Александр Бушков

Паруса и пушки. Вторая книга новой трилогии «Остров кошмаров»

© Бушков А.А., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается памяти леди Джен Грей – и всем англичанам, погибшим с оружием в руках за справедливость и вольность.

Из любого свинства можно выкроить кусочек ветчины.

Старая немецкая пословица

Трещат пожарища

После смерти Генриха Восьмого Англию лихорадило, смело можно так выразиться, сверху донизу…

Английский историк и писатель Чарльз Поулсен много лет изучал длинную череду мятежей, бунтов, восстаний – на основе документальных источников, со времен Средневековья по времени, предшествовавшего Первой мировой войне. По его подсчетам, в последние годы жизни Генриха около десяти процентов всего населения Англии (практически одни крестьяне), в одночасье лишившись и земли, и прочего имущества, мыкались по стране бездомными бродягами, не имевшими никаких средств к существованию. Попрошайничеством такой массе народа было безусловно не прокормиться. От безысходности приходилось воровать – чтобы спасти семьи от голодной смерти.

Вот именно, семьи. Мы как-то то ли забываем, то ли не берем в расчет, что вместе с лишившимся земли крестьянином изгоняли в полную неизвестность все его семейство – а семьи в Средневековье, в деревне особенно, были немаленькие. Вот и брели по дорогам мужчины и женщины, дети (порой малолетние, да и наверняка грудничков с собой несли), старики и старухи. Это, пожалуй, и было самое страшное для еще недавно благополучного, справного хозяина – не просто самому брести с пустым брюхом, но еще и видеть, как страдают от голода жена и дети, пожилые отец с матерью и другие родственники. Поневоле начнешь воровать, а то и грабить – а наказания за воровство и грабеж были зверские…

Наверняка очень и очень многие согласились бы работать на мануфактурах за сущие гроши – хоть какая-то гарантия жизни. Вот только мануфактур было еще слишком мало, чтобы занять работой более-менее значительную часть бродяг…

Королевская юстиция такие тонкости в расчет не принимала. И действовала прямо-таки людоедски. Кто-то из законников ввел в обращение термин «здоровые попрошайки» – это о трудоспособных безработных, оказавшихся таковыми не по своей воле. В большом ходу было «правило трех дней»: если бывало точно установлено, что «здоровый попрошайка» не работал нигде дольше трех дней, его ждали разнообразные наказания, на которые британская Фемида была всегда крайне изобретательна. Тот, кого жестоко выпороли, мог считать, что ему крупно повезло. Я говорю совершенно серьезно. Кроме порки, клеймили раскаленным железом, отрезали уши (а иногда и отрубали руку). Но чаще без затей вешали. В первой книге я уже приводил число таких висельников – около семидесяти двух тысяч… О том, что происходило с семействами казненных, сведений практически нет: никто из тогдашних хронистов такими мелочами не интересовался. Но нет сомнений, что на обочинах дорог во множестве лежали трупы стариков, женщин и детей. Иначе как геноцидом это не назвать…

Ситуация усугублялась тем, что финансовая система Англии пребывала в совершеннейшем расстройстве. Королевская казна была пуста. Все деньги, вырученные за распроданные монастырские и церковные земли и имущество, Генрих бездарно потратил на войны с Францией и Шотландией, совершенно бесполезные для государства. То, что англичане взяли шотландскую столицу Эдинбург и сожгли ее дотла, принесло лишь моральное удовлетворение – а это штука сомнительная и денег в казне не прибавившая.

Задолго до смерти Генрих начал портить монету – чем дальше, больше. К золоту и серебру на монетном дворе подмешивали медь и бронзу – иногда доля неблагородных металлов достигала тридцати процентов. По всей Европе «простые» фальшивомонетчики, этакие предприниматели без образования юридического лица, за такие фокусы подвергались самым зверским наказаниям. В одних странах (в том числе и в России) им заливали в глотку расплавленный металл. В других (особенно это было в ходу в германских государствах) фальшивомонетчиков заживо варили в кипящем масле, причем, подвесив под мышки, опускали в котел довольно медленно – по щиколотки, по лодыжки, по коленки. У меня холодок пробегает по спине, когда я представляю, как они орали – нет сведений, что им затыкали рты.

А вот коронованным особам, как легко догадаться, такие забавы всегда и везде сходили с рук. Портить монету придумал отнюдь не Генрих – этим грешили многие европейские короли. Вот только Англии, понятное дело, от этого было не легче. Естественно, инфляция (такого слова тогда еще не знали, но это была именно она). Естественно, цены лезут вверх, как бешеная обезьяна по пальме. Дошло до того, что по всей Англии сплошь и рядом люди просто отказывались заключать сделки и принимать платежи в «порченых» монетах, предпочитая сохранившиеся в обращении деньги «старого образца», не испохабленные примесями меди и бронзы.

Ну, а наверху… Наверху творилось, говоря вульгарно, черт знает что – не то чума, не то веселье на корабле…

Но давайте по порядку.

При всех своих недостатках Жирный Гарри был все же человеком предусмотрительным. Прекрасно зная, что болен он смертельно, Генрих заранее постарался позаботиться о будущем – в первую очередь своего десятилетнего сына Эдуарда. Сначала он провел через парламент акт, которым установил четкий порядок престолонаследования. После его смерти королем должен был стать Эдуард. А далее по списку – старшая дочь Мария и уж за ней – младшая Екатерина. А чтобы сыну жилось спокойнее, устроил, говоря современным языком, зачистку политического пространства. Не требовалось особого ума, чтобы понять: юный король непременно окажется под влиянием одной из сильных придворных группировок. Таковых имелось две, жестоко меж собой враждовавших. Одна – протестантская (Эдуарда воспитали в протестантизме). Возглавлял ее человек незаурядный, как мы убедимся позже – граф Хертфорд, лорд Сеймур, родной брат покойной королевы Джейн Сеймур, то есть, как легко догадаться, дядя будущего короля. Другая – католическая, крайне неодобрительно относившаяся к Реформации и втайне (а иногда и не особенно втайне) мечтавшая о возвращении к прежним порядкам. Они были опасны в первую очередь тем, что располагали, как говорится, «знаменем» – принцесса Мария, дочь испанки Екатерины Арагонской, была истовой католичкой. Так что будущее могло таить для Эдуарда нехорошие сюрпризы – к тому времени в истории Англии уже не раз случалось, что престол оказывался не у того, кто числился наследником в официальных бумагах, а у того, кто смог собрать больше войск… А сторонников «старой веры», то есть католицизма, в Англии было еще немало, в том числе среди людей знатных, богатых и влиятельных… Протестантизм, то есть англиканство, укоренился еще недостаточно крепко.

Генрих решил проблему в своем излюбленном стиле – попросту обвинил в государственной измене и казнил вождей католической партии и ее наиболее влиятельных деятелей. Теперь политическое пространство состояло лишь из протестантской партии графа Хертфорда. Из ее членов Генрих и создал опекунский совет, обязанный заботиться об интересах Эдуарда. Структура у него была интересная: шестнадцать человек «основной команды» и еще двенадцать – в качестве этакого вспомогательного состава, скамейки запасных, если пользоваться хоккейными терминами. В общем, как к Генриху ни относись (а относиться к нему следует плохо по примеру многих английских историков), в данном случае он себя проявил крайне предусмотрительным человеком – сделал все, что мог, в интересах сына, предусмотрев все возможные осложнения – кроме одного-единственного, не зависевшего ни от короля, ни вообще от смертных…

Сразу после смерти Генриха объявилась интересная интрига. Его завещание не содержало никаких неясностей или темных мест, кроме последнего пункта, гласившего: «Душеприказчикам короля надлежит исполнить вместо него все обещания, когда-либо им данные». Что это за обещания, члены опекунского совета понятия не имели, ни о чем подобном они прежде не слышали.

Все принялись старательно скрести в затылках, гадая, о чем же идет речь. Длилось это недолго: встал главный душеприказчик граф Хертфорд и с милой улыбкой моментально внес ясность. Оказывается, загадочный пункт означал, что королю благоугодно было присвоить ему, Хертфорду, титул герцога Сомерсета, а его брату Томасу – титул барона. И пожаловать обоих немаленькими поземельными владениями согласно странной формуле для таких случаев, «чтобы они могли достойно поддерживать свое новое звание».

Члены совета испытали натуральный шок. Никаких доказательств, кроме слов самого графа, не имелось – а Хертфорд отнюдь не был образцом благородства и чести, о чем знала каждая собака. Скорее уж наоборот. Беспринципный, амбициозный, жадный до почестей и богатства субъект.

Верить ему на слово как-то не тянуло. Члены совета, малость оправившись от шока, готовы были наговорить этому, с позволения сказать, герцогу немало теплых слов и, опять-таки пользуясь современными терминами, выразить вотум недоверия: ведь не имелось никаких доказательств, кроме слов самого Хертфорда и завещания, написанного неизвестно кем, но уж безусловно не собственноручно королем. Запахло хорошей дракой…

Хертфорд – ах, пардон, Сомерсет! – поставил им детский мат в два хода. При всех своих недостатках он был человеком умным и хитрым. Прежде чем разгорелись прения, он поторопился добавить: милостями ему и брату «королевские обещания» отнюдь не ограничиваются, а касаются практически всех здесь присутствующих. Кто-то из них получает титул, кто-то – земли из монастырского конфиската, кто-то – другие сладкие пряники. Такова уж была королевская воля, милорды.

Все кулаки моментально разжались, клыки спрятались. Самопровозглашенный Сомерсет повязал всех присутствующих не особенно и хитрым приемом: вздумай они во всеуслышание обвинить его в подделке последнего пункта завещания, автоматически лишились бы и сами титулов, должностей и земель, обладателями которых, по Сомерсету, только что стали. Так что шума поднимать не стоило. В конце концов, королю Генриху было уже все равно…

Вскоре произошло событие, так и не получившее однозначного объяснения. Опекунский совет единогласно, добровольно и с песней объявил о самороспуске, предварительно объявив Сомерсета лордом-протектором Англии, то есть правителем, а фактически некоронованным королем при десятилетнем коронованном.

Объяснений тут может быть только два. Возможно, благородным лордам, получившим много сладких пряников, попросту не хотелось заниматься скучными и сложными делами государственного управления, и они предпочли устраниться, свалив все на кого-то энергичного, в данном случае на Сомерсета. Примеры в истории известны. Не исключено также, что все это мягко и ненавязчиво организовал сам новоявленный герцог, стремившийся к единоличной власти без всякого намека на оппозицию.

Как бы там ни было, Сомерсет стал правителем Англии. Занятно, но первая крайне серьезная проблема, с которой ему пришлось столкнуться, заключалась в его родном брате, бароне Томасе Сеймуре.

Человек, безусловно, был незаурядный и интересный, с сильной авантюрной жилкой. По отзывам современников, красавец-мужчина, как выразился о другом персонаже герой одного русского романа, «известный шарлатан насчет дамских сердцов». Имел большой успех среди ветреных придворных красоток, мало того, ухитрился обаять юную четырнадцатилетнюю принцессу Елизавету. Кто-то из современников с исконно английской деликатностью выразился об этом так: «Принцесса уделяла ему чуть больше внимания, чем было принято у принцесс в ту пору».

Женился Томас не абы на ком: на вдовствующей королеве Екатерине Парр. Мотивы такого поступка как-то особенно историками не обсуждались, но, по моему личному мнению, они лежат на поверхности: родись у Томаса дети, они благодаря матери имели бы права на английский престол. Неплохо быть отцом потенциального короля или королевы, согласитесь.

Однако Томас, как явствует из всего дальнейшего, строил более сложные комбинации и все яйца в одну корзину не складывал. Елизавета жила как раз в его замке – и однажды Екатерина чисто случайно застала в укромном уголке муженька и юную принцессу, обнимавшихся самым нежным образом. Растерявшийся Томас понес форменную чушь: мол, принцесса что-то набедокурила, и он решил ее наказать, как следует отшлепав.

Разумеется, Екатерина ни капельки не поверила: то, что она только что видела своими глазами, ничуть не напоминало наказание шлепками, вовсе даже наоборот. Мужу она закатила шумный скандал (надо полагать, пара ласковых слов досталась и юной принцессе) – и от греха подальше отправила Елизавету в отдаленное поместье.

И вскоре умерла при родах от бича того времени – родильной горячки, возникавшей оттого, что принимавшие роды врачи заносили инфекцию немытыми руками. Даже в последующие, вроде бы уже гораздо более прогрессивные столетия считалось обычным делом, когда врач являлся принимать роды, не то что не вымыв руки, а порой прямо из морга, где только что производил вскрытие. Так что процент смертности среди рожениц был огромный. С этим злом удалось справиться только во второй половине девятнадцатого (!) столетия…

Теперь Томас был свободен как ветер. И стал откровенно говорить в кругу друзей и близких знакомых, что всерьез намерен жениться на Елизавете, которая, в общем, не против. Игра приобретала еще больший интерес: окажись Елизавета на престоле (как оно в конце концов и случилось), Томас был бы мужем королевы – а если использовать кое-какие хитросплетения тогдашних английских законов, мог и сам быть коронован.

Перспективы открывались самые заманчивые. Конечно, Елизавета была наследницей «третьей очереди» – но уже было известно, что юный король Эдуард болен туберкулезом (который тогда не умели лечить совершенно, как и многие столетия спустя), а следующая в очереди наследница, принцесса Мария, тоже крепким здоровьем не отличается. Юная Елизавета, напротив, была здоровенькой и крепенькой, как наливное яблочко (что она доказала всей своей жизнью, просидев на престоле сорок пять лет). Среди знати стали понемногу распространяться слухи, что Елизавета, как бы это поделикатнее выразиться, уже уступила обожателю (в те времена для четырнадцатилетней девушки такое поведение, в общем, было делом обычным. Случалось, замуж и двенадцатилетних выдавали). Кто-то верил, кто-то нет, но многие Томасу завидовали: а вдруг и в самом деле – будущий король или по крайней мере муж королевы?

Человек предполагает, а бог располагает… В одно прекрасное утро по Лондону разнеслась сенсационная новость: барон Томас Сеймур, родной дядя короля и лорд-адмирал (командующий военным флотом королевства), арестован, заключен в Тауэр и обвинен в государственной измене… По приказу своего родного брата, лорда-протектора Англии герцога Сомерсета (отношения меж братьями всегда были крайне далеки от братских).

Как частенько случалось не только в Англии и не только в те времена, разные источники дают разные объяснения причинам ареста Томаса. Одни (авторы которых, надо полагать, настроены наиболее романтично) полагают, что причина – в душевном благородстве Томаса, публично выступившего против некоторых неприглядных поступков брата-протектора. Согласно этой версии, однажды Сомерсет решил построить себе новый роскошный дворец – и приказал снести стоявшую на месте будущей стройки церковь, а ее кирпичи и камни использовать при строительстве. И вдобавок при этом осквернили могилы – строили прямо поверх кладбища (они тогда располагались в церковных дворах). Томас открыто высказывался с осуждением такого кощунства – за что и поплатился головой.

Основания для такой версии вообще-то были – Сомерсет, расчищая место под строительство, снес не одну, а две церкви – и взорвал несколько колоколен.

Вот только другие источники, вполне достоверные, рисуют другие причины, не имеющие ничего общего с душевным благородством лорда Сеймура (какового за ним, в общем, как-то и не отметили современники). Картина предстает гораздо более неприглядная. По своей должности лорда-адмирала Сеймур обязан был самым энергичным образом искоренять расплодившихся в Ла-Манше английских пиратов. Однако вместо этого он их вульгарно крышевал за хороший процент от добычи.

Выяснилось еще, что Томас, вступив в сговор с управителем монетного двора, принялся воровать оттуда деньги. Именно воровать, без всякой изобретательности и фантазии: являлся на монетный двор, набивал немаленький мешочек свежеотчеканенными денежками и уносил под плащом. Какая-то система контроля и обыска на выходе в подобных серьезных учреждениях существовала уже тогда, но кто осмелился бы шмонать столь важную персону, дядю короля?

И в завершение всего – этакая вишенка на торте – Томаса Сеймура обвинили в том, что он составил заговор против брата, намереваясь убить его и занять его место при короле.

Вот это – самое темное место в истории гибели Сеймура. В отличие от других обвинений конкретных доказательств по «делу о заговоре» нет. Возможно, были такие материалы, но до нас они не дошли. Но это, в конце концов, совершенно не важно, планировал Томас такой заговор или все сочинили люди Сомерсета. В любом случае он был обречен – его брачные планы касаемо принцессы Елизаветы, о которых уже судачили на каждом углу, представляли для Сомерсета нешуточную опасность и серьезнейшую угрозу. Слишком уж высоко взлетел бы нелюбимый братишка. Окажись на престоле Елизавета, Сомерсет мгновенно становился бы никем и ничем. Жизнь и земли он, очень может быть и сохранил бы, но влияния при дворе имел бы не больше, чем третий помощник младшего швейцара. А для определенной категории людей (к которым принадлежал и Сомерсет) власть слаще любых титулов и поместий…

Так был ли заговор? Теоретически можно допустить, что был, Честолюбивый Томас Сеймур, безусловный карьерист, вполне мог рассуждать следующим образом: почему братец Сомерсет прыгнул аж в герцоги, а мне, как кость собаке, кинули всего-навсего барона, самый низший дворянский титул? Почему я, точно такой же родной дядя короля, как и братец Сомерсет, не имею ни малейшего влияния ни на короля, ни на государственные дела? Деньги с монетного двора (и процент от пиратов) как раз и могли предназначаться для вербовки приверженцев – приличный, серьезный заговор требует больших денег, на медные гроши ничего путного не организуешь.

В общем, Томаса Сеймура судил Тайный Совет – высший административный орган управления страной, созданный после самороспуска совета опекунского. Сомерсет там играл примерно такую же роль, как Карабас-Барабас в своем кукольном театре. Так что Совет быстренько приговорил Томаса к смерти. По должности Сомерсет мог приговор отменить, но делать этого не стал. Юный король тоже пальцем о палец не ударил в защиту родного дяди – и Томасу отрубили умную голову в Тауэре. Говорили, Елизавета плакала, а те самые ветреные придворные дамы хором сокрушались, что двор лишился одного из самых галантных кавалеров – но политических боссов во все времена подобная лирика не интересовала…

С какого-то времени герцог Сомерсет откровенно пошел вразнос, не видя рядом серьезных соперников и не сомневаясь в своем влиянии на племянника-короля (как впоследствии оказалось, и то и другое было крупной ошибкой регента). Мало показалось двух высших в государстве постов, лорда-протектора и регента королевства (это тоже был официальный пост, и престижнейший). Он добился у короля патента (наверняка им самим и написанного), по которому получал право увольнять любого члена Тайного Совета, хоть всех сразу – и назначать новых. Да вдобавок получил право собирать Совет только тогда, когда сам посчитает нужным.

Члены Тайного Совета не оставили мемуаров о своем отношении к подобным политическим новшествам, но не приходится сомневаться, что они, каждый по отдельности и все вместе, Сомерсета тихо возненавидели. Мало приятного заседать в высшем органе королевской администрации и решать важнейшие государственные дела, зная, что Сомерсет, встав не с той ноги, может тебя вышвырнуть за дверь, как нашкодившего котенка, – и вообще созывает Совет, когда его левая пятка пожелает. Одним махом Сомерсет заработал немало потаенных врагов, что самое для него опасное, принадлежавших к высшей знати – о чем, полное впечатление, нисколечко не задумывался.

Он был занят совершенно другим – придумывал для себя новые почести, должным образом показывавшие его особое положение. И придумал-таки: теперь, куда бы он ни шел, два герольда торжественно несли пред ним две здоровенные золотые булавы – очевидно, символизировавшие два его высоких поста (товарищ Брежнев, думается, оценил бы это должным образом).

Куда конь с копытом, туда и рак с клешней… Глядя на начальство, принялись чудить и подчиненные. Томас Райстли, граф Саутгемптон, лорд-канцлер королевства, по должности являлся хранителем Большой Королевской Печати, которой, опять-таки по должности, обязан был заверять важнейшие официальные документы особой категории. Однако к своим обязанностям он подходил творчески. Те документы, которые он считал полезными и правильными (либо сам участвовал в их разработке), он припечатывал моментально, едва получив. Те, что он не одобрял, считал неправильными (или его не соизволили позвать, когда их составляли), граф, не мудрствуя, попросту забрасывал подальше в пыльные уголки, не подумав приложить к ним печать. Очаровательно, не правда ли?

Так он развлекался довольно долго, пока не лопнуло терпение у Сомерсета и Тайного Совета. Графа уволили, отобрав печать, конфисковали все движимое и недвижимое, как водится, законопатили в Тауэр и отдали под суд. Правда, обвинили всего-навсего в нарушении определенных правил делопроизводства (подробности приводить не буду, они длинные и скучные). Благородные все же люди – а ведь могли в два счета и государственную измену пришить, что им стоило…

В конце концов граф, можно сказать, отделался легким испугом – его выпустили на свободу и даже вернули большую часть конфискованных поместий (на госслужбу, правда, назад не взяли). Скорее всего, столь снисходительное отношение объясняется тем, что развлечения графа не имели ни малейшего отношения к заговорам или политическим интригам – а это, безусловно, в глазах многих было смягчающим обстоятельством…

Пришла пора коснуться самого главного вопроса: а каким правителем оказался герцог Сомерсет?

Бездарнейшим и никчемным. Как выразились Стругацкие об одном из своих героев, «что бы он ни задумал, все проваливалось». Примерно так обстояло и с Сомерсетом – абсолютно все его задумки либо с треском проваливались, либо прибавляли ему врагов, и в немалом количестве…

Совершеннейшим крахом закончилось первое и единственное выступление Сомерсета на международной арене. В те времена Шотландия и Франция уже довольно долго состояли в довольно тесном союзе (Шотландия тогда еще оставалась католической). Французы пользовались в Шотландии большим влиянием и порой даже держали там свои войска.

Получалось, что Англия оказывалась под двойной угрозой – и с севера, и с юга, причем к «просто» вражде примешивалась еще и религиозная рознь – католики англиканскую церковь не признавали и считали еретической.

Чтобы ослабить, а то и вовсе снять угрозу, Сомерсет придумал, в общем, неглупый ход: женить короля Эдуарда на шотландской королеве Марии Стюарт. Марии, правда, было всего пять дет, но в те времена считалось вполне законным, когда коронованные особы или знатные вельможи официальным образом обручали, а то и венчали детей в самом нежном возрасте. Подобный брак, несомненно, ослабил бы французское влияние в Шотландии.

Идея была толковая, вот только претворять ее в жизнь Сомерсет взялся довольно оригинальным способом. Который, правда, не он придумал – почти пятьсот лет назад подобный метод пустил в ход киевский князь Владимир Креститель, когда византийский император отказался выдать за него дочь. Осадив и взяв в Крыму византийский город Корсунь, Владимир отправил императору вполне вежливое, без единого матерного слова, послание, представлявшее, впрочем, чистейшей воды ультиматум: либо вы, ваше византийское величество, отдаете за меня дочку, либо – Корсунь наша. Корсунь была большим и богатым городом, лишаться которого по-любому жалко, и император (наверняка изрядно выматерившись) дочь за Владимира все же выдал.

Нечто подобное, бог ведает с какого перепугу, устроил и Сомерсет. Вместо того чтобы, как заведено у приличных людей, послать посольство из облеченных должными полномочиями сватов Сомерсет вторгся в Шотландию во главе хорошо вооруженной армии, состоявшей главным образом из иностранных наемников, – и двинулся к шотландской столице, сжигая и уничтожая все на своем пути. Он, изволите ли видеть, полагал, что такая демонстрация силы шотландцев испугает и заставит быть более сговорчивыми в вопросе о сватовстве. Неподалеку от Эдинбурга он разбил выступившее навстречу шотландское войско и отправил к шотландскому регенту Аррану переговорщиков. Те объяснили: герцог Сомерсет – не какой-нибудь пошлый агрессор, это он так пришел сватать Марию за Эдуарда.

Как и следовало ожидать, шотландцам такой способ сватовства пришелся категорически не по вкусу, и они послали Сомерсета на несколько честных шотландских букв. Обозлившийся Сомерсет взял Эдинбург штурмом и выжег. Что, конечно, принесло ему некоторое моральное удовлетворение, а вот внешнеполитические последствия оказались для Англии крайне неблагоприятными. Узнав о похождениях в Шотландии этакого свата, французы срочно перебросили туда войска и сами начали вести переговоры о браке Марии Стюарт с наследником французского престола Франциском (впоследствии он состоялся, но счастья Марии не принес). И развязали против Англии войну, крайне неудачную для туманного острова.

Вернувшись из Шотландии, Сомерсет – очевидно для разнообразия – решил заняться парламентской деятельностью. И созвал очередное заседание парламента. Принятые с его подачи решения только озлобили очень многих. Парламент отменил наказание плеткой-«шестихвосткой» – но оставил в силе закон, по которому живьем сжигали католиков, выступавших против англиканской церкви – неважно, действием или словом. Мало того, законы против «здоровых» попрошаек» лишь ужесточили – теперь «любого, кто живет праздно и шатается без дела больше трех дней кряду» ждали еще большие невзгоды. Закон предписывал не только клеймить раскаленным железом, отрезать уши и отрубать руку, но и, заковав в кандалы, отдавать в рабство. Легко представить, какую реакцию этот закон вызвал у простого народа, против которого, и только против него, был направлен – к тому же все прекрасно знали, кто этот закон протолкнул.

Полное впечатление, что у Сомерсета был какой-то фантастический талант собственными руками создавать себе врагов и недоброжелателей. После неудачной войны (вызванной в первую очередь именно «подвигами» Сомерсета в Шотландии) королевская казна была пуста. И Сомерсет пошел по пути Генриха Восьмого – стал портить монету, благо «рецепты» прекрасно сохранились со времен Генриха, да и монетных дел мастера работали те же самые, так что изощрять ум правителю не пришлось ни в малейшей степени.

Вот тут уже против Сомерсета затаило злобу не только простонародье, а люди гораздо более серьезные, влиятельные и опасные – купцы (особенно крупные), финансисты (особенно крупные) и множество знатных вельмож, владевших огромными поместьями и частными армиями. Никому из них не улыбалось получать доходы «порченой монетой», где меди и бронзы было больше, чем золота и серебра. Опаснее даже вельмож, по-моему, были финансисты: мировая история дает массу примеров того, как скверно кончали серьезно ущемившие интересы банкиров лидеры государств, и совершенно неважно, как они звались – лорд-протектор или король, премьер-министр или президент. Сомерсету следовало бы помнить о печальном конце поссорившегося с влиятельными банкирами Эдуарда Второго – но он, полное впечатление, изучением отечественной истории себя не утруждал…

Потом он стал претворять в жизнь еще одну ухватку Генриха Восьмого – принялся грабить церковь. Генрих Восьмой в свое время «раскулачил» ее основательно – земель и имущества лишились и были закрыты, по английским же подсчетам, 3219 больших, средних и малых монастырей и аббатств, а количество ограбленных церквей, по-моему, вообще учету не поддается.

Однако Генрих Восьмой вовсе не был пуританином-аскетом и не собирался превращать англиканские церкви в подобие пуританских, устроенных чистенько, но бедненько: четыре голые стены, скамейки для прихожан, скромная кафедра для проповедника – и все. Ему просто-напросто требовалась своя, можно сказать, личная церковь, которой он командовал бы как хотел, – и церковь эта ради престижа короля должна была сохранять некоторую роскошь и пышность. Поэтому Генрих выгреб не все. Части епископств и церквей, ставших теперь англиканскими, были оставлены и земли, и драгоценная утварь.

Вот за эти остатки прежней роскоши и взялся Сомерсет, конфискуя большую часть земель и выгребая из церквей изделия из золота и серебра. Которые велел переплавлять в монету – естественно, порченую.

Теперь против Сомерсета была настроена и церковь – что его нисколечко не волновало.

А между тем его смерть уже прохаживалась поблизости на мягких лапках, дружелюбно улыбаясь регенту…

В сталинские времена «железный нарком» Лазарь Каганович, ведавший железными дорогами, высказал толковую мысль: «У всякой аварии есть фамилия, имя и отчество». Точно так же не так уж редко случается, что и смерть какого-то конкретного человека имеет имя и фамилию, потому что предстает не в классическом виде костлявой старухи с косой, а в людском облике…

Точно так обстояло и с Сомерсетом. Его смерть имела вполне себе человеческий вид и звалась Джон Дадли, граф Уорвик – с некоторых пор жаждавшего столкнуть Сомерсета и занять его место при короле и в королевстве.

Самое интересное, что Сомерсет и Уорвик когда-то, с детских лет и еще долгие годы спустя, были искренними, закадычными друзьями. Придворную карьеру оба начинали королевскими пажами. И потом очень долго вели себя как настоящие друзья: тот, кому удавалось подняться повыше старого приятеля, тянул его за собой, и наоборот. Однако власть, как давно известно, портит людей и обрывает всякие человеческие отношения. «Заматерев», бывшие друзья стали соперниками в потаенной борьбе за влияние на короля…

Однако одной ненависти и твердого намерения свалить противника мало. Нужен еще какой-то удобный случай, повод – а его-то Уорвику как раз и не подворачивалось. А когда подвернулся наконец, сам Уорвик был, собственно, и ни при чем.

Если смотреть в корень и рыть глубоко, погубителем Сомерсета оказался зажиточный кожевник из графства Норфолк Роберт Кет. Сомерсет о нем никогда не слышал до определенного момента, в жизни не видел. Точно так же и Кет так никогда и не узнал, что послужил для Уорвика тем самым удобным случаем сожрать соперника…

Англичане бунтовать любят и умеют – по самым разным поводам. Главной причиной восстания Уота Тайлера стало резкое повышение налогов. Во времена Генриха Восьмого все обстояло гораздо серьезнее – тут и открытое надругательство над церковью и огораживания, поставившие десятки тысяч людей перед реальной угрозой голодной смерти и петли. Глупо было думать, что англичане примут все это безропотно.

Они и не приняли. Во все время царствования Генриха в стране то тут, то там вспыхивали бунты. Самым крупным мятежом стало «Благодатное паломничество», названное так потому, что мятежники выступали и против огораживаний, и против погрома церкви. Как случалось не раз, в восстании участвовали не только крестьяне, но и ремесленники, горожане, мелкие помещики-сквайры, рыцари и дворяне, в числе бунтовщиков упоминается даже некий лорд Дарси. А письменные требования «паломников» королю передал довольно влиятельный дворянин граф Шрусбери (на сей раз в восстании участвовали и монахи из разгромленных монастырей, хотя сан им вообще-то запрещает брать в руки оружие).

Восстание приняло широкий размах, и подавили его с большим трудом. После чего, понятно, последовала расправа. Руководителям, в том числе лорду Дарси, отрубили головы, монахов вешали на монастырских колокольнях, и достоверно известно, что по крайней мере одну женщину сожгли на костре.

После этого на какое-то время настала тишина. В графстве Норфолк некий Джон Уолкер где-то в людном месте стал объяснять окружающим: народ не поднимается против гнета богачей исключительно оттого, что нет толкового вождя. За этакие крамольные речи Уолкера повесили, но он оказался пророком: через девять лет толковый вожак нашелся, и как раз в Норфолке.

Им стал тот самый Роберт Кет, человек интересный. Сначала он сам отхватил себе кусок общинной земли, огородив его для выпаса овец. Односельчане стали его за это стыдить. Тогда Кет по какому-то неизъяснимому выверту души (русскому человеку особенно понятному) схватил топор и собственноручно сокрушил свои же изгороди, а потом призвал народ к бунту против «надменных лордов».

Известно о нем очень мало, но, судя по всему, это был человек волевой, толковый организатор и хороший оратор – и ревностный прихожанин местной церкви. Уже недели через две у него было двадцать тысяч человек, вставших лагерем возле Нориджа – столицы графства Норфолк и одного из трех крупнейших городов Англии. Место, где они расположились, называлось Маусхолд – потому в литературе и принято называть восстание Кета «Маусхолдским сообществом». Очень похоже, среди повстанцев были люди, имевшие военный опыт: лагерь они оборудовали по всем правилам военной фортификации, выкопав ров, возведя брустверы, срубив вокруг все деревья, за которыми могли бы укрыться осаждающие, вздумай они появиться. Даже раздобыли где-то несколько пушек – сохранились свидетельства, что меж лагерем и гарнизоном Нориджа происходила артиллерийская дуэль.

Любопытно, что убийствами «огораживателей» и прочих «надменных лордов» мятежники не занимались – зато всю ярость обрушили на безвинных овец, считая их главными виновниками своих бедствий. Только в одном графстве Норфолк (а мятеж затронул и два соседних) овец перерезали двадцать тысяч. По всему графству долго приятно пахло жареной бараниной.

В конце концов штурмом взяли Норидж. Только тогда в Лондоне стали понимать, что это не очередная местная заварушка, а нечто более серьезное. Однако солдат под рукой не было – как раз шла очередная война с Шотландией. Срочно собрали воинство тысячи в полторы изо всех, кто оказался под рукой, – дворян и рыцарей, их оруженосцев и слуг, итальянских наемников и просто готовых повоевать за плату городских шаромыг. Во главе неизвестно с какого перепугу поставили благородного лорда Уильяма Парри. Военного опыта у него не было ни малейшего, а единственное его достоинство заключалось в том, что он был родным братом покойной королевны Екатерины Парр.

Поначалу ему везло. Дело в том, что Кет, взяв город, большую часть своих людей отвел обратно в лагерь, а в городе оставил лишь немногочисленные заставы. Люди Парра их легко смяли и захватили Норидж. Однако мятежники его отбили, и Парр с позором отступил.

Прежней ошибки Кет не повторил – почти все свое войско оставил в городе. Однако допустил другие ошибки – не попытался, подобно Тайлеру, поднять общенациональное восстание, даже не наладил контакта с другими мятежниками, действовавшими на западе не так уж далеко от него – там десятитысячный отряд повстанцев осаждал крупный город Эксетер. Но главной его ошибкой была совсем другая: как и Тайлер с «атаманами», как и вожаки Благодатного паломничества, Кет и его люди были в плену той самой формулы, что не раз проявляла себя не только в Англии: «Царь хороший, а бояре плохие». Искренне полагали, что огораживание – не санкционированная с самого верха целеустремленная кампания, а произвол отдельных лихоимцев и злодеев. Король, который, конечно же, ничего не знает о «перегибах на местах», наведет порядок и не позволит далее притеснять свой добрый народ, искренне преданный его величеству.

В Лондон отправили так называемый «Билль 29 требований и просьб». Первым пунктом, конечно, стояла слезная просьба приструнить захватчиков общинных земель. Но были и другие довольно интересные пункты: например, разрешить на местах выборы чиновников, которые следили бы, чтобы соблюдался закон о запрете огораживаний. И просьба назначить в каждый приход специального служителя, обучавшего бы грамоте детей простолюдинов, – идея, опередившая свое время лет на триста. Кто ее придумал, сам Кет или кто-то другой, так и осталось неизвестным.

Король ответил через Сомерсета довольно вежливо: мятежникам следует разоружиться и мирно разойтись по домам. Ну, а через пару месяцев соберется парламент, рассмотрит «Билль» и накажет всех, кого следует наказать.

Но вот на это мятежники уже не купились. Наверняка помнили судьбу повстанцев Тайлера, «мирно разошедшихся» по домам и поплатившихся за это большой кровью, – и от королевского предложения отказались, вежливо, но решительно, повторив свои требования.

Вот тут-то и взошла звезда удачи графа Уорвика – именно ему король поручил разгромить восставших и взять Норидж. У Уорвика как раз был солидный военный опыт. Он довольно быстро собрал войско – двенадцать тысяч пехотинцев и полторы тысячи тяжелых конников – закованных в броню немецких наемников.

После двухдневных кровопролитных боев Уорвик разбил пушками ворота Нориджа и занял город, вынудив повстанцев отступить в лагерь на Маусхолдской пустоши. Там вожаки мятежа после долгого военного совета приняли решение: выйти из лагеря и дать Уорвику бой на открытом пространстве. Хотя все прекрасно знали уже, что у Уорвика сильная артиллерия, а их собственные пушки можно по пальцам пересчитать – и, кроме того, у карателей сильная конница при ее полном отсутствии у повстанцев. Самое вероятное объяснение: и Кет, и его ближайшие соратники понимали, что Уорвик даже не станет штурмовать хорошо укрепленный лагерь, попросту возьмет его в осаду, и исход будет один: в конце концов голод заставит осажденных сдаться…

Сражение произошло в долине Дассиндейл – со временем название местности изменилось, и английские историки до сих пор не определили, где эта долина сейчас находится. Собственно говоря, это было не сражение, а бойня. Пушки Уорвика сразу же проделали обширные бреши в рядах повстанцев, и в них ворвалась почти неуязвимая для немудреного оружия мятежников тяжелая конница. Пленных не брали, вырубали всех подряд – даже на общем фоне того свирепого времени немецкие ландскнехты печально прославились особенной жестокостью. Тех, кто попался живым, тут же вешали на ближайших деревьях или рубили.

Нужно отметить, что Уорвик проявил определенное душевное благородство. Немногие уцелевшие в резне повстанцы, окружив себя баррикадами из связанных повозок – непреодолимое препятствие для конницы, – приготовились драться до конца по принципу: погибать, так с музыкой. Видя, что битва им уже выиграна и не желая напрасно терять людей, Уорвик отправил парламентера, передавшего обещание графа отпустить на все четыре стороны тех, кто сдастся.

Парламентера послали в пешее эротическое путешествие – в этом отношении английский язык достаточно богат. Тогда к осажденным отправился сам Уорвик – что, между прочим, требовало немало личного мужества, кто-то мог и пустить стрелу. И уже от своего имени дал честное слово, что все так и будет.

Мятежники сдались – и в самом деле были отпущены на все четыре стороны. Но вот остальным пришлось гораздо хуже – рубили и вешали беспощадно…

В Лондон Уорвик вернулся форменным триумфатором. Его встретило такое всеобщее ликование знати и нетитулованной дворянским званием элиты, какого он наверняка и сам не ожидал, официально это, конечно, не провозглашалось, но графа считали форменным Спасителем Отечества.

Причины столь восторженного приема понять трудновато. Мятеж Кета значительно уступал по размаху восстанию Уота Тайлера и, по сути, свелся к кратковременному захвату Нориджа. К тому же – интересная подробность! – в отличие от всех прошлых мятежей восставшие, достоверно известно, никого из «притеснителей народа» и «надменных лордов» не убивали. Вообще. Не зафиксировано ни одного случая, наоборот, известен строжайший приказ Кета «Не убивать!», и выполнялся он исправно.

Весьма вероятно, английскую знать встревожил – а может, даже и напугал – «Билль 29 требований». Очень уж неприемлемы были для благородных лордов некоторые его пункты. Что же это такое, милорды? Выборные чиновники, которые следят за соблюдением законов против огораживания, в каждом приходе учитель обучает грамоте детей серого мужичья… Если так пойдет дальше, чего еще потребует это быдло? Своих депутатов в парламенте?

Словом, точные мотивы столь триумфальной встречи неизвестны. Но чествовали Уорвика искренне, повсеместно и горячо. Король пожаловал ему титул герцога Нортумберленда. Одним словом, пользуясь современной терминологией, рейтинг новоиспеченного герцога взлетел куда-то в заоблачные выси – а рейтинг Сомерсета, наоборот, давно уже пребывал где-то пониже плинтуса.

И Уорвик – точнее, уже Нортумберленд – понял, что его время настало. Пришел удобнейший момент свалить соперника…

Нортумберленд повел переговоры с ненавидевшими Сомерсета членами Тайного Совета. От подобных закулисных политических игрищ во все времена не оставалось никаких документов, но кое-какие предположения все же строить можно. Вероятнее всего, была заключена сделка: герцог обязуется никогда не покушаться на права и привилегии членов Тайного Совета, а Совет его поддерживает во всех начинаниях. Что-то вроде этого безусловно имело место.

Сомерсета очень быстро арестовали – по распоряжению Тайного Совета лишили постов регента и лорда-протектора. Совет же и взялся Сомерсета судить, на что по английским законам имел право.

Опять-таки говоря современным языком, низложенного регента и лорда-протектора обвиняли в злостном злоупотреблении служебным положением – добавив сюда и казнокрадство. Грустный юмор ситуации в том, что в отличие от некоторых других судилищ, имевших место не только в Англии, на сей раз абсолютно ничего не пришлось придумывать или сочинять. Сомерсет и в самом деле наворотил все то, в чем его обвиняли, доказательства были самыми что ни на есть убедительными. Сомерсет, на коленях стоя перед Тайным Советом, признавал все обвинения против него и униженно молил о прощении.

Учитывая устоявшиеся нравы политической жизни той эпохи, будущее Сомерсета предсказать, казалось, будет легче легкого: смертный приговор, плаха в Тауэре…

Однако судьба совершила неожиданный поворот. Никакого приговора вынесено не было, документы суда положили под сукно, Сомерсета после четырехмесячной отсидки освободили вчистую. Мало того – вернули членство в Тайном Совете. Многих это буквально ошеломило, но так уж все обстояло…

Такой финал был бы просто немыслим без воздействия Нортумберленда – который, несомненно, за всем этим и стоял. Нортумберленд был в большой милости у короля, мог бы раздавить Сомерсета, которого никто не рвался защищать, как муху, но поступил так, как поступил. Да вдобавок женил своего сына на дочери Сомерсета Анне.

В чем причины такого великодушия? И даже брака детей? Нельзя исключать, что в душе прожженного политикана Нортумберленда еще теплилось что-то человеческое и он помнил о многолетней былой дружбе.

Вот тут Сомерсету, по сути, отделавшемуся легким испугом, сидеть бы тихо, как мышка, вести жизнь самую благонамеренную. Да радоваться втихомолку, что все обошлось. Но не тот был персонаж… Вскоре поступили самые достоверные сведения, что Сомерсет намерен женить юного короля на другой своей дочери, Джейн, и даже предпринимает к этому некоторые шаги.

Вот тут уж поднялся всеобщий скрежет зубовный, такой, что его, очень может быть, услышали и в Шотландии. Все прекрасно понимали расклад, особого ума для этого не требовалось. Король был крайне хрупок здоровьем. По английским законам женщины могли становиться королевами, а вдовы королей быть не вдовствующими королевами, обязанными смиренно отойти в сторонку, а правящими. В случае смерти короля правящей королевой становилась бы Джейн Сомерсет – ну, а кто реально получал бы королевскую власть, все и так прекрасно понимали – не бином Ньютона…

И никаких гарантий, что Сомерсет, став некоронованным королем, не захочет отомстить всем, кто принес ему столько неприятностей…

Сомерсета, его жену и нескольких влиятельных друзей очень быстро арестовали. На сей раз, очевидно, для разнообразия, герцога судила Палата лордов. Государственной измены вопреки обычной практике и на сей раз не шили. Обвинения были чисто уголовного характера – оказалось, злодей Сомерсет готовил убийство Нортумберленда (а, как утверждают некоторые источники, еще и племянника-короля).

Вот здесь я решительно не берусь судить, ложными были обвинений или истинными. Правда, есть сильные сомнения, что Сомерсет собирался убить короля – совершенно непонятно, какую выгоду он в этом случае мог получить. А вот насчет Нортумберленда – тут еще бабушка надвое сказала. Нортумберленд отнял у Сомерсета слишком много, так что все возможно…

Как бы там ни было, Сомерсет был приговорен к смертной казни по чисто уголовным обвинениям. У меня отчего-то сложилось стойкое убеждение, что и на этот раз Нортумберленд из великодушия оказал бывшему другу последнюю услугу.

«В чем тут услуга?» – может спросить кто-то. Господа, это же на поверхности! Легкая смерть. Очень уж разные наказания, точнее, разные формы смертной казни были за государственную измену и уголовное преступление.

Давайте примерим ситуацию на себя. Не будем суеверными – речь идет о чистой виртуальности, голов у нас уже не рубят давненько, да и смертной казни давно нет.

Предположим, нам уготованы два вида смертной казни, и мы имеем возможность выбирать. Первый вариант – нас вздергивают на виселицу, придушивают не до смерти, снимают, заживо потрошат, сжигают внутренности перед глазами, четвертуют и только потом отрубают голову. Второй вариант – кладете голову на плаху, один взмах топора, и все для вас кончается (ну, в том случае, если вы атеист). Найдется кто-нибудь, кто выберет первый вариант? Крепко сомневаюсь.

