара таблеток аспирина, и погружение в себя – подгоняю гормональную, кровяную и лимфатическую системы так, чтобы они как можно быстрее выводили шлаки из организма.

Проще всего, конечно, просто сменить тело. Плохое самочувствие тут же исчезнет – оно связано с телом, а не с моей ангельской во всех смыслах душой. Но я же не могу так поступить с Жераром Фурньером, правда? Представьте, респектабельный страховой консультант просыпается неизвестно где, да еще и с жуткого, убийственного похмелья. Мало того, что я подставил Жерара под удар со всем этим расследованием – добрались до Алекса, могут добраться и до него – так я еще, психанув, задал вчера организму месье Фурньера изрядную встряску.

Впрочем, через сорок две минуты я уже вполне доволен жизнью, и внутренние органы моего носителя не испытывают уже тяжких мучений. Времени как раз достаточно, чтобы добраться до аэропорта, а там попрощаться с Жераром. Ему от меня останутся лишь некоторые воспоминания о хорошо проведенном времени, неожиданная прибавка на банковском счете и тщательно расправленное и выглаженное тело. А дальше пусть сам додумывает, что и как с ним произошло. Человеческий мозг чрезвычайно изобретателен в деле заполнения хаоса провалов в памяти упорядоченной, пусть и придуманной, информацией.

Еще через пару часов я на борту небесно-голубого Боинга-747 компании KLM, направляющегося в Нью-Йорк, аэропорт имени Дж. Ф. Кеннеди. Теперь я являюсь, если так можно выразится, пассажиром Амелии Галлахер. Девятнадцатилетняя студентка нью-йоркского католического колледжа, дочь богобоязненных родителей, воспитанная в суровой, но доброжелательной строгости. Родители ее любят, по-своему, пытаясь уберечь от того, что, по их мнению, испортит вечную жизнь бессмертной душе их дочки.

Амелия своих родителей, Кэйтлин и Брайана, тоже любит, а потому ни в коем случае не будет расстраивать их честным рассказом о том, как весело она проводила время в путешествии по Европе на летних каникулах. А воспоминания об этих каникулах у Амелии сохранились весьма занимательные, и я их с интересом просматриваю. В строгую пуританскую семейную обстановку девушка возвращается довольная и счастливая, лишь растянутое колечко ануса еще немножко побаливает. От просмотра картинок из памяти Амелии я возбуждаюсь, между ног становится горячо и влажно, появляется сладкая тянущая тяжесть внизу живота. Я даже думаю пойти в туалет и всласть помастурбировать, но тут самолет встряхивает турбулентность, командир включает табло «застегните ремни», и я остаюсь на месте, отгоняя от себя манящие образы. Потом просто погружаю Амелию в полудрему и мы с ней вместе отдыхаем до самого захода на посадку в Нью-Йорке.

Амелия – гражданка США, и это здорово облегчает прохождение паспортного и таможенного контроля. Я добираюсь до багажной ленты уже минут через семь, в то время как в «туристической» очереди можно провести больше получаса. Впрочем, выдача багажа нас уравнивает – транспортер не спешит принести мой чемодан.

Выйдя из терминала, я сажусь в желтую Тойоту Камри такси и прошу отвезти меня на Таймс Сквер. Конкретное место и время для встречи моя таинственная виз-а-ви не назвала, а значит, поиск меня – это ее проблема. Если она находила меня в Нюрнберге, Москве, Иерусалиме и Амстердаме, то на Манхэттене уж как-нибудь справится. Поэтому я, покинув Амелию на забитой народом самой известной площади американского континента, перескакиваю в первого попавшегося прохожего (а им оказывается Сахиль Харикиран, молодой эмигрант из Индии, работающий программистом в нью-йоркском офисе Гугла) и отправляюсь бесцельно бродить по улицам города, уже зажигающего бесчисленные огни, приветствуя подступающую вечернюю тьму.

На пересечении Авеню Америк и Пятьдесят второй улицы рядом со мной, утробно рыча, тормозит ярко красный кабриолет Ягуар F-Type SVR. Ну, да, конечно, «увидел жену, сидящую на звере багряном». И где же, как не здесь, среди этих вавилонских башен и поистине вавилонского смешения языков.

- Пожалуй, сегодня я буду звать тебя Лилит, - сообщаю я, захлопывая дверь и пристегивая ремень.

- Тогда уж, Лилли, - хохочет она, вдавливая педаль так, что машина с визгом скребет по асфальту всеми своими четырьмя ведущими колесами. – Гэбби и Лилли! Сладкая парочка!

- Куда мы едем?

- Ужинать, конечно. Ты же наверняка проголодался с дороги.

Я не спрашиваю, куда именно. Мне интересен ее выбор.

Мы сворачиваем с Пятьдесят четвертой на Пятую авеню и устремляемся на юг. Лилли резко бросает машину из стороны в сторону, агрессивно пробираясь через вечернюю пробку. Возможное внимание полиции ее, похоже, нисколько не беспокоит. Вслед нам несется хор клаксонов и, я уверен, отборного мата, как минимум, на десяти языках мира. Говорить о чем-то сейчас бессмысленно. Рев двигателя, свист ветра и глухое буханье сабвуфера – Лилли выкрутила музыку на полную громкость – заглушают любые слова. Лилли задорно смеется, манерно управляя машиной одной рукой. Она пахнет сиренью и крыжовником.

С Пятой авеню мы сворачиваем налево на Десятую улицу, а потом снова направо на Бродвей. Здесь машин поменьше, и она дает волю стальному багряному зверю, выжимая педаль газа до упора. Мы пролетаем на несколько желтых светофоров и сворачиваем налево. Лилли тормозит у тротуара в самом центре Маленькой Италии на пересечении Гранд стрит и Малберри стрит, чудом втиснувшись между Мерседесом и Эскалэйдом. Очаровательно улыбнувшись, выходит – нет, выплывает – из машины шепчет пару слов девушке-хостесс у стойки перед дверью в ресторан Gelso & Grand. Выбор ресторана я полностью одобряю.

Нас провожают в маленькую комнатку для особых гостей в подвале. Выглядит она сурово и стильно. Одна стена из крупного камня, остальные – из потемневшего от времени кирпича. Деревянные панели облицовки стен, стальные балки потолка, каминная полка из темного дуба, люстры из стальных полос, в которых, как экзотичные птицы в клетках, томятся канделябры с электрическими свечами. Словно ты попал то ли в подвалы инквизиции, то ли на дорогой БДСМ-сеанс к очень стильной доминатрикс. На темном, почти черном столе на двенадцать персон сегодня всего лишь два безупречно белых столовых набора. По центру стола выставлен ряд свечей, на этот раз настоящих – огонь нервно колеблется от наших движений, отбрасывая на стены едва заметные танцующие тени, похожие на отражения наших странных душ.

- Ты бывал здесь? – она задумчиво изучает меню.

- Конечно. Ризотто здесь замечательное. Да и вообще всё. И не скромничай, ты наверняка знаешь, что это мой любимый ресторан в Нью-Йорке, поэтому ты меня и привезла.

- Ризотто – отличный выбор, - кладет меню на стол и улыбается мне. – Ты преувеличиваешь мои знания о тебе, Гэбби. Просто это и один из моих любимых ресторанов тоже.

- А я тебя раньше здесь не видел. Впрочем, я не так уж часто бываю в Нью-Йорке. Всё больше в Европе.

- Кстати, ты не прав, - она укоризненно качает головой. – Однажды ты меня видел, года три назад. Мы сидели наверху, на террасе, за соседними столиками. Ты ел пасту, а я брускетту с уткой. Ты даже мне улыбнулся, а был ты тогда в образе такого милого седовласого старичка в очках.

Я начинаю вспоминать. Кажется, она права. Седовласый старичок, между прочим, один из самых известных в мире инвесторов, и она это, уверен, прекрасно знает.

Нам приносят воду. Здесь ее подают в пустых винных бутылках, очень стильно. Лилли заказывает ризотто, а я пасту с фисташковым песто. Пить будем тосканскую Солайю Марчези Антинори.

- Ну, и зачем всё это? – я отпиваю глоток воды, когда мы остаемся одни, разговор предстоит длинный. – Письмо в закрытой комнате, гонка по Манхэттену, встреча без назначения места и времени? Еще одна демонстрация возможностей, как та бойня у Стены Плача, которую ты устроила? И для чего? Заинтересовать меня? Поздравляю, тебе удалось.

- А так интереснее, Гэбби, - она хитро улыбается. – Ты же наверняка догадываешься, что моя жизнь растянулась на много веков, как и твоя, только я вынуждена ее проводить, в отличие от тебя, в одном и том же теле. Мы с тобой всё уже видели, всё ощущали, всё испытывали. Ну, почти всё. Что нас может удивить? Что может увлечь? Загадки, тайны, игры, случайная неопределенность завтрашнего дня. Вот это моя игра, дорогой мой Гавриил. Ты ведь тоже любишь поиграть, я же знаю. Поэтому, милый, убери к чертям это серьезное выражение лица и нравоучительный тон, и давай играть и развлекаться. Что касается той бойни, которую я якобы учинила в Иерусалиме… Сколько человек, говоришь, тогда погибло?

- Только сам стрелявший, - признаю я. – Но зачем вообще ты заставила его стрелять? Шок и легкие раны у людей тоже непросто проходят.

- Ах, милый Гэбби! – ее смех мелодично разливается по подземелью, эхом отражаясь от стен. – В этом вся твоя проблема. Ты хоть и архангел, но чрезвычайно склонен к поспешным и поверхностным выводам. Что ты увидел? Я подошла, коснулась солдата, он начал стрелять. Так?

- Так.

- И ты сразу же назначил меня виновной за всё происходящее.

- Это укладывалось в контекст нашей встречи. Ты пришла ко мне с требованием, получила отказ и выпустила свое раздражение на волю, заодно продемонстрировав мне свои способности.

- Ну, я же и говорю: поспешные и поверхностные выводы, - след ее ярко-красной помады остается на стекле бокала с водой. – Ты, хоть и бесполый архангел, по идее, ты обладаешь чрезвычайно мужским эгоцентризмом. Всё крутится вокруг тебя. Ты, такой гордый, девушке отказал, а девушка, истеричка эдакая, пошла и убедила бедного рыцаря пострелять вокруг из автомата. Увы, Гэбриел, не всё в мире крутится вокруг тебя, уж извини.

- Тогда что это было?

- Соломон Хазан, тот самый солдат, был в чрезвычайной ситуации в моральном плане. Человек и без того неустойчивый психически, хоть и умело скрывал это, за три дня до случившегося пережил расставание с девушкой. А еще двумя днями ранее его брата посадили в тюрьму за кражу, в которой брат, как он считал, был невиновен. Всё это настолько переплелось в его голове, что он решил что-то всем доказать, расстреляв как можно больше людей у Западной стены. Погибли бы десятки – ты сам помнишь, сколько там было народу. Я не могла его остановить, не хватало ни времени, ни сил. Я могла только немного подкорректировать движения его рук. Вот этот момент, когда я, коснувшись его, изменила траекторию полета его пуль, ты и видел. Я не жуткая убийца, Гэбби, не бездушная беспринципная террористка. Я спасительница, анонимный ангел, о котором никто и никогда, к счастью, не узнает. По хорошему, это ты, ангел-хранитель, которому до сих пор молятся тысячи людей, должен был бы их спасать, а не я. Но ты был слишком озабочен тем, что хрупкая девушка пытается помешать твоим грандиозным планам.

Я молчу. Она права. Всё могло было быть так, как она говорит. Или не так. Верить ли ей?

Официанты приносят наш ужин. Я пробую пасту, она великолепна. Мы с Лилли салютуем друг другу бокалами.

- И потом, Гэбби, - продолжает она, - с тобой самим я тогда встречалась тоже, чтобы спасти тебя от глупой и, может быть, катастрофической ошибки. Ты меня не послушал, поехал в Европу, и что получилось? Охота на ведьм? Международный скандал? Взаимная ненависть и недоверие всех ко всем? Разве мало этого было и без тебя в нашем мире.

- Не я заварил эту кашу, и не я устроил скандал.

- Ой, не надо, ваше святейшество! – она закатывает глаза. – Ты не устроил, но ты стал катализатором эскалации проблемы.

- А тебе не кажется, пречистая дева-хранительница, что люди вправе знать о существовании тайного общества, влияющего на их жизни и на жизнь всего мира? Карлос Родригес, Алекс ван дер Берг, Ян Мареш – они отдали свои жизни за это знание!

- Ян Мареш? А что ты вообще знаешь о Яне Мареше, Гэбби?

- Достаточно.

- Нет, Гэбби. Как раз-таки недостаточно.

- Так расскажи. Ты же для этого меня сюда вызвала.

- Ну, так слушай. Книга, которую ты искал, таинственный манускрипт Елизаветы Померанской и ковена пражских ведьм, действительно существует. Вот только нет в ней ничего особенно интересного. Так, случайная компиляция ошибочных средневековых рассуждений о химии, биологии, описание пары нескольких якобы тайных ведьминских ритуалов, в которых нет никаких великих откровений, и пара рецептов приворотных зелий и ядов. И ничего больше. Никаких великих тайн, никаких кодов, шифров, рецептов изготовления золота из камня, секретов безграничного могущества – вообще ничего того, о чем написал твой друг Рудольф в своей дурацкой статье.

- И где же она?

- Профессор Мареш нашел и выкрал этот манускрипт лет тридцать назад, еще до Бархатной революции Вацлава Гавела. Несомненно, книга представляла определенную ценность, но только историческую и библиографическую. Цена ее была бы, максимум, сотня тысяч долларов. Но Ян Мареш был умным человеком, и на протяжении нескольких десятилетий выстроил вокруг манускрипта хитроумный план, катализатором триумфального завершения которого ты, Гэбби, как раз и послужил. Книга выставлена на одном китайском закрытом аукционе ценностей и теперь, благодаря всему этому шуму вокруг нее, ее купят миллионов за шесть, если не больше. Ты сам знаешь, сколько есть богатых любителей поискать тайны в старых книгах. И, кстати, если бы вместо того, чтобы скакать по Европе в поисках сокровищ, ты бы проверил рассказ Мареша по своим каналам – я уверена, у тебя масса возможностей для этого – ты бы легко этот манускрипт обнаружил бы. Даже странно, что ты вообще на это повёлся – гуситские имена и истории, грубо позаимствованные Марешом из произведений польского писателя Анджея Сапковского уже должны были бы тебя насторожить.

- Подожди, но ведь следы действительно обнаруживались в архивах?

- За тридцать лет Ян Мареш потратил немало времени и усилий, чтобы подкупить множество людей и создать правдоподобный, но фальшивый, след манускрипта в архивах. Он, кстати, совсем не бедный человек. В хаосе после падения социализма немало архивов и монастырских хранилищ, в которых работал Ян Мареш и его друзья, лишились ценных книг, осевших в частных собраниях западных коллекционеров. И добрую долю своих прибылей, Мареш тратил на свое главное дело – вот этот самый манускрипт. То тут, то там, по всей Европе, он годами разбрасывал информацию, последовательно сводя ее к нескольким журналистам, историкам и блогерам. Одним из них был Алекс ван дер Берг. Алекс, вместе с другими, должен был ее в итоге опубликовать, но тут появились вы с Рудольфом, и всё получилось еще лучше.

- Но ведь погибли люди!

- Ну, вот от тебя такой наивности я вообще не ожидала. На кону миллионы долларов. Что, ради такой прибыли люди не пойдут на преступление? Не пойдут на убийство? Не смеши меня! Людей из-за мобильных телефонов убивают, и даже из-за пары долларов. А тут миллионы, Гэбби, миллионы!

- Ну, хорошо, - я озадачен. – Допустим, что ты права. Пусть профессор Мареш сам всё организовал, меня подставили, и вся история с Изабеллой Кастильской, Анной Австрийской, Вильгельмом Оранским и Торквемадой придумана от начала и до конца. Но ведь сам Ян Мареш погиб! Трагическая случайность?

- Ох, Гэбби! – она хохочет, пламя свечей истерически трясется. – Ну, в самом деле, включи голову, ангелочек мой чудесный. У тебя же самого есть друг, этот, как его, Джордж Браун, который помогает людям исчезнуть, инсценировав смерть. Конкретно Мареша не он прятал, но, думаешь, Браун один такой? Он, может быть, и лучший из всех, но ведь Ян Мареш не Майкл Джексон, сойдет кто-нибудь и попроще. Профессор Мареш жив и прекрасно здравствует, пусть и под новым именем, в другой стране и с немного измененной внешностью. И совсем скоро обзаведется солидным состоянием, потому что ты, Гэбби, увлекшись красивой загадкой, поисками таинственного манускрипта королев, позволил Марешу использовать и тебя, и твоих друзей на благо его аферы. А я тебя предупреждала, Гэбби: возьми паузу, отдохни, оглядись вокруг. Но ты настолько погрузился в вечную свою погоню за тайнами и секретами, что даже не можешь уже вздохнуть, оглянуться и увидеть всю картину! Для тебя это уже как наркотик, интеллектуальный кокаин. Единственный твой настоящий наркотик, потому что все остальные вещества, воздействующие на твои тела, ты, наверное, не воспринимаешь настоящими, как не воспринимаешь своими и сами эти тела. Ты наркоман, Гэбби!

Я чувствую себя пристыженным и опустошенным. Она права. Жопа демона, она во всём права, эта странная женщина.

- Не переживай так. Ошибки случаются у всех, даже у архангелов, - в очередной раз напоминает она о своей осведомленности. – И прежде чем ты решишь немедленно отправиться искать Яна Мареша, чтобы ему отомстить, - она умудряется с непостижимой элегантностью совмещать свои слова с поглощением ризотто, - должна сказать, что у меня есть для тебя работа.

- Работа?! У тебя?

- Ну, да. Чем я хуже твоих толстых и алчных клиентов-извращенцев, которые пользуются тобой, чтобы набить свои карманы? Мне денег и так хватает, но есть кое-что, что для меня важнее.

- Тайны?

- Власть. Спокойствие. Мир во всем мире.

- Счастье для всех и даром, и чтобы никто не ушел обиженным, - фыркаю я.

- Зря смеешься. Я серьезно. Для меня важно, что происходит с людьми. В какой-то мере, я чувствую ответственность за них, обладая тем, чем не могут обладать они. Ты должен меня понять. Говорят, что ты тоже помогал людям, смягчая последствия двух войн и предотвращая третью. Если слухи верны, ты должен понимать, что затушить пожар, когда он всего лишь пламя свечи, проще, чем когда крыша уже в огне.

- Я не буду с тобой работать, Лилли.

- Почему? Чем я хуже остальных? Ты решаешь сложные проблемы за вознаграждение. У меня есть сложная проблема и есть вознаграждение.

- Я не знаю тебя. Не знаю, что тобой движет, какие у тебя мотивы, чего ты добиваешься. Ты играешь со мной, наслаждаешься этим. Но я даже не знаю, кто ты такая. Что ты такое. Ты говоришь про моих клиентов, но меня не так-то просто нанять. Прежде чем согласиться, я залезаю в голову своего клиента, изучаю его окружение, понимаю, чего он хочет. Я далеко не всегда соглашаюсь. И я не работаю на тех, о ком я ничего не знаю.

Она насмешливо смотрит на меня поверх бокала.

- Ян Мареш – это исключение, - я развожу руками. – Я согласился работать с ним… Работать на него. Только потому, что об этом меня попросил человек, которому я безоговорочно доверяю. Мой друг вот уже много десятилетий. Видимо, Мареш и его обманул. Да и ты сама видишь, что из этого получилось.

- Ничего хорошего. Но я не он. Один раз обжегшись, ты не обязательно будешь страдать каждый раз. В конце концов, я пыталась остановить тебя, предупредить, предостеречь. Ты не послушал меня. Ты можешь встать и уйти, Гэбби, прямо сейчас. Но я должна предостеречь тебя еще раз. Нет, не напугать, не угрожать тебе, не смотри на меня так. Просто предостеречь, что – по моему мнению – если ты встанешь и уйдешь, не захотев мне помогать, то мир, вся эта планета, станет чуточку хуже, чем были до этого вечера. А может, и не чуточку. Ты знаешь не хуже меня, какие лавины порой вызываются взмахом крыльев бабочки.

- Кто ты, Лилли? Кто ты, Джудит, или как там тебя зовут на самом деле? И как, кстати, тебя зовут на самом деле?

- Нет, Гэбби, - она, погрустнев, качает головой. – Этого я тебе не скажу. Эта тайна останется со мной. И во избежание недопонимания, я хочу предостеречь тебя от попыток войти в мое тело или прочитать мои мысли, если ты на это способен. Ты уже раз пытался в Нюрнберге. Не нужно. Моя защита не позволит тебе это сделать. Даже ты, со всей твоей силой, можешь пострадать. Я не хочу этого. Не хочу тебе зла, Гэбби.

- Кто ты? – настаиваю я.

- Не скажу.

- Ты из свиты Михаила? Или кого-то из моих братьев? Или даже самого моего Отца?

- Не скажу.

- А может, ты приспешница Люцифера? Один из его многочисленных демонов? На суккуба ты не похожа, ты кто-то сильнее. Но соблазнение, обман, жестокие игры – это явно почерк моего младшего братца. Ты работаешь на него?

- Не скажу.

- Ладно, - пожав плечами, я встаю. – Спасибо за ужин, интересный рассказ, раскрытую загадку и приятную поездку. Когда-нибудь повторим.

- Подожди, - она вскакивает, останавливая меня умоляющим жестом. – Подожди, прошу тебя. Дай мне несколько минут. Просто выслушай. Если захочешь уйти – уйдешь, и я не буду тебя задерживать. Но вино еще не допито, десерт еще не съеден, никто никого ни к чему не принуждает. Куда спешить, Гэбби?

- Хорошо, - сажусь обратно, она права: спешить некуда, не зря же я пересек океан ради этого ужина. – Рассказывай, если хочешь.

- Только нужно еще бутылку заказать.

- Не думай, что меня легко споить.

- Да и не собираюсь, - она снова очаровательно улыбается.

- Не боишься полиции? Ты же за рулем.

Она смотрит на меня, как на идиота.

- Нам ли с тобой думать о таких глупостях, - усмехается она, а потом замолкает почти на минуту, задумчиво раскачивая бокал и пристально наблюдая за игрой остатков вина в нем. – Знаешь, когда появились реактивные самолеты, трансатлантика, всё это, мир стал маленьким – тогда у меня появилась игра. Я иногда просто приходила в аэропорт и садилась на первый попавшийся рейс, неважно куда. Я приезжала в новый город и долго по нему бродила, разрешая городу самому меня вести и приводить в какие-нибудь интересные места. Города, они отзывчивые, Гэбби, если им доверяешься. Не знаю, чувствуешь ли ты это, но это так. Потом, когда я таким образом побывала почти во всех крупных городах, я стала усложнять свою игру. Я прилетала в город и сразу ехала на вокзал, или на автобусную станцию. И там садилась в первый поезд, автобус, электричку. Они привозили меня в маленькие, забытые богами и людьми городки, которые, по большей части, были еще более гостеприимными. Потом я возвращалась к своим делам, важным заботам, я тогда занималась большой политикой – на дворе была холодная война. Я крутилась, интриговала, обманывала, подкупала, соблазняла, вершила судьбы – и ненавидела всё это. Но не могла бросить, и меня грела, поддерживала возможность вот так просто выкроить пару дней, всё бросить и отправиться в какой-нибудь безвестный городок, о существовании которого я и не подозреваю, и быть в мире. В мире с собой. В мире с людьми. В мире с миром. Потом мир изменился, стал лучше. В том числе, и с моей помощью. Я отошла почти ото всех своих дел, порвала старые связи, стала, вроде бы, чуть свободнее. Но у меня уже не осталось этого ощущения, этой мечты – всё бросить и найти гармонию в каком-то неизвестном городке. Это ушло. Не только потому, что почти во всех таких городках я уже побывала – хотя и это тоже. Наверное, потому, что сейчас я могу поехать почти куда угодно в любой момент. Нет того ощущения, что ты снимаешь хрупкий хрустальный земной шар со своих усталых плеч и на несколько дней получаешь свободу – дикую и иррациональную в такой ситуации свободу. Я рассказываю это, просто потому что история, о которой я хочу тебе поведать, началась примерно в то время. Это моя личная ассоциация.

- Красивая ассоциация, - мой бокал снова наполнен. – Теперь – историю.

- Во всем этом бреде, который тебе рассказал Алекс ван дер Берг по незримой указке Яна Мареша, есть лишь одна частица правды. Попала она в этот рассказ случайно, и для Мареша совершенно неожиданно. Корвус Рубрум. Эта организация действительно существует, и действительно опасна. Она никоим образом не связана с тем колдовским манускриптом, за которым ты охотился. Однако что-то серьезное они затеяли. Я не знаю, что именно, к ним очень непросто подобраться, даже мне. Но я вижу, что они крутятся вокруг правильных людей, не только публичных политиков, но и реальных центров силы. Они подбираются к спецслужбам, и государственным, и частным. И они всё ближе к тому, чтобы получить реальное влияние в мире. И при этом я не знаю, кто за ними стоит.

- Хочешь это выяснить с моей помощью?

- Может быть, потом. Сначала нужно потушить разгорающийся пожар, а потом уже разбираться с поджигателями. Ты слышал об Остербекском клубе?

- Конечно, - пожимаю плечами. Естественно, я о нем слышал. Созданная в 1954 году международная конференция, объединяющая на своих закрытых заседаниях четыре сотни самых влиятельных людей мира, многими конспирологами считается главным претендентом на роль тайного мирового правительства. – Я даже в свое время, в шестидесятых и семидесятых, активно интересовался его деятельностью. Много общался и с Дэвидом, и со Збигневом, и с Генри. Интереснейшие люди. И о Трехсторонней конференции вместе с Баварским клубом мне тоже хорошо известно, Лилли. Как и о том, что их зловещая роль, мягко говоря, преувеличена людской молвой. Поэтому, кстати, я и перестал интересоваться их деятельностью в восьмидесятых. Отчеты просматриваю, конечно, но без особого интереса.

- Вот как? Значит, мы вполне могли работать вместе, не зная друг о друге. Я была консультантом Дэвида с пятидесятых до восьмидесятых. Одним из многих консультантов, конечно. На заседаниях клуба мне было делать нечего, тем более тогда, когда женщин в политике и в бизнесе можно было по пальцам сосчитать. Но за кулисами работы для меня хватало. Можно сказать, что половина того, чем тогда, в самый разгар холодной войны, занимался Остербекский клуб, проходило через меня. И во многом благодаря этой деятельности, холодная война не превратилась в третью мировую. Дэвид молодец, что это всё придумал. Увы, наши с ним пути разошлись в восьмидесятых, я перестала участвовать в деятельности его организаций, но я до сих пор уважаю Дэвида.

- Да, человек он был умнейший и талантливый, - кивая, соглашаюсь я. – Характер у него был, конечно, так себе… Но каким он был борцом, даже в столетнем возрасте!

- Увы, как ты наверняка знаешь, весной его не стало. Как и Збигнева. Естественно, это повлекло значительные изменения. Началось перераспределение влияния в Остербекском клубе, как и во всем, что с ним связано – а связан с ним, считай, весь мир, так или иначе. Анри пытается управлять ситуацией, но он стремительно теряет контроль. После потери двух столпов из трех каждый тянет одеяло на себя, каждый считает себя главным. Да и Генри, если честно, не слишком уверенно держит штурвал. Так что самая могущественная структура мира, ну, одна из самых могущественных, может вот-вот стать орудием неконтролируемых, беспринципных и эгоистичных людей и группировок. Ты хочешь жить в таком мире, Гэбби?

- Мир никогда не идеален, Лилли. Но я понимаю твои опасения. Вероятно, Корвус Рубрум – это одна из этих беспринципных и эгоистичных группировок.

- Именно так. Раньше они держались в тени. Но сейчас у них есть реальный шанс одним укусом отхватить огромный кусок самого сладкого пирога на этой планете. Я боюсь, что они подкупили Анри. Я боюсь, почти уверена, что они уже плотно засели в Остербекском клубе. Но их еще можно остановить.

- И ты хочешь, чтобы я это сделал?

- Да.

- Зачем мне это?

- Ну, например, для того, чтобы потом не разбираться шесть лет с последствиями, как тебе пришлось делать в начале сороковых. Скажи честно, у тебя был шанс убить Гитлера и его высших офицеров?

- Был, - неохотно признаю я.

- И ты не воспользовался им.

- Это очевидно. Я не убийца, Лилли.

- Да ладно? – она поднимает брови. – А как же…

- Я сделал выводы. Моя слабость и желание решить всё миром были ошибкой. Страшной ошибкой. Впрочем, я уверен, что если бы я убил Гитлера, война всё равно бы началась. Сталин не упустил бы момент отхватить себе кусок Европы. Он готовился напасть. Просто Гитлер напал раньше. И что мне было делать? Убивать всех правителей подряд? И заодно Хирохито с Сугиямой, Черчилля и Рузвельта?

- Нет. Но я надеюсь, что выводы ты сделал правильные. Поэтому я и прошу тебя помочь мне. Не ради награды. Не ради меня, еще чего не хватало. Даже не ради этого мира. Ради того, чтобы ты сам потом не жалел и не терзался сомнениями.

- Ох… Но знает она, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло…

- Я не змей, Гэбби. И я не собираюсь тебя искушать. Мне нужна твоя помощь, потому что я сама к Остербекскому клубу подобраться не смогу, тела я менять не умею. Но если ты откажешься, то моя задача всего лишь станет сложнее. А последствия, если я из-за этого эту задачу провалю, расхлебывать придется всем нам. Если ты, конечно, не решишь в этот раз бросить людей со всей их страстью к самоуничтожению разбираться со своими проблемами самим. Но ты этого не сделаешь.

- Что конкретно ты от меня хочешь? Последнее заседание клуба прошло в июне в Вирджинии. Следующее только следующим летом. Времени у нас еще полно.

- А ты не знаешь? – она искренне удивляется. – Ах, да. Регламент поменялся в двухтысячных. Если ты не следил за клубом, то можешь и не знать.

- Не знать что?

- Помимо традиционных ежегодных июньских встреч Остербекского клуба, в течение года проходят еще несколько неофициальных встреч Малого президиума, состоящего из девятнадцати самых влиятельных его членов. Одна из таких встреч должна состояться как раз на днях в Канаде. Если точнее, то в Квебеке, в отеле Фэйрмонт Шато Фронтенак. Знаешь его?

- Еще бы.

- По данным моих информаторов, на этой встрече будут приниматься серьезные решения о том, как Остербекский клуб будет действовать в дальнейшем. Ожидаются большие перемены. Будут выбираться новые подрядчики и союзники. Корвус воспользуется этим шансом плотно войти в жизнь Остербекского клуба. Я знаю, что они плотно крутились вокруг всех членов Малого президиума, но я не знаю, кто поддался их искушению, а кто нет.

- И что ты хочешь сделать?

- Я не могу сама подобраться к этому заседанию. Меня знают, меня боятся по определенным причинам, мне не дадут даже подойти. Можно послать агентов, но никто не проберется внутрь, достаточно близко, чтобы всё разузнать и помешать. Никто, кроме тебя. Я не знаю, что может произойти, но что-то произойдет, я уверена. Я словно чувствую вибрации паутины, информационной паутины, по которой ко мне стекаются данные. Я боюсь или непредсказуемых дестабилизирующих заявлений, которые развалят Остербекский клуб, или просто прямой атаки на членов Малого президиума. Я не знаю, что замышляет Корвус, но я уверена, что они хотят воспользоваться ослаблением клуба в момент дележки власти, чтобы захватить власть в нем. Разделяй и властвуй – эта идеология уже тысячи лет помогала строить и разрушать империи. И Корвус Рубрум владеет этим инструментом в совершенстве. Я хотела бы, чтобы ты выяснил, в чем конкретно заключаются угрозы, и кто за ними стоит. Я хотела бы, чтобы ты просто понаблюдал бы и, при необходимости, помог бы мне обеспечить стабильность Остербекского клуба, дабы предотвратить возможные последствия его использования в античеловеческих целях.

- И хотела бы, чтобы я помог тебе восстановить твое влияние на эту организацию? – озвучиваю я невысказанное.

- И это тоже. Но это к лучшему. И ты, и я от этого только выиграем.

Я задумываюсь. Размышляю минут пять, взвешивая за и против. Наконец, решаюсь.

- Если я соглашусь… Подчеркиваю – «если». Если я соглашусь, то я сделаю это не ради тебя. Ради людей. Ты хочешь вернуть свое положение в Остербекском клубе, это очевидно. Даже нет. Ты хочешь его упрочить, усилить, хочешь контролировать клуб. Если я соглашусь, я хочу того же. Я стану твоей тенью, и мы всё будем решать вместе. Ты будешь контролировать клуб, а я буду контролировать тебя. Мы пойдем туда не ради тебя и не ради меня. Мы пойдем туда ради людей. Согласна?

Она молчит. Теперь ее очередь думать. Я успеваю допить бокал.

- У меня есть выбор? – наконец, усмехается она.

- Нет.

- Тогда я согласна.

- Договорились.

- Договорились. Есть еще кое-что.

- Да? – я настораживаюсь. Никогда это «еще кое-что» не приносит ничего хорошего.

- Они знают о твоем существовании.

Ого. Это неожиданно. Конечно, есть на этой планете несколько человек, которые знают, что я здесь, и чем я занимаюсь, но я был уверен, что их можно пересчитать по пальцам одной руки. Ну, в самом деле, верить в двадцать первом веке в архангелов – это бред. А уж допускать, что один из них бродит по земле и вмешивается в жизнь людей, вообще глупо. И вот, выясняется, что круг посвященных гораздо шире, чем я предполагал. Из всего, что сегодня сказала Лилли, или как бы там ее ни звали, это самое важное.

- И что они обо мне знают?

- Что ты существуешь. Что можешь менять тела. Что вмешиваешься в политику и экономику на самом высшем уровне. Не беспокойся, об этом знает не весь клуб. Максимум, десяток человек, и то из них верят один или двое. Дэвид знал и верил, но Дэвида уже нет.

- Кто им рассказал?

- Я.

- Почему? Точнее, для чего?

- Где-то в середине семидесятых следы твоей деятельности, Гэбби, особенно по преследованию нацистских преступников, стали настолько заметны, что несколько человек, реальные мировые лидеры, предположили существование неизвестной, но могущественной тайной организации. Они поручили мне выяснить, что это организация, кто ей управляет, и какая у нее цель. Сначала предполагали, что за этим стоят Советы, КГБ или ГРУ, потом Моссад, китайцы, японцы, арабы и даже инопланетяне. Я искала, напрягала все свои каналы, всех информаторов. Однако найти организацию, хоть какую-то упорядоченную структуру, мне не удалось. Я была в бешенстве и в растерянности. А потом я предположила, что за этим стоит не организация, а одиночка. Но что-то не складывалось. Одиночке, одному человеку, было не под силу сотворить то, следы чего мы наблюдали. Я зашла в тупик. И тут меня осенило. Я решила: если я здесь, и я существо в какой-то мере сверхъестественное, то почему бы на этой планете не быть еще одному сверхъестественному существу, чьи способности несильно, но превышают мои? Кто-то из высших сил, из божественных. И вот здесь всё стало на место. Осталось только решить, кто ты такой, и найти тебя. Методом исключения, а также сопоставляя просачивающиеся слухи – а они были, несмотря на всю твою конспирацию, я пришла к выводу, что это кто-то из ангелов или, возможно даже, из архангелов. При этом, вероятно, очень ограниченный в возможностях. Как такое могло случиться, я не знала, но решила, что ты изгнан из Абсолюта за какой-то проступок. Не знаю, за какой именно, но если тебя отправили сюда, а не в Бездну, то что-то не сильно серьезное. Потом расскажешь, если хочешь.

- Может быть.

- Оставалось решить, кто ты такой. Я долго перебирала возможные варианты, смотрела на твои действия и решения, и остановилась на том, что ты Гавриил. Как видишь, не ошиблась. Далее, мне нужно было тебя найти. Мне нужно было один раз получить ментальный отпечаток твоей ауры, и потом я смогла бы тебя находить везде. Такая вот у меня есть суперспособность. Но для этого надо было тебя найти и убедиться, что это именно ты. Я готовила ловушку, точнее – три десятка ловушек на всех континентах, четыре года. И вот, наконец, в апреле 1986 года в Нью-Йорке – ты попался.

Я помню этот момент. После ливийской террористической атаки в Берлине военные США 15 апреля нанесли удар по Триполи и Бенгази. Тогда погибла дочь Каддафи. Всё грозило перерасти в крупномасштабную войну, причем с участием Советов, и без того до предела раздраженных происходящим в Афганистане. Я мотался между представителями всех заинтересованных стран в ООН, меняя по три-четыре тела за день. Уставал безумно, на пределе. Когда на меня напали люди, вооруженные автоматами, я не стал разбираться, кто они, и зачем я им нужен, а просто вышел из тела своего носителя и провалился (буквально) в решетку вентиляции метро на тротуаре.

- Увы, - продолжает она, - из-за этого я не успела в Советский Союз, не смогла предотвратить ядерную катастрофу. Пострадали сотни людей. Но я увидела тебя в действии, увидела, как ты выходишь из тела, увидела твою настоящую душу. И навсегда сохранила ее в своей памяти. С помощью этого отпечатка я, по просьбе Дэвида, создала Неугасимую свечу. Она выглядит как закрытый стеклянный шар, в котором всегда горит огонь свечи. Он настроен на твой ментальный отпечаток, на твою ауру, и если ты появишься в радиусе девяти метров от этой свечи, пламя поменяет цвет на зеленый. Эта свеча тайно использовалась на всех заседаниях Остербекского клуба и его Малого президиума, пока я была вместе с ними. Я не знаю, продолжается ли эта традиция сейчас, после разрыва со мной и, тем более, после смерти Дэвида. Но тебе нужно принимать во внимание, что такая опасность существует. Если свечу до сих пор используют, ты не сможешь пройти на заседание в теле одного из членов Президиума. Тебя обнаружат.

- Скажи мне, - я взбалтываю последний глоток вина в бокале, - почему я должен рисковать и лезть в клетку ко львам, которые знают мой запах, вместо того, чтобы спокойно отправиться сейчас сводить счеты с Яном Марешом, а все вопросы с влиянием Корвус Рубрум на членов Остербекского клуба решить потом, отловив их поодиночке?

- Ян Мареш от тебя не убежит. У него в планах жить долго и счастливо после завершения его чудесной аферы. Если хочешь, после завершения наших дел в Квебеке, я тебе помогу его найти. Впрочем, подозреваю, что тебе будет интереснее выследить его самому. Какой смысл в охоте, если ты знаешь, где спрятался зверь? Встреча в Шато Фронтенак ключевая. Решения, которые будут приняты там, будут в силе еще много лет. Если мы упустим эту схватку, войну мы, конечно, не проиграем, но существенно усложним себе жизнь. Придется бегать по всему миру и пробиваться к каждому из девятнадцати, а то и из двух-трех сотен. И если ты думаешь, что это не твоя война, а моя, то ты ошибаешься. Последствия расхлебывать и мне, и тебе, да и всем в нашей индустрии. Зачем усложнять себе жизнь?

- Здесь не знаешь, где усложнишь, где упростишь, - вздыхаю я. – Так сразу и не решишь, какое из двух зол меньшее.

- Зато какая интересная задача, Гэбби! – она наклоняется ко мне, пристально смотрит мне в глаза, переходит на шепот: - И потом, я еще ничего не сказала о награде.

- Награде? – усмехаюсь. – А я-то думал, что саму задачу ты считаешь наградой для меня. И что ты можешь мне предложить? Деньги?

- Могу и деньги. Но у тебя их больше, чем у меня. Подозреваю, что ты берешь со своих клиентов деньги не ради того, чтобы у тебя их стало больше, а чтобы у них их стало меньше.

- В каком-то смысле ты права. Тогда что? Что можно предложить в награду тому, у кого и так всё есть, включая бессмертие?

- Лэйят Гелика. Один из двух оставшихся в мире.

- Ого, - я удивлен. Французская компания Leyat выпустила модель автомобиля Helica в 1921 году. Выглядел он невероятно странно – словно аэроплан без крыльев. Фанерный двухместный корпус (водитель и пассажир сидели друг за другом, как в самолетах тех времен) приводился в движение пропеллером. Несмотря на свою странность, машина получилась выдающейся и смогла разогнаться до невероятных на тот момент 172 километров в час. Всего за шесть лет было выпущено тридцать экземпляров, но до наших дней сохранилось только два, один из которых находится в парижском Музее искусств и ремесел (самый старый технический музей Европы, между прочим – в нем еще находится тот самый маятник Фуко). Владелец второй машины, частный коллекционер, неизвестен, но ее существование официально подтверждено. Это одна из тех немногих вещей в этом мире, которые почти невозможно купить даже за очень большие деньги.

- Ты любишь необычные вещи. Достойное украшение твоей тайной коллекции в пригороде Мюнхена.

Ух-ты, она и об этом знает. А я ведь там показываюсь лишь раз в несколько лет.

- Ладно, - пожимаю плечами. – Когда начинается встреча в Шато Фронтенак?

- Послезавтра. Продлится два дня.

- Ну, давай попробуем. Что-нибудь придумаю.

- Спасибо, Гэбби. Мы встретимся там и всё обсудим.

- Тогда договорились. Спасибо, Лилли, за увлекательный рассказ и интересную задачу. Ну, и за ужин тоже.

- Уже уходишь, Гэбби? – Лилли очаровательно улыбается. – А ведь вечер только начинается.

- И что ты предлагаешь?

- Поехали.

Багряный зверь вновь, рыча, несет нас по Манхэттену, на этот раз вверх, к Централ парку, на пересечение Пятой авеню и Пятьдесят девятой.

Интерьер люкса Фитцжеральд в знаменитом отеле Плаза выдержан в строгих черно-белых тонах, матрас кровати мягок и упруг, а тело Лилли горячо и отзывчиво.

- Предлагаю в этот раз обойтись без наручников, - шепчу я, а она смеется в ответ, срывая с меня одежду.

Ее ноги на моих плечах, а я с каждым движением словно пытаюсь навсегда слиться воедино с ее пылающим телом, превратиться в огонь и гореть, гореть, гореть, пока мы не спалим собой весь этот город и весь этот мир. От ее криков стекла могут разлететься вдребезги, а от толчков моих бедер грозит разрушиться не только постель, но и всё здание со всей его великой вековой историей. Горячая волна захватывает нас одновременно и несет нас, крутя в водоворотах, нет – в огневоротах, сквозь звезды, галактики, века, тысячелетия и эпохи. Мы прижимаемся друг к другу, дрожа от радости и возбуждения, целуемся – долго, нежно, не торопясь, наслаждаясь каждым прикосновением, а потом всё повторяется. Снова и снова. Снова и снова.

Знаете ли вы, что чувствуют двое бессмертных, занимаясь лучшим сексом за многие века своей жизни? Вот. И не узнаете.

Просыпаюсь я один.

Оно и к лучшему. Ненавижу момент, когда сказка превращается в утро.

Всё, что мы хотели друг другу сказать, мы сказали. Всё, что хотели ощутить и испытать, мы ощутили и испытали. Теперь нужно просто работать. А значит, меня ждет обворожительный Квебек и много сложных дел.

Но прежде чем приступать к выполнению поручения моей шикарной, но до сих пор неизвестной мне нанимательницы, нужно подготовиться. И для этого я еду в Монреаль.

Глава XIV.

6 августа 2017 г.

Монреаль, Канада

У каждого из нас есть вещи, которые ты вроде бы и видел много раз, а всё равно каждый раз они тебя завораживают. Можно бесчисленное число раз смотреть на закат над морем, на водопад в горах, на заснеженный лес, на северное сияние – и снова и снова восторгаться, словно впервые.

Для меня таким впечатлением являются полеты. Не знаю, тоска ли это по тем временам, когда у меня самого были крылья, или восторг от блистательного результата человеческой мысли, заставляющей взлетать выше гор тонны металла и, что еще более удивительно, аккуратно возвращать их на землю.

Летаю я часто, иногда почти каждый день. Как устроен самолет, и что с ним происходит в любую секунду полета, я знаю досконально. Нередко случалось мне и самому пилотировать эти чудесные машины – и во времена фанерных бипланов, и в век ревущих реактивных лайнеров. И всё равно, каждый раз это магия, почти детское ощущение волшебства.

Те минуты перед посадкой в самолет, которые для многих являются лишь раздражающим ожиданием, нарастающим страхом или всего лишь временем дочитать газету, для меня наполнены чарующим предвкушением чуда. Я стою у высокого, от пола до потолка, стекла окна и смотрю, как взлетают и садятся самолеты. Отсюда они кажутся такими легкими и маленькими. И как грациозно эти стальные птицы отрываются от бетонной полосы и скользят всё выше и выше, стремительно и невесомо пронзая пространство. Я дрожу от нетерпения, дрожу буквально – мне хочется приобщиться к этой магии, стать частью этого волшебного ритуала и вознестись в небо, пусть и не на собственных крыльях, но вознестись.

А потом, когда самолет, чуть встряхиваясь на стыках бетонных плит, медленно выруливает на широкую и длинную, почти бесконечную, взлетную полосу, он замирает на мгновение, пока командир воздушного судна запрашивает у башни финальное разрешение на взлет. Но вот звучит колдовское заклинание «Clear to take off!» и могучие турбины, повинуясь легкому движению рычагов в кабине, взвывают, словно выходящий на охоту дракон. Командир отпускает педали тормозов шасси, и многотонная махина начинает движение: сначала медленно и лениво, словно сомневаясь, но потом всё быстрее и быстрее. И вот мы едем, едем, едем по полосе. И кажется, что мы так и будем ехать до самого пункта назначения, словно самолет наш превратился в скоростной поезд, решив, что сегодня ему не хочется летать.

Но тут, достигнув скорости отрыва, он поднимает свой длинный нос, и поток воздуха ударяет в крылья, как будто расправляя их. Могучие плоскости опираются на внезапно ставший твердым, упругим, воздух. Железная птица словно подпрыгивает, преображаясь, и начинает свой полет. Полет – вот настоящая стихия птиц, самолетов и ангелов. На земле мы все неуклюжие, медлительные, но стоит нам оторваться от нее, стоит расправить крылья, и всё меняется. Мелкие земные проблемы становятся несущественными – из-под облаков не видно деталей на земле. Зато прекрасно видна общая картина, горизонт стремительно расступается, открывая взору ошеломительную красоту этой планеты.

Еще более впечатляющая разница между земным и небесным в те дни, когда полет приходится на плохую погоду. Пока ты на земле, вокруг дождь, мрачность, серость. И такая туманная бесцветность сопровождает тебя и после взлета, пока самолет набирает высоту. Но вот в иллюминаторе мелькнул просвет солнца, средь белой пелены показался кусочек голубого неба, и вдруг ты возносишься над облаками, оказываясь в нереальном, фантастическом мире. Внизу, сколько хватает взора, клубится и торосится белая пустыня – то ли заснеженный арктический ледник, то ли самая большая во вселенной порция сахарной ваты. И белую бесконечность, и тебя заливает яркий солнечный свет, словно и не было в твоей жизни никакого дождя пару минут назад. А выше, рядом, можно достать рукой – жаль, иллюминатор не открывается – такое близкое и такое синее безбрежное небо.

Я летаю часто. И порой, признаюсь, даже я начинаю от этого уставать. Но вот, снова я в кресле самолета, снова ревут турбины, снова отрыв, набор высоты, выход на курс, небо – и я снова счастлив. Как в первый раз. Будто эти стальные крылья – мои собственные, и я мчусь, мчусь, мчусь над миром людей, пронзая время и пространство. Ветер бьет мне в лицо, длинные белые перья в моих крыльях трепещут, а я смеюсь, смеюсь, смеюсь…

А вот мой друг Анри Аррет, на встречу с которым я лечу в Монреаль, летать не любит. Он вообще не большой поклонник приключений и путешествий. Его бы воля – заперся бы дома, обложился бы бочонками с темным пивом и не выходил бы никогда. Благо, может себе это позволить. Но приключения – ребята активные, и они сами частенько находят Анри. Как правило, в виде симпатичных женщин, стучащихся в его дверь с просьбой о помощи.

Итак, знакомьтесь: Анри Аррет, шатен с голубыми глазами, шесть футов два дюйма ростом, слегка за тридцать пять, большой любитель тихого лентяйства, темного пива и миниатюрных рыжих девушек. Симпатичный и импозантный, несмотря на свою мизантропию, а несколько небольших шрамов на лице лишь украшают его. Отслужив пять лет морским пехотинцем в Ираке и Афганистане, он пару лет проработал полицейским, а потом выиграл сто двадцать миллионов долларов в лотерею.

Деньгами распорядился мудро, разложив их в три десятка фондов и банков по всему миру, а сам вел тихую холостяцкую жизнь. Заскучав, стал частным детективом, чисто для развлечения. Услуги свои он не рекламировал, но сарафанное радио исправно приносило ему клиентов. И, порой, даже больше, чем ему хотелось. Потому что проблемы клиентов частенько становились его собственными проблемами. Однако дело это он не бросал. А поскольку мазохистом он не был, следовало предположить, что, несмотря на все его жалобы мне, своими приключениями он наслаждался. Равно как и ощущением своей востребованности и нужности окружающим. Особенно если окружающие эти были рыжеволосыми девушками чуть выше пяти футов ростом.

Мы познакомились лет пять назад, когда Анри крепко влип, расследуя дело религиозного культа, руководимого парочкой психопатов, выдававших себя за древних богов. Анри была нужна информация, и наши общие знакомые рекомендовали меня как лучшего из лучших. Всё очень быстро закрутилось и вышло из-под контроля. Чтобы спасти Анри жизнь мне пришлось продемонстрировать часть своих талантов. Анри услугу оценил, и не только возвратил свой долг с процентами, преданно выполняя мои поручения, но и стал одним из моих ближайших друзей. И одним из тех, кто знал о том, кто я. Тех, кого, как я наивно полагал, можно пересчитать по пальцам – Джудит-Лилли развеяла мои заблуждения.

- Дело непростое, - Анри недовольно качает головой. Мы сидим во внутреннем дворе, точнее, саду, ресторана Jardin Nelson на площади Жака Картье. Перед нами две тарелки нежнейшего конфи из утки (точнее, Патэ Шинуа) и бутылка органического Пино Нуар из Орегона (ничем, впрочем, не отличающегося от неорганического). Я в образе, а точнее – в теле, Анн-Клэр Винсено, обеспеченной домохозяйки из Монреаля, большой любительницы модной одежды и лошадей.

- Это мягко говоря, - развожу руками. – Простых дел у меня не бывает, но это обещает быть одним из самых сложных. По крайней мере, мне никогда раньше не приходилось работать в условиях, когда цель знает о моем существовании и, более того, может меня узнать в любом теле.

- Привык работать под чужими именами? – он добродушно усмехается. – А вот теперь попробую сделать это, как обычный человек. Без чит-кодов и секретных ингредиентов.

- Староват я для этого, - улыбаюсь в ответ. – Расслабился за последнюю пару тысячелетий.

- Ничего-ничего, когда-нибудь надо взбодриться. Дело непростое. Но интересное.

- Есть идеи?

- Идеи? Конечно.

- И?

- Что «и»?

- Анри, не издевайся, рассказывай.

- Хе, ну, давай думать. Допустим, они знают про тебя. Когда последний раз им про тебя эта твоя незнакомка рассказывала?

- Подозреваю, что в восьмидесятых или в девяностых. Вроде как она после этого с ними разошлась. Что-то не поделили.

- Что?

- Не знаю.

- Зря.

- Согласен.

- Ладно, - кивает он. – Если она и рассказывала всё подробно, то немногим. Вероятно, Дэвиду. Может, Збигневу. Оба уже мертвы. За двадцать-тридцать лет эта твоя Неугасимая свеча ни разу не подала сигнал. И даже если кто-то из нынешнего состава этого Малого президиума знает о тебе, то, вероятно, уже позабыл или просто не верит в эти сказки.

- Думаешь, об этом можно позабыть?

- Эгоцентризм тебе не к лицу, Гэбби. Не всё в мире крутится вокруг тебя. Даже я с трудом в тебя верю, а эти люди тебя в жизни не видели. Ты для них сказка. А вот эта твоя Джудит – вполне себе реальность.

- Что ты хочешь сказать?

- Допустим, одна из моих прекрасных рыжекудрых леди, захотела бы мне сделать подарок. Необычный, свойств которого я не понимаю, волшебный. А не понимаю, значит, опасаюсь. Такая уж человеческая натура – бояться неизвестного и непонятного. Это не плохо, на самом деле. Это помогло нашему виду выжить и подмять под себя всех остальных животных. Но это наша натура. Если бы я с такой девушкой расстался, то первым делом постарался бы засунуть ее подарок как можно дальше, от греха подальше.

- Ты хочешь сказать, что Неугасимой свечой больше не пользуются?

- Скорее всего. Но я бы не стал на этом строить план. Я предположил бы, что ее где-то держат, по традиции, но только не в зале заседаний. Может, на входе, может, где-то поблизости. Чтобы и проникновение предотвратить, и исключить использование этого, хм, устройства в целях прослушки.

- Разумно. И что ты предлагаешь? Может, направить туда кого-нибудь вместо меня? Или проникнуть в зал заранее и установить свою прослушку?

- Второе – точно нет. Во-первых, у нас нет времени. Встреча начинается завтра, а значит, место встречи уже под охраной. Во-вторых, наверняка еще раз пройдутся детекторами жучков перед началом встречи. Направить кого-то вместо тебя – а кого? Только если меня, но я буду полезней снаружи. Я не Джеймс Бонд. Я, скорее, Арчи Гудвин. Предпочитаю работать ногами и руками, а не головой.

- Не прибедняйся.

- И в мыслях не было. Говорю, как есть.

- Тогда, что делать? – наливаю еще вина в бокал, конфи из утки божественно. – Если в зал проникать опасно, то нам остается только охранять периметр.

- Верно, - он хитро улыбается.

- Но так мы не узнаем, что говорят…

- Подожди. Сколько дней длится встреча?

- Два.

- И все два дня они будут находиться в зале?

- Ты прав, - до меня, наконец, доходит. – Их девятнадцать человек, не считая охраны. Я подловлю кого-то из них вечером подальше от зала заседаний, залезу к нему в мозги и всё выясню, и про свечу, и про то, о чем они говорили. Вряд ли серьезные решения будут приниматься в первый день. С важными мыслями нужно переспать, обдумать их. Значит, вечером и ночью мы всё выясним насчет свечи. Если она есть, придумаем, как ее устранить. А во второй день выполним задание. Придется побегать, но, думаю, справлюсь, если рассчитать силы.

- Молодец, - мы чокаемся бокалами, стекло звенит, как хрустальный колокольчик. – Проще всего свечу украсть.

- Кража привлечет внимание, - возражаю я.

- А-а, пустяки. Ну и что? Привлечет внимание, ладно. А что они сделают, если ты уже будешь у них в голове? Уверен, ты придумаешь, как сгладить последствия этого происшествия. Представим это как побочный ущерб от ограбления, что-нибудь инсценируем.

- Ты слишком легко к этому относишься для такой серьезной ситуации. Слишком поверхностно. Это не раз тебя втягивало в неприятности.

- Но я же из них выкарабкался, правда? – усмехается он в ответ. – Это не безответственность, Гэбби. Это желание и умение сосредоточиться на действительно важных вещах.

- И каких, например?

- Ну, в данный момент, на вот этом чудеснейшем патэ и на приятной беседе с другом.

- Полностью поддерживаю такую расстановку приоритетов, - я смеюсь и салютую Анри бокалом.

- Не беспокойся, Гэбби, всё решим. Будем действовать по обстановке. На первый день поставим задачу – обеспечить физическую безопасность форума. Вечером и ночью – разобраться со свечой и со всем, что мешает твоему проникновению. А во второй день ты уже сможешь развернуться во всей красе. Похоже на план?

- Вполне.

- Тогда, salut!

На площади Жака Картье и на улице Сен-Поль, как всегда, многолюдно. Столики уличных кафе и террас ресторанов заполнены почти полностью. Монреаль, по крайней мере, в этой, старой его части пронизан каким-то своеобразным европейским духом. Я не знаю, как это описать. Может быть, это чувство складывается из зданий, похожих на парижские, из столиков кафе на улицах, которые редко встретишь в соседних Соединенных Штатах, из франкоязычных вывесок, из какого-то общего впечатления, тысяч деталей, не улавливаемых сознательным взглядом, но исправно фиксируемых и суммируемых подсознанием. И всё вместе это складывается в ощущение современного европейского города, единственного в своем роде на американском континенте. Соседний Квебек тоже воспринимается как город европейский, но город старый, исторический. А Монреаль – это современность, устремленная в будущее, как Париж, Лион, Берлин или Мадрид.

Это ощущение во многом спасло Монреаль, приводя его к новому расцвету. Некогда один из основных центров американской колонизации, мощный промышленный и портовый город, потерял свое значение в середине двадцатого века, уступив быстро развивающимся Торонто и Ванкуверу. К счастью, вот это ощущение европейской свободы, царящее здесь, такое важное для полета творческой мысли, привлекло сюда множество художников, писателей, архитекторов, скульпторов и просто веселых и интересных людей. В начале двадцать первого века Монреаль стал домом для творцов новой эры – программистов, дизайнеров, инженеров.

Немалый вклад в доходы города вносит и туризм. Добраться сюда, скажем, из Нью-Йорка значительно проще, чем до Старого света – шесть-семь часов на машине или полтора часа на самолете. Американцы любят Европу, точнее, ощущение Европы, и с большим удовольствием приезжают сюда тратить деньги. Тем более, что цены в Монреале значительно привлекательнее чем в Нью-Йорке или в Париже. Монреаль – это город, где хорошо и приятно тратить деньги.

Монреаль чудесен во всём. Он прекрасен в жилых кварталах центра, где ряды трехэтажных кирпичных домов, богато обрамленные пышной зеленью, удивительным образом сочетают в себе традиции американской и французской архитектуры, образуя уникальный монреальский стиль улиц, по которым так приятно прогуливаться весенним или летним днем. Чудесен он и в своей старой, парадной части, вдоль речного порта, где найдется и еда, и напитки, и развлечения почти на любой вкус, и где приятно погулять и семье с детьми, и веселым студентам, и туристам и серьезным людям в дорогих деловых костюмах. Ведь какими бы серьезными ни были ваши дела, всегда хочется улучить минутку и просто насладиться прогулкой по улицам доброго, гостеприимного и такого милого города.

Мы гуляем по парку вдоль набережной в тени раскидистых крон. Мне почему-то кажется, что там, за деревьями, должно плескаться море, уж больно легкое прибрежное курортное ощущение витает в воздухе. Но я знаю, что моря здесь нет, несмотря на то, что Монреаль на протяжении нескольких веков был океанским портом. Как и в случае с Лондоном, корабли поднимались высоко по реке (реке Святого Лаврентия в данном случае), чтобы выгрузить товары и новых поселенцев в Монреале. Предки многих современных жителей Канады ступили впервые на американскую землю именно в этом порту, там, где мы сейчас прогуливаемся с Анри.

Анри, как и я, страстный охотник на тайны и загадки. Правда, в отличие от меня, он предпочитает разгадывать тайны и строить конспирологические теории, не выходя из дома. К счастью, современный мир ему это позволяет. К несчастью, его клиенты и друзья, такие как я, не желают оставлять Анри в покое и подбрасывают ему всё новые загадки, которые, увы, требуют работать не только головой, но и ногами. Я подозреваю, что он втайне радуется этой официальной необходимости покинуть удобный диван и размять ноги, но Анри никогда в этом не признается, тщательно демонстрируя свое недовольство этими вынужденными променадами.

Сжалившись над другом, я возвращаюсь на улицу Сен-Поль, главную улицу старого города Монреаля, и веду Анри в подвальчик рядом с Музеем моды в поисках отличного пива.

- Было бы значительно легче, если бы зло было абсолютным, - рассуждает он, нежно обняв ладонью пинту густого черного стаута, за столиком паба BreWskey. – Ну, знаешь, как в детстве, в сказках. Есть хорошие, есть плохие, хорошие идут и побеждают плохих. Вот, как у Толкиена – орки злые, эльфы прекрасные, добрые и хорошие, и перед хоббитом Фродо не стоит выбор, кому помогать. А потом начинаешь думать и разбираться. И выясняется, что далеко не все эльфы хорошие. Даже если не брать в расчет Феанора, эльфы умудрились устроить кучу войн между собой в Средиземье. А презрение эльфов к людям сквозит изо всех щелей Сильмариллиона. И с другой стороны, начинаешь думать, что вот, эти злые орки – они же как-то размножаются. Значит, влюбляются, рожают детей. Они же от эльфов пошли изначально, следовательно, ничто человеческое, то есть эльфийское, им не чуждо. И вот приходят они вечером домой, снимают с себя свои черные доспехи, омытые кровью людей и эльфов, целуют жен, обнимают детей, играют с ними. И разве они зло в этот момент?

- Что это тебя на Толкиена потянуло? – удивляюсь я.

- Да даже не в Толкиене дело. Вот смотри, например, фашисты. Нас в детстве, в военных фильмах, в книгах, чему учили? Мы хорошие, фашисты плохие. Возьми всякое там, ну, «Спасти рядового Райана», «Бесславные ублюдки» и еще кучу всего. Мы же, когда смотрим, не сомневаемся – мы хорошие и добрые, а они злые и плохие. Значит, мы их уничтожаем, и добро торжествует. Меня ведь так и учили, нас всех, там, в Ираке. Ты на поле боя не должен думать, не должен сомневаться. Ты хороший, они плохие, кем бы они не были – фашисты, террористы, сепаратисты, коммунисты и прочие «-исты», ярлыки навешивать просто. Они стреляют в тебя, значит, они плохие. Фишка в том, Гэбби, что они тоже так думают. Что они хорошие, а ты плохой. Потому что ты в них стреляешь, потому что ты пришел в их дом, ты пришел их убивать. Ты зло. Ты считаешь злом их, а они уверены, абсолютно уверены, что зло – это ты сам.

- Ну, так же было всегда. Начиная с древних времен – одно племя захватывает земли другого, чтобы выжить, а то, другое, не согласно, и все друг друга считают злом. Десять тысяч лет прошло, ничего не меняется. Чего ты хочешь?

- Ориентира, Гэбби. Ориентира. Четкого морального ориентира – что хорошо, а что плохо. Гитлер – это плохо? Плохо. Был ли он однозначно плохим человеком, Гэбби? Почему тогда тысячи, миллионы людей, умных людей из великой нации, считали его новым пророком? Значит ли это, что все они плохие, если поддерживали плохого человека, совершавшего жуткие дела?

- Не бывает однозначно плохих людей, Анри. Но разве то, что тот же Гитлер любил детей и рисовал неплохие картины, оправдывает то, что он сотворил с десятками миллионов жителей Европы? Знаешь же: «по делам их узнаете, кто они».

- А кстати, вот ты процитировал Матфея, - не успокаивается мой друг. – Библия на протяжении тысячелетий была и остается одним из основных моральных ориентиров. Абсолютная система координат для оценки поступков огромного числа людей на протяжении тысячелетий. Иисус – хороший, Иуда – плохой. Плохие победили, но Иисус возродился, жизнью смерть поправ, и добро победило зло. Так?

- Не всё так однозначно, - качаю головой. – Если бы Иуда не предал Иисуса, то Иисус бы не смог выполнить задуманное – не смог бы умереть, чтобы возродиться. Да и самого библейского Иисуса можно причислить к однозначному добру лишь с большой натяжкой, если внимательно вчитываться.

- И тем не менее, эта книга, внутренне противоречивая и неоднозначная, была нулевой точкой отсчета морали на протяжении веков. Крестоносцы были уверены в том, что они армия сил добра и, по крупному счету, уверены в этом до сих пор. Арабы, с которыми воевали эти крестоносцы, имея свою точку отсчета, Коран, с теми же корнями, что и Евангелия, на самом деле, считали правыми себя, а злом – крестоносцев.

- Так и было. К чему ты ведешь?

- Вот, возьмем тебя, Гэбби. Ты считаешь себя и свои действия добром?

- Это сложный вопрос, - я задумываюсь. – Мои действия не всегда однозначно соответствуют общепринятой морали, но я стараюсь, чтобы они никому не причиняли беспричинного вреда. С этой точки зрения, меня, наверное, можно назвать добром. По крайней мере, я хочу так думать.

- Хорошо. Если ты добро, но ты здесь, потому что ты изгнан с небес. Изгнан, заметь, за желание добра. То получается, что те, кто тебя изгнал, твой отец и братья, они – это зло? Потому что Библия, несмотря на все противоречия, бинарна. Если ты соответствуешь ее нормам, ты добро, и восседаешь с ангелами. Если не соответствуешь, то это зло, и ты сгоришь в аду с демонами. Вот я сейчас восседаю в буквальном смысле с ангелом, который, на мой взгляд, является добром для этого мира, но при этом он изгнан из рая или где вы там живете. С кем я сам? На чьей я стороне? Я инструмент добра или орудие зла?

- Противоречие разрешается просто, если вспомнить, что я не совсем изгнан. Наказан, да, за несогласие с замыслом, но не изгнан. Это как в армии, Анри, ты совершаешь небольшой проступок и получаешь три наряда вне очереди или даже отправляешься на гауптвахту. Но тебя не выгоняют и не расстреливают, потому что ты не враг, ты просто оступился. От этого ты не становишься плохим человеком и не переходишь на сторону зла. По меркам вечной жизни, мои пара веков – это как раз два наряда вне очереди. Пара дней дисциплинарного ареста. Это как с ребенком – он тебя не послушался, ты его наказал, но ты всё ещё его любишь и считаешь хорошим. Аналогия не совсем корректная, но иллюстративная. Если же мы говорим о добре и зле, то сейчас меня самого мучают сомнения относительно нашего нынешнего работодателя. Кто она такая? Чего она хочет? В чем состоит ее замысел на самом деле? И какая в нем наша реальная роль?

- Так узнай, - Анри допивает пиво. – Задействуй все свои связи, подергай за ниточки. Возможно, никто ничего не знает об этой Джудит, но Корвус Рубрум – это вполне официальная организация. Их деятельность известна, они на виду. Относительно, конечно, но какие-то следы они оставляют. Если мы ничего не знаем о Джудит, давай найдем как можно больше информации о том, с кем она борется. Возможно, это даст нам возможность понять, на чьей мы стороне.

- Ты прав. Только это займет время, а его у нас нет. Завтра уже нужно начинать нашу работу.

- Так и начнем. А там посмотрим. Если вдруг выяснятся какие-то новые обстоятельства, будем корректировать наши задачи в соответствии с ними.

- Хорошо. А что касается добра и зла, - я развожу руками, - то этих понятий не существует самих по себе. Ты не можешь сказать, является ли действие добром или злом, пока ты на что-то его не спроецируешь – на какую-то моральную сетку координат, на жизнь других людей, на отношение общества или конкретного человека к твоему поступку. Это как с летящим в космосе метеоритом. Пока ты не сравнишь его с чем-то, ты не можешь сказать, движется ли он или просто висит на одном месте. Нужна какая-то точка в пространстве, чтобы сравнить позицию метеорита с ней, и точка во времени, чтобы понять, меняется ли эта позиция. С добром и злом ситуация такая же.

- Получается, что добро и зло творим не мы, а те, кто решают, является ли наше действие добром и злом?

- Нет, творим-то именно мы. Мы же тоже не сферические кони в вакууме, и обладаем собственной системой моральных координат. Мы делаем то, что считаем добром. А вот совпадет ли эта наша точка зрения с точкой зрения внешнего наблюдателя, и будет ли проекция наших действий и их последствий на его систему моральных ценностей такой же, как наша – это большой вопрос. Скорее всего, нет. Всё чертовски относительно, Анри…

- Вот и я говорю, - он вздыхает, - было бы значительно проще, если бы зло было абсолютным. А так и не знаешь, где добро, а где зло…

- Что поделаешь, Анри? Что поделаешь… Ладно, пошли уже. Завтра рано вставать, а еще нужно подергать за ниточки, чтобы выяснить всё про Корвус. Только мне нужно сменить тело.

- Жаль, - улыбается, - мне приятно на тебя смотреть.

- Анн-Клэр, конечно, симпатичная, - соглашаюсь я, - но для завтрашней миссии нам нужен кто-то с менее эффектной внешностью. Как думаешь, вон тот официант нам подойдет? Он достаточно незаметен?

- Вполне, - кивает Анри. – Средний рост, средний возраст, среднестатистическая внешность. Возможно, это не радует его самого, но он прекрасно подходит на роль шпиона.

- Тогда берем. Иди вперед, подожди меня на улице.

- Неужели ты стесняешься менять тела при мне? – шутливо удивляется он.

- Нет, но так мы привлечем меньше внимания, - улыбаюсь я в ответ.

Три минуты спустя я, уже в теле Фабьена Дюбуа, художника и официанта в пабе breWskey, любителя горных лыж и одиноких прогулок по горам, встречаюсь с Анри у входа в паб. Анн-Клэр остается в пабе, удивленно озираясь вокруг, пытаясь вспомнить, как она туда попала. Кстати, если вдруг вы когда-нибудь вдруг окажетесь в незнакомом месте, и не будете помнить, почему и как вы туда попали, возможно, что именно вас я выбрал в качестве своего носителя для какого-нибудь очень важного для всего мира дела. И вполне возможно, что на ваш банковский счет вскоре поступит приятное пополнение в качестве моей благодарности за вашу помощь, пусть и невольную.

Весь вечер я провожу за компьютером. Подключившись через тройной VPN к одному из своих секретных почтовых серверов, находящемуся в одной маленькой тихоокеанской островной стране, я отправляю десятки писем своим информаторам. Европа, Америка, Азия, Африка – где бы ни появлялись эмиссары и консультанты Corvus Rubrum, я хочу знать о каждом их шаге и о каждом их контакте. Это займет время и, вероятно, будет стоить мне кучу денег, но я чувствую, что меня вовлекают в какую-то большую игру, и я не хочу идти по узкому подвесному мостику над жерлом бурлящего вулкана с закрытыми глазами.