Так что Сомерсет, по крайней мере, умер легко, избежав полагавшихся по закону за государственную измену мучительств. Похоже, король не питал к обоим своим дядюшкам ни малейшей симпатии – как и в случае с Сеймуром, он не сделал ни малейшей попытки вмешаться. Более того, сохранились достоверные свидетельства: в день и час казни Сомерсета король развлекался музыкой и танцами. Очень похоже, он ничуть не горевал, что остался вовсе без дядюшек.

А со здоровьем у него становилось все хуже и хуже, это прекрасно понимали не только врачи, но все, кто с его величеством общался. Следовало ждать самого худшего…

Иоанна Первая, королева Англии

Вы никогда не слышали о такой английской королеве? Я тоже. Точнее говоря, я о ней знал добрых лет пятьдесят, с тех пор как прочитал бессмертный роман Марка Твена «Принц и нищий». Вот только там она выступала под другим именем, данным при крещении, и под своей собственной фамилией. О том, что она еще и Иоанна Первая, я узнал буквально пару месяцев назад, закопавшись в английскую историю.

Но давайте по порядку…

На первый взгляд, смерть юного короля Эдуарда не влекла за собой никаких династических сложностей, и вопроса о наследнике не возникало. Точнее, о наследнице. Как мы помним, предусмотрительный Генрих Восьмой задолго до смерти составил и заверил в парламенте «Акт о престолонаследии». Простой, как таблица умножения и не допускавший ни малейших двойных толкований. В случае смерти Эдуарда престол занимает принцесса Мария. В случае ее смерти, если она не оставит наследников, – принцесса Елизавета. Просто, как дважды два.

Однако случалось не раз (и не только в истории Англии), что завещания королей касательно наследников, самые что ни на есть законные, написанные простым и ясным языком, оставались пустыми бумажками. Потому что находились крайне влиятельные люди, которых такие завещания не устраивали.

В данном случае «Акт о престолонаследии» категорически не устраивал всемогущего Нортумберленда. О причинах подробнее – чуточку позже, а пока о главном. Нортумберленд уговорил молодого короля издать свой собственный закон о престолонаследии (который сам же и написал) – так называемый «Закон о наследии». По нему и Мария, и Елизавета лишались всяких прав на престол – потому что в свое время были объявлены Генрихом Восьмым незаконными дочерьми. Королевой, по замыслу Нортумберленда, предстояло стать леди Джен Грей.

Нам просто необходимо познакомиться с ней поближе. Шестнадцать лет. Старшая дочь лорда Генри Грея. По линии отца – правнучка Генриха Седьмого (через его младшую дочь Марию). По линии матери – прапраправнучка Элизабет Вудвилл, супруги короля Эдуарда Четвертого. В силу этой генеалогии – двоюродная племянница самогó Эдуарда, по английским законам о престолонаследии стоявшая третьей претенденткой на престол после Марии и Елизаветы, совершенно законной.

Король этот закон подписал – по неизвестным Большой Истории причинам двенадцать раз.

Красавица (портреты сохранились). Умница. Добрая и мягкая по характеру. А главное – девушка образованнейшая даже по современным меркам. Владела французским, итальянским и арабским, свободно говорила и читала по-латыни и по-древнегречески (вообще любила читать Платона и Демосфена в подлиннике). Да вдобавок читала еще и на древнехалдейском. Читатель, вы знаете хотя бы одно слово на древнехалдейском? Я – тоже нет. А эта шестнадцатилетняя девочка на этом языке свободно читала…

Убежденная протестантка. Воспитана в крайней строгости. К роскоши была совершенно равнодушна и при дворе в отличие от прочих дам появлялась в крайне скромных платьях.

И в довершение всего – молодая жена, только что вышедшая замуж за младшего сына Нортумберленда Гилфорда Дадли. В связи с этим обстоятельством читателю, думаю, нет нужды объяснять мотивы Нортумберленда, подавшего королю на подпись именно такой закон?

Иногда попадаются утверждения, будто Нортумберленд «вынудил» короля это сделать. Ничего подобного. Закон полностью отвечал мыслям и чаяниям самого Эдуарда. Воспитанный в протестантизме, он терпеть не мог старшую сводную сестру Марию, истовую католичку. А к Елизавете, хотя та, как и он, была протестанткой, он был, в общем, совершенно равнодушен – слишком мало они общались, чтобы сблизиться.

А вот с леди Джен король общался часто, долго и охотно. И относился к ней с искренней симпатией (одно время их даже собирались поженить, но что-то не сложилось). Так что желание Нортумберленда видеть леди Джен преемницей Эдуарда полностью отвечало желаниям самого Эдуарда, и наверняка Нортумберленду не пришлось долго его уговаривать.

И сразу же возникло препятствие – правда, не из непреодолимых. Королевские юристы, которым следовало этот закон заверить, выступили против практически единогласно. Со всем должным почтением, но решительно стояли на своем: утверждать этот документ они не будут, потому что он противоречит английским законам. Во-первых, подобный закон должен быть сначала, до того как они поставят свои подписи, утвержден парламентом. Во-вторых, что гораздо важнее, существует «Акт о престолонаследии» Генриха Восьмого, как раз по всем правилам утвержденный парламентом, где все расписано четко: Эдуард – Мария – Елизавета. О леди Джен Грей, пусть и обладающей правами на престол, там нет ни словечка. Да, действительно, в разное время Генрих объявлял «незаконными дочерьми» и Марию, и Елизавету (в силу тех или иных политических соображений). Но потом он эти решения отменил – чему наглядным свидетельством тот же «Акт о престолонаследии». Так что рубите нам головы, ваше величество, но эту бумажку мы не заверим.

– И отрублю! – взревел присутствующий здесь же Нортумберленд.

После чего, картинно разорвав до пупа свою роскошную рубаху (так и было!), он медведем насел на юристов, обещая им много нехорошего, как то: собственноручно оторвать руки, вырвать ноги, проломить головы, вообще стереть в лагерную пыль. И в завершение зловеще добавил что-то вроде:

– Парни, вы меня знаете…

Пользуясь цистой Стругацких, «Они его знали. Они его очень хорошо знали». И нисколечко не сомневались, что свои угрозы он тут же претворит в жизнь. Законники – тоже люди, и жить им хотелось, как любому. Поэтому закон был ими утвержден очень быстро. После чего Нортумберленд развил бешеную деятельность. Так и останется неизвестным, какие аргументы он пустил в ход, но парламент был выведен из игры, и в один (!) день новый закон скрепили своими подписями все члены Тайного Совета, а также более сотни епископов и представителей высшей аристократии. Теперь злополучного «Акта о престолонаследии» словно бы и не существовало, приличия ради о нем более не напоминали. Каких нервов это стоило Нортумберленду, можно только догадываться, но человек для себя, любимого, старался, а в такой ситуации о нервах не думают. Признаюсь откровенно: Нортумберленда я терпеть не могу (как главного виновника гибели леди Джен, моей, что там, симпатии), но не могу не испытывать чего-то вроде восхищения: провернуть такое в один день смог бы далеко не каждый. Сволочь, конечно, но умнейшая и с железным характером…

Последующие события показали, что Нортумберленд не зря жег нервы и тратил силы – король Эдуард скончался буквально через две недели после того, как закон был утвержден. По приказу Нортумберленда его смерть три дня держали в секрете. Сам Нортумберленд, приказав привести в полную боевую готовность лондонский гарнизон, помчался к леди Джен, прихватив с собой Уильяма Парра и еще трех графов – очевидно, для того чтобы те изображали «глас народа».

Нортумберленд с ходу объявил невестке, что она отныне – королева Англии. При этом известии леди Джен упала в обморок. Очнувшись, она на коленях, со слезами стала умолять избавить ее от этакой чести, потому что не в состоянии будет справиться со столь серьезным делом, как управление королевством. И вообще, ей ничего не нужно от жизни, кроме книг древнегреческих философов – ну, и забот о молодом муже, с которым она обвенчалась всего месяц назад. А престол ей абсолютно ни к чему, она себя на нем и не представляет.

Умная была девушка… Однако благородные господа, в свою очередь попадав на колени и пустив слезу, после долгих уговоров все же заставили ее согласиться. Сохранилось письмо леди Джен Марии Тюдор, где она подробно описывает этот визит – но, к превеликому сожалению, разыскать его мне не удалось. Не знаю, было ли оно переведено на русский и опубликовано в каком-нибудь малотиражном ученом труде, а ехать в Англию у меня не было ни малейшего желания – тамошние циркачи давно прослышали о кое-каких деталях моей биографии и кое-каких наградах. Чего доброго, сделали бы из меня второго Баширова-Петрова…

Собрав небольшую, но пышную свиту, Нортумберленд привез леди Джен в Лондон и поместил в Тауэре. Тауэр был не только тюрьмой для вельмож и местом казней, выполнял еще множество функций: и военной крепости, и главного казнохранилища королевства. А еще по давней традиции именно в Тауэре все английские монархи дожидались коронации.

Дальнейшие события разворачивались стремительно, словно в голливудском боевике – и продолжались всего девять дней.

Собрав большую толпу лондонцев, Нортумберленд закатил длинную речь. Объявил, что король Эдуард умер и зачитал «Закон о престоле», по которому Мария и Елизавета перестали числиться наследницами престола как «незаконнорожденные сводные сестры по боковой линии почившего ныне короля Эдуарда». И уже от себя подпустил, так сказать, идеологии: заявил, что обе принцессы к тому же могли бы вступить в брак с иностранными принцами (тут он угадал на пятьдесят процентов), а это поставит под угрозу независимость Англии. Поэтому королевой Англии провозглашается леди Джен Грей, ныне Иоанна Первая, во-первых, добрая протестантка (этим герцог явно надеялся завоевать симпатии протестантов), во-вторых, жена чистокровного англичанина Гилфорда Дадли. Вдобавок ко всему Мария – вот ужас! – католичка.

Лондонцы слушали герцога угрюмо и хмуро. Словно в знаменитой трагедии Пушкина, «народ безмолвствовал». Причины тут были самые разные: кто-то прекрасно помнил об «Акте о престолонаследии», признававшем Марию и Елизавету самыми что ни на есть законными королевскими дочерьми, кто-то просто терпеть не мог Нортумберленда. Нашелся даже один смельчак «из простых», который во весь голос закричал что-то вроде: «Да здравствует законная королева Мария Первая!» Обычно Большая История сплошь и рядом пренебрегает именами людей «простого звания», но на этот раз имя парня сохранилось: Гэбриэл Пот, слуга виноторговца.

Разъяренный Нортумберленд приказал его схватить и выставить к позорному столбу. Здесь снова разнобой в источниках (который мне уже чертовски надоел, но что тут поделаешь)… Один утверждает, что бедолагу Пота просто посадили в колодки, другой – что его прибили к позорному столбу гвоздями. Но оба сходятся на том, что после нескольких часов стояния у столба Поту отрезали уши…

Нортумберленд совершил полнейшее беззаконие – он не имел ни права, ни власти поступать так с горожанином. Это крестьян можно было мордовать безнаказанно, нарушая все писаные законы, – а горожане цепко держались за свои привилегии. Лет двести назад в другом городе случился крупный мятеж как раз из-за того, что обитавший неподалеку лорд ни с того ни с сего убил горожанина.

На сей раз мятежа не произошло – но смело можно сказать, что Лондон Нортумберленд потерял. В подобных случаях (пусть даже обида была нанесена человеку небогатому и незначительному) горожане сплачивались почище сицилийской мафии. Нортумберленд потерял Лондон – но, очень похоже, так этого и не понял.

Если бы только горожане… Знати крайне не понравилось появление «королевы Иоанны Первой». Уж они-то лучше всех понимали, кто в реальности будет королем Англии, пусть даже некоронованным (впрочем: это отлично поняли и простые горожане). В подобных случаях господа магнаты (в какой бы стране ни происходило дело) рассуждают одинаково: с какой стати королем, пусть некоронованным, будет всего-навсего один из нас? Чем он лучше? Чем мы хуже? В коридорах дворцов знати говорили открыто:

– Династия Дадли не должна сменить династию Тюдоров…

А буквально на следующий день не так уж далеко от Лондона, в Восточной Англии, стала формироваться оппозиция – крайне серьезная и сильная…

Согласно циничной логике, свойственной подобным предприятиям, Нортумберленду следовало захватить Марию и Елизавету. Ну, а оказавшись за решеткой, они согласно нравам того жестокого века быстренько отравились бы несвежими устрицами или просто умерли от разбитого сердца, потрясенные до глубины души столь резкой переменой в жизни и судьбе. Подобное не раз прокатывало и в Англии, и в других странах.

Никаких сомнений: будь у Нортумберленда такая возможность, он бы именно так и поступил. Однако возможности-то и не было: видит око, да зуб неймет… Ни Марии, ни Елизаветы в Лондоне не было, они пребывали в своих поместьях не так уж и близко от столицы.

Мария, правда, сама полезла к волку в пасть: ничего не зная о смерти Эдуарда, поехала проведать больного сводного брата. Никакой любви и даже приязни между ними не было из-за различия в вере, но Мария считала, что навестить больного – христианский долг.

Где-то на полдороге ее перехватил посланец графа Арундела, влиятельного члена Тайного Совета, начавшего свою собственную игру. Посланец рассказал все последние новости – и о смерти короля, и о появлении королевы Иоанны Первой, она же леди Джен Грей, уже ожидающей в Тауэре коронации. И передал категорический совет графа: ни за что не появляться в Лондоне.

Мария и сама прекрасно понимала, чем ей грозит приезд в Лондон. И велела повернуть лошадей назад. Это была не юная девица, а женщина тридцати семи лет, умная, энергичная, решительная. В схватку она вступила немедленно – заперлась в хорошо укрепленном замке в своем поместье Кеннингхолл и разослала во все стороны гонцов с письмами.

Очень быстро в Кеннингхолл стали съезжаться и адресаты писем, и просто ненавистники Нортумберленда – знатные титулованные господа (сотнями!), рыцари, дворяне. Каждый, кто имел к тому возможность, прибывал с вооруженным отрядом. Буквально через несколько дней у Марии было в распоряжении солидное по тем временам войско – тридцать тысяч пехоты и конницы с приличным числом пушек. С ним Мария, не теряя времени, и двинулась на Лондон.

Нортумберленд об этом быстро узнал. Но положение у него было не из лучших – у него-то как раз войск не имелось. «Лондонские гарнизоны», о которых я упоминал, в реальности состояли лишь из гарнизонов Тауэра и королевского замка Виндзор, и снимать их оттуда было никак нельзя.

Все же Нортумберленд (явно изрядно опустошив свою мошну) кое-как наскреб десять тысяч человек – англичан и случившихся в Лондоне иностранных наемников, итальянцев и немцев. И выступил навстречу Марии – при всех темных сторонах натуры герцога в смелости ему никак нельзя было отказать.

Еще до того, как противоборствующие стороны сошлись, в воинстве Нортумберленда начался великий драп. Скорее всего, там прознали, что идут навстречу втрое превосходящему численностью противнику, да еще вооруженному пушками, которых у Нортумберленда не было. Зажгли англичане – частью перешли к Марии, частью просто разбежались кто куда. Видя такое дело, разбежались и наемники. Нортумберленд остался один-одинешенек в чистом поле. Ну, может быть, с ним и была парочка слуг и оруженосцев, не знаю точно, но что это меняло? Какое-то время Нортумберленд ждал обещанных Тайным Советом подкреплений – но они так и не появились.

Прискакав обратно в Лондон, Нортумберленд заполучил целую охапку пренеприятнейших новостей…

Тайный Совет, который он полагал своей опорой, недвусмысленно дал понять, что таковой быть не собирается – тут потрудились Арундел, два знатных графа, Шрусбери и Бедфорд и еще пара-тройка влиятельных членов Совета. Абсолютно никаких рычагов воздействия на Совет у Нортумберленда не имелось…

Городские власти в лице лорд-мэра и олдерменов (высших чиновников городской администрации) уже приняли сторону Марии. Правда, не по какому-то побуждению души – к ним явился вездесущий граф Арундел и произнес короткую, вежливую, без единого матерного слова или угроз, убеждая, что от воцарения Марии всем станет только лучше. Одна мелкая деталь: во все время его речи сопровождавший графа лорд Пемброк расхаживал тут же, задумчиво поигрывая обнаженным мечом. Лорд-мэр и его олдермены, люди практичные и с большим житейским опытом, поняли все совершенно правильно и согласились, что законная королева – это Мария, а та соплюшка, что сидит в Тауэре, – вообще непонятно кто.

(Нужно уточнить: столь кипучая деятельность Арундела в пользу Марии была вызвана чисто личными причинами: он был давним ненавистником и врагом семейства Греев и обрадовался случаю устроить им крупную пакость.)

А на Нортумберленда все сыпались свежие лондонские новости, одна другой хуже…

Практически все сторонники Нортумберленда из знати уехали к Марии – изъявить почтение и присягнуть на верность. Даже родной отец Иоанны Первой, лорд Генри Грей, публично заявил: «Королева – ненастоящая». И ускакал в Кеннингхолл – чтобы не отрываться от коллектива.

И наконец, сама юная королева объявила окружающим, что править королевством ей совершенно не по плечу, что она согласилась на все это исключительно по настоянию родителей и герцога с компанией. И потихоньку уехала из Лондона домой, к любимым книгам древнегреческих философов…

Как говорится, абзац котенку… Нортумберленд остался в совершеннейшем одиночестве. Все провалилось. Все рухнуло. Все честолюбивые планы рассыпались прахом… Не было не только ни единого сторонника, но даже любимой кошки, способной утешения ради потереться о ноги хозяина.

И вот тут этот жестокий, властный и умный человек, способный военачальник и мастер искусной интриги, полное впечатление, сломался, как сухое печенье. Он выбежал на главную площадь Кембриджа и, высоко подбрасывая свою богато расшитую жемчугом шапку, принялся во весь голос провозглашать здравицы единственной законной королеве – Марии.

Толку из этого не вышло никакого: собрались зеваки, послушали, поглазели и разошлись – скудное было зрелище, неинтересное. А Нортумберленда там же, на площади, повязала городская стража – не дожидаясь прибытия Марии, лорд-мэр Лондона спешил выслужиться…

Вскоре он собрал у собора Святого Павла немалую толпу горожан и провозгласил, что отныне Англией правит законная королева Мария Первая. После чего устроил майдан в поддержку королевы. Заключался он в том, что народу выкатили немалое количество бочек вина, и началась веселая гулянка с плясками вокруг пылающих костров. Радовались, в общем, не появлению законной королевы, а больше падению ненавистного всем Нортумберленда. Но, в конце концов, какая разница, за что пить, если вино выкатывают бочками и за казенный счет?

Через несколько дней Мария торжественно въехала в столицу – в сопровождении принцессы Елизаветы, восьмисот знатных дворян и нескольких тысяч воинов и просто вооруженных сторонников Марии. Прежде всего она направилась в Тауэр и освободила нескольких знатных дворян-католиков, посаженных за отказ перейти в англиканство. И – первым – епископа Винчестерского Гардинера, которого назначила канцлером.

Интересная подробность: вслед за ними Мария освободила и престарелого герцога Норфолка, сидевшего по какому-то другому делу. Католиком он не был ни при какой погоде – высокой пробы протестант. Мало того – главный притеснитель Марии в прежние времена, когда ей по капризу отца пришлось пережить немало невзгод: ее всячески унижали, разлучили с матерью, заставили стать фрейлиной сводной сестры Елизаветы. Всем этим заправлял как раз Норфолк. Это доказывает, что Мария была совершенно лишена мстительности. Скорее всего, она, искренне верующая женщина, считала месть чувством недостойным христианина и помнила поучение Христа: «Возлюбите врагов своих» (которое, впрочем, не всегда потом соблюдала – потому что была не только женщиной, но и королевой и порой вынуждена была поступать именно как королева).

Итак, впервые на троне Англии оказалась женщина. Как всегда бывает в таких случаях во все времена, начались посадки. За решетку в первую очередь отправили леди Джен Грей, ее мужа Гилфорда Дадли и (очевидно, для комплекта) отца Джен лорда Грея. За ними последовали сын Нортумберленда и пятеро лордов, пользовавшихся репутацией сторонников герцога.

Очень скоро начались и судебные процессы. Первым подсудимым оказался Нортумберленд (что было, в общем, логично, потому что он всю эту кашу и заварил). Председательствовал в суде епископ-канцлер Гардинер, а представителем королевы стал, обратите внимание, тот самый герцог Норфолк, былой гонитель Марии. Положительно, Мария была ничуть не злопамятна.

Поначалу Нортумберленд защищался энергично и умело. Он категорически отказался признать себя виновным в государственной измене. Твердил, что он не изменник и не заговорщик – он просто-напросто в качестве своего рода душеприказчика скрупулезно выполнял все написанное в «Законе о престоле», скрепленном Большой государственной печатью и подписанному, как видите, господа, всеми членами Тайного Совета, а вдобавок более чем сотней епископов и вельмож. Сделать королевой Англии леди Джен Грей – не его злонамеренная выдумка, а предсмертная воля короля Эдуарда. Какой же он в таком случае государственный изменник?

C юридической точки зрения он был совершенно прав – действительно, налицо была недвусмысленно выраженная королевская воля, так что никаких заговоров герцог, собственно, не плел. Поворчав, судьи все же обвинение в государственной измене сняли. Однако выпускать Нортумберленда живым они не собирались. И пошли со своих козырей, заявив: «Закон о престоле», конечно, подлинный, в этом никто не сомневается, но «Акт о престолонаследии» «главнее», потому что утвержден парламентом – а «Закон» не утвержден. И Нортумберленду с его опытом государственного деятеля следовало это знать и выполнять тот закон, который законнее. И, чуть поразмыслив, приговорили Нортумберленда к смертной казни как «предателя» – была в английской юриспруденции и такая формулировка, под которую очень многое можно было подвести… Удобная такая формулировка. Можно сказать, универсальная.

Вот тут Нортумберленд окончательно расклеился. Упал на колени перед епископом Гардинером и стал слезно молить: пусть у него отберут все на свете, пусть заставят жить хоть в мышиной норе – но пусть оставят жизнь. Гардинер холодно ответил, что он тут в одиночку ничего не решает и, коли уж суд коллективно и единогласно вынес приговор, так тому и быть.

(Я не могу отделаться от впечатления, что в глубине души Нортумберленд не верил ни в бога, ни в черта – так боятся смерти только атеисты. Если он был все же верующим – цеплялся так за жизнь оттого, что всерьез подозревал, куда попадет после смерти за все свои художества. Мне очень хочется верить, что именно туда он, сволочь, и попал…)

Приговор уступал зверством процедуре казни за государственную измену, но все же не отличался голубиной кротостью. Нортумберленда следовало повесить (до смерти), вырвать у мертвого сердце и бросить «предателю» в лицо, а труп четвертовать. Мария приговор не утвердила, предписав простое отсечение головы.

Казнили Нортумберленда публично, при большом стечении народа, на Тауэр-Хилл, Тауэрском холме за пределами Тауэра, обычном месте казней того времени. Уже взойдя на эшафот, Нортумберленд выкинул неожиданный финт, закричал в толпу: он ни в чем не виноват, поскольку стал жертвой неких не названных герцогом по именам «подстрекателей». А что до религии – он, Нортумберленд, всю жизнь был тайным католиком, в чем боялся признаться вслух при прежнем зверском протестантском режиме. Но теперь, перед лицом смерти, он открывает свою истинную веру и призывает всех присутствующих перейти в католичество.

Совершенно непонятно (не только мне, но всем, кто до меня об этом писал), чего Нортумберленд рассчитывал этой выходкой добиться. Разве что высказываются предположения, что он надеялся таким путем получить помилование. Если так, просчитался. Никто и не озаботился сообщить королеве о заявлении Нортумберленда – его просто попросили без особой вежливости заткнуться и не задерживать палача…

В общем, Нортумберленд был не более чем плагиатором – идею насчет юной королевы-марионетки он не сам придумал, а позаимствовал у бывшего друга Сомерсета. И кончил как Сомерсет. И черт с ним. За Сомерсетом при всех темных сторонках его натуры и многочисленных грехах все же числится одно доброе дело: по каким-то своим причинам он искренне стал выступать против огораживаний. И даже пробил в парламенте закон, который предписывал: все возведенные к настоящему времени изгороди снести, отнятую землю возвратить общинам – с крупным штрафом для нарушителей, чувствительным даже для богатых лордов.

Вот только этот закон так и остался на бумаге, потому что затрагивал интересы слишком многих богатых и влиятельных людей. Никто и не подумал его выполнять, никто не был оштрафован даже на медный грош. А настоять на выполнении закона не мог даже, казалось бы, всесильный лорд-протектор, регент и дядя короля Сомерсет – против него выступила бы вся землевладельческая элита Англии, а такую схватку и Сомерсет бы не выиграл. Но он, по крайней мере, хотя бы попытался сделать что-то хорошее – а Нортумберленд в подобном никогда не был замечен. И это все о нем. Я с превеликим облегчением расстаюсь с этим прохвостом, запутавшимся в собственных интригах так, что они, собственно, его и задушили – а палач («в белом мясницком фартуке», как вспоминали современники) был только орудием…

Следом под судом оказались леди Джен Грей, ее муж Гилфорд Дадли и два его брата, Генри и Амброуз. Всех четверых с ходу обвинили в государственной измене. Что было форменным юридическим беззаконием. Строго говоря, их вообще не следовало судить – за что? Если леди Джен и играла какую-то роль в событиях, то насквозь пассивную, а ee муж не совершил вообще ничего, и уж совершенно непонятно, при чем тут Генри и Амброуз. С ними просто-напросто хотели разделаться. Как язвительно напишет потом Чарльз Диккенс, «леди Джен Грей обвинили в измене за посягательство на корону (которого, собственно, с ее стороны и не было. – А.Б.), мужа ее – за то, что он был ее мужем». Ну, а Генри и Амброуз, надо полагать, угодили под суд как «члены семьи врага народа».

Леди Джен – или ее муж – могли бы повторить те аргументы, с помощью которых добился снятия обвинения в государственной измене Нортумберленд. Но откуда такая хитрость и знание юридического крючкотворства у «книжной девочки» шестнадцати лет и Гилфорда Дадли – юнца немногим ее старше? Впервые в жизни столкнувшись с бездушной и жестокой судейской машиной, молодые люди явно оробели и совершенно растерялись – все четверо, не приведя никаких аргументов в свою защиту, послушно признали себя виновными в государственной измене…

Всем четверым вынесли смертный приговор – но королева Мария его не утвердила, отложив исполнение на неопределенное время…

Больше всех повезло лорду Генри Грею, отделавшемуся легким испугом. У него с давних пор была стойкая репутация, как выразились бы политкорректные американцы, «человека альтернативного интеллекта». А проще говоря, круглого дурака. Таким он и был – дурак по жизни. В событиях «девяти дней» он не принимал ни малейшего участия – кто бы доверил этому дураку что-то мало-мальски серьезное? Однако, если бы хотели расправиться и с ним, судей это обстоятельство не остановило бы – в конце концов, Генри и Амброуз Дадли тоже не принимали в событиях ни малейшего участия – но пошли под «вышку» как «государственные изменники». Вероятнее всего, лорда спасла его репутация – все понимали, что этот дурак совершенно не опасен ни с какой стороны. Так что судьи, поворчав, записали в протокол, что Грей был «неосмысленным орудием» Нортумберленда (как оно, в общем, и обстояло в реале) и велели убираться к чертовой матери или куда там ему удобнее. Обрадованный лорд упрашивать себя не заставил и припустил из суда так, что только пятки сверкали.

За время суда над леди Джен Грей и ее мужем произошло примечательное событие: отношение лондонцев к леди Джен резко изменилось на прямо противоположное. Прежде ее ненавидели, но, можно так сказать, заочно. Потому что никто из лондонцев в глаза ее не видел – раньше она в Лондоне появлялась очень редко, в Тауэре все эти девять дней просидела, не покидая крепости, и на публике должна была появиться лишь в день коронации. Теперь, когда ее несколько раз водили из Тауэра в суд и обратно пешком, сбегавшиеся на нее поглазеть толпы лондонцев очень быстро поняли, что это, собственно говоря, девчонка, да вдобавок красивая, самого скромного и кроткого облика. Горожане, люди неглупые, сообразили, что никакая это не «злобная узурпаторша», не «коварная интриганка» и даже не сообщница козла Нортумберленда, а кукла в его руках. И стали относиться к ней с нешуточной симпатией, а потом еще и искренне жалеть – когда стало известно, что ее приговорили к смерти. Простой народ – он, знаете ли, отнюдь не дурак…

Леди Джен и ее муж провели за решеткой почти три месяца. Поэтому по Лондону все шире стали распространяться слухи, что королева в конце концов их помилует. Вполне возможно, так и случилось бы – Мария леди Джен недолюбливала за ее стойкий протестантизм, но не была ни злобной, ни жестокой, ни мстительной – полная противоположность отцу. Выпустила же она на свободу Норфолка, не просто протестанта, но человека, причинившего ей в юности немало горя. Хотя преспокойно могла оставить его гнить за решеткой – особой популярностью в столице он не пользовался, и отношение к нему было, в общем, равнодушное.

Вполне возможно, могла бы и помиловать – будь в королевстве все тихо и спокойно. Но спокойствия-то как раз и не было…

Через эти три неполных месяца сразу в четырех графствах вспыхнули мятежи. В отличие от всех прежних, носившие чисто религиозный и где-то патриотический характер: широко распространились слухи, что Мария намерена выйти замуж за испанского принца дона Филиппа (что было чистейшей правдой), что вскоре в Англии высадится испанское войско, поскольку королева-католичка собирается продать страну с потрохами католической же Испании (вот это уже была чистейшей воды брехня).

В трех графствах королевским войскам удалось мятежи подавить довольно быстро – но в Кенте, с давних пор славном бунтарскими традициями, они не справились. Там восстание возглавил отнюдь не пролетарий от сохи, а дворянин старинного рода Томас Уайетт-младший. Да и крестьян в его войске было меньше всего – в основном сквайры, рыцари и дворяне. Дело, впрочем, темное. Не исключено, что за Уайеттом стоял кто-то повыше – позже, на допросе, он обмолвился, что был «третьим или четвертым человеком в заговоре». Поскольку он должен был прекрасно понимать, что такие показания нисколечко не облегчат его участь, это может оказаться и правдой. Однако истины мы уже никогда не узнаем…

Силы Уайетта были не столь уж и велики – по разным оценкам, он вел к Лондону от двух до четырех тысяч человек. Чтобы набрать новых воинов, он рассылал по окрестным графствам своих посланцев. Но если военную кампанию против него люди королевы проиграли, то «информационную войну» выиграли с разгромным счетом. Повсюду вслед за посланцами Уайетта появлялись посланцы королевы – и вели себя очень умно. Они не стращали народ всеми мыслимыми и немыслимыми карами (что могло людей только озлобить), а задавали резонный, в общем, вопрос: если и в самом деле вот-вот высадится множество злобных испанцев, то почему сэр Уайетт ведет свое войско не к морскому побережью, чтобы отразить нападение врага, а на Лондон?

Это возымело действие и заставило людей призадуматься: а в самом деле, почему? Так что к Уайетту мало кто примкнул – но он все же решился штурмовать Лондон с теми силами, что у него имелись.

У королевы не было и этого – лишь значительно уступавший в численности мятежникам отряд гвардейцев. Остальные войска были разбросаны по мятежным графствам. К тому же при появлении Уайетта к нему примкнула часть лондонской бедноты с городской околицы и даже некоторое число солдат Марии. К тому же среди советников Марии царил сущий разброд – они, разбившись на «фракции», яростно спорили, выясняя, кто же именно виноват в том, что своими действиями вызвал мятеж. Некоторые вели себя странно пассивно – так что один из современников, оставивший воспоминания, полагал, что некоторые советники связаны с мятежниками. Так и написал – «Королева призналась мне: «Оказалось так, что в Совете мне просто некому доверять».

Не встретив никакого сопротивления, Уайетт занял один из городских пригородов, Саутуорк. Теперь от центра Лондона его отделяла только река Темза. Меж двумя берегами завязалась перестрелка. Технический прогресс уже давно шагнул вперед – теперь, кроме свиста стрел, гремели и ружейные выстрелы. Тогдашние ружья, аркебузы, были этакими тяжеленными и громоздкими дурами, и при нажатии на спуск порох поджигал горящим фитиль. Попасть из них в цель было делом нелегким, но уж если попадешь… Свинцовая пуля аркебузы весила не менее 50 граммов, и тот, кому она все же попадала в грудь или в голову, быстренько отправлялся на тот свет.

Мария вновь показала, что жестокость ей не свойственна. К ней явился комендант Тауэра и доложил, что готов обстрелять захваченный мятежниками пригород из пушек крепости. Королева категорически запретила, сказав, что, кроме мятежников, непременно пострадают мирные горожане, которых там немало. Генрих Восьмой на ее месте наверняка снес бы пушками Тауэра полгорода…

Королевский Совет впал в состояние откровенной паники. Со всех сторон королеве предлагали немедленно бежать. Одни говорили, что на реке уже приготовлена лодка и Марии следует укрыться в Тауэре – одной из самых неприступных европейских крепостей того времени, где можно было держаться долго. Другие советовали уплыть во Францию. Было и вовсе уж экзотическое предложение: переодеться простолюдинкой и отсидеться в какой-нибудь деревне, пока мятеж не подавят. Когда мятежники подошли довольно близко к королевскому дворцу, советы бежать зазвучали еще громче.

Мария проявила нешуточную силу воли, заявив, что бежать и прятаться для законной королевы унизительно. Между тем во дворце началась уже откровенная паника. Один из гвардейских офицеров написал потом в своем дневнике, что во дворце происходили «такая беготня, плач дам и фрейлин, хлопанье дверьми, также такие визг и шум, что это было очень удивительно наблюдать». Нужно добавить, что дело не ограничилось массовой женской истерикой – иные придворные мужского пола держались не лучше, разве что не рыдали, однако бестолково метались по коридорам и галереям, прибавляя паники. Другие, правда, вооружались всем, что оказалось под рукой, и готовились драться.

К этому времени известия о мятеже уже достигли Европы – в чертовски преувеличенном виде (трудами иностранных послов). Они писали, что «Вся Англия в смятении», что королева вот-вот будет свергнута. Французский король получил от своего посла сообщение, что мятежников многие тысячи, что их поддерживает большинство населения, что чуть ли не вся королевская армия разбежалась, а мятежники «захватили во многих частях страны крупные крепости». После чего король неведомо с какого перепугу написал Папе Римскому, правителям Венеции и нескольких других итальянских городов-государств, что все не так плохо, потому что против мятежников сражается испанская регулярная армия. Ажиотаж поднялся такой, что английскому послу в Венеции пришлось долго уверять, что в Англии нет ни одного испанского солдата.

Пикантная деталь: к мятежникам примкнул Генри Грей, в очередной раз продемонстрировав свою дурость. Совершенно непонятно, какие выгоды он от этого рассчитывал приобрести. Но уж безусловно, поступил так не в надежде спасти детей – не сохранилось ни малейших свидетельств, что Грея вообще волновала их судьба. Дурак – он и есть дурак…

Мария заявила охранявшим дворец вооруженным дворянам и гвардейцам, что «останется здесь, чтобы принять свою судьбу». И вместо бегства направилась в Гилдхолл, лондонскую ратушу, где собрались лорд-мэр, олдермены и множество самых видных, богатых и влиятельных горожан, а также главы всех лондонских гильдий. Сначала она заявила, что сэр Уайетт вовсе не выступает против ее замужества с испанским принцем, а попросту хочет захватить власть. Потом без малейшего волнения в голосе твердо и уверенно произнесла речь.

История сохранила ее целиком. Я приведу обширные отрывки – они, сдается мне, дают хорошее представление о характере и натуре королевы Марии.

«Теперь, дорогие подданные, посмотрите на меня. Перед вами я, ваша королева, обвенчанная при коронации с королевством, и вы обещали мне свою верность и послушание. А то, что я есть полноправная и истинная наследница короны в этом государстве под названием Англия, я призываю в свидетели весь христианский мир. Вы все хорошо знаете, что мой отец обладал теми же самыми королевскими полномочиями, которые теперь по праву наследования перешли ко мне… Что же касается моего замужества, то я заверяю вас, своих подданных, что не собиралась и не собираюсь взять себе мужа из похотливых устремлений или эгоизма, а лишь чтобы иметь возможность взрастить в своем теле плод, который, явившись на свет, станет после меня вашим правителем. Если бы я хотя бы на миг подумала, что мое замужество может принести вред кому-нибудь из подданных, я бы предпочла до конца жизни остаться девственницей».

Все это – без подготовки и без бумажки.

«Я не знаю точно, каково это – матери любить свое дитя, – поскольку до сих пор не испытала радости материнства, но все равно заверяю вас: я, ваша госпожа, не менее искренне и нежно расположена к своим подданным, чем мать к своим детям».

Один из хронистов писал (быть может, мало преувеличивая): «Эти ласковые слова сильно утешили людей. Многие из них плакали». В заключение королева сказала: «А теперь, мои добрые подданные, воспряньте духом и покажите, что вы настоящие мужчины. Встаньте грудью против мятежников, наших и ваших врагов, и не страшитесь их, потому как, заверяю вас, я не страшусь их нисколько!»

И покинула зал под крики «Да здравствует королева!». Автор уже цитировавшихся выше мемуаров, один из королевских министров Саймон Ренар, гораздо более склонный ворчать, порицать и осуждать все и всех, чем делать комплименты, все же написал (наверняка искренне): «Эта королева – самая стойкая и мужественная дама во всем мире».

В ходе событий произошел резкий перелом – хотя мятежники были так близко от королевского дворца, что ранили стрелой одного из часовых. Речь Марии, переписанную торопливо во множестве экземпляров, читали перед лондонцами в свободных от мятежников районах города. «Отцы города» срочно собрали ополчение из членов всех городских гильдий, от ремесленников до юристов (в те времена всякий горожанин состоял в какой-нибудь гильдии, своеобразном профсоюзе сообразно профессии). Чтобы сразу отличать своих от противника, все ополченцы надели белые плащи.

Гвардейцы Марии попросили у нее разрешения сделать вылазку. Королева разрешила, но попросила их уходить не дальше, чем она могла бы их видеть, поскольку они сейчас – ее единственная защита. Гвардейцы такое обещание дали – и бросились в контратаку. А с другой стороны уже наседали «белые плащи»…

Все было кончено примерно через час. Разбитых мятежников окружили, все выходы из города перекрыли – и они сдались по команде Уайетта. Кое-кому все же удалось как-то выбраться из Лондона. Один из вожаков бунта, измазав лицо грязью и переодевшись матросом, сумел убежать довольно далеко, но его все же схватили – погоня была разослана во все концы. Интересно, что из блокированного правительственными войсками Лондона как-то ухитрился выбраться и лорд Генри Грей – казалось бы, дурак дураком. Впрочем, и у круглых дураков ум обостряемся, когда впереди маячит эшафот… Сцапали его при обстоятельствах, как мне кажется, чуточку комических: лорд спрятался было в громадном дупле дуба, но его обнаружили гончие собаки – в погоню за сумевшими скрыться мятежниками послали не растяп…

Здесь вновь проявился характер Марии, лишенный ненужной жестокости. Из примерно 430 схваченных мятежников повесили около сотни – в основном солдат и горожан, перешедших на сторону бунтовщиков, остальных (на потеху лондонским зевакам, конечно же, не пропустившим такого зрелища) с петлями на шее провели по городу к королевскому дворцу и поставили на колени перед Марией. Мария всех помиловала, велела снять с них петли и отпустить на все четыре стороны. Очевидец писал в дневнике: «Освобожденные узники ринулись на улицы, подкидывая в воздух шляпы, с криками «Боже, храни королеву Марию!», а прохожие расхватывали эти шляпы себе на память. Некоторые набрали по четыре или пять штук». Как видим, страсть к сувенирам кипела уже в те времена.

(Генрих Восьмой на месте Марии наверняка перевешал бы всех до одного, да еще прихватил бы немало попавшегося под горячую руку ни в чем не повинного народа.)

Все эти бурные события сыграли роковую роль в судьбе леди Джен Грей и ее мужа – королева утвердила вынесенный им три месяца назад смертный приговор. По-моему, самое страшное во всей этой истории – то, что абсолютно ни в чем не виноватые молодые люди погибли не по чьей-то злобе или жестокости. Их затянуло в шестерни бездушного государственного механизма, вот и все. Высшие государственные интересы, знаете ли. Государственная необходимость. «Интересы государства требуют». Вряд ли удастся подсчитать, сколько людей в всех концах света расстались с жизнью именно по этим соображениям. Леди Джен и ее муж могли стать «живым знаменем» очередного вполне возможного мятежа – а потому и потеряли право на жизнь…

Леди Джен держалась спокойнее и хладнокровнее иных мужчин – все помним, как скулил и ползал на коленях тот же Нортумберленд. Узнав, что ей предстоит умереть, она сказала лишь: «Я больше не хочу жить. Уверяю вас, что время было очень жестоко ко мне, и я ничего более не желаю, как смерти». Сохранилось несколько писем, написанных ею родным из Тауэра. Отрывок из письма отцу: «Хотя Господу было угодно избрать вас орудием ускорения моей смерти, в то время как вам скорее надлежало заботиться о продлении моей жизни, я могу настолько смиренно принять это, что должна еще более горячо благодарить Господа за то, что он сократил мои грустные дни, чем если бы в моем распоряжении оказался весь мир, а жизнь моя продолжалась бы столько, сколько я хочу». Из письма сестре: «Моя славная сестричка, еще раз позволь мне умолять тебя научиться встретить смерть, отрекаться от мира, посрамлять дьявола и презирать плоть и находить радость только в Господе. Кайся в своих грехах, но не отчаивайся, будь стойкой в своей вере. Сейчас, когда я смотрю в лицо смерти, возрадуйся так, как радуюсь я, моя дорогая сестра, что буду избавлена от всего тленного и сольюсь с нетленным».

Напоминаю: это написано шестнадцатилетней девушкой. Что тут добавить? Письма глубоко и искренне верующего человека. В те времена люди в отличие от нас умели верить глубоко и искренне. И идти за свою веру на смерть, если придется.

Леди Джен Грей мне напоминает боярыню Морозову, известную деятельницу русского раскола, покровительницу знаменитого протопопа Аввакума. Она в свое время категорически отказалась отречься от «старой веры» и перейти в «никонианскую ересь». За что была заключена навечно в Боровский монастырь, где и умерла.

(Между прочим, мой земляк Василий Суриков, хотя и великий художник, в своей картине «Боярыня Морозова» несколько погрешил против исторической реальности. Он изобразил пожилую женщину с изможденным лицом и яростным взглядом фанатички. Между тем реальной Феодосье Прокофьевне Морозовой не было и тридцати, и она, по воспоминаниям современников, была очень красивой.)

К леди Джен явились монахи и три дня убеждали ее отречься от протестантизма и принять католичество. Она отказалась. Прямых свидетельств об этом не сохранилось, но наверняка за отказ от протестантизма ей обещали сохранить жизнь. Такое предположение прямо проистекает из логики большой политики – перейдя в католичество, леди Джен уже безусловно не могла бы стать «живым знаменем» антикатолических мятежей. Известно с давних пор: не стоит лишний раз своими руками плодить мучеников, иногда бывает гораздо выгоднее чем-то опасного для властей человека купить. Так что предложение сохранить жизнь просто обязано было быть сделано (учтем к тому же характер Марии Тюдор, истовой католички, но отнюдь не фанатички).

Гилфорду Дадли отрубили голову на Тауэр-Хилле, при большом стечении народа – лондонцы были к нему совершенно безразличны, и его казнь лишь пошла на потеху зевакам (в те времена, да и гораздо позже, публичные казни в Европе (но не в России!) служили развлечением, на которое зрители перли, прямо-таки топча друг друга). С леди Джен поступить так же, казнить публично, поостереглись – зная о симпатиях к ней лондонцев, власти имели серьезные основания опасаться вспышки возмущения с непредсказуемыми последствиями. Поэтому 8 февраля (по другим источникам – 12-го) 1554 года ей отрубили голову в Тауэре, где посторонних попросту не бывает, стены высокие, и на стенах пушки. По злой иронии судьбы плаху поставили на том же месте, где были казнены две жены Генриха Восьмого, Анна Болейн и Екатерина Говард. Когда леди Джен вели на казнь, навстречу попалась телега с телом ее обезглавленного мужа…

На эшафот она поднялась невозмутимо, лишь спросила палача: отрубит он ей голову, когда она приложит ее на плаху или раньше? В Англии есть предание, что палач, перед тем как взмахнуть топором, сказал:

– Простите, ваше величество…

Трудно сказать, насколько это согласуется с правдой. Во всяком случае, в России известны случаи, когда палачи просили прощения у тех, кого должны были казнить. Истина останется неизвестной. Где ее могила, неизвестно. Могилы, собственно, и нет – тело зарыли где-то в Тауэре, «без креста, без молитвы, без ладана» и уж без всякого могильного холмика. Так с казненными в Тауэре поступали не раз. У меня есть непроверенные сведения, что уже в двадцатом веке английские археологи с использованием геофизической аппаратуры пытались это место отыскать – но за четыреста с лишним лет обширные дворы Тауэра изменились неузнаваемо, были возведены новые здания, уложены мостовые, и ничего не получилось. Так что место погребения леди Джен затерялось где-то в Вечности.

…Англичане прозвали ее Королевой Девяти Дней.

Признаюсь: леди Джен – моя давняя симпатия. Она была красивая, умная, образованнейшая даже по меркам нашего времени. И она была ни в чем не виновата. Лет сорок назад я ее сделал одной из героинь своего очередного фантастического романа, вот только он не будет никогда напечатан, потому что я его считаю слабым, ученическим. И плевать мне, католику (нерадивому), с высокой горы на ее протестантство, хотя я к оному и настроен резко отрицательно. Главное, она была красивая, умная, стойкая в вере («Стихи читала», – вздохнул старшина Васков) и погибла совсем юной совершенно безвинно. Так не должно быть – но, увы, случается…

Однако оставим лирику и вернемся в Англию, в пятидесятые годы шестнадцатого века. Через несколько дней отрубили голову и лорду Генри Грею. Репутация круглого дурака его на сей раз не спасла от плахи. И уж ему-то сочувствовать безусловно не стоит: во-первых, леди Джен Грей совершенно справедливо назвала его в письме» орудием ускорения моей смерти». Из честолюбия (ну как же – отец королевы!) этот болван стал одним из тех, кто принудил леди Джен согласиться на участие в авантюре Нортумберленда – и даже, не ограничившись словесами, избил дочь совместно с супругой. Во-вторых, никто его не тащил за шиворот в ряды мятежников, сам напросился, за что и попал под раздачу. Кстати, дурной головы его лишили опять-таки публично – всем было на него решительно наплевать, и его казнь послужила лишь очередным развлечением для честного народа в тот скудный на более мирные, что ли, развлечения век.

Сэра Томаса Уайетта казнили лишь в апреле – долго допрашивали, пытаясь узнать как можно больше о его мятеже (оч-чень, знаете ли, непростом предприятии, многие подробности которого так и остались неизвестными). Дальнейшие события показали, что тайных сторонников у него осталось немало – его голову вместе с головами ближайших соратников выставили на шесте возле плахи, но ночью кто-то ее снял и унес, видимо, чтобы похоронить, поскольку больше хоронить было нечего – обезглавленного сэра Томаса четвертовали и в соответствии с милыми обычаями того времени разослали куски тела по мятежным графствам в качестве наглядной агитации. Примечательна судьба его семьи: все его земли (а их было немало, не мелким сквайром был сэр Томас) Мария конфисковала и раздала тем, кто особенно отличился при подавлении мятежа, – но назначила вдове с пятью детьми ежегодную пенсию, а потом позволила выкупить имущество мужа и часть недвижимости.

Далее разыгрался чистейшей воды детектив – где главным действующим лицом стала молодая принцесса Елизавета…

В имение Елизаветы нагрянул отряд аж из пятисот солдат. Принцесса была больна и лежала в постели, но ее все равно повезли в Лондон – в конных носилках. Три недели продержали практически под замком в королевском дворце в Вестминстере, потом заключили в Тауэр, где ей предстояло провести около трех месяцев. Поблизости явственно маячили обвинение в государственной измене, суд и плаха.

В чем тут дело? Да в том, что Елизавету всерьез подозревали в участии в мятеже Уайетта, который уже именовали «заговором Уайетта». Подозревали, что Уайетт (и те, кто стоял за ним, так и оставшиеся неизвестными) как раз и собирались свергнуть Марию и для пущей надежности убить, а на трон возвести Елизавету.

В Англии в то время рубили головы и за меньшее. В конце концов Елизавета с тем же успехом, что и леди Джен с мужем, могла стать «живым знаменем» очередного мятежа. И Елизавета это, похоже, прекрасно понимала. В полном отчаянии писала из Тауэра Марии: «Если верно, как в старину говорили, что простое слово короля выше клятвы обыкновенного человека, то я умоляю Ваше Величество вспомнить об этой мудрости и применить ее ко мне, вспомнить Ваше последнее обещание и мое последнее требование – не осуждать, не выслушав объяснений». Это Елизавета вспоминает об их последней встрече, когда Мария пообещала не верить ни единому слову, сказанному про Елизавету, до их личной беседы. И далее Елизавета долго и страстно настаивает на своей невиновности. «Никогда и ничем я не злоумышляла против Вас лично и никогда не поддерживала и не обсуждала шаги, которые могли бы представлять опасность для государства. И пусть Бог покарает меня самой позорной смертью, если я говорю неправду».

Мария с ней так и не встретилась, но не было никакого суда, через три месяца Елизавету выпустили из Тауэра – как выразились бы сегодняшние законники, за недостаточностью улик.

Действительно, твердых доказательств соучастия Елизаветы в заговоре не нашли, как ни копали. Да, она была знакома с несколькими знатными заговорщиками – но это само по себе еще не преступление. Да, с двумя она обстояла в переписке – но ее письма были вежливыми, уклончивыми и обтекаемыми, ни малейшего компромата не содержали.

И тем не менее… Не зная всех обстоятельств дела, можно напомнить, что против леди Джен и ее мужа не было и намека на улики, поскольку они вообще никаких действий не предпринимали, ни с кем некошерным знакомства не водили, в переписке не состояли. Но их все равно казнили из соображений внешней государственной необходимости – как возможные «живые знамена» будущих мятежей. Но ведь в точности таким живым знаменем была Елизавета – протестантка, имевшая даже больше прав на престол, чем леди Джен. По циничной логике высокой политики (которая есть занятие чрезвычайно грязное и гуманизма лишенное напрочь) ей при любой погоде следовало отрубить голову из тех же высших государственных соображений. А ее выпустили и оставили в покое (но шпионами окружили конечно, но это дело в таких случаях обычное, прямо-таки житейское). В чем тут дело?

Чтобы это понять, нужно под лупой изучить тогдашнюю обстановку. Для подобного отношения к Елизавете были две серьезные причины.

Причина первая. В высших эшелонах власти творилось такое, чему с ходу и названия не подберешь. Заваруха началась сразу после того, как стал готовиться брак Марии с принцем Филиппом Испанским. Двое судей вдруг заявили, что по английским законам вся королевская власть должна перейти к Филиппу, как только он женится на королеве. Ренар считал их тайными приверженцами Елизаветы – но с какой стати тайные приверженцы Елизаветы стали бы интриговать в пользу испанца-католика?

Потом Тайный Совет долго и увлеченно обсуждал ну очень животрепещущий вопрос: чья подпись должна стоять первой на официальных документах – Марии или Филиппа. После бурных дискуссий порешили, что Филипп – мужчина как-никак, «жена да убоится мужа своего», как в Библии написано. Однако как-то незаметно получилось, что, обсуждая вопрос о Филиппе, съехали на совершенно другие темы. Такое случается и в высших органах власти, и при семейной ссоре на кухне.

Тайный Совет (его глава лорд-канцлер епископ Гардинер и девятнадцать членов) разделился на две фракции, и они сцепились, как мартовские коты, и лаялись, как базарные торговки. До рукоприкладства не доходило, но словесный гром сотрясал стены и заставлял дребезжать стекла в окнах.

Спорили, собственно, об одном: как нам обустроить Англию? Вот только рецепты и предложения у каждой фракции были свои. Глава одной из фракций, Гардинер, кричал, что вокруг сплошные затаившиеся еретики и заговорщики и уговаривал королеву законопатить в Тауэр главу противоположной партии лорда Пэджета, который и есть затаившийся еретик. А заговорщик – вот он, рядышком. Граф Арундел. Который, по слухам, зачем-то укрепил один из своих замков и завел отряд вооруженных конников, на что не имел права без разрешения королевы. Пэджет, в свою очередь, орал в Совете, что «по слухам» – еще не доказательство (в чем вообще-то был прав). А Гардинера назвал в лицо «кровавым религиозным фанатиком». Пэджет, собственно говоря, сам считал, что протестантов следует поприжать – но делать это, по его глубокому убеждению, следует изящненько, в белых перчатках. А Гардинер действует напролом, столь грубо и неуклюже, что это способно вызвать бунт (и ведь как в воду смотрел!) Сторонники обоих благородных господ выступали в роли команды поддержки, надрывая глотки.

Тайный Совет, в переводе на наши деньги, был этакой помесью Администрации президента и кабинета министров – высшим административным органом. Однако увлеченные перепалкой его члены начисто забыли о государственных делах. Саймон Ренар писал: «Раскол в Совете столь велик и приобрел такие публичные формы, а его члены столь враждебны друг другу, что они уже давно забыли служить королеве, а обеспокоены лишь тем, чтобы вершить месть. И если королева не дает конкретные приказы, вообще никаких дел не ведется». Ренар, на минуточку, сам был членом Тайного Совета, то есть свидетелем событий (и их участником). В самом деле, дошло до того, что королеве пришлось самой созывать очередную сессию парламента и руководить ее работой – хотя и то и другое как раз и обязаны были делать члены Тайного Совета.

Это были еще цветочки. В конце концов, фракции Тайного Совета, по достоверным сведениям, одно время всерьез готовились воевать друг с другом – новая война Алой и Белой Роз, только в миниатюре. В Лондон стали каждый день приезжать все новые группы никому не известных неразговорчивых людей, причем вооруженных, но явно не имевших никакого отношения к королевской армии. Они часами расхаживали по улицам, словно ожидая какого-то сигнала…

Причина вторая: глас народа, каковой, согласно латинской пословице, есть глас Божий. Леди Джен Грей лондонцы жалели и сочувствовали ей, как бы это выразиться, легковесно. А за пределами Лондона ее вообще мало кто знал. Зато Елизавета пользовалась гораздо более горячей любовью не только в столице, но и по всей стране. За исключением разве что нескольких северных графств – там в отличие от всей остальной страны католицизм сохранил очень сильные позиции даже во времена Генриха Восьмого. Кстати, именно северяне составили в свое время большинство участников мятежа, известного как Благодатное паломничество. (Об интересной специфике северных графств – чуть позже.)

Легко догадаться, что фанатами, выражаясь современным языком, Елизаветы были как раз протестанты. Как выразился один из английских авторов, «меньшая, но шумная часть населения». А ведь давно известно: порой горластое меньшинство как раз и одерживает победу над молчаливым большинством…

Однажды в Лондоне случился превеликий шум. Город очень быстро облетела сенсационная весть: в некоем доме мужчине и женщине явился ангел. Собственно говоря, видеть они его не видели, но раздававшийся из-за стены голос был, по их мнению, несомненно, «ангельским». Оказалось, небесный посланец обладает ярко выраженной политической позицией. «Боже, храни королеву Марию!» – воскликнули мужчина с женщиной. Ангел промолчал. Зато после возгласа «Боже, храни миледи Елизавету» торжественно заявил: «Быть по сему!» Мужчина и женщина спросили: «Что такое месса?» «Идолопоклонство», – немедленно ответил ангел, явно державшийся протестантских убеждений.

У дома собралась толпа ликующих протестантов – как же, ангел за них! Другие возбужденные толпы появились на улицах, начиналось что-то вроде многолюдной демонстрации – а последствия у таких порой бывают совершенно непредсказуемыми.

Срочно отправленные на улицы конные отряды людское скопище рассеяли вовремя, не допустив никаких майданов. Общавшихся с ангелом мужчину и женщину арестовали – после чего ангел куда-то упорхнул и более о себе знать не давал. Однако спокойнее не стало – в Лондоне во множестве появились подстрекательские листовки, по отзывам современника, «они восстанавливают против королевы, возмущают покой в королевстве, зовут на улицы еретиков…» Листовка обнаружилась даже на дворцовой кухне.

(Да-да, господа мои, мужики и дамы, именно листовки. Они появились уже в те времена. Я так и не выяснил, были ли они рукописными или печатными, но не удивлюсь, если окажется, что все же печатными. Печатное дело в то время уже стояло на высоте, типографии в Лондоне имелись, а отпечатать листовку гораздо проще, чем книгу. Примерно в те же самые годы, во время Ливонской войны Ивана Грозного, тамошние немцы распространяли как раз печатные антирусские листовки. Почти такие же, которыми их отдаленные потомки во время Первой мировой засыплют полстраны: изображение клыкастого, как дикий зверь, казака с волосьями до пояса и кратким сопроводительным текстом – вот так выглядят «руссише казаки», которые вот-вот придут в Германию и в первую очередь заживо съедят младенцев, а потом примутся и за взрослых, в первую очередь молодых – у них мясцо мягче. Ливонские немцы использовали именно такие агитки, рассчитанные в первую очередь на неграмотных: минимум текста и живописные изображения звероподобных московитов, которые всех мужчин съедят, а всех женщин перенасилуют. Со вздохом следует отметить исторической точности для: русские войска, в значительной части состоявшие из татар, башкир и прочих «инородцев», и в самом деле давали некоторые основания для такой пропаганды. Съесть, конечно, никого не съели, но грабежей, поджогов и разрушений хватало, да и женщин в захваченных городах не обходили вниманием, как раз наоборот. Не стоит видеть в этом пресловутое «русское варварство»: так вели себя на земле противника абсолютно все воюющие армии – и во время Франко-прусской войны французские чернокожие зуавы скопом насиловали прусских медсестер, и в Первую мировую бывало всяко…)

Черт побери, нешуточные хлопоты в Лондоне доставляли даже дети! Кто-то придумал игру «Королева против Уайетта» – и в самый короткий срок сотни мальчишек и девчонок из бедных лондонских окраин начали устраивать меж собой настоящие сражения. И это была отнюдь не безобидная забава – дрались всерьез, так что многие получили ранения, некоторые – серьезные. Мальчишку, игравшего роль испанского принца, взяли в плен и повесили по-настоящему. Не подоспей вовремя взрослые, он бы так и задохнулся в петле. Игра приняла такой размах, что пришлось вмешаться самой королеве – Мария велела выпороть всех игроков и на пару дней посадить в тюрьму. После чего игра сошла на нет (что вы там ни говорите, а розга все-таки – неплохое воспитательное средство. Не зря телесные наказания в частных английских школах отменили только в начале нынешнего столетия).

Обстановка была столь напряженной, что, когда Елизавету перевозили из Вестминстера в Тауэр (надежности ради не по городу, а по морю и по Темзе), вокруг королевского дворца сплошным квадратом-каре встали несколько сотен солдат. Это была единственная воинская часть, на которую королева могла полагаться полностью – солдаты, в большинстве своем католики, были навербованы как раз на Севере Англии и к лондонцам-протестантам относились без малейшей симпатии. Дымились зажженные фитили аркебуз, сверкала сталь, лица были угрюмыми, хмурые северяне готовы были рубить и стрелять направо и налево…

Одним словом, политическая погода была хуже некуда – небо сплошь заволокли черные тучи, в любой момент можно было ожидать нешуточной грозы с ливнем и молниями. В таких условиях Тайный Совет (к тому же увлеченный фракционной грызней) и не собирался затевать дискуссию по поводу судьбы Королевны Девяти Дней – в политическом смысле она была даже не пешкой, а совершеннейшим нулем. Главную задачу выполнили, Нортумберленда свалили – вот и ладненько. Казнят леди Джен или помилуют, членам Тайного Совета было глубоко безразлично. Выражаясь вульгарно, по барабану. Фиолетово, как нынче говорят.

А вот к Елизавете, пользовавшейся популярностью и любовью у значительной части населения, так равнодушно никак нельзя было отнестись. На политической шахматной доске это была не пешка и даже не фигура – пожалуй что ферзь…

Вот о ее судьбе как раз принялся оживленно дискутировать Тайный Совет. Как обычно, мнения были прямо противоположными. Епископ Гардинер яростно выступал за казнь, особо упирая на то, что Елизавета как раз и способна в любую минуту стать «живым знаменем» нового бунта против королевы, антикатолического мятежа. Противостоящая фракция Пэджета стояла за помилование: то ли и в самом деле Пэджет был тайным протестантом, то ли не столь прямолинейным, как Гардинер, то ли его фракция попросту действовала по принципу «если оппоненты говорят, что это черное, мы скажем, что это белое». Как бы там ни было, к единому мнению прийти не удалось. Впрочем, к нему ни разу не удалось прийти за все время фракционной грызни…

К немалому удивлению некоторых, за помилование высказался приглашенный принять участие в дискуссии жених Марии, принц Филипп Испанский, к тому времени уже прибывший в Англию. Ни малейшего гуманизма в этом усматривать не следует – когда это испанские католики проявляли гуманизм по отношению к еретикам? (А для католической церкви по разряду ересей проходили и протестантизм, и англиканство.) Ларчик открывался просто: принц был человеком умным и тоже в отличие от упертого Гардинера понимал, что казнь Елизаветы может вызвать серьезное возмущение у части англичан, а следовательно, и новые мятежи. Он просто-напросто предлагал более изящное решение проблемы – сплавить Елизавету замуж на континент, скажем, за принца Евгения Савойского, после чего она согласно английским законам автоматически потеряет права на престол.

Вполне возможно, именно его мнение оказалось решающим – Мария уже успела по уши влюбиться в жениха со всем нерастраченным пылом тридцатисемилетней девственницы.

Так что Елизавета и сохранила голову на плечах, и через три месяца была выпущена из Тауэра. Но полной свободы ей не дали – отправили в отдаленный замок Вудсток, где она и жила под сильной охраной, фактически в заключении. Командовал охраной человек в королевстве не последний – сэр Генри Бедингфилд, комендант Тауэра, капитан королевской гвардии, член Тайного Совета. Католик, получивший к тому же от королевы в подарок часть конфискованных у Уайетта земель. Человек, на которого Мария могла полностью полагаться.

(Никаких свидетельств не сохранилось, но я крепко подозреваю, что сэр Генри получил устный приказ, аналогичный тому, что наша Екатерина Вторая когда-то дала офицерам, командовавшим охраной низвергнутого еще во младенчестве (и законного!) императора Иоанна Пятого Антоновича: при любой попытке освободить узника немедленно его убить. Очень уж он был для Екатерины опасен – не просто «живое, знамя», а законный император. Те, кто не искалечен ЕГЭ, должны помнить, что приказ офицеры выполнили. Уж если в восемнадцатом столетии отдавались такие приказы, они тем более были возможны в гораздо более жестоком шестнадцатом. Впрочем, это только мое предположение, на истинности которого я не настаиваю. Просто-напросто как автор не одного детектива не могу исключать и такую версию.)

А теперь поговорим подробнее о правлении Марии Тюдор, но сначала…

Небольшое нелирическое отступление об источниках и ляпах.

Честно признаться, порой разнобой в источниках меня просто бесит. В первом томе данного зело ученого труда (шучу-шучу, не спешите швыряться тапочками и истерить в Интернете!) я в полном соответствии с реальностью писал: существуют три средневековые хроники, описывающие битву при Гастингсе. Все три признаны подлинными, достоверными. И каждый из них дает свое описание битвы, не похожее на два других. Так что я всего-навсего выбрал то, которое мне больше всего понравилось, – и попробуйте мне доказать, что я не прав. Все равно слушать не стану. Тот, кто будет писать о Гастингсе после меня, вправе поступить по-своему и выбрать тот вариант, который больше нравится ему.

На всем протяжении работы я не раз натыкался (и наверняка еще не раз наткнусь) на этот разнобой, по поводу которого цензурных комментариев не имею. Один источник уверяет, что леди Джен Грей казнили восьмого февраля, другой – что двенадцатого. Один именует брата Гилфорда Дадли Амброузом, другой – Робертом. И так далее, и так далее…

Ну вот пожалуйста! Только что я натолкнулся на историю о том, как немецкий путешественник, посетивший Англию в самом конце XVI в., из любопытства заехал в Вудсток, обнаружил там на одной из ставен нацарапанные (вероятнее всего, алмазом из перстня) латинские гекзаметры, начертанные якобы Елизаветой. В них оплакивается «неверная судьба», отнявшая у автора надписи все радости жизни и безвинно лишившая свободы – в то время, как иные, сто раз заслуживши плаху или виселицу, разгуливают на воле. Последняя строка вещает: «О Юпитер, притупи оружие моих врагов, и пусть они почувствуют силу моего копья».

Ну и как прикажете к этому относиться? Путешественник такой был – но больше никто об этой надписи не упоминал. Надпись вообще-то в стиле Елизаветы: в превращенном ныне в музей Вудстоке хранятся сделанные ею переводы с латыни на английский – апостольские послания святого Павла. С приписками Елизаветы на полях вроде: «Я нередко забредаю в чудесные поля Святого Писания, где подрезаю-срезаю, срываю сладкие травы фраз, читаю-смакую их, раздумываю-пережевываю и, в конце концов вновь собирая воедино, откладываю в ларец памяти. Вот так, припадая к нектару, я облегчаю себе горечь своей несчастной жизни».

И что? А ничего. Прокомментировал матерно и никак не отнесся.

А потом опять напоролся. Надежный по всем статьям источник уверял, что Саймон Ренар, автор обстоятельных мемуаров о временах правления Марии – королевский министр и член Тайного Совета. А потом другой, более авторитетный источник уточнил, что Ренар – вовсе не Саймон, а Симон, не англичанин, а немец, посол императора Священной Римской империи Карла Пятого. Что на Марию он действительно имел большое влияние, но не был ни министром, ни членом Тайного Совета – правда, часто на его заседаниях присутствовал. А я уже написал о нем согласно первому источнику. Ну что тут сделаешь? Плюнул, махнул рукой и решил ничего не переписывать, лишь вставить это небольшое отступление. Читатель, надеюсь, будет не в претензии.

Немного о ляпах. Я допустил несколько в книге о Гражданской войне в США «Неизвестная война». За что был прежестоко (но, увы, справедливо) раскритикован в Интернете. Главное, ответить нечем – ляпы появились не в результате разнобоя в источниках, а из-за моей собственной нераспорядительности – там поленился лишний раз перепроверить по другим источникам, там некритически принял сообщение, как оказалось, не имевшее ничего общего с исторической правдой, там вообще не пользовался источником, а лишь домыслил – и ошибся.

Грустно, конечно. Однако потом я немного утешился, когда грубейший ляп обнаружился не у кого-нибудь, а у сэра Уинстона Черчилля, лауреата Нобелевской премии по литературе и великого знатока родной истории. В одном из своих трудов по истории Англии он написал черным по белому, что лорд-канцлер Стивен Гардинер умер еще до бракосочетания Марии с принцем Филиппом. На самом деле Гардинер и руководил торжественной церемонией бракосочетания, и служил мессу. И свадебное пиршество состоялось как раз в его дворце. Ну уж если сам сэр Уинстон, в отличие от меня англичанин, допустил такой прокол, когда речь шла о весьма значимом событии в истории его Родины… Чуточку легче на душе.

(Мать твою ж! Опять разнобой. Один вполне надежный источник уверяет, что Ренар поддерживал идею Филиппа выдать Елизавету замуж в Европу, другой – что Ренар совместно с Гарлинером настаивал на ее казни. Будет этому конец? Боюсь, что нет. А потому принимаю решение относиться к этому философски и при очередном разнобое во вполне надежных источниках больше не давать волю эмоциям, поберечь нервы.)

Ну, а теперь, отбросив эмоциональные отступления, перейду к повествованию о правлении Марии Тюдор и о ней самой.

Свеча на ветру

Итак, какой же она была, Мария Тюдор, королева Мария Первая, занимавшая английский престол менее пяти лет?

Хорошо образованной – знала французский и испанский, читала по-латыни и на древнегреческом (в те времена образованность в первую очередь связывали со знанием античного наследия).

По характеру – энергичная, решительная, волевая, храбрая. Полностью лишенная злобы, жестокости, мстительности – думается, это я уже доказал не на одном примере (некоторые авторы, даже не особенно к ней расположенные, называют ее «милосердной»).

Как женщина – малопривлекательна. Некрасивая (в чем легко убедиться по портретам). Слабое здоровье, сильная близорукость, зубы часто выпадали сами по себе от какой-то хвори, кожа на лице – нездорового землистого оттенка, лицо покрыто сетью тоненьких морщинок. Девственница до замужества – то есть до тридцати семи лет.

Судьба… А вот судьба всегда была к ней неласкова. Думается мне, что это была самая несчастная из английских королев (впоследствии я обнаружил, что этого же мнения придерживаются иные ее биографы). Конечно, можно сказать, что еще более несчастными были три другие королевы – Анна Болейн, Екатерина Говард и Джен Грей, закончившие жизнь на эшафоте. Однако их несчастье было, можно так сказать, одномоментным: плаха, взмах топора, и с этим миром покончено…

Марию же нешуточные несчастья преследовали в течение долгих лет – обрушившись в юности, не оставили ее и тогда, когда она стала королевой. Да и сама ее смерть… Но не будем забегать вперед.

Первый удар судьбы на нее обрушился, когда девушке не исполнилось и восемнадцати лет. С блистательных высот она обрушилась в грязь – поначалу в переносном смысле, но впоследствии приходилось и в прямом брести по грязи…

В 1533 г. Генрих Восьмой, после двадцатипятилетнего брака с матерью Марии Екатериной Арагонской, говоря высоким стилем, воспылал страстью к красавице Анне Болейн. Обвенчавшись с ней тайно, после объявил брак с Екатериной незаконным – а Мария, соответственно, стала числиться незаконнорожденной. Еще вчера она была наследницей престола принцессой Уэльской – и вдруг все рухнуло. Через несколько недель после рождения у королевы Анны дочери Елизаветы камергер Марии (собственно, уже бывший камергер), принес ей королевский приказ, как раз и извещавший, что Мария признана незаконной дочерью (ее мать еще раньше была лишена статуса королевы). Ей запрещалось впредь именовать себя принцессой, которой отныне становилась Елизавета, – и стать фрейлиной в свите Елизаветы. Тем же приказом строжайше запрещалось всем окружающим именовать Марию принцессой, а ее слугам высочайше предписывалось «понимать разницу между Марией и ее сводной сестрой принцессой Елизаветой».

Не достигшая и восемнадцати лет девушка впервые проявила свой волевой характер. Она написала обширное послание в Тайный Совет. Лишение ее титула принцессы Уэльской она считала незаконным, потому что оно в нарушение английских законов не было передано ей лично королем или и не объявлено Тайным Советом.

(Она все же была слишком молода, чтобы знать толк в юридических хитросплетениях, но у нее был хороший советчик, посол императора Священной Римской империи Шапюи. Вот он долго и служил толковым «юрисконсультом».)

Далее Мария писала с явным сарказмом: «Моя совесть никоим образом не будет страдать от того, что кого-то еще станут именовать принцессой». Но заявляла, что признать потерю титула принцессы не может, потому что это было бы бесчестьем для ее родителей и «решить этот вопрос может только моя матушка, святая церковь и папа, а кроме них, никто более».

Папа объявил брак Генриха с Анной Болейн незаконным – но Генрих к тому времени уже несколько лет как покончил с английской католической церковью, изрядно ее ограбив и став главой новой, англиканской. Так что указ папы стал чисто моральной поддержкой, не способной ни на что повлиять в реальности. Поэтому с Марией можно было не церемониться…

В ответ на свое послание она получила сухой официальный ответ (даже не от короля и от его «сановников»), где ее именовали попросту «леди Марией, дочерью короля», запрещали впредь видеться с матерью и предписывали покинуть полагавшиеся ей прежде, как принцессе Уэльской, апартаменты.

Мария написала письмо отцу, сделав вид, будто это послание было элементарно ошибкой кого-то из слишком рьяных придворных. Она писала: «Меня это слегка изумило, но я верю, что Ваше Величество к этой ошибке совершенно непричастны, потому что сомневаюсь, чтобы Ваше Величество не считали меня своей законной дочерью, родившейся в законном браке». И подписалась: «Ваша покорнейшая дочь Мария, принцесса».

Письмо было достаточно смелым, даже дерзким. Вместо ответа явился посланец короля герцог Норфолк, тот самый, будущий усердный гонитель Марии – с которым она тем не менее впоследствии поступила очень благородно, став королевой, выпустила из Тауэра, хотя никто слова ей не сказал бы, оставь она его там на веки вечные.

Норфолк набросился на Марию с проклятьями и отборными ругательствами. Не выбирая выражений, ругал за то, что она отказывается преклонять колени перед Анной Болейн и Елизаветой, требовал, вульгарно выражаясь, не ерепениться и принять всё, что ей предписывал королевский указ. В заключение сообщил: будь Мария его собственной дочерью, он сграбастал бы ее за волосы и колотил головой об стены до тех пор, пока она «не станет мягкой, как печеное яблоко». Очень воспитанный был джентльмен… Интересно, что Генрих, выслушав доклад Норфолка о его встрече с Марией, сказал, что Норфолк все же был с Марией «слишком мягок». Вот так вот. В чем, по мнению Генриха, должно было заключаться более твердое обращение, мы не знаем. Большая История свидетельств не сохранила. Может быть, король считал, что герцогу следовало не ограничиваться устными угрозами, а в самом деле поколотить Марию головой об стену? А в общем, добрейшей души человеком был наш Жирный Гарри – Марию он все же не казнил, хотя имел к тому все возможности: кто бы осмелился сказать слово против? Чтобы самому лишиться головы?

Вскоре с новым королевским указом явился тот же Норфолк. В указе предписывалось лишить Марию свиты, вплоть до последнего слуги, ее дворец Бьюдли переходил к брату Анны Болейн Джорджу, а самой Марии было высочайше повелено отправиться в Хэтфилд, резиденцию и принцессы Уэльской Елизаветы и стать ее фрейлиной. Вдобавок следовало конфисковать все ее драгоценности и дорогие наряды, оставив минимум одежды.

Мария вновь заявила, что считает принцессой Уэльской исключительно себя. В ответ Норфолк рявкнул: он пришел исполнить королевскую волю, а не разводить дискуссии. В Хэтфилд Марию привезли чуть ли не силой, и там ей пришлось нелегко. Шапюи писал своему императору, что Марии предоставили «худшие апартаменты во всем дворце, которые не годились даже для камеристки. У ее опекунов коварные замыслы, они хотят уморить ее через страдания или еще каким-нибудь путем и при этом принудить отказаться от своих прав… а возможно, найдут жениха низкого происхождения или станут потворствовать ее соблазнению, лишь бы иметь оправдание тому, чтобы лишить Марию прав наследования».

Унижений в Хэтфилде Мария хлебнула немало. Почетное место за обеденным столом занимала крошка Елизавета, а Марию усаживали чуть ли не в самом конце стола, что (и в последующие времена, и не только в Англии) означало, что ее положение здесь предельно низкое и она стоит лишь на ступенечку выше простых слуг.

Мария не сдавалась. Всякий раз, когда при ней Елизавету называли принцессой, она во всеуслышание заявляла, что этот титул по праву принадлежит исключительно ей. И всякий раз, когда к ней обращались попросту «леди Мария», она требовала, чтобы ее называли принцессой. Это было не упрямство, а продуманная тактика (подсказанная, скорее всего, тем же Шапюи). Промолчав хоть однажды, Мария создала бы опасный прецедент, как бы подтвердив, что принимает указ короля о лишении ее титула. Вот она и не молчала.

Первые два месяца Мария и Шапюи ухитрялись поддерживать переписку через одну из симпатизировавших Марии горничных. Однако потом эту девушку прогнали с места и этим не ограничились: и свиту Елизаветы, и слуг основательно «зачистили», выставив вон всех, кто был замечен в малейших симпатиях к Марии – или хотя бы подозревался в таковых.

На третий месяц в Хэтфилд неожиданно приехала королева Анна Болейн, женщина умная и коварная. И завела разговор мягонько, вежливо – форменная лиса Алиса. Пригласила Марию приехать к ней во дворец и публично выразить почтение, уверяя: если Мария станет почитать ее как королеву, она приложит все силы, чтобы помирить Марию с отцом и даже устроить так, чтобы к Марии «относились так же или даже лучше, чем прежде».

Мария столь же вежливо ответила: «В Англии я не знаю другой королевы, кроме моей матушки. Но если вы, леди Анна, изволите поговорить обо мне с Его Величеством, я буду вам за это весьма признательна».

Анна недвусмысленно намекнула, что король может разгневаться на дочь еще больше, и повторила предложение – но Мария осталась непреклонна. Анна ушла в ярости, заявив в коридоре приближенным: чего бы это ей ни стоило, она «обломает гордость этой разнузданной испанской девки».

Это были не пустые слова. Шапюи, как и надлежит толковому послу, завел при дворе Генриха немало осведомителей. И докладывал своему императору: от «источника, заслуживающего доверия» получил сведения о разговоре Анны с братом. Анна заявила открытым текстом: как только король покинет страну, оставив ее «на хозяйстве» (Генрих собирался на войну во Францию), она постарается Марию сжить со света, «либо уморив голодом, либо как-то иначе». Брат сказал, что король может после такого серьезно разгневаться. Анна упрямо заявила, что все равно постарается Марию уморить, пусть даже «ее после этого сожгут живьем». Дело тут, конечно, было не в какой-то злобе, а в стремлении Анны любой ценой сохранить трон за своей дочерью.

В конце концов король во Францию все же не поехал. Но режим содержания Марии, выражаясь современным языком, еще более ужесточили. Когда к ней приезжал в гости кто-то смелый из знати – якобы засвидетельствовать почтение Елизавете, но одновременно и увидеться с Марией, Марию запирали в ее комнате. Точно так же с ней поступали по приказу короля, когда он приезжал навестить младшую дочь.

К Марии в качестве персонального цербера приставили леди Шелтон, тетку Анны Болейн. Поначалу она, что интересно, Марии искренне симпатизировала, но семья ее убедила: ненужную жалость нужно отбросить и защищать исключительно интересы семейства Болейн, которые гораздо ближе к телу, чем какая-то девчонка-католичка. Леди Шелтон с этим согласилась – и стала форменной тюремщицей. Анна дала ей инструкцию: всякий раз, когда Мария называет себя принцессой, «давать ей пощечины и вообще бить и обзывать проклятым бастардом, каковым она и является». Выполняла ли эти инструкции леди Шелтон, мне неизвестно – но сохранились свидетельства, что достойная леди не раз пугала Марию, заявляя, что король-де вот-вот распорядится ее обезглавить за отказ признать принцессой Елизавету. Так и останется неизвестным, в самом ли деле король это говорил или леди Шелтон все это сама придумала по указке племяшки Анны – в рамках запугивания (Шапюи считал, что Мария принимала эти угрозы всерьез и готовилась к смерти, проводя в молитвах долгие часы).

Унижения продолжались. Во время поездок за пределы дворца Елизавету везли в бархатном паланкине, а Мария вместе с прочей свитой либо ехала в предназначавшемся для особ невысокого звания паланкине кожаном, либо шла пешком, грязь там или не грязь.

За две недели до девятнадцатилетия Мария опасно заболела и пролежала в постели долго. Некоторые историки считают это отравлением – но ясности никогда не придется внести. Как бы там ни было, милейшая леди Шелтон проявила к больной самое искреннее участие. Стоя возле ее постели, громко говорила придворным, что никак не может дождаться, когда Мария наконец умрет и насколько кстати будет ее смерть, которая освободит их всех от обязанностей тюремщиков. Да уж, душевная была тетушка…

Давно известно, что Госпожа Судьба порой любит пошутить очень жестоко. Всего через три года после того, как Марию лишили титула принцессы Уэльской и прав на престол, та же участь постигла Елизавету…

Анна Болейн, при всем ее уме и коварстве, переоценила свое влияние на короля. Была одна-единственная возможность сохранить и даже усилить расположение короля, но Анна как раз не смогла ею воспользоваться. Можно сказать, по чисто техническим причинам…

Дело в том, что Генрих Восьмой (в чем его на сей раз трудно упрекнуть) страстно желал иметь сына-наследника. Собственно говоря, в первую очередь он и развелся с уже неспособной к деторождению Екатериной Арагонской и взял в жены молодую Анну Болейн. Однако и тут не повезло – первенцем стала Елизавета, а после второй беременности случился выкидыш, причем мертвый ребенок (несомненно, к нешуточной ярости Генриха) оказался как раз мальчиком.

Генрих стал всерьез подозревать, что наследника от Анны ему не дождаться. И решил проблему своими обычными специфическими методами. Поступил согласно пошловатой поговорке: если в борделе дела идут плохо, меняют не кровати, а девок. Анну Болейн отдали под суд по целому букету насквозь вымышленных (в чем сходятся все историки) обвинений и отрубили голову в Тауэре. Это с Екатериной Арагонской, дочерью короля и родственницей императора, так поступать было слишком опасно – а с Анной обстояло гораздо проще. В Англии никто и пискнуть не посмел (и из страха перед Генрихом с его милой привычкой отрубать оппонентам головы, и потому, что Анна Болейн, принадлежавшая к не особенно знатному семейству, многим была, простите за вульгарность, до лампочки). Осуждения со стороны европейского общественного мнения ждать тоже не приходилось – ни один монарх Европы не признал королевский титул Анны, при европейских дворах ее без церемоний называли «наложницей» и «шлюхой». Так что все прошло гладко – и всего через 11 дней после казни Анны Генрих вступил в брак с Джейн Сеймур. Обжегшись дважды, он не спешил ее короновать, пока не родится сын, – но заранее на всякий случай повторил с Елизаветой тот же финт, что с Марией: объявил незаконной дочерью и лишил титула принцессы Уэльской. Вряд ли трехлетняя кроха понимала, что произошло, – но не могла не почувствовать резкого изменения отношения к ней окружающих. И, несомненно, с детским простодушием спрашивала: почему ее теперь не называют принцессой и не отдают прежних почестей? Что ей отвечали, я не знаю (по-моему, и историки не знают, потому что мемуаров на сей раз никто не оставил).

В 1537 г. бабахнул очередной утвержденный парламентом «Акт о престолонаследии», где незаконнорожденными объявлялись и Мария, и Елизавета, а также несомненно неизвестный читателю Генрих Фитцрой. Совершенно непонятно, почему он попал в список – он и так был незаконнорожденным сыном Генриха, прижитым где-то на стороне. Кстати, имейте в виду: фамилия Фитцрой (или Фиц-Рой) всегда давалась незаконным сыновьям английских королей.

В истории Англии Генри Фитцрой проскользнул этакой бледной тенью – вполне возможно, и создалась бы группировка, пожелавшая сделать его «живым знаменем» (еще до смерти Генриха в Тайном Совете звучали предложения сделать его наследником престола, поскольку он, собственно, в равном положении «с этими двумя девками», так что лучше уж выбрать мужчину). Трудно сказать, как могли бы развернуться события, – но Генри совсем юным умер от чахотки…

Положение Марии изменилось резко. Ее вернули ко двору (а чуть позже и Елизавету), пригласили хороших учителей – но обе так и пребывали в неопределенном статусе «леди, дочь короля». Титул принца Уэльского (или принцессы) около года оставался «вакантным», пока его не получил родившийся у Джейн Сеймур сын Эдуард. Мария и Елизавета около десяти лет оставались в своем неопределенном статусе (причем были моменты, когда и той и другой грозила смертная казнь). Лишь незадолго до смерти Генрих все же признал их законными дочерьми и включил в список престолонаследников…

Выпавшие на долю Марии испытания многих способны были заставить озлобиться, ожесточиться, зачерстветь душой – но с Марией этого не произошло. Однако несчастья ее преследовали и после того, как она оказалась на престоле…

В первую очередь явно неудачной оказалась семейная жизнь. Мария, как уже говорилось, чуть ли не с первого взгляда влюбилась в Филиппа со всем нерастраченным пылом тридцатисемилетней женщины – а вот от Филиппа столь пылких чувств ждать не приходилось. Чисто по-мужски его понять можно: вряд ли молодому красавцу двадцати шести лет (чьей первой женой была юная и очаровательная португальская принцесса, умершая от родильной горячки) доставляло особенное удовольствие ложиться в постель с женщиной на одиннадцать лет старше себя, да к тому же некрасивой. Мы все мужики, мы его поймем. Однако Филипп держал себя в руках и свои настоящие эмоции сохранил при себе, старательно исполняя супружеский долг. Высокая политика, да. Ставки были очень уж велики: в случае если бы сын Филиппа от первого брака дон Карлос умер бездетным, а у Марии и Филиппа родился бы сын, он стал бы повелителем доброй половины тогдашнего известного мира. Не только королем Англии и Ирландии. К нему по наследству переходили бы все принадлежащие Филиппу земли – три испанских королевства (Кастилия, Арагон и Гранада), королевства Неаполя и Сицилии, два герцогства – итальянское миланское и французское Франш-Конте, нынешние Нидерланды, Бельгия и Люксембург (проходившие тогда под общим названием Фландрия), Канарские острова, острова Зеленого Мыса, Молуккские острова (крайне богатые пряностями, в те времена ценившимися чуть ли не на вес золота), Филиппины, Тунис и, наконец, земли в Вест-Индии, обширные испанские владения в Мексике и Перу – богатейший источник золота и серебра. Кроме того, он становился бы наследником престола Священной Римской империи. Могла бы сложиться впечатляющая супердержава – а если учесть, что дон Карлос был психически болен и долгой жизни ему лекари не обещали…

Для осуществления этого грандиозного плана требовалось одно – чтобы Мария родила сына. И действительно, оказалось, что она беременна – со всеми присущими беременности признаками. На очередной сессии парламента его члены прекрасно разглядели ее ставший огромным живот. Дошло до того, что какие-то то ли дураки, то ли провокаторы поторопились объявить о рождении у королевы сына.

Вот только живот вдруг опал, и все признаки беременности исчезли. Впоследствии мнения врачей двадцатого века разделились: одни считали, что это была ложная беременность на нервной почве – явление, превосходно медикам известное. Другие, учитывая, как учено выражаются врачи, анамнез, то есть предшествующее течение болезни (всю жизнь менструации у Марии были нерегулярными, с частыми задержками), полагали, что Мария страдала водянкой яичников – одним из симптомов этой болезни как раз и служит вздутие живота.

Как бы там ни было, беременность оказалась ложной. Более того – врачи стали осторожно намекать, что Мария, очень возможно, бесплодна. Филипп, надо отдать ему должное, держался с женой ровно и безупречно – но, безусловно, ни малейших чувств к ней не питал (что она, вполне возможно, женской интуицией чуяла). Ну, а разговоры медиков о бесплодии Марии разрушали все его грандиозные планы. Жена, похоже, ему попросту опостылела, и он при первой возможности покинул Англию, когда подвернулся вполне благовидный предлог: его отец, Карл Пятый, отрекся от испанского престола и намеревался передать испанскую корону сыну.

И ложная беременность, и отъезд мужа, которого она искренне полюбила, душевного спокойствия Марии не прибавили…

Правда, примерно через полтора года, уже давно будучи испанским королем, Филипп в Англию вернулся. Причины на сей раз были чисто шкурные… ах, пардон, политические. Испания начала войну с Францией, и Филипп ждал от жены поддержки.

Отказать любимому супругу Мария не могла – и английские войска оказались во Франции (исторической точности ради нужно добавить, что до этого французы попытались высадить в Англии десант, но были отбиты).