Поиск в открытых источниках ничего интересного мне не дает. Пару лет назад можно было найти или купить нужную информацию на onion-сайтах в глубоком интернете, но с тех пор, как о дип-вебе узнали слишком многие, и он стал элементом массовой культуры, на него обратили слишком пристальное внимание ребята из ФБР, ЦРУ, Моссада, Европола, ФСБ и трех десятков аналогичных органов. Теперь найти там что-то действительно интересное весьма проблематично и опасно. Впрочем, идею не убьешь, и те, кто действительно «в теме», как я, знают о существовании десятков небольших сетей, частично основанных на технологиях распределенных данных (также известных, как «блокчейн»), где по-прежнему можно найти много занятного.

Так или иначе, но поиск данных о Корвусе занимает у меня много часов, и не приносит никакого продуктивного результата. Так, общая информация, пара ни о чем не говорящих официальных новостей и куча всякого хлама – в основном, блогерских и конспирологических спекуляций вокруг той самой статьи Рудольфа Янсена в «De Telegraaf» о таинственной книге королев.

С покрасневшими от усталости глазами иду спать далеко за полночь.

Глава XV.

7 августа 2017 г.

Квебек, Канада

Старые средневековые города Европы, по сути, представляют собой крепость, окружающую замок местного главного феодала – короля, князя, герцога. Отсюда и плотная застройка между стенами города и стенами замка, и сами городские стены с башнями и рвами, и концентрическая планировка городских улиц.

Где-то следы старых фортификаций сохранились полностью или частично, как в Нюрнберге, Кракове, Москве, Будапеште или Кордобе. Где-то, как в Париже или Амстердаме, они были полностью сметены многочисленными перестройками и обновлениями. Где-то, в городах, построенных сравнительно недавно, таких как Санкт-Петербург, старого крепостного города и вовсе не было. В эпоху пушек, мушкетов и ружей выгоднее охранять одну мощную крепость, а остальной город стены от разрушения всё равно не спасут.

Город Квебек, столица одноименной канадской провинции, является единственным примером старой крепостной застройки на всём североамериканском континенте. Американские города молодые, и эпоху средневековых осад они, естественно, не застали. Завоевывая новый континент, англичане и французы строили многочисленные форты для защиты от местных жителей, совсем не радующихся приходу новых поселений. Но фортики эти были, в основном, маленькими и деревянными – индейцы не обладали артиллерией, и строить высокие каменные стены не имело смысла.

Серьезные военные крепости, конечно, строились – особенно на границе французских, английских и испанских владений и вдоль атлантического побережья (прекрасные образцы, сохранившиеся до наших дней: Форт Ниагара на озере Онтарио в устье реки Ниагара и Форт Ганнисон на Сэнди Хук в Нью-Джерси). Но это были, в основном, чисто военные объекты, населенные гарнизоном, построенные на отшибе. Они не образовывали вокруг себя крупных гражданских поселений и не сливались с ними.

Квебек – это единственное и счастливое исключение, в котором присутствуют все признаки старого европейского города: крепостные стены с башнями, узкие извилистые улочки, уставленные домиками многовековой давности и возвышающийся над всем этим замок в стиле позднего средневековья – Шато Фронтенак.

Квебек на протяжении всего своего четырехсотлетнего существования был столицей. С 1608 года до середины восемнадцатого века именно этот небольшой по нынешним меркам городок являлся столицей Новой Франции – огромной французской колонии, простиравшейся от Гудзонова залива на севере до Мексиканского залива на юге и занимавшей добрую половину всей территории нынешних Соединенных Штатов и Канады. Великая колония растеряла большинство своих территорий в восемнадцатом веке и окончательно уступила Британской империи и США в веке девятнадцатом. Но Квебек остался столицей: сначала Нижней Канады, а потом и доныне – провинции Квебек.

Самое известное здание Квебека – замок Шато Фронтенак, на самом деле, ни замком, ни шато не является. Это роскошный отель, построенный в 1893 году (тогда он выглядел куда как скромнее) и достроенный до современного вида в 1929 году – когда отель был расширен втрое, и появилась знаменитая ныне центральная башня. Надо сказать, что получилось не только хорошо, а просто отлично. Недаром Шато Фронтенак считается самым фотографируемым отелем в мире и настоящим украшением и без того красивого Квебека.

Замок-отель неоднократно становился домом для конференций, имевших колоссальное значение для всего мира. Были среди них и широко известные, как встреча Черчилля и Рузвельта в 1943 году, и тайные, как та, на которую мы с Анри едем сегодня.

- Нам стоит разделиться, - предлагаю я, когда Анри возвращается ко мне с ключами от номеров. Я сижу на диванчике в стильном лобби отеля – темные резные деревянные панели на стенах, ряд хрустальных люстр, темно-синий деревянный потолок и такого же цвета ковер на полу, блестящее золото стоек ресепшн и дверей лифтов.

Анри вопросительно поднимает одну бровь. Удивительное умение, которое я никак не освою.

- Мне всё равно нельзя приближаться к залу заседаний, - поясняю я. – Кто знает, где эта Неугасимая свеча у них. Ты же можешь аккуратно побродить в округе, а потом наблюдать за тем, что происходит снаружи.

- А внутри?

- Я вселюсь в кого-нибудь из охранников и проникну в комнату видеомониторинга. Имея доступ к камерам, мы будем держать ситуацию под контролем. Ты будешь наблюдать за попытками проникновения в отель подозрительных лиц, а я выискивать их внутри и следить за теми, кто входит в зал заседаний и выходит из него.

- Понял, план хороший. Кстати, обрати внимание на количество охраны. Стараются не привлекать к себе внимания, но…

- Вижу. Пойдем-ка наверх, а то сами стоим здесь и выглядим крайне подозрительными.

- Пойдем. Ты пойдешь искать пульт наблюдения в теле Фабьена?

- Нет, - нажимаю на кнопку вызова лифта. – Фабьен будет мирно дремать в своем номере. Не хочу его просто отпускать, он может еще понадобиться. Ты мне лучше скажи, где здесь стоит искать эту комнату мониторинга.

- Смотри или где-нибудь рядом с ресепшн, или на минус первом этаже. А лучше вселись в какого-нибудь местного портье и вытащи всю информацию из него.

- Хорошая мысль, кстати.

- Как мне с тобой связаться, если что-то увижу?

- Подойди к любой камере и маши руками, как сумасшедший. Ну, или танцуй. В общем делай, что угодно, лишь бы привлечь мое внимание.

- Ты только отреагируй быстрее, чем меня полиция заберет или санитары.

- А ты кепку перед собой положи, - усмехаюсь я. – Подумают, что ты уличный артист.

- Тогда еще и побьют с моими-то умениями, - хитро подмигивает он в ответ.

Войдя в номер, я звоню в ресторан и заказываю гамбургер. Есть мне не хочется, мне нужен тот, кто мне еду доставит. Не проходит и десяти минут, как в дверь стучат. Еще через минуту, я в теле официанта иду по коридору, оставляя за спиной номер, где сладко спит Фабьен Дюбуа.

Пользуясь информацией из памяти моего нового носителя, спускаюсь на минус первый этаж, прохожу по коридору, сворачиваю несколько раз и оказываюсь перед дверью в комнату видеомониторинга. Входить мне туда, естественно, нельзя, и потому я покидаю моего носителя и протискиваюсь внутрь помещения сквозь металлическую дверь.

Внутри два охранника и десятка два больших экранов, каждый из мониторов разделен на четыре части. Я вселяюсь в того, кто показался мне старшим. Джон Коннуэй, бывший военный моряк, вышедший в отставку. Хорошая семья, двое детей уже заканчивают школу. Дом в пригороде Квебека, уважение коллег, безупречный послужной список. Ну, и тайное пристрастие к алкоголю, пока без серьезных последствий, и наличие любовницы – но, как говорится, кто без греха, пусть первый бросит в меня что-нибудь. В конце концов, личная жизнь Джона меня мало волнует. Мне важно то, что происходит на экранах перед его глазами.

Увы, день проходит скучно. По передвижениям охраны я быстро понимаю, что встреча проходит в зале Жака Картье – просторной комнате с темными деревянными балками на потолке и такими же панелями колонн, люстрами с искусственными свечами и окнами в форме перевернутых геральдических щитов. В самой комнате камер нет, и что там происходит, понять не представляется возможным.

Малый президиум Остербекского клуба заседает весь день. И весь день никто из его участников никуда не выходит из комнаты. Обед им приносят официанты, каждого из которых тщательно проверяет охрана. Ничего похожего на Неугасимую свечу, как ее описывала Лилли, я, впрочем, не вижу.

Анри старается всё время держаться в поле зрения хотя бы одной из камер, неторопливо прогуливаясь вокруг отеля. Впрочем, он профессионал, и не стоит на площади столбом, двигается аккуратно, привлекая как можно меньше внимания. Когда приходит время моего обеда, и я покидаю пост, я прохожу рядом с Анри, едва не задевая его, но он, конечно, не знает, что это именно я.

Пообедав изрядной порцией квебекского путина с вкуснейшим мясным соусом в ресторане La Buche на улице Сен Луи неподалеку от Шато Фронтенак, я возвращаюсь к наблюдению. И снова ничего интересного не происходит часами. Не понимаю, как лейтенант Коннуэй может проводить за этими мониторами двести дней в году. Не удивительно, что его тянет вечерами к бутылке виски.

Внутри меня всё кипит, мне кажется, что я пропускаю всё самое главное, что все решения будут приняты уже сейчас, и я ничего не успею сделать. Боюсь, что получится, что приезжал я сюда зря. Не то, чтобы я переживал из-за того, что это огорчит мою нанимательницу, но она права в том, что нельзя позволить какой-то непонятной организации получить влияние на Остербекский клуб. Конечно, если мы проиграем битву здесь, в Квебеке, это не будет означать ни проигрыш войны, ни даже ее начало. Но чем затыкать дыры, когда корабль уже начал тонуть, лучше починить его корпус на берегу.

Наконец, заседание заканчивается, и делегаты начинают выходить из комнаты. Я внимательно вглядываюсь в их лица. Примерно половину из них я встречал лично, большую часть оставшихся я знаю по новостям. Мне нужно выбрать того, кто станет моим проводником за эти двери завтра утром.

Рассмотрев несколько вариантов, я останавливаюсь на Брайане Томасе Морригане, главе одного из трех крупнейших банков США. Коридор, где находятся номера участников встречи охраняется, а номер моего избранника имеет общую стену с лифтовым холлом. Туда можно легко попасть, не привлекая внимание охраны к моему носителю.

Поднимаюсь на нужный этаж, нахожу номер. Совсем не нужно, чтобы Джона и Брайана видели вместе, поэтому я просто покидаю своего носителя, оставив его в задумчивой неподвижности, и попадаю в номер Брайана сквозь стену.

Третье заселение в нового носителя за сегодняшний день дается мне не без труда. Это как двигаться по скользкой ледяной поверхности против ветра, настолько сильного, что он срывает крыши с домов и готов свалить тебя с ног в любую секунду. Но я одолеваю эту преграду и начинаю осваиваться в новом теле.

Первым делом, я просматриваю память, относящуюся к сегодняшнему дню, и облегченно вздыхаю. Похоже, что сегодняшний день мистер Морриган провел не менее скучно и уныло, чем я. На заседании обсуждались, преимущественно, технические вопросы. Даты и места будущих встреч Клуба, аудиторы, подрядчики… Эта информация, возможно, показалась бы чрезвычайно увлекательной для журналистов, но к моему заданию она не имеет никакого отношения. И это хорошо – я ничего не пропустил, как опасался.

Теперь я ищу всё, что связано со свечой. Похоже, что свеча действительно существует. Брайан Томас знает про нее и знает, что она позволяет выявить что-то важное. Обнаружить врага. Впрочем, он сам в это не верит, а разговоры о демонах и ангелах, которые следят за Остербекским клубом, вообще считает бредовыми выдумками. Скорее уж он поверит в Иллюминатов – те, хотя бы, реальные.

Как и предполагал умница Анри, в самом зале заседаний свечу не держат, опасаясь использования ее для слежки за членами клуба и подслушивания. Но она по традиции ставится на входе в зал, рядом с начальником службы безопасности Остербекского клуба Майком Айзенхоффом, и все участники заседаний проходят мимо нее. Айзенхофф же и хранит свечу между заседаниями. Об этом он рассказал Брайну, когда однажды вечером они разговорились за пивом, вместе с несколькими деталями своего прошлого, которые могут быть для меня полезны.

Я листаю записи в памяти мистера Морригана в поисках чего-то интересного, что могло бы указывать на связь между Остербекским клубом и Corvus Rubrum, но так ничего и не нахожу. Зато запоминаю несколько занимательных деталей об открытии в его банке счетов и кредитных линий без ведома клиентов в целях выполнения планов по продажам. В 2016 году за это здорово пострадал банк Wells Fargo, но он явно был не единственным на рынке, кто занимался такими вещами, и теперь у меня есть тому подтверждение. Нахожу я и другие увлекательные истории о сознательно принятых банком в погоне за прибылью излишних рисках, о сомнительных схемах оптимизации налогов, о манипуляциях с отчетами перед акционерами и о прямых действиях в личных интересах директоров, пренебрегая интересами акционеров банка. Это всё я запоминаю – возможно, в будущем мне это пригодится.

Наконец, я покидаю Брайана и снова прохожу сквозь стену, возвращаясь в тело Джона Коннуэя. К счастью, возвращаться в уже знакомое тело значительно легче.

Я нахожу Анри в баре рядом с лобби. Не приближаясь к нему, складываю пальцы в знак, знакомый только нам двоим, и иду к лифту. Анри понимает и следует за мной.

- Я выяснил, где свеча, - сообщаю я, как только за нами закрывается позолоченная дверь лифта. – Но мне нужна твоя помощь.

- И чем я, несчастный маленький смертный могу помочь великому архангелу? – шутливо кланяется он.

- Тем, что отвлечешь других несчастных маленьких смертных, - мы выходим из лифта на этаж выше цели. – Смотри, свеча у Майка Айзенхоффа, начальника службы безопасности Остербекского клуба.

- Этого стоило ожидать.

- Да, но мы теперь знаем точно. Если я просто войду в его комнату, то есть риск, что свеча сработает, и Майк заметит это раньше, чем я успею попасть в его тело. Если он человек умный, а иначе он на эту должность не попал бы, то он бросится бежать и поднимет тревогу. Меня им не поймать, конечно, но тайным мое присутствие здесь уже не будет.

- Думаешь, он успеет? – с сомнением качает головой Анри.

- Всё может быть. Я сегодня устал, прыгая из тела в тело, поэтому если он начнет сопротивляться моему проникновению в его разум, он может и победить. Вытолкнет меня и бросится бежать.

- О, а так тоже можно? – удивленно поднимает бровь мой друг.

- Можно, но непросто. И только при определенном стечении обстоятельств, как сейчас. И не факт, что у него получится. Но мы играем в слишком важную игру, чтобы рисковать даже десятью процентами. Мы не должны оставить нашим противникам ни шанса на выигрыш. Ни единого.

- Это понятно. И что конкретно ты предлагаешь?

- Я знаю, где номер Майка. Мы сейчас на этаж выше. Я пройду сквозь стену номера, а затем через пол. Но сначала ты отвлечешь Айзенхоффа, чтобы он не обратил внимания на свечу.

- Замечательно, - иронически комментирует Анри. – И я уверен, что ты даже знаешь, как именно я это сделаю.

- А вот, представь себе, знаю. Майк, как и ты, служил в морской пехоте. В битве за Фаллуджу в ноябре 2004 он руководил пехотным взводом Первого полка Первой дивизии морской пехоты. Я это вытащил из своего источника. Ты тоже там был.

- Был, - он мрачнеет. – Но я-то в Третьем разведывательно-дозорном. «Волчья стая». Мы с ним никак не пересекались.

- Но он-то этого не знает. Назови пару имен, пару названий. Что хочешь, чтобы привлечь его внимание хотя бы секунд на двадцать. Мне этого будет достаточно. Только учти, этаж охраняется.

- Ну, еще лучше, - усмехается он.

- Ты что-нибудь придумаешь, - я хлопаю Анри по плечу. – Ты всегда что-нибудь придумываешь.

- Еще бы, - вздыхает он. – Как говорится, с такими друзьями…

- Я тебе пива куплю, - улыбаюсь я.

- Пива-то я и сам себе купить могу.

- Тогда пивоварню.

- О, а это мысль! – оживляется он. – И как я не догадался просто купить себе пивоварню вместо того, чтобы каждую неделю покупать новый бочонок. Ты гений, Гэбби!

- Ну, хоть кто-то это признал, - смеюсь. – Но комплиментом ты от задания не отвертишься. Время работать, Анри, время работать. Позвони мне и положи телефон к себе во внешний карман пиджака, чтобы я слышал, что там происходит. Пока ты не отвлечешь Майка, мне даже на этом этаже приближаться к его номеру опасно – свеча может среагировать.

- Ладно, - он демонстративно тяжело вздыхает, - пойду, попробую…

Несмотря на всю лень и показное нытье Анри, он профессионал высочайшего класса в своем деле. Конечно, он всеми доступными путями будет стараться от работы отвертеться, но если уж это не удалось, и работу придется-таки выполнять, на него можно полностью рассчитывать.

В полутемной нише в углу коридора, противоположного тому, где находится нужный мне номер, я вслушиваюсь в телефон. Вот, Анри вышел из лифта. Подошел к охране у входа в коридор – разговор я слышу неразборчиво, но по отдельным фразам понимаю, что Анри рассказывает охранникам о том, что он увидел в отеле старого военного знакомого и просит его проводить. Охранники совещаются, но когда Анри произносит слово «Инчхон», решают проводить его к Майку. Видимо, кто-то из них тоже бывший морской пехотинец.

Выхожу из своего укрытия и иду по коридору, приближаясь к нужному мне месту. Из телефона слышу стук в дверь. Потом, что дверь открывается, и голос мистера Айзенхоффа. Пора.

Проскальзываю под камерой вдоль стены, избегая попадать в конус видимости, сворачиваю за угол и со всех ног бегу по коридору. Останавливаюсь у двери, стираю часть памяти Джона, относящуюся ко мне и к моим действиям, и отправляю своего носителя обратно в комнату видеонаблюдения. Сам же, покинув его, просачиваюсь сквозь дверь. Немного продвигаюсь вглубь номера, а потом проваливаюсь вниз, оказываясь в номере Майка. И тут же замечаю свечу.

Она похожа на стеклянный шар, который дарят детям на рождество. Ну, знаете, если его перевернуть, то внутри словно начинает идти снегопад. Только здесь внутри не снег и не вода, а огонь. Яростно колышущееся пламя невероятного зеленого цвета, бьющееся в бессильных попытках привлечь внимание своего хозяина к моему появлению – событию, которое Неугасимая свеча дожидалась три десятилетия. Свеча стоит на высокой тумбе рядом с телевизором, отбрасывая на серые стены номера зеленые отблески.

От двери доносятся слова Анри: «Фаллуджа», «Старая порода», «Нет лучше друга, нет хуже врага». И тихий, но уверенный ответ Майка: «Простите, но я вас не знаю, вы ошиблись». Хлопает дверь, и Майк появляется на пороге – высокий, лет пятидесяти на вид, совершенно лысый, с острым носом и тонкими широкими губами, похожий на румынского вампира – но вампира симпатичного и с первого взгляда располагающего к себе, несмотря на своеобразную внешность.

Бросив взгляд на свечу, он каменеет от изумления. Но уже поздно. Я уже в нем. Я проскальзываю в его тело и, хоть и с трудом, беру контроль над его растерянным от удивления разумом в свои бесплотные руки. И тут же валюсь на кровать – телу Майка передалось измождение моей души. Несколько минут всё плывет перед глазами. Звуки доносятся откуда-то издалека, глухо, словно между мной и остальным миром выстроили стену из стеклянных кирпичей. Я чуть не теряю контроль над телом моего носителя, его разум подсознательно пытается меня отринуть, выдавить из своего тела. Но я держусь.

Через пять минут я уже могу связно думать. Еще через десять я нахожу в себе силы встать. Взяв свечу, сажусь на кресло и рассматриваю ее, верчу в руках, пытаюсь осязать ее и человеческими и ангельскими чувствами сразу.

На то, чтобы разобраться в ее устройстве, у меня уходит минуты три. Штука довольно простая, но эффективная. В основе ее кристалл, созданный в пятимерном пространстве и спроецированный на обычный трехмерный мир. В кристалл пойман звездный свет, бесконечно отражающийся от его пятимерных граней и снова возвращающийся в исходную точку. Пламя внутри это даже не огонь, а проекция – что-то вроде голограммы, отражение движения света внутри кристалла от внутренней поверхности стеклянного шара. В гранях кристалла записан мой ментальный отпечаток, только полностью инвертированный, как негатив старой цветной фотопленки. Пока я не нахожусь рядом, он не влияет на прохождение света. Но как только я приближаюсь, астральная тень моей ауры накладывается на отпечаток, перекрывая его и закрывая инвертированные места. Это вызывает преломление света в кристалле и, соответственно, изменения цвета проекции этого света в шаре-резонаторе.

Довольно простая штука. Я бы сделал, при желании, изящнее. Что-нибудь на основе кольца энергетических струн в одиннадцатимерном пространстве. Но свою функцию свечка выполнила вполне эффективно. Если бы я о ней не знал, меня бы вычислили.

Похоже, нам даже не придется похищать свечу, привлекая внимания. Возможно, я переоценил возможности Джудит. Она не поставила никакой защиты на кристалл свечи. Вероятно, тогда она не предполагала, что мне удастся подобраться так близко. Или же просто не могла сделать лучше – то ли сил не хватало, то ли знаний. Как бы то ни было, это мне на руку.

Отдохнув еще полчаса и собравшись с силами, я проникаю частью своего разума в кристалл свечи, ни на секунду не теряя контроль над Майком при этом. Добравшись до ментального отпечатка, я стираю его основные узлы, соприкасающиеся с сопряжениями граней кристалла. Можно стереть его и полностью, но я боюсь повредить свечу, да и не нужно – пламя внутри приобрело обычный желто-оранжевый цвет, как у простой восковой свечи. Огонь в свече чуть заметно колеблется, волнуясь, но поднимать панику не спешит. Ну, и прекрасно.

Аккуратно ставлю свечу на место, раздеваюсь, ложусь в постель и усыпляю Майка. Убедившись, что он уснул, покидаю его тело и начинаю долгий путь сквозь стены номеров. Чтобы отдохнуть, мне нужно поспать, желательно в человеческом теле. Но любое тело мне сейчас не подойдет – у меня просто нет сил на освоение нового носителя. К счастью, на этом этаже, в нескольких номерах и стенах от меня (целое путешествие в моем нынешнем усталом состоянии) есть человек, чье тело я сегодня уже посещал, и дорога в разум которого мне прекрасно известна.

Добираюсь я до него почти два часа – словно плаваю в вязком меду. Но всё-таки добираюсь, устраиваюсь внутри тела Брайана Томаса Морригана и, наконец, засыпаю.

Проснуться в теле Брайана мне удобно еще и потому, что для прохода на заседание Малого президиума Остербекского клуба мне не нужно искать нового носителя. С Айфона мистера Морригана я захожу на один из своих сетевых почтовых ящиков и пишу письмо Анри. Сообщаю, что вчера всё прошло хорошо и прошу сегодня осмотреться вокруг, пока я работаю внутри. Ящик хорошо защищен, но, на всякий случай, я стараюсь не указывать деталей в письме. Кто его знает, кто и как следит за этим телефоном. Вряд ли человека такого уровня ребята из АНБ и ЦРУ оставляют без внимания.

После душа и завтрака я отправляюсь в зал Жака Картье. В комнате у входа в него охранники очень вежливо, но настойчиво напоминают о необходимости оставить телефон снаружи, а потом проверяют мою одежду на наличие подслушивающих устройств. Майк Айзенхофф здесь же, сидит за столом рядом с входом в зал, Неугасимая свеча горит на краю стола. Когда я к ней приближаюсь, пламя внутри сферы слегка колеблется, но больше ничего не происходит. Майк выглядит немного задумчивым, но кивает мне приветливо.

Встречи такого уровня всегда похожи на битву львов, китов и слонов. Каждый из присутствующих в своей обычной ежедневной жизни является несомненной альфой – предводителем с непререкаемым авторитетом, от которого зависят (порой, в самом прямом смысле) жизни и судьбы десятков, сотен, тысяч людей. Они привыкли к тому, что к их решениям, мыслям и словам прислушиваются беспрекословно, и им, по крупному счету, не требуется никому и ничего доказывать.

Но здесь они в окружении таких же вожаков стай, какими являются и они сами. А значит, все роли, формальные и неформальные, ломаются и перестраиваются заново. В любой группе людей кто-то является ведущим, а кто-то ведомым. И вот, эти супер-люди оказываются в ситуации, где им приходится снова меряться членами, сталкиваться рогами, трубить хоботами и показывать клыки и когти, чтобы утвердить, порой даже неосознанно, свой статус – стать царем царей или поджать хвостик и в этот раз поступить так, как они поступать отвыкли уже давно – отойти в сторону и признать себя ведомым и подчиненным.

Поэтому обычно собрания такого рода крайне интересны, особенно для такого горячего исследователя человеческой природы, как я. Я заранее предвкушаю интересное развлечение, которое должно стать дополнительной наградой за мое участие в этом деле.

И жестоко разочаровываюсь. Заседание проходит на удивление скучно. Обсуждаются чисто протокольные вопросы, связанные с организацией заседания полного состава Остербекского клуба следующим летом. Вскользь обсуждается ситуация с ценами на нефть и ее связью с событиями в Сирии и в Йемене. Упоминают пару раз и северокорейскую ядерную угрозу, но всё это как-то без интереса. Это больше похоже на вечернее обсуждение новостей с соседом во время полива газона. Ничего интересного я так и не слышу за весь день.

Я начинаю сомневаться в необходимости своего присутствия здесь. Возможно, Лилли ошиблась, и Корвус не планировал нанести удар по Остербекскому клубу? Или, напротив, Лилли хотела отвлечь меня, а сама что-то проворачивает где-то на другом конце мира, зная, что я не смогу ей помешать?

Лишь пару раз, когда обсуждается, какие консалтинговые компании будут привлечены к подготовке аналитических отчетов к следующему заседанию Клуба, я настораживаюсь – мне кажется, что в обсуждениях присутствует некоторая недосказанность и незавершенность. Но никаких решений по этому вопросу так и не принимается. Более того, ни мне, ни, похоже, большинству присутствующих так и не становится понятно, когда и как эти решения будут приняты. Я остаюсь в недоумении.

Встреча завершается чуть позже четырех, и участники Президиума расходятся по своим номерам, чтобы позже собраться на короткий ужин и отбыть по домам на разные континенты – все они люди чрезвычайно занятые.

Я прохожу мимо своего номера, где я оставил Фабьена, и, расставшись с Брайаном и пройдя сквозь дверь, возвращаюсь в тело монреальского официанта. Уже в этом, хорошо отдохнувшем теле нахожу Анри рядом с отелем, на балюстраде над рекой Святого Лаврентия.

- Есть одна странность, - сообщает он сразу же.

- Какая? – я безуспешно пытаюсь повторить трюк моего собеседника с подниманием одной брови.

- Пока я тебя ждал, я решил съездить в аэропорт, поспрашивать. Ну, я решил, что раз ты внутри, то в случае чего сможешь взять ситуацию под контроль.

- Может быть, хотя лучше было бы это заранее согласовать. Не хочется оставаться без прикрытия в такой важный момент. Да еще и не зная об этом.

- Извини. Доверился чутью и, кажется, не зря.

- Ну, рассказывай! – я теряю терпение.

- Все участники собрания слетелись сюда на своих бизнес-джетах. Кроме двоих, но они не в счет, они летят обычными авиалиниями. Так вот, я разговорился с техниками в аэропорту, ты знаешь, я люблю авиацию. И они рассказали мне интересную сплетню. Оказывается, что из семнадцати самолетов к вылету готовятся только двенадцать. Пять экипажей не получали приказы на подготовку.

- А, похоже, и правда стоит доверять твоей интуиции! - осеняет меня. – Это очень важно, Анри. На собрании сегодня не обсуждалось ничего важного. Так, всякая фигня. Ничего важного, словно просто тянули время. Если планируется еще одна встреча, в узком кругу, на пятерых, то это всё объясняет. Возможно, общая встреча только для отвода глаз, а все по-настоящему важные решения будут решаться близким кругом руководителей Остербекского клуба. Чьи самолеты не улетают?

- Не знаю, Гэбби. Мне удалось только выяснить про то, что самолеты не вылетают, а вот чьи конкретно – это мне уже не рассказали.

- Ладно, разберемся, - нетерпеливо отмахиваюсь. – Нужно выяснить, кто участвует в этой тайной встрече и где она проходит.

Мой телефон вибрирует, раздается звук колокольчика. Телефон Фабьена сопряжен с одним из моих почтовых ящиков, и я совсем не удивлен, прочитав сообщение: «Встречаемся на пароме. Сейчас. Лилли».

- Похоже, выяснять про встречу придется тебе самому, - я убираю телефон в карман и виновато развожу руками. – Меня вызывают.

- Леди-босс? – догадывается Анри.

- А кто ж еще.

- Ладно, иди, докладывай, а я постараюсь всё выяснить.

- Окей. Давай встретимся в Нижнем городе, поужинаем. Там есть парочка хороших ресторанов.

- Парочка? – возмущается он. – Да там их целая куча!

- Вот и замечательно, будет из чего выбрать. Если не придется срочно бежать на тайную встречу, конечно. Но мне почему-то кажется, что она будет не сегодня вечером. И не здесь. Это уже моя интуиция, если хочешь.

- Постараюсь выяснить, шеф, - Анри берет под козырек. – Привет генералу.

- Давай, иди уже! - смеюсь я.

Объяснять, о каком именно пароме идет речь, конечно, не требуется. Вот он, паром, прямо у моих ног, далеко внизу, где течет река Святого Лаврентия. Кораблики трудолюбиво перевозят жителей Квебека вместе с велосипедами и машинами в город Леви, находящийся на противоположном берегу, каждый день каждую четверть часа.

Сверху я вижу, что паром уже пришвартовался, а значит, нужно спешить. Попасть с холма, на котором построен замок Фронтенак вниз, к порту и Нижнему городу старого Квебека, можно двумя путями. Первый из них – довольно долго петляя по причудливо искривленным улочкам и лесенкам. Этот спуск живописный, но небыстрый, и сейчас он мне никак не подходит. Второй путь вниз – на фуникулере, верхняя станция которого находится в двух шагах, на площади перед отелем.

Спуск на фуникулере тоже весьма живописен (с него открывается отличный вид на милую вычурную неровность французских крыш Нижнего города), а главное, быстр. Спустившись, я устремляюсь в порт. Купить билет и взойти на борт успеваю буквально в последнюю минуту. Оглядываюсь вокруг, но Лилли не нахожу. И вообще, сейчас, в середине рабочего дня, паром почти пуст, в салоне лишь четверо человек, уныло смотрящие в окна. Прохожу на корму и по лестнице – металлические ступени глухо гудят от каждого шага – поднимаюсь на верхнюю палубу.

Она стоит у борта, положив руки на перила ограждения. Подол длинного белого платья, прекрасно гармонирующего с бордовой палубой и темно-синими скамейками, колышется ветром, как и ее длинные темные волосы. Она оборачивается ко мне и улыбается.

- Всё-таки успел, - целует меня в щеку, поднявшись на цыпочки. – Это твое тело мне нравится еще больше.

- В каждом теле своя прелесть. А если бы не успел?

- Ну, пришлось бы ждать тебя на той стороне. Всё равно встретились бы, хоть и не так романтично.

- Согласен, - я провожаю взглядом медленно удаляющийся берег, Шато Фронтенак отсюда, снизу, выглядит особенно величественно. – В вихре событий нашей жизни возможность двадцать минут провести в спокойном, неспешном плавании – это ценно.

- Знаешь, есть для меня в этом что-то большее. Пересечение реки, текущей воды – это как пересечение границы. Современный мир странный. Большинство людей пересекает одну границу где-то посреди страны, в аэропорту, а вторую совсем в другом городе, прилетев туда на самолете. Получается, момент пересечения границы размазан и воспринимается как досадное неудобство. А я люблю пересекать границу по земле – на машине, пешком, а особенно по мосту. Вот, например, у Ниагарского водопада – ты переходишь мост пешком и оказываешься в другой стране. А потом так же, пешком, возвращаешься обратно. И это такой видимый, заметный рубеж. Не только физический, географический, но и психологический. Ты же помнишь, совсем недавно, до всех этих реактивных лайнеров, мы так и переходили границы – пешком, на лошади, в карете, в телеге. Не спеша, чувствуя, как от наших шагов меняется мир вокруг нас.

- Ну, лошадей и телеги я почти не застал. Но я понимаю, о чем ты. Сейчас, в наш век скорости и самолетов, переходить границу пешком – это такое из ряда выходящее событие, словно прикосновение к чему-то старому, прошлому. Как раз несколько дней назад об этом думал.

- То же самое и с водой. Пересекать реку, ручей, озеро – не мчась высоко над ними по железобетонному мосту в стальной коробке, а вдумчиво, метр за метром, минута за минутой, вот как здесь – на корабле, пароме. В этом есть что-то такое особенное.

- Недаром раньше люди считали, что река защищает их от зла, - замечаю я, - потому что вампиры, оборотни, мороки и всякая другая нечисть не могут пересечь текущую воду.

- Это, конечно, суеверие. Мы с тобой прекрасно знаем, что могут. Но в самой идее текущей реки, огромной массе, постоянно меняющейся и движущейся, есть что-то грандиозное и прекрасное. Знаешь, я очень люблю назначать встречи на кораблях, паромах, на мостах. Где-то между. Словно между прошлым и будущим, между настоящим и сверхъестественным, между явью и сном. Но не все встречи. Только с особенно важными для меня людьми. С теми, с кем я хочу разделить это чувство, хотя и никому не рассказываю о нем. Ты первый, пожалуй, с кем я этим поделилась.

- Я ценю это, - я кладу руку ей на кисть.

- Знаешь, - она смотрит куда-то вдаль, пронзая взглядом и берег, и Шато Фронтенак, и голубое небо, - я впервые узнала о твоем существовании именно здесь. На этом пароме. Ну, то есть, я подозревала о чем-то, собирала информацию, но всё сошлось здесь. Тридцать три года назад, почти ровно. Я думала, кто ты, рассматривала разные варианты, и тут, вот именно здесь, меня осенило. Я тогда встречалась с клиентом в кафе напротив отеля, а потом вдруг ни с того ни с сего решила прокатиться на пароме. И был такой же солнечный день, и ветер так же трепал мои волосы. И он словно нашептал мне, кем ты можешь быть. И я поняла.

- А потом?

- А потом я тебя искала. Искала уже целенаправленно. Зная, что именно я ищу. И, как ты знаешь, нашла в апреле восемьдесят шестого.

- Почему ты со мной не познакомилась лично?

- Не знаю, - пожимает плечами. – Боялась тебя, если честно. Я же не знала твоих возможностей. Думала, что ты сразу почувствуешь, кто я. Не знала, как ты поведешь себя после этого. Вдруг ты бы решил сразу выкинуть меня в Абсолют или в Бездну без лишних разговоров?

- А есть за что?

- Нет, - качает головой. – Но я же говорю – вдруг ты решил бы без лишних разговоров, ничего не выясняя.

- И ты всё это время за мной следила?

- Нет. Не всё. Сначала я была осторожна. Потом осмелела. Поняла, что ты меня не можешь распознать. А потом мне просто надоело за тобой гоняться. Ты же всё время скачешь по миру, меняешь тела, занимаешься своими делами. Что я, девочка что ли, за тобой бегать? Мне ты не угрожал, моим делам тоже. Мы вообще пересекались с тобой очень редко, хотя общих знакомых у нас уйма. Хоть эта планета за последние полвека и стала очень маленькой, ее вполне хватает для того, чтобы двое бессмертных, сосуществующие на ней, друг другу не мешали.

- И что заставило тебя изменить свои планы и познакомиться со мной?

- Прихоть, - она поворачивается ко мне, улыбаясь. – Интерес. Скука. Тебе никогда не бывает скучно от твоей долгой жизни и одиночества?

- Раньше бывало. Потом привык и даже полюбил.

- И я тоже. Но иногда, знаешь ли, накатывает. И в один день я решила – а, какого черта, давай поиграем с этим заносчивым ангелом.

- Ты считаешь меня заносчивым?

- Уже нет. Но тогда считала. И именно поэтому оставила тебя в гостинице в наручниках. Ну, и чтобы пробудить твой интерес тоже.

- У тебя получилось.

- Да. Мне захотелось посмотреть, можем ли мы работать вместе.

- И как? Можем?

- Не знаю, Гэбби. Пока, вроде, получается. Но кто знает?

- И если не получится?

- Ну, тогда устроим войну, порушим города, взорвем сотню водородных бомб, убьем миллионы людей и что-нибудь друг другу докажем.

Я изумленно смотрю на нее.

- Я шучу, Гэбби, - она весело смеется и прижимается ко мне всем телом, прячась от становящегося надоедливым ветра. – Если не получится, просто разойдемся. Мира хватит на нас двоих. Надеюсь, останемся друзьями.

- Лучше постараемся сработаться.

- И не поспоришь. Ну, давай, рассказывай. Что там происходит? – она кивает в сторону замка на холме.

- Самое странное, что ничего особенного и не происходит. Обсуждают всякую муть, связанную со следующей встречей Клуба. Ничего такого, что могло бы свидетельствовать об атаке Корвуса.

- Странно…

- Нет. Похоже, что большая встреча – это лишь прикрытие для еще одной встречи, в узком кругу. Я не знаю, кто именно будет встречаться, и где, но встреча состоится. Как раз сейчас это выясняю.

- Это возможно, - она задумчиво смотрит на воду. – Такие встречи случаются. И, пожалуй, именно на них и решаются все самые важные вопросы Остербекского клуба да и всей мировой экономики, если честно. Значит, Corvus Rubrum проник уже гораздо глубже, чем я ожидала. Им не нужно внедряться, они уже внутри. Вопрос только в том, кого они себе заполучили из командоров клуба.

- Может, Корвус вообще ни при чем?

- Нет, - резко мотает головой. – Мои источники надежны, я им верю.

- И кто они?

- Ты должен выяснить, где будет эта встреча, - она игнорирует мой вопрос. – И должен присутствовать на ней. Что еще? Ты нашел свечу?

- Да. Она до сих пор используется, хотя и не в зале. На входе, у Майка Айзенхоффа. Я не стал забирать свечу. Просто ее, так сказать, перепрограммировал, стерев свой отпечаток. Неплохая работа, кстати.

- Спасибо, - задумчиво кивает.

- Где научилась?

- Нет, Гэбби, так просто ты из меня ничего не вытянешь, - она хитро улыбается. – Не пытайся меня подловить.

- Ну, попробовать же стоило. Из интересного еще только обсуждение того, какие компании будут готовить аналитику к следующему собранию клуба. Но это, вероятно, будет решаться как раз на той тайной встрече. Каждый раз, когда об этом заходила речь, обсуждение прерывалось недосказанностью.

- Я надеюсь, тебе не нужно объяснять, что тот, кто готовит аналитику, фактически готовит почву для решений Остербекского клуба по всем вопросам? – она пристально смотрит мне в глаза. – Информация – это самое важное в современном мире. От того, как будет подана информация, и какая именно информация, зависит то, что будет происходить во всем мире.

- Ой, поучи ученого, - усмехаюсь я. – Естественно, я всё это понимаю. Поэтому и рассказываю.

- Прости, - она смущается. – Я привыкла работать с простыми людьми, и далеко не все мои подрядчики, помощники и информаторы обладают твоим умом. И, естественно, никто из них не обладает твоим опытом.

- Я понимаю.

- Вполне возможно, что один из главных ударов Корвуса будет нанесен как раз по аналитике. Они попытаются с помощью своих агентов в высшем руководстве клуба продавить использование своей аналитической компании в качестве основной. Для тебя есть дополнительное задание, Гэбби, очень важное. Ты должен предотвратить принятие решения о выборе в качестве основного поставщика аналитических отчетов компании Primaventura International Intelligence. Она связана с Corvus Rubrum, хотя официально нигде эта связь, естественно, не показывается. Вместо нее ты должен устроить так, чтобы аналитику клубу поставляли компании Valiance Strategic Alliance и Mid-West Analytics Group. Или хотя бы одна из них.

- Это твои компании?

- Нет, но я знаю, что они противостоят Корвусу. Не идеальны, но враг моего врага – мой друг. Меньшее зло.

- Кое-кто говорит, что из двух зол не стоит выбирать никакое.

- Я неправильно выразилась. Ни одна из этих компаний не являются инфернальным злом сама по себе, даже Корвус. Но последствия для развития всего мира будут более благоприятными, если помогать клубу станут они, а не ставленник Корвуса.

- Хорошо. Сделаю, всё, что смогу.

- Что сможешь? Этого недостаточно, Гэбби. Нужно просто выполнить задание.

- Эй, ты, конечно, мой наниматель, но не нужно на меня давить. Ты знаешь, что никого лучше меня нет. Но даже я не всемогущ. Если сказал, что сделаю всё, что смогу, значит, сделаю.

- Я знаю. Прости. Просто волнуюсь, - она виновато пожимает плечами.

- Хорошо, я понимаю. Есть что-то еще, что я должен знать?

- Пока нет. Я постараюсь помочь тебе, узнать что-то еще. Как только узнаю, сообщу.

Паром начинает швартоваться у берега.

- Хорошо, - киваю я. – Поедем обратно?

- Нет. Ты поезжай, а у меня еще есть дела.

- Ладно.

Мы спускаемся вниз и выходим в терминал. Она целует меня на прощание и уходит, не оборачиваясь. Я покупаю обратный билет и, пока жду посадки обратно на паром, вижу сквозь стеклянную стену терминала, как она садится в черный Бентли и уезжает.

- Ну, что интересного она рассказала? – интересуется Анри, сделав глоток пива.

- Да, ничего особенного, - пожимаю плечами. – Ее больше интересовало то, что расскажу ей я. Посоветовала обратить внимание на поставщиков аналитики, но это и так понятно. Ничего нового, если честно. А что у тебя?

Мы сидим в ресторане Le Lapin Sauté на улице Пти Шамплен в нижнем Квебеке. Нигде на американском континенте не готовят кролика лучше, чем здесь. До европейской кухни, конечно, еще далеко, но с учетом того, что кроликов в Северной Америке вообще мало кто воспринимает в качестве еды, это объяснимо. В любом случае, место для ужина чрезвычайно достойное, хотя сесть тут и в обед, и вечером бывает непросто. Нам повезло. Видимо, эта знаменитая удача Анри Аррета.

- Мне везет, - как раз сообщает он.

- С этим сложно поспорить, - усмехаюсь я поверх бокала. – Ты не только выжил на войне, но и умудрился еще и в лотерею выиграть. Не говоря уже о твоем знакомстве со мной.

- Не спорю, - кивает Анри. – Но я тебе говорю про конкретное везение. Мне удалось выяснить, где состоится встреча.

- И?

- Все эти шишки прилетели на своих самолетах. Но машины с собой они на них притащить не могли. А значит, воспользовались местными службами VIP-транспорта. Первое везение в том, что одним из водителей как раз нужной нам пятерки оказался мой давний знакомый и информатор. А второе везение в том, что нужная информация обошлась мне всего в двести долларов.

- Запиши на мой счет.

- Даже не сомневайся. Для начала, ты платишь за ужин.

- Без проблем.

- Ну, вот и прекрасно. И настроение мое стремительно улучшается.

- Давай, рассказывай, Анри, - смеюсь я.

- Все пятеро действительно отправляются на встречу в другое место. И я знаю куда. Ты оценишь.

- Ты уже достаточно нагнал интриги, Анри. Рассказывай.

- Они едут в Ля Мальбэ. Конкретно, в еще один Фэйрмонтовский отель, почти такой же знаменитый, как и Шато Фронтенак.

- Le Manoir Richelieu, - догадываюсь я.

- Конечно.

- Тогда чего мы здесь сидим? Надо ехать.

- А смысл спешить? – пожимает плечами Анри. – По словам водителя, они будут там оставаться четыре дня. Думаешь, что-то будут решать сегодня, после целого дня встречи и дороги?

- Ты прав. Тогда надо забронировать номера в Ришелье и после ужина ехать туда, благо недалеко.

- Номера я уже забронировал. Причем последние два в наличии.

- Ох, и молодец же ты! - хлопаю его по плечу, нагнувшись через стол.

- И тут повезло. Сейчас высокий сезон, все едут смотреть на Шарлевуа и Сагенэй.

- Ну, тогда спокойно доедаем наш ужин, не спеша идем в отель, забираем машину и ползем вдоль реки на восток в Мальбэ. А завтра я пробираюсь на встречу этих властителей мира и действую по обстановке.

- Похоже на план, Гэбби, - Анри кивает и делает большой глоток пива.

Глава XVI.

8 августа 2017 г.

Ля Мальбэ, провинция Квебек, Канада

Маленький городок Ля Мальбэ, расположенный в месте впадения одноименной реки в реку Святого Лаврентия, редко появляется в новостях. В 1603 году Самюэль де Шамплен, знаменитый географ, путешественник и основатель Квебека, замучившись искать здесь место для того, чтобы встать на якорь, в сердцах назвал залив, образуемый устьем реки, Malle Baye – то есть, Плохим заливом на старофранцузском. Залив немедленно подтвердил правильность своего названия: во время отлива уровень воды резко упал, и корабли Шамплена сели на мель до следующего прилива.

В наше время Мальбэ известен, в основном, как отличное базовое место для туристов, посещающих ошеломляюще прекрасные природные парки, расположенные вокруг него: Шарлевуа, Гранд Жардан и Сагенэй. Городок, обзаведясь десятками довольно неплохих гостиниц и ресторанов, живет в типично курортном ритме – наплыв посетителей в короткий летний сезон и тихая полупустынность во все остальные времена года. Впрочем, даже вне сезона основная его достопримечательность – казино Шарлевуа при отеле Мануар де Ришельё, привлекает немало гостей, благо от Квебек-Сити до Мальбэ чуть меньше двух часов на машине. В итоге, городок с населением, едва превышающим восемь тысяч человек, принимает больше миллиона гостей каждый год.

Поместье Ришельё, возвышающееся над рекой Святого Лаврентия, настолько широкой здесь, что противоположный берег едва виден, построено в стиле французского провинциального замка девятнадцатого века. Впервые это здание было возведено в 1899 году, но было полностью перестроено после пожара в 1929 году. Сочетание удобства роскоши со спокойствием уединенности делает его вполне логичным выбором для встреч высокого уровня, таких как саммит G7, который пройдет здесь в июне 2018, или тайной встречи глав Остербекского клуба, ради которой мы с Анри сюда и приехали.

- Почему бы тебе просто не залезть в тела участников встречи, одного за другим, и не подправить им мозги? – Анри обеими ладонями обхватывает пинту черного стаута. Мы сидим в креслах с высокими спинками на застекленной террасе отеля, в баре La Brise. Днем отсюда открывается панорамный вид на реку, но сейчас уже темно, и в окнах мы видим лишь наши собственные отражения.

- Не пойдет, - качаю головой. – В двух, ну, в трех, я, возможно, и войду. Но потом выдохнусь, и ничего не смогу сделать. К тому же, в момент вселения и выхода у них на несколько секунд меняется поведение. Когда они будут вместе – это может быть заметно и опасно, особенно если они предупреждены обо мне. А эти наверняка обо мне знают. Всё-таки это самая верхушка Клуба.

- Ну, подлови их поодиночке.

- Несомненно. Но у нас мало времени. Поэтому я поймаю кого-то одного из них перед завтрашней встречей и пойду в его образе на собрание. Там осмотрюсь и подумаю, кто из участников может быть связан с Корвусом. После собрания, вечером, переселюсь в наиболее подозрительного. Лучше не растрачивать все боеприпасы сразу, Анри, а держать их про запас до верного момента. Одно вселение утром, пара вселений вечером или когда будет нужно. Когда буду уверен.

- Хорошо, Гэбби. Давай так и сделаем.

- Только мне понадобится твоя маленькая помощь.

- Какая?

- Я хочу оставить Фабьена в номере на всякий случай, чтобы иметь носителя про запас. Но без него я буду добираться до места встречи целую вечность.

- И что ты предла… Нет, Гэбби! Даже и не думай! – Анри от возмущения чуть не проливает на себя пиво.

- Всего на пять-десять минут, Анри. И я даже не буду брать контроль над твоим телом. И не буду копаться в твоей памяти, несмотря на весь мой интерес к твоим непростым любовным похождениям, достойным целой серии книг. Просто посижу тихонько в уголочке.

- Всё равно, - он мрачно допивает пиво залпом, - каждый раз после этого у меня такое ощущение… Даже не опишешь. Скверное. Будто меня наизнанку вывернули.

- Ради спасения мира, Анри.

- Если бы каждый раз, когда мы с тобой спасаем мир, мне давали бы двадцать долларов, то я бы уже удвоил свое состояние.

- Ты и так его удвоил с моей помощью, - усмехаюсь я. – Париж стоит мессы, Анри. А спасение мира стоит маленьких неудобств. Я же их тоже испытываю, прыгая из тела в тело.

- Ладно, хрен с тобой. Всё равно же заберешься в мои мозги. Спасибо, что хоть спросил. А шапочка из фольги от тебя, кстати, не помогает?

- Даже если весь фольгой обернешься, не поможет. От меня даже свинцовые стены не спасут. Единственное, что от меня может защитить – это если ты разденешься и весь вымажешься толстым слоем меда.

- И что, поможет?

- Непременно. Особенно если еще вываляться в перьях при этом.

- Ой, да иди ты, Гэбби! – он хохочет, представив эту картину. – Шуточки у тебя…

- Хочешь, я тебе миллион дам, только чтобы на это посмотреть?

- Давай лучше я тебе миллион дам, и ты не будешь больше залезать в мою голову?

- Похоже, Анри, останемся мы с тобой каждый при своих миллионах.

- Ладно, Гэбби, ладно. Пойдем спать, что ли, уже. Утро вечера мудренее, а завтра день, кажется, предстоит непростой.

- Еще один непростой день.

Утром, как только мы с Анри входим в ресторан, я замечаю того, кто мне нужен. Высокий улыбчивый человек с аккуратно постриженными седыми волосами, зачесанными назад и оставляющими открытым высокий лоб с залысинами. Острый взгляд карих глаз скрывается за очками в тонкой, едва заметной, оправе.

- Вон тот столик, слева, у окна, где трое сидят, - шепчу я внутри головы Анри. – Сядь за соседний.

Невен Вишнич, европейский комиссар по международному сотрудничеству и развитию, завтракает в компании секретарши и, видимо, охранника. Чувствует он себя спокойно и раскованно, шутит. Но это ни о чем не говорит. Политик такого уровня и с таким опытом, а он в политике уже лет сорок, никогда не выдаст публике, даже самым близким соратникам, ни своего волнения, ни своих настоящих мыслей.

Не уверен, что он именно тот, кто мне нужен, но лучше брать, что есть, чем потом гоняться за остальными участниками встречи по всей гостинице.

- Когда будут уходить, отвлеки охрану на несколько секунд, - шепчу я. Анри кивает.

Мне не нужно говорить ничего больше. Анри профессионал. Когда Невен и его спутники, завершив трапезу встают, встает и Анри, с чашкой кофе в руках. Он резко поворачивается, как бы случайно – и, вот незадача, кофе выливается на костюм охранника. Тот реагирует мгновенно и рефлекторно – Анри повисает в его руках с вывернутой за спину рукой. Он многословно извиняется, охранник возмущается, но беззлобно, и отпускает его, секретарша и подбежавшая официантка пытаются салфетками спасти одежду пострадавшего, а я, тем временем, осваиваюсь в теле Невена Вишнича.

Невен никак не связан ни с Corvus Rubrum, ни с играми вокруг него. На встрече он негласно представляет официальные власти Евросоюза. Надо же, не знал, что он обладает таким влиянием. Его пост, конечно, предполагает значительную власть, но масштаб его вовлеченности в скрытые процессы мировой политики ускользал от моего внимания. Когда вся эта история закончится, надо будет повнимательнее следить и за Невеном, и за его окружением. В конце концов, почти все мои клиенты имеют значительные интересы в Евросоюзе, и действия канцелярии Невена Вишнича так или иначе их затрагивают.

Вообще, он интересный человек. Закончив далеко не самый престижный в Югославии на тот момент Загребский университет, занимался сначала международной торговлей сельскохозяйственной техникой. Затем, в самое сложное для обретшей независимость и кучу военных проблем Хорватии время, служил дипломатом на самом важном стыке запада и востока – в Каире и в Анкаре. Затем он внес весомый вклад в дело интеграции Хорватии сначала в ВТО, а затем и в Европейский Союз, став министром, а затем, и вице-премьером страны. А после вступления Хорватии в единую европейскую семью получил приглашение в Брюссель, где стал отвечать за международное сотрудничество ЕС, а фактически, как я теперь понимаю, тайно встал во главе всей международной политики Европы. Должность сложная и практически неподъемная, особенно во времена, когда Евросоюз сталкивается и с внутренними экономическими проблемами, и с наплывом беженцев, и с агрессивными соседями на востоке, и со всё более нарастающим давлением США, но Невен со своими задачами справляется очень даже неплохо.

- Прежде всего, я хочу всех уверить в том, что финансирование деятельности Клуба нашей семьей продолжит осуществляться в тех же объемах, как и при моем отце, а возможно, и будет увеличено, - уверяет Дэвид Младший. При взгляде на него на ум приходит слово «основательный». Мужик он не толстый, но крепкий. Он не молод – но это и понятно, его отец покинул этот мир, уже переступив за вековой рубеж. Борода и растрепанная, подчеркнуто неаккуратная прическа Дэвида Младшего полны седины, но взгляд его, скрытый за очками в тонкой черной оправе, такой же твердый и пронзительный, как и у его отца в лучшие его годы. Утонченности Дэвида Старшего в его сыне нет, но та же фирменная непоколебимая уверенность в себе и в своих решениях еще резче подчеркивается широким лицом и широкими плечами Дэвида Младшего.

- От чего же будет зависеть объем этого финансирования? – задумчиво и как бы походя интересуется Анри де Кассель. Формальный председатель клуба, талантливый организатор и в прошлом, на протяжении многих лет, руководитель одной из крупнейших страховых компаний мира, на этой встрече, вероятно является представителем бизнеса Европы так же, как Невен Вишнич представляет интересы европейских политиков. Улыбчивый и немного несуразный француз, словно сошедший с экрана фильмов Луи де Фюнеса, на самом деле является одним из самых жестких и талантливых топ-менеджеров мира. Высокая копна черных волос, морщины вокруг постоянно улыбающихся глаз и неизменная улыбка настолько известны в профессиональных кругах финансистов высокого уровня, что стали предметом не одной карикатуры. В двухтысячных ему прочили пост президента Франции (ну, уж министерский-то портфель точно). Впрочем, нынешнее его положение, пожалуй, повыше будет.

- Очевидно, от того, насколько важными вопросами для мировой экономики и политики будет заниматься Клуб, а также насколько эффективными будут его решения.

- То есть, насколько решения Клуба будут совпадать с интересами твоей семьи, - не выдерживаю я.

- Нет, Невен, - Дэвид выдерживает мою реплику со стойкостью чемпиона по покеру. – У меня нет желания становиться единственным спонсором Клуба и использовать его для своей выгоды. Даже несмотря на то, что интересы моей семьи непосредственно совпадают с интересами правительства моей страны и, по крупному счету, с интересами всего мира и всех участников Клуба. Еще одним критерием объема нашего финансирования будет участие в содержании Клуба и других спонсоров. Так же, как это было при моем отце. В этом плане ничего не меняется.

У меня есть несколько язвительных замечаний по поводу совпадения интересов семьи Дэвида и американского правительства, но я держу их при себе. Не хватало еще превратить заседание в базарную ссору и выяснение личных отношений – так я точно ничего не добьюсь. Поэтому я только киваю, демонстрируя полную удовлетворенность ответом.

- Со своей стороны, мы полностью удовлетворены политикой Клуба и благодарим Дэвида, его семью и всех вас за поддержку, - это Джон Соллан, заместитель госсекретаря США, очевидный представитель правительства США, а точнее, если смотреть правде в глаза – представитель американских спецслужб. Почти прямоугольное лицо с очень высоким лбом и почти отсутствующим подбородком, пристальный и суровый взгляд серых глаз, короткие седые волосы и тонкие губы, которые, кажется, вот-вот расплывутся в улыбке, но всё никак не расплываются. Есть в его внешности что-то восточноевропейское. Похоже, что в его генеалогическом древе найдутся не только англо-саксы, но и поляки. Надо будет покопаться ради интереса, когда будет время. – Мир никогда не был спокойным местом, а сейчас становится особенно беспокойным. То, что происходит на Ближнем Востоке, вызывает наибольшие опасения. Россия и Иран делят Сирию, создавая новые военные базы в непосредственной близости от наших ключевых союзников и поддерживая террористов. Со дня на день к ним готова присоединиться Турция, чтобы под прикрытием борьбы с Исламским Государством окончательно решить свои проблемы с курдами военным путем. Идет война в Йемене, разжигаемая иранцами и оттягивающая на себя ресурсы наших союзников саудитов. Россия, оккупировав часть Украины, продолжает угрожать миру в Прибалтике и шантажирует Европу, вынуждая нас увеличивать финансирование НАТО для противостояния этой угрозы. Не стоит забывать и об угрозе КНДР. Ким Чен Ын, конечно, обладает ресурсами крайне ограниченными, однако их вполне достаточно для создания одной-двух ядерных ракет. Я имею в виду настоящих ракет, а не тех фейерверков, которые они запускают. И кто знает, куда они полетят? Мир никогда со времен окончания Второй мировой войны не был таким опасным местом.

- Не преувеличивай, Джон, - надеюсь, что я не слишком сильно выхожу из роли Невена. – В мире, конечно, неспокойно, но когда в нем было спокойно? И если сравнивать это с холодной войной образца шестидесятых или с террористической угрозой девяностых, то мы далеко от верхней точки амплитуды уровня опасности. Да, есть несколько локальных конфликтов, но мир не может жить без них. Наша задача – не дать им эскалироваться настолько, чтобы они стали действительной угрозой для наших народов.

- Вот как раз ты, Невен, и должен меня понимать, - возражает Джон. – Конфликт в Сирии – это прямая угроза вам, там в Европе. Это вас заливает волна беженцев и террористов, это у вас там в городах на улицах случаются теракты. Это вы, в конце концов, ближе всего к огню этого конфликта.

- Беженцы и мигранты были и будут, Джон, - пожимаю плечами. – Но в то же время, Европу вполне устраивает, что Россия прожигает кучу денег в Сирии, вместо того, чтобы направить их на завоевание Украины или, скажем, Литвы. Или хотя бы на то, чтобы развивать свою экономику, становясь конкурентом нашим производителям, которым она, как некогда казалось, могла бы стать. Пусть они тратят деньги на борьбу с вашими врагами. Надеюсь, что Турцию нам, с вашей помощью, тоже удастся вовлечь в этот конфликт. Ослабление наших противников всем на пользу, и ты сам это знаешь. А уж если наши враги дерутся между собой – так это и вовсе подарок небес. Разделяй и властвуй, Джон. За тысячи лет не придумали ничего более эффективного. Нам остается только потихоньку подливать масла в огонь и следить, чтобы он не разгорелся слишком уж ярко.

- Ты прав. Но наши партнеры волнуются.

- Что не мешает им время от времени спокойно совершать авианалеты на Сирию, пользуясь неразберихой, и бомбить всё подряд, ослабляя потенциально опасного соседа. Они должны быть рады, что вместо непредсказуемых исламских террористов и враждебных генералов Асада рядом с ними появляются несколько более цивилизованные российские военные.

- Вопрос в том, к кому попадет это оружие после того, как русские уйдут.

- А ты веришь в то, что русские оттуда уйдут? Они там всерьез и надолго. Ну, и пусть сидят, тратят деньги, не вмешиваясь в то, что происходит в Европе. Советский союз погубило русское желание победить весь мир. Триллионы долларов, потраченные в Африке, Южной Америке, Афганистане, на том же Ближнем Востоке – это выпущенная кровь из советской экономики. Сейчас они хотят, как говорят в России, «наступать на те же грабли» в поисках мнимого величия, ну и пусть это делают. Пусть им кажется, что из-за того, что они тратят кучу денег на бессмысленные военные операции, их больше уважают в мире. Пусть им чудится, что они могут на что-то реально влиять, вливая деньги в социальные сети и поддерживая тех или иных политиков в Европе. Ну, как было с вашими выборами в прошлом году. Давайте об этом говорить, давайте создавать и поддерживать иллюзию, что эти бесплодные попытки на самом деле привели к какому-то результату. Пусть тратят деньги, пусть спускают деньги на никому не нужные ракеты, пусть обескровливают свою экономику, пусть их президент тешит собственное эго, забыв о судьбе Политбюро. А мы в это время будем заниматься реальными вещами, реальным управлением, в этом составе и в этом месте.

Портрет Сэмюэля Шамплена одобряюще взирает на меня со стены над камином.

- Баланс, - произносит первое за всю встречу слово Нобуюки Харадо, глава крупнейшего японского банка, представляющий, на этой встрече, по-видимому, всю азиатскую экономику и политику сразу. Чрезвычайно умный дядька, мы с ним несколько раз пересекались в прошлом. Пожилой, худенький, высохший, с большими ушами, всегда безупречно одетый, почти никогда не улыбающийся. Он похож на пожилую ящерицу или на одного из тех рептилоидов, тайно управляющих миром по мнению некоторых конспирологов. Впрочем, весьма вероятно, что именно рептилоидом он и является. – В Остербекском клубе, с момента его основания и до сих пор, главным является баланс. Баланс интересов. Баланс мнений. Баланс противоречий. Баланс сил в мире: экономических, политических, военных. Мир меняется, центр баланса сдвигается, но он остается балансом. И именно это не дает миру свалиться в очередную кровопролитную войну. У нас всех достаточно денег, чтобы скупить все армии мира и всё оружие, и устроить бойню. Но мы хотим не этого. Мы хотим мира. Контролируемого и управляемого мира. Мира, в котором спокойно жить. И для этого нам нужен баланс. Я полагаю нашей главной целью на ближайшее и отдаленное будущее сохранение этого баланса.

- Я полностью поддерживаю мистера Харадо, - кивает Дэвид Младший. – Вместе с тем, я полагаю, что нам следует по-новому оценить ту роль, которую Остербекский клуб играет в жизни планеты. Мой отец создавал его в неспокойное время как островок спокойствия в безумном мире. Островок стабильности, где самые влиятельные люди мира могли бы спокойно общаться друг с другом и делиться новостями и информацией. Однако мир изменился. Многие считают наш клуб тайным мировым правительством, координирующим всю политическую и экономическую деятельность в этом мире. Однако таким мировым правительством он не мог стать: во-первых, из-за постоянных противоречий между его членами, на которых и держится тот баланс, о котором говорит Нобуюки, а во-вторых, потому что мы встречаемся редко и нерегулярно, что усложняет координацию наших действий. Однако еще мой отец четверть века назад говорил, что наднациональная верховная власть интеллектуальной элиты и банкиров мира, несомненно, более предпочтительна, чем национальное самоопределение, практиковавшееся в прошлые столетия. Я считаю, что раз уж нас считают мировым правительством, то нам нужно трансформироваться, двигаясь именно в эту сторону, становясь постоянной точкой координации действий всех мировых лидеров ради поддержания того самого баланса и, в конечном итоге, процветания мира и улучшения условий жизни его населения.

- Данная идея высказывалась многократно, и, несомненно, имеет свои основания, - осторожно замечает Анри. – Возможно, нам действительно пришло время перестать прятаться за красивыми лозунгами о непричастности и признать очевидное – мы держим мир в своих руках, и мы несем за него ответственность. Однако в этой трансформации есть тысячи сложных и спорных моментов, которые требуют обсуждения и решения. Поэтому я поддерживаю движение в эту сторону, но нам нужно будет многое обсудить и решить. Возможно, не на этой встрече, имеющей определенную и достаточно формальную цель, но на отдельной встрече в более расширенном составе участников. Как минимум, стоит пригласить Генри.

- Я не уверен в необходимости такой трансформации, - Нобуюки поджимает губы, становясь еще более похожим на рептилию. – Остербекский клуб прекрасно существует в своем нынешнем виде, и выполняет свои цели. Появление у него функций управления или постоянной координации значительно усложнит деятельность клуба и, вероятно, отвратит от него многих действительно ценных участников. Распространение же информации о такой трансформации в прессе, что является в нынешнее время практически неизбежным, станет катастрофой и может привести к концу Остербекского клуба.

- Мы всего лишь зафиксируем и так очевидное, - пожимает плечами Джон. – Клуб объединяет самых влиятельных людей мира. Я имею в виду влиятельных в реальности, а не всяких политиков. Клуб предоставляет им информации и площадку для ее обсуждения. Фактически Клуб координирует их действия в той или иной мере. Мы просто сделаем процесс более контролируемым. Я поддерживаю идею Дэвида. Что скажешь, Невен?

- Предложение имеет и положительные и отрицательные стороны, - ох, как аккуратно приходится выбирать слова, чтобы ненароком не повлиять на судьбу мира слишком сильно и непредсказуемо. – Несомненно, мир нуждается в координации действий политиков и наиболее влиятельных финансовых центров. Однако такая координация фактически происходит и сейчас, негласно и децентрализовано. Попытка поставить такую координацию полностью под наш контроль может привести к разбалансированию этой системы и непредсказуемым последствиям. В то же время, сосредоточение всех политических, информационных и финансовых рычагов влияния в мире в руках группы наиболее интеллектуально развитых и осведомленных людей, при правильном использовании этой силы, может способствовать быстрому развитию всего мира и снижению числа конфликтов. При этом, необходимо выставить преграды на пути тех, кто захочет поставить такой орган под свой контроль, а такие найдутся несомненно. Нужно продумать систему, гарантирующую баланс и основанную на эффективном и реальном сочетании сдержек и противовесов. Если же создание такой балансирующей системы невозможно, то стоит отказаться от всей идеи вообще. На данный момент я занимаю нейтральную позицию. Идея требует долгого обдумывания и обсуждения.

Вообще, создание такого «тайного мирового правительства» лично для меня, конечно, удобно. Не нужно будет мотаться по всему миру, выискивать нужные точки и рычаги влияния. Можно будет просто прыгать из головы одного «мирового консула» в голову другого, следующего и следующего, координируя их мысли и желания в нужном мне направлении. Впрочем, инструмент может получиться действительно опасный, особенно если не предусмотреть последствия. Пресловутый эффект бабочки, чтоб его.

И потом, на такое мировое правительство обязательно захочет наложить руки или какая-нибудь группа людей, или даже один человек. И получим мы вместо совета «мировых консулов» одного «мирового диктатора». Хотя с этим-то я как раз смогу справиться. Если кто и станет единым «Президентом всего Земного шара», то я. Соблазнительно, кстати. Меня самого пугает мысль о том, насколько это соблазнительно. «Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их…» Не искушай меня, бес. Vade retro, Satana.

А кстати, не вложена ли эта идея в уста Дэвида Младшего советниками из Corvus Rubrum?

- Ладно, господа, давайте вернемся к тому, для чего мы здесь собрались, - продолжает собрание Анри. – Нам нужно решить основные вопросы деятельности Клуба на следующий год. Скучно, но важно. В первую очередь, давайте решим, кто будет основным поставщиком обобщенной аналитической информации для Клуба. Я предлагаю воспользоваться услугами Primaventura International Intelligence. Компания известна вам всем, как и ее безупречная репутация и ее возможности по сбору и анализу информации.

Вот оно. Анри предложил компанию, связанную с Корвусом. Значит, стоит рассматривать Анри как человека, завербованного Корвусом. Я не удивлен. Тем более что-то такое Лилли предполагала.

- У меня есть две другие компании на примете, Анри, - Джон поднимает голову от записей. – Valiance Strategic Alliance и Mid-West Analytics Group. Мы все их знаем, и их репутация так же безупречна.

- За исключением прямой связи Mid-West с ЦРУ, о которой всем известно, - тонкие губы Нобуюки кривятся в усмешке. – Если выбирать из предложенных, то я поддерживаю предложение Анри. Хотя про Valiance я не могу ничего плохого сказать. Мы пользуемся их отчетами в своей работе многие годы.

Итак, Джон не связан с Корвусом, а про Нобуюки не понятно. С ним никогда ничего не понятно. С одной стороны, он поддержал Анри со связанной с Корвусом компанией. С другой – оставил себе путь для отхода, похвалив Valiance. Хитрый рептилоид…

- Я не возражаю против любой из названных компаний, - пожимает плечами Дэвид.

- Я поддерживаю предложение Джона, - мой выход, господа. – Ничего не хочу сказать про Primaventura, но про эту компанию, на самом деле, мало что известно. Ее владельцы теряются в цепочке оффшоров на Британских Виргинских островах, в Панаме и Лихтенштейне. Несмотря на то, что их отчеты качественны и точны, мне приходилось с ними встречаться, они ничем не лучше отчетов Valiance и Mid-West Analytics. Первая является крупнейшей и одной из старейших европейских компаний в этой области деятельности, и репутация ее безупречна. В нейтральности и объективности их оценок никогда не приходилось сомневаться, равно как и в качестве их исследований. Что касается связи Mid-West с организацией из Лэнгли, о которой упомянул Нобуюки, то, насколько мне известно, природа этой связи абсолютно обратная ожидаемому. Не ЦРУ контролирует Mid-West, а Mid-West покупает несекретную аналитическую информацию у ЦРУ. Управление же, как всем здесь известно, является лучшим центром сбора и анализа информации на этой планете. Поэтому это играет только в пользу Mid-West Analytics.

Как видите, я проделал неплохую домашнюю работу прошлым вечером.