Война оказалась для англичан неудачной, и Англия потеряла свое последнее владение во Франции – Кале. Не только важную крепость, но и важнейший центр английской торговли шерстью в Европе. Очередной удар для Марии – и очередной удар по ее репутации. Один из современников (явно выражая мнение многих) с горечью писал: «Ослабела тогда Англия чудовищно – и в смысле количества людей, и в смысле денег, и в смысле состояния духа. Англичане отправляются на войну понурив головы, а возвращаются измученными и потерянными. Все у них валится из рук, и они просто не знают, за что взяться».

По мнению автора записок, дело усугублялось еще и тем, что и в самой Англии все обстоит крайне неблагополучно, страна катится под откос. «Куда ни посмотришь – одни плахи, четвертования, костры, виселицы, налоги, поборы, нищета. Дома приходят в запустение, и за границей то, что вчера было нашим, сегодня уже не наше».

В общем-то, говоря о казнях, безымянный автор здорово сгустил краски – они вовсе не имели такого уж большого размаха. Однако костры, на которых сжигали людей, были – за что Мария подверглась посмертному осуждению и, без преувеличения, лютой ярости потомков. Попробуем разобраться с этими кострами насколько можно беспристрастнее…

Действительно, за пять неполных лет правления Марии на кострах как «еретики» погибли примерно триста человек, в основном видные и активные деятели протестантского сопротивления. Придя к власти, Мария решила восстановить в Англии католицизм в том виде, в каком он существовал до Реформации Генриха Восьмого, и вернуть ему прежнее положение господствующей церкви. Это сняло бы до сих пор действовавшее отлучение Папой Римским Англии от церкви.

Мария сформировала новый Тайный Совет – исключительно из католиков. И созвала новый парламент – тоже состоявший только из католиков. Парламент отменил абсолютно все указы Генриха, касавшиеся церковной Реформации. Многие видные деятели англиканской церкви, епископы и архиепископы, были арестованы. Повсюду в церквах была восстановлена месса. Правда, чтобы не поднимать смуты, всех священников, рукоположенных во времена англиканства, «утвердили» в прежнем сане, а все заключенные ими браки признали действительными. Палку перегибать не стали.

Знатные господа, крупные землевладельцы, вообще богатое дворянство восприняло Контрреформацию со спокойствием погруженных в нирвану буддийских монахов. К тому времени давно улетучилось их религиозное рвение времен раннего Средневековья. Знать во всех европейских странах (и в России с приходом Петра Первого) относилась к вере как к необходимому декоративному элементу, что ли. Некоторые (то ли самые честные, то ли самые циничные, то ли всё вместе) говорили открыто: религия нужна в первую очередь, чтобы держать в повиновении быдло – а благородные господа вовсе не обязаны мало-мальски серьезно к ней относиться. Следует соблюдать приличия – и только. Раньше приличия ради ходили к мессе, потом на англиканские богослужения, теперь опять к мессе – в чем проблема?

Они оказались несгибаемы в другом – категорически отказались возвращать церкви конфискованные у нее Генрихом и проданные потом или подаренные земли. Вот тут уж вопрос был насквозь жизненный: мы готовы молиться хоть на готтентотский манер, но землицу не трогайте, за нее костьми ляжем…

В этом вопросе знать сомкнулась прямо-таки македонской фалангой, так что даже волевой Марии пришлось отступиться – она была умная и прекрасно поняла, что с таким количеством такой оппозиции бороться бессмысленно, потому что ни малейших шансов на победу нет…

А вот в простом народе сопротивление восстановлению католицизма стало принимать широкий размах. Причина отнюдь не в протестантах, хотя именно они представляли главную опасность. Протестанты всех толков (исключая разве что квакеров) никогда не отличались голубиным нравом и в жестокости ничуть не уступали католикам, а то и превосходили их (о чем подробнее чуть позже). Религиозные диспуты они предпочитали вести отнюдь не чинными парламентскими методами. Вот и теперь показали себя во всей красе: в одном графстве сожгли католическую церковь, правда, пустую и ночью, зато в другом церковь подожгли средь бела дня, во время мессы, когда она была полна прихожан. Слуга дворянина-протестанта, услышав, как какой-то горожанин хвалил мессу, отреагировал жестко и незатейливо: выхватил кинжал и дважды ударил католика, чтобы не болтал, чего не следует. Архиепископ Гардинер, со всем пылом осуществлявший Контрреформу, носил под сутаной кольчугу, а ночью его стерегла сотня телохранителей – и это, учитывая настроения лондонцев, было вовсе не напрасной мерой предосторожности. Потому что дошло до того, что кто-то даже ухитрился забросить ночью в окно королевской спальни дохлую собаку с веревкой на шее, с отрезанными ушами и запиской, гласившей, что всех католических священников Англии следует повесить, как этого паршивого пса…

Беда и главная сложность была в другом – не в протестантах, а в прихожанах англиканской церкви. Выросло целое поколение, с детских лет привыкшее к англиканской церкви – к Библии и молитвенникам на английском, к богослужениям на английском, а что такое месса, они совершенно не представляли. И теперь совершенно искренне не понимали, почему их заставляют слушать эту непонятную мессу, почему богослужение теперь будет идти на непонятной им латыни, и на ней же будут Библия и молитвенники. Да к тому же многие, плохо знавшие даже недавнюю историю, столь же искренне полагали, что католицизм – какой-то зловещий заговор иностранцев против англичан. Вот они и протестовали. Сначала казни сожжением были крайне редки, но потом получился заколдованный круг: чем сильнее крепло сопротивление, тем больше вспыхивало костров – а чем больше вспыхивало костров, тем сильнее крепло сопротивление…

Из Англии хлынула волна религиозной эмиграции – в первую очередь протестантов. Кстати, негласно поощрявшаяся властями: по приказу Марии (в который раз повторяю, отнюдь не жестокой) самых одиозных и опасных протестантских лидеров, боровшихся против Контрреформации, ненадолго арестовывали (этакий мягкий намек), а потом выпускали и ничуть не препятствовали бежать из Англии. Другим, не заморачиваясь хлопотами, по первой просьбе выдавали официальные документы на выезд (некое подобие заграничных паспортов существовало уже в те времена). Так покинули королевство не принявшие возврата к католицизму епископы Пон и Бейл, видный протестантский проповедник шотландец Джон Нокс по прозвищу Неистовый Джон, будущий автор капитального «Труда о религиозных преследованиях в Англии» Джон Фокс, чья книга и сегодня ценна для историков.

Кроме них, на континент хлынули сотни людей попроще и абсолютно незнаменитых – от фермеров и бакалейщиков до ювелиров и адвокатов. Многие поселились в протестантских областях Швейцарии и Германии и занимались там прежним ремеслом, но упертые образовали активно действующие эмигрантские центры в Женеве, Франкфурте и Страсбурге (вот откуда это началось!). И сложа руки они не сидели – в большом количестве печатали в местных типографиях брошюры и листовки, в первую очередь направленные против королевы, ее испанского супруга и «дурных советников». Благо выполнявшие заказы французские и германские печатники сплошь и рядом английского не знали и набирали то, чего не понимали – алфавит-то был один и тот же. Исторический курьез: в апреле 1554 г. магистрат города Данцига прислал Марии покаянное письмо, где очень извинялся за то, что в их городе была напечатана оскорбительная для королевы листовка: «печатник и его сын признались, что сути написанного не знали, поскольку не ведали по-английски, а при наборе различали буквы только по форме».

Неистовый Джон очень быстро написал сочинение под названием «Истинное наставление исповедующим Божью правду в Англии», где утверждал, что Мария «предала интересы Англии, приведя в страну чужака и сделав его королем, превратив тем самым всех простых людей в рабов гордого испанца». Истине это не соответствовало нисколько – Филиппу и в самом деле присвоили королевский титул, но за все время своего пребывания в Англии он не имел ни малейшего влияния на какие бы то ни было государственные дела. Но читатели верили – в точности так, как во время нашей перестройки, не к ночи будь помянута, верили не то что чуши, а откровенной клинике (когда, например, некий профессор на полном серьезе утверждал, что Сталин некогда в качестве заначки на черный день закопал брус из чистейшей меди в четыреста километров длиной. Нужно только его найти, выкопать, продать на Запад, и будет всем счастье. И ведь находились люди, которые этому верили! Я сам таких встречал тридцать лет назад…).

Кстати, заканчивал Нокс со свойственной протестантам кротостью: «Ее (Марии. – А.Б.) сообщники в этом предательстве, в особенности Гардинер, эта помесь Каина и Иуды-предателя, должны быть убиты во имя справедливости и истинной веры». Протестанты любили убивать во имя справедливости, что доказывали неоднократно…

Эта и множество других брошюр, а также разнообразных листовок по конспиративной цепочке доставлялась в Англию, где их разбрасывали на улицах Лондона и других больших городов, а также на больших дорогах…

Этот поток, как сказали бы мы сегодня, подрывной литературы тоже стал причиной того, что власти ужесточили репрессии. По тому же правилу заколдованного круга. За границу выпускать перестали, арестовывали все чаще. В статьях лондонского епископа Боннера чуть ли не в каждом абзаце мелькало слово «инквизиция» – которую, по мнению епископа, давно следовало бы ввести в Англии…

Не все так просто. Это была не позиция властей, а личное мнение Боннера – его статьи появились в печатном виде без одобрения королевы, короля и Тайного Совета. Боннер, кстати, советовал расправляться с еретиками изящнее – во избежание новых народных бунтов казнить не публично, а тайно.

Самое интересное, что не сохранилось никаких свидетельств того, что Мария была среди самых яростных приверженцев массовых сожжений. Наоборот, сохранилась написанная ее рукой записка, из которой явствует, что борьбу с протестантами путем репрессий нужно рассматривать как временную меру, а уж если ее приходится вести, то разумно и не поддаваясь мстительности.

«Что касается наказания еретиков, то я считаю, что хорошо бы было наложить наказание в самом начале, без большой жестокости или пристрастия, но соблюдая должную строгость по отношению к тем, кто выбрал лживую доктрину, чтобы обманывать простаков. При этом надо дать этим людям возможность ясно уразуметь, что они осуждены не без основания. Тогда другие, узнав правду, будут остерегаться быть соблазненными впадением в ересь. Очень важно также, чтобы в Лондоне никто не был сожжен без присутствия кого-то из членов Совета. А во время такой казни, здесь и в любом другом месте, должна быть произнесена добрая и благочестивая проповедь».

Сравните с очередным посланием Джона Нокса: «Это не только законно – наказать смертью таких, которые стремятся ниспровергнуть и истинную веру, но к этому следует обязать магистраты и вообще всех людей». Или с письмом главы самого крайнего течения в протестантизме, впоследствии названного его именем, Жана Кальвина, герцогу Сомерсету: «Ни в коем случае не следует допускать никакой сдержанности и терпимости. Этим можно погубить дело оздоровления религии».

Кстати, Джона Нокса нынешние воинствующие западные феминистки, попадись он им, наверняка порвали бы на тряпки. Неистовый Джон опубликовал очередной памфлет, на сей раз имевший мало отношения к религии. Его содержание ясно из самого названия – длинного, как было принято в ту пору: «Первый трубный глас против чудовищного нашествия легионов женщин». Суть была проста: женщины, совершенно неважно, католички они или протестантки, не имеют права управлять государствами и вообще принимать какое бы то ни было участие в государственных делах. Нокс писал: «Женщина, несущая бремя правлений над людьми, землями либо городами – это противно самой природе, оскорбительно для Господа нашего, противоречит его высшей воле и законам, которые он для нас установил, наконец, отрицает самое понятие справедливости». Поскольку, по глубокому убеждению Нокса, женщины обладали множеством несовершенств и пороков, по сравнению с мужчинами были «слабыми, хрупкими, нетерпеливыми, глупыми, непостоянными и не способными организовать никакое дело». По сравнению с мужчинами они «слепы, слабы, глупы и нерешительны». А потому женщина у власти, особенно во «главе государства – «политическое уродство», которое нужно искоренить раз и навсегда.

Попался бы он даже не феминисткам, а «железной леди» Маргарет Тэтчер…

Впрочем, применительно к текущей действительности памфлет Нокса имел и практическое значение: по нему выходило, что и королева Мария – то самое политическое уродство, которое стоит искоренить любыми средствами…

И все же… Эти триста костров в правление Марии были жестокой реальностью, от которой не отмахнуться. Они были. Конечно, сжигать на кострах живых людей – нехорошо. Марию на века припечатали прозвищем Мария Кровавая, Кровавая Мэри, Bloody Mary.

Чарльз Диккенс, человек эмоциональный, был к ней особенно безжалостен: «Как Марию Кровавую ее всегда будут вспоминать в Великобритании с содроганием и ужасом». Да и в дальнейшем английские историки выражались о ней немногим мягче – да и историки других стран, в том числе и нашей. Даже авторы более-менее объективных биографий Марии, даже те, кто в своих книгах опровергают многие расхожие мифы о «коронованной садистке» и «жесточайшем католическом терроре», все же называют свои книги не иначе, как «Мария Кровавая».

Еще в последние годы жизни и правления Марии наводнившие страну эмигрантские трактаты и листовки именовали ее «свирепой и безумной женщиной», «Вероломной Марией», «Злобной Марией». Потешались над ее ложной беременностью, набожность королевы называли «карикатурным слепым фанатизмом», силу воли – «свирепостью», любовь к мужу – «рабской зависимостью вкупе с разнузданной похотью». Уже в относительно близкие к нам времена именно «в честь» Марии назвали широко распространенный коктейль «Кровавая Мэри».

(Небольшое гастрономическое отступление для гурманов алкоголя. Вопреки распространенному заблуждению, «Кровавая Мэри» – это вовсе не «водка, аккуратно, чтобы не смешивать, налитая поверх томатного сока». Точнее, это облегченный вариант. Настоящий рецепт «Кровавой Мэри» гораздо сложнее. 3/10 водки, 6/10 томатного сока, 1/10 лимонного, соусы «Вустерширский» и «Табаско», сок сельдерея, соль и перец по вкусу. Смешать все в бокале со льдом, украсить ломтиком лимона и веточкой сельдерея.)

Но вернемся к более серьезным вещам. Триста костров Марии – это одна из тех вещей, о которых принято говорить: оправдать нельзя, но попытаться понять можно. Абсолютно невозможное дело – «попытаться понять» Генриха Восьмого, Гитлера и Пол Пота. А вот Марию вполне можно попытаться понять. Очень уж сложно все обстояло, и есть несколько весьма важных аспектов, мимо которых объективности ради просто нельзя пройти.

Начнем с того, что сожжения на кострах продолжались не все пять неполных лет правления Марии, а гораздо меньшее число времени – три с половиной года. В первые года полтора ее правления, как я рассказывал выше, власти предпочитали совершенно бескровные методы – закрывали глаза на эмиграцию видных протестантских проповедников, а то и прямо к ней подталкивали. Наказания ограничивались тем, что тех, кто «произносил ужасную ложь и подстрекательские слова против Ее Величества королевы и Совета», выставляли к позорному столбу (ушей при этом в отличие от практики прошлых царствований не резали). После чего отпускали на все четыре стороны.

Политика властей ожесточилась только через эти полтора года – когда помянутые эмигрантские центры наводнили Англию подрывной литературой и стало ясно, что борьба идет не на жизнь, а на смерть. Тогда-то и состоялись первые сожжения – в апреле 1555 года. Причем их одобряли далеко не все в ближайшем окружении Марии…

Примасом, то есть главой католической церкви Англии, жаждал стать Гардинер (фанатизм и честолюбие часто вовсе не исключают друг друга), но он умер, и это место занял кардинал Реджинальд Поул. Человек был надежный, люто ненавидевший наследие Генриха Восьмого и в первую очередь его самого. За то, что Генрих расправился со всеми его родными. Казнил мать Поула – ту самую известную нам по первому тому леди Солсбери, которая яростно сопротивлялась казни и рассталась с головой после одиннадцати ударов топором. Двух братьев Поула и его племянника Генрих кого казнил, кого заключил за решетку. Причина на сей раз была не в садизме – семейство имело в жилах капельку королевской крови, а таких Генрих методично вырезал вслед за своими тезками, Шестым и Седьмым. Епископа он оставил в живых и на свободе потому, что тот, как духовное лицо, не мог иметь потомства, а следовательно, был не опасен.

Так вот, Поул как раз не одобрял сожжений и делал все, чтобы их прекратить или по крайней мере свести к минимуму. После того как на костер отправили вторую группу осужденных протестантов, не кто иной, как духовник короля Филиппа Альфонсо де Кастро, в присутствии королевской четы произнес в соборе проповедь, в которой эту казнь осудил, сказав, что она «противоречит учению Христа, и терпеливое убеждение оказало бы куда большее воздействие на души еретиков, чем страх перед костром или даже угроза вечного проклятия». Как видим, далеко не все было просто и однозначно. Свою роль играло и прекрасно нам знакомое по собственной истории 20–30-х годов прошлого века «избыточное рвение на местах» – то, что у нас зовется справедливо «перегибы на местах». За которыми Мария (как впоследствии Сталин) не всегда могла усмотреть.

И наконец случалось, что за сожжения протестантов выступали… сами протестанты. Известный протестантский проповедник Джон Филпот, крайне умеренный во взглядах (что среди протестантов редкость), называл своих единоверцев-экстремистов «горячими головешками из ада», которых дьявол «в наши дни уполномочил осквернять Евангелие». И писал: «Такие негодяи должны быть сожжены без жалости». Все было очень непросто…

Непременно стоит упомянуть, что казнь в виде сожжения на костре за религиозные убеждения (точнее, активную пропаганду таковых) придумала отнюдь не Мария – эта практика по инициативе церковников началась в Англии чуть ли не за сто пятьдесят лет до нее. Очень любил развлекаться живыми кострами Генрих Восьмой. Причем жег не только активных католиков, но и чересчур ревностных, на его взгляд, протестантов, считавших, что англиканская церковь все же сохранила слишком много от католической – значительную часть обрядности, иконы и статуи святых в храмах, пышность богослужения, церковную иерархию. По их мнению, все это следовало ликвидировать, придав церкви максимальный аскетизм. А вот на это Генрих пойти никак не мог – англиканская церковь была его любимой игрушкой, следовательно, должна как раз сохранять известную роскошь и пышность. А потому и чрезмерно рьяных протестантов Генрих отправлял на костер. Иногда по свойственному ему черному юмору (часто кровавому) приказывал связать вместе католика и протестанта, да так и сжечь…

Протестанты, кстати, везде, где получали власть, жгли своих противников ничуть не менее рьяно, чем католики. Особенно старался помянутый Жан Кальвин, железной рукой правивший в Женеве, – одних он отправлял на костер за неосторожное слово, других – за «неправильные» стихи.

(Отсюда порой проистекают интересные недоразумения, то ли умышленно сделанные, то ли вызванные плохим знанием истории. Не раз приходилось читать, что «злобная инквизиция» в том-то или том-то районе сожгла сколько-то тысяч человек. Однако беглое, самое поверхностное исследование открывает, что речь идет о сугубо протестантских областях, где инквизиции не существовало по определению, а католики были загнаны в подполье – так что все тамошние костры исключительно на совести протестантов.)

И еще одно очень важное обстоятельство. Все зверства и грехи Генриха Восьмого – казнь двух жен, двух первых министров, более чем ста представителей знати (в первую очередь тех, в ком текла хоть капелька королевской крови) и примерно семидесяти двух тысяч «здоровых попрошаек» – были следствием его личных качеств, его нрава и характера. Как и разгром и ограбление католической церкви. Мария же искренне считала, что выполняет свой религиозный долг. Согласитесь, разница существенная. Даже если оправдать нельзя, попытаться понять можно.

Если взглянуть на проблему гораздо глубже и шире, окажется, что триста английских костров – лишь небольшой (самый, так сказать, некровожадный эпизод войны меж католиками и протестантами), охвативший почти всю Европу и длившейся ровно сто двадцать четыре года. Так уж случилось, что даты ее начала и конца История зафиксировала точно – как не со всякими историческими событиями, даже крупными и важными, случалось. Началось все в 1534 г., когда, вдохновленные идеями Лютера, его приверженцы стали громить церкви и захватывать земли и богатства их и монастырей. К этой кампании с превеликим удовольствием подключились иные владетели – из чисто шкурных, а не религиозных побуждений (а крестьяне под шумок стали поднимать восстания, направленные против всех «господ», без различия их религиозной покраски). Часть дворян-католиков (особенно баварских) оказала вооруженное сопротивление – и заполыхало…

Из Германии пламя перекинулось во Францию. Тамошние протестанты, больше нам известные под именем гугенотов, как и их собратья по вере по всей Европе, голубиной кротостью не отличались. Они рушили католические церкви, убивали священников и просто католиков. Многолетняя гражданская война меж католиками и гугенотами началась как раз с нападения вооруженного отряда гугенотов на свиту католика герцога де Гиза. Варфоломеевская ночь, которую многие ругают, была первым погромом, устроенным католиками. Гугеноты до того трижды устраивали католические погромы, последний состоялся всего за три года до Варфоломеевской ночи в городе Ниме.

Более того, Варфоломеевская ночь была импровизированным упреждающим ударом. Сохранился доклад агента королевской разведки, проникшего в высшее руководство гугенотов. Наутро после Варфоломеевской ночи должен был вспыхнуть тщательно спланированный гугенотский мятеж – предстояло захватить Арсенал и убить короля. Вот католической партии и пришлось импровизировать на ходу, устраивать ночной бой, который и в наше время представляет крайне нелегкую задачу – а уж в шестнадцатом веке, при полном отсутствии уличного освещения и военной формы, когда обе стороны выглядели одинаково и говорили на одном языке… Но другого выхода просто не было – либо принимать весь риск ночного боя, либо утром вспыхнет мятеж.

В тех местах, где гугеноты держали власть, они вели себя, как бы удачнее выразиться, своеобразно. В одном из городов стало известно, что недавно похороненный человек много лет был тайным католиком. Могилу при большом стечении народа разрыли, труп, привязав веревкой за ногу, проволокли по улицам и сожгли…

В бессмертном романе Дюма «Три мушкетера» простяга Портос откровенно жалеет «бедных гугенотов, все преступление которых состоит только в том, что они поют по-французски те самые псалмы, которые мы поем по-латыни».

Реальный дворянин того времени ни за что вы не сморозил такой чуши – потому что прекрасно знал реальную обстановку в стране. Дюма то ли сознательно погрешил против истины, то ли и на сей раз проявил себя скверным знатоком истории Франции XVII века.

(Блестящий пример его откровенного исторического невежества можно встретить в тех же «Трех мушкетерах», в сцене, где д’Артаньян, впервые появившись в приемной де Тревиля, с провинциальным смущением слушает насмешки мушкетеров над кардиналом: «…кое-кто распевал песенки о его возлюбленной, мадам д’Эгильон, и его племяннице, г-же де Комбалэ…» Юмор в том, что это – одна и та же женщина! Действительно, племянница Ришелье, в девичестве – мадемуазель де Комбалэ, в замужестве – мадам д’Эгильон. Возлюбленной Ришелье она никогда не была – это князь Григорий Потемкин, особенно не скрываясь, спал с родными племянницами, а кардинал Ришелье в подобном даже его врагами не замечен.)

Так вот, претензии гугенотов не ограничивались тем, чтобы петь по-французски те псалмы, что католики, – и простирались значительна дальше. Гугеноты требовали, чтобы те области, где они составляют большинство, управлялись не королевскими законами, а их собственными. Католическая церковь там должна быть запрещена, и даже деньги гугеноты должны выпускать свои. Естественно, король и его правительство (как любое правительство во все времена) не могло допустить появления в стране немалого числа сепаратистских образований. К тому же гугеноты получали оружие и деньги от исконного врага Франции, Англии, – через захваченный гугенотами стратегически важный порт Ла-Рошель. Вот и началась очередная долгая война…

И так – по всей Европе. Правда, Испания, Португалия и итальянские государства от этой стодвадцатилетней войны остались в стороне – там своих протестантов, когда они были еще слишком малочисленны и слабы, быстренько привели к одному знаменателю – но вот во всех остальных европейских странах междоусобные войны полыхали. Сначала все они были чисто гражданскими – но потом в драку вступили уже державы. В 1618 г. началась Тридцатилетняя война коалиции католических держав против коалиции протестантских. Только завершивший ее Вестфальский мир 1648 г. покончил со стодвадцатилетними религиозными войнами в Европе. (Правда, через двести лет все же случился их бледный отзвук – гражданская война в Швейцарии 1848–1849 гг. меж протестантскими и католическими кантонами, то есть областями.)

И еще. Кому-кому, а уж нам не следует так уж ретиво критиковать Марию за ее триста костров (даже около трехсот, как утверждают иные источники). В нашем Отечестве сожжение по религиозным мотивам не имело широкого размаха, но и не было чем-то из ряда вон выходящим. Бывало. Разве что по российской специфике приговоренных сжигали не на штабелях дров, а в деревянных срубах. Именно так закончил дни видный лидер-проповедник раскольников протопоп Аввакум. Который, кстати, подобно европейским протестантам, белым и пушистым никогда не был и говорил открыто: будь его воля, он бы всех своих оппонентов-«никонианцев» сжег к чертовой матери, чтоб и духу их не осталось.

Особенный размах сожжений приходится на восемнадцатый век, когда яростно боролись со старообрядцами. Много написано о том, как они, запершись в избах, устраивали самосожжения. И почти ничего не пишется о том, что порой все происходило совершенно иначе: приходили солдаты, загоняли всех в избу, подпирали дверь колом, подкладывали огоньку… Это блестяще проиллюстрировано в старом, еще советских времен телесериале о Ломоносове: молодой Михайла зачем-то отправился в деревню – и повстречал солдат, как раз в деревню идущих. Вернувшись, он не застал в деревне ни одной живой души – только дымились головешки большого амбара… В том же XVIII столетии епископ Андроник устроил карательный рейд в Поволжье, где старательно жег старообрядческие скиты – иногда вместе с их обитателями. А последнее сожжение на костре по религиозному делу состоялось уже в царствование Анны Иоанновны. Так что, как выражался по другому поводу дон Румата, – не воротите нос, ваши собственные предки были не лучше…

Все годы правления Марии были крайне беспокойными, ничуть не прибавлявшими ей душевного равновесия, наоборот. Как-то так случилось, что по стране гуляли слухи: король Эдуард Шестой не умер, а, переодетый простолюдином, странствует по Англии и когда-нибудь восстановит справедливость, лишив трона «узурпаторшу» Марию. Мария пыталась эти слухи погасить, рассылая мировым судьям указания «использовать все возможные средства и способы усердной проверки от человека к человеку, чтобы найти авторов и публикаторов этих вздорных пророчеств и неправедной молвы, которая является основой всех бунтов». Судьи старались как могли, но особых успехов не достигли. Более того, как частенько в таких ситуациях случается, во плоти и крови объявился «король Эдуард Шестой». Его довольно быстро повязали, поставили к позорному столбу и отрезали уши, но другие «Эдуарды», как пишет современник, «появились во множестве», и отловить их не удавалось.

Было раскрыто несколько серьезных заговоров против Марии, особенно опасных тем, что в них участвовали главным образом представители знати. В участии в них всерьез подозревали некоторых членов Тайного Совета и людей из свиты Марии – но твердых доказательств не нашлось. Один из этих заговоров (вполне реальных, не вымышленных) через свою агентуру вскрыл английский посол во Франции, где угнездилась часть заговорщиков. Другой сдал один из его второстепенных участников. Некий Томас Уайт явился к кардиналу Поулу и чистосердечно признался: существует заговор, возглавляемый сэром Генри Дадли. Ему, Уайту, поручено украсть из королевского казначейства пятьдесят тысяч фунтов серебром, погрузить на судно и вывезти во Францию. Добыть образцы ключей должна жена главного кассира казначейства, а выпустит корабль из порта Грейвзенд другой заговорщик, таможенный чиновник. На это серебро Дадли рассчитывал навербовать во Франции наемников и переправиться с ними в Англию – где, он не сомневался, к его воинству присоединятся тысячи англичан.

Проверили. Все подтвердилось. Обнаружилось, что в заговоре были замешаны многие десятки королевских чиновников, землевладельцев с южного побережья и мелкопоместных дворян со всей Англии – а «молчаливое содействие» оказывали как раз помянутые члены Тайного Совета…

Многих арестовали, но доказать вину удалось далеко не всех. А тем временем приходили известия о новых заговорах. Что характерно, накопилось немало информации о том, что все эти заговоры затеяны в пользу Елизаветы, которой и предполагалось заменить на троне Марию. Вот только против самой Елизаветы ни малейших улик не нашлось. Хотя она, по мнению некоторых историков, безусловно была в курсе, но славилась острым умом, несмотря на молодость, незаурядной хиростью и даже коварством (выработанными во времена ее «подвешенного состояния» при дворе отца с совершенно неясным будущим и жизнью при правлении Марии, когда она имела все основания опасаться плахи). И никаких «хвостов» не оставила.

Несмотря на это, некоторые приближенные Марии советовали Елизавету казнить, ничуть не заморачиваясь отсутствием прямых улик – в конце концов, такое не раз прокатывало. Однако другие во главе с королем Филиппом решительно выступили против. Причина вновь была отнюдь не в гуманизме и даже не в большой популярности Елизаветы в народе. Имелась еще одна, крайне серьезная. Династический вопрос. Три Генриха, один за другим, столь старательно истребили всех, имевших хотя бы малую толику королевской крови, что, если бы в живых не осталось ни Марии, ни Елизаветы, самой серьезной претенденткой на английский трон становилась бы молодая шотландская королева Мария Стюарт – родная правнучка короля Генриха Седьмого. А она, во-первых, была католичкой, во-вторых, что гораздо важнее, была тесно связана с историческим врагом Англии, Францией, и как раз собиралась замуж за французского принца Франциска. При таком политическом раскладе последствия для Англии были бы самыми непредсказуемыми. Более всего именно по этой причине Елизавету и оставили в живых.

Примечательно, что самые недоброжелательные к Марии авторы ни словом не упоминают о репрессиях во времена ее правления в отношении «здоровых попрошаек». Которых Генрих Восьмой повесил около семидесяти двух тысяч – а количество тех, кому отрубили уши или руки, заклеймили раскаленным железом или отдали в рабство, историки подсчитывать не берутся, хотя не сомневаются, что оно велико. Следовательно, никаких репрессий и не было. Наоборот, есть свидетельства прямо противоположного характера: когда в 1555 и 1556 годах последовали два крупных неурожая подряд и начался нешуточный голод, а в некоторых областях и массовый падеж скота, Мария отдала мировым судьям на местах распоряжение – выявлять у землевладельцев, независимо от их положения в обществе, запасы зерна и всякого продовольствия. Если таковые обнаруживались, их следовало конфисковать именем королевы без всякой компенсации и бесплатно распределять среди нуждающихся, включая бродяг.

Вообще, Мария была известна широкой благотворительностью, продолжавшейся слишком долго и регулярно, чтобы считать ее простой королевской прихотью. В сопровождении не хмурых усачей из дворцовой стражи, а нескольких придворных дам она часто посещала дома самого что ни на есть простого народа, жившего неподалеку от ее дворца или резиденции кардинала Поула в Кройдоне. Самая близкая к Марии фрейлина Джейн Дормер, пользовавшаяся ее особенным расположением и любовью, после смерти королевы написала в мемуарах: если в доме имелись дети, Мария всегда давала родителям деньги на их содержание – а некоторых отправляла учиться грамоте в Лондон. Кроме этого, она записывала жалобы на чиновников и бейлифов – управителей королевских земель, обязательно расспрашивала крестьян и горожан, не забирали ли у них беззаконно повозки для якобы «королевских нужд», зерно и продовольствие. Если что-то такое обнаруживалось, вернувшись во дворец, Мария незамедлительно с этим разбиралась.

Это никак нельзя назвать поиском дешевой популярности в народе. Во время этих посещений Мария одевалась крайне небогато, как и сопровождающие ее дамы, – так что большинство тех, у кого она побывала, королеву в ней не узнавали, считая всего-навсего одной из королевских служанок, которой Мария поручила поближе узнать народные нужды…

В своем завещании, написанном незадолго до смерти, Мария впервые в английской истории учредила своеобразный дом инвалидов – для увечных и бедных, не имевших средств к существованию отставных солдат. Она писала: «Так как в настоящее время нет дома или специального госпиталя, снабженного необходимым и предназначенного для облегчения и помощи бедным и старым воинам, то есть тем, которые были или будут ранены или искалечены на войне или на службе королевству, что, по нашему мнению, весьма почетно, то к ним должны быть проявлены совесть и сострадание». Если я не ошибаюсь, это первое подобного рода светское благотворительное заведение в Европе. До того старых или увечных солдат часто принимали у себя монастыри – но в Англии их давно не было, да и в других странах их число после Реформации значительно поубавилось.

Это все, конечно, было очень благородно, но что до остального…

К сожалению, при всем своем уме, силе воли и лишенном жестокости характере, Мария не обладала качествами государственного деятеля – и, в противоположность другим монархам, у нее не нашлось толковых и деятельных министров наподобие Ришелье, Григория Потемкина или той группы весьма дельных министров, что окружали потом ставшую королевой Елизавету.

Так что в делах государственного управления царил, без преувеличений, совершеннейший хаос. Тайный Совет по-прежнему развлекался исключительно фракционной грызней и государственными делами не занимался совершенно. Посол Филиппа Фериа сообщал своему королю: «Они ничего не делают, кроме как чинят препятствия любым предложениям, и никогда не находят хоть какого-то средства, чтобы облегчить ситуацию». Дошло до того, что Мария фактически выслала из Лондона главных горлопанов в их имения, надеясь совладать с остальными и заставить их нормально работать. Не получилось. Фериа, по должности принимавший участие в заседаниях Совета, писал уже самой Марии: «Ума не приложу, как мне поладить с этими людьми. Ваше Величество должны осознать, что вечером они меняют то, что решили утром, а собравшись утром, немедленно отменяют решение, принятое накануне вечером. Для государства это самое худшее, что можно придумать». Вряд ли посол сгущал краски или преувеличивал – сохранилось слишком много свидетельств других людей, откровенно писавших, что Совет превратился в сущий бардак.

Один из приближенных королевы, Мейсон, как-то на людях буквально взмолился, чтобы Господь «ниспослал нам какого-нибудь умного человека, которому бы королева могла полностью доверять, чтобы он советовал ей соблюдать меру и пропорционально согласовывать доходы и расходы». Такого человека не нашлось…

Возможно, в более-менее благополучной стране все вышеописанное не особенно и навредило бы. Однако в Англии давно уже форменным образом бушевал серьезный экономический кризис. Вызванный в первую очередь забавами Генриха Восьмого, а потом Сомерсета, в массовом порядке чеканивших «порченую монету». Отсюда – инфляция, рост цен и безработицы, увеличение числа бродяг. К этому добавилась еще и потеря англичанами Кале – новый нешуточный удар по экономике, где главной статьей дохода была торговля шерстью.

Пришлось сделать у антверпенских банкиров огромные займы – в основном на войну с Францией, нужную в первую очередь Филиппу, а не Англии. Как их возвращать, было решительно непонятно – однако уже знакомый нам Пэджет требовал не думать о таких пустяках, а занять еще, да побольше, побольше. О нем и его сторонниках Фериа писал с неприкрытой иронией: «Они говорят, что их страна богатая, добавляя при этом, что они не знают, как добыть денег, чтобы ее защитить».

Задуманное Марией восстановление католической церкви в ее прежнем положении не то чтобы провалилось вовсе, но откровенно буксовало. Как уже упоминалось, все антикатолические законы Генриха были отменены, но это была чистой воды теория, а с практикой обстояло гораздо хуже. Посланцы кардинала Поула, изучавшие состояние дел в приходах Линкольна и Кентербери, крупных церковных центрах, по возвращении доложили, что никаких признаков восстановления нет. Ни один алтарь, разрушенный при Генрихе, не восстановлен, на многих нет крестов. В большинстве приходов попросту нет церковных книг, облачений для священников, подсвечников и чаш для святой воды (которые должны были стоять у входа в каждый католический храм, чтобы прихожане могли омочить пальцы). Священников катастрофически не хватает, а среди тех, что имеются, многие совершенно необразованны и женаты (англиканская церковь разрешала священникам вступать в брак). Каких-либо признаков религиозного рвения в народе не замечено. Поул располагал обширной сетью агентов по всей Англии (в первую очередь выявлявших новые заговоры) – и они докладывали, что то же самое происходит по всей Англии.

Потом церковные дела осложнились еще сильнее – на кардинала Поула ополчился Папа Римский Павел Четвертый (с которым они когда-то были большими друзьями). Дело в том, что у Филиппа случился конфликт с папским престолом, а Поул выступил на стороне короля. Папа лишил его должности легата (в то время – папского представителя в какой-либо стране) и приказал приехать в Рим. Поул не поехал – римские знакомые его вовремя предупредили, что папа намерен объявить его еретиком и предать церковному суду, откуда выход был один – на костер. Поул остался главой английской церкви, но совершенно сломался и несколько месяцев не оказывал Марии ни малейшей духовной поддержки. Целыми днями бесцельно бродил по дворцу «как слепой или мертвец», по воспоминаниям современников. Без сомнения, он несколько повредился рассудком – что доказывают его сохранившиеся письма в Рим кардиналам и папе, явно написанные человеком нездоровым…

Катастрофически обстояло с личной и семейной жизнью. У Марии случилась вторая ложная беременность (медики двадцатого века вновь не сошлись во мнениях – одни считали это вызванным чисто нервными причинами, другие – раком яичников, в который перешла водянка). Как это отразилось на душевном состоянии Марии, и без того не блестящем, представить легко. Филипп покинул Англию, чтобы никогда более не вернуться…

1558 год от Рождества Христова, последний неполный год жизни Марии, выдался для нее особенно тяжелым – хотя тяжелее, казалось, быть уже не может. Она получила известие о смерти самых дорогих ей после матери людей – императора Карла Пятого и его сестры Марии. А в Хэтфилде, дворце Елизаветы, собственно говоря, образовался параллельный центр власти: видя, что со здоровьем у Марии все хуже, придворные и знать хлынули туда буквально толпами – свидетельствовать почтение будущей королеве и заранее клясться в верности. Даже Филипп повел с Елизаветой переговоры, предлагая после смерти Марии выйти за него замуж с одним-единственным условием – она должна принять католичество (расчетливая и дальновидная Елизавета отказала. Дело было даже не в вере – она хотела остаться полностью независимой, и последующие сорок пять лет жизни в брак так никогда и не вступила).

Дошло до того, что в городе Яксли (графство Хантингтоншир) за два месяца до смерти Марии приходский священник объявил прихожанам, что королева умерла, а «леди Елизавета» стала королевой, а ее возлюбленный, делящий с ней постель, лорд Эдмунд Кортни, стал королем.

(Лорд Кортни – личность вполне реальная. И очень уж долгими и упорными были слухи, исходившие в том числе и от близких к Елизавете людей, что они – любовники…)

Оказалось, священник, местный школьный учитель и еще десяток отчаянных голов решили устроить таким образом очередной мятеж. Они даже предъявили публике «всамделишного лорда Кортни» – разумеется, самозванца.

Никакого мятежа не вышло – власти отреагировали оперативно. Самозваного «Кортни» поймали и повесили, вышеназванную дюжину подстрекателей отправили за решетку. Вот только при расследовании выяснилось, что это вовсе не местная самодеятельность… Оказалось, что за всем этим стоял некий таинственный незнакомец, никому не известный. Говорили, что это «офицер с той стороны пролива и архиеретик, долго живший в Германии». Уже после того, как казнили самозванца и пересажали «чертову дюжину», он появлялся в окрестных городках, одетый когда путешественником, когда купцом, когда крестьянином, выискивал протестантов и «подстрекал их остаться твердыми и постоянными в вере, поскольку скоро грядет великое избавление от рабства». Ловили его долго и старательно, даже прочесывали леса с собаками-ищейками, но загадочный незнакомец всякий раз ускользал, а потом пропал окончательно и больше не давал о себе знать. Некоторые историки считают, что это был агент одного из эмигрантских центров.

На рассвете 17 ноября 1558 года Мария умерла. Тем же вечером, узнав о ее смерти, скончался и давно уже лежавший в постели кардинал Поул. Ее смерть объясняли разными причинами: кто тем самым раком яичников, кто свирепствовавшей тогда в Англии лихорадкой (как раз и свалившей Поула). Вот только у меня с некоторых пор есть свое мнение, от которого я ни за что не откажусь.

В одной из обширных биографий Марии мне попалась короткая, незаметная такая, но крайне важная, сдается мне, строчка.

«Мария запретила давать деньги в долг под проценты».

После этой строчки я ни за что не поверю, что смерть Марии последовала от естественных причин, от болезни…

Этим запретом Мария в одночасье подрубала благосостояние не только ростовщиков, «индивидуальных предпринимателей без образования юридического лица», но и всех без исключения банкиров. Основной доход банки получали как раз от кредитов под весьма высокие, не сравнимые с нынешними проценты. Я уже говорил и повторю еще раз: серьезно ущемивший интересы крупных банкиров правитель, как бы он ни именовался, после этого долго не живет. Обычно с ним происходят всякие нехорошие случайности, как было с Эдуардом Вторым, погибшим, всем известно, в результате «семейного скандала». Ну, а о том, что он крупно поссорился с влиятельными банкирами, упоминается крайне редко.

Еще два примера, правда, не английских, но весьма многозначительных. Президент США Мак-Кинли в 1901 г. собирался изрядно приструнить не только монополии, но в первую очередь крупные банки, которые тогда, можно смело сказать, резвились как хотели, благо законов, поставивших бы их деятельность в более-менее жесткие рамки, попросту не существовало (они появятся только после Второй мировой). В детали и подробности вдаваться не буду, упомяну лишь, что два серьезнейших финансовых кризиса XIX в. (во многом не уступавших Великой депрессии) были вызваны как раз всевозможными банковскими махинациями.

Мак-Кинли досиживал свой второй президентский срок, в третий раз, согласно американским законам, выдвигаться уже не мог, так что в политическом смысле терять ему было абсолютно нечего. Видимо, он и решил, уходя, погромче хлопнуть дверью. Планов своих он в секрете не держал, и о них стало широко известно.

Сделать он ничего не успел – как чертик из коробочки, выпрыгнул венгр-анархист и всадил в президента пулю из паршивенького револьвера. Ну разумеется, он был одиночкой – и всем известно, что анархисты только тем и занимаются, что стреляют и бросают бомбы. Поначалу врачи не считали рану президента ни смертельной, ни особенно опасной и обещали скорое выздоровление. Однако как-то так получилось (случайность, да), что рана оказалась загрязненной, началось заражение крови, и президент умер.

Есть версия, что Джон Кеннеди незадолго до смерти решил посягнуть на Федеральную резервную систему – монопольного «печатника» в США бумажных долларов. Несмотря на название, это сугубо частная лавочка, владельцы которой как оставались неизвестными, так и остаются. Кеннеди, по этой версии, собирался выпустить в обращение новые двухдолларовые банкноты – но уже через посредство государственного казначейства (как, собственно, и предписывает конституция США, не знающая никакой такой ФРС). Дальнейшее общеизвестно: Кеннеди убил одиночка, которого потом убил другой одиночка.

Одиночки, конечно, случаются. Одиночкой безусловно был стрелявший в Рональда Рейгана Джон Хинкли – именно таким манером этот психопат собирался привлечь внимание одной из юных красавиц, киноактрис Голливуда. К одиночкам следует отнести и несомненно больную на всю голову дамочку, которая пыталась пальнуть в президента Джимми Картера, но была вовремя обезоружена агентами секретной службы. Случаются одиночки, не без этого. Однако, когда крупные банкиры оказываются перед угрозой серьезнейших финансовых потерь, плохо верится в одиночек или случайности. Точнее, совершенно не верится. Поневоле вспоминается (применительно к смерти Марии), что среди английских банкиров того времени хватало итальянцев. А тогдашняя Италия стояла в Европе на первом месте по ремеслу отравителей, превращенному прямо-таки в высокое искусство. Попросту подлить или подсыпать яд в бокал жертве казалось этим синьорам слишком вульгарным, и они предпочитали более изящные методы.