- Всё так, Невен, - Анри качает головой, фирменная улыбка исчезла с его лица, обнажив его бойцовскую сущность, - однако ты забываешь о том, что только Primaventura использует для аналитики ультра-современную модель прогнозирования, основанную на искусственном интеллекте и построении нейронных сетей в своем компьютерном центре в Лозанне.

- Ну, и что это нам дает? Машины будут решать за нас? – мой ответ не бесспорный и, строго говоря, некорректный. Самое забавное, что машины действительно могут принимать решения лучше людей, так как свободны от слепоты эмоций и личных убеждений. Но я веду бой, а на войне все средства хороши. – Лично я больше доверяю профессионалам с многолетним опытом, чем бездушным автоматам, которые к тому же неизвестно кто и с какими целями программировал. Давайте проголосуем, примем решение по этому пункту и двинемся дальше. Я понимаю, что Анри поддерживает свое предложение, Джон свое, я поддерживаю Джона. Нобуюки?

- Если выбирать из предложенного, я поддержу Анри.

- Дэвид? Двое против двух. Ты решаешь всё.

- Какая ответственность, - усмехается он. – Хорошо, что по такому некритичному вопросу. Если подумать, я согласен с Джоном и Невеном. Дело не в связях, и не во владельцах, а в том, что с Valiance и Mid-West Analytics мне лучше понятно, как работают их процессы. Ну, и мой опыт работы с этими компаниями тоже говорит об их профессионализме.

- Тогда, решение принято, - поспешно констатирую я. – Поставщиками аналитики для Остербекского клуба будут Valiance Strategic Alliance и Mid-West Analytics Group.

- Решение принято, - формализует Анри. На его лице снова улыбка, но в глазах спрятано раздражение. Что ж, этот бой я выиграл. – Тогда давайте перейдем к следующим вопросам.

Отдаленные хлопки, где-то за окнами. Знакомый звук, я вскидываю голову и напряженно озираюсь. Звуки выстрелов я не спутаю ни с чем.

Дверь распахивается, вбегают четверо охранников. Они напряжены, но успокаиваются, увидев нас невредимыми. Двое сразу занимают позицию у окон, по бокам от камина, осторожно выглядывая наружу, но не показываясь из-за портьер. Двое, один из них Майк Айзенхофф, остаются у входа.

- Господа, у нас чрезвычайная ситуация, - сообщает Майк, скользя взглядом от двери к окнам и обратно. – Не волнуйтесь, но произошло нападение. Нападающие обезврежены, но в целях безопасности я настаиваю на том, чтобы вы укрылись в защищенном помещении в подвале. Возможно, нападение – это просто отвлечение внимания перед более масштабной акцией. Пока мы не исключим эту возможность, мне нужно обеспечить вашу безопасность. Прошу вас, следуйте за нами.

За дверью нас ждут еще четверо охранников гостиницы. Они бледны и взволнованны. Мне нужно разобраться в том, что происходит – похоже, Corvus Rubrum, наконец-то проявил себя, как предупреждала Лилли. Для этого мне нужна свобода действий, и сидеть в теле Невена запертым в подвале в мои планы не входит.

Моего нового носителя зовут Этьен Контуа, и он вот уже семь лет работает охранником в Le Manoir Richelieu и в казино Шарлевуа. Всякое бывало, но с таким происшествием, как сегодня, он встречается впервые.

Мы сопровождаем группу высоких гостей по коридору к лестнице. Джон и Дэвид взволнованы, Невен растерян, Анри, Нобуюки и Майк сохраняют спокойствие. У входа на лестницу я отделяюсь от группы, задержавшись, и направляюсь в лобби. Первое, что бросается в глаза – куски разбитого стекла на полу и пятна ярко-красной крови на серо-рыжем ковре. Два тела, лежащих на полу, уже покрыты простынями.

Я слышу выстрелы снаружи и выскакиваю из дверей, вытаскивая из-под пиджака служебную «Беретту». Быстро оглядевшись, я бегу налево, туда, где у большой сосны, начинается узкая деревянная лесенка наверх по холму, к двум верхним парковкам. Взлетев на сорок с чем-то ступенек на одном дыхании, я оказываюсь на площадке, где припаркованы машинки гольф-карты, используемые в гольф-клубе отеля. К одной из таких машинок, запачкав белый пластик багряной кровью, спиной прислонился тяжело-дышащий человек – коротко стриженный мужчина лет пятидесяти с татуировками на шее. Он одет в серые джинсы и синюю клетчатую рубашку. В стороне от вздрагивающей правой руки на сером асфальте валяется «Глок». Мужчина жив, но жить ему осталось недолго – две раны, на груди и на животе, ноги и руки дрожат в агонии.

Замечаю рядом движение и резко оборачиваюсь, поднимая пистолет. Но тут же снова опускаю, это Анри. Он немного бледен, но невредим.

- Пытался сбежать. Я его догнал, он обернулся, стрелял в меня, я в него, - сообщает он. – Мне повезло больше. Постарался оставить его живым для тебя.

- Спасибо. Теперь уходи, тебя не должны здесь видеть, - я присаживаюсь у тела подстреленного нападавшего и вхожу в его сознание.

Ох… Находиться в теле умирающего – это то еще ощущение. Всё тело сведено болью, сознание ускользает. Он стремительно погружается в вечную темноту, мысли все спутаны, но мне с трудом и огромными усилиями всё-таки удается удержать его в сознании. Он корчится от боли, и я ощущаю эту боль его тела каждой частичкой своей души. Боль захватывает меня, закручивает, пытается поглотить, но мне всё же, балансируя на тонкой грани между болью и беспамятством, удается ухватить обрывки нужных мне образов.

Выяснить удается мне немного. Этот бандит (он действительно в прошлом бандит, проведший в тюрьмах большую часть жизни) командовал нападением. Цель нападения была заведомо провальной – ограбление хорошо вооруженной гостиницы. Но заказчик их уверил, что охраны в этот момент почти не будет. Он их обманул, послав на верную смерть. И выцепив-таки из памяти умирающего бандита лицо заказчика, я понимаю, почему. Заказчиком нападения был мой брат Михаил.

Я возвращаюсь в тело Этьена и встаю, стряхивая кровь с ладоней. Зачем это нужно Михаилу? Есть три возможных ответа. Первый, это нападение – своеобразное предупреждение мне. Но предупреждение о чем? Второй – Михаил играет в какую-то свою игру с Остербекским клубом. Но он никогда не снисходил до решения дел людей на таком низком уровне. Его призвание – вести за собой небесные воинства. Он же у нас Архистратиг. Третье объяснение – Михаил связан с Corvus Rubrum. Это было бы еще более странным. Если только…

Если только Корвус не связан с кем-то из падших или изгнанных. Может, вся эта компания и возня вокруг нее – это результат действий Люцифера или кого-то из его приспешников? А может, в игре кто-то из моих младших братьев, изгнанный на землю, как и я, о чем мне не сочли нужным сообщить? Но как связан с ними Михаил? Или, а такое даже страшно предположить, Михаил работает на кого-то из падших или изгнанных? Нет, такое совсем уж сложно представить…

Разозленный, я возвращаюсь в гостиницу, сообщив прибывшей уже полиции (вот радость-то для констеблей из маленького тихого городка!) о трупе наверху лестницы. В задумчивости я добредаю до своего номера, выхожу из тела Этьена, прохожу в номер прямо сквозь стену и снова вселяюсь в своего верного Фабьена. Потягиваюсь, поворачиваюсь и нос к носу сталкиваюсь с Михаилом.

- Какого долбанного хера, Михаил?! – взрываюсь я. – Какого хрена ты вмешиваешься, срываешь мои операции, подсылаешь убийц?! Вы там, наверху, совсем сдурели что ли? Не хотите меня знать, выгнали меня на землю, так хотя бы не мешайте мне! С чего бы это великий Архистратиг опустился до земного уровня и стал использовать людишек, которых он презирает, для мелких пакостей своему брату? Тебе совсем не чем заняться, что ли?! От скуки пакостишь?

- Всё сказал? – ангельское лицо моего брата даже не дрогнуло, сохранив скучающее выражение.

- Я тебе сейчас столько всего скажу…

- Силы побереги. Ты заигрался, Габриэль. Ты превысил пределы разрешенного тебе вмешательства.

- Да? И кто же это решил?

- Я. И Отец. Позволь напомнить тебе, братец, что одним из условий твоей ссылки сюда был запрет на вмешательство в большую политику людских государств. Пока ты бегаешь вокруг, вызнаешь секретики, торгуешь ими, направляешь, по твоему мнению, движение человечества в нужную сторону, спасаешь тех, кого считаешь хорошими, караешь тех, кого считаешь плохими – никто не вмешивается в твои игры. Делай, что хочешь. В конце концов, архангел ты или кто. Но ты не можешь вселиться в какого-то президента или короля, чтобы править напрямую, не можешь начинать и заканчивать войны, не можешь править людьми и странами. Это наш брат Люцифер любил такие игры, за что и поплатился. Ты помнишь об этом?

- Помню, - неохотно признаю я, остывая. – Но я не совершил ничего, что шло бы вразрез с этим запретом. Я не вселяюсь в правителей, не играю в политику и не управляю народами. С чего вы там заволновались?

- Мы не на суде, Гавриил. А ты не адвокат, чтобы играть фактами и буквами законов. Формально ты пока не совершил этого шага. Однако ты вплотную приблизился к нему. Не нужно врать ни мне, ни себе самому. Здесь собрались те, кто способен влиять на жизнь всего земного шара, и они планируют как раз это и делать. Участвуя в этом, прямо или косвенно, по любым мотивам, ты вплотную приближаешься к установленной для тебя границе. А возможно, и переступаешь ее. Моя задача – воспрепятствовать этому. Мой долг, не как Архистратига, а как брата, удержать тебя от поступков, которые могут быть губительны для тебя. Ты уже один раз нарушил это правило в сорок втором и получил лишнюю сотню лет ссылки. Остановись, Гавриил. Прошу тебя.

- А если нет? – я сажусь в кресло в углу комнаты и кладу ноги на приставной пуфик. – Еще сто лет ссылки?

- А что толку? Ты здесь прекрасно устроился – богатство, приключения, уважение, влияние. Для друзей Гэбби, для остальных – таинственный и всемогущий Мистер Гэбриел. Ешь лучшую еду, пьешь лучшие вина, спишь с самыми красивыми женщинами и мужчинами, ездишь на красивых машинах, живешь в лучших отелях. И единственная твоя проблема – это скука.

- Завидуешь?

- Нет. Мне никто не мешает пару дней или пару лет пожить такой же жизнью. Но потом я могу вернуться в Абсолют к его невообразимо прекрасной красоте и величию. А ты нет.

- У всего есть свои плюсы и минусы.

- Несомненно. Я должен предупредить тебя, Габриэль, что если ты снова оступишься, никто не будет продлевать твое чрезвычайно комфортное заключение на земле. Наш Отец милостив, но он мудр, и если отступник не внимает мягкому наказанию, дважды повторять он не будет. Самое мягкое, что тебя ждет – это пара сотен лет в Бездне.

Я вздрагиваю.

- Вижу, ты впечатлен, - продолжает Михаил. – Там далеко не так комфортно, как ты устроился здесь.

- Предупреждение услышано и понято, - киваю я. – Благодарю тебя за него. Единственного не понимаю, кто мешал тебе появиться предо мной раньше и просто всё это сказать? Зачем вовлекать людей? Твои посланцы погибли, Михаил. Тебе всё равно?

- Моё послание адресовано не только тебе, но и тем, кто встречается здесь.

- Думаешь, их это остановит?

- Нет, но кого-то, возможно, заставит задуматься. Они так уверены в своей безопасности и неприступности. Кто-то должен напомнить им об исчезающей тонкости бытия.

- Какие высокопарные слова, - я морщусь. – И для этого стоило подставлять людей под пули?

- Это были плохие люди, - он пожимает плечами. – Твой любимый мир стал лучше без них. Разве ты не принимал таких решений?

- Принимал. Но с тех пор стараюсь этого не делать. Возможно, тебе тоже стоит об этом подумать.

- Мы с тобой не дети, Габриэль. Не юные глупые херувимчики. Мы видели людей на всем протяжении их многотысячелетнего развития. И ты, и я, и Отец, знаем о них всё. Не нужно меня учить.

- Вот только вам на них всегда было, по крупному счету, наплевать. Вы поигрались с ними вначале, показали себя всемогущими и всемилостивыми, а потом забыли про них. И затем решили, от скуки ли, или от изощренного садизма, дать им друг друга поубивать в трех мировых войнах, даже не пытаясь препятствовать им в этом. Ты видел тех, кто умер от отравляющих газов, Михаил? Видел тела, разорванные пулеметными очередями? Чувствовал запах сгоревших деревень? Слышал стоны из-под развалин разбомбленных городов? Видел ожоги от излучения атомных бомб? Скажи мне, зачем вам всё это? И почему я, единственный из вас, кому было не насрать на созданное Им человечество, выкинут вами из Абсолюта с буквально подрезанными крыльями? Только потому, что вздумал перечить вашим блестящим и непогрешимым решениям? Только потому, что усомнился в их благе? Только потому, что пожалел людей, уничтожаемых вами, Великими, умывшими свои ангельские ручки, и бросившие человечество на произвол страшной судьбы?

- Нет, - он грустно качает головой и садится на кровать напротив меня. – Ты не понимаешь, Габриэль. Ты так и не понял.

- Тогда почему? Потому что они отринули Его? Решили жить без Него, сами? Это месть? Наказание? Так вы сами первые оставили человечество.

- Уже теплее. Послушай и постарайся понять. Когда твой ребенок маленький, твоя задача оберегать его. Показывать ему правильный путь, не давать ему есть вредные вещи, спасать его от острых углов и злых собак. Но потом ребенок вырастает и превращается в подростка. Он отрицает авторитет своих родителей, совершает глупые поступки, дерется, получает синяки, оступается, совершает ошибки. Ты, конечно, можешь оградить его от всего этого, но что ты получишь в итоге? Инфантильного взрослого, который не может принять самостоятельных решений, и не приспособлен к жизни? Ведь именно эти синяки и ошибки, собственные ошибки, становятся тем, что ведет человека дальше по пути развития – становятся опытом. Так и с человечеством. Оно уже переросло стадию детства, но еще не стало взрослым. Все последние две тысячи лет – это подростковый возраст людского развития. Мы можем их оградить от ошибок, от войн, от крови, от болезней. Можем. Но стоит ли этого делать, если мы хотим, чтобы человечество стало самостоятельным и способным выживать самим? Без поддержки богов, без поддержки ангелов. Мы хотим отпустить человечество на свободу именно из любви к нему. Но для этого ему нужно пережить все сложности подросткового периода.

- Я уже это слышал. Об этом говорят философы, теологи, теософы, да и ангелы тоже. Но разве хороший родитель отпустит своего сына или дочь-подростка гулять ночью по опасной улице без присмотра? Почему же вы бросили человечество? Почему Отец мой его оставил? Почему вы бросили людей без присмотра и без помощи?

- Как это без присмотра и без помощи? А ты?

- В смысле?.. – я широко открываю глаза в удивлении. – Ты хочешь сказать?

- Ты так и не понял, брат? Ты и твой мелкий бунт, из-за которого ты здесь, - это часть Его замысла. Тебя тысячи лет готовили к этим двум векам на земле. Твое предназначение – помочь человечеству пройти через самый трудный период и выжить, набравшись опыта и став лучше. И ты с ним, признаю, справляешься блестяще. Моё же предназначение – не дать оступиться тебе самому. Мы можем спорить, ссориться, соперничать – мы же братья. Но именно потому, что мы братья, я никогда не пожелаю тебе ничего действительно плохого.

- Как и я тебе, - задумчиво признаю я.

- Скажи, - поднимает он голову после минутного молчания, - в чем цель твоего нахождения здесь? Зачем ты участвуешь в этой встрече?

- Мой наниматель считает, что одна компания, или тайное общество, как тебе угодно, хочет поставить под контроль Остербекский клуб. Одно тайное общество хочет захватить другое, такая забавная ситуация. Но это ставит под угрозу всё человечество, и это уже ни фига не забавно. Моя задача – предотвратить это.

- Интересно, - он в задумчивости потирает подбородок. – А не связана ли случайно с этим делом некая женщина с несколько необычными способностями?

- Не знаю. Я же не знаю, о какой женщине ты говоришь.

- О женщине со многими именами и слишком долгой жизнью. О, вижу, ты знаешь, кого я имею в виду.

- Может, и знаю, - уклончиво качаю головой. – А может, и нет. От того, что у нас случился сеанс взаимного выражения братской любви, я еще не обязан рассказывать тебе детали своих операций. А что ты знаешь об этой женщине? Кто она такая?

- Почти ничего, - он пожимает плечами и встает. – Только слухи и домыслы. И это удивляет. Ладно, я сказал тебе всё, что хотел. Заканчивай свои дела здесь, Габриэль, и отправляйся… А, да куда хочешь, туда и отправляйся. Занимайся своими делами, только не лезь слишком высоко – не навлекай Его гнев. Он милостив, но суров и неотвратим. Сам знаешь.

Он идет к двери, но внезапно останавливается, оборачивается и долго смотрит на меня.

- Послушай, Габриэль. Что бы между нами ни было, но мы всё же братья. Прошу тебя, держись подальше от этой женщины. Держись от нее подальше.

В его глазах я замечаю страх. Ого! Что же может напугать архангела, первого среди нас? Причем напугать настолько сильно. Он явно что-то знает, но не хочет рассказывать по каким-то причинам. И при этом видит опасность, серьезную опасность, раз уж решил рассказать мне о ней в лицо. Но почему?

Больше он, впрочем, ничего не говорит. Просто поворачивается и уходит. Открыв дверь, как простой человек.

Мне есть над чем подумать. Утро выдалось насыщенным событиями, и кажется, что уже много времени. Но красные цифры на электронных часах на тумбочке у кровати это опровергают – еще почти час до полудня.

На заседание Клуба я решаю не возвращаться. Во-первых, глупо не внять предупреждениям Михаила, а во-вторых, значительную часть своей работы я уже сделал. Решение по тем компаниям, которые будут снабжать Остербекский клуб информацией, принято. Потенциальных эмиссаров Corvus Rubrum в Клубе я вычислил – это Анри де Кассель и Нобуюки Харадо. Позже, вечером, залезу к каждому из них в мозги и выцеплю оттуда всю информацию об их контактах с Корвусом. Основная работа сделана, осталось только завершить всё начатое и спокойно отчитаться перед моей нанимательницей, так пугающей брата.

Чтобы убить время до обеда, я лезу в компьютер и проверяю почту. Со всех уголков планеты ко мне слетаются ответы на мои запросы по Корвусу. По большей части это пустышки – никто ничего не знает. Процентов десять полученных документов заслуживают более пристального изучения. Это я оставляю на потом, займусь документами после обеда.

Открываю еще одно письмо от своего эмиссара из Цюриха и вскользь просматриваю сканы старых документов, статей, фотографий. И холодею.

Всего одна маленькая нечеткая черно-белая фотография, сделанная в Цюрихе где-то в середине семидесятых годов. На ней десять человек в два ряда на фоне неоготического здания с арками и колоннами. Дом я знаю – это офис Credit Suisse на Банхофштрассе. По мнению Ханса, моего информатора, на ней изображены основатели Corvus Rubrum вместе с сотрудниками банка после какой-то совместной конференции. Кто из них кто ему неизвестно, но мне интересно на этой фотографии только одно лицо. Молодая женщина во втором ряду – длинные темные волосы, красивое лицо с неуловимыми национальными чертами: то ли славянскими, то ли восточными. Она совсем не изменилась за эти сорок лет. Интересно, какое она тогда, в тот день, носила имя?

Пораженный догадкой, я начинаю пролистывать все остальные документы, искать в Интернете, шерстить открытые и закрытые базы данных. На это у меня уходит четыре часа, обедать я так и не иду, но поиск приносит результаты и уверенность – Primaventura International Intelligence никогда не была связана с Corvus Rubrum. А вот связь рекомендованных Лилли Valiance Strategic Alliance и Mid-West Analytics Group с десятком компаний, которые смело можно заподозрить в работе на Корвус, почти несомненна.

Похоже, Гэбби, тебя в очередной раз провели. Облапошили, развели, как ребенка, посулив тайну, большую и важную задачу и подкрепив это хорошим сексом. Обычная картина провала шпиона. Провала полного и катастрофического. Это фиаско, братан.

Вместо того, чтобы воспрепятствовать проникновению Corvus Rubrum в Остербекский клуб, я своими руками, поверив лживым словам Лилит (ох, воистину я правильное имя ей дал тогда), привел Корвус именно туда.

Что ж, пока у меня есть преимущество. Я знаю, на кого работает моя нанимательница, но она сама пока не знает, что мне это известно, и думает, что может меня полностью контролировать. А значит, я могу к ней легко подобраться. А потом? А потом буду действовать по обстоятельствам. Нужно изолировать ее и хорошенько допросить. В ее тело мне, скорее всего не залезть. Хотя можно попробовать, если аккуратно. Не в лоб, а осторожно просачиваться внутрь, обходя защиты и ловушки. Если же не поможет… Что ж, найдем другой способ. Даже если она бессмертна, тело-то у нее человеческое. А значит, реагирует на боль. Пытки мне всегда были противны, но я хочу получить ответы. Мне надоело, что меня водят за нос, как глупого мальца.

Да, я помню, Михаил убеждал меня держаться от нее подальше. Но мне нужны ответы. Получив их, я никогда больше не захочу увидеть эту лживую сучку и буду держаться от нее так далеко, как только возможно. Пока у меня есть преимущество, и грех им не воспользоваться.

Я пишу Лилли письмо. Всё хорошо. Есть успехи и новости. Нужно срочно встретиться и обсудить изменение обстоятельств.

Буквально через тридцать секунд получаю ответ: Тадуссак, ресторан La Bolée, 5 часов.

Глава XVII.

9 августа 2017 г.

Тадуссак, провинция Квебек, Канада

Если бы передо мной поставили непростую задачу выбрать самый симпатичный из множества милых маленьких городков, в изобилии разбросанных по обоим берегам реки Святого Лаврентия, я бы выбрал Тадуссак.

Первым европейцем, исследовавшим место впадения реки Сагенэй (являющейся одновременно и самым большим пресноводным фьордом в Западном полушарии) в реку Святого Лаврентия, стал в 1535 году уже знакомый нам Жак Картье. Здесь же, в удобной для стоянки судов бухте, окруженной лесами, в изобилии населенными пушными зверями, было построен (в 1600 году) первый во французской Америке торговый пост. Таким образом, Тадуссак стал самым старым постоянным поселением Квебека, на восемь лет старше, собственно, города Квебек.

Название Тадуссак происходит от индейского слова totouskak, означающего «сиськи». Такому игривому названию город обязан двум круглым холмам, расположенным в его западной части. Впоследствии разными пуританскими учеными предпринимались попытки обосновать менее провокационное происхождение названия города – «место лобстеров», «место, где разбивается лед – shashuko», «среди скал – gtattosag» – но из песни слов не выкинешь.

Городок быстро рос, привлекая множество людей из уже довольно населенных к тому времени рыбацких деревень на побережье Атлантического океана и залива Святого Лаврентия. И не удивительно – торговля мехами в то время была в десятки раз выгоднее, чем сложный и крайне небезопасный рыбный промысел.

Возможно, некоторых переселенцев привлекали и рассказы о таинственном и богатом Королевстве Сагенэй – своеобразном северном Эльдорадо. Индейцы-алгонкины рассказывали о скрытом в горах у истоков реки Сагенэй народе высоких белокожих людей со светлыми волосами и бородами, якобы владеющих огромными запасами золота, драгоценных камней, серебра и мехов. Рассказы были настолько соблазнительными, что сотни людей в шестнадцатом и семнадцатом веках потратили свои жизни на долгие и бесплодные поиски легендарного королевства. Что, однако, в целом, весьма поспособствовало и колонизации, и изучению этого прекрасного и сурового края.

Легенды легендами, но и Тадуссак, и Сагенэй (легендарный и реальный) находятся относительно недалеко от основанного викингами Винланда, чье существование тоже опутано легендами, но подтверждено и исторически, и археологически, и генетически. Генетически подтверждено индейское (скорее всего, алгонкинское) происхождение останков нескольких женщин в исландских захоронениях эпохи викингов. Да и ДНК множества современных жителей Скандинавии несет маленькую, но всё же заметную каплю крови коренных жителей Америки. С учетом того, что походы викингов в Америке (как мы достоверно знаем благодаря кенсингтонскому руническому камню) доходили аж до Миннесоты, нет ничего удивительного в версии о том, что какая-то из общин викингов в свое время поселилась на берегах озера Сен-Жан, из которого берет свое начало река Сагенэй. Несмотря на общую суровость климата тех мест, как раз на берегах озера условия жизни значительно мягче и вполне пригодны для ведения хозяйства.

Сложно сказать, что стало с жителями легендарного королевства. Может быть, они вернулись в Исландию или в Европу. Может быть, вымерли от болезней и суровых канадских зим. Может, пали, все до единого, в боях с индейцами. А может (но я вам этого не говорил, это секрет), они собрали свои сокровища и скрылись в пещерах под окружающими фьорд Сагенэй высокими горами, где до сих пор живут и охраняют свои богатства, ожидая того достойного, кто сможет найти их и освободить от многовекового обета, получив от них за это в награду щедрую долю золота, серебра и драгоценных камней. Как бы то ни было, народ Сагенэй оставил свой след в памяти алгонкинов, а те передали знания о нем новым пришельцам, сохранив, тем самым, эту память до наших дней.

Ныне Тадуссак представляет собой множество разноцветных домиков, живописно расставленных по холмам вокруг одноименного залива. Времена колонизации и торговли мехом давно прошли, и теперь основное занятие местных жителей – привечать многочисленных туристов. Здесь живет меньше тысячи человек, но гостями этого городка становятся более трехсот тысяч путешественников каждый год. Здесь есть, чем заняться, и есть, на что посмотреть. Глубокая река Сагенэй привлекает множество китов, заходящих в нее по реке Святого Лаврентия из одноименного залива. Хватает здесь и птиц, и тюленей, и мест для долгих и необычайно красивых походов по лесам и горам вдоль фьорда. Настоящее сокровище, которое (к сожалению или к счастью) не слишком хорошо известно за пределами Квебека.

Ресторан La Bolée, в котором я встречаюсь со своей нанимательницей – это еще одно сокровище, весьма неожиданное. Согласитесь, сложно представить в небольшом желтом домике на типично сельской улице на краю маленького городка, затерянного, в свою очередь, где-то на краю бескрайнего мира, сразу два прекрасных заведения: отличную французскую булочную на первом этаже (ах, какие здесь круассаны!), а над ней ресторан, блюда которого не стыдно было бы подать не только в Париже, но и в кулинарной столице Франции (а следовательно, и всего мира) – Лионе.

И тем не менее, вот оно, это веселое желтенькое здание с багровыми колоннами террасы и такими же наличниками окон и с белыми рамами окон застекленной круглой веранды – здесь, прямо передо мной. Пестрая раскраска стен будет выглядеть китчем в Париже, но здесь, среди этих суровых лесов и гор снега зимой она совершенно к месту.

В Тадуссак из Ля Мальбэ попасть можно только на пароме, пересекающем реку Сагенэй каждые десять минут. Едва съехав с парома, я останавливаюсь и высаживаю Анри – он будет моими глазами и ушами снаружи ресторана. Я играю в опасную игру с серьезным противником, и дополнительный тайный резерв мне не помешает. Так сказать, засадный полк, как у русского князя Дмитрия Донского во время его битвы с татарами.

На часах пять минут шестого, и моя подруга меня уже ожидает. На маленькой парковке у входа в ресторан я вижу черный Бентли Мульсанн – словно пришелец из другого мира на этой маленькой деревенской улочке. У машины стоят двое карикатурно типичных охранников – широкоплечие лбы в черных костюмах с галстуками и в непроницаемо темных очках. Один из них кивает мне и головой указывает вверх и влево, на вход в ресторан. Кивнув в ответ, я поднимаюсь по лестнице.

Обстановка в круглой веранде, застекленной высокими, от пола до потолка, рамами со множеством маленьких стеклышек в них, по-домашнему уютная. Такой, знаете, старый деревенский уют, словно вы приезжаете домой в гости к своим родителям или к бабушке. Плетеные стулья, старомодные подсвечники и солонки, обои в цветочек на стенах, береза за окном, царапинки и пятнышки на рамах. Всё очень аккуратно, чисто, но немножечко старомодно и оттого как-то невероятно уютно, по-домашнему. Здесь хочется оставаться надолго. Каждый раз, когда я здесь бываю, пусть даже и очень редко.

- Не в твоих привычках опаздывать, - притворно жалуется она.

- Очередь на паром большая, - я целую ее в щеку и сажусь напротив. – На первый не попал, пришлось ждать второй.

- Да, ограниченная вместимость – это беда паромов. Пожалуй, единственная. Заказывай, и поговорим.

Я заказываю гратен с морскими гребешками и креветками, она – лосося с карамелизованными овощами. Ну, и белое вино, конечно. Хотя хорошо приготовленный лосось (вопреки старым скучным книгам по этикету) прекрасно сочетается и с красным вином.

- Как мне сегодня тебя называть? – интересуюсь я.

- А, реши сам, что подходит больше, - она отмахивается, смеясь.

- Решу. Только надо немного подумать.

- Думай, твое право. Ну, рассказывай. Какие новости? Почему ты вообще здесь? Неужели встреча так быстро закончилась.

- Новостей много, - я жду, пока официант нальет нам вино в бокалы. Когда он ставит бутылку на стол и уходит, я продолжаю: - Начнем с того, что твое пожелание выполнено. Valiance Strategic Alliance и Mid-West Analytics Group будут основными поставщиками информации и аналитики для Остербекского клуба. Ты можешь праздновать победу.

- Это еще далеко не победа, - грустно усмехнувшись, возражает она. – Но маленькое улучшение стратегической позиции в нашей игре. Что еще?

- По тому, кто поддерживал это решение, а кто протестовал против него, можно сделать вывод о расстановке сил в Президиуме Клуба. Джон Соллан на твоей стороне. Дэвид Младший пока не занял ни одну сторону, но может быть склонен к сотрудничеству. Если, конечно, у вас нет с ним личных разногласий. Ты ведь, кажется, поссорилась в свое время с его отцом.

- Это нельзя было назвать ссорой. Скорее, мы пришли к выводу о том, что общество друг друга для нас утомительно из-за существующих разногласий. Но мы поддерживали добрые отношения до самой его смерти.

- Вот как, - интересная информация, стоит запомнить. – Тогда можешь попробовать договориться с Дэвидом Младшим. Мне кажется, что он несколько растерян и не совсем понимает, что ему делать. Он хочет, чтобы Остербекский клуб играл более значимую роль в мировой политике. Хочет сделать из него настоящее мировое правительство, каким все вокруг Клуб и считают. И каким он де-факто в какой-то мере является.

- Мировое правительство – это бред, - категорично отрезает она. – Руководить действиями сотен могущественных людей, каждый из которых обладает огромной властью и непомерными личными амбициями – это всё равно, что пытаться запрячь в тележку сотню кошек. Даже не кошек, тигриц. Долго, опасно, больно, а главное – абсолютно непродуктивно.

- Любое правительство – это упряжка из сотен львов и кошек, - пожимаю плечами. – Вон, возьми правительство США: сотни богатых людей, каждый со своими интересами, но как-то уживаются друг с другом, как-то договариваются. Не так эффективно, конечно, как в тиранических авторитарных режимах, типа Северной Кореи или России, но умудряются как-то двигаться в одну сторону, пусть и непросто. Или вот тебе еще более сложный пример – Евросоюз. Там кошачьи упряжки национальных правительство объединены и запряжены в единую телегу Еврокомиссии.

- И что, хорошо получается, что ли? – усмехается она.

- Не так плохо, если присмотреться. По крайней мере, тысячи иммигрантов пытаются попасть туда в поисках сладкой жизни, а не сбежать оттуда, как происходит в странах с авторитарными системами правления. Экономика и политика – системы самобалансирующиеся и самоподдерживающиеся. Они порой кажутся со стороны неэффективными, кажутся перекошенными, несбалансированными, противоречивыми, действующими в интересах лишь маленькой группы враждующих между собой людей. Но на самом деле они существуют не вопреки, а именно благодаря противоречиям и столкновениям интересов. И это делает их более жизнеспособными, потому что выигрывает, конечно, сильнейший, но остальные остаются в состоянии творческого баланса, способного поддерживать эволюцию такого социума и порождать его конкурентные преимущества перед другими обществами.

- Мысль довольно спорная, если честно, - пожимает плечами.

- Естественно. И это именно тот случай, когда в споре рождается истина, - я благодарно киваю официанту, поставившему перед нами тарелки. – Оо, вкусно, как и всегда. Спасибо за выбор именно этого ресторана.

- Мы с тобой пугающе похожи в выборе хороших мест, - она смеется.

- И не говори. Думаю, что не только в этом.

- Согласна.

- В общем, подводя итог, если тебя интересует идея подконтрольного тебе мирового правительства – обрати внимание на Дэвида Младшего. Он готов к этой идее.

- Почему ты считаешь, что мне это нужно? – она улыбается, но в глазах поселился настороженный холод.

- Понятия не имею, нужно ли тебе это или нет, - осторожнее, Гэбби, осторожнее, еще не время выкладывать карты на стол. – Я просто передаю то, что видел и слышал на встрече, являясь твоими глазами и ушами.

- Не волнуйся, Гэбби, - она протягивает руку через стол и нежно гладит меня по запястью, - становиться во главе тайного мирового правительства я точно не собираюсь. Мне своих проблем и без того хватает. Но сама информация о том, что Дэвид Младший рассматривает эту идею настолько серьезно, что публично высказывает ее в Остербекском клубе, заслуживает внимания, несомненно. Спасибо тебе. Что еще обсуждали?

- Ничего. На отель напали бандиты, началась стрельба, участников заседания эвакуировали. Видимо, Корвус Рубрум, как ты и опасалась, решил осуществить силовую акцию.

- Но, как?... – она изумлена. – Зачем?

- Это хороший вопрос. Тем более, что нападение было произведено глупо. Всех нападавших тут же перестреляли охранники. Мне не удалось выяснить, кто за этим стоит. Но раз уж ты предупреждала о возможных провокациях Корвуса, то я предположил, что это они.

- Странно, - она уже взяла свои эмоции под контроль, выглядит задумчивой и не более, - не похоже на них. Если бы это действительно сделал Корвус, то нападение не было бы таким глупым. Оно было бы четко спланированным, аккуратным и стремительным.

- Может, ты их переоцениваешь?

- Нет, там работают профессионалы. Настоящие профессионалы. А значит…

- Значит, - заканчиваю за нее я, - либо нападение организовал не Корвус, либо у нападавших, кем бы они ни были, была другая цель. Например, прервать встречу или сорвать ее совсем. Или организовать отвлекающую акцию с какими-то другими целями. Ну, или просто проверить, как будет действовать охрана, чтобы после нанести основной удар.