Лукреция, дочь (и любовница) Римского Папы Александра Борджиа, развлекалась на свой манер. Надоевшему любовнику она давала ключ и посылала по какой-нибудь надобности в подвал. Замок был тугой, приходилось сжимать кольцо ключа изо всех сил – а оно было украшено совсем крошечным шипом, смазанным надежным ядом. Легкая царапина – и кончено…

В ходу были отравленные перчатки, отравленные свечи – тот, кто их зажигал в своей спальне вечером, утром уже не просыпался. Изощренных способов, изобретенных итальянцами, было столько, что о них, пожалуй, можно написать целую книгу. Одним словом, я больше не верю в естественную смерть Марии – слишком уж чувствительный удар она нанесла банкирам, слишком уж большой ущерб им грозил. Как бы ни насмехались над «теорией заговора», заговоры существуют с давних пор, и это, как сказал бы Остап Бендер, медицинский факт.

На погребении Марии епископ Винчестерский, прекрасно понимая, что непременно навлечет на себя неудовольствие новой королевы, надгробную речь произнес в самых сердечных словах.

«Если бы ангелы были смертны, я бы скорее сравнил ее уход со смертью ангела, чем земного существа. Она никогда не забывала о своих обещаниях и была исключительно милосердна к обидчикам. Она сочувствовала бедным и угнетенным и была снисходительна к своим пэрам. Она восстановила больше разрушенных зданий, чем какой-либо другой правитель в этом Государстве, и я молю Господа, чтобы ее добрые деяния были продолжены в будущем. Я истинно верю, что она была единственным по-настоящему богобоязненным существом в этом городе».

На следующий день епископу сообщили: «за недостойное поведение, какое он позволил себе во время заупокойной службы по королеве Марии» ему предписывается сидеть под домашним арестом во все время празднеств по случаю восшествия на престол королевы Елизаветы…

Интересная иллюстрация английских нравов того времени: как только гроб опустили в могилу и часовню покинули вельможи, вообще все люди благородного звания, оставшиеся там слуги, наемные плакальщики и вездесущие лондонские зеваки за несколько минут разодрали в клочья портрет королевы, все стоявшие вокруг алтаря знамена и штандарты и даже драпировки со стен. Не по злобе, не подумайте – все та же страсть к сувенирам…

Позже, когда уже не будет никакой нужды или выгоды льстить, несколько бывших приближенных Марии напишут о ней практически одинаковыми словами. «Ее можно сравнить со свечой, которая продолжает гореть даже при порывистом ветре. И что самое главное – чем сильнее буря, тем ярче разгорается пламя».

В своем завещании Мария просила воздвигнуть ей общий с матерью мемориал – но это осталось неисполненным. Ни одного памятника Марии Тюдор в Великой Британии нет. Я еще вернусь к рассказу о Марии. Почему – читатель поймет позже. А пока что завершу принадлежащей перу неизвестного мне автора «Эпитафией на смерть благочестивой и прекрасной нашей королевы Марии, почившей в бозе».

Не все то золото, что блестит, в богатстве счастья нет,

а молодость мелькнет и пройдет – безжалостен грешный свет.

Нет больше Марии, однако в веках ее добродетель живет.

В гробнице покоится тело ее, но слава ее не умрет.

В ком, как не в ней, воедино сошлись прелесть и доброта?

С ее благочестием спорить могла лишь ее красота.

Да было ли в мире достоинство то, какого бы не было в ней,

в ней, никогда не склонявшей слух к наветам на ближних друзей?

Она воцарилась, и народ ликовал, и счастья настала пора.

Она воздевала десницу свою лишь только во имя добра.

Когда в руинах лежала страна, она нам надеждой была.

Являлись враги – побеждала она, но к падшим была мила.

На трон королевский взошла она, принцессою рождена,

благословенная жена, учтива, чиста и скромна.

Она не страшилась жестоких гроз – ей был опорою Бог,

могучих недругов одолеть ей наш Вседержитель помог.

Была совершенства примером она, ни в ком не видавшая зла,

хотя лишь страданья, боль и тоску жизнь ей в удел принесла.

Здесь, конечно, есть некоторые расхождения с исторической правдой, и немало поэтических преувеличений – но таковы уж поэты во все времена, и их не переделаешь. А вот «к падшим была мила» – это как раз о Марии. И уж как нельзя лучше отвечает истине горькая строка: «…лишь страданья, боль и тоску ей жизнь в удел принесла». Так и было – и мне чисто по-человечески жаль самую несчастную из английских королев.

Итак, Мария умерла.

ВСЁ!

______________________

Черту эту я провел не из какого-то стремления к оригинальности – она символизирует ту незримую, но тем не менее вполне реальную черту, что со смертью Марии пролегла в английской истории меж прошлым и будущим.

До смерти Марии Англия была самым обычным европейским государством (к тому же из самых бедных), и ее история была, если можно так выразиться, стандартной, ничем не отличавшейся от истории других стран. Крестьянские мятежи и бунты ремесленников, междоусобные войны высшей знати, религиозные распри, тиранство иных королей – все это в той или иной форме присутствовало от Атлантики до Урала (Московское царство тоже пережило многое из перечисленного).

А вот со вступлением на престол Елизаветы история Англии становится совершенно иной, уже во многом резко отличавшейся от европейской «стандартной». Именно Елизавета сделала первые и не такие уж короткие шаги на том пути, что в конце концов привел к созданию Великой Британии, империи на полмира…

В серьезной науке есть понятие «точка бифуркации» (любители вроде меня часто ее именуют «исторической виртуальностью»). Но суть одна и та же. Точка бифуркации – это точка, после прохода которой история страны (а то и всего мира) словно бы «раздваивается». Движется в одном из двух (а иногда и более) направлений, где в каждом исторические события кардинальнейшим образом отличаются друг от друга (излюбленная фантастами всех стран «развилка во времени»).

Несколько примеров. Для России одной из точек бифуркации стала смерть совсем молодым царя Федора Алексеевича в конце XVII в. Проживи он еще лет двадцать, оставь он наследника – и можно уверенно говорить, что на троне ни за что не оказался бы Петр Первый и вся история России была бы совершенно иной. Какой – можно лишь строить гипотезы, по причине их полной недоказуемости не имеющие ни малейшей научной ценности.

Другая точка (на сей раз касающаяся не только России, но и Англии, впрочем, к тому времени уже Британской Империи) – убийство императора Павла Первого. Останься он жив, вскорости последовало бы вторжение в Индию союзных русских и французских войск. Это были не абстрактные мечтания, уже существовал точный план, в значительной степени разработанный военным гением Наполеоном Бонапартом. Тридцатитысячное казачье войско уже выступило в поход – и вот-вот их примеру должны были последовать французы, собиравшиеся наступать через Ближний Восток.

Англичан в Индии ненавидели – они к тому времени, по самым достоверным свидетельствам (порой подтверждавшимся самими же британцами), успели угробить несколько миллионов индусов. Так что при известии о том, что в Индии появились сильные иноземные войска, пришедшие воевать с англичанами, несомненно, вспыхнул бы всеобщий мятеж (что, пусть и не в масштабах всей Индии, и случилось через пятьдесят с лишним лет). К тому же английские войска в Индии весьма уступали численностью русско-французскому контингенту. Вряд ли освобожденная от англичан Индия стала бы союзницей России или Франции – слишком велики были религиозные различия. Вероятнее всего, Индия, как это было до прихода европейцев, превратилась бы в скопище независимых государств, занятых исключительно собственными делами. Но при любом раскладе Великая Британия лишалась своей «жемчужины в короне», как с полным на то основанием называли Индию, – а это меняло ход не только английской, но и мировой истории.

В Англии уже случилась однажды несомненная «точка бифуркации», смерть от туберкулеза в юном возрасте старшего брата Генриха, принца Уэльского Артура. Ему и предназначался трон – а Генрих, по замыслу отца, получил в первую очередь богословское образование, и его собирались сделать главой английской католической церкви архиепископом Кентерберийским (чтобы и светская, и духовная власть оказалась в руках семьи). Невозможно предсказать точно, как развивалась бы английская история при короле Артуре. Однако достоверно известно, что он был совершенно лишен звериной жестокости, присущей Генриху, и был искренне верующим католиком. Ясно одно: при нем ни за что не произошло бы разгрома и ограбления английской католической церкви – а это опять-таки меняло не только английскую, но и мировую историю.

Точкой бифуркации безусловно стало и восшествие на престол Елизаветы. И немалую роль сыграла ее личность – что бы там иные ни утверждали, а роль личности в истории огромна. Окажись Елизавета недалекой и бездарной (вроде нашей Екатерины Первой, чье единственное «государственное дело» свелось к изданию указа, установившего точный регламент кулачных боев – наверняка не ею сочиненного), будь она, как Екатерина, окружена столь же бездарными фаворитами, озабоченными лишь тем, как бы набить карман золотом да приобрести новые земли и титулы, вполне возможно, Англия так никогда и не стала бы Великой Британией. Но дело в том, что Елизавета по способностям и характеру была совсем другой… Как к ней ни относись (лично я – скверно), но невозможно отрицать, что личностью она была незауряднейшей. Как говорится, из песни слова не выкинешь… Ну можно все-таки, повествуя об исторических событиях, сохранять объективность и в отношении тех, кто лично тебе категорически не нравится…

Первые шаги, дела церковные и многое другое

17 ноября, день смерти Марии, лет двести считался торжественно отмечавшимся одним из национальных праздников – как день восшествия на престол Елизаветы, – потом его по каким-то своим причинам тихонечко отменила уже новая династия, не имевшая никакого отношения к Тюдорам – и вообще английским королевским родам.

Мария умерла ранним утром – а к полудню, как писал современник, уже «звонили колокола всех лондонских церквей, а в ночи были зажжены уличные костры, чтобы все ели, пили и радовались новой королеве Елизавете, сестре королевы Марии». Я не уточнял, но угощение (и неизбежные бочки с вином в немалом количестве) вновь было за счет городской казны предоставлено лондонскими властями. Несомненно, поесть и выпить на дармовщинку сбежались все, кто мог ходить, – покажите мне народ, который не любит халявы…

Елизавета торжественно въехала в Лондон.

Какой она была?

Если говорить о внешности – довольно красивая рыжеволосая двадцатипятилетняя девушка (впрочем, как очень уж упорно твердили злые языки, уже давно не девушка). По характеру – как и Мария, умная, волевая, энергичная, решительная. Как и Мария, не злобная, не жестокая, не мстительная (другое дело, что в случае, если государственные интересы требовали кровопролития, Елизавета его без колебаний устраивала, иногда с большим размахом. Всего за сорок пять лет ее правления было казнено около девяноста тысяч человек – главным образом те самые «здоровые попрошайки», при правлении Марии вздохнувшие свободно). В отличие от прямодушной Марии обладала немалой хитростью и искусным коварством. Проявила себя как великолепная актриса – разумеется, не для широкой публики, а для своего окружения. Очень похоже, в делах религии она была как раз из тех, кто посещает церковь исключительно приличия ради. Воспитанная в протестантизме, настоящей симпатии она не проявляла ни к одной конфессии – и если благоволила одной и притесняла другую (впрочем, действуя не прямой жестокостью, а, как тонкий политик, гораздо более изящными методами»), то исключительно прагматично.

Что еще? Образование она получила по тем временам отличное: знала французский и итальянский (некоторые историки добавляют еще два иностранных языка, правда, не уточняют, которые), читала по-латыни и по-древнегречески, вообще любила книги. Но в то же время частенько была несдержанна на язык, даже груба, и могла на публике пустить кого-нибудь по английской матушке.

И еще одним она разительно отличалась от Марии: стала незаурядным государственным деятелем. «Государственный человек», как многих таких людей именует одна из российских энциклопедий XIX в. И, что не менее важно, опять-таки в отличие от Марии, умела подбирать себе в министры таких же незаурядных людей. Первым министром вскоре после восшествия на престол она сделала, пожалуй, лучшего из таких – Уильяма Сесила, всего тридцати восьми лет. Уинстон Черчилль считает его «величайшим государственным деятелем Англии XVI в.» – и, по моему сугубому мнению, он прав. Если пристально присмотреться к государственным деятелям этого столетия, наиболее близким по деловым качествам к Сесилу будет лишь первый министр Генриха Восьмого Томас Кромвель (правда, я бы все же не поставил его рядом с Сесилом).

Наследство молодой королеве досталось такое, что поневоле посочувствуешь, как бы к ней ни относиться. Положение хорошо обрисовал бывший секретарь Тайного Совета: «Королева бедна, королевство истощено, знать бедна и слаба. Не хватает хороших командиров и солдат. Народ не повинуется. Правосудие не отправляется. Все дорого. Избыток мяса, напитков и украшений. В стране внутренний раскол. Угроза войны с Францией и Испанией. Французский король одной ногой стоит в Кале, другой – в Шотландии. Стойкая враждебность за рубежом, но нет стойкой дружбы».

Действительно, финансы пребывали в самом плачевном состоянии – чеканку «порченой» монеты никто не прекратил и при Эдуарде Шестом (лишь Мария выпустила небольшое количество полновесных монет со своим изображением, но слишком мало, чтобы исправить ситуацию). К тому же на шее висел огромный долг банкирам Антверпена – тогдашнего главного финансового центра Европы (золотые деньки для Швейцарии наступят лишь через несколько столетий). Процент по нему составлял четырнадцать процентов, гораздо выше обычного – потому что в негласном списке ненадежных должников Англия стояла если не первом месте, то на одном из первых.

Несколько пограничных с Шотландией графств подчинялись английской короне чисто номинально (об этом подробнее позже), и английские монархи не имели над ними ни малейшей власти.

На международной арене дела тоже обстояли самым скверным образом. Ни одна католическая страна с подачи Папы Римского не признавала Елизавету королевой, считая ее мать незаконной женой, а ее саму – незаконнорожденной дочерью. В глазах католического мира единственной законной претенденткой на английский трон была шотландская королева Мария Стюарт, при заключении брака в 1559 г. с французским принцем, когда он год спустя стал королем, позволила публично титуловать себя «королевой Франции, Шотландии и Англии» – против чего помянутый католический мир нисколько не возражал. Англия, собственно говоря, оказалась зажатой в «католических клещах» – меж Шотландией и Францией. Если в Шотландии все же существовала довольно сильная протестантская оппозиция, то во Франции власть прочно держал знатный и могущественный католический клан герцогов де Гизов – матерью Франциска и регентшей по причине его несовершеннолетия была как раз представительница этого клана, в девичестве Мария де Гиз.

И, наконец, религиозная чересполосица. Англичане делились на три конфессии: католики, приверженцы англиканской церкви и протестанты. Среди которых все большее влияние стали приобретать пуритане. Это название, происходящее от латинского puris – «чистый», принадлежит, пожалуй, самому радикальному, даже экстремистскому направлению в протестантизме – кальвинистам, последователям Жана Кальвина. Сегодня мы бы их назвали религиозными фундаменталистами – а в описываемые времена они своим фанатизмом пугали не только англиканскую церковь, но и протестантов более умеренных направлений. Их «идейная программа» не такая уж обширная, и рассказать о ней несложно.

Богослужение следует упростить до предела, насколько это возможно. Молитвенные дома должны быть предельно аскетичными – даже скамьи не обязательны, прихожане могут сидеть на хлипких табуреточках или вообще стоять. Священники не нужны – проповедником может стать любой, признанный достаточно крепким в вере. Библию читать можно и дома – а в домах молитвы ограничиться пением псалмов. Одежду следует носить исключительно темных тонов – как мужчинам, так и женщинам. Любые развлечения, включая танцы, – смертный грех. Вот, пожалуй, и все основные догмы. Лично мне эта публика ужасно напоминает роботов с нехитрой программой. А в общем, жутковатый был народец – если вспомнить, сколько они наворотили и в Англии, где лет через девяносто получили полную власть, и в американских колониях… Однако к моменту коронации Елизаветы они никакой власти не имели, мало того, Елизавета была настроена к ним резко отрицательно – как раз за призывы к совершеннейшему аскетизму богослужения. Как и ее отец, она считала, что англиканская церковь должна сохранить всю пышность обрядов – не эстетической красоты ради, а для повышения ее авторитета в государстве – особенно если вспомнить, что возглавляла ее сама Елизавета.

Правда, с этим возглавлением вышла небольшая неувязка. И Генрих, и Эдуард Шестой в качестве главы церкви никаких возражений у «широкой общественности не вызывали» – но теперь этот пост предстояло занять женщине, – a поскольку до разгула феминизма оставались еще долгие столетия, женщина на троне какого-то отторжения не вызывала, притерпелся народ к такому во многих странах, но вот женщина во главе церкви… Многим показалось, что это уж чересчур. Когда в парламент поступил проект указа, провозглашавшего бы Елизавету главой церкви, палата общин одобрила его моментально и единогласно, а вот плата лордов заартачилась, выдвинув целый ряд возражений, если отбросить витиеватость выражений, сводившихся к вульгарному: нечего бабе церковью править, и все тут! Негоже лилиям прясть.

Елизавета, как это впоследствии войдет у нее в привычку, игру повела тонкую: не вступая в дискуссии, попросту парламент распустила. Особых репрессий не было, но два влиятельных члена палаты лордов, громче всех выступавших в данном вопросе против королевы, по какой-то случайности оказались за решеткой. А когда парламент собрался вновь, состав палаты лордов значительно изменился. В конце концов Елизавету признали – правда, не главой, а «верховным лицом, правящим церковью». (Лично мне решительно непонятно, в чем тут разница, но так уж лорды у себя порешили.)

Очень быстро дал о себе знать из эмигрантских далей не кто иной, как Джон Нокс – фанатик идеи (пуританин, кстати), но человек весьма неглупый (эти качества часто идут бок о бок). Однако в данном случае политиком себя он показал скверным. Написал Сесилу обширное письмо, в котором торжественно провозглашал: хотя он по-прежнему считает женщин на престоле политическим уродством, но для Елизаветы готов сделать исключение, печатно и публично благословив ее как «защитницу правого дела».

Взамен он просил всего ничего – разрешения вернуться в Англию и свободно там проповедовать.

Вот тут Неистовый Джон крепко пролетел. У меня есть сильные подозрения, что Елизавета, прочитав его эпистоляр, прокомментировала матерно – что у нее, несмотря на всю образованность и книголюбство, было делом обычным. Во-первых, она старалась вести религиозную политику очень взвешенно, избегая крайностей, балансируя между конфессиями – одним словом, в белоснежнейших перчатках, а появление Нокса, искусного проповедника, популярного у части народа, осложнило бы ситуацию. Это было все равно что плеснуть бензина в огонь. Во-вторых (чего Нокс явно совершенно не принял в расчет), Елизавете было гораздо более предпочтительно считаться законной королевой по праву рождения, а не какой-то там «защитницей правого дела», благословленной, изволите ли видеть, одним из множества бродячих горлопанов.

Так что вернуться в Англию она Ноксу не разрешила. Однако по своей изрядной хитрости нашла способ использовать его с гораздо большей выгодой для себя. Как говорил гораздо позже глава абвера адмирал Канарис: отбросов нет, есть кадры. Совершенно ненужный Елизавете в Англии, Нокс был бы гораздо более полезен в Шотландии, где как раз шла ожесточенная борьба между католической и протестантской партиями. Поэтому Елизавета позволила Ноксу проехать через Англию в Шотландию, прекрасно понимая, что запускает хорька в курятник (а Сесил по ее приказу стал тайно поддерживать шотландских протестантов деньгами). Расчет оказался точным: Нокс (как мы помним, шотландец родом, весьма популярный в стране) очень быстро принес победу протестантской партии – а католическая была, в общем, не загнана в подполье, но лишена прежнего влияния и перестала быть господствующей (в подполье ее загонят гораздо позже). Вот так, довольно изящно, Елизавета избавилась от французской угрозы с севера, какое-то время вполне реальной.

Гораздо более тонко, без малейших репрессий, Елизавета отодвинула восторжествовавшую было католическую церковь на второй план. (Кстати, приличия ради, чтобы не нарушать договор с Францией, по которому Англия обязывалась не поддерживать протестантских мятежников, деньги Сесил отправлял в Шотландию французской золотой монетой – чтобы не было прямых улик.)

В первый год своего правления она не препятствовала служению в королевском дворце католической мессы и присутствовала на рождественской службе, проводившейся по католическому обряду. Однако устроила небольшую демонстрацию (явно с расчетом на симпатии протестантов): не стала подходить под благословение священника (что у протестантов тоже проходило как «идолопоклонство») и из церкви ушла.

Место архиепископа Кентерберийского после смерти кардинала Поула оставалось свободным – и Елизавета на него назначила видного деятеля англиканской церкви и видного богослова, ее преданного сторонника Мэтью Паркера. Потом без излишней торопливости отдала большинство епископских кафедр опять-таки англиканцам. Дело ей облегчало то, что многие епископские кафедры и так пустовали: поссорившийся с Поулом Папа Римский не утверждал выдвинутых Поулом на незанятые вакансии кандидатов. Остававшиеся еще католические епископы особенной угрозы не представляли: один из них, видя, к чему идут дела, на всякий случай добровольно и с песней покинул свою кафедру, еще двое умерли, а с несколькими оставшимися, людьми маловлиятельными, Елизавета поступила просто – без всяких репрессий потихонечку выдавила с постов.

Правда, некоторые епископские кафедры по совету Сесила так и оставались незанятыми, иногда довольно долго. Казне отчаянно не хватало денег – а все доходы от незанятой епископской кафедры как раз совершенно законно в казну и шли. (Что лишний раз показывает: Елизавета показывала себя ревностной сторонницей англиканской церкви, лишь когда ей это было выгодно.)

Елизавета отменила все прокатолические законы, принятые Марией, – но и прежние законы против «еретиков» отменены не были, однако на практике совершенно не действовали. При всем немалом числе казненных Елизаветой следует признать: при ней почти не было сожжений на кострах по религиозным мотивам. Елизавета несколько раз накладывала вето на парламентские акты, направленные против католиков, – и дипломатии ради убрала из английских молитвенников обязательное прежде поношение Папы Римского как «злокозненного епископа Рима».

Однако ползучее притеснение католиков потихонечку продолжала. В конце концов мессу было запрещено служить публично. Правда, Елизавета и здесь проявила нешуточную хитрость – никто не преследовал тех католиков, которые собирались на мессу тайно. Главное было, чтобы они принесли клятву верности королеве – а там пусть себе, собравшись в каком-нибудь амбаре, служат хоть три мессы подряд…

Чтобы немного разрядить ситуацию – очередной исторический курьез. Примерно в это же самое время меж Англией и Шотландией произошел короткий дипломатический конфликт, некоторыми остряками тогда же названный «войной против леопардов». Мария Стюарт поместила в своем гербе английских геральдических леопардов с английского королевского герба – а это, по мнению англичан, означало притязания Марии на английский престол.

Английский посол заявил протест и потребовал леопардов убрать. Шотландский за словом в карман не полез: напомнил, что на гербе Елизаветы изображены «флер де лис» – французские геральдические лилии с королевского герба Франции. Но ведь Елизавета, насколько известно, никаких претензий на французский трон не питает? В ответ англичанин выдвинул довольно слабый аргумент: заявил, что это «совсем другое дело», потому что французские лилии появились в английском гербе «давно», более двухсот лет назад, – а леопардам от роду неделя.

Право, жаль, что эта занятная свара на этом и закончилась – переговоры были прерваны в силу тогдашних политических сложностей, которые описывать здесь нет необходимости. Леопарды в гербе Марии Стюарт так и остались – что впоследствии сослужило ей плохую службу.

Но не будем забегать вперед. Вернемся к серьезным делам. Главным, животрепещущим, насущнейшим вопросом для Елизаветы и Сесила оставался простой: ГДЕ ВЗЯТЬ ДЕНЕГ? Казна пуста, денег на текущие расходы нет, денег на выплату антверпенского долга с его высоким процентом нет. Где взять денег?

Елизавета и Сесил, люди равным образом и умные, и беспринципные, в конце концов нашли выход. Довольно-таки нетрадиционный и безусловно дурно пахнущий – но какая может быть мораль, когда деньги нужны позарез, а больше взять их негде?

На просторы Атлантики волчьими стаями кинулись английские пиратские эскадры. Правда, пираты были не вполне традиционные…

Кровавые паруса

Пиратство в отличие от многих других гнусностей придумали отнюдь не англичане. В Европе оно получило большое развитие еще в седые времена античности. Средиземное море пиратами кишмя кишело – они плавали целыми флотилиями и располагали собственными судоверфями. Мало того, практически каждый купец, из какой бы страны он ни происходил, по совместительству бывал и пиратом. Все зависело от расклада, точнее, от соотношения сил. Если купец, приплыв в какую-нибудь далекую страну, обнаруживал там немало вооруженных и решительных мужчин, в два счета способных устроить ему козью морду, моментально оборачивался белым пушистым зайкой, сносил на берег товары и самым честным образом торговал. Если же он убеждался, что серьезного сопротивления не встретит, без зазрения совести захватывал в плен столько местных, сколько удавалось наловить, – для продажи в рабство у себя на родине. Точно так же при случае захватывал в море грузовые суда – иностранные, грабить «своих» по негласным «понятиям» считалось некошерным.

В Средневековье положение изменилось мало. Купцы, правда, свое побочное ремесло забросили ввиду изменившихся условий жизни, но пираты процветали. На Балтике одно время пиратствовали все кому не лень – скандинавы, немцы, наши соотечественники новгородцы и даже эсты – предки нынешних эстонцев. Это парой столетий позже, когда бóльшую часть Прибалтики захватили немцы и шведы и поставили весь эстонский (а заодно и латышский) народ в положение крепостных, эстонцы стали этаким символом кротости и смирения. А вот в раннее Средневековье эсты заслуженно считались законченными отморозками, с которыми лучше не встречаться в чистом поле, то бишь в открытом море. Именно они установили так никем и не побитый рекорд среди балтийских пиратов – разграбили дочиста и спалили дотла не просто очередной прибережный городок, а шведскую столицу Сигтуну.

С этим грабительским наездом связана откровенно забавная история. Я уже приводил ее в одной из книг, но не могу удержаться, чтобы не повторить.

Итак, вот вам реальная история из жизни наших предков и предков эстонцев.

Новгородцы, тоже те еще отморозки, сами как-то поплыли в Сигтуну с дружественным визитом, после которого там, уж конечно, не осталось бы камня на камне. Однако на полпути встретили глубоко осевшие в воду под тяжестью добычи ладьи эстов, которые сообщили собратьям по ремеслу, что они могут поворачивать назад – в Сигтуне не осталось ровным счетом ничего ценного, да и Сигтуна – сплошные головешки.

Новгородцы потребовали поделиться награбленным. Эсты – между прочим, вполне резонно – возмутились этаким рэкетом и стали кричать, что это не по понятиям, что правильные пацаны так не поступают. Они старались в поте лица, грабили, жгли и ловили разбегавшихся жителей товарного вида, а теперь должны неведомо с какого перепугу делиться с чужим дядей, палец о палец не ударившим? Вечно у этих русских привычка, жить на халяву!

Новгородцы мрачно заявили, что в таком случае и вовсе отнимут всё. Начался морской бой. Эсты в нем потерпели поражение. Всё новгородцам не досталось, но с изрядной долей награбленного эстам пришлось расстаться. Среди доставшейся новгородцам добычи были литые, искусной работы церковные врата, содранные эстами с какого-то храма в Сигтуне (шведы к тому времени давно приняли христианство). Совершенно непонятно, зачем эти тяжеленные врата эстам понадобились: они тогда были язычниками, и никаких церквей у них не имелось, своим богам молились попросту, под раскидистым дубом. Вероятнее всего, у эстов взыграло чувство прекрасного, этакая эстетическая потребность – вот и прихватили не имевшую никакого практического значения тяжеленную, но красивую вещицу (если эти строчки попадутся на глаза эстонским национал-патриотам, боюсь, у них будет лишний повод покричать о давних культурных традициях своего народа. Ну, пусть кричат, мне не жалко).

А вот для новгородцев врата имели как раз практическое значение. Пиратство пиратством, но нужно и о душе подумать. Вернувшись в Новгород, они совершенно в духе отечественной братвы девяностых пожертвовали врата храму Святой Софии, где их и сегодня может лицезреть любой желающий.

В чем тут юмор? А в том, что нет ни малейших причин сочувствовать обокраденным шведам. Те еще были ребятки, большие мастера морского разбоя. Именно они и составляли большинство викингов, несколько столетий буквально терроризировавших Европу. И означенные врата они не сами смастерили, а сперли во время очередного грабительского набега на германские земли – то ли в Аахене, то ли в Бремене.

Такие вот приключения людей и вещей…

Вот, к слову. В последнее время на просторах Интернета завелись юзеры, критикующие и меня, и других писателей за перенос иных эпизодов из предшествующих книг в новые. Какой-то чудак на букву «м» даже выдумал для этого название – «самоплагиат». Название насквозь идиотское, поскольку понятие плагиата имеет четкое определение в российских законах, конкретнее, в Законе об авторском праве: «Плагиат – заимствование трети и более содержания чужого произведения». Ну, а поскольку существует точная юридическая формулировка, слово «самоплагиат» – такая же нелепость, как «самоограбление» и «самомошенничество». Вы когда-нибудь слышали о человеке, который бы ограбил сам себя или провернул против самого себя, скажем, финансовую аферу? Я – тоже нет.

В общем, среди авторов нехудожественных книг подобное – весьма распространенная практика, родившаяся на свет не вчера и даже не позавчера. Если я в какой-то из своих книг на совершенно другую тему – об Иване Грозном, Екатерине Второй, Гражданской войне в США (примеры реальные) – нахожу кусочки из истории Англии, которые укладываются в «Остров кошмаров», как патрон в обойму, неужели я их не использую вторично там, где им самое место? В общем, тем, кто употребляет слово «самоплагиат», я бы посоветовал придержать язык, чтобы не выглядеть идиотами…

Пираты во времена Елизаветы кишмя кишели и в Ла-Манше – и среди них было немало англичан. Именно они как-то, не проявив ни малейшего патриотизма, взяли на абордаж судно плывшего во Францию английского посла. Самому послу в суматохе удалось как-то улизнуть на лодке, но в руках пиратов осталась его драгоценная поклажа – массивное, немало весившее блюдо из чистого золота, подарок французскому королю от Елизаветы. Блюдо пропало бесследно – несомненно, его переплавили или распилили, чтобы честным образом поделить.

Честные английские моряки столетиями плавали исключительно в «узких морях» – как тогда именовали Ла-Манш и невеликое размерами Ирландское море. Случаи, когда они выходили в Атлантику, можно пересчитать по пальцам. В 1498 г. в Америку плавал капитан Джон Кабот (точности ради – генуэзец на английской службе Джованни Кабото). И даже дважды. А профессор географии Эксетерского университета Дэвис считал, что еще до Колумба, в 1477 г., в Гренландию несколько раз плавал известный контрабандист из Уэльса Джон Ллойд (правда, совершенно непонятно, что понадобилось контрабандисту в тех суровых и негостеприимных ледяных краях, давно переставших быть, как обстояло в раннем Средневековье, «зеленой страной» с относительно теплым климатом).

Лет пятьдесят назад другой английский профессор, Фобе Тейлор, пошел еще дальше. Проанализировав отчеты капитанов и списки грузов кораблей, в конце XV в. уходивших из Бристоля, он заявил, что открыл любопытные несообразности. Согласно документам, большинство капитанов вели торговлю с Ирландией – но, по мнению профессора, проводили в пути чересчур уж долгое время, даже при самой благоприятной для мореплавания погоде. Некий капитан Морис Таргат потратил на рейс в Ирландию и обратно 115 дней – за это время таких рейсов можно было совершить три. Вот Тейлор и предположил, что хитромудрые морячки ходили вовсе не в Ирландию, а втайне от властей ради какой-то своей выгоды плавали как раз в Америку. Которая, развивал Тейлор свою мысль, свое название получила вовсе не в честь не столь уж и знаменитого картографа Америго Веспуччи – человека известного, но не настолько популярного, чтобы в его честь называть огромный континент. Тейлор раскопал: вторую экспедицию Кабота финансировали бристольские купцы, и самый крупный вклад внес негоциант Ричард Америк. Так что Кабот вполне мог назвать открытые им земли в честь главного спонсора, подобные примеры известны – когда новооткрытые земли называли в честь спонсоров, своих королей и просто высокопоставленных лиц – в видах подхалимажа. Гавайские острова сначала долго именовались Сандвичевыми – так их окрестил знаменитый капитан Кук в честь лорда Сандвича. Совершенно бесцветная личность, лорд известен только тем, что изобрел то, что в англоязычных странах называют сэндвичем, а у нас – перенятым у немцев словом «бутерброд». Лорд был страшным картежником, а отвлекаться на обед не любил – вот и придумал, не отходя от зеленого стола, класть кусок мяса меж двумя ломтями хлеба. Изобретение быстро прижилось и широко распространилось. Но все дело в том, что Сандвич был первым лордом Адмиралтейства, то есть морским министром (одновременно и военным, и гражданским), а следовательно, высшим начальством Кука. Вот Кук и решил сделать начальству приятное…

Даже если реальными были не только экспедиции Кабота, но и те плавания, о которых писали профессора Дэвис и Тейлор, Англия не сделала ничего, чтобы, выражаясь военным языком, закрепить успех. Была слишком бедной и слабой, чтобы всерьез развернуть заокеанскую экспансию.

Обе Америки поделили меж собой Испания и Португалия – точнее, не они, а Папа Римский Александр Шестой. Поначалу обе страны серьезно ссорились меж собой из-за заморских территорий, и, чтобы помирить «возлюбленных чад наших», верховным арбитром выступил Папа, чьи решения признали оба короля-католика. Папа в так называемом Тордесильясском договоре 1494 года отдал Португалии Бразилию, а Испания получила всю остальную Южную Америку, Центральную и значительную часть Северной – территории нынешней Мексики и пяти южных штатов США, которые янки оттяпали от Мексики после войны 1848 г. (между прочим, 55 % территории Мексики).

Далее, в северные области нынешних США и Канаду, испанцы продвигаться не стали – там попросту не было никаких надежд на хорошую добычу. Эти районы заселяли индейские племена, жившие весьма небогато, занимались охотой, рыбной ловлей (а иные и земледелием). Правда, в необозримых девственных чащобах во множестве водились всевозможные пушные звери – но пушнина станет ценным товаров лишь в XVI в. (причем мировым лидером в торговле пушниной долго будет Московское царство благодаря симбирским соболям).

Дележ получился весьма неравноценным. Бразилия крайне богата полезными ископаемыми – железная руда, медь, марганец, золотые и алмазные месторождения. Но разрабатывать все это стали лишь в конце XIX в. Очень долго португальцы в Бразилии занимались лишь плантациями – сначала сахарного тростника и хлопка, а позже – еще кофе и какао.

Главным источником дохода в то время для Португалии стали плавания за разнообразными специями на острова Индийского океана, особенно Молуккские. Как я уже упоминал, пряности ценились почти на вес золота – а иногда без всяких «почти». Особенным спросом они пользовались в южных странах Европы – Испании и Португалии, итальянских государствах. Там из-за жаркого климата мясо портилось особенно быстро, и требовалось немало пряностей, чтобы отбить душок. (Конечно, этакая роскошь была по карману лишь людям богатым.)

Характерный пример: экспедиция Магеллана во время кругосветного путешествия потеряла два корабля из трех, а из трехсот с лишним «моряков на родину вернулись живыми только восемнадцать. Но пряностей, которые они привезли, оказалось достаточно, чтобы и окупить все расходы на экспедицию (включая стоимость двух погибших кораблей), и получить немаленькую чистую прибыль.

(Впрочем, и испанцы точно так же плавали в Индийский океан за пряностями. Испания и Португалия тогда были главными морскими державами. Других просто не имелось. Франция была побогаче и посильнее Англии, ее корабли уже выходили в Атлантику, но и ей не хватило сил, чтобы оказаться в числе «возлюбленных чад».)

До Елизаветы английские корабли столетиями плавали исключительно в «узких морях» – как называли Ла-Манш и невеликое размерами Ирландское море. Теперь они наперегонки рванулись на просторы Атлантики…

Испанцам повезло не в пример больше, чем португальцам, – разгромив государства ацтеков и инков, они захватили поистине несметные богатства: золотые и серебряные изделия, драгоценные камни. Кроме того, очень быстро стали разрабатывать богатые серебряные рудники и золотые копи. Из обеих Америк в Испанию прямо-таки потоком шли груженные сокровищами «золотые галеоны», часто объединявшиеся в «золотые караваны». А с юга, мимо Африки, шли испанские и португальские корабли с пряностями, шелком (в Европе его еще не умели тогда производить) и другими ценными восточными товарами вроде индийских алмазов и китайского фарфора (который в Европе научатся делать только во второй половине XVIII в.).

Логика англичан была незатейлива: если нет своего, нужно отнять чужое. Имелась серьезная идеологическая база: англичане не просто безыдейно грабили, а как бы и боролись с «проклятыми папистами», что им не мешало при случае захватывать и корабли «нейтралов» (под каковое определение вполне подходили и заклятые друзья французы, чьи корабли англичане тоже не обходили вниманием).

Нападать на «золотые галеоны» первыми начали не англичане – идеи, как известно, носятся в воздухе. Еще в 1521 г. французский пират Жан Анго, выражаясь современным языком, «державший» район Азорских островов, захватил три испанские каравеллы с богатым грузом. А на следующий год его земляки проделали то же самое. И первыми грабить прибрежные испанские города начали французы – грабили поселения на Гаити и в Пуэрто-Рико, большие по тогдашним меркам города вроде Сантьяго-де-Куба и Гаваны (которую спалили дотла, хотя жители сопротивления не оказывали).

Однако это было своего рода художественной самодеятельностью, вылазками одиночек. Англичане же поставили пиратское ремесло буквально на конвейер, превратив его прямо-таки в часть государственной индустрии. Английское пиратство стало явлением уникальным, не имевшим аналогов нигде в Европе.

И в Европе многие короли разных стран привечали пиратов, точнее, их более респектабельную разновидность – каперов. Если пираты грабили всех подряд независимо от флага, каперы как бы числились на государственной службе. Во время войн, получив королевские свидетельства, они захватывали исключительно корабли противника («нейтралов» им категорически запрещалось трогать). По неписаным законам взятых в плен каперов не вешали, как без затей поступали с пиратами, а отправляли за решетку – что тоже не сахар, но всяко лучше петли на нок-рее, поперечной перекладине мачты (в те времена повешенные болтались на нок-реях долго – в целях наглядной агитации и предостережения другим).

Разумеется, короли «крышевали» каперов не за красивые глаза, а за часть добычи. Во Франции обычно брали десятую часть – а чтобы каперы не обманули, привезенное ими тщательно осматривали и оценивали королевские чиновники. Некоторое время многие французские пираты охотно получали каперские свидетельства у французского короля Франциска Первого – поскольку они грабили в первую очередь испанцев, а Франциск как раз с ними воевал – и потому закрывал глаза на то, что пираты-протестанты грабят его братьев по вере. Политика и государственная выгода выше такой лирики, как братство по вере (к слову, кардинал Ришелье, ярый гонитель протестантов у себя во Франции, во время Тридцатилетней войны поддерживал как раз протестантские державы – большая политика, государственная необходимость и все такое прочее…).

Любопытно, что каперов звали еще «приватиры» – поскольку они приватизировали захваченные грузы. Вот откуда пошло это словечко – а вы полагали, его придумали в наше время и в нашем Отечестве?

Оставшееся после выплаты каперами французскому королю «подоходного налога» распределялось так: треть – судовладельцам (сплошь и рядом пиратские и каперские корабли принадлежали вовсе не их капитанам), треть – на ремонт судна и подготовку следующего похода, треть – команде.

Правда, каперы, в том числе и англичане, массово пользовавшиеся гостеприимством короля Франциска, вскоре лишились удобных французских баз – французская армия потерпела серьезное поражение от испанцев, начались мирные переговоры, и одним из условий испанцы выставили полное прекращение выдачи каперских свидетельств кому бы то ни было. Франциск был вынужден подчиниться и указал каперам на дверь (наверняка не без внутреннего сожаления – все же доход от них был приличный). Каперов это мало огорчило – они вернулись к чисто пиратскому ремеслу. Риска чуточку прибавилось, только и всего…

Но разговор будет о другом – об уникальности положения пиратов в Англии, не имевшего аналогов в Европе (за одним-единственным исключением, а исключения, как говорится, лишь подтверждают правило). Впрочем, исключений было два, но – разного характера…

Во всех европейских странах, пользовавшихся услугами пиратов и каперов, те оставались изгоями. С них старательно брали налог – но не было и речи о том, чтобы принимать их в мало-мальски приличном обществе. Ими попросту пользовались, как известным аптечным резиновым (впрочем, теперь латексным предметом) – без него сплошь и рядом не обойтись, но по миновании надобности его выбрасывают в мусорное ведро. Ну разве что морские разбойники в отличие от помянутого предмета были инструментом многоразовым. Но отношение к ним ничем не отличалось от отношения к помянутому предмету – коробочку с которым на виду не держат.

Не то в Англии. Во-первых, там пиратство, без натяжек, превратилось прямо-таки в отрасль государственной индустрии, и едва ли не самую прибыльную: доходы многократно превышали расходы. Были созданы самые настоящие акционерные общества – правда, приличия ради не оформленные юридически и обходившиеся без всякой бумажной отчетности. Но по своей сути это были именно что акционерные общества: пайщики-акционеры вкладывали деньги в постройку и оснащение пиратских кораблей, а в случае удачных грабежей получали немалые дивиденды. Классическое акционерное общество. В этих предприятиях участвовали и богатые купцы, и знатные лорды, и сама королева Елизавета, которой и доставалась самая крупная доля прибыли. И, если только уместно такое выражение, по заслугам. Все остальные просто вкладывали деньги, а королева осуществляла важную функцию: форменным образом крышевала (без всяких кавычек) своих морских разбойников. Иностранные короли (главным образом испанский, несший самый большой ущерб) присылали многочисленные ноты, требуя унять разбойников, чьи действия были чистейшей воды пиратством, – Англия и Испания не находились в состоянии войны, так что каперами англичане никак не могли считаться (да у них никогда и не было каких бы то ни было официальных бумаг – во избежание излишней бюрократии). Елизавета и ее министры всякий раз эти ноты старательно «гасили» не без дипломатического изящества (а иногда и без него).

Елизавета наверняка не знала, что за пару столетий до нее подобную тактику (с некоторым стыдом для нас) использовали наши соотечественники, а конкретнее – новгородцы. Это были самые настоящие пираты, звавшиеся «ушкуйники» (по названию их кораблей-ушкуев). Они совершенно безыдейно захватывали все подряд купеческие корабли – как русские из других княжеств, так и казанские и персидские (в двух последних случаях наверняка оправдывая себя тем, что борются со «зловредными магометанами»). Действовали с большим размахом – кроме абордажей, грабя, разоряя и сжигая приволжские города – опять-таки с равным усердием и русские, и казанские.

У некоторых кавказских народов молодой джигит, ни разу не ходивший в грабительский набег, считался как бы и не вполне полноценным мужчиной, и его репутация у соплеменников была ниже плинтуса. Точно так и у новгородцев молодой парень, ни разу не плававший с ушкуйниками, не пользовался ни уважением у земляков, ни успехом у девушек.

А главное, ушкуйники действовали не сами от себя – постройку новых кораблей, снаряжение новых пиратских флотилий финансировали богатые новгородские купцы – понятно, за немалые дивиденды. А командовали этими флотилиями порой опытные новгородские воеводы, даже ради приличия не уходившие на это время с военной службы.

На многочисленные «ноты протеста» московского великого князя, хана Казанского и персидского шаха новгородские власти, бояре-посадники с сокрушенным видом разводили руками. Объясняли, что это, мол, «озоруют робяты молодые» и справиться с этими хулиганами, бандитствующими по собственной инициативе, у посадников нет ни сил, ни возможностей. Все вышеперечисленные правители прекрасно знали, как обстоит на самом деле, но доказать ничего не могли. Новгородскому волжскому пиратству конец был положен лишь тогда, когда московские войска взяли Новгород и присоединили его к Московскому княжеству. А устроенное новгородцами пиратское гнездо, этакую русскую Тортугу, город Хлынов (ныне – Вятка) в конце концов взяли штурмом объединенные войска великого князя Московского и хана Казанского, которых пираты одинаково достали.

Впоследствии ту же методику переняли уже московские цари. Они щедро снабжали не подчинявшихся тогда никому на свете казаков порохом, свинцом, деньгами и зерном – а те взамен воевали с крымскими татарами и турками, и весьма успешно. Стамбул, естественно, слал ноты протеста (крымский хан помалкивал, поскольку у самого было рыльце в пушку – его татары часто устраивали набеги на Московское царство, так что Москва в любой момент могла ответить на любые жалобы хана что-нибудь вроде: «На себя посмотри, морда разбойничья!» И хану оставалось лишь молчать в тряпочку.

С турками (а однажды и с персами) обстояло иначе – войны́ меж ними и Московским царством не было, так что с юридической точки зрения у султана были основания жаловаться. Однако в Москве, как когда-то в схожих ситуациях в Новгороде, сокрушенно разводили руками и объясняли: казаки подданными московского царя не являются (что было чистейшей правдой), народец это «воровской», воюет с турками по действенной инициативе, и совладать с ними у царя нет ни сил, ни возможностей. Пусть уж турки сами их ловят и вешают – Бога ради, в добрый путь! В Стамбуле прекрасно понимали, как всё обстоит на самом деле, но доказательств не было никаких. Московские агенты, доставлявшие казакам все вышеперечисленное в немалых количествах (а однажды переправившие на Дон, когда казаки осаждали турецкую крепость Азов, немецкого спеца-подрывника), действовали столь искусно, что ни разу туркам не попались – как ни разу не попали к ним в руки послания из Москвы казакам, где вещи без дипломатии назывались своими именами…

В общем, это исключение номер один – тот редкий случай, когда кое-какие грязные технологии придумали первыми отнюдь не англичане, а попросту повторили чужой опыт, о котором, ручаться можно, понятия не имели. Открыли, так сказать, заново.

Английская уникальность заключалась в другом – в отличие от других европейских стран пираты не раз удостаивались аудиенции у королевы, а однажды королева нанесла визит на пиратский корабль. Мало того, самым удачливым пиратам (то есть тем, кто отстегнул в казну больше всего) королева присваивала чины капитанов и адмиралов военно-морского флота, возводила в дворянское достоинство, давала немаленькие государственные должности.

В Великой Британии и сегодня благополучно обитает знатное семейство графов Камберлендских. Так вот, его родоначальником был как раз пират самого скромного происхождения Джордж Клиффорд, которому Елизавета не только присвоила графский титул, но и наградила высшим английским орденом Подвязки. Явно за то, что в королевскую казну он «занес» гораздо больше любого другого (его потомки были уже вполне респектабельными людьми и в пиратстве никогда не замечены – вообще, потомки за предков не в ответе).

Исключение номер два. В европейской истории все же был однажды случай, когда пират получил официально звание адмирала военного флота. Речь идет о французском корсаре Жаке Сорэ (печально прославившемся крайней жестокостью). Он захватил немало испанских судов и разграбил немало городов и поселений в Америке – а кроме этого, будучи гугенотом, немилосердно грабил и суда французов-католиков, опять-таки подпуская идейности. Будущий король Франции Генрих Четвертый, в свое время без малейшей заминки принявший католичество (что было главным условием предоставления ему французского престола. По легендам, именно Генрих пустил в оборот расхожую впоследствии поговорку «Париж стоит мессы»), был тогда монархом, если можно так выразиться, второго сорта. Королем Наварры – небольшого государства меж Францией и Испанией, которое позже соседи, и без того изрядно обкромсавшие, в конце концов аннулировали и поделили меж собой.

Генрих Наваррский и присвоил Сорэ звание адмирала (военный флот у Наварры, правда, был дохленький) – и Сорэ в компании английского пирата Уильяма Хокинса отплыл воевать с испанскими «проклятыми папистами». Правда, потом адмирал кончил плохо. Так и неизвестно точно, кто с ним разделался, испанцы или французы-католики, но факт тот, что умер он не своей смертью…

Кого только не было среди английских пиратов и какими только причудливыми путями они порой не становились морскими разбойниками! Некоторое время на службе Елизаветы состоял французский пират Франсуа Леклерк, одноногий, как Джон Сильвер у Стивенсона, за что и получил кличку Деревянная Нога. Именно в его флотилии начинал карьеру в качестве капитана одного из кораблей Жак Сорэ. Леклерк долго брал на абордаж корабли разных стран и грабил испанские поселения в Америке и на островах Карибского моря. Потом, видимо, припекло, и он решил обрести официальную «крышу» – потому и подался к Елизавете. Правда, прослужил недолго. Елизавета отказалась выплачивать ему потребованную Леклерком пенсию (скорее всего, оттого, что доход английской казне он принес мизерный – к тем, кто заносил много, Елизавета была щедра). Разобиженный Леклерк пустился в «свободное плавание», но был убит в бою с испанскими военными кораблями, охранявшими очередной «золотой галеон».

Англичанин Роберт Ренеджер долго был абсолютно честным негоциантом, занятым морскими перевозками вполне себе легальных купеческих грузов. Однажды весь его груз конфисковали в испанском порту – сегодня уже невозможно установить, были ли это произвол или Ренеджер нарушил какие-то испанские законы (часть исследователей склоняется ко второй версии). Как бы там ни было, обиженный Ренеджер, чтобы компенсировать убытки, подался в пираты. На последние деньги снарядил флотилию из четырех судов и подался в Атлантику.

Собственно говоря, за ним числится один-единственный захваченный корабль – испанский галеон «Сан-Себастьян», однако золота и серебра на нем оказалось столько, что Ренеджер и возместил все свои убытки, и немало оставил «на жизнь», и выплатил премиальные команде. Будучи человеком смекалистым, значительную часть золота и серебра он передал в королевскую казну. За что получил чин капитана английского военного флота и чуть позже был назначен таможенным инспектором в своем родном городе Саутгемптоне. Очевидно, он был человеком весьма благоразумным и далее испытывать судьбу не стал – на морские разбои больше не ходил, благополучно дожил свой век на берегу при должности и в достатке (из-за доставшейся ему доли добычи).

Порой ряды «королевских» пиратов пополняли самыми экзотическими способами. Рассказанная мной выше история о том, как английские пираты в Ла-Манше безыдейно захватили корабль английского же посла, произошла как раз при Елизавете, в 1573 г. А увесистое золотое блюдо было ее подарком французскому королю Карлу Девятому. Елизавету, никогда не отличавшуюся голубиной кротостью, эта история разъярила не на шутку – а еще ее наверняка злило то, что изрядное число англичан старается исключительно на свой карман, не принося ни малейшей пользы Родине. По ее приказу в море вышел весь английский военный флот – и, заперев с обеих сторон Ла-Манш, устроил грандиозную облаву на пиратов, по приказу королевы в первую очередь уделяя особое внимание англичанам. Таковых отловили несколько сотен и доставили в Англию. Елизавета в который раз проявила себя, выражаясь современным языком, эффективным менеджером. Повесила буквально нескольких, а остальным предложила выбор: либо петля, либо переход в «казенные» пираты. Как государственный деятель, наделенный немалым практицизмом, Елизавета решила не разбрасываться столь ценными кадрами – несколькими сотнями опытных в морском разбое «специалистов».

Нужно еще сказать, что некоторая часть английских пиратов (из тех, что мельче калибром) все же угодила на виселицу в Англии – но не за свои морские художества, а исключительно за «уклонение от налогов». Прекрасно зная, что львиная доля добычи достанется «пайщикам-акционерам», некоторые перед возвращением в Англию часть добычи закапывали на необитаемых островах или безлюдном побережье. Иные из них добивались помилования, выдав свои захоронки, а иные, оказавшись упрямыми, кончали в петле. Так что роман Стивенсона «Остров сокровищ» имеет под собой самую что ни на есть реальную основу.

Вообще пиратские клады сами по себе – интереснейшая тема, заслуживающая отдельной книги. В течение лет двухсот их зарывали в укромных местах не только англичане, но и пираты всех национальностей, «индивидуальные предприниматели». Некоторые впоследствии были найдены, но большая их часть, по стойкому убеждению историков мореплавания и пиратства, так и покоится на своем месте. Один пример – не имеющий отношения к Англии, но достаточно интересный сам по себе. Когда в 1763 г. французского пирата Ла Бюза вели на эшафот за все его морские художества, он бросил в толпу листок с зашифрованным посланием и крикнул:

– Мои сокровища тому, кто прочитает!

Это послание сохранилось до нашего времени, опубликовано во многих странах, в том числе и у нас еще в советские времена. Однако шифр так никто никогда и не расшифровал, как ни бились. А потому мне иногда приходит в голову: что, если Ла Бюз просто-напросто решил перед смертью затейливо пошутить? И «шифр» на самом деле – бессмысленный набор загадочных знаков? В общем, тот, кто решит испробовать свои силы, может эту публикацию поискать. Она была в журнале «Вокруг света» примерно в семидесятые годы. Точного года и номера я не помню, но помню – что именно в семидесятые. Попробуйте, авось повезет.

Ну, а сейчас расскажу о нескольких самых знаменитых английских пиратах, многие из которых взлетели довольно высоко. Читателю, думаю, будет интересно.

Френсис Дрейк был сыном бедного сельского священника из Девоншира, первенцем из двенадцати братьев и сестер. О бедности – даже нищете – смиренного служителя Божьего говорит такой факт: когда в поисках лучшей доли он с чадами и домочадцами перебрался из Девоншира в Кент, не нашел денег на покупку хотя бы жалкой лачуги – и многочисленное семейство долгое время обитало в брошенном кем-то на берегу бесхозном суденышке (оно попало в кораблекрушение и получило такие повреждения, что, как говорится, дешевле было бы купить новое, и владелец без сожаления его бросил).

Как видим, неприкрытая нищета. Судьба Дрейка при других обстоятельствах была бы совсем незавидной. Но вышло иначе. Дрейк был дальним родственником Джона Хоукинса (не путать с Уильямом Хоукинсом, это два разных человека!) – сначала пиратом (получившим впоследствии адмиральский чин), потом – отцом-основателем английской работорговли – о ней будет отдельная глава.

К нему на службу совсем молодой Дрейк и поступил. Он участвовал в печально знаменитом плавании Хоукинса в Западную Африку за рабами (подробнее об этом плавании – тоже позже, в соответствующей главе), состоявшемся в 1567 г. Понемногу он набрался мореходного опыта, и Хоукинс доверил ему командование небольшим кораблем «Юдифь». На нем Дрейк и получил боевое крещение во время боя с испанцами в порту Веракрус. Никакой добычи англичане тогда не захватили, наоборот, им пришлось буквально спасться бегством от значительно более крупной испанской эскадры – однако Дрейк получил неплохой опыт и решил, что может действовать и самостоятельно. В 1572 г. он с двумя кораблями напал на испанский городок на атлантическом побережье Америки. Поначалу дела шли удачно – налет оказался внезапным, застиг испанцев врасплох, и в руки Дрейка попала не такая уж маленькая добыча. Однако потом все пошло наперекосяк. Начался жуткий ливень, из-за которого часть награбленного погрузить не удалось, а пиратский порох оказался подмоченным. Опамятовавшиеся от первого испуга горожане похватали все холодное оружие, какое нашлось, и кинулись в контратаку, несмотря на проливной дождь (испанцы – народ боевитый). После яростной рукопашной пиратам пришлось отступить на корабли, поднять паруса и убраться восвояси. Сам Дрейк был ранен в ногу.

Нисколько не павший духом, Дрейк решил попытать счастья на суше. Один свой корабль он сжег и пешим ходом двинулся к тихоокеанскому побережью. И таково уж было его везение, что Дрейку попался испанский караван нагруженный в основном золотом и серебром. Охрана при нем шла небольшая, и пираты с ней без труда справились. Вернувшись на атлантическое побережье, захватили испанские корабли и благополучно вернулись на них в Англию.

Второму кораблю, небольшому одномачтовому боту под командой некоего Джона Оксенхема, повезло гораздо меньше. Он вышел в Тихий океан – так что Оксенхем и его люди обрели сомнительную честь стать первыми английскими пиратами на Тихом океане. Вот только «поработать» там они не успели – на них наткнулась испанская эскадра и без особого труда справилась с одномачтовым суденышком, где пушек было очень мало. Оксенхема без всяких церемоний вздернули на рее.

Добычу Дрейк привез не такую уж богатую (часть передал в королевскую казну), но тем самым «пайщикам-акционерам» показался парнем перспективным, с которым стоит иметь дело. Правда, сложилось так, что Дрейку пришлось на пару лет скрыться с глаз подальше. Елизавета тогда как раз пыталась наладить хорошие отношения с Испанией, и Дрейк опасался, что в рамках соглашений о дружбе его вместе с другими насолившими испанцам пиратами выдадут Испании, где с ними обойдутся весьма неласково. Он перебрался в Ирландию и служил в армии подавлявшего очередной ирландский мятеж графа Эссекса. Однако ожидавшегося улучшения англо-испанских отношений не произошло, и Дрейк решился вернуться в Англию, где «пайщики-акционеры» не выбросили из цепкой памяти перспективного капитана… Дрейка удостоила аудиенции Елизавета – и одобрила его план отправиться на сей раз в Тихий океан. Новую экспедицию финансировала и она, и те самые богатые купцы со знатными лордами – да и сам Дрейк вложил в предприятие всю свою долю добычи. Расчет Дрейка был прост: до сих пор англичане (и пираты других национальностей) захватывали испанские корабли исключительно в Атлантике и грабили испанские города только на атлантическом берегу. На тихоокеанском побережье никогда не было нападений ни на корабли, ни на города, а потому тамошним жителям наверняка свойственна некоторая беспечность – и к обороне от внезапных налетов там подготовлены значительно меньше, если вообще подготовлены.

(Кстати, захваченная Дрейком на суше добыча оказалась так велика, что всю ее англичане унести не смогли, и часть золота с серебром Дрейк где-то так и закопал «до лучших времен». Ему так и не выпало случая туда вернуться, и ценные металлы до сих пор где-то лежат, став одним из ненайденных пиратских кладов.)

В ноябре 1577 г. флотилия Дрейка из пяти кораблей отправилась в плавание, которое впоследствии вошло, так уж обернулось, в историю не только морского разбоя, но и географии. Для пущей конспирации по дороге к Магелланову проливу Дрейк не нападал на испанские «золотые галеоны» в Атлантике. Он захватил лишь два португальских судна, но причиной на сей раз был не грабеж. Дело в том, что у Дрейка не было никаких карт Южной Америки. Тогда их ни у кого не было – испанцы и португальцы держали их в строгом секрете. А вот на захваченных кораблях они как раз нашлись. Более того – португальский штурман под угрозой смерти проложил нужный Дрейку курс.

В Магеллановом проливе, не столь уж и длинном, но представлявшем собой сложный и опасный лабиринт, эскадра Дрейка лавировала долго.

В конце концов Дрейк все же вышел в Тихий океан и двинулся на север, но тут вопреки названию океан показал свой норов. Сам Дрейк писал гораздо позже: «Не успели мы выйти в это море (иными называвшееся Тихим, а для нас оказавшееся бешеным), как началась такая неистовая буря, какой мы еще не испытывали. Мы не видели солнечного света, а ночью – ни Луны, ни звезд, и эти потемки продолжались целых 52 дня, пока длилась буря».

Этот шторм разбросал корабли Дрейка, и эскадра так и не соединилась. Один корабль пропал без вести, другой через Магелланов пролив вернулся в Англию (привычно грабя по дороге всех, кто подвернется). О судьбе двух остальных я ничего не нашел, как ни рылся в источниках.

В распоряжении Дрейка осталось одно-единственное небольшое суденышко. При отходе из Англии оно именовалось «Пеликан», но по пути Дрейк по некоторым соображениям переименовал его в «Золотую лань» (соображения эти прекрасно истории известны, но они весьма скучны, и я их приводить не буду). Под новым названием корабль и вошел в историю – как уже говорилось, не только пиратства, но и географии.

Главное было сделано – Дрейк потерял четыре корабля из пяти, «Золотую лань» бурей отбросило километров на пятьсот к югу, но он был в Тихом океане! Можно было начинать обстоятельную работу – в краях непуганых жителей.

Интересно, что «подвиги» Дрейка в Тихом океане сопровождались откровенно мистическими комментариями. Испанский монах Рехинальдо де Ласаррага писал: «В 77 году (естественно, 1577. – А.Б.) как в Испании, так и повсюду в Европе, в средней части неба появилась яркая комета, чей хвост был обращен к Магелланову проливу. Что это означало? Только то, что кара, наложенная Всевышним за грехи наши, должна обрушиться через Магелланов пролив. И предвещенное сбылось. Спустя два года, может быть, чуть более, может быть, чуть менее, в гавань Города Волхвов (так испанцы именовали почему-то город Лиму в нынешнем Перу. – А.Б.) ночью вошел вражеский английский корабль, ведомый капитаном по имени Франсиско Дракес («дракес» по-испански «дракон», такое прозвище испанцы дали Дрейку после его плавания), куда он был послан королевой Елизаветой Английской, лютеранкой и самой наихудшей и жестокой сукой, которая когда-либо существовала на свете».

Да уж, крепенько испанцы не любили Елизавету, если такие выражения в ее адрес допускает даже служитель божий (впрочем, испанские служители божьи особой кротостью не отличались, и слова из какого-то романа «среди монахов Сарагосы молитвенник был в таком же ходу, как нож», клеветой вовсе не являются. Испанцы – люди пылкие…).

И далее де Ласаррага пространно излагает, что 1579 год – Год Кары для Испании. За ее гордыню господь на нее рассердился и в качестве карающего меча избрал как раз страшного иноверца Дракеса.

На первый взгляд, впечатляет. Однако все это ученый монах писал гораздо позже событий. А потому, как и во многих других подобных случаях, «предвещеное» особого доверия не вызывает. Сейчас просто невозможно установить, было ли сделано предсказание о Магеллановом проливе и явлении через него страшного Дракеса за два года до его появления, в дни кометы, или, как часто случалось, сочинено задним числом и выдано за достоверное пророчество…

Дрейк двинулся на север вдоль западного побережья Южной Америки. Его нигде не ждали, и внезапными налетами на прибрежные города и корабли, везущие немалые ценности без всякого военного конвоя, он собрал богатый «урожай».

В гавани Сантьяго (нынешний Сантьяго-де-Чили) он захватил богатую добычу – в трюмах стоявших в гавани испанских галеонов и в городке, который старательно ограбил. Точно так же разграбил город Вальпараисо и захватил стоявший там в порту корабль с чилийским вином и золотым песком. Наведавшись в порт Кальяо, так же вдумчиво реквизировал у жителей все ценное и захватил корабль «Св. Христофор» с грузом шелка.

К тому времени – его прошло достаточно много – весть о появлении пиратов в безопасных прежде испанских владениях распространилась довольно широко. Дрейка начали искать и ловить, на это были брошены все военные корабли, которыми в тех местах располагала Испания. Кому-то из испанских капитанов пришла в голову толковая идея – не рыскать наугад, а перекрыть Магелланов пролив, через который англичанин непременно поплывет обратно.

Так и сделали. Вот только Дрейк как-то об этом проведал – и продолжил плавание на север. У берегов Панамы он захватил самый главный приз своего похода – корабль «Касафуэго», прозванный впоследствии «драгоценным галеоном». С полным на то основанием: Дрейку достались двадцать шесть тонн серебра, около тридцати килограммов золота и тринадцать сундуков с драгоценными камнями. До Панамы еще не докатились известия о внезапно объявившемся лихом пирате, и «Касафуэго» шел без военного конвоя…

Дрейк упорно шел на север. Предполагают, что он рассчитывал вернуться домой через так называемый Северо-Западный проход – меж северным побережьем Канады и прилегающими к нему крупными островами. Проход этот был совершенно непроходим, даже летом забит льдами – но во времена Дрейка верили, что им можно пройти. От этой идеи, потеряв немало кораблей, отказались только во второй половине восемнадцатого века.

По пути, уже у мексиканского побережья, Дрейк захватил еще несколько испанских кораблей, груженных пряностями, китайскими шелком и фарфором. Пойди он в Северо-Западный проход, наверняка погиб бы, пропал без вести вместе со всеми награбленными сокровищами. Но Дрейку, скорее всего, попросту надоело плыть на север – чертова Америка никак не кончалась. Он встал на якорь в одном из Калифорнийских заливов, чтобы подремонтировать корабли. А попутно поставил на берегу памятный знак и провозгласил эти края владением английской короны, назвав их Новым Альбионом – от латинского слова «alba», что означает «белая» (там было много белоснежных скал). Альбионом в свое время как раз и назвали Британию древние римляне: первое, что они увидели, приплыв к ее берегам, – белые скалы Дувра.

(Никакого Нового Альбиона не получилось. Калифорния была официальным владением испанской короны, и тамошние испанцы, едва обнаружив знак Дрейка, без церемоний его сковырнули – чтобы не шлялись здесь всякие…)

Подчинившись, Дрейк повернул в противоположном направлении – на юг. В Англию он решил возвращаться маршрутом Магеллана – только в обратном направлении. Стал первым англичанином, вошедшим в Индийский океан, – и благополучно достиг родных берегов. Это плавание, продолжавшееся два года и десять месяцев, стало вторым после Магеллана кругосветным путешествием. Собственно говоря, Дрейк был первым в истории капитаном, который как начал кругосветное плавание, так благополучно его и закончил – Магеллан погиб примерно на середине маршрута в мелкой и нелепой стычке с туземцами, и дальше экспедицию вел его штурман Эль-Кано (историки до сих пор не пришли к единому выводу, фамилия это или прозвище).

В Англии ждала триумфальная встреча – таких несметных богатств еще никто из пиратов не привозил. Пайщики-акционеры Дрейка известны поименно: государственный секретарь (как в то время звались министры) Френсис Уолсингем (ведавший главным образом разведкой и контрразведкой), фаворит королевы граф Лестер, сэр Кристофер Хэттон и богатый купец Джон Хоукинс, однофамилец знаменитого пирата и работорговца. Дивиденды они получили сказочные – в 4700 %, то есть 47 фунтов на один вложенный. Вовсе уж фантастическая сумма досталась королеве: 2 миллиона 250 тысяч фунтов стерлингов в золотом исчислении.

Тогдашний фунт весил не в пример тяжелее нынешнего, так что, если перечитывать на современные деньги, эту сумму нужно умножить как минимум на двести, если не на триста. Фунт, как я уже упоминал, в золотом исчислении составлял 17,5 грамма – вот и умножьте, а мне лениво…

Уже не в качестве дивидендов, а в виде личного подарка Дрейк преподнес королеве золотую корону, украшенную крупными изумрудами. Ее описал в своем очередном донесении своему королю испанский посол дон Бернардино де Мендоса: «В этой короне пять изумрудов, и три из них, размером с мизинец, имеют овальную форму и совершенно прозрачны, а два других, поменьше, круглые». Корону посол навскидку оценил в двадцать тысяч испанских золотых эскудо. Чуть погодя Дрейк подарил королеве еще и золотой крест, выложенный алмазами, с которым она не замедлила появиться на публике. Тот же наблюдательный де Мендоса оценивал его в пять тысяч золотых эскудо.

Кроме этого, ценные подарки Дрейк занес лицам, при дворе влиятельным, – фаворитам королевы, лорду-канцлеру, министрам, членам Тайного Совета. Интересно, что среди них оказался один-единственный щепетильный человек – член Тайного Совета лорд Берли, заявивший, что не будет принимать в подарок награбленное. Остальные брали с превеликим удовольствием.

Испанский король Филипп Второй прислал бог весть которое по счету гневное послание, требуя примерно наказать Дрейка и вернуть награбленное, в первую очередь сокровища с «Касафуэго». На сей раз Елизавета уже не ссылалась на самовольство авантюристов, с которыми не может справиться. Ответила довольно дерзким письмом, где сама перешла в наступление, обвиняя Филиппа в том, что он «в нарушение законов Божеских и человеческих» не допускает в американские владения ни одного иностранного торгового корабля (какое отношение мирные торговые плавания имели к пиратству Дейка, решительно непонятно). «Королева не считает законным положение, при котором ее подданные или подданные других наций лишились возможности посещать Индию (Америку. – А.Б.) на том основании, что страны эти дарованы королю Испании папой, право, которого на передачу Нового Света королю Испании королева не признает». Впервые в отношении испанского монарха Елизавета выразилась столь дерзко…

Разъяренный Филипп, окончательно сообразив, что любые его ноты останутся без внимания, издал указ, которым объявил пиратами всех английских мореходов, какие только попадутся. Для английских моряков настали скверные времена – захватив их корабль, испанцы часть экипажа тут же вешали на реях, часть отправляли в Испанию, где отцы-инквизиторы устраивали им самый теплый прием, даже жаркий (я имею в виду костры). Меж двумя странами началась форменная холодная война, впоследствии однажды перешедшая в горячую (об этом подробнее в свое время).

Чтобы не оставалось никаких недомолвок, Елизавета демонстративно посетила «Золотую лань», прямо на ее палубе возвела Дрейка в рыцарское достоинство, подарила свой миниатюрный портрет, украшенный драгоценными камнями, и кое-что посущественнее – обширные земли на родине Дрейка, в Девоншире. Какое-то время сэр Френсис вел жизнь самую тихую, мирную и благонамеренную, занимался своими поместьями, был назначен членом королевской комиссии по проверке состояния военного флота, стал мэром Плимута и даже членом парламента. При его непоседливом характере такой жизни хватило только на четыре года. Потом он вновь вышел в море – уже в чине адмирала английского военного флота. Сначала как следует разграбил испанские поселения на Гаити и юго-западном берегу Карибского моря. На следующий год, решив, по его собственному выражению, «подпалить бороду испанскому королю», атаковал уже порты самой Испании. Состояния войны меж двумя странами по-прежнему не было, но англичане знали, что испанцы готовят вторжение, и Дрейк, очевидно, считал это моральным оправданием. Удача его не оставила – всего с четырьмя кораблями сжег в гавани крупного порта Кадис 33 испанских корабля, в том числе флагманский галеон испанского адмирала (а сам Кадис изрядно пограбил). Попутно захватил корабль с пряностями. Потом отправился к мысу Сан-Висенте, там (скорее всего, из «чистой вредности») сжег 60 рыбацких корабликов, занятых ловлей тунца. А потом и – 40 грузовых судов, груженных корабельными досками, продовольствием и необходимыми в бочарном деле (то есть изготовлении бочек) досками и клепками.

Вот это уже было гораздо серьезнее. Груз предназначался испанской эскадре вторжения. Испанцы остались без досок для ремонта кораблей, тары для воды, вина и провизии. Из-за нехватки продуктов в испанском флоте началась эпидемия дизентерии. Дрейк же отправился к Азорским островам, где захватил португальский парусник, плывший из португальской колонии в Индии Гоа. Добыча оценивалась примерно в 115 тысяч фунтов стерлингов, из которых 17 достались Дрейку, а 40 получила королева.

Нужно отметить интересную деталь: если стоимость захваченных на кораблях грузов, скрупулезно подсчитанная английскими чиновниками, сомнению не подвергается, то ущерб от грабежей Дрейка (а впоследствии и других пиратов, не обязательно английских) оказался завышенным, и на суммы довольно крупные. Тут уж приложили руку испанские королевские чиновники, вороватые во всем мире и во все времена (исключая разве что нынешний Сингапур, где у президента Ли Куан Ю не забалуешь). Во второй половине двадцатого века испанские историки провели нехитрое расследование: сравнили количество похищенных ценностей согласно отчетам испанских чиновников и грузоподъемность пиратских кораблей. По всему выходило: окажись цифры ущерба реальными, пиратские корабли, жалобно булькнув, под тяжестью такого груза пошли бы ко дну еще в гавани. Ага, вот именно. Чиновники изрядно преувеличивали ущерб, а немаленькую «разницу» клали в свой карман. Вот только когда это выяснилось совершенно точно, мошенники были уже недосягаемы для земной юстиции…

Полное впечатление, что в последние годы жизни Дрейка прежде крайне благосклонная к нему фортуна повернулась к бывшему любимцу спиной…

Пользуясь словами Стругацких о другом персонаже, что бы он ни задумал, все проваливалось. В 1589 г. сэр Френсис возглавил английскую экспедицию против Лиссабона, но потерпел не просто неудачу, а сокрушительное поражение. После чего угодил в немилость и вновь вынужден был вернуться к мирной сельской жизни.

И вновь его хватило ненадолго – на сей раз на пять лет. Хотя по меркам того времени возраста он достиг едва ли не старческого – пятьдесят пять лет (примерно, потому что год его рождения, 1540-й, считается таковым лишь приблизительно), он в компании со столь же неугомонным Джоном Хоукинсом отправился в Америку – рассчитывая захватить «золотой караван» и пограбить испанские города в Панаме, особенно Номбре-де-Диос – перевалочный пункт, куда для погрузки на корабли свозили золото с испанских приисков.

Начались сплошные неудачи. Сначала провалилась попытка захватить для английской короны Лас-Пальмас, один из Азорских островов, – тамошние испанцы отбились. Потом началась свара меж Дрейком и Хоукинсом, продолжавшаяся до смерти Хоукинса возле Пуэрто-Рико. Дрейк напал на город Сан-Хуан (на том же Пуэрто-Рико) – но и тамошние жители отбились. Приплыв в Номбре-де-Диас, Дрейк обнаружил, что прежестоко отстал от времени – город давным-давно перестал служить «перевалочной базой», и золота там не было ни крупинки.

«Золотой караван» так и не попадался. Эскадра Дрейка долго и безуспешно болталась у берегов Панамы. В конце концов на кораблях начались эпидемии лихорадки и дизентерии. От какой-то из этих хворей адмирал сэр Френсис Дрейк и умер. Тело в свинцовом гробу опустили в море недалеко от Панамы. Когда известие о смерти Дракеса дошло до Испании, в Мадриде и других городах на радостях устроили роскошные иллюминации…

Считается, что Дрейк первым привез в Англию картофель – который поначалу выращивали не в огородах, а в оранжереях, не ради картошки, а ради вошедших в моду красивых цветов. Правда, другие приписывают эту заслугу Уолтеру Рэли, а третьи вообще считают, что картофель в Англию попал от испанцев. Истину сегодня установить невозможно. Правда, в приоритете Дрейка отчего-то были твердо уверены немцы, пожалуй, самая «картофельная» нация Европы. Картошки они сажали больше, чем кто бы то ни было, – и не только построили на ней значительную часть своей кухни, но и навострились гнать из нее водку, довольно скверную, но из-за дешевизны пользовавшуюся большой популярностью у народа победнее и у студентов. Единственный в мире памятник Дрейку стоит как раз в одном из германских городов, причем именно как монумент «первооткрывателю» для Европы картошки – Дрейк там изображен с цветком картофеля в руке. Кто бы там ни был первым, упрямых немцев было не переубедить…

Корабль Дрейка «Золотая лань» был давным-давно поставлен на вечную стоянку в сухой док. Конечно, за несколько столетий он не раз реставрировался, но и сегодня остается музеем (будете в Лондоне, загляните для интереса). Подобных кораблей-музеев в мире не так и уж и мало, но пиратский среди них единственный, «Золотая лань». Английская уникальность и здесь себя проявила в полной мерой.

Объективности ради следует уточнить, что Дрейк принадлежал к крайне редкой и немногочисленной разновидности пиратов – «благородным разбойникам». Во многом походил на героя знаменитой трилогии Сабатини, капитана Блада.

Изрядная часть пиратов обходилась с пленниками крайне жестоко – оставляли в живых только тех, за кого можно было получить неплохой выкуп, а все остальных безжалостно резали, – а женщины покрасивее и помоложе становились сексуальными игрушками для всей команды. Другие, не заморачиваясь хлопотами с выкупом, резали всех подряд – кроме женщин. Третьи, не такие жестокие, высаживали пленных на первый попавшийся берег и даже оставляли им брезент для палаток, еду и воду (правда, нимало не озабочивались тем, что собой этот берег представляет – часть обитаемой суши или большой необитаемый остров).

Так вот, достоверно известно, что Дрейк ни одного своего пленника пальцем не тронул – отпускал восвояси. С командой захваченного «Касафуэго» он на радостях даже поделился частью добычи (правда, совсем небольшой – он все же был не святой).

A еще он долго дружил с молодым начинающим актером по имени Уильям Шекспир, еще не ставшим драматургом.

Но самое главное, пожалуй, в другом. Удачливых пиратов во все времена было немало. В Англии дворянские звания (а однажды и графский титул) адмиральские чины и государственные должности, порой довольно высокие, получали многие. Однако Френсис Дрейк остался единственным пиратом, чье имя до сих пор остается на географических картах, даже в двух местах земного шара (я не считаю себя всезнающим, могу и ошибаться, но мне, несмотря на все поиски, не встречалось других примеров). Бухту в Калифорнии, где Дрейк останавливался починить корабль, назвали бухтой Дрейка – уже американцы, когда в ходе помянутой войны 1848 года оттяпали у Мексики Калифорнию. Имя Дрейка носит и пролив меж мысом Горн, крайней оконечностью Южной Америки и Антарктидой, шириной добрых 800 километров.

С этим проливом связана интересная история, не имеющая отношения к главной теме, но достаточно любопытная, чтобы ее здесь привести.

Пролив Дрейка – место неуютное, негостеприимное и опасное из-за частых и жестоких штормов. Подавляющее большинство кораблей во времена парусного флота предпочитало лабиринты Магелланова пролива, гораздо менее опасные. Довольно давно появился совершенно неофициальный, но крайне почетный для моряков знак отличия – «серьга Дрейка», вручавшаяся тем, кто на парусном судне прошел пролив Дрейка. Моряки ее получали независимо от национальной принадлежности и страны приписки судна. Она была медная, строго определенного размера и веса, на одной стороне было изображено созвездие Южный Крест, на другой – мыс Горн. Вместе с серьгой выдавался и диплом за подписью бога морей Нептуна, где говорилось: «Сей поименованный мореход, обходя в широтах ураганных край земли, мысом Горн нареченный, выказал отвагу похвальную да мужество неунывное и не токмо снискал уважение товарищей великое, но и милостью нашей навечно причислен к избранникам нашим».

Если в других странах эта серьга давала лишь почет и уважение, в Англии долго существовал неписаный, но строго соблюдавшийся закон: человек с серьгой Дрейка мог в портовых тавернах есть и пить бесплатно сколько влезет.

Легко представить, как их в душе ненавидели трактирщики: во-первых, спиртного в моряка может влезть изумительное количество, а во-вторых, по тому же неписаному закону обладателям серьги сходило с рук всевозможное кабацкое буйство. Трактирщики терпели, стискивая зубы: вздумай они эти неписаные законы нарушить, подверглись бы бойкоту морской братии. Выручало их лишь то, что обладатели серьги Дрейка встречались в крайне малом количестве – очень уж немногие парусники решались идти проливом Дрейка.

Традиция эта существовала до двадцатого века, потом как-то незаметно сошла на нет. Серьги Дрейка вручались и позже, но никаких привилегий в питейных заведениях уже не давали. Хотя…

Несправедливо подзабытый ныне советский писатель А. С. Иванченко немало путешествовал по свету и написал несколько интересных книг. Во второй половине шестидесятых годов прошлого века, оказавшись на английских Фолклендских островах, нашел единственный на планете бар, где владелец соблюдал давным-давно исчезнувший закон (явно скрепя сердце) – и моряка лет семидесяти с серьгой Дрейка в ухе, десять лет пользовавшегося давным-давно забытой привилегией. Иногда английские традиции бывают очень стойкими и долговечными – что в равной мере касается как и скверных, так и вполне безобидных…

Во времена Дрейка хватало и других пиратов, получивших и широкую известность, и титул «сэр», и адмиральские чины, и государственные должности. Например, Томас Кавендиш, как и Дрейк, происхождения самого скромного. Как и Дрейк, он получил поддержку «пайщиков-акционеров» (считают, что среди них была и королева, но она в отличие от случая с Дрейком на сей раз по каким-то своим причинам «светиться» не стала).

Кроме прочего, Кавендиш известен еще и тем, что, пожалуй, единственным из тогдашних пиратов представил английскому правительству подробное письменное донесение о своих «подвигах». «Я прошел вдоль берегов Чили, Перу и Новой Испании и везде приносил большой вред. Я сжег и потопил девятнадцать кораблей, больших и малых. Все города и деревни, которые мне попадались на пути, я жег и разорял. И набрал большие богатства. Самым богатым из моей добычи был великий корабль короля, который я взял в Калифорнии, когда он шел с Филиппин. Это один из самых богатых товарами кораблей, которые когда-то плавали в этих морях».

У Кавендиша имелись веские причины быть откровенным. Ему ничто не грозило: между Испанией и Англией как раз полыхнула «горячая» война, завершившая долгую «холодную». Правда, все свои «подвиги» Кавендиш совершил еще в мирное время – но теперь, когда гремели пушки, кого это заботило?

Свое самое знаменитое плавание Кавендиш начал в июле 1586 г. В море он отправился с тремя кораблями – флагманский, «Желание», был в полтора раза больше «Золотой лани», а в экипаже оказалась примерно дюжина моряков, плававших с Дрейком. Как и писал Кавендиш в своем отчете, он прошелся вдоль тихоокеанского побережья, захватывая корабли, грабя и сжигая деревни и города.

Он нисколько не преувеличивал, когда описывал «великий корабль короля», который захватил у испанцев. Корабль был примечательный: громадина водоизмещением в несколько тысяч тонн, четырехпалубный (редкость по тем временам), на борту имелось 84 пушки и 200 аркебузиров. Сущая плавучая крепость. Это был не просто очередной «золотой галеон» – он вез в Америку сокровища и ценные товары, скопившиеся на испанских тогда Филиппинах за целый год.

Полагаясь на свою огневую мощь, капитан корабля не взял с собой военных кораблей охраны – как вскоре выяснилось, решение было необдуманное… Три английских корабля, пусть и значительно уступавшие как размерами, так и огневой мощью, набросились на него, как лайки на медведя. Ожесточенный бой продолжался более пяти часов. В конце концов англичанам удалось проделать ядрами пробоины ниже ватерлинии. Корабль-громадина накренился и стал медленно погружаться – и испанский капитан спустил флаг.

Взяв галеон на буксир, англичане дотащили его до ближайшей бухты и в темпе разгрузили. Груз оказался столь богатым, что на кораблях Кавендиша уместилась только половина. Судьба другой половины осталась неизвестной. Известно только, что к испанцам она не попала. Сам Кавендиш об этом ничего не писал. Так что есть все основания думать, что появился очередной «пиратский клад», так до сих пор и не отысканный.

Дальнейшая судьба испанского корабля довольно интересна. Кавендиш благородством Дрейка не обладал и часто резал свидетелей своих «подвигов» направо и налево. Однако на сей раз он по неведомому капризу души поступил против своих обычных правил: пленных испанцев, не причинив им ни малейшего вреда, высадил на берег в той же бухте и даже оставил им еду, воду и парусину для палаток. Вполне возможно, что размеры захваченной добычи вызвали у него приступ благодушия.

Сам корабль – чтобы не оставлять испанцам столь солидного плавсредства, Кавендиш велел вывести в море, полить смолой и поджечь. И преспокойно уплыл восвояси. Однако ветер и течение отнесли горящий галеон обратно к берегу, где он сел на мель. Испанцы бросились его тушить, в чем им помог неожиданно разразившийся ливень. Потом, кое-как отремонтировав галеон, все же добрались на нем до испанских владений на берегу Мексиканского залива.

На обратном пути два корабля из трех пропали без вести, попав в штормы. Однако и груза «Желания» оказалось достаточно, чтобы и окупить все расходы на экспедицию, и выплатить акционерам хорошие дивиденды. Самому Кавендишу досталось столько, что хватило на три года самой разгульной жизни на суше. Потом его, как и Дрейка, опять потянуло в море.

Да, чуть не забыл самое главное! Кавендиш – точнее, впоследствии уже сэр Касвендиш – стал третьим после Магеллана и Дрейка, кто совершил кругосветное путешествие. И вторым после Дрейка капитаном, как начавшим, так и закончившим плавание.

В августе 1591 года он вновь отправился в море с флотилией из пяти кораблей, намереваясь совершить очередную «кругосветку». Вот только на этот раз ему катастрофически не повезло. Кавендиш из-за выбора маршрута разругался со своими капитанами, и флотилия рассыпалась, каждый корабль стал действовать самостоятельно. Кавендишу по-прежнему не везло: суда с богатыми грузами никак не попадались, а те прибрежные города, куда он приплывал, оказались хорошо укреплены и атаки пиратов отбивали отчаянно и успешно. Во время штурма одного из таких городов в мае 1592 года Кавендиш и погиб.

Гораздо большее везение ждало одного из его капитанов, Джона Дэвиса, командовавшего кораблем с лирическим названием «Черная смерть»…

Джон Дэвис – фигура крайне интересная по многим обстоятельствам. В отличие от подавляющего большинства других английских пиратов он был самым настоящим лордом – не благодаря щедротам Елизаветы, а оттого, что был старшим сыном лорда Дэвиса. Дэвис-старший был человеком законопослушным и респектабельным – кроме обширного поместья, ему принадлежали судоверфь и несколько фабрик по изготовлению парусины. Однако Дэвиса-младшего ничуть не прельщала судьба респектабельного помещика и фабриканта. Будучи двадцати одного года от роду, он окончил Ливерпульские мореходные курсы, взял одну из отцовских бригантин и ушел в море. Правда, «государственным пиратом» не стал, наоборот, вовсю грабил и английские корабли. За что в Англии был приговорен к смертной казни как государственный изменник – заочно. Чтобы привести приговор в исполнение, Дэвиса нужно было сперва поймать, а сделать этого так никогда и не удалось. Причем – таковы уж хитромудрые английские законы – Дэвис и после вынесения ему смертного приговора оставался лордом.

После расставания с Кавендишем Дэвис взял на абордаж галеон «Инфанта», везший богатый груз перуанского золота (дело было неподалеку от Магелланова пролива). Однако воспользоваться этим богатством не удалось – едва забросив на палубу безоружного галеона абордажные крючья, пираты увидели, что к ним на всех парусах несутся три испанских военных корабля – отставший конвой «Инфанты». Силы были слишком неравны, и Дэвис, распорядившись бросить крючья к чертовой матери, пустился в бегство.

Испанцы, как опытные ищейки, шли по пятам. Вот тут Дэвису и повезло: от преследователей его укрыл туман – только вот впереди обнаружился скалистый берег большого острова, огибать который в тумане, не зная здешних берегов, было бы слишком рискованно. Дэвис нашел выход: обнаружив маленькую бухту и неширокую расселину, велел спустить шлюпки и на буксире завести корабль в расселину так, чтобы его не было видно с моря. А возле бухты разбросали как раз хорошо видимые с моря запасные мачты, обрывки парусов, перевернутую шлюпку.

Все произошло, как Дэвис и рассчитывал: на следующий день туман рассеялся, появились испанцы и, увидев всю эту бутафорию, решили, что «проклятые еретики» разбились на скалах и погибли. Плюнули и уплыли сопровождать «Инфанту».

Вот так Дэвис и оказался первооткрывателем неизвестных прежде островов, которые назвал Фолклендскими – в честь лорда Фолкленда, персоны тогда влиятельной, но не оставившей особого следа в истории (Сэндвич, по крайней мере, изобрел бутерброд).

Вообще, особых успехов на чисто пиратской ниве Дэвис не добился. Однако приобрел известность как герой весьма романтической, право же, истории. Среди пассажиров захваченного им французского корабля оказалась молодая и очаровательная графиня Тереза де Бурже. У Дэвиса была полная возможность поступить с ней незатейливо, как часто и происходило – кому бы она могла пожаловаться? Однако получилось иначе: Дэвис, которому тогда было сорок два года (солидный возраст по тем временам), влюбился в прекрасную пленницу по уши и предложил ей руку и сердце по всем правилам. В доказательство того, что он не какая-нибудь безродная шантрапа, предъявил грамоту на звание лорда, которую постоянно возил при себе все эти годы.

Красавица предложение приняла. Вполне возможно, опасалась в случае отказа вульгарного изнасилования, но гораздо более вероятно, что молодая графиня была особой довольно авантюрного склада, искавшей острых ощущений (из его воспоминаний, благополучно доживших до нашего времени, можно сделать и такой вывод). В общем, сочетались законным браком.