- И почему же тогда ты здесь, Гэбби? Разве в такой важный и критический момент ты не нужнее там? Ты должен защитить участников Клуба от любой угрозы! И вместо этого ты едешь на встречу со мной. Почему? Что происходит?

- Происходит то, что мое присутствие здесь в данный момент является более важным, чем потенциальная угроза участникам встречи, Нахема.

- Вот как, - она вскидывает брови. – Ты всё-таки выбрал для меня имя. И какое! Сначала Лилит, теперь Нахема. Ты определенно меня демонизируешь, Гэбби. Это у всех ангелов такие тайные фантазии – тайно трахаться с демоницами и суккубами, или только у тебя? Ну, и чем же я заслужила такое имя сегодня?

- Коварством, конечно.

- И в чем же заключается моё демоническое коварство?

- Хватит играть, подруга, - я залпом допиваю вино из бокала и ставлю его на стол. – Достаточно игр. Ты поиграла со мной, поиграла мною, но это не значит, что тебе удастся обманывать и водить меня за нос бесконечно. Кем бы ты ни была на самом деле.

- Ну, продолжай, - ее глаза непроизвольно прищуриваются, как у кошки перед атакой.

- Corvus Rubrum – это ты, Нахема. Ты стояла у истоков этой организации. Подозреваю, что ты и управляешь ей до сих пор, равно как и сотнями других компаний, так или иначе связанных с Корвусом. Например, Вэлианс и Мид-Вест Аналитикс, которые я, по твоей прямой просьбе, протащил в самое сердце мировой политики. Зачем тебе это? Хочешь управлять миром? Ну, так чего искать сложные пути – бери за яйца Дэвида Младшего и верти им, как хочешь. Уверен, с твоим обаянием и способностями сверхъестественного существа это будет несложно. Или это тоже просто игра? От скуки, ради развлечения, для удовольствия. Так же, как ты поиграла мной, ты хочешь поиграть всем миром. А может, ты считаешь, что и так уже им всем играешь?

- А может, и играю, Гэбби? - она откидывается на плетеную спинку своего кресла и смотрит на меня сквозь вино в бокале. – Может, это именно я, Нахема, будящая жар в чреслах и совращающая праведников и праведниц, на самом деле и стою за всем, что происходит в мире? В конце концов, разве не базовый, основной, инстинкт бесконтрольного размножения, точнее, стремления к неограниченному количеству совокупления с лучшими самцами и самками, лежит в основе всей эволюции, всего развития мира, всего технического и научного прогресса? Ради чего начинаются все войны? Ради чего строятся империи? Ради чего открываются компании и наживаются состояния? Ради чего совершаются изобретения? Ради власти, богатства и, в конечном итоге всего, ради возможности безграничного совокупления с максимальным количеством особей противоположного, а иногда и своего, пола. Разве не так, Гэбби? Разве не я, Нахема, правлю всем миром?

- Может, этот жар и правит миром. Может, он и движет его вперед. Может, ты и права. Может, и так. Но он – это не ты.

- А может, ты и угадал, случайно, дав мне такое имя? Может, я действительно Нахема, мать страсти? Откуда ты знаешь? Может, у тебя в твоем великом архи-ангельском подсознании сложились два и два, и оно выяснило, кто я на самом деле такая, раньше, чем ты это на самом деле понял?

- Сомневаюсь, - я спокойно наливаю себе еще вина. – Но кто ты такая, и чего ты хочешь, я действительно скоро узнаю.

- Да?! – она деланно изумляется. – И каким же это, интересно, образом?

- Очень просто, – я делаю глоток, ставлю бокал на стол и смотрю ей прямо в глаза. – Кто бы ты ни была, ты пленница этого человеческого тела. Покинуть его или переселиться в другое тело ты, вероятно, не можешь. Возможно, твое тело бессмертно. Возможно, обладает способностью к быстрой регенерации. Но это всего лишь человеческое тело. А значит, его можно поймать, ограничить, заточить, связать. Оно чувствует боль. Оно может страдать, так или иначе. Сейчас мы доедим и допьем, а потом поедем в какое-нибудь укромное место, где ты ответишь на все мои вопросы. Честно и полно. И надеюсь, что нам не придется доходить до того, чтобы проверять, насколько быстро твое бессмертное тело восстанавливается от серьезных увечий.

- Вот как, - она качает головой. – Мы и до этого дошли? Ты будешь мучить беззащитную девушку, желающую тебе и всему миру только хорошего? Это твоя ангельская сущность?

- Чего ты на самом деле желаешь миру и мне самому, нам еще предстоит выяснить и обсудить, - мой голос холодный и ровный. – Пока что я вижу от тебя одни лишь игры, обманы, тайны и категорическое нежелание отвечать на вопросы. Хочу предупредить тебя сразу: если те двое внизу попытаются встать на моем пути, я убью их без колебаний. Поэтому, если ты хочешь сохранить им жизнь, то когда мы спустимся вниз, найди способ объяснить им, что их не должна волновать наша с тобой прогулка наедине.

- Я вижу, Гэбби, ты настроен серьезно, - она вздыхает. – Жаль, что ты решил всё так обострить. Мы могли бы найти более спокойный путь решить наши разногласия.

- Ты сама это начала.

- Возможно, я была неправа в том, что действовала тайно. Я тебе обманула, да. Обманула, потому что сначала вообще не хотела вмешивать тебя в эти игры, а затем опасалась, что ты неадекватно воспримешь мою связь с Корвусом. Собственно, так ты ее и воспринял, раз уж мы здесь об этом говорим.

- Я не верю тебе, Нахема. Не верю не одному слову. Сейчас ты пытаешься убедить меня в том, что я сам втянулся в эту игру. Что не внял твоим предупреждениям в Нюрнберге и в Иерусалиме, что и запустило цепочку событий, приведших нас за этот стол. Это может быть правдой. Но так же может быть правдой и то, что ты намеренно возбудила мой интерес к тебе в Нюрнберге и в Иерусалиме, сделав предложение отступить, заведомо зная, что я на него не соглашусь. А потом, когда всё зашло слишком далеко, когда я оказался в центре мерзкой истории с древними тайнами и современными убийствами, ты внезапно снова появилась, ткнула меня носом в то, где я якобы облажался, пожалела, объяснила, затащила в свою постель. И бросила меня, глупого и послушного рыцаря в сияющих доспехах, на настоящее задание – захватывать власть над миром для тебя. Я не верю ни одному твоему слову. Ты лжива насквозь. Я даже не знаю, истинна ли та версия с Книгой Белой королевы, которую ты мне рассказала, или, на самом деле, прав был несчастный Алекс ван дер Берг, и книга на самом деле обладает реальной властью, а не является плодом интриг Яна Мареша. Всё, что ты говорила мне – ложь. Но я твердо намерен заставить тебя за эту ложь ответить. Время рассказывать правду, Нахема.

- Далеко не всё, что я тебе говорила, Гэбби, неправда. Более того, в основном, я как раз говорила тебе правду. Порой, возможно, не всю правду. Но так было нужно. Что касается «ответить за ложь» и «время рассказывать правду»… Позволь мне рассказать тебе анекдот.

- Нашла время, - усмехаюсь я.

- Мы куда-то спешим, Гэбби?

- Пожалуй, что нет. Ну, рассказывай.

- Боксер-чемпион приезжает на Олимпийские игры. Народ там бывает разный, и чтобы его сумку не украли, пока он моется в душе, он прикрепляет к ней записку: «Кто тронет сумку – убью. Олимпийский чемпион по боксу». Он выходит из душа, а сумки нет. И на ее месте только записка: «Сначала догони, потом убей. Олимпийский чемпион по бегу».

- Ха-ха, хороший анекдот.

- Ну, так вот, Гэбби, - она аккуратно вытирает губы салфеткой, складывает ее, кладет на стол и встает, - сначала ты меня догони, а потом задавай вопросы.

Я встаю, чтобы ее остановить. Точнее, пытаюсь встать, и понимаю, что не могу. Мои ноги внезапно отказали.

- Вот-вот, - она кивает, завидев мои потуги. – Как еще бедной хрупкой девушке защититься от грубого архангела, открыто сообщающего о намерении причинить ей боль и увечья? Я заложила в твое тело это зерно, когда погладила тебя по руке. На всякий случай. Возникли у меня подозрения. Как оказалось, небезосновательно. Не дергайся ты так. Всё пройдет минут через пятнадцать, будешь как новый. Кстати, не советую тебе пытаться покинуть это тело, пока это не закончится. Может ударить так, что последствия я не берусь предсказать.

- Сука! – шиплю я.

- Ну, зачем же так, - она укоризненно качает головой. – Ты сам первый перешел к угрозам. Я всего лишь защищаюсь. Будем считать, что наш договор ты выполнил. Всё, что я обещала, ты получишь. Может, добавлю даже какой-нибудь бонус, чтобы тебе не было так обидно. Но не пытайся меня преследовать Гэбби. Тебе меня не победить. Я знаю о тебе всё, а ты про меня не знаешь почти ничего. Ты веришь в свою неуязвимость, но ты даже не способен представить последствия, которые может повлечь для тебя схватка со мной. Прости меня, Гэбби, за обман и недоговорки, спасибо тебе за всё и прощай. Мир достаточно большой для нас двоих. Не вставай у меня на пути, а я постараюсь не мешать тебе играть в твои шпионские игры. Прощай, Гэбби. С тобой было хорошо.

- Нахема!..- только и могу прохрипеть я ей вслед.

Через пятнадцать минут способность контролировать свои ноги ко мне снова возвращается. Хоть здесь она меня не обманула.

Я расплачиваюсь и спускаюсь на улицу, где меня встречает порядком встревоженный Анри.

- Всё в порядке, Гэбби? Я видел, как она уехала, а тебя не было. Уже думал идти за тобой, но подумал, что ты знаешь, что делаешь, а навредить тебе не просто.

- Всё нормально, Анри, - не стоит ему знать о том, что эта девчонка меня так легко обхитрила. – Они на паром поехали?

- Как ни странно, нет. Поехали направо, на восток.

- К бухте?

- Нет, дальше по побережью. Я видел, как они выезжали на шоссе, но следовать за ними не стал, дожидаясь тебя.

- Интересно, куда же они могут ехать на восток? Там же только мелкие городки. Что ей там делать?

- Может, они на другой, большой, паром поехали, чтобы на другой берег Святого Лаврентия перебраться? – Анри пожимает плечами.

- Паром? Так сейчас же вечер. Разве последний паром не в шесть уходит?

- Нет, я посмотрел расписание в интернете, пока тебя ждал. На всякий случай. Летом последний паром из Эскумина в Труа Пистоль уходит в восемь пятнадцать вечера.

- Восемь пятнадцать? – я смотрю на часы. – Тогда у нас еще есть шанс их догнать, Анри. Поехали, поехали быстрее.

Дорога до Эскумина занимает у нас чуть более двадцать минут – Анри спешит, как может, по узкой и извилистой дороге. Я прошу его остановить, чуть не доезжая до порта.

Мы выходим из машины и сразу видим черный Бентли в очереди машин, ожидающих погрузку на паром.

- Спасибо тебе, Анри, - я хлопаю друга по плечу. – Возвращайся в Монреаль, жди весточки от меня. Всё, что обещал, исполню.

- Как это – «в Монреаль»? – он резко поворачивается ко мне. – Даже не думай. Я еду с тобой. Тебе нужна помощь.

- Нет, Анри, - качаю головой. – Это разборка двух бессмертных сверхсуществ. Люди в таких драках либо помеха, либо сопутствующий ущерб. Уверен, что тебе не стоит присоединяться ни к одной из этих категорий. В конце концов, что со мной может случиться? В самом крайнем случае, просто придется покинуть это тело и поболтаться немного в воде в форме бесплотного призрака.

- Ты уверен, что тебе не нужна моя помощь?

- Ты уже помог. И я тебе очень за это благодарен. Когда разберусь со всем этим, встретимся, обсудим за бутылочкой пива.

- Лучше за бочонком.

- Месье знает толк, - смеюсь я. – До встречи, Анри.

- До встречи, Гэбби. Удачи тебе!

- Спасибо.

Я подбираюсь ближе к порту, стараясь не показываться там, где меня могут увидеть из Бентли. Наконец, начинается погрузка на паром. Дождавшись, пока черный автомобиль въедет на борт, я быстрым шагом подхожу к пассажирским сходням и поднимаюсь по ним. Забираясь по лестнице на пассажирскую палубу, я вижу, как моя цель со своими спутниками поднимается по другой лестнице туда же. Меня они не замечают.

С протяжным жалобным гудком паром отваливает от причала. Плыть долго, больше полутора часов – Святой Лаврентий здесь уже очень широк – и все пассажиры устраиваются в салоне наверху. Иду туда и я.

Обстановка спартанская: бурый металлический пол, белые пластиковые скамьи, ряды таких же белых столов. Стойка бара с небогатым снеково-закусочным ассортиментом, микроволновка, простенькая кофе-машина. Но при этом, на удивление, уютно. Впрочем, стоит радоваться уже хотя бы тому, что стены и окна салона надежно защищают пассажиров парома от пронзительного ветра, принимающегося к вечеру гонять туда-сюда волны реки.

Она сидит в углу и пьет кофе из простого пластикового стаканчика. Завидев меня, ее сопровождающие мордовороты поднимаются со скамьи с лицами, не внушающими никакой надежды на теплый прием. Она же лишь усмехается и делает знак охранникам, тут же теряющим ко мне интерес и садящимся обратно. Она встает, поворачивается и, не оборачиваясь, всё с тем же пластиковым стаканчиком в руках выходит из салона на корму, открыв тяжелую металлическую дверь. Я следую за ней.

- Не знаю, чего в тебе больше, - она смотрит за корму, на пенный след парома и на узкую исчезающую полоску берега на фоне начинающего уже темнеть горизонта, - то ли мазохизма, то ли этой вашей ветхозаветной самоуверенной глупости. Умные животные, столкнувшись с опасностью, начинают к ней относиться осторожно и осмотрительно. А ты как молодой щенок – тебя щелкнули по носу, а ты, вместо того, чтобы признать поражение и зализывать раны, всё равно лезешь в драку, не думая о том, зачем, почему и что из этого получится.

- Как там в твоем анекдоте было? – я криво усмехаюсь. – «Сначала догони, потом убей»? Ну, так вот, Нахема, я тебя догнал.

- Теперь убивать будешь? – она смотрит на меня снисходительно, как на идиота.

- Может, и стоило бы. Вот, мой брат Михаил считает, что лучше сначала убить, а потом задавать вопросы. Он может.

- Ни секунды не сомневаюсь. Слухами земля полнится.

- Но я не он. Мне просто нужны ответы. А потом я решу, что лучше – убивать или оставить тебя в покое.

- Ты не особо от него отличаешься, Гэбби. Примчался сюда, как пламенный судья, ангел смерти, благородный паладин-мститель. Собрался решать – убивать или миловать… Я думала, что решалку тебе укоротили, когда сослали на землю. Разве нет?

- На что-то моих сил еще хватит.

- На меня не хватит, - отрезает она.

Мы некоторое время молча наблюдаем за волнами. Позади из воды время от времени показываются на мгновение и тут же исчезают черные хвостовые плавники китов и белые спины белух. Нахема, Лилли, Джудит или как ее там, кажется, значительно более увлечена выискиванием китов, чем разговором со мной.

- Кто ты такая? – наконец, прерываю молчание. – Мне нужен ответ.

- Ты совершил ошибку, последовав за мной, - она пожимает плечами. – Теперь ты в моей власти, и мне решать, отпустить тебя на свободу или нет. Если честно, соблазн приговорить тебя очень велик. Хотя я милостива. Ты не угроза для меня, до тех пор, пока не стоишь на моем пути. Преследуя меня, ты становишься… Нет, пожалуй, не угрозой, но серьезной помехой. Я просила тебя отступиться, намекала, показала свою силу. Но ты всё равно, как какой-нибудь юный Д’Артаньян, рвешься в бой. Ты сам вынуждаешь меня.

- Я не дам тебе ко мне прикоснуться, - на всякий случай делаю шаг в сторону от нее. – Больше твои шуточки со мной не пройдут.

- А и не надо, - она, наконец, поворачивается ко мне и улыбается, хищно улыбается. – Понимаешь, Гэбби, все твои сверхспособности на данный момент, в твоем нынешнем состоянии, по крупному счету сводятся к бессмертию твоей души и к ее способности вселяться в другие тела. Ну, и покидать их в любое время. Больше ты ничем не отличаешься от обычного человека. Ну, чувства немного более обострены, память прекрасная. Но скажи мне, архангел в ссылке, что бы ты делал, если бы ты был вынужден всё время, как я, находиться в теле одного человека?

- К чему ты клонишь?

- А ты попробуй выйти сейчас из своего тела. Попробуй, попробуй.

Я пробую и с ужасом понимаю, что не могу. Не могу покинуть своего носителя. Я привязан к Фабьену. Я заперт в нем, в его теле. Я сросся с ним, и даже не могу понять, не могу вспомнить, как отделить свою душу от его души и тела. Представьте, что вы застряли в лифте. Нет, представьте, что вас заперли в узком и тесном металлическом ящике. Или закопали в гробу заживо. Вы можете дышать, можете даже пошевелиться, кричать, думать. Но вы понимаете, что отсюда уже не выберетесь. Не можете встать и пойти дальше. Вы заперты. Я ЗАПЕРТ. Я в ужасе. Я паникую. И это мгновенно отражается на лице моего носителя. На МОЕМ лице.

- Ага, вижу, что ты почувствовал, - она допивает кофе и бросает стаканчик в стоящую рядом урну. В ее руке появляется маленький пистолет. – Я думаю, Гэбби, что если я сейчас убью тебя, с твоей душой ничего не случится. Ты же всё-таки бессмертный. Но ты останешься привязанным к этому телу, точнее, к этому трупу, до тех пор, пока он не разложится до какого-то уровня. Не знаю, до какого именно, мне не случалось еще проводить таких экспериментов, но мы можем провести его прямо сейчас. Если я убью тебя и выкину твое тело за борт, то ты будешь обречен провести некоторое время на дне этой реки. Не думаю, что очень долго – рыбы быстро объедают плоть. Хочешь, попробуем?

- Пожалуй, нет, - я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие. Получается плохо.

- Или, еще лучше, мы убьем тебя, а тело заморозим. Отвезем тебя куда-нибудь на север Гренландии или в Антарктиду и вморозим тебя в лед на глубине. Уверена, что в этом случае на пару тысяч лет ты от меня отстанешь. Заманчивая перспектива, не правда ли?

Я молчу. Выпасть из жизни этого мира на тысячи лет в мои планы никак не входит.

- Или еще лучше, - она смеется, но пистолет с меня не сводит. – Говорят, что в следующем году Илон Маск собирается запускать в космос очередную ракету. И в своем типичном стиле, он же у нас любит эффекты, собирается вместо спутника запустить свою машину, Теслу, летать вокруг солнца. А за рулем машины будет сидеть манекен в скафандре. Так вот, Гэбби, мне кажется, что будет красиво, если вместо манекена в том скафандре окажется мертвое тело, внутри которого будешь заточен ты. Ну, скажи, прекрасная же идея. Ты отправишься в космос, туда, где еще не ступала нога человека, будешь летать в красивой машине среди звезд тысячи, а то и миллионы лет! Ну, разве не прекрасная картина? Что скажешь насчет такого путешествия?

- Пожалуй, откажусь. Думаю, для меня это будет слишком долгим путешествием. Не уверен, что я заслужил такую честь.

- Я тоже не уверена, - она убирает пистолет в карман. – Слушай, хватит уже этих глупых игр мускулами и угроз. Ты угрожал мне болью и увечьями, я угрожала тебе годами ссылки. Мы оба можем, при благоприятном стечении обстоятельств, свои угрозы исполнить. Но станет ли от этого мир лучше?

- Вот это я и хочу узнать.

- Я не хочу с тобой враждовать, Гэбби. Ты свое предназначение выполнил, и теперь наши пути расходятся. Я не собираюсь причинять вреда ни тебе, ни Михаилу, ни кому-либо из твоих родственников, ни людям. Я люблю этот мир, люблю людей, и хочу, того же, чего хочешь ты – чтобы человечество жило долго и счастливо. В конце концов, я тоже часть этого мира, в какой-то мере. Но нас двоих вместе слишком много для этой планеты. Однако же, как я уже говорила, мир большой, и в нем хватит места для нас обоих, если мы не будем друг другу мешать. Уйди с моей дороги, Гэбби. Просто уйди. Забудь про меня. Возможно, я допустила ошибку, вообще показавшись тебе, связавшись с тобой. Я пошла на поводу своего любопытства. Может, это и было глупо. Может, нет. Время покажет. Но теперь я хочу просто вернуть всё, как было. Это очень по-женски, наверное. Давай расстанемся Гэбби. Если не друзьями, то хотя бы не врагами. Мы оба нужны людям, нужны этому миру, и у нас нет времени на глупую и опасную вражду друг с другом.

- Кто ты такая, Нахема? Что ты такое, Джудит?

- Я сила, которую не понять ни тебе, ни Михаилу. Сила мощная, властная, но любящая человечество. Сила, которой ни тебе, ни людям нечего опасаться, покуда вы не стоите у меня на пути. Я не хочу причинять вам зло, скорее, наоборот. Но если кто-то встанет на моем пути, я его уничтожу – будь он человеком, демоном или даже архангелом.

- Прекрасные слова, девочка, - я улыбаюсь. – Прекрасная позиция: я творю добро, а кто не согласен с этим, тот есть зло. Кто не с нами, тот против нас. А кто против нас, тех я уничтожаю, потому что я творю добро, и это всё искупает. Все самые страшные вещи в истории этой планеты творились именно с такой риторикой. Ради света, ради добра, ради блага людей можно совершать самые страшные поступки, и они совершались. Миллионы людей легли под нож ради добра. Крестовые походы, инквизиция, религиозные войны, насильственная колонизация, революции, холокост, гулаг, мировые войны, войны в Персидском заливе – всё это совершалось ради благих целей. А кто был не согласен с тем, что эти цели благие, тут же объявлялись злом и, следовательно, выводились из-под защиты закона. Ибо добро, как известно, всегда побеждает зло, ставит его на колени, заковывает в цепи и зверски убивает. И наступает, конечно же, эпоха вселенского счастья. Поздравляю тебя, моя милая, ты встала на путь идеального диктатора. Такие пути приводят далеко.

- Ты можешь извратить всё, Гэбби. Ты как тот Локи из скандинавских богов. Или как Самуэль.

- Вот не надо этого-то! Думай, с кем меня сравниваешь.

- Прости, - она выглядит пристыженной, ее запал спал, сияние глаз погасло. – Но ты извратил мои слова.

- Я только подвел их итог.

- Я не хочу никому зла. Я не хочу пройти по всему мира эдакой Королевой Света, прекрасной и сияющей, уничтожающей всех на своем пути, как ты описал. Я могла бы. Давно уже могла бы. Но я не хочу. Я хочу помогать, а не править. У нас с тобой гораздо больше общего, чем ты можешь представить, Гэбби.

- С этим я не спорю. Я не могу понять одного – зачем ты вместо того, чтобы прийти ко мне, познакомиться и спокойно договориться обо всём, начала играть в эти игры. В итоге мы пришли туда, где мы сейчас – почти что к открытому поединку. К холодной войне с неизвестными и непредсказуемыми последствиями.

- Я уже признала, что я сглупила. Я бессмертна, но не безгрешна и не всемогуща. Как и ты. Я прошу прощения, Гавриил. Надеюсь, что этот маленький инцидент не станет началом большой вражды.

- Куда ты направляешься? – я вздыхаю.

- В городок Персэ, - она идет к левому борту и указывает рукой – Туда, на восток. Кажется, мои люди смогли обнаружить там местонахождение легендарного клада капитана Дюваля. Небольшой отдых после напряженной последней недели. Тебе бы я тоже советовала отдохнуть, взять паузу. Ты летаешь по всему миру, как проклятый, Гэбби. Тебе действительно стоит остановиться и просто отдохнуть. Оглядеться вокруг, подумать, осмыслить всё. Поезжай в Европу, встреться с друзьями. Ну, или просто поплавай с аквалангом где-нибудь на коралловых рифах в Канкуне. Ты же любишь.

- Ты и это знаешь, - я улыбаюсь.

- Я долго за тобой следила, - разводит руками. – В любом случае, преследовать меня дальше – это очень плохая идея. Я предъявила тебе последнее и окончательное предостережение, Гэбби. Если ты не отступишься, то в следующий раз наша встреча закончится очень плохо для кого-нибудь из нас. И я бы не стала утверждать, что у тебя есть однозначные шансы победить.

- Посмотрим, Нахема. Посмотрим, - я честно не знаю, что можно еще ответить.

Сгущаются сумерки, а вместе с ними и туман. Белые клубы катятся над водой, затягивая всё вокруг. Кажется, что корабль наш плывет в бескрайнем облачном море, вне времен и пространств, словно в тягучем, долгом сне, из которого невозможно проснуться. Картина тревожная, но завораживающая, и я смотрю, смотрю, смотрю, наклонившись за борт, на клубы холодного пара, извивающиеся внизу, под бортом парома.

Сильный толчок в спину. Мои ноги взлетают вверх, подошвы скользят по мокрому металлу, а тело летит вперед. Я пытаюсь схватиться за поручень, но пальцы меня не слушаются. Полет вниз кажется таким долгим, а вода – такой твердой. Осознание того, что она обжигающе холодная, приходит лишь мгновениями позже.

Паром продолжает свой путь в туманной пелене, почти мгновенно исчезая из моей жизни, а я остаюсь один на один с самим собой посредине реки.

Впрочем, нет худа без добра. Мерзкое ощущение беспомощной прикованности к телу моего носителя исчезло. При желании, я мог бы бросить свое тело здесь и отправиться к берегу в бесплотном виде – духи, по крайней мере, не мерзнут. Но это верная смерть для Фабьена, а после той помощи, которую он мне оказал, предоставив на эти несколько дней свое тело в мое распоряжение, я просто не могу просто так его бросить.

И я плыву, плыву вслед за паромом. Гребок за гребком. Гребок за гребком. Холод проникает внутрь меня, сводит руки и ноги, но я плыву и плыву. Я перераспределяю ресурсы тела, чтобы сохранить температуру в важных органах. Я заставляю сердце Фабьена биться быстрее, поднимаю давление и температуру крови. Это рано или поздно аукнется этому телу, но я сделаю всё, чтобы смягчить последствия. Лучшие клиники, лучшие врачи, лучшие доноры, и лучшие удовольствия, какие только доступны человеку на этой земле. Фабьен всё это получит, если доплывет. И мы плывем. Гребок за гребком. Гребок за гребком.

Когда я, наконец, выбираюсь на берег около городка Труа Пистоль и отогреваюсь, что занимает немало времени, дров в камине и почти две бутылки виски, я решаю отказаться от преследования Джудит. Кем бы она ни была, и что бы она ни делала, она права. К прямой схватке с ней я не готов. Мне ее не победить, а отправляться в космическую одиссею у меня нет никакого желания, пусть это и выглядит заманчивым для любителей фантастической литературы.

Что ж, пожалуй, стоит воспользоваться ее советом. Пора мне и отдохнуть.

Глава XVIII.

12 августа – 2 ноября 2017 г.

Бар Харбор, штат Мэн, США

Свинцово-серый океан плещется прямо под моими окнами. От балкона до воды едва ли больше пятнадцати метров. Это сейчас, в прилив. В отлив вода уходит далеко, обнажая черные, мохнатые от бурых водорослей скалы. А потом всё возвращается обратно – вода приходит и скрывает приоткрывшиеся тайны морского дна, как юная девушка стремительно прижимает к ногам легкую юбку, взвившуюся от порыва ветра. Мало где в мире окружающий пейзаж так сильно меняется с приливами и отливами, как здесь – в Бар Харборе, штат Мэн.

Я облокачиваюсь на перила балкона и подставляю лицо ветру. Потоки прохладного воздуха приносят капельки воды и запах подгнивающих водорослей. Скорее, приятный, чем отвращающий – так пахнет море и ожидание приключений. Небо плотно затянуто серыми, почти белыми, облаками, не редкость здесь, на севере. Легкая дымка, как вуалью, покрывает очертания Дикобразовых островов, похожих на семью спящих ёжиков. В заливе Француза всё спокойно.

Назван залив не просто в честь какого-то условного «француза», хотя их здесь было много в свое время. В восемнадцатом веке эти места были южным краем французской колонии Акадия, чье имя сохранилось не только в книгах Анны и Сержа Голон про Анжелику, но и в названии национального парка, у края которого, собственно, и находится Бар Харбор. Нет, француз этот совершенно конкретный, и, что интересно, неоднократно уже упоминавшийся мной. Сэмюэль де Шамплен, великий французский путешественник, отец всей Канады, губернатор Новой Франции и основатель Квебека, исследовал эти места (чуть не потеряв один из кораблей, наткнувшись на подводную скалу) в 1604 году. Вот в честь него залив позже и получил название – залив Француза.

Погода в Мэне непредсказуема и изменчива, как настроение юной барышни. Вполне возможно, что через полчаса эта молочно-дымчатая пелена рассеется, и появившееся солнце в один миг изменит весь пейзаж, словно одним движением фокусника подменив одну картину совсем другой. Море заиграет бирюзой, скалы начнут демонстрировать многообразие оттенков коричневого, серые острова покроются изумрудной зеленью ёлок и сосен, а глубокое синее небо станет прекрасным фоном для горизонта. И тогда я ринусь с балкона в свой гостиничный номер, чтобы вытащить на балкон свой мольберт и поскорее запечатлеть на холсте игру солнечных зайчиков на поверхности голубых волн. Пока небо снова не затянулось белой тюлевой занавесью. Бело-серых пейзажей у меня уже достаточно. В них есть своя особенная привлекательность – мистическая, завораживающая и манящая. Но их уже много, и теперь мне хочется ловить яркие оттенки. Нет, конечно, можно просто сфотографировать эти солнечные моменты, или даже снять видео, а потом просто спокойно перенести это изображение на холст в мастерской. Не говоря уж о том, что все эти блики и краски прекрасно отпечатываются в моей (почти) совершенной памяти. Но это убьет весь азарт. Мне нравится ждать погоды, ждать момента, охотиться на солнце. Поэтому эту картину я буду писать по-старинке, ожидая у моря погоды. Столько, сколько понадобится. Время у меня есть. Я никуда не спешу.

Почти три месяца я провожу на побережье Мэна в теле Мэгги Джонс, молодой художницы-любительницы из Чикаго, приехавшей в Мэн за новыми впечатлениями и вдохновениями. Это пока она любительница, но я уверен, что написанные нами с ней вместе картины вполне могут вывести ее в лигу профессионалов. Расставшись столь стремительно с Джудит-Лилли-Нахемой, я решаю последовать ее совету и, что называется, «залечь на дно». Нет, исключительно фигурально, а не так, как мне грозила моя противница.

В итоге, весь август, сентябрь и октябрь я провожу в Мэне, никак не проявляя себя для окружающего мира. Гуляю по горам и побережью, дегустирую исключительно превосходную продукцию местных микро-пивоварен, ем лобстеров (о, какие здесь лобстеры – слов не найдется, чтобы описать эти невообразимо прекрасные вкусы!), пишу картины – в общем, веду себя как обычный простой человек на отдыхе.

Сначала я живу в Бар Харборе, потом спускаюсь ниже по побережью: в Роклэнд, Бутбэй Харбор, Брансвик, Портленд, Оганкит и даже добираюсь до Йорка. А потом снова возвращаюсь на север, в Бар Харбор, в отель Bar Harbor Inn на берегу залива.

Наслаждаюсь долгими прогулками в одиночестве, стараюсь не слишком много контактировать с другими людьми, лишь вежливо и мило отвечая на их чрезвычайную приветливость и дружелюбность. В другие тела не переселяюсь, чтобы не привлекать внимания тех, кто может за мной следить. Изредка завожу романы на одну ночь, но не злоупотребляю – сердца суровых стальных северных рыбаков нежны, хрупки и привязчивы, зачем их разбивать напрасными надеждами? Когда-нибудь позже, когда я покину тело мисс Джонс, она, возможно, и найдет свою настоящую любовь где-нибудь на этих суровых берегах – но это уже совсем другая история, и она не моя.

Отправился ли я отдыхать по совету моей бывшей нанимательницы? Да. Решил ли я избегать открытого противостояния и встречи с ней? Несомненно. Скрываюсь ли я от нее? Хм, вполне вероятно. Оставил ли я ее в покое, сдавшись? Да чёрта с два!

У тихой художницы Мэгги Джонс есть тайна. Вечером она открывает ноутбук и соединяется через два VPN прокси-сервера с компьютерами, находящимися совсем в других странах на множестве континентов. Так, чтобы ее местонахождение никак нельзя было отследить. Точнее, отследить-то можно, но только с несоразмерными тратами ресурсов и времени.

В первый месяц я активизирую всю свою сеть агентов и информаторов. Почти никто из них не знает на самом деле, что они работают на меня. Юристы, детективы, полицейские, шпионы, финансисты, хакеры, и куча других людей, вплоть до вахтеров и уборщиц. Все они, так или иначе, нацелены на поиск связей Corvus Rubrum и на выявление всей сети этой таинственной организации. Никакой мистики, никаких ангельских сверхъестественных штучек, никакого переселения душ. Я действую так, как действовал бы обычный человек, ни на йоту не превышая пределов человеческих возможностей. Ну, скажем, как обычный человек, обладающий чрезвычайно обширными связями и многомиллиардным состоянием, позволяющим эти связи поддерживать, подкармливать и развивать далее.

К концу первого месяца у меня уже есть достаточно полная картина. Я начинаю видеть взаимосвязи происходящего в разных местах планеты и точно понимать, как то или иное событие связано с Корвусом, и связано ли вообще. Я знаю, какие компании снабжают операции Корвуса деньгами и ресурсами, откуда и как эти ресурсы берутся, чем и с кем эти компании торгуют, и в чем заключается их легальное прикрытие. Я знаю, какие банки обслуживают их счета, и насколько сами эти банки аффилированы с Corvus Rubrum. У меня еще нет полного понимания того, кто из политиков в разных странах коррумпирован Корвусом или так или иначе способствует выполнению задач Корвуса, но я уже знаю достаточно имен и событий, чтобы успешно размотать этот клубок.

Я строю паутину, и дрожание тех или иных ниточек, наконец, начинает мне говорить многое о том, что, где, зачем и почему совершает моя таинственная антагонистка. С удивлением, я обнаруживаю, что некоторые из связанных с ней организаций имеют историю, уходящую корнями аж в девятнадцатый век, а может, и еще глубже. Это наводит меня на мысль о масонах, и я начинаю проверять эту гипотезу, чтобы выяснить, не является ли Джудит их креатурой. Но нет, хоть я и нахожу многочисленные связи между Корвусом и масонскими ложами в различных странах Европы и Америки, но, похоже, что это Корвус тайно использовал масонов в своих целях, а не наоборот. Окончательно отказаться от этой гипотезы меня заставляет мысль о том, масонство, особенно в его классическом виде – это чисто мужской орден, и странно было бы ожидать от них создания или прямой поддержки женщины, даже такой могущественной.