Дальнейшее происходило в полном соответствии с детским стишком Успенского «Провожала на разбой бабушка пирата…». Отличие только в том, что Дэвиса подталкивала к новым разбоям молодая жена. Прекрасно известный и в наше время боевой клич законных жен «Хватит бездельничать, иди работать!», разве что время и декорации другие. Тереза была девушкой практичной и прекрасно понимала: после брака со стоящим вне закона пиратом отцовского наследства ей не видать как своих ушей, а жить она привыкла хорошо. Ох уж эти женщины… В следующем томе мы столкнемся со случаем, когда вполне приличный человек подался в пираты исключительно оттого, что не нашел другого способа удрать от сварливой жены…

Словом, еще несколько лет Дэвис пиратствовал уже «для дома, для семьи» – и в 1605 г. был убит на Молуккских островах в стычке с туземцами (скорее всего, отправился туда за пряностями).

Дэвис – пожалуй, единственный из английских пиратов, кто основал форменную «трудовую династию»: пиратствовали и оба его сына, и внук, и правнук (правда, в семье действовало жесткое правило: очередной Дэвис может отправляться пиратствовать не раньше чем обзаведется наследником мужского пола). Буйная семейка утихомирилась только в конце XIX века…

Вообще Дэвис остался в истории не как пират (тут он частенько бывал неудачлив), а как исследователь, внесший некоторый вклад в географию – вот к этому у него явно лежала душа. Еще до того, как он оказался объявленным на родине вне закона и заполучил смертный приговор, несколько богатых английских купцов задумали отнюдь не пиратскую экспедицию: «Во славу Божию и на пользу отечеству отложить в сторону все мысли о золоте и серебре и снарядить корабль с единственной целью – открыть проход в Индию».

Индией тогда называли еще и Америку (и сегодня порой острова Карибского моря называют их старинным именем – Вест-Индия). Речь идет о поисках того самого Северо-Западного прохода. Как и следовало ожидать, купцами руководили насквозь практические мотивы – по этому проходу возить товары в Индию (нынешнюю Индию) было бы гораздо быстрее и выгоднее.

На купеческие деньги Дэвис совершил три плавания в Северную Америку. Внес серьезные уточнения в глобусы и карты, написал книгу по географии и учебник штурманского дела, которым потом пользовались довольно долго. Вот только желаемого прохода так и не открыл. После чего купцы, люди практичные, Дэвиса «сняли с финансирования» и предложили заняться чем-то реальным – в частности, охотой на китов и тюленей. Вот эта идея пришлась Дэвису крайне не по вкусу, он послал бывших спонсоров по английской матушке и уплыл пиратствовать. Его потомки жили на Фолклендских островах еще пятьдесят лет назад, быть может, и сейчас живут. Как они туда попали – отдельная интересная тема, но к ней мы вернемся гораздо позже.

Сэром стал и Мартин Фробишер, чья судьба, как выражались Стругацкие о другом человеке, «могла бы служить темой для баллады».

По национальности он был не англичанин, а валлиец (это и в самом деле другая нация, англичане – потомки англосаксов, а жители Уэльса – потомки кельтов). Он рано лишился отца и воспитывал его дед, известный лондонский купец, который и решил сделать из внука моряка – но, разумеется, не пирата, а честного перевозчика торговых грузов.

Лет шесть Фробишер и в самом деле был честным морским торговцем, но потом, очевидно по непоседливости характера, подался в морские разбойники. Я намеренно употребляю это обтекаемое, в общем, определение. Фробишер чаще всего служил капером, раздобывая грамоты, где только удавалось: то у лидеров французских гугенотов принца Конде и кардинала де Шатильона (и тогда захватывал суда французских католиков), то у правителя ставшей независимой от Испании Голландии принца Вильгельма Оранского (в этом случае, соответственно, уделяя особое внимание кораблям испанским). Ну, а когда каперское свидетельство раздобыть не удавалось, пиратствовал уже совершенно частным образом. За что его в Англии пару раз сажали в тюрьму, но быстро отпускали – от Фробишера Англии была только польза. Как-то он привел в Плимут пять захваченных французских кораблей, а год спустя – испанский, с грузом драгоценных гобеленов, предназначавшихся для самого короля Филиппа Второго. Ну кто будет держать в тюрьме столь полезного человека?

Позже Фробишер окончательно перешел на положение «государственного пирата». В качестве такового воевал с испанцами, участвовал в одном из плаваний Дрейка в Вест-Индию.

А еще раньше, подобно Дэвису, был географом-исследователем. С двумя кораблями искал вожделенный Северо-Западный проход – как практически все, безуспешно. Один его корабль погиб, второй, решив не испытывать судьбу, вернулся в Англию. Командуя третьим, Фробишер оказался в центре известной в свое время, но забытой ныне истории «Золотой Земли», она же «Мета Инкогнита» («Неведомая Цель», если перетолмачить с латыни на русский).

Но, прежде чем рассказать эту историю, каюсь, каюсь в неполноте знаний! Зря я полагал Дрейка единственным пиратом, чье имя осталось на географических картах. Фробишер тоже этой чести удостоился. Его именем и ныне зовется залив на острове Баффинова Земля, принадлежащий сегодня Канаде.

Так вот, Золотая Земля, Мета Инкогнита…

Из последней арктической экспедиции Фробишер привез тонн двести какой-то черной горной породы с многочисленными вкраплениями «блесток», которые несведущий в геологии пират посчитал золотом – и на всякий случай набрал побольше. Для консультации английские власти пригласили как раз сведущего в минералогии известного тогда в Европе и весьма авторитетного немецкого ученого Бурхарда Кренича. Ученый немец, вдумчиво исследовав привезенное Фробишером, дал безапелляционное заключение: золото! Гольден, оро, злато!

Ажиотаж в Англии поднялся невероятный, и было с чего: богатые месторождения золота на совершенно ничейных землях! Моментально было создано акционерное общество. Елизавета вложила 1350 фунтов стерлингов, граф Оксфорд – целых 2000, немалые денежки внесли и многие лондонские богатые купцы. Было решено отправить туда (на берега залива, который впоследствии назвали Гудзоновым) 15 кораблей со сведущими в золотодобыче горняками и строителями-каменщиками с задачей привезти в Англию еще две тысячи тонн руды, заложить в месте находки форт, устроить шахты и начать систематическую добычу золота.

Увы, увы… Построить форт не удалось – очень уж дикие были места, большую часть года покрытые льдом. Так что не получилось ни укрепления, ни шахты. Фробишер, правда, добросовестно привез в Англию полный трюм руды – но другие ученые быстро установили, что немец, несмотря на весь свой авторитет, сел в лужу и никакое это не золото, а вульгарная «обманка» вроде пирита, который чаще всего принимали за золото, очень уж был похож…

Акционерное общество с треском лопнуло. Королева и граф Оксфорд, люди не бедные, кое-как свои финансовые потери пережили, а вот многие купцы, вложившие все до последнего, обанкротились вчистую.

Интересно, что самому Фробишеру в вину ничего не поставили и никак не наказали – королева, женщина умная, должно быть, понимала, что на нем лично никакой вины нет, он, в конце концов, не геолог. И Фробишер остался «государственным пиратом», захватывал испанские «золотые галеоны», а когда во время очередной франко-испанской войны испанцы высадились в Бретани и захватили Брест, Фробишера направили против них с небольшой эскадрой. Там, при штурме форта Крозон в окрестностях Бреста, он в 1594 г. получил смертельную рану, которая и свела его в могилу…

Порой грабеж кораблей с драгоценными грузами принимал самые экзотические формы. Так произошло с пятью испанскими кораблями. Они везли жалованье испанским войскам в Нидерландах – примерно 85 000 фунтов стерлингов, что в золотом исчислении составляло около ста пятидесяти тонн золота. В Ла-Манше на них напали французские пираты-гугеноты, и испанцы укрылись в одном из английских портов – как оказалось, поступив весьма неосмотрительно.

Узнав о столь ценном грузе, английские власти… нет, не подумайте, что они вульгарно денежки конфисковали. Все было проделано с тем изяществом, каким англичане часто славились в самых грязных делах. Они просто-напросто использовали юридическое крючкотворство. Деньги эти происходили не из испанской казны, а были взяты испанским королем в долг у генуэзских банкиров. И по тогдашним законам становились испанской собственностью после выгрузки их в Нидерландах – а до того оставались собственностью банкиров. Моментально к лондонским представителям генуэзского банка явились английские официальные лица и вежливо попросили «переписать» этот заем с Испании на Англию – под те же проценты. Банкиры согласились без всякого сопротивления – в конце концов, какая им была разница, кому занимать, если процент по кредиту остается прежним? После чего англичане, размахивая этой бумагой, нагрянули на испанские корабли и выгребли деньги до последней монетки. И все, как в известном анекдоте про рубль и топор, было правильно, с точки зрения закона не подкопаешься. Правда, испанский наместник в Нидерландах герцог Альба пришел ярость, узнав, что его солдаты остались без денег, – в тогдашних условиях можно было ожидать массового дезертирства. Он приказал конфисковать все имущество английских купцов, оказавшихся тогда на свое несчастье в Нидерландах. Продав его, он кое-какие деньги своим воякам все же заплатил – но по большому счету испанцы проиграли. Англичане в качестве ответного хода конфисковали имущество оказавшихся в Англии испанских купцов – а оно стоило раз в пять дороже реквизированного герцогом Альбой английского добра.

Вот так они и жили, англичане с испанцами – как кошка с собакой. Скуки не было…

А теперь – об английских женщинах-пиратках, точнее, об одной-единственной, но зато какой! Нынешние феминистки, о ней изрядно подзабывшие, наверняка плакали бы от умиления, расскажи им кто – равноправие женщин проявило себя во всей красе.

А вот в 40-х годах XV в. появилась уже самая настоящая пиратка. Тогда разгорелось очередное сражение бесконечной, как песня табунщика, Столетней войны, и одним из главных театров военных действий стало герцогство Бретонское в Нормандии. Как и в некоторых других местах, знать поделилась на два лагеря, одни стояли за англичан, другие за французов.

Одним из самых влиятельных рыцарей города Нанта и прилегающих районов был Оливье де Клиссон. В один далеко не прекрасный день его обвинили в государственной измене, сговоре с англичанами и замысле сдать им город-крепость Ванн. Так и останется неизвестным, были ли эти обвинения ложными или за ними стояли какие-то реальные дела (с равным успехом могло оказаться и так и этак). Как бы там ни было, по приказу французского короля Филиппа Шестого Валуа де Клиссона и несколько его видных сторонников обезглавили в Париже. Тело де Клиссона подвесили на знаменитой парижской виселице Монфокон, а голову выставили на стене Нанта.

Тут-то и началось… Оставшаяся вдовой с двумя сыновьями-подростками, Жанна де Клиссон (ее еще порой называли по девичьей фамилии де Бельвиль), женщина довольно молодая, не только славилась красотой во всем королевстве, но обладала еще, как показали последовавшие вскоре события, железным характером, не всем мужчинам присущим. Скорбеть, причитать и лить слезы она не стала. Она заложила у банкиров свой замок, драгоценности, вообще все имущество, наняла немаленький военный отряд (что в те веселые времена при наличии денег сделать было проще простого) и начала свою частную войну с французским королем – принялась нападать на замки тех бретонских рыцарей, что были сторонниками французов.

А потом решила перенести войну на море. На оставшиеся деньги наняла три больших корабля, набрала в команды надежных людей, взяла на борт обоих сыновей и вышла в море. Переполох начался нешуточный – Жанна со своей эскадрой крейсировала вдоль атлантического побережья Франции и брала на абордаж попадавшиеся ей торговые суда, исключительно французские. Рассказывали, что она первой, в мужской одежде, с мечом в руке врывалась на палубы и рубилась не хуже мужчин. В живых никого не оставляла. А вдобавок жгла и разоряла прибрежные городки и селения, повсюду оставляя за собой кровь и пожарища. Жизнь спасал только тот, кто успевал удрать подальше.

Ее называли «фурией», «бешеной ведьмой», и страшные рассказы о жуткой вдове распространялись по всей Франции. И продолжалось это довольно долго. Французский король отправил на поиски неукротимой вдовы большую эскадру, значительно превосходившую численностью флотилию Жанны, но поиски долго были безуспешными – поди сыщи след в открытом море…

В конце концов корабли Жанны де Клиссон все же обнаружили и окружили. Самой Жанне удалось спастись – в разгар боя она посадила в небольшую шлюпку обоих сыновей, сама села за весла и ухитрилась уйти незамеченной. Сражение было столь яростным, что французы не обратили внимания на быстро скрывшуюся за горизонтом маленькую лодочку…

Несчастья Жанны де Клиссон на этом не кончились. Дело происходило то ли поздней осенью, то ли зимой, а у троих в шлюпке не было ни теплой одежды, ни глотка воды, ни крошки хлеба. До Англии пришлось добираться целых шесть дней. За это время от холода и голода на руках у Жанны умер ее старший сын…

Английский король Эдуард Третий встретил ее радушно. Вот только о ее дальнейшей судьбе не осталось никаких достоверных свидетельств – дело обычное для Средневековья. Известно лишь, что ее младший сын Оливье воспитывался при английском дворе в ненависти к французам, воевал против них в английской армии – но потом все же к французам перешел. В те времена такие переходы были в порядке вещей, и Оливье де Клиссон сделал неплохую карьеру, став к конце концов коннетаблем – главнокомандующим всех вооруженных сил Франции.

Двух «женщин-адмиралов» тех времен я отношу к английской истории – хотя они родом из Нормандии, нормандцы все-таки составили немалую часть единой английской нации. Поминавшаяся в первой книге графиня де Монфор, она же де Бельвиль, на море просто воевала. Жанну де Клиссон с полным основанием можно назвать «идейной» пираткой – она никогда и никого не грабила, лишь мстила за мужа. А вот дама английская, о которой я сейчас расскажу, идейностью не страдала ничуть…

Во времена Елизаветы полуостров Корнуолл (как и Уэльс, населенный в основном потомками кельтов) был местом жутковатым. Королевская администрация там имелась в полном наборе – но реальная власть принадлежала местным влиятельным кланам, организованным на манер шотландских (это не удивительно – и шотландцы, и валлийцы, и корнуолльцы – кельты, со своими вековыми традициями и нравами).

Юг полуострова был под полным контролем пожалуй, самого богатого и влиятельного клана Киллигрью (в других источниках – Киллигрэв). Многие важные посты в королевстве занимали если не сами члены клана, то их родственники. Один из родичей, сэр Джон Воган, вице-адмирал Уэльса (была и такая, чисто сухопутная административная должность, дававшая ее обладателю большие полномочия) контролировал Бристольский залив и прилегающие к Ирландскому морю воды. Другие родичи – графства Девоншир и Дорсет, часть Ирландии (лорд Конкобар О’Дрисколл). Глава клана, сэр Джон Киллигрью, был родственником самогó первого министра Елизаветы лорда Берли. Тех, кто родственниками не был, элементарно подкупали – и чиновников, порой довольно крупных, и членов парламента…

Как и другие кланы, Киллигрью самым активным образом занимались и совершенно «частным» пиратством у берегов Корнуэлла, и захватом купеческих кораблей, имевших неосторожность пристать к берегу не в том месте. Награбленное сбывали через обширную сеть контрабандистов, раскинутую от ирландских портов до французских. Свидетелей не оставляли («Мертвые не кусаются», – говаривал капитан Флинт).

Елизавета долго смотрела на его художества сквозь пальцы – сэр Джон еще и старательно истреблял в Ла-Манше французских и голландских пиратов, а значит, был полезным для королевства человеком. Он даже получил довольно высокую государственную должность – какую, я пока ради пущего эффекта уточнять не буду.

В Корнуолле был крупный порт при городе Фалмуте, очень удобный для устройства гавани благодаря большой бухте. На скалистом утесе, высоко над бухтой, как раз и располагалось фамильное гнездо рода Киллигрью, замок Арвеннэк, для удобства соединенный с берегом подземным ходом. А на противоположной стороне бухты, так же высоко, располагался второй замок клана, Пенденнис. Так что из обоих замков великолепно просматривались и бухта, и гавань, и сам Фалмут.

В самом начале 1582 г. в гавани Фалмута бросил якорь испанский торговый корабль, укрывшийся от разразившегося в Ла-Манше страшного шторма. Корабль шел из Нидерландов в Испанию и был под завязку нагружен первосортным фламандским сукном и вином. Испанцы отшвартовались без всякой опаски – состояния войны тогда меж двумя странами не было – вот только не представляли, куда попали…

Погода наладилась, но испанцы не хотели отправляться в море на ночь глядя и решили в Фалмуте заночевать. Чтобы развеяться после тяжелого рейса, оба судовладельца с частью экипажа отправились в Фалмут, где и погуляли в таверне. Должно быть, изрядно: возвращаться на корабль не стали, заночевали в местной гостинице для моряков – что и спасло им жизнь…

Придя утром в гавань, испанцы долго протирали глаза – их корабль исчез как не бывало. Словно черт унес.

Потусторонние силы были тут совершенно ни при чем. Всё проделали люди. Глава клана сэр Джон пребывал в Лондоне, занятый служебными обязанностями, а «на хозяйстве» оставалась его вдовая матушка, леди Киллигрью, уже довольно пожилая дама. Из тех, к кому в самую последнюю очередь подходит характеристика «старушка – божий одуванчик». Точнее говоря, не подходит вовсе.

Почтенная пожилая леди обладала большим опытом пиратства, и не теоретическим, а самым что ни на есть практическим. Ее отец, дворянин из Суффолка Филипп Уолверстон, немало потрудился на ниве «частного пиратства» – и его молоденькая дочка, большая любительница острых ощущений, еще в девичестве не раз плавала с папенькой в пиратские рейды. И сохранила ту же привычку, выйдя замуж за сэра Генри Киллигрью. Одним словом, та еще бабуся…

Она и углядела из окна замка Арвеннэк новоприбывшее судно – а через пару часов от своих людей в Фалмуте уже знала о его национальной принадлежности и грузе. По ее мнению, упускать столь удобный случай было бы вопиющей бесхозяйственностью.

Когда стемнело, она отплыла к кораблю в сопровождении ближайших помощников Кенделла и Хоукинса и вооруженных до зубов головорезов, не раз проверенных в деле. Потом некоторые рассказывали, что пожилая леди первой взобралась на борт по трапу и ахнула вахтенного топором по голове. Учитывая ее бурную биографию, это может оказаться и правдой.

Как бы там ни обстояло, застигнутых врасплох испанских моряков перерезали всех до одного. Сама леди вернулась в замок в сопровождении Кенделла и Хоукинса, погрузивших в шлюпку несколько рулонов тканей и две бочки вина – для домашнего употребления. Остальные увели корабль в открытое море, выбросили трупы за борт, уничтожили все следы резни и уплыли в Ирландию, где по налаженным каналам быстро продали и судно, и груз.

Испанцы кинулись к городским властям (которые все же были куплены кланом не поголовно). Власти начли расследование. Подробностей я не знаю, но следы очень быстро привели в Арвеннэк – и к леди Киллигрью персонально. Собрав довольно убедительные доказательства, власти Фалмута отправили дело в Лондон, где давно уже существовала контора по борьбе с «частным» пиратством – Комиссариат по пиратству с довольно широкими полномочиями.

Вот только черный юмор в том, что возглавлял его… сэр Джон Киллигрью. Что называется, поручили козлу стеречь капусту. Естественно, любящий сын не собирался причинять неприятности родной матушке, да еще по такому пустяковому поводу, как захват корабля. Документы моментально были положены под сукно.

Однако в Лондоне существовало испанское «купеческое лобби», тоже обладавшее немалыми связями в верхних эшелонах власти, – зная нравы того времени, нет сомнений, приобретенные с помощью полновесного испанского золота. Испанцы дошли до лорда-канцлера графа Бедфорда – и, надо полагать, опять «занесли» немало. Бедфорд назначил новое расследование – в обход Комиссариата по пиратству. Вновь раздобытые доказательства оказались столь убедительными, что леди Киллигрью, Кенделла и Хоукинса арестовали, судили и приговорили к смертной казни.

Однако и клан врубил все свои связи… Вся троица поднялась на эшафот. Кенделла и Хоукинса казнили (тем самым избавившись от опасных свидетелей), а леди зачитали королевское помилование – и очень быстро выпустили на свободу. Документов о ее дальнейшей судьбе не сохранилось. Нет сомнений, что она дожила свой век в комфорте и уюте Арвеннэка. Но вот был ли захват испанского судна последним эпизодом пиратской карьеры «железной леди», мы уже никогда не узнаем…

Позже, когда речь пойдет о восемнадцатом веке, я расскажу читателю о двух отчаянных английских мисс, пиратках чистейшей воды. А сейчас речь пойдет о другом человеке, чье имя прочно вписано в английскую историю.

Сэр Уолтер Рэли стал знаменит отнюдь не благодаря пиратству. Его пиратские «свершения» как раз довольно незначительны, по размерам добычи его перещеголяли не только Дрейк и Кавендиш, но и многие мельче их калибром. Просто-напросто Рэли был яркой, незауряднейшей личностью, совмещавшей в себе самые разные таланты. Солдат и пират, путешественник-географ, автор множества интересных книг на самые разные темы, химик-любитель, знаток горного дела и минералогии, неплохой поэт, драматург, любовник королевы Елизаветы, друг молодого актера Шекспира и, наконец, организатор первых английских колоний в Америке. Первым в своем ирландском имении сажал картофель не ради цветов, а для употребления в пищу. А также (за что ему от меня особая благодарность) первым завез в Англию табак и ввел моду на курение.

Родился он в семье небогатого девонширского дворянина – но был не просто младшим: последним, пятым сыном. А по английским законам, как я уже упоминал, младшие сыновья не получали ни наследства, ни права именоваться «сэр», ни титула, если такой имелся. И отправлялись куда глаза глядят ловить удачу за хвост исключительно собственными усилиями.

Поначалу семнадцатилетний Уолтер избрал путь военного. Дрался на стороне гугенотов во время религиозных войн во Франции, потом в Нидерландах, в рядах повстанцев-гёзов воевал с испанцами. Через несколько лет вернувшись в Англию, учился в одном из университетов, где изучал древние языки, юриспруденцию, историю, философию, богословие и математику. Параллельно с жизнью прилежного студента вел жизнь заядлого кутилы, завсегдатая кабаков и веселых компаний, любил позвенеть шпагой и считался одним из самых опасных дуэлянтов Англии. Потом пиратствовал – но без особого размаха. Участвовал в подавлении очередного мятежа в Ирландии.

В 1581 г. его судьба (как не раз случалось и раньше, и впоследствии) совершила очередной резкий-поворот. Рэли оказался при дворе, в ближайшем окружении королевы Елизаветы.

На этот счет есть красивая легенда. Якобы королева, прогуливаясь у дворца, оказалась перед широкой грязной лужей, которую не было возможности обойти. Тогда случившийся рядом молодой дворянин – как легко догадаться, по имени Уолтер Рэли – сорвал с себя и новый дорогой плащ и бросил его в лужу, чтобы Елизавета смогла пройти, не испачкав туфелек.

Гораздо больше похожа на правду другая, более реалистическая версия: в ближайшее окружение королевы Рэли ввел ее тогдашний фаворит граф Лестер, с которым Рэли познакомился во время войны с мятежниками в Ирландии.

Вскоре Лестер попал в немилость, фаворитом и любовником королевы стал уже Рэли. И придворную карьеру, как часто с фаворитами случалось не в одной Англии, сделал головокружительную. Сначала был возведен в рыцарское достоинство, в следующем году получил чин вице-адмирала, посты лорда-наместника графств Девоншир и Корнуолл, управителя оловянных рудников, стал капитаном королевской стражи.

Снарядил несколько экспедиций для поиска Северо-Западного прохода – неудачных, как все прочие, занимавшиеся этой химерой. В июне 1583 г. в Америку отплыла организованная Рэли экспедиция из пяти кораблей – уже не для пиратства, а для основания первой английской колонии в Америке. Идея и устройство экспедиции принадлежали Рэли, рвавшемуся самолично возглавить предприятие, но королева, роман с которой продолжался, его не отпустила, заявив, что не желает, чтобы он рисковал жизнью. Так что возглавил флотилию сводный брат Рэли Хэмфри Гилберт (благодаря тому самому разнобою в источниках, то ли сводный брат, то ли родной, старший).

Такой оборот дел, если подумать, пошел Рэли только на пользу. Во-первых, он избегал серьезного ущерба для репутации, во-вторых, очень возможно, остался в живых именно потому, что остался в Англии…

Флотилия Гилберта, потеряв по дороге один корабль, приплыла к острову Ньюфаундленд, тогда ничейному и служившему базой для моряков-рыболовов многих стран. Однако Гилберт быстренько всех, как говорится, построил. Объявил остров владением королевы Елизаветы, где отныне жители могут исповедовать исключительно англиканство. А вдогонку выпустил указ, по которому сурово наказывались те, кто не признавал прав Елизаветы на Ньюфаундленд или оскорбительно отзывался об английской королеве. Иностранцам (среди которых было немало католиков) это крайне не понравилось. Дело было и в религии, и в том, что за долгие годы рыбаки привыкли чувствовать себя на ничейной земле вольными птицами, и им ничуть не улыбалось оказаться вдруг под властью английской королевы. Однако сопротивляться попросту не было сил: их корабли были безоружными, в отличие от вооруженных немалым числом пушек судов Гилберта. Отпустив немало ругательств на разных языках, рыбаки дружно снялись с якорей и уплыли поискать другое удобное для базы место.

Предприятие не задалось с самого начала. Климат на острове был суровый, не позволявший полноценно заниматься земледелием. Среди колонистов стали распространяться болезни, и появились недовольные, в полный голос требовавшие отправки их на родину. Они кричали, что дома, хоть и не всегда, ели досыта, но по крайней мере, не загибались от чертова холода.

Гилберт отступать не собирался. Вернуться в Англию неудачником, провалившим дело, означало бы попасть в немилость к королеве – да и стыдно было бы смотреть в глаза брату, возлагавшему на него большие надежды. Поэтому он велел перехватать главных крикунов и в соответствии с английскими нравами того времени отрезать им уши.

Перехватали. Уши отрезали. Но это помогло лишь ненадолго. Становилось все холоднее, от болезней умирало все больше людей, и в конце концов Гилберт понял: если оставаться здесь на зимовку, погибнут все до одного. Скрепя сердце решил возвращаться домой. На обратном пути в северных широтах флотилия попала в жестокую бурю, и флагман, фрегат «Сквирл», на борту которого был сам Гилберт, начал тонуть. Безуспешно пытавшийся снять с него людей капитан другого судна потом рассказывал, что Гилберт до самого конца сидел на корме с Библией в руках, так и ушел под воду, крикнув напоследок:

– Море и суша одинаково ведут в небо!

На его месте мог оказаться Рэли…

Самого Рэли неудача ничуть не обескуражила и не погрузила в уныние. Он просто-напросто решил попытать счастья гораздо южнее тех суровых северных широт, где погиб брат, что было вполне резонно. На следующий год он отправил на разведку два корабля.

Отчеты капитанов по возвращении оказались самыми оптимистическими. Они достигли весьма благодатных земель – девственные леса, невероятное обилие непуганых птиц, а главное, плодородная земля. Климат просто чудесный. Множество цветов. Один из капитанов, Артур Бэрлоу, в отчете писал: «Мы вошли в прибрежные воды, где пахло так чудесно и так сильно, словно мы очутились в центре прекрасного сада».

Что весьма немаловажно, удалось наладить вполне дружеские отношения с местными индейцами, оказавшимися весьма миролюбивыми. Они даже стали безвозмездно снабжать бледнолицых пришельцев продовольствием, главным образом свежей рыбой. Вскоре англичанам нанесли официальный визит индейские «представители власти». Что описывает тот же Бэрлоу. «На следующий день к нам подошло несколько лодок, в одной из которых находился брат короля, сопровождаемый тридцатью или пятьюдесятью воинами, людьми красивыми и добрыми и столь же воспитанными и вежливыми, как европейцы».

Королем, как нетрудно догадаться, капитан именует на свой манер местного индейского вождя.

Англичане провозгласили землю, где обосновались – остров Роанок в заливе Абермал, – владением королевы Елизаветы и нанесли ответный визит «брату короля». Его самого дома не оказалось, но гостей радушно встретила его жена. Бэрлоу: «С нами обращались со всей любовью и добротой, а также со всей возможной щедростью. Мы встретили людей самых добрых, любящих и доверчивых, лишенных всякого коварства и неспособных к предательству, живущих как в золотом веке».

Выслушав прямо-таки восторженные рассказы капитанов, Рэли решил назвать колонию Вирджинией – в честь Елизаветы. Она частенько именовала себя кокетливо (несмотря на прекрасно известных Большой Истории любовников) Королевой-Девственницей – а по-латыни «Virginia» как раз и означает «девственница». Не путайте эту Вирджинию с одноименным американским штатом, Вирджиния Рэли находилась на острове Роанок у берегов нынешнею штата Северная Каролина.

На Роанок доставили сто восемьдесят колонистов. Однако очень быстро все пошло наперекосяк, как на Ньюфаундленде – правда, по совершенно другим причинам. Рэли подобрал крайне неудачные «кадры». Как-то так получилось, что подавляющее большинство колонистов составили промотавшиеся дворяне, не способные ни возделывать землю, ни ловить рыбу, более того, откровенно презиравшие эти «плебейские» занятия. Единственным достойным для себя занятием они считали войну. И в Америку отправились в первую очередь оттого, что наслушались баек, будто прибрежные отмели там усыпаны жемчугом, а берега рек, сплошь золотоносных, – алмазами. Ничего даже отдаленно похожего не оказалось. В поисках золотых месторождений колонисты решили отправиться на материк, хотя вождь Роанока их и предупреждал: там обитают не мирные, как его «подданные», а довольно воинственные племена, хорошо умеющие драться, и вторжения странных иноземцев не потерпят.

Англичане его не послушали, а зря. В первом же бою потерпели сокрушительное поражение. Индейские луки в густых лесах оказались гораздо более эффективным оружием, чем английские мушкеты…

Вернувшись на Роанок, англичане не придумали ничего лучшего, как угнетать тамошних индейцев. Бесцеремонно отбирали у них продовольствие, пытались заставить работать на своих полях. К тому же занесли какую-то европейскую инфекцию, в Америке прежде неизвестную.

Прежнее дружелюбие индейцев сменилось откровенной неприязнью. Но их миролюбивая натура и здесь дала о себе знать. Они просто-напросто все до единого сели в лодки и уплыли на материк. Англичане голодали, с грехом пополам вылавливая на отмелях крабов и собирая устриц, помаленьку превращались в толпу обросших диким волосом оборванцев. На их счастье, приплыл Френсис Дрейк, только что разграбивший немало городов в Вест-Индии, – Рэли просил его перед отплытием заглянуть на Роанок и посмотреть, как обстоят дела в Вирджинии. Колонисты чуть ли не на коленях взмолились, просясь домой в Англию. Дрейк их отвез.

Рэли учел прежние ошибки. Вторая партия колонистов, которую он отправил, состояла из ставших безземельными крестьян (многие плыли с женами и детьми), привычных управляться с землей. В августе 1587 г. случилось примечательное событие: у дочери губернатора Вирджинии Джона Уайта родилась дочь – первая англичанка, родившаяся в Америке. В честь колонии девочку назвали Вирджинией.

Дела в колонии шли успешно, но обещанная Рэли помощь – сельскохозяйственные орудия, семена, кухонная утварь, одежда – никак не приходила. В конце концов Уайт, воспользовавшись попутным кораблем, сам отправился в Англию. И обнаружил, что там не до колонии – начиналась война с испанцами, Рэли был занят чисто военными делами. Выслушав Уайта, он лишь развел руками и сокрушенно сказал:

– Я очень сожалею, сэр, но никто не думает о конюшнях, когда горит дом…

Однако для Уайта домом был как раз Роанок, где он оставил жену, дочь, зятя и внучку. Весной 1588 г. он на последние деньги (человек был небогатый) снарядил два небольших суденышка, прикупил кое-что необходимое для колонии и поплыл в Вирджинию. Подобранные наспех команды состояли из людей случайных, которых Вирджиния нисколечко не заботила, – а вот возможность попиратствовать привлекала гораздо больше. В поисках подходящей добычи они сбились с курса и оказались возле португальского тогда острова Мадейра у побережья Северо-Западной Африки – где вопреки предостережениям Уайта неведомо с какого перепугу попытались схватиться с двумя французскими военными кораблями. Итог, как и следовало ожидать, получился печальный. Как писал потом в дневнике сам Уайт: «Нас взяли на абордаж, ограбили и так плохо с нами обошлись, что мы решили вернуться в Англию, и это был наилучший выход из столь тяжелого положения».

Своих родных Уайт так никогда больше не увидел…

О Роаноке-Вирджинии вспомнили только через два с лишним года, когда с испанской угрозой было окончательно покончено и нашлось время для мирных дел. Рэли приказал разыскать Уайта – и к нему привели исхудавшею оборванца. Оказавшись в Англии без гроша в кармане, по уши в долгах, Уайт вел самый жалкий образ жизни.

Рэли (в то время сам отчаянно нуждавшийся в деньгах) дал Уайту три небольших корабля под командованием шкипера Уоттса, которому дал четкие инструкции: поскольку из-за нехватки денег невозможно снабдить экспедицию продовольствием для долгого плавания, рейс не затягивать. Какова бы ни была судьба колонии, возвращаться как можно быстрее.

Приплыв на Роанок, англичане обнаружили… собственно, они не обнаружили ничего. Все колонисты, включая родных Уайта, бесследно исчезли, как и их инструменты, утварь, лодки, оружие (а по некоторым источникам, даже и дома). Не обнаружилось следов индейского нападения: ни наконечников индейских стрел, ни скелетов (на Роаноке не было хищных зверей, и кости убитых непременно сохранились бы). Уайт, правда, обнаружил на дереве вырезанное ножом слово «Кроатан». Отплывая в Англию, он договорился с колонистами: если им по каким-то причинам придется с Роанока переселиться, именно на этом дереве они вырежут название нового места, куда перебираются. Кроатаном звался небольшой островок не так уж далеко от Роанока. Поплыли туда, но ни там, ни на других островках не обнаружили ни колонистов, ни следов их пребывания. Выполняя инструкции Рэли, шкипер Уоттс увел корабли в Англию.

Загадочное исчезновение колонистов с Роанока до сих пор остается одной из главных загадок уже американской истории. Версии высказывались самые разные (вплоть до утверждения вездесущих уфологов, которые в каждой бочке затычка, что колонистов похитили инопланетяне), но доказать ни одну не удалось.

Новые колонии англичане в Америке заведут и прочно так укрепятся только через семнадцать лет, когда в живых уже не будет ни королевы Елизаветы, ни Уайта. Сэр Уолтер Рэли еще застал первую из этих колоний, но уже не имел к ней никакого отношения – он вообще тогда сидел в Тауэре…

В начале 1592 г. Рэли угодил в немилость к королеве. Он был назначен командующим флотилии из шестнадцати судов, которой предстояло захватить конкретный «золотой караван», о котором имелась точная информация. Перед отплытием Рэли тайно женился на фрейлине королевы, восемнадцатилетней красавице Бесси Трокмортон – ему уже стукнуло сорок, пора было устраивать семейную жизнь. Как у всякого достигшего видного положения при дворе, у Рэли хватало влиятельных врагов и завистников. Они королеве и сообщили о тайном браке. Королева пришла в ярость. Флотилию догнало быстроходное суденышко с приказом королевы передать командование Мартину Фробишеру, а самому Рэли немедленно возвращаться в Англию. Леди Рэли запретили появляться при дворе, а самого Рэли королева «закрыла» в Тауэре. Правда, ненадолго. И Елизавета остыла, и влиятельных друзей при дворе у сэра Уолтера было не меньше, чем недругов. Он вернул прежнее влияние на королеву – когда в парламенте обсуждали вопрос о повышении субсидий на содержание королевского двора, Рэли произнес яркую речь, в значительной степени повлиявшую на принятие положительного решения.

В следующем, 1593 г. Рэли оказался среди тех, кого поманила легендарная страна Эльдорадо, якобы несметно богатая золотом.

В те времена, да и позже, подобных легенд о «золотых землях» кружило множество, и им верили самые серьезные люди. Изрядная часть и Северной, и Южной Америк представляла собой на картах сплошное «белое пятно», и там могло оказаться что угодно.

Сначала была легенда о «золотом острове Бимини», где не только золотом чуть ли не улицы мостят, но и бьет чудесный источник, чья вода дарует вечную молодость. Самым известным из всех искателей стал знатный испанский идальго дон Хуан Понсе Леон. Человек весьма пожилой, едва ли не старый, он занимал солидную должность губернатора одной из провинций – но в 1513 г., словно юный авантюрист, пустился на поиски Бимини. Вполне возможно, его в первую очередь привлекало даже не золото, а «источник вечной молодости».

Ни чудесного источника, ни «золотого острова» он не нашел – а вот жизнь потерял. В стычке с индейцами был ранен отравленной стрелой и вскоре умер. Однако его имя осталось в истории географических открытий – в тщетных поисках Бимини благородный дон открыл не известный до того испанцам полуостров, который назвал из-за обилия растущих там разнообразных цветов Флоридой (по-испански La florida – «цветущая»). Под этим названием полуостров, он же американский штат, существует и сегодня.

А через двадцать с небольшим лет возникли легенды об Эльдорадо, стране, где золото чуть ли не на земле валяется, только успевай собирать. Что любопытно, у этих легенд было вполне реальное основание.

В 1535 г. один из соратников сокрушившего индейскую империю инков конкистадора Франсиско Писарро по имени Себастьян Белалькасар отправился «дозавоевывать» не занятые еще испанцами окраинные районы империи. В каком-то селении он встретил индейца, как оказалось, не простого, отправленного с дипломатической миссией. Правитель небольшой и совершенно забытой ныне индейской державочки Куидинмарки (к востоку от Анд) просил Великого Инку Атауальпу о военной помощи против своих врагов.

Белалькасар растолковал «дипломату», что идти ему дальше нет смысла – империи инков, собственно говоря, уже не существует, а Великий Инка мертв. И принялся расспрашивать, есть ли поблизости золото, для наглядности показав пару слитков. Действовал довольно хитро: сказал, что среди «бледнолицых» гуляет страшная болезнь, которой уже болели он и его спутники. И единственное лекарство от этой смертельной хворобы – золото.

Индеец поверил – в конце концов, чего на свете не бывает? Мало ли какие хвори могут кружить у невиданных им прежде белокожих? Его не били, не пытали, наоборот, обошлись очень вежливо и угостили всем, чем были богаты. Так что несостоявшийся посол подробно и охотно рассказал, что золота на его родине много. И описал обряд, сопровождавший «вступление на престол» нового правителя. При большом скоплении народа нового правителя несут на носилках к священному озеру Гуатавита. Там его раздевают, натирают липкой смолой и через трубочки с ног головы покрывают слоем золотого порошка, сажают на плот, где уже лежит приличная куча золотых изделий и изумрудов. Достигнув середины озера, правитель бросает ценности в воду, а сам плывет к берегу и остается в воде, пока не смоет с себя все золото. Зрители, в свою очередь, тоже бросают в озеро золото и драгоценные камни. И обряд этот сохраняется с незапамятных времен.

Индеец не приврал ни капли, он рассказал чистейшую правду! Существовали и озеро Гуатавита, и старинный обряд. Этим озером вплотную занялись уже в двадцатом веке, раньше как-то руки не доходили. Забросив драги, экспедиция кладоискателей извлекла со дна некоторое количество золотых изделий и изумрудов. Стало ясно: сокровища там есть! Озеро было не таким уж большим, и его выкачали досуха с помощью мощных насосов. Вот только сокровищ ловцам удачи не досталось: покрывавший дно многометровый слой ила буквально за несколько часов превратился в массу тверже камня. Чтобы разбить ее на куски, поднять их на берег и извлечь замурованные в них сокровища, понадобились бы вовсе уж фантастические деньги, которых ни у кого не нашлось. Понемногу озеро вновь наполнилось водой – и до сих пор никто так и не добрался до его сокровищ, которых там и в самом деле несчитано.

Белалькасар быстро добрался до Куидинамарки, победил там всех, заполучил некоторое количество золота и самоцветов – но все же не несметные богатства. С тех пор и заговорили о богатейшей стране Эльдорадо, которая располагается где-то гораздо дальше.

Параллельно кружили легенды о «семи городах Сиболы», страны, богатой золотом, как и Эльдорадо. Якобы на улицах там стоят огромные статуи языческих идолов, литые из чистого золота, а золотыми самородками играют дети. Сиболу тоже искали долго, но безуспешно. Самое интересное, что в основе легенды и о ней могут лежать реальные факты. Очень уж многие путешественники, которым можно доверять, рассказывали, что встречали в джунглях заброшенные города с каменными домами и статуями – правда, ни крупинки золота там не нашлось. Некоторые полагали – и сейчас полагают, – что эти города остались от какой-то невообразимо древней цивилизации. Ни одного до сих пор так и не нашли. В 1925 г. во время их поисков пропал без вести вместе с двумя своими спутниками английский полковник в отставке Перси Гаррисон Фосетт, известный географ и топограф, совершивший не одно путешествие по необжитым местам Южной Америки (кстати, прототип лорда Джона Рокстона в романе Конан Дойла «Затерянный мир»).

Эльдорадо долго и безуспешно искали испанцы, а в бассейне реки Ориноко – и немцы. Действовавшие вполне законно – испанский король Карл Пятый, задолжавший немалые деньги германскому торговому дому Вельзеров, будучи не в силах расплатиться, взамен денег передал немцам право на освоение немаленького района, разрешив оставить себе все ценное, что они там найдут.

(Король от этой сделки только выиграл – немцы, как ни старались, не нашли ничего мало-мальски ценного, но жаловаться не могли – сами на такой гешефт согласились, никто их за шиворот не тянул…)

Рэли, выступив перед королевой и Тайным Советом, предложил организовать поиски Эльдорадо как раз в районах, прилегающих к реке Ориноко. Будучи искусным политиком, он успешно «подпустил идеологии», заявив: все прежние поиски Эльдорадо были бесполезны потому, что Господь Бог в несказанной милости своей хранил Эльдорадо для королевы Елизаветы и английской нации, принадлежащей к самой правильной церкви на земле.

Трудно сказать, верил ли он сам во все это. Скорее всего, ничуточки – но в политике все средства хороши… Проект Рэли поддержали главнокомандующий военным флотом адмирал Хоуард и первый министр Роберт Сесил. Для начала Рэли отправил на разведку капитана Джона Берга. Тот вернулся ни с чем. Рэли собирался отправить его вторично, но судьба сыграла злую шутку, как это за ней частенько водится: Берг погиб на дуэли, причем убил его родной племянник Рэли Джон Гилберт, сын покойного Хэмфри Гилберта. Рэли устроил племяннику жуткий разнос, крича:

– Не для того твой отец и мой любимый брат сложил голову, чтоб ты уменьшал число преданных мне капитанов!

И, немного смягчившись, показал племяннику испанские документы об Эльдорадо, после чего Джон Гилберт заразился той же «болезнью Эльдорадо».

Рэли отправил на разведку устья Ориноко еще один корабль, а в 1595 г. поплыл туда сам во главе эскадры из пяти крупных кораблей и нескольких мелких судов. Он долго плавал по Ориноко и ее притокам, не раз высаживался на берег. Много слышал об Эльдорадо от местных испанцев и индейцев – но «золотой страны» так и не нашел. В конце концов против него выступила сама природа – Ориноко, и до того река могучая (шириной местами до 30 км), разлилась еще больше из-за ежегодных затяжных осенних ливней, на ней начались самые настоящие шторма и бури. Опытный моряк Рэли в конце концов понял, что ничего больше не добьется – а вот свои корабли погубить может. И скрепя сердце отдал приказ возвращаться домой.