А вот связь моей прекрасной противницы и Corvus Rubrum со всякими герметическими, теософскими и ведьминскими обществами девятнадцатого и двадцатого веков, о которой говорил еще Алекс ван дер Берг, является несомненной, как и их участие в формировании различных философских и религиозных течений, ставших популярных в эпоху Нового Века. Также очевидна и явно прослеживается роль Корвуса в поддержке разнообразных феминистических движений и борьбы за равноправие полов, рас и сексуальных ориентаций.

Это заставляет меня задуматься. Всегда хочется представить себя рыцарем в сияющих доспехах, а своих противников мерзкими чудовищами. Особенно, получив от этого противника, точнее, противницы, такой подлый и болезненный удар. Однако, изучая деятельность моего нынешнего врага и созданной ей организации, я не могу назвать ее злом. В конце концов, то, что она сделала для всего этого мира и для всего этого человечества, было нацелено на улучшение существования этого самого человечества. Помощь обездоленным, защита бесправных, поддержка угнетенных – всё это часть деятельности Corvus Rubrum. И на этом поле моя противница, возможно, добилась больших успехов, чем я, с моей прямолинейностью ангела смерти.

Это, конечно, не делает ее рыцарем в блистающих доспехах, а меня мерзким чудовищем. Помимо этой благотворительности, за Корвусом числится еще и вмешательство во все секторы мировой экономики и политики, и постоянное стремление к власти и контролю, и весьма сомнительные эксперименты и действия. Однако, возможно, мы с Джудит оба не паладины, и не чудовища, а просто усталые рыцари из одной и той же армии, в доспехах, покрытых грязью и кровью, давно потерявших свой парадный блеск. В конце концов, прекрасный ты рыцарь или мерзкое чудовище – зависит только от точки зрения, если верить Альберту Эйнштейну и Фридриху Ницше.

Но это заставляет меня задуматься о том, будет ли для человечества благом разрушение тайной империи Corvus Rubrum и низвержение моего врага? В том, что через некоторое время я смогу это совершить, я уже не сомневаюсь. Но стоит ли это делать? Приведет ли это к благу для людей и мира? Не иду ли я на поводу у собственных эмоций, которым подвержены и люди, и ангелы (и ангелы, порой, даже в большей степени)? Не собираюсь ли я сжечь всю пасеку вместе с деревней из-за укуса одной пчелы?

В итоге, после долгих часов размышлений во время прогулок по лесам Акадии, я решаю не сбрасывать сразу на Corvus Rubrum, фигурально выражаясь, информационную атомную бомбу, а лишь продемонстрировать свою способность это совершить и серьезность своих намерений. Триумф, испытываемый Нахемой от победы в одном поединке на борту парома, не должен порождать у нее ошибочной уверенности в том, что я разгромлен и повержен.

Я начинаю активные действия на исходе первого месяца моей добровольной ссылки с точечных, разрозненных и несистемных ударов по компаниям, питающим сеть Корвуса деньгами. Для этого очень кстати приходятся фирмы, подконтрольные Эгрес Банку, выкупленному Вальтером Шнайдером на мои деньги. Я использую их вместе с десятком своих компаний и сотней фирм во всех частях света, контролируемых моими подрядчиками и информаторами.

Мы принимаемся за дело с малого. Переманиваем клиентов у компаний Корвуса, проникаем в эти компании под видом клиентов, поставщиков и работников, сманиваем поставщиков, обещая лучшие условия, а взамен предлагаем своих поставщиков, которые не выполняют обязательств, подставляя компании Корвуса под гнев клиентов. Мои хакеры взламывают базы данных этих компаний, заражают их сети вирусами, организуют десятки, а потом и сотни атак на их сервера и вебсайты. Не спят и юристы: сотни жалоб «недовольных клиентов» уходят в государственные органы, контрагенты готовят претензии, мои адвокаты выискивают малейшие нарушения и убеждают недовольных (бывших сотрудников, покупателей, пострадавших) подавать многомиллионные иски. Там, где это возможно, мы задействуем всю силу государственной машины принуждения – инициируем проверки, пересмотры лицензий, поиски нарушений и даже откровенные наезды с обысками.

Я следую лучшим практикам современных военных действий. Вместо прямых и кровопролитных масштабных боевых столкновений, я наношу множественные точные удары по инфраструктуре и системе снабжения противника, создаю шпионскую сеть внутри его структуры, заключаю союзы (враг моего врага – мой друг) и наношу мелкие, но болезненные удары силами своих союзников. Я утомляю и запутываю противника и заставляю его тратить все свои ресурсы и всё своё время на отражение множества мелких атак, отвлекая их от основной деятельности. Вместо быстрых эпических битв грандиозных армий, которыми жила военная наука со времен Римской империи до Второй мировой войны, я веду долгую изматывающую подковерную войну на истощение противника, фактически перенимая ту гибридную тактику, с помощью которой была выиграна Третья мировая война, и которая используется в глобальном противостоянии в мировой политике наших дней. Перефразируя – истощай и властвуй.

Эта тактика стоит мне денег, больших денег. Но в итоге всё вернется мне многократно. Отобранных у дочек Corvus Rubrum клиентов подбирают мои компании, потери Корвуса оборачиваются выгодой для моих союзников, а там, где Корвус отступает, его долю рынка мгновенно занимают или мои компании, или конкуренты, в приобретение которых (или их поставщиков) я активно вкладываюсь. Мои траты огромны, но подконтрольны и в итоге, через несколько лет, эти инвестиции умножат мое и без того немалое состояние. Не то, чтобы я нуждался в этих деньгах, но если наше противостояние затянется надолго, мне потребуется много ресурсов в ближайшие годы. А значит, нужно как можно сильнее обескровить противника, пока он не осознал, что происходит, одновременно укрепляя свои боевые и инфраструктурные позиции.

От мелких ударов я, со временем, перехожу к более серьезным атакам. Corvus активно играет на биржевых рынках. Акции, валюты, сырье, опционы, фьючерсы. Часть банков и компаний, входящих в структуру Корвуса, являются публичными корпорациями – их акции торгуются на биржах. Я начинаю наносить удары и по ним. Блогеры и журналисты публикуют разгромные статьи и расследования. Правоохранительные и лицензирующие органы проводят внезапные проверки, шумно освещающиеся в СМИ. Трейдеры играют на понижение акций этих компаний, создавая панику среди инвесторов и обрушивая, в итоге, стоимость акций.

Я выясняю тактику и стратегию трейдеров Корвуса и активно играю против них. Там, где они покупают бумаги, играя на повышение, я продаю, одновременно и зарабатывая, и сдерживая рост целевых активов, не позволяя Корвусу зарабатывать. Там, где они шортят, играя на понижение, я играю вверх, покупая акции и опционы.

Моих ресурсов больше, они лучше сосредоточены, и, похоже, я лучше информирован, так что за полтора месяца ущерб биржевым операциям Корвуса становится весьма заметным. А проигрывая на этом поле, мой враг отдает мне дополнительные ресурсы, которые я немедленно использую против него же.

В начале сентября Корвус начинает играть на понижение модного биткойна, публикуя одновременно множество статей о том, что эта криптовалюта ничем не обеспечена, являясь пузырем, поддерживаемым исключительно спросом спекулятивных инвесторов (что, по сути, является правдой). В итоге, за две недели им удается снизить цену биткойна почти вдвое – с пяти тысяч долларов до трех. Но пятнадцатого сентября в эту игру включаюсь я, вливая деньги в покупку этого странного актива. В результате моих действий, через месяц цена взлетает до шести тысяч и этот скачок привлекает тысячи инвесторов, делая возможным быстрый взлет дальше, в несколько раз. Джудит и Корвус не сразу разбираются в ситуации и снова и снова вливают деньги в понижение биткойна, раз за разом теряя миллионы долларов и евро. Но поезд уже мчится вперед на всех парах, и, в итоге, они вынуждены отступить (вероятно, с разочарованием и досадой), а я становлюсь крупным владельцем быстро растущего актива, грозящего принести мне пятикратный доход на мои вложения за ближайшие месяцы. Очень ценная победа.

Я начинаю выискивать интересы Corvus Rubrum в событиях мировой политики, и скоро нахожу явные связи. Так, например, явно заметен след моего оппонента в смене правительства в маленькой островной Тонге в конце августа. Казалось бы, кому нужны эти две сотни островков в Тихом океане? Но подробное изучение ситуации приводит меня к тому, что Тонга, недавно открывшаяся миру, находится как раз накануне взрывного развития экономики, как Фиджи двадцать пять лет назад или Кипр сорок лет назад. При правильном применении сил, средств и талантов, это государство может стать финансовым и туристическим центром всей Полинезии, ориентируясь на рынки Австралии, Новой Зеландии, государств Южной Америки и даже Китая. Здесь я не вижу смысла активно противостоять Корвусу, но прошу Вальтера Шнайдера и своих агентов внимательно присмотреться к возможностям этого рынка. Не стоит из-за войны упускать шансы заработать и укрепиться там, куда скоро потекут деньги.

Некоторое время я считаю, что за дипломатическим кризисом в Катаре, внезапно рассорившимся со всем арабским миром, тоже стоит Корвус. Но, подробно изучив ситуацию (что, увы, стоило жизни двум моим агентам), я прихожу к выводу, что моя противница здесь не причем. Идет обычная игра политиков и дипломатов, а на самом деле – игра спецслужб. Игра жесткая, опасная и кровавая, но в ней нет ничего сверхъестественного.

А вот в Сирии Корвус явно присутствует. Причем, не особо скрываясь. Несколько гуманитарных благотворительных организаций, связанных с ним, плотно обосновались в тылу всех участников этих странных боевых действий – страшного котла, где все против всех. За декларируемыми целями – чисто гуманитарными: спасать, помогать и кормить – мне отчетливо видится сбор разведданных и координация военных действий и ударов в пользу умеренной сирийской оппозиции и курдов и, соответственно, против русских, официального Дамаска, Исламского Государства, иранцев и турок. На фоне этого идет отчетливая борьба за остатки сирийской нефтяной промышленности, в которой Корвус, похоже, тоже принимает участие. В это месиво я решаю не вмешиваться. Слишком неясная ситуация. Слишком высок риск. Слишком возможны сопутствующие потери.

Не вмешиваюсь я и в голливудские события в октябре, когда обвинения продюсера Харви Вайнштейна в сексуальных домогательствах породили целую череду скандальных разоблачений и обвинений, получившую даже собственное название «Эффект Вайнштейна». Несмотря на буквально торчащие уши Корвуса из почти каждого такого широко раскрученного разоблачения, я решаю остаться в стороне от этой битвы. Не знаю, как она отзовется в будущем. Несомненно, что-то в голливудских фильмах и в голливудской жизни изменится. Изменится ли к лучшему? Сложно сказать. Но какими бы ни были глобальные цели Корвуса и Лилли, в данном случае, как и в случаях их борьбы за права женщин в прошлом, они, похоже, делают доброе дело. Мешать им в нем из-за глупых личных обид было бы подло и недальновидно.

Примерно из тех же побуждений не вмешиваюсь я и в политические процессы, возглавляемые и финансируемые Корвусом на африканском континенте – в Южной Африке, Анголе, Либерии, Кении и Зимбабве. В каждом из этих государств одним за другим происходят или готовятся смены президентов и правительств. Не то, чтобы мне это было абсолютно безразлично – у меня есть свои интересы в Африке. Однако действия Корвуса там, в принципе, соответствуют моим собственным намерениям. Кроме того, африканская политика – дело тонкое и сложное, требующее огромных затрат и не дающее никаких гарантий. Несмотря на то, что большинство африканских государств гораздо более современные, чем их принято считать с точки зрения среднестатистического европейского или американского обывателя, политический ветер там меняется часто, быстро и жестко. А обмануть белого человека часто считается если не традицией, то, по крайней мере, делом не зазорным. Вот и пусть Корвус тратит там свои силы, пока я веду наступление на других фронтах.

А вот в испанской Каталонии, где Corvus Rubrum активно поддерживает через свои подставные фирмы силы, требующие независимости этого региона, мы с моими противниками вступаем в прямую схватку. Сепаратисты пытаются провести референдум, а мои агенты, внедрившиеся в их организации, сотрудничают с испанскими властями, передавая им информацию и помогая выявлять самых активных участников. В итоге, референдум всё-таки проводят, но ни к каким реальным последствиям он не приводит. Дело доходит до масштабных демонстраций с обеих сторон, но, к счастью, обходится без погромов и столкновений – испанские спецслужбы, пользуясь получаемой от меня информацией, задерживают провокаторов до того, как они смогли расшатать обстановку. Изымается оружие, взрывчатка, листовки, средства связи, наличные деньги – но в прессу, к счастью, никакой информации об этом не просачивается. В итоге, я могу праздновать победу – лидеры сепаратистов оказываются в изгнании или под арестом. Идея независимости Каталонии не исчезает, конечно, но ее активная реализация в очередной раз откладывается. Не знаю, какая была мотивация у Лилли для организации этой операции – отделение Каталонии нанесло бы серьезный удар и по самой провинции, и по всей Испании, ослабив и без того шатающуюся на грани очередного кризиса страну. Впрочем, возможно, это и было целью? Если так, то моя победа не полная. Хоть целостность Испании удалось отстоять, но репутационные и финансовые потери страна всё-таки понесла. Многие банки и крупные компании переехали из Барселоны в Мадрид, и мне известно, как минимум, о двух десятках крупных международных инвестиционных сделок с испанскими компаниями, сорвавшихся на фоне каталонского кризиса.

Корвус наносит мне весьма ощутимый удар в Саудовской Аравии, передав наследному принцу Мухаммеду Аль Сауду досье на несколько десятков подозреваемых в коррупции и тайных операциях бизнесменов, среди которых одиннадцать принцев, включая самых влиятельных. Часть из них так или иначе связана со мной или с моими агентами. Я не сомневаюсь, что принц Мухаммед воспользуется этой информацией. Принцам, понятное дело, ничего не грозит – максимум выплатят значительный выкуп и пообещают держаться подальше от трона. А вот десятки моих пособников рангом поменьше вполне могут остаться без головы, в самом прямом и печальном смысле. Вероятно, целью Нахемы было полное уничтожение моей резидентуры в Саудовской Аравии для того, чтобы не только показать свою силу, но и воспрепятствовать моему вмешательству в многочисленные операции Корвуса в этой стране, оставив меня в оперативном смысле без глаз и без рук. Так бы оно и случилось, если бы сам принц Мухаммед и часть связанных с ним компаний не были бы так же связаны со мной, как и компании принцев-коррупционеров. Впрочем, Корвусу об этом знать совершенно не обязательно, поэтому я приостанавливаю все операции в Саудовской Аравии, создавая иллюзию полного моего поражения на этом фронте.

В ответ я просто анонимно передаю немецкой газете «Зюддойче цайтунг» подробное досье с описанием нескольких тысяч оффшорных компаний, находящихся под управлением бермудской Appleby Group Services Ltd и сингапурской Asiacity Trust. Это уже удар по бизнесу Corvus Rubrum уровня ядерной бомбы. В досье, помимо прочего, засвечивается две трети компаний, подконтрольных Корвусу и их связь с самыми влиятельными людьми и компаниями мира – от крупнейшей в мире социальной сети и крупнейших нефтетрейдеров до президентов и самой известной в мире королевы. Журналисты и блогеры-аналитики не смогут выцепить из этой информации ничего существеннее сенсационной информации о том, что крупнейшие компании мира прячут часть прибыли в безналоговых оффшорах – тоже мне новость, сюрприз-сюрприз! А вот спецслужбы вполне смогут выявить связи и взаимодействия, поставив под угрозу добрую половину операций Корвуса и скомпрометировав большую часть его агентов. Особенно если им показать, где и что искать, и надлежащим образом мотивировать.

Письмо от старого доброго Анри Аррета я получаю утром в первый день ноября. Его просьба о встрече немного неожиданная, но емэйл приходит на обычный, а не на экстренно-тревожный адрес, и в письме нет условных фраз, свидетельствующих об опасности. Значит, это не скрытая мольба о помощи, и Анри не находится в руках агентов Корвуса. Тем не менее, к просьбе о встрече стоит отнестись со всей серьезностью – Анри просто так беспокоить меня не будет, да и просто вряд ли поднимется с дивана без серьезной причины. А поскольку я даже в образе Мэгги Джонс не похож на миниатюрную рыжеволосую прелестницу, то встреча намечается деловая и важная.

И я назначаю наше рандеву на завтрашний полдень, в Портленде, штат Мэн. Благо ехать туда Анри от Монреаля всего пять часов, а мне от Бар Харбора – чуть больше трех.

Горбатые серые волны сурово набегают на высокий обрывистый берег, с грохотом разбиваются о скалы, порождая мириады блистающих звездочек брызг, и, ослабев, опадают и откатываются назад, сопровождаемые тихим шелестом мелкой гальки, чтобы тут же нанести ненавистной суше новый удар.

Побережье Мэна живет типично курортным ритмом: толпы туристов-отпускников в недолгий летний период – с середины июня до конца августа – и тишина, покой и пустынность во всё остальное время года. Накрапывает мелкий дождик, и в этот ноябрьский день даже здесь, у самой известной мэнской достопримечательности и одного из самых фотографируемых маяков в мире – Портленд Хэд Лайт – почти пустынно. Лишь несколько машин на парковке, пара туристов, осматривающих маяк, и одинокая высокая мужская фигура на скале справа от маяка.

- Ну, и в чем причина этой срочной встречи? – я останавливаюсь рядом с ним и, как и он, вглядываюсь в бесконечную битву волн со скалами.

- Мистер Гэбриел, я полагаю? – Анри отрывает взгляд от завораживающих волн и подозрительно осматривает меня с ног до головы.

- Ну, уж точно не доктор Ливингстон, - смеюсь я, разводя руками.

- Я иногда чувствую себя несколько неуютно, когда ты выбираешь для себя образ симпатичных девушек. Даже не знаю, как к тебе относиться при этом.

- Хорошо, Анри, специально для тебя я буду являться тебе в образе несимпатичных мужиков. Неужели тебя так легко смутить?

- Вовсе нет. Просто это как-то странно, что ли. Наводит на глупые мысли. Типа того, что а что если ты когда-то со мной встречался в образе красивой женщины, а я этого не знал, и мы с тобой…

- Нет, - улыбаюсь я. – Это было бы странным даже для меня. Ничего такого не было, можешь успокоиться. Впрочем, если ты желаешь попробовать…

- Нет-нет, - быстро мотает головой он. – Пожалуй, обойдусь.

- Успокойся, Анри, я просто шучу. Впрочем, теперь я знаю твой глубинный страх. Ладно, шутки в сторону. Зачем ты меня вызвал? Что случилось?

- Ты знаешь, Гэбби, - он задумчиво разглядывает вспышки света на вершине маяка, - что все мои неприятности, как правило, начинаются с того, что в мою дверь стучится симпатичная девушка?

- Понятно, - киваю я. – С тобой всё в порядке? Она ничего тебе не сделала?

- Нет-нет, она была очень вежлива и мила. Представилась, как Магдалена. Вероятно, это должно было символизировать кающуюся грешницу.

- На самом деле, это распространенная ошибка, и прямой связи между Марией Магдаленой и историей про раскаявшуюся грешницу нет. Это были разные женщины. Но я понял посыл. Продолжай.

- Она сказала, что хочет связаться с тобой, но не знает, как тебя найти. Ты что-то сделал такое, что ее методы поиска не приносят результата.

- Есть такое дело, - усмехаюсь я.

- Ну, я сначала сделал вид, что не понимаю, о чем она говорит, и хотел ее выставить, но она показала несколько фотографий из Квебека, где мы вместе, и рассказала несколько фактов из наших с тобой совместных операций. После этого отпираться было уже бессмысленно, прости.

- Всё нормально. И чего она хотела?

- Сказала, что хочет поговорить. Что хочет перемирия. Хочет закопать топор войны.

- Закапывая топор войны, нужно очень внимательно следить, чтобы не получить от врага по голове лопатой, - вздыхаю. – Не обращай внимания, просто шутки. Что еще?

- Ничего. Она попросила просто передать тебе ее слова, мило откланялась и ушла. Да, оставила адрес электронной почты, по которому с ней можно связаться. Вот он.

- И всё?

- И всё.

Я убираю полученный от Анри клочок бумаги в карман курточки и несколько минут молча смотрю в море, наблюдая за тем, как маленькая лодочка ловца лобстеров проходит, с трудом борясь с волнами, мимо маяка в сторону портлендского порта.

- Ты уверен, - поворачиваюсь я к Анри, - что за тобой не следили?

- Обижаешь, Гэбби. Проверял всю дорогу в усиленном режиме. Никаких признаков слежки.

- Маячок на машине?

- Исключено. Машина прокатная, выбрана случайно прямо перед выездом. Ну, и я на всякий случай всё проверил детектором. Что случилось, Гэбби? Ты, никак, боишься?

- Нет. Просто не хочу неожиданностей. Хочу, чтобы в моей игре всё было по-моему. Ну, а наша общая знакомая известна неожиданными и подлыми шагами.

- Будешь с ней встречаться?

- Пока не решил. Может быть.

- Что вообще произошло, Гэбби? Последний раз мы с тобой виделись перед посадкой на паром. А потом от тебя пришло только странное письмо с просьбой залечь на дно, и всё – ты исчез. На тебя это непохоже. Но я вижу по некоторым признакам, что идет какая-то движуха. Люди, которых ты мог задействовать, проявляют странную активность. Но всё идет мимо меня, я словно в пузыре. Что случилось? Ты мне больше не доверяешь?

- Доверяю, конечно. Просто стараюсь не вовлекать в это друзей. Идет опасная игра, Анри, игра с чрезвычайно высокими ставками, где каждый участник может в любой момент стать жертвой. Я не хочу, чтобы пострадал кто-то из друзей, настоящих друзей, поэтому защищаю вас, выключив из игры.

- Что еще за игра, чёрт возьми? – он удивленно поднимает одну бровь. – Что произошло на том чёртовом пароме?

- Я проиграл, Анри. Проиграл схватку и начал большую войну, в которой пока что одерживаю победу. Был момент на том пароме, когда я испугался, действительно испугался. И от этого стараюсь быть сейчас предельно аккуратным. Тем более, что настоящая игра, война, сейчас в самом разгаре.

- Что может испугать архангела? – Анри изумленно качает головой.

- Зачем тебе знать, Анри? Просто прими это как факт. И пойми, почему я не зову тебя в эту войну. Не от того, что я тебе не доверяю, нет, ни в коем случае. Просто я хочу тебя защитить.

- Я не ребенок, Гэбби. Я в состоянии о себе позаботиться. Ты же знаешь, что всегда можешь на меня рассчитывать.

- Знаю, Анри. Давай сойдемся на том, что ты мой последний резерв. Когда станет совсем жарко, ты встанешь рядом со мной. Договорились?

- Договорились.

- И потом, ты же уже сыграл свою роль в этой войне. Может быть, самую главную. Ты принес мне весть, которая, может быть, способна эту битву остановить.

- Я всего лишь посланник, Гэбби. Причем посланник, не понимающий ни смысла послания, ни его причин, ни последствий.

- Ты самый лучший посланник, Анри, - я смеюсь, хлопнув его по плечу. – Пойдем, что ли, пива выпьем, согреемся, я знаю здесь рядом один просто отличный ресторанчик, Saltwater Grille. Биск из лобстера там просто замечательный.

- Спасибо, Гэбби, но я, пожалуй, поеду уже. Хочу быть дома к вечеру. А тебе, я понимаю, нужно время подумать.

- Как скажешь, - пожимаю плечами. – Будь осторожен. За твоим домом и тобой наверняка будут следить. Постарайся пока не вылезать надолго из твоей крепости. Если мы с ней не договоримся, и станет жарко, она наверняка постарается тебя похитить, чтобы иметь рычаг влияния на меня.

- Это будет не так-то просто сделать, - усмехается он. – Запасов еды и пива в бункере в подвале моего дома хватит месяцев на шесть.

- Ну, и не вылезай оттуда лишний раз. Будем на связи. Когда всё закончится, вторым делом приеду к тебе.

- А первым?

- А первым к Федерико в Кордобу.

- Конечно. Как он, кстати?

- Пока держится. Но сам понимаешь…

- Понимаю. Тогда буду тебя ждать. Скоро?

- Кто знает… Надеюсь, что скоро. Надеюсь.

- Удачи тебе, Гэбриел. Да будет острым твой меч и крепкой рука.

- Спасибо, Анри. Береги себя.

Я еду в центр Портленда. Мне хочется пройтись и подумать. Предложение Магдалены может означать ее желание сдаться или заключить перемирие (что в данной ситуации, по сути, одно и то же). Или может быть еще одной уловкой, чтобы выманить меня и попытаться так или иначе вывести меня из игры. Впрочем, к данному моменту, если она не смогла меня найти, она уже должна была понять, что что-то изменилось. А значит, она не может быть уверена, что ее угроза заточить меня где-нибудь на сотни лет, действительно сработает. Она не глупа. Совсем не глупа.

Припарковавшись у порта, я иду на прогулку мимо старых зданий из темно-красного кирпича. Место контор торговых и судоходных компаний теперь заняли модные магазины, рестораны и студии художников, скульпторов, архитекторов и дизайнеров. Портленд, несмотря на всю его северную строгость, ныне является одним из самых артистичных городов США, и одной из главных кулинарных столиц североамериканского континента со своей почти полутысячей ресторанов, столпившихся в центре этого, в общем-то, небольшого городка.

Облака уходят куда-то на запад, уступая место солнцу. И сразу всё меняется: суровость сменяется приветливостью, серость – яркими красками, а влажная морось – теплотой солнечных лучей. Мое настроение улучшается, опасения уступают место уверенности.

Я захожу в кафе Gorgeous Gelato на Фоур стрит, съедаю большую порцию вкуснейшего мороженого, выпиваю чашку двойного эспрессо, и, наконец, принимаю решение и достаю из сумочки смартфон.

«Послезавтра. Полдень. Принстон. Алхимик и адвокат». И нажимаю кнопку «отправить».

Глава XIX.

4 ноября 2017 г.

Принстон, штат Нью-Джерси, США

В Принстон я приезжаю заранее. К такой встрече следует подготовиться. Художницу Мэгги я оставил наслаждаться красотами золотой северной осени. Пусть отдохнет. Совсем скоро ей поступит очень интересное предложение от одной известной нью-йоркской галереи, она его примет, и ее жизнь закрутится совсем в другом ритме.

Триста шестьдесят миль от Портленда до Принстона я преодолеваю в темно-синей Вольво Джейн Гудвотер, молодой официантки из Оганкита, штат Мэн, и, соответственно, в ее же теле. Оставив машину на парковке и заглянув ненадолго на территорию Принстонского университета, я быстро возвращаюсь в город, где нахожу нужный мне дом и целенаправленно переселяюсь в тело мистера Джорджа Винсента Адлера Третьего, потомственного инвестиционного банкира, истинного WASPа (настоящие «старые деньги») и отца четырех детей (один из которых, конечно же, Джордж Адлер Четвертый). Мистера Адлера я присмотрел и назначил на роль своего носителя заранее и не случайно – если моя таинственная подруга решит исполнить свою угрозу и отправить меня под лед Антарктиды или в сторону марсианской орбиты, это немного осложнит ее замысел. Джордж Адлер – человек известный и популярный в Принстоне, одном из главных финансово-инвестиционных центров Америки. Его исчезновение будет заметным и вызовет множество неудобных вопросов.

Но это, конечно, так себе гарантия, и я перехожу Нассау стрит, чтобы углубиться в университетскую территорию в поисках еще одного элемента своей защиты.

Принстонский университет, как и весь центр Принстона – словно маленький уголок Европы на краю космополитичной и современной нью-йоркской агломерации. Причем, не какой-нибудь условной Европы в общем смысле, а Европы вполне конкретной – доброй старой Англии (ну, ладно – просто старой Англии, доброй эта страна никогда не была со времен первых шагов человека по ее земле). А для поклонников серии про Гарри Поттера Принстон – это вообще как прикосновение к любимой легенде. «Средневековые» замки факультетов и ряды «деревенских» каменных домиков кампусов вполне себе тянут на Хоггвартс с окрестностями, а то и превосходят его.

Место, пропитанное историей, мудростью, надеждами, большими деньгами, свободой, молодостью и знаниями. Место, приятное во всех отношениях и летом, с пышными кронами платанов, тень которых спасает от жары, и осенью, когда дорожки устилаются рыжим ковром листвы, и зимой, когда белый снег превращает здания в сказочную рождественскую деревню, и лишь зеленые плющи, плотно обвивающие стены, гордо не сдаются напору стихии, и весной, когда цветение многочисленных вишен, яблонь и магнолий само по себе рождает в голове романтические стихи. Здесь есть, что посмотреть, есть, где погулять, и есть, где вкусно поесть – Принстон вполне может претендовать на звание кулинарного центра Нью-Джерси, а нью-джерсийцы в еде толк понимают.

Я обхожу справа увитый от земли до крыши плющом Нассау-холл, на ступенях которого, рядом с позеленевшими от времени и от скуки каменными тиграми, как всегда, фотографируются туристы. Оставляю справа средневековые башни Аудиториума Ричардсона и Зала Байерса. И, пройдя строгий каменный Вест-колледж и древнегреческий храм Зала Клио с его пятью белыми колоннами портика, попадаю, наконец, к неожиданно современному, выстроенному строгими параллелями и перпендикулярами, зданию Принстонской галереи.

Жалко, что в этот раз у меня нет времени заглянуть в саму галерею, она того стоит. Собранию картин могут позавидовать многие европейские музеи, а с богатством коллекции археологических древностей, собранных из древнего Египта, Греции, Рима и Китая, сможет поспорить разве что Лувр. В Принстоне я бываю редко, и действительно жалко упускать такой шанс. Но солнце уже неотвратимо приближается к полудню, сокращая тени на земле, и я быстрым шагом направляюсь к странной металлической скульптуре на лужайке у стены музея – не то человек, не то рыба с ногами. У подножия изваяния я подбираю то, что оставил здесь без малого час назад в теле Джейн Гудвотер. Маленький кулон – многогранный и бесформенный кристалл глубокого черного цвета.

Это моя вторая страховка на случай, если встреча окажется ловушкой. За эти месяцы у меня было много времени для того, чтобы обдумать наши встречи с Джудит и разобраться в том воздействии, которые ее, хм, волшебство оказывало на мои многочисленные тела и мою единственную душу. Всё оказалось до смешного просто – магия моей противницы проста и незатейлива, хотя, надо признать, эффективна. Ее способность находить меня и блокировать мои выходы из тела была основана на том же ментальном отпечатке моей души, на базе которого действовала и приснопамятная Неугасимая свеча. Джудит находила вектор отсвета моей души в одиннадцатимерном пространстве, потом переходила в семимерное и на основании этого вектора определяла точное направление поисков и район моего нахождения. Ну, а потом, в человеческом, трехмерном пространстве, похоже, просто видела отсвет моей души. Вероятно, она довела за годы этот процесс почти до автоматизма.

Наблюдая за мной и моими носителями, она определила, в каких точках энергия моей души вплетается в энергию материальных тел моих носителей, и, погрузившись на два уровня глубже, в девятимерное пространство, выстраивала дополнительные связи, укрепляющие узлы, которые обволакивали собой эти точки крепления, не давая мне разорвать контакт чужого тела и моей души.

Здесь мне остается только восхищенно поаплодировать моей противнице. При всей простоте этого решения оно невероятно изящно и эффективно, тем более, что дополнительные замки и узлы, выстраиваемые Джудит, были напрямую связаны с моей личностью (опять же – ментальный отпечаток). Пытаясь их разорвать, я только придавал бы им дополнительную силу. Вероятно, я мог бы сделать то же самое, что делала она, если бы такая необходимость возникла, и откуда-то появился бы такой же уникальный объект для применения этой техники, как я сам. Но у меня это потребовало бы многих часов, огромных усилий и многочисленных танцев с бубном (совсем не исключено, что в прямом смысле). Она же делала это за мгновения, легко, походя, и совершенно незаметно – словно дышала и жила этим. Невероятная сила при довольно ограниченной технике!

Но слабым местом каждого из ее приемов является то, что они напрямую связаны со мной и с образом моего ментального тела. Поняв это, я изготовил тот самый черный камешек, который я сейчас повесил на простой с виду (а на самом деле – титановой, неразрываемой) цепочке на шею. У него всего одна простая функция – он искажает и изменяет мое ментальное отражение на всех уровнях одиннадцатимерного пространства. С ним я для такого существа, как Джудит, кажусь кем угодно, только не тем Гэбби, которого она знает. И что еще важно – каждую минуту отпечаток меняется случайным образом.

Именно поэтому она не могла найти меня, пока я ел лобстеров и разрушал ее планы, уютно устроившись на скалистом побережье Мэна. И именно это, как я надеюсь, помешает ей исключить меня из игры, если у нее возникнет такое желание.

Впрочем, честно признаюсь, я не знаю пределов ее могущества. Возможно, у нее в арсенале есть и более сложное и мощное оружие, к которому я не подготовлен. Ну, что ж, для этого у меня есть защита в виде тела Джорджа Винсента Адлера Третьего и еще кое-что про запас.

Да, кстати, разобрался я и с тем, как она меня парализовала. Это оказалось еще проще. Она может подключаться к разуму других людей, прикасаясь к ним. Не проникать внутрь, как это делаю я, а просто подключаться извне, как вы, например, подключаете клавиатуру к компьютеру. С помощью таких прикосновений она может корректировать и блокировать сигналы центров мозга, отвечающих за движения. Так она перепрограммировала солдата-террориста у Стены Плача, и так же она парализовала меня в Тадуссаке. Защититься от этого проще простого, ее успех основан больше на неожиданности, чем на технике. Впрочем, скорость и точность ее воздействия впечатляет. Виден огромный опыт и долгое кропотливое совершенствование.

Остается неизвестным, как она умудрилась проникнуть в мой запертый номер в Амстердаме, чтобы оставить мне письмо. Впрочем, сложно ли проникнуть в стандартный гостиничный номер, когда его обитатель находится в глубокой алкогольно-наркотической отключке? С этим вполне бы справился и какой-нибудь ее подручный средней руки, ей даже не нужно было самой ехать в Амстердам. Отсюда мораль, детишки: алкоголя и наркотиков в больших количествах (а особенно – их сочетания) следует категорически избегать, дабы не пришлось потом горько сожалеть о последствиях.

Ровно в полдень я вхожу в паб «Алхимик и адвокат» на Визерспун стрит. Место известное и с историей (здесь еще Альберт Эйнштейн бывал) и по-прежнему отличное и вкусное. Моя подруга уже здесь, сидит за маленьким столиком и смотрит в окно, на проходящих людей. Я сажусь напротив. Она удивленно разглядывает меня. Значит, моя защита работает – она не считывает мой ментальный отпечаток.

- Неужели я так изменился за три месяца, что ты меня не узнаешь? – усмехаюсь я.

- Изменился, - задумчиво кивает она. – Даже не узнала. Теперь узнаю. Ты умный, Гэбби, нашел способ мне противостоять.

- На всякий случай, сразу скажу, что это не всё. Если я внезапно исчезну, то завтра активируется ряд действий, которые приведут к полному раскрытию всех операций Corvus Rubrum и всех связанных с ним компаний. Масштаб катастрофы для всего мира ты представляешь. Рынки рухнут куда глубже, чем в две тысячи восьмом. Ну, и исчезновение моего нынешнего носителя тоже не пройдет незамеченным.

- Вижу, ты обо всём позаботился, - усмехается она. – Значит, наконец-то стал воспринимать меня, как серьезного противника. Но это всё излишне, Гэбби. Я не хочу с тобой воевать, правда. Ты недооценил меня, я недооценила тебя, мы оба понесли потери и вынесли уроки. Теперь у нас два пути – мы или вступим в схватку, которая разрушит мир, или прекратим, наконец, кидаться друг в друга совочками в песочнице, и начнем договариваться, как взрослые люди.

Подходит официантка, и я заказываю луковый суп, пастуший пирог (также известный как Шеппардс пай) и черный карамельный стаут.

- И какой вариант ты предпочитаешь? – хитро прищуриваюсь я.

- Я предпочитаю дружить, а не воевать. В мире и так слишком много сражений, чтобы к нему добавлять еще одно. Тем более, что нам с тобой, на самом деле, нечего делить.

- Не я начал эту игру, - напоминаю я.

- Я знаю. Прости меня. Я здесь для того, чтобы перед тобой извиниться. Кто-то должен остановить эту дурацкую войну, начавшуюся из-за глупого недоразумения. Моего глупого недоразумения. Я признаю свою ошибку, признаю свое поражение и прошу тебя меня простить. Твои удары не уничтожили меня, и, если честно, мне есть, что тебе противопоставить. Но кто-то должен остановить эту гонку вооружений, пока мы не разогнались настолько, что начали крушить всё вокруг. Я это начала, я и хочу закончить. Ты меня не победил, но я признаю себя побежденной. Ради планеты, которую мы с тобой оба любим, и ради людей, которых мы любим не меньше. Ради того, чтобы не уничтожить то, что я создавала десятилетиями и веками. Я признаю. Я проиграла. Ты победил. Я прошу прощения и милости победителя.

Я молчу, внимательно разглядывая ее лицо. Я ищу следы лжи, неискренности. И не нахожу.

- Это не уловка, Гэбби. Я просто хочу исправить свою же ошибку. Ошибку, за которую я уже заплатила. Как и те люди, которые мне доверились. Ты выбрал правильную тактику: связать меня и моих людей множеством бессмысленных действий, вытягивать мои ресурсы, срывать мои операции. Умно, Гэбби, очень умно. Но ты должен понимать, что это вредит не только мне. Это вредит людям, Гэбби. Я не делаю ничего плохого человечеству, как и ты сам. Я стараюсь помочь, как и ты. Я делаю всё, чтобы избежать крупного кровопролития, как и ты сам. Мы должны дружить, а не враждовать. И если не действовать сообща, то, хотя бы, не мешать друг другу. Лучше бы, чтобы всё было, как и раньше, но я поняла это слишком поздно.

- Как раньше уже не будет, - качаю головой. – Нельзя восстановить корову из котлеты. Мы знаем друг о друге, а значит, придется это учитывать. Впрочем, если ты действительно искренна, уверен, мы сможем найти способ договориться. И даже, может быть, сможем действовать вместе. Я многое узнал о тебе и о твоих делах за эти месяцы. И я не считаю тебя угрозой для мира. Скорее, наоборот. Ты права в том, что два таких сверхъестественных существа легко могут утопить миллионы в огне и крови, просто в запале своего сражения. И я совсем не против прекратить нашу войну. Но я не знаю, могу ли я тебе доверять после всего, что между нами было.

- Что я могу сделать, чтобы вернуть твое доверие? Встать на колени и покорно протянуть тебе скрещенные руки?

- Ну, можем начать с твоего имени.

- Хм, - она благодарно кивает, когда официантка ставит перед нами два бокала с пивом, - как я уже говорила, имя для меня – это понятие временное и относительное. Что ж, предлагаю вернуться к началу. Например, Джудит – первое имя, под которым ты меня узнал. Тогда, в Нюрнберге, на мосту, когда между нами еще не было и тени вражды, а был лишь взаимный интерес. Тогда всё могло пойти по-другому, по правильному пути. Или можем вернуться к абсолютному началу координат, к отделению света от тьмы. И ты можешь называть меня Евой.

- Любопытно, - улыбаюсь и делаю глоток: пиво бесподобно, - что обе эти женщины, и Юдифь, и Ева, предали мужчин, которые им доверились.

- Согласна, - вздыхает она, - пожалуй, я опять промахнулась с выбором. В свою защиту скажу, что предательство в обоих случаях служило благородной и великой цели. И привело, в итоге, к большому благу. Так же, как и наша ссора может стать началом великого сотрудничества.

- Может быть. Если выбирать из этих двух имен, я, пожалуй, выберу Джудит. Мне как-то с самого начала привычнее тебя так называть. Но я имел в виду не совсем это. Твое настоящее имя. Кто ты, Джудит? Древняя богиня? Демон? Ангел? Какая-то новая астральная сущность? Персонализированный эгрегор женской сущности? Кто ты?

Она молчит больше минуты, смотря в свой бокал. Наконец, поднимает голову и хитро улыбается.

- Прежде чем ответить, Гэбби, у меня есть для тебя подарок. В знак моего желания дружбы. Думаю, он тебе понравится.

- Вот как? И что же это?

Она достает из-под стола что-то прямоугольное, обернутое простой коричневой бумагой.

- Осторожнее, - она кладет сверток на стол, - она тяжелая и хрупкая.

- Что это?

- Книга, Гэбби. «Liber Reginae Alba», «Книга белой королевы». Или «Mauris Reginae Orientis». Тот самый манускрипт, за которым ты охотился в Европе. Я выкупила его у Яна Мареша и дарю тебе. Кстати, о Мареше можешь не беспокоиться, он своё получил.

- Да, про это я слышал, - киваю я. – Спасибо тебе за подарок. Пожалуй, это действительно то, что я хотел бы получить. Хотя бы из уважения к памяти Алекса ван дер Берга и Карлоса Родригеса.

- Ну, а теперь, я расскажу тебе, кто я такая, и как моя собственная жизнь связана с этой самой книгой.

- Интригующее начало.

- Да и вся история весьма интригующая, весьма. Но всё непросто. Знаешь, как статус семейного положения в Фэйсбуке: «всё сложно». Ты спрашиваешь про мое настоящее имя. Но дело в том, что его у меня, похоже, и вовсе нет. По крайней мере, я его не знаю. И кто я такая, мне самой тоже не до конца понятно.

- Как так?

- Вот так. Всё сложно. Проще рассказать, как я появилась в этом мире. Во второй половине четырнадцатого века в Пражском университете при покровительстве императрицы Елизаветы Померанской существовала маленькая группа женщин-студенток. Это было неслыханно для средневекового мира, но император Карл так сильно любил жену, что позволил ей эту маленькую прихоть. На самом деле, императрица Елизавета возглавляла эту группу, а занимались девушки отнюдь не простым изучением латыни и астрологии, а вполне серьезной алхимией и магией.

- Магией?

- Именно. По сути дела, это был такое ведьминский ковен, который на императорские деньги под императорским покровительством проводил сбор и изучение старых кельтских, славянских, румынских и восточных магических практик. Причем, им удалось продвинуться довольно далеко, и они работали с материей многомерного мира. Разумеется, не осознанно, и не зная таких определений – через заговоры, зелья и заклинания. Аналогичная группа, при посредничестве той же Елизаветы Померанской, образовалась и при Ягеллонском университете в Кракове. Дважды в год, в начале мая и в конце октября, обе группы, как бы сейчас сказали, студенток-исследовательниц, тайно объединялись для совместных конференций в Свентокшиских горах в Польше, к северу от Кракова.

- Проще говоря, устраивали шабаши на Лысой горе, - я делаю глоток пива и начинаю наматывать на ложку расплавленный сыр, покрывающий мой горшочек с луковым супом.

- Можно и так сказать, - усмехается Джудит, - но это придаст истории еще большую неправдоподобность.

- Куда уж больше.

- Дальше еще интереснее. И кто бы говорил – архангел-архистратиг, отчаянно сражающийся с луковым супом.

- Согласен. На фоне этого любая фантастическая история правдоподобна. Продолжай, пожалуйста.

- Собственно, на этой самой Лысой горе в Свен-ток-ши-ских горах, до сих пор с трудом выговариваю, в ночь с тридцатого апреля на первое мая 1375 года, ровно в полночь, я и появилась в этом мире. И вот уже шестьсот сорок два года здесь нахожусь.

- Ух-ты! По сравнению с этим, моя сотня лет – это легкая разминка.

- Только бабушкой Джудит не вздумай меня называть, - смеется она.

- Обещаю. Разве что тетушкой.

- На Марс отправлю, - салютует мне бокалом. – Ты спрашиваешь, кто я на самом деле? Что я такое? Всё дело в том, что я и сама не знаю, если честно. По сути, я – это всеобъемлющее божественное обобщенное воплощение женской сущности. Богиня ли я? Нет. По крайней мере, не та богиня, которую представляли и представляют язычники со времен первого появления человека и доныне. Ангел ли я? Демон ли? Ну, это ты скажи сам. На мой взгляд, нет. По крайней мере, я ни на одно из описаний ангелов и демонов, а я их за эти века изучила все, я не подпадаю. Вполне возможно, что я просто персонализированная сила энергии колеблющихся струн вселенной – этакая грустная романтическая мелодия в ми-миноре, звучащая сквозь галактики и бескрайние межзвездные пространства, воплощенная каким-то неизвестным образом в теле живой и дышащей женщины. Ты, кстати, сам только что дал еще одно интересное определение – «персонализированный эгрегор женской сущности». Об этом стоит задуматься, и это в какой-то мере может оказаться правдой. Возможно, твоя догадка ближе к истине, чем ты сам думаешь. И даже вполне может оказаться, что я персонализация не всей женской сущности, а лишь желаний и ожиданий той группы женщин, ведьм, которые меня не то призвали, не то создали. Как бы то ни было, я появилась в этом мире, открыла глаза, и с тех пор существую.

- Откуда у тебя тело? Неужели оно материализовалось вместе с тобой?

- Нет, конечно. Магия оперирует энергиями, мыслями и связями. Белой королеве и ее подопечным удалось призвать или создать меня, но создать для меня тело им было, конечно, не под силу. Телом со мной поделилась, совершенно добровольно, одна из молодых польских дворянок, входящих в ковен – Агнешка Яминская. Именно от нее я получила свою внешность. Отец Агнешки, Тадеуш Яминский, обедневший шляхтич из древнего рода, отправился наемником в крестовый поход на Смирну и в 1348 году привез оттуда молодую жену. Как он всем говорил, сирийку, а на самом деле, еврейку. Последнюю оставшуюся в живых из маленькой турецкой еврейской общины, официально принявших ислам, а тайно практиковавших иудаизм.

- Так вот откуда у тебя такая необычная внешность. А я всё гадал, славянская или восточная.

- Всего понемногу. Мать Агнешки умерла в 1353 году при родах, а отец, купивший на заработанные в походе деньги небольшое имение, любил дочь больше жизни, дал ей хорошее образование и сумел представить ее Елизавете Померанской. Агнешка была ученицей прилежной и инициативной, что ее в итоге и погубило. Предложив свое тело для эксперимента, она, когда эксперимент удался, навсегда отправилась в небытие, а я заняла ее тело.

- И она действительно умерла? Вы не соседствуете в ее теле, не слились душами? Ты именно заняла ее тело?

- Да.

- Просто для меня это необычно. Я ведь тоже вселяюсь в чужие тела. Но я всегда пользуюсь, так или иначе, душами их законных владельцев, лишь усыпляя их сознание. Но это не я, а души моих носителей управляют телами, пока я в них – дышат, двигаются… Я не могу заставить двигаться мертвое тело, в котором нет души его хозяина. По крайней мере, не в моем нынешнем состоянии. Мой брат Михаил, возможно, смог бы и это.

- Возможно, какая-то часть Агнешки во мне и осталась, если рассматривать это с такого ракурса. Либо же мое сознание полностью адаптировалось к этому телу – живое к живому. В конце концов, я дышу, двигаюсь, наслаждаюсь вкусом, чувствую, испытываю голод, правда могу это чувство временно отключить, испытываю чувства, боль, оргазмы, в конце концов. Даже потею. В общем, почти обычный человек. Но я не старею, не умираю, не болею и могу очень быстро регенерировать почти из полного небытия. В тысяча девятьсот сорок третьем я попала под немецкую бомбардировку. Бомба взорвалась в пяти метрах от меня. От моего тела почти ничего не осталось. Но вот – я здесь, живая, а полное восстановление моего тела заняло меньше четырех часов.

- Впечатляет, - я искренне поражен. – Действительно впечатляет. А скажи… Если ты – это воплощение женской сущности, кем бы ты при этом ни была, то проявилось ли это в одной из важнейших частей жизни женщины – в материнстве? Ты можешь иметь детей? У тебя есть дети?

- А вот на этот вопрос, Гэбби, я уже не буду отвечать. Должна же в женщине быть какая-то загадка? А в средоточии женской сущности тогда должна быть очень важная главная загадка, не правда ли?

- Согласен. А в этой книге, кстати, - я киваю на сверток, лежащий на краю стола, - упоминается твое призвание в этот мир? Описывается ритуал?

- Ритуал не описывается. Всё-таки это не совсем полное сочинение. Самые важные части не записывались, а передавались устно. Точнее, часть записывалась, но шифровалась. После смерти Елизаветы в 1393 году обе группы, и пражская, и краковская, как сейчас говорят, ушли в подполье. Был маленький архив. И кое-кто из ведьм пытался передавать знания, создавать свои ковены. Но в пожарах гуситских войн и в пламени костров инквизиции сгорели и архивы, и почти все мои соратницы и последовательницы. Осталась я сама, эта книга, несколько спасенных мной бумаг и две-три насмерть перепуганных ведьмочки, на всю жизнь заточенные в монастырях.

- Забавно, что ты передаешь ее мне именно здесь. По одной из версий, Принстон назван в честь принца Вильгельма Третьего Оранского, ставшего впоследствии королем Англии и Шотландии. Алекс ван дер Берг упоминал, что эта книга, и связанный с ней тайный женский орден, сыграли значительную роль в успехе Славной революции, которая и возвела принца Вильгельма на английский трон. В этом есть какая-то доля истины? Такой орден действительно существовал? Ян Мареш не всё придумал?

- С этим получилась забавно, если это слово применимо к тому, чем закончилась эта история. Алекс ван дер Берг был во многом прав. То ли случайно, то ли по наитию, то ли в силу его гениальности он смог сопоставить разрозненные ниточки, соединить их и раскрыть самый настоящий заговор конца семнадцатого века. А Ян Мареш, раскидывая свои лживые приманки, случайно попал пару раз в точку, намекнув на реальные события. А может, и не случайно – он же историком был, и не плохим. Про то, что Анна Австрийская занималась колдовством, слухи ходили еще со времен ее жизни. Нужно было только немножко подправить архивные записи и привязать их к легенде более-менее правдоподобно.

- Подожди, но Карлос Родригес находил же в архивах списки книг Анны Австрийской. И там этот манускрипт действительно фигурировал.

- Не хочу тебя расстраивать, Гэбби, но Карлос Родригес был на зарплате у Яна Мареша, хоть и не знал, на кого он работает. Большую часть фальсификаций произвел именно он. А его убийство – это лишь устранение ненужного свидетеля, выполнившего свою работу.

- Так был, в итоге, заговор и тайный орден, помогавший королевам?

- Заговоры были, и неоднократно. Ордена как такового, как постоянной упорядоченной структуры, не было. Скорее, я, оставшись одна, помогала сильным женщинам из королевских семей отстаивать свои права. Книга, подложенная в правильные руки в правильное время, способствовала подготовке моего тайного участия в этих событиях. Ну, и неким инструментом отбора достойных моего внимания. А потом я подключалась к событиям уже лично. Со временем, я обзавелась помощницами и соратницами. Но я не могу говорить о том, что это была какая-то постоянно действующая организованная структура. Признаюсь, что с шестнадцатого по восемнадцатый век я активно играла в политику. Именно «играла», Гэбби. Для меня всё было новое, несерьезное. Я по менталитету была девочкой-подростком, причем подростком бессмертным и уверенным в своей полной безнаказанности. Я наслаждалась жизнью, танцевала, заводила бесчисленные романы, интриговала, устраивала провокации, сталкивала разные группы между собой и радовалась этой игре. Закончилась эта моя игра Семилетней войной, то есть фактически самой первой по-настоящему мировой войной. А потом была потеря Францией и Англией американских владений, череда революций, войн и бесконечных конфликтов, не прекращавшихся до середины девятнадцатого века. А я сидела, рыдала, хлопала глазами и не знала, что мне со всем этим сделать. И была уверена, что это всё из-за меня, что сотни миллионов людей убиты и искалечены только из-за моих игр и моей беспечности. Это потом я поняла, что это не так. Что что-то я, конечно, подтолкнула, но большинство этих событий случилось бы и без меня. Но в тот момент я была растеряна и подавлена. Даже пыталась покончить с собой. Безрезультатно, разумеется. Как в фильме «День сурка».

- А потом?

- А потом я переосмыслила свою роль. Где-то в двадцатых годах девятнадцатого века, после окончания Наполеоновских войн, я решила, что я здесь для того, чтобы бороться с несправедливостью и помогать человечеству развиваться. Я помогала освобождать рабов в России и здесь, в США. К сожалению, здесь это привело к большому кровопролитию. Я помогала молодым предпринимателям находить финансирование для их идей, и, с гордостью скажу, немало поспособствовала рывку технического развития в конце девятнадцатого века. Я финансировала молодых художников и литераторов, мои портреты писали и Модильяни, и Эдуард Манэ, и Ренуар, и Ван Гог. Их никто никогда не увидит, кроме меня, но деньги, полученные за эти и многие другие картины немало помогли французскому искусству. Я боролась за права и равноправие женщин и одновременно пыталась как-то легализовать магию и ведовство. Да и вообще любой альтернативный взгляд на устройство мира, поделенного в то время между строгим христианством и еще более строгим исламом. Я, собственно, до сих пор виду эту борьбу. Тогда и появился Corvus Rubrum. Точнее, появились его идеи, множество отдельных торговых компаний, но еще не возникло единой системы. В нынешнем виде Корвус возник после Второй мировой. С основной целью – не допустить третьей, последней войны. К сожалению, мне не удалось предотвратить ни Семилетней войны, ни Первой мировой, ни Второй. Но Третьей мировой мне удалось избежать. Как я теперь понимаю, с немалой твоей помощью.

- Я анализировал, - я с трудом отрываюсь от пастушьего пирога, чтобы вставить свою реплику, - мы с тобой наверняка пересекались во многих наших операциях и затеях. А уж с твоими людьми я точно работал вместе. Забавно, мы полвека общались с теми же самыми людьми, с теми же самыми организациями и, по крупному счету, с одними и теми же целями. А узнали друг о друге только сейчас. Ну, ты обо мне узнала на тридцать лет раньше, чем я о тебе, но тем не менее.

- Забавно, - она кивает. - Но это в очередной раз доказывает, что у нас с тобой больше общего, чем противоречий. И я предлагаю наши дальнейшие отношения строить именно на этом общем, а не на вражде.

- Пожалуй, я согласен. Мы с тобой очень разные, с разными подходами к вопросам и к решению поставленных задач. Однако совместные действия принесут больше пользы, чем нескоординированные слепые попытки действовать в одиночку. Если уж не помогать, то хотя бы не мешать друг другу. И уж точно не враждовать.

- О чем я тебе и говорю. Мир?

- Мир. Не уверен, что мы с тобой быстро станем лучшими друзьями и соратниками во всём – какие-то противоречия и взаимоисключающие интересы у нас всё-таки есть. Но мы можем начать договариваться. И кто знает, что получится?

- Ну, да. Когда люди считают, что всё в руках богов, они даже не могут предположить, что боги, порой, тоже бывают озадачены неопределенностью будущего. Но давай хотя бы попробуем. Салют, Гэбби!

- Салют, Джудит! – я поднимаю бокал в ответ.

А потом, под аккомпанемент пастушьих пирогов и почти чудесным образом вновь и вновь наполняющихся бокалов пива мы долго беседуем не о судьбах мира, не о божественных сущностях, и не о тайнах человеческой натуры, а о простых, отвлеченных вещах: музыке, фильмах, книгах, картинах, скульптурах и об интересных историях из наших таких долгих и таких насыщенных жизней. Ну, и естественно, как принято, о башмаках и сургуче, капусте, королях, и почему, как суп в котле, кипит вода в морях.

- Боюсь, - я, сытый и довольный, откидываюсь на жесткую спинку деревянного стула, - что мои братья не будут слишком довольны нашей договоренностью. Особенно Михаил. Мне кажется, он тебя боится.

- Меня? Боится? – ее смех переливается серебряными колокольчиками. – Архистратиг Михаил с пылающим мечом в руках боится хрупкую девушку?

- Он боится непонятного. А ты, женщина, воплощение женщины, для него – это что-то архи-непонятное и архи-неизведанное.

- Бедный… Надеюсь, у тебя не будет неприятностей из-за меня? – спохватывается она. – Тебя не ушлют куда-нибудь? Не превратят в жабу? Было бы жалко потерять такого приятного и интересного собеседника.

- Надеюсь, что нет, - я пожимаю плечами, улыбаясь. – В крайнем случае, целуй всех жаб подряд, пока меня не расколдуешь. Времени на это у тебя хватит – ты же бессмертная.

Она смеется, смеется, смеется…

Попрощавшись с Джудит, по пути к гаражу, где стоит Мерседес Майбах Джорджа Адлера, мне приходит в голову мысль, что действительно было бы неплохо обсудить изменение обстановки с Михаилом. Во избежание инсинуаций, так сказать.

Как связаться с архангелом? Да очень просто. Я поднимаю Айфон к уху – просто чтобы не выглядеть идиотом – и ору во весь голос: «Михаил! Надо встретиться! В Спринг Лэйке на побережье».

Через минуту мне на плечо садится белый голубь. Михаил предпочитает традиционные средства связи. На кусочке пергамента золотыми (sic!) буквами отпечатано: «Omnes jus» - «Хорошо». И приписка мелким шрифтом: «Non clamabitis, audiam te» - «Не кричи, я тебя слышу».

Голубь покидает мое плечо, напоследок посадив здоровенное белое пятно на черную ткань пиджака Desmond Merrion. Спасибо, дорогой братик, я тоже тебя люблю, блин.

Но я в прекрасном настроении. Бережно пристраиваю полученный в подарок древний том на белой коже пассажирского сиденья, включаю музыку погромче и еду на восток, к океану.

Маленький Спринг Лэйк живет в том же самом своеобразном ритме, как и большинство курортных городков нью-джерсийского побережья, да и всего мира – там, где существует смена сезонов. Летом его улицы и пляжи забиты людьми и машинами, парковку в солнечный день (а таких летом здесь большинство) приходится искать долго и трудно. Кричат дети, лают собаки, красавицы щеголяют свежим загаром. Но сразу после Дня Труда, первого воскресенья сентября, жизнь здесь замирает и утихает. Гости уезжают обратно в свой Нью-Йорк или в Филадельфию, а через какое-то время за ними тянутся и хозяева. Многие дома здесь, большие и величественные, строятся или покупаются исключительно в целях сдачи летним курортникам. Зимними же вечерами свет в окнах встречается редко.

Как и Бар Харбор, Спринг Лэйк век назад был одним из самых гламурных мест отдыха для нью-йоркских магнатов. Дорогой и фешенебельный курорт в часе езды от деловой столицы Америки манил и уверенных в себе акул Уолл-стрита, и вечно активных промышленников (эдаких бобров-энтузиастов), и надменных аристократов, прожигающих «старые деньги», и изящных дам, соревнующихся фасонами платьев и блеском драгоценностей. С появлением реактивных самолетов и подаренной ими возможности моментально добираться до Майями-Бич или, скажем, до Ниццы, самая обеспеченная и изысканная публика здесь, конечно, стала встречаться реже. Но в отличие от того же Бар Харбора или, скажем, нью-джерсийского Лэйквуда (тоже в свое время необычайно популярного), в которых о былом блеске напоминают лишь фотографии и слова на страницах путеводителей и Википедии, слава Спринг Лэйка не закатилась совсем, а лишь слегка уменьшила своё сияние. Всё-таки близость к Нью-Йорку никуда не делась, да и океан с длинной полосой прекрасного песчаного пляжа всё ещё здесь. Так что, по-прежнему, желающие купить дом в этом чудесном и очень уютном маленьком городке должны приготовить, как минимум, пару миллионов долларов. Ну, а если вы хотите жить на первой линии с видом на океан (сомнительное, кстати, удовольствие, с учетом летнего нашествия отдыхающих и бесконечных зимних ветров, сурово дующих вдоль океана), то меньше чем с четырьмя-пятью миллионами можете к этой затее даже не подступаться.

Я оставляю машину на Третьей авеню, которая здесь играет роль обычного для маленьких американских городков мэйн-стрита – центра городской жизни. Беру стаканчик кофе на вынос в кафе с чрезвычайно креативным названием «На Третьей» и, пройдя вдоль побережья озера, которое и дало название городу, сворачиваю на Сассекс авеню. До берега отсюда два квартала. Я не спешу, наслаждаясь кофе и одиночеством.

Город словно вымер. Какая-то фантастическая, постапокалиптическая картина, особенно для субботнего вечера. Как будто я во сне, в бреду или в самом начале сюжета классического триллера. Ни одного человека, ни одной машины на соседних улицах. Не единого огонька в окнах больших двухэтажных домов колониального стиля с широкими террасами, обрамленных высокими платанами и кленами. Даже ветер, назойливый и не стихающий здесь, кажется, никогда, куда-то исчез. Воздух неподвижен. Всё замерло. Двигаюсь в этом остановившемся пространстве и времени только я и желтые листья на сером растрескавшемся бетоне тротуара, разбрасываемые моими шагами. И над всем над этим, над всем городом и, чудится, что над всей планетой, грустно и размеренно летят, отмеряя мгновения жизни, удары колокола католического собора на берегу озера у меня за спиной: Бум, Бум, Бум, Бум, Бум, Бум, Бум…

Ещё немного, и я подумаю, что я схожу с ума от этой сюрреалистической картины. Но я перехожу Первую авеню и всё меняется: вдалеке проезжает машина, ветер, налетевший от моря, теребит мои волосы, а справа вырастает желтая громадина жилого комплекса «Эссекс и Сассекс». Это самое высокое здание Спринг Лэйка, несуразно нависающее над россыпью двухэтажных домиков, является одновременно и одним из самых некрасивых домов во всем городе, да и на всем побережье. Многочисленные огромные, высотой в четыре этажа, колонны намекают на древние храмы и на Белый дом одновременно, но делают это так навязчиво и неопрятно, что производят впечатление гротескной иллюстрации из учебника для юных архитекторов «как не надо работать с классическими элементами фасадов».

А я помню это здание совсем другим – с аккуратным и гармоничным фасадом без исполинских колонн. Построенный в 1914 году роскошный отель «Эссекс и Сассекс» был одним из лучших отелей на всём золотом нью-джерсийском побережье. Принимал гостей он исключительно в летний сезон, но был так популярен, что места в нем (очень недешевые места) бронировались на год вперед. Отель надолго пережил закат гламурной жизни Спринг Лэйка, однако пришло и его время – в 1985 году отель попрощался с последними постояльцами. Новый владелец решил перестроить его и превратить в роскошный жилой комплекс. Но случился биржевой крах, и владелец разорился. Из-за смены владельцев, многочисленных согласований и бюрократических проволочек здание больше десяти лет простояло пустынным. К счастью, эта тяжелая страница в его истории завершилась, и в 2002 году двери дома снова открылись – уже в виде фешенебельного жилого комплекса для пожилых жильцов (концепция, популярная в Нью-Джерси).

Говорят, впрочем, что в придачу к безвкусному внешнему виду обновленного фасада новых жильцов беспокоят таинственные тени истории отеля. Кто-то слышит танцы, музыку, смех и звон бокалов в пустом бальном зале. Кто-то встречает в коридорах печальный призрак молодой девушки в ночной рубашке – отголосок неудавшегося покушения на влиятельного итальянского мафиози в одном из номеров отеля в тридцатых годах. Сам бандит остался жив, а вот его юная спутница, едва достигшая совершеннолетия и прельстившаяся сладкой жизнью, безвинно погибла. А другие уверенно утверждают, что их посещал, истекая кровью, Чарльз Брудер – бывший портье отеля, ставший одной из пятерых жертв таинственных нападений акулы на людей у побережья Нью-Джерси летом 1916 года. Эти события, между прочим, вдохновили Питера Бенчли на написание романа «Челюсти», по которому Стивеном Спилбергом был снят одноименный известный всем фильм.

Я перехожу Оушен авеню и, пройдя по дорожке сквозь заросшие дюны и спугнув копошащихся в траве зайчиков, попадаю на Бордвок – идущую на несколько миль вдоль побережья дорожку на деревянном настиле. Сегодня здесь неожиданно пустынно. Обычно по Бордвоку в любое время года и почти в любую погоду кто-нибудь да гуляет или совершает пробежки – спорт здесь в чести. Но сейчас, как по заказу, здесь никого, кроме меня. Я облокачиваюсь на перила и долго наблюдаю за тем, как темно-синие волны вздымаются, закручиваются, рассыпаются водопадами пены и растекаются по песку пологого берега, теряя силы, выдыхаясь и устало откатываясь назад.

Обернувшись, я, как и ожидается, вижу Михаила, сидящего на скамейке прямо позади меня с таким видом, будто я насильно оторвал его от чего-то важного, а теперь прохлаждаюсь вместо того, чтобы дело делать. Чепуха – если бы он был действительно занят, то даже и не подумал бы здесь появиться. Я сажусь рядом, улыбнувшись надписи на спинке скамейки: «Завтра будет новый день!». Несколько долгих минут мы молча смотрим на океан.

- Я встречался с той женщиной, о которой мы с тобой говорили, - прерываю молчание. – С той, от которой ты советовал мне держаться подальше.

- Ты никогда не слушал моих советов, - он пожимает плечами. – Ты же лучше всех всё знаешь. Дело твое. Ты позвал меня, чтобы сообщить о том, какой ты молодец?

- Нет. Ты был прав, кстати. Как мне ни сложно это признавать, но твой совет быть с ней осторожнее был к месту. Я ему не последовал, и чуть было за это не поплатился. Но всё обошлось. Потом мы с ней немного повраждовали, а потом, сегодня, помирились.

- Надеюсь, Габриэль, ты знаешь, что делаешь.

- Надеюсь, что знаю. Я позвал тебя для того, чтобы официально об этом сообщить. Мало ли, какие ваши запреты это нарушает.

- Ну, - он задумывается, - пожалуй, до тех пор, пока вы вдвоем не решили править миром или не решили захватить власть в Абсолюте, никаких запретов для твоей дружбы с этой особой я не вижу. Но еще раз предупреждаю тебя – будь с ней осторожен.

- Почему ты ее боишься, Михаил?

- Она… - видно, что он смущен. – Она какая-то другая. В ней есть то, чего я не понимаю. Я не знаю, ни кто она, ни какова ее цель, ни пределы ее возможностей.

- Она женщина, Михаил. Самая женщина из всех женщин.

- В этом и дело, наверное, - он улыбается: возможно, первый раз за две тысячи лет. – Сложно предводителю небесного воинства понять, как вести дела с женщиной, тем более такой могущественной. Думаю, у тебя это должно получиться лучше.

- Надо же, ты признал, что у меня что-то получается лучше. Невероятно!

- Мы разные, Габриэль. Так предусмотрено в замысле. У нас у каждого свое предназначение. Значит, в чем-то ты должен быть лучше меня. Но не очень обольщайся – такого «чего-то» очень немного.

- О, вот теперь я тебя узнаю, - усмехаюсь я. – Я немного приблизился к пониманию сущности этой женщины. Она по-прежнему загадка, но я на шаг ближе. А может и на пару шагов. Мы не договорились сотрудничать, но договорились не враждовать, и не мешать друг другу. Так, чтобы ты знал. Мы оба действуем во благо мира и людей.

- Сомневаюсь, соответствует ли это замыслу нашего Отца, Гэбби… - он вздыхает.

- Знаешь, за эти сто лет на земле я пришел к выводу, что в мире вообще мало что, на самом деле, соответствует Его замыслу. И, как ни странно, именно эти противоречия замыслу и двигают мир вперед, делая его таким прекрасным, непредсказуемым и постоянно развивающимся. Именно благодаря им у мира и у человечества появляется свой характер и своя судьба. Люди вырастают из детской колыбели и начинают проявлять свою волю, порой противореча и замыслам, и желаниям своего родителя. Они становятся взрослыми. И разве не этого Он, в итоге, хотел?

- Ты прав, - после молчаливого раздумья кивает он. – Но я всё ещё опасаюсь, что Он будет твоим новым союзом недоволен.

- Постараюсь ничем не вызывать Его недовольство. Обещаю тебе. А потом…

- Что?

- Скажи честно, ты давно с Ним общался? Лично, напрямую?

- Давно, - признается Михаил. – В последнее время Он редко с нами говорит.

- Я подумал, может быть, Он решил и нам дать больше свободы? Позволить действовать в соответствии с нашими собственными решениями и желаниями и совершать наши собственные ошибки, набираясь собственного опыта? В конце концов, мы часть этого мира, и если мир вырастает, то и его помощники, мы, ангелы, тоже должны стать взрослыми?

- Кто знает, Габриэль, кто знает… В конце концов, единственное, что достоверно знаем мы с тобой – замысел Его непостижим. Даже для нас.

- Как бы то ни было, нам всем вместе идти по этому пути. Ты правильный, я бунтующий, она таинственная и оттого пугающая, но все мы, и все наши братья, и каждый из людей, каждое из существ этого мира и всех других миров, все вместе, разные и похожие, одинаковые и многообразные, вместе идем по этому пути, дополняя друг друга и в нашем противостоянии делая друг друга сильнее и взрослее. И не важно, в соответствии с замыслом или вопреки ему, главное, что мы идем вперед.

- Главное, идем вперед, - Михаил, задумавшись, пристально смотрит вдаль, на линию сшивающего вместе небо и море горизонта. - И кто знает, что будет завтра…

- А завтра будет новый день, - я поворачиваюсь к нему. – Новое дело. И новое путешествие. И не важно, будет ли оно долгим или коротким. Главное, что оно будет. В этом весь смысл.

Он не отвечает, лишь едва заметно кивает головой.

Мы сидим рядом и долго молча наблюдаем за игрой набегающих и отступающих волн. Солнце за нашими спинами опускается, готовясь ко сну, и на прощание окрашивает редкие облака над морем и белый песок пляжа сначала нежно розовыми, потом радостно оранжевыми, затем вызывающе алыми и, наконец, тревожно багровыми оттенками. Завтра будет новый день.

© Петр Никонов

Лэйквуд, Нью-Джерси. Октябрь 2017 – февраль 2018 г.

Content

Никонов Петр Викторович Долгое путешествие