Никакого золота англичане не нашли. Правда, Рэли привел в подданство Елизавете нескольких вождей-касиков, живших на берегах Ориноко племен, но достижение это было сомнительное – вскоре, узнав о визите Рэли, касиков жестко покритиковали и присягу их Елизавете аннулировали. Чтобы не возвращаться вовсе уж с пустыми руками, Рэли на венесуэльском побережье разграбил испанские города Сантьяго и Каракас, но взятая там добыча, разумеется, не шла ни в какое сравнение с ожидавшимися несметными сокровищами Эльдорадо…

По возвращении Рэли пережил немало неприятных минут – его враги и завистники стали нашептывать королеве, что Рэли все врет, что он вообще не плавал в Америку, а привезенную добычу раздобыл, пиратствуя у берегов Корнуэлла. Елизавета этому не особенно верила, но все равно новую экспедицию на поиски Эльдорадо отправлять не стала – дома хватало более важных дел, завязалась новая война с испанцами, на которую Елизавета Рэли и отправила. Там он проявил себя неплохо: ворвавшись с эскадрой в испанский порт Кадис, после долгого ожесточенного боя разгромил и сжег значительно превосходивший числом испанский флот, а потом высаженный им десант разграбил богатый Кадис. За что Рэли был сделан первым лордом Адмиралтейства, то есть морским министром, а участвовавший в рейде Джон Гилберт возведен в рыцарское достоинство.

А Эльдорадо никак не давалось в руки… Уже чисто на собственные деньги Рэли отправил в Южную Америку корабль, вернувшийся с неутешительными известиями: испанцы построили в одной из «ключевых точек» хорошо укрепленный форт, так что в Ориноко теперь не пробиться, нужно искать другие пути…

У самого Рэли денег на оснащение серьезной эскадры не было, а королева финансировать новую экспедицию отказалась: было не до того, война с Испанией затянулась, отнимая все средства, корабли и людей…

Рэли преуспел в другом – он написал книгу под длиннейшим, как тогда было принято, названием: «Открытие обширной, богатой и прекрасной Гвианской[1] империи с прибавлением рассказа о великом и богатом золотом городе Маноа (который испанцы называют Эль Дорадо) и о провинциях Эмерия, Арромая, Алпамая и других странах с их реками, совершенное в году 1595 сэром У. Рэли, капитаном стражи Ее Величества, лордом-управителем оловянных рудников и Ее Величества наместником графства Корнуолл».

Написанная живо и увлекательно, книга рассказывала и о путешествии самого Рэли, и о Южной Америке, и о легендарных золотых странах. И стала тогдашним бестселлером: в Англии вскоре вышла, выражаясь языком современных издателей, допечатка, книгу перевели и издали во Франции, Священной Римской империи и Голландии, да вдобавок появился перевод на латынь – язык книжников той эпохи. Читала ее вся грамотная Европа.

Вот только в те времена в отличие от нынешних бестселлеры не приносили никакого дохода… Стало окончательно ясно, что от Елизаветы «спонсорства» не дождаться. Энергичный Рэли отправился в Швецию, где пытался заинтересовать поисками богатейшего Эльдорадо короля Карла Девятого. Но у того хватало проблем собственных как внутри государства, так и в отношениях с соседями – вплоть до войн. Так что Рэли он в финансовой поддержке отказал – правда, достаточно деликатно.

До самой смерти королевы Рэли сохранял влияние при дворе – но ему так и не удалось добиться снаряжения новой экспедиции на поиски манившего многих Эльдорадо. Это удалось сделать только при преемнике Елизаветы – но рассказ и об этом, и о печальном конце сэра Уолтера, одной из ярчайших личностей своего времени, будет в следующем томе. В этом же придется еще много поговорить о Елизавете, о темных и светлых сторонах ее правления, войнах, мятежах и заговорах, делах внутренних и внешних, иногда трагических, иногда не лишенных романтики.

А сейчас – небольшое отступление, без которого, я уверен, не обойтись…

Отступление литературное

В первой книге мы уже рассматривали пример того, как литературное произведение, часто весьма талантливое, на деле представляет натуральную пропагандистскую агитку. Речь шла о некоторых пьесах Уильяма Шекспира, где он (классики – тоже живые люди) восхвалял Тюдоров и чернил их предшественников из прежних династий. Теперь речь пойдет о явлении чуточку другого плана – о том, как глубоко въевшаяся в подсознание многих англичан вековая неприязнь, даже ненависть к испанцам, повлияла на английскую приключенческую литературу, в том числе «классиков жанра».

Во многих таких романах именно испанец часто выступает в роли Главгада – как в свое время в Интернете стали называть главного злодея голливудских боевиков. Там, правда, Главгады – не испанцы, а русские, азиаты или латиносы, но принцип тот же.

Вот роман Генри Райдера Хаггарда «Прекрасная Маргарет». С весьма примечательной сценой. Главный положительный герой романа, молодой английский купец Питер Брум, гуляет по Лондону со своей возлюбленной, той самой прекрасной Маргарет, чьим именем роман и назван. И сталкивается с пьяными телохранителями испанского посла. Один из них по врожденному нахальству облапил девушку и попытался поцеловать. Питер, как и подобает мужчине, вступился за честь любимой девушки, и кончилось все тем, что нахала он прикончил, почествовав по голове тяжелым железным набалдашником своей трости.

Вообще-то это была законная самозащита – наглец кинулся на Питера с обнаженным мечом. Хаггард с самого начала пишет, что нахальный субъект вовсе не испанец, а шотландец на испанской службе. Однако Питер провоцирует кровопролитие. Ну, предположим, испанцы тоже не без греха и выхватывают мечи, собираясь мстить за товарища. Однако поражает та готовность, с которой лондонцы сбегаются на призыв Питера, чтобы «перебить испанских собак». Действие романа происходит в конце XV в., при короле Генрихе Седьмом, когда еще не начались грабежи испанских поселений и захваты кораблей английскими королевскими пиратами и отношения меж двумя странами были, в общем, нормальными. В Англии сохранялось католичество. Просто-напросто Хаггард механически перенес англо-испанскую вражду в более ранние времена – явно в силу той самой въевшейся в подсознание испанофобии.

К слову, резню предотвращает как раз испанец, знатный дворянин из свиты посла. Вот только он и оказывается Главгадом, поскольку воспылал к прекрасной Маргарет порочной страстью (испанец, понятное дело, может питать не любовь, а исключительно порочную страсть). Похищает Маргарет и ее подругу и увозит их в Испанию. После долгих приключений Питер любимую все же освобождает, попутно столкнувшись с отцами-инквизиторами – опять-таки олицетворением вселенского зла.

Еще ярче подсознательная испанофобия проявляется в романе того же Хаггарда «Дочь Монтесумы». Там испанский Главгад – и вовсе сущий демон. В юности он был влюблен в мать главного героя, тогда еще молодую девушку. Двадцать с лишним лет спустя он приезжает в Англию и уговаривает бывшую возлюбленную с ним бежать (вообще-то человек, двадцать с лишним лет хранящий любовь к женщине, заслуживает лишь симпатии – далеко не все мужчины способны на такое постоянство). Почтенная замужняя леди и мать взрослого сына бежать отказывается. Тогда испанец хладнокровно пронзает ее шпагой. А потом, когда оба, и Главгад, и главный герой, оказались в Америке (один в рядах конкистадоров, другой – спасшись при кораблекрушении), испанец неустанно преследует юношу, пытаясь его извести. На счастье парня, ему на помощь приходят силы небесные – сводят Главгада с ума, и тот бросается в жерло действующего вулкана. А до того, как оказаться в Америке, молодой человек, подобно Питеру Бруму, попадает в Испанию, где становится свидетелем расправы тех же злобных инквизиторов с молодой монахиней. Бедняжка полюбила мирянина и родила от него ребенка, за что ее вместе с младенцем живьем замуровывают в стену – таковы уж были нравы людоедов-инквизиторов. В реальности таких случаев Большая История ни разу не зафиксировала – но Хаггарда интересовала не историческая достоверность, а желание в очередной раз выставить испанцев кровожадными чудовищами…

То же самое наблюдаем в знаменитой трилогии Рафаэля Сабатини о капитане Бладе. Испанцы – олицетворение зла и подлости, а противостоящий им капитан Блад – благородный рыцарь без страха и упрека. В начале первого романа трилогии разбойничий набег на английский городок совершат не пират и даже не капер – адмирал испанского военно-морского флота. Во времена, когда между двумя странами нет состояния войны. В реальности ничего подобного никогда не происходило – в мирное время испанцы, тем более военные моряки на королевской службе, никогда на английские владения и корабли не нападали – а вот английские «королевские пираты» подступали как раз наоборот…

В том же первом романе трилогии есть примечательная сцена, производящая, по моему убеждению, совсем не тот эффект, на который рассчитывал Сабатини. Тот же адмирал, опять-таки в мирное время, берет на абордаж корабль, на котором плывет в Вест-Индию английский посол лорд Джулиан Уэйд (между прочим, с довольно интересной миссией – привлечь на королевскую службу английских пиратов-«частников», выдав им патенты на звание капитанов английского военного флота, чтобы не безыдейно грабили, а целеустремленно воевали с испанцами). Происходит примечательный разговор…

«– Вы все-таки проклятый, кровожадный пират, как я и предполагал! – вспылил Уэйд. – И у вас есть еще наглость называть себя адмиралом флота короля Испании! Посмотрим, что скажет ваш король по этому поводу.

Адмирал сразу же нахмурился, и сквозь напускную любезность прорвалось сдерживаемое до сих пор бешенство.

– Я поступаю с английскими еретиками-собаками так, как они поступают с испанцами! – заорал он. – Вы грабители, воры, исчадия ада! У меня хватает честности действовать от собственного своего имени, а вы… вы, вероломные скоты, натравливаете на нас ваших морганов, бладов и хагторпов, снимая с себя ответственность за их бесчинства! Вы умываете руки, как и Пилат. – Он злобно рассмеялся. – А сейчас Испания сыграет роль Пилата. Пусть она снимает с себя ответственность и взвалит ее на меня, когда ваш посол явится в Эскуриал (дворец испанского короля. – А.Б.) жаловаться на пиратские действия дона Мигеля де Эспиноса.

– Капитан Блад – не английский адмирал! – воскликнул лорд Джулиан.

– А откуда я знаю, что это не ложь? Как это может быть известно Испании?»

Воля ваша, но правда в этом эмоциональном диалоге на стороне испанца. Во-первых, англичане на протяжении ста с лишним лет именно так себя и вели – снаряжали действовавших против Испании пиратов (часто с участием монархов), а потом отрекались от них, объявляя «вольными стрелками». Во-вторых, каждая собака знала, что английские монархи давали пиратам звания капитанов и адмиралов военного флота, и дальше они пиратствовали уже в этом качестве. Действительно, откуда испанцу знать, что Блад – не английский адмирал? Вполне могло оказаться, что так оно и обстоит…

(Между прочим, в конце романа Блад не только принимает патент на капитанский чин, мало того, его делают губернатором Барбадоса – как крупного специалиста по местным условиям. Вот тут Сабатини ничуть не погрешил против исторической правды – примеры известны, я о них расскажу в следующем томе, когда речь пойдет о XVII веке и тогдашнем пиратстве…)

Что характерно, Хаггард писал свои романы в конце XIX в., когда испано-английские войны давно прекратились, от былого морского могущества Испании не осталось и следа, а как колониальная империя она откровенно агонизировала. Сабатини – и вовсе в первой трети века двадцатого, когда испанские колонии Кубу и Филиппины уже отжали англосаксы – правда, не англичане, а американцы. Испании лишь благородно оставили Испанскую Сахару – исключительно оттого, что поживиться там было совершенно нечем. Западная Сахара была огромной кучей песка, по которой носились на верблюдах полунищие и полудикие бедуины. Правда, за Испанией до 1956 г. оставалась еще часть Марокко – но и Марокко в отличие от Кубы и Испании была страной бедной, с упором на сельское хозяйство (разработку месторождений фосфоритов, марганца, свинца с большим размахом иностранные компании начали лишь после получения страной независимости).

Словом, не было никакой нужды в «социальном заказе». Хаггард и Сабатини писали исключительно по велению души – изрядно отравленной прямо-таки генетической ненавистью к испанцам…

Доставалось и католикам. Джеффри Триз, автор увлекательного (без дураков!) романа «Ключ к тайне», изобразил их сущими монстрами, которые не только собираются застрелить в театре королеву Елизавету, но и готовы хладнокровно зарезать проникшего в их тайны главного героя романа, шустрого подростка, а заодно и его подружку (тоже принимая ее за мальчика, поскольку она ходит в мужской одежде).

Что характерно, ничего даже отдаленно похожего нельзя найти в романах Вальтера Скотта. Если среди его персонажей есть злодей или подлец, то отрицательными качествами он обязан исключительно благодаря собственному характеру, а не тому, что он испанец, католик или протестант. Сам потомственный протестант, Скотт изображал злобными фанатами и протестантов, в первую очередь пуритан.

А ведь сэр Вальтер в отличие от Хаггарда, Сабатини и Триза жил как раз во времена, когда шла ожесточенная морская война меж Англией u Испанией. Он застал и подзабытое (несправедливо) морское сражение у мыса Сен-Винсент, когда 14 февраля 1797 г. адмирал Джон Джервис с эскадрой из 15 кораблей наголову разбил испанскую флотилию из 27 вымпелов. И гораздо более знаменитую Трафальгарскую битву, когда адмирал Нельсон (к слову, участник сражения у Сен-Винсента) наголову разбил франко-испанский флот. И тем не менее классик генетической ненависти к испанцам и католикам вообще никогда не питал…

«Черное дерево»

Работорговля, как и пиратство, была широко распространена в античном мире. В Средневековье ее возродили не англичане, вообще не европейцы – арабы. В отличие от негритянских племен, живших порой прямо-таки первобытным образцом, за арабами стояли державы. В XIII–XIV веках в Восточную Африку, порой продвигаясь очень далеко, проникали их отряды, и в арабские мусульманские страны тянулись вереницы невольников.

Потом подключились европейцы, конкретнее – португальцы. Первое плавание в Африку за рабами совершил некий сеньор Азуара, привезший 165 человек (по крайней мере, его дошедший до нашего времени дневник – самое раннее документальное свидетельство).

Потом португальская работорговля приняла регулярный характер. Сначала попросту устраивали набеги на прибрежные деревни, без церемоний захватывая их жителей. Потом от столь «любительской» практики отказались: во-первых, действуя подобными методами, много людей не наловишь; во-вторых, многие местные племена были весьма воинственными и представляли серьезную угрозу. Гораздо проще и выгоднее было рабов покупать. Причем в роли продавцов, необходимо уточнить для исторической точности, выступали такие же чернокожие племенные вожди. Как люди, умом и деловой сообразительностью ничуть не уступавшие белым, они быстро поняли выгоды неизвестного прежде бизнеса. И срочно внесли изменения в военную тактику: теперь в войнах меж племенами старались не убивать, а захватить в плен как можно больше воинов противника – чтобы потом продать пленных португальцам. В отличие от изображенного Жюль Верном в романе «Пятнадцатилетний капитан» африканского царька, тупого алкоголика, большинство вождей были гораздо более деловыми и отдавали товар не за спиртное и бусики, а за звонкую монету и всевозможные европейские товары, в том числе и за огнестрельное оружие, дававшее им преимущество перед теми племенами, кто его еще не имел.

Никакой лирикой вроде «национальной солидарности» чернокожие торговцы не маялись. И поставили дело на широкую ногу. В том же XV столетии короли черных государств на территории нынешнего Конго приняли крещение и стали добровольно вассалами португальского короля. После этого крайне цивилизовались – короли возводили свою знать по европейскому примеру в графы, герцоги и маркизы, в их владениях тамошнее дворянство носило европейскую одежду, парики, шпаги, посылало детей учиться в Лиссабон, строили дома на европейский манер. Как впоследствии русские дворяне использовали французский, конголезские, чтобы отличаться от «черни», в быту использовали уже не родной язык, а португальский. При королевском дворе действовал перенятый у португальцев придворный этикет, под европейскую музыку танцевали европейские танцы. Эта цивилизованность ничуть не мешала чернокожим королям торговать рабами с португальцами – как не мешала и европейцам заниматься работорговлей.

Несколько другое положение сложилось в нескольких государствах на территории нынешней Анголы. Власть там захватили пришельцы – хорошо вооруженные и организованные отряды, этакие «военные братства», очень похожие на европейские рыцарские ордена или отряды кондотьеров. Называли себя эти спесивые ребята «имбанга ла» – что это означает, я выяснять не стал, неинтересно было (как, наверное, и читателю). Главное, к завоеванным, таким же чернокожим, они относились примерно так, как относились к крестьянам-простолюдинам испанские доны, французские дворяне и польские паны. Даже хуже – по крайней мере, в Европе, даже когда там практически повсеместно существовало крепостное право, крепостных все же не продавали за границу. Зато «имбанга ла», бистро усмотрев новый источник выгоды, стали в немалых количествах продавать своих «подданных» португальцам.

Рабов португальцы использовали не только у себя дома и в американских колониях – продавали испанцам. В американских колониях Испании действовала своя специфика. Разграбив сокровища индейских государств, они стали во множестве заводить плантации и рудники, на которых работали покоренные индейцы – первое время в качестве совершенно бесправных рабов.

История порой выкидывает весьма замысловатые номера… Кто-то поначалу и не поверит, но появление черных рабов в Америке было вызвано гуманизмом. Каковой порой бывает оружием обоюдоострым…

Не знаю, как дело обстоит сегодня, но я в шестом классе изучал историю средних веков по учебнику, где немало места было отведено благородному и гуманному борцу за права индейцев епископу Бартоломео де Лас Касасу. Он действительно существовал и немало сил отдал борьбе за права индейцев. В чем его поддерживали не только другие священники, но и знаменитый конкистадор, покоритель империи Ацтеков Эрнан Кортес (Кортес был человеком сложным и интересным, нисколько не укладывавшимся в шаблонный образ тупого грабителя. Именно он в свое время предлагал создать в Америке университет – но королевские чиновники этот проект положили под сукно).

В конце концов борьба за права индейцев увенчалась успехом: Папа Римский официально провозгласил их такими же людьми, обладающими бессмертной душой, а испанский король столь же официально перевел из рабов в крепостные. Крепостному все же живется полегче, чем рабу, никакого особенного угнетения в этом не было – индейцев просто-напросто уравняли в правах с испанскими крестьянами, тогда пребывавшими как раз в положении крепостных.

(В бессмертном романе Сервантеса «Дон Кихот» справный хозяин Санчо Панса оставляет дом, семью и крепкое хозяйство и пускается в странствия в качестве оруженосца Дон Кихота отнюдь не из любви к романтическим приключениям – откуда бы ей взяться у солидного, домовитого крестьянина, уже немолодого? Это у Дон Кихота голова набита романтическими рыцарскими романами – а Санчо попросту крепостной Дон Кихота, вот и вынужден выполнять прихоти барина, что бы тому в голову ни взбрело…)

Чуточку не по теме, но интересно. Отношением испанского дворянства к индейской знати (особенно к членам императорской династии, пусть и свергнутой испанцами) руководила самая натуральная классовая солидарность – феодальная. Действовал простой принцип: дворянин – всегда дворянин, даже если он индейский. Принявшим крещение знатным индейцам автоматически присваивалась дворянская приставка к имени «дон», и они, говоря современным языком, легко интегрировались в испанское общество. Более того – за них часто и охотно выдавали дочерей испанские дворяне. Один из таких сыновей крещеного индейского дона и знатной испанки, Гарсиласо де ла Вега, стал в XVII в. известным историком Америки, чьи работы не потеряли научного значения и сегодня.

Так вот, на территории бывших индейских государств исправно работали – теперь уже не в рабских условиях, а на более легком положении крепостных – индейские «простолюдины». За столетия жизни именно что в государстве они привыкли гнуть спину «на барина», так что для них ничего особенно не изменилось. По сути, испанцы, свергнув индейскую правящую элиту, попросту заняли ее место.

Совсем другая ситуация сложилась в южных районах Северной Америки, где испанцы тоже стали заводить плантации и рудники. Вот там с рабочей силой обстояло крайне скверно. Тамошние индейцы испокон веков были «вольными птицами», и сделать из них подневольных рабочих не удавалось. Не тот менталитет. Индейцы бунтовали, убегали, наконец, просто умирали – а их соплеменники часто, чтобы их вызволить, устраивали нападения на испанские владения.

Выход из положения нашел тот же Лас Касас, чей гуманизм был довольно специфическим и, как бы удачнее выразиться, весьма даже односторонним. За индейцами он признавал право на обладание бессмертной душой, а вот неграм в таковом отказывал, полагая их чем-то вроде животных, разве что ходивших на двух ногах и изъяснявшихся членораздельно. Получив мощное «идеологическое обеспечение», испанцы и стали покупать чернокожих уже исключительно в качестве рабов.

Первую партию негров, 250 человек, португальцы привезли в 1510 году на испанский остров Эспаньолу (как называлась тогда Гаити). А далее пошло по нарастающей. Сами испанцы в Африку за неграми не плавали, но покупали их охотно. Быстро сложилось то, что сегодня именуется транснациональной корпорацией: техническую сторону дела, то есть поставку рабов, взяли на себя португальцы, а финансировали их экспедиции флорентийские, генуэзские и немецкие банкиры и торговые дома. Сущий интернационал…

К выгодному бизнесу решили подключиться и англичане. В первое плавание за рабами отправился в 1562 г. из Плимута сэр Джон Хоукинс, один из самых известных «королевских пиратов» (или, как они себя порой именовали, «морских собак»). Рыцарское звание он получил как раз за то, что часто и обильно пополнял королевскую казну после удачных нападений на «золотые галеоны» и испанские поселения в Америке. Теперь он решил заняться совершенно респектабельным бизнесом, каким в те времена считалась работорговля.

В море он шел на трех кораблях. Два носили имена известных персонажей библейского Ветхого Завета (протестанты такое любили) – «Соломон» и «Иона» (по другим источникам – «Иов»), а третий звался «Ласточка». Экспедиция оказалась, с точки зрения бизнеса, крайне прибыльной – Хоукинс привез более тысячи чернокожих. Правда, в рамках респектабельности он все же не удержался. Часть невольников «честно» наловил на берегу, а часть отобрал у португальцев – тряхнув стариной, взял на абордаж три португальских невольничьих судна и забрал живой груз. За успехи в новом для Англии бизнесе Елизавета присвоила ему звание адмирала.

Продав негров в испанских колониях в Америке, Хоукинс привез домой приличные деньги. По разным подсчетам, вкладчики получили от 30 до 60 процентов прибыли. Сочтя, что Хоукинс прекрасно показал себя как зачинатель нового бизнеса, Елизавета дала ему корабль с благочестивым названием «Иисус из Любека» (при чем тут немецкий город Любек, лично я так и не понял – к нему Иисус никогда не имел ни малейшего отношения). Корабль был старый, но вместительный и хорошо вооруженный пушками. Они и помогли Хоукинсу в торговых делах. Да, не удивляйтесь, пушки англичанам помогли в торговом деле…

Но давайте по порядку. В своей второй экспедиции Хоукинс вновь без особого труда «раздобыл» немало негров. Но продать их американским испанцам оказалось гораздо труднее. Точнее, практически невозможно. Испанский король только что издал указ, строжайше запрещавший жителям колоний торговать чем бы то ни было с какими бы то ни было иностранцами. Так что испанский губернатор решил не рисковать и на гнев короля не нарываться. И категорически отказался разрешить своим подчиненным покупать негров.

Плохо он знал англичан… Хоукинс прислал ультиматум: либо ему разрешат торговлю, либо он снесет пушками город (у губернатора как раз не было ни солдат, ни пушек). Пожалуй, это первый в истории случай «принуждения к мирной торговле» под угрозой орудий…

Губернатор скрепя сердце торговлю разрешил. Хоукинс вновь показал себя способным бизнесменом. Для третьей экспедиции ему снарядили уже шесть кораблей.

Вот только с самого начала последовали серьезные неудачи. Когда где-то на побережье Сенегала Хоукинс попытался устроить облаву на негров, местное племя, весьма воинственное, встретило незваных гостей отравленными стрелами. Восемь англичан погибли. Хоукинс тоже был ранен стрелой в колено, но как-то выжил. Потом все же повезло: вождь соседнего племени воевал с соседями, которых в чистом поле все же разгромил, но остальные засели в неприступной, по африканским меркам, укрепленной деревне. Взять ее без огнестрельного оружия вождь не мог – а у англичан оно как раз было. Так что вождь предложил Хоукинсу сделку: англичане помогут ему взять крепость, а он взамен отдаст им всех пленных. Грязная политика везде одна и та же, кто бы ее ни вел, джентльмены в бархате или полуголые чернокожие вожди с кольцом в носу. Базовые принципы одни и те же…

Крепость англичане взяли. Вождь отдал Хоукинсу примерно восемьсот пленных. Позже оказалось, что он крепенько сжульничал и гораздо больше оставил себе, чтобы потом продать другим белым уже за деньги, но Хоукинсу хватило и этого. Проторенной дорожкой он отправился в Америку, в другую испанскую колонию.

Негров поначалу опять-таки не удалось продать: действовал все тот же строгий указ испанского короля. Губернатор проявил гораздо больше твердости, чем его коллега, и отказал Хоукинсу. Тот и в самом деле обстрелял город из пушек, но все жители с губернатором во главе укрылись в дремучих лесах.

Работорговцу помогла случайность: англичанам попался чернокожий раб. С ним договорились быстро: англичане увозят его с собой и дают свободу, он покажет ведущие в лагерь беглецов потайные тропинки. Англичане напали на лагерь ночью, испанцы убежали еще дальше, в самые дебри, но бросили в лагере городскую казну, а еще немало жемчуга и золотого песка…

Будь Хоукинс обычным пиратом, он убрался бы с этой богатой добычей, но у него на борту было восемь сотен голов дорогого «товара». Он отправил губернатору письмо. Оно для истории сохранилось: «Если вы не предоставите нам торговой привилегии, ваши сокровища останутся на моем корабле, а город будет сожжен. Но если вы купите наших негров, мы все это вернем».

И этот губернатор вынужден был согласиться. Как ни удивительно, Хоукинс вернул ему все ценности и казну, проявив редкую для пирата и работорговца щепетильность. А вот на обратном пути снова не повезло, и гораздо серьезнее: шторм загнал эскадру Хоукинса в порт города Веракрус (на территории нынешней Мексики). Поблизости показался очередной «серебряный караван» – тринадцать грузовых судов под конвоем двух военных галеонов, которыми командовал не кто иной, как вице-король Новой Испании дон Энрикес, глава всей испанской администрации в Америке…

В конце концов завязался бой. Англичанам удалось метким попаданием в пороховой погреб поднять на воздух испанского флагмана. Но испанцев оставалось еще немало, и боевого опыта у них было побольше, чем у собранных с бору по сосенке авантюристов Хоукинса. Часть его кораблей испанцы захватили, часть потопили. Из порта удалось вырваться только двум маленьким суденышкам. Одним командовал сам Хоукинс, другим – его молодой родственник, делавший первые шаги на пиратской дороге Френсис Дрейк…

Вся выручка за «черное дерево» (как стали называть продаваемых в рабство африканцев) досталась испанцам, и Хоукинс вернулся домой с пустыми руками. Однако репутацию сохранил – списали на случайность, от какой никто не застрахован… И адмиральского звания не лишили.

По проторенной сэром и адмиралом Хоукинсом дорожке довольно скоро пустились и другие англичане. Однако примерно лет девяносто вывоз из Африки рабов происходил в довольно скромных масштабах – как у англичан, так и у португальцев и примкнувших к ним голландцев. Широкий размах он приобрел в середине следующего столетия – но подробный рассказ об этом будет в следующей книге, как раз в значительной степени и посвященной XVII веку. Упомяну лишь, что сомнительная честь стать пионером английской работорговли обернулась для Хоукинса не только адмиральским званием – ему официально разрешили включить в свой герб изображение негра в цепях. В те времена англичане (и не они одни) особой щепетильностью не страдали и, как гласит английская же пословица, называли кошку кошкой…

Корона, плаха, море

Один из самых интересных (и трагических) эпизодов елизаветинской эпохи – истории, злополучной королевы Марии Стюарт. Красавицы, носившей две короны и имевшей серьезные права на третью – что ей не принесло счастья.

Королевой Шотландии Мария стала, когда ей не исполнилось и недели. Ее отец, король Иаков Пятый (я, следуя за большинством историков, всегда использую латинизированные имена королей, о какой бы стране речь ни шла, и, как многие, неприязненно отношусь к «модернистам», у которых на страницах их книг появляются то «Анри Четвертый», то «Генри Восьмой»), умер всего в тридцать один год. Причиной смерти стала не столько лихорадка, но и, есть серьезные причины так полагать, нешуточное нервное переутомление. Положение его было весьма незавидным. Шотландия тех времен больше всего напоминала Польшу: король был практически декоративной фигурой. Вся власть принадлежала сильным и могущественным кланам шотландских лордов и баронов. Все они, и католики, и протестанты, в точности как польские магнаты, вели себя предельно вольно: обладали всей властью на местах, завязывали междоусобные войны (где вчерашние враги то и дело становилась союзниками, а потом опять врагами), те, кто владел землями у английской границы, ходили в грабительские набеги на англичан когда хотели и сколько хотели. Объединяло их одно-единственное: все они старательно следили, чтобы король не усилился ни на капельку. Французский посол писал о них: «Золото и корысть – единственные сирены, чьих песен заслушиваются шотландские лорды. Учить их, что такое долг перед государем, честь, справедливость, благородные поступки, – значит лишь вызвать у них насмешки». Можно считать это предвзятым мнением иностранца – но и великий шотландский поэт Роберт Бернс называл эту гоп-компанию не иначе как «кучкой негодяев»…

Все достояние Иакова Пятого составляли десять тысяч овец, на доходы от продажи шерсти которых король и жил. У него не было не только армии, но и гвардии – потому что не было казны. Парламент, где заправляли те же лорды, бдительно следил, чтобы король не разбогател и не усилился. Ко всему этому бардаку добавилась еще и религиозная рознь: лордов-протестантов втихомолку поддерживала деньгами Англия, лордов-католиков – Франция, Испания и Ватикан. Собственно говоря, короля не свергли и не убили исключительно потому, что лорды ревниво относились друг к другу – ни один клан не хотел, чтобы престол занял кто-то из его соперников.

Одним словом, одно из самых неуютных мест в Европе, в первую очередь – для шотландских королей. Ничего удивительного, что Марии с самых ранних лет пришлось пережить немало неприятных минут. Когда она еще лежала в пеленках, ее выдачи Англии потребовал Генрих Восьмой, заявив, что Мария как-никак – родная правнучка его отца, а потому он намерен ее пригреть, воспитать, а впоследствии выдать замуж за сына Эдуарда. Лорды (которым перепало немало английского золота) за брачный договор проголосовали. Однако решительно воспротивилась мать Марии, вдовствующая королева, происходившая из богатого и влиятельного рода де Гизов, а потому пользовавшаяся большой поддержкой Франции. Поскольку в договоре был секретный пункт: в случае преждевременной смерти Марии «вся полнота власти и управление шотландским королевством» переходит к Генриху», были все основания опасаться, что «преждевременная смерть» непременно последует – нрав Генриха, к тому времени казнившего двух жен, был прекрасно известен – а в случае смерти Марии он становился полновластным хозяином Шотландии. Через трупы он перешагивал, как через бревно, – и был не настолько сентиментален, чтобы пощадить малолетнюю девочку – единственное препятствие меж ним и шотландской короной.

В Шотландии Генриха хорошо знали – а он хорошо знал шотландских лордов и прекрасно понимал: сегодня они взяли с него деньги за составленный в его пользу брачный договор, а завтра (и протестанты, и католики) за хорошие деньги от испанцев, французов или Папы Римского заявят, что подписывали договор сглупа, по пьянке, не прочитав толком, и законной силы он не имеет. И потребовал выдать ему ребенка немедленно.

Королева отказала. Ее, как Генрих и предвидел, поддержали те лорды, что получали денежки не из Лондона, а из Парижа, Мадрида и Рима. Генрих решил избавиться от этой проблемы так, как избавлялся от многих других – собрался без всякой дипломатии захватить девочку силой. В Шотландию вторглась английская армия. Отданный ей приказ Генриха сохранился: «Его Величество повелевает все предать огню и мечу. Спалите Эдинбург дотла и сровняйте с землей, как только вынесете и разграбите все, что возможно. Разграбьте Холируд и столько городов и сел вокруг Эдинбурга, сколько встретите на пути; отдайте на поток и разграбленние Лейт, и другие города, а где наткнетесь на сопротивленце, без жалости истребляйте мужчин, женщин и детей». В те времена изящная дипломатия была совершенно не в ходу, никто не стеснялся называть вещи своими именами и оставлять на бумаге самые людоедские приказы…

Дальше начался сущий Голливуд. «Не то чума, не то веселье на корабле…»

Английские командиры указания короля выполняли в точности. Однако королева с ребенком укрылась в самом неприступном шотландском замке Стирлинге. Взять его штурмом у англичан не было никаких шансов, и Генрих сыграл отступление. Правда, предварительно он форменным образом выбил у шотландцев договор, по которому они все же обязывались выдать ему Марию – но только когда ей исполнится десять лет.

Безусловно, те, кто этот договор подписывал, действовали в полном соответствии с известной притчей о Ходже Насреддине, хотя ее и не знали. Насреддин согласился за хорошие деньги в течение двадцати лет обучить грамоте эмирского ишака, резонно рассудив, что за двадцать лет кто-нибудь из троих обязательно умрет – либо ишак, либо эмир, либо сам Ходжа. Примерно так и получилось: Генрих умер через пять с лишним лет, после чего шотландские лорды заявили, что с его смертью договор стал недействительным и соблюдать его они не намерены.

Однако выдачи малютки потребовал от имени малолетнего короля Эдуарда регент королевства герцог Сомерсет. Получив отказ, вновь послал в Шотландию английские войска с тем же заданием – не просто все спалить и разграбить все, что не прибито и не приколочено, а в первую очередь захватить ребенка.

10 сентября 1547 г. произошло сражение при Пинки, неудачное для шотландцев – их там погибло более десяти тысяч при гораздо более меньших английских потерях. Однако и на сей раз малышка-королева в руки англичан не попала: и она, и ее мать самым загадочным образом исчезли из замка Стирлинг. Куда они подевались, не знали и приближенные королевы-матери. А она с помощью нескольких верных слуг спрятала дочь в захолустном монастыре Инчмэхом, стоявшем на небольшом островке посреди озера Ментит, находившегося в совершеннейшей глуши, в местах, которые французский посол назвал «краем дикарей». Добраться в монастырь можно было только на лодке.

Возможно, англичане в конце концов отыскали бы Марию и там – но не хватило времени. Чтобы поддержать королеву-мать (и не допустить полного захвата англичанами Шотландии), французский король Генрих Второй послал большую эскадру, высадившую сильный экспедиционный корпус, заставивший англичан убраться восвояси.

Судьба Марии совершила первый резкий поворот – их еще будет в жизни очаровательной шотландки немало. Решено было обручить ее с французским дофином, наследным принцем Франциском. За это стояли королева-мать, и шотландская «католическая партия», и де Гизы, самый в то время могущественный знатный род Франции.

За невестой, которой исполнилось всего пять лет и восемь месяцев, приплыл французский галеон. В Ла-Манше, чтобы захватить девочку, его подстерегали английские корабли – то ли военные, то ли «морские собаки», то ли все вместе. Однако галеону удалось добраться до французских берегов, воспользовавшись густым туманом.

Тринадцать лет во Франции – безусловно, самые беззаботные, веселые и счастливые времена в жизни Марии Стюарт. Таких больше никогда не будет. Французский двор в те времена был, возможно, самым блестящим в Европе: рыцарские и поэтические турниры, охоты, пышные балы, маскарады, игры в мяч… При дворе блистали знаменитые поэты Ронсар и Дю Белле, которых сегодня считают классиками французской поэзии. Придворные декламировали стихи, пели мадригалы, музицировали. К Марии с большой симпатией относились и будущий тесть, король Генрих Второй (в одном из писем называвший ее «самым прелестным ребенком, какого мне довелось видеть»), и его всесильная фаворитка Диана де Пуатье. Так что жизнь Марии – цепь увеселений и развлечений.

Впрочем, не только. Она, несомненно, девочка способная, получила при французском дворе отличное образование: французский, итальянский, испанский и, разумеется, древнегреческий и латынь. Уже в тринадцать лет произнесла перед придворными речь на латыни, ею же и написанную. Когда она из девочки стала девушкой, последовал целый шквал восторгов, в том числе и поэтических. Знаменитый историк Брантом писал: «На пятнадцатом году красота ее воссияла, как свет яркого дня». Ему не уступал знаменитый испанский драматург Лопе де Вега: «Звезды даровали ее глазам нежнейший блеск, а ланитам – краски, придающие ей удивительную прелесть».

Чтобы, как в зеркале обворожая нас,

явить нам в женщине величие богини,

жар сердца, блеск ума, вкус, прелесть форм и линий

вам небеса послали в добрый час.

Природа, захотев очаровать наш глаз

и лучшее затмить, что видел мир доныне,

так много совершенств собрав в одной картине,

все мастерство свое вложила щедро в вас.

Это – Дю Белле. После замужества Марии Пьер Ронсар, автор довольно-таки фривольных виршей (это в его стихах воспевается «маленькая аленькая щелочка» – ну, вы меня поняли. Молчать, гусары!), после замужества Марии писал еще откровеннее, вкладывая слова в уста одного из своих героев:

Кто грудь ее ласкал, забыв на ложе сон,

за эту красоту отдаст, не дрогнув, трон.

Вот только Мария оставалась непреходящей головной болью Елизаветы – поскольку упрямо именовала себя королевой английской. В чем ее поддерживал весь католический мир, с подачки Папы Римского считавший Елизавету незаконнорожденной, узурпаторшей трона, по праву принадлежавшего как раз Марии. Моральной поддержкой дело не ограничивалось: после венчания Марии с дофином Генрих Второй прямо-таки приказал молодоженам включить в свои гербы английскую королевскую корону, а потом издал указ, предписывающий обращаться к Марии не иначе как «королева Французская, Шотландская, Английская и Ирландская» – и именовать ее так во всех официальных документах (Елизавете наверняка долго икалось).

Французский престол стал вакантным внезапно, в результате несчастного случая. Генрих Второй, совсем не старый, погиб на турнире – копье его соперника расщепилось от удара, острый обломок попал под забрало короля и через глаз глубоко проник в мозг. Врачи были бессильны – такое ранение и для современных медиков было бы нешуточной задачей, а уж в XVI в. помочь не могли вообще ничем. Через несколько дней король умер, дофин стал королем Франции под именем Франциска Второго, а семнадцатилетняя Мария (будучи на год старше супруга) – королевой.

Казалось, жизнь удалась. Однако сложилось так, что Франциск с раннего детства был крайне болезненным и хилым ребенком. Здоровья ему не прибавляло и то, что Франциск, не желая отставать от невесты, а потом супруги, изнурял себя бешеной скачкой (Мария ее любила), участием в охотах, непосильными для него физическими упражнениями. Менее чем через полтора года после свадьбы Франциск умер от гнойного воспаления в ухе. Сегодняшние медики его, пожалуй, спасли бы без особого труда, но в те времена все хирургические операции сводились к ампутации конечностей (причем пациента иногда напаивали до бесчувствия, чтобы не чувствовал боли, а иногда поступали и того проще – оглушали ударом деревянного молотка по голове). Вообще, операции, подобные той, что могла бы юного короля спасти, начали делать только в XX веке.

Мария Стюарт в одночасье стала вдовствующей королевой, по французским законам имевшей право только на подобающие титулу почести, но лишенную всякой власти. В истории Франции не раз случалось, что вдовствующие королевы фактически правили королевством по малолетству или слабоволию сыновей-королей: Екатерина Медичи при Карле Девятом, Мария Медичи при Людовике Тринадцатом, Анна Австрийская при Людовике Четырнадцатом. Но у Марии сына не было, да и откуда взяться искусству управления государством в семнадцать лет?

Был серьезный шанс стать королевой, так сказать, вторично: ставший королем брат покойного Франциска Карл Девятый был влюблен в Марию чуть ли не с детских лет, и о их браке заговорили всерьез. Однако дело расстроила другая вдовствующая королева, королева-мать Екатерина Медичи, женщина властная, решительная, умная, мастерица интриги (Дюма, иногда вольно обращавшийся и с историей, и с историческими персонажами, в романе «Королева Марго» нарисовал довольно точный портрет Екатерины, соответствующим исторической правде).

Екатерина Марию люто ненавидела. В чем, увы, Мария сама была виновата: весьма необдуманно, с юношеским чванством не раз на публике насмехалась над происхождением Екатерины – не столь уж и благородным. Конечно, в семействе Медичи хватало людей, занимавших видное положение: несколько гонфалоньеров (правителей) Флоренции (последнего, когда с республикой во Флоренции было покончено, Папа Римский сделал герцогом Флорентийским), герцог Урбинский (чьей дочерью и была Екатерина), великий герцог Тосканский и даже два Папы Римских. Известный и могущественный род, но все же – не королевский. Вообще-то Мария так себя вела сообразно с нравами того времени: титулованный дворянин считался гораздо выше «просто» дворянина, а король стоял над любым титулованным дворянином. Медичи происходили от разбогатевших купцов и простых лекарей, пусть небедных и популярных. «Medici» по-итальянски и означает «медики», а в гербе фамилии на щите красовались шесть пилюль (в те времена на гербах сплошь и рядом помещали самые прозаические бытовые предметы – например, тележные и мельничные колеса, стропила, молотки и котлы, разнообразных рыб и раков. Ну, а подкова встречалась в гербах практически всех европейских стран от Англии до Польши – в том числе и у моих польских предков).

Одним словом, Мария Стюарт вела себя в соответствии с нравами века – но иметь врагом Екатерину Медичи я бы никому не пожелал. Она и расстроила брак, провернув какую-то хитрую и искусную интригу, которой не смог противостоять не только откровенно слабый и безвольный Карл Девятый, но и могущественные, гораздо более сильные духом герцоги де Гизы. Подробности так и останутся неизвестными… Марии во Франции стало очень неуютно – и она решила вернуться в Шотландию, королевой которой оставалась (ее мать умерла за полгода до смерти Франциска, так что Мария оказалась без надежной поддержки).

Что до Шотландии… Не хотел бы я там жить в описываемые времена даже в качестве лорда. Своими словами я описывать ситуацию не буду – состояние дел задолго до меня прекрасно охарактеризовал один из биографов Мари Стюарт Стефан Цвейг, ему и слово.

«Нищий край; развращенная знать, радующаяся любому поводу для смуты и войны; бесчисленные кланы, только и ждущие случая превратить свои усобицы и распри в гражданскую войну; католическое и протестантское духовенство, яростно оспаривающее друг у друга первенство; опасная и зоркая соседка (речь, понятно, об Англии. – А.Б.), искусно разжигающая всякую искру недовольства в открытый мятеж и ко всему этому враждебные происки мировых держав, бесстыдно втравливающих Шотландию в свою кровавую игру».

Вот такое милое местечко досталось во владение девятнадцатилетней королеве, не имевшей ни малейшего опыта государственного управления, – и, как ее отец, не имевшей ни казны, ни войска. Правда, первое время у нее был в приближенных незаурядный человек, которого как раз и считают прирожденным государственным деятелем, – лорд Меррей, единокровный брат Марии (незаконный сын ее отца). Но потом и он согласно доброй старой шотландской традиции поднял мятеж против королевы, но был разбит и едва унес ноги за границу.

У Людовика Тринадцатого был Ришелье. У Екатерины Второй – Потемкин. У Елизаветы целая плеяда выдающихся государственных деятелей. Похожих людей возле Марии не нашлось (впрочем, это беда многих шотландских монархов). Действуя, можно сказать, наугад, прямо-таки «методом тыка», она восстановила против себя многих. Протестанты ее, католичку, не любили по определению, подстрекаемые нашим старым знакомым Джоном Ноксом (неистовым проповедником и вполне себе крепким мужиком), в пятьдесят семь лет женившимся на восемнадцатилетней красотке – Неистовый Джон был фанатиком, но радостей жизни не чурался. Католики стали Марию недолюбливать за то, что она, пытаясь как-то ладить с протестантами, неосмотрительно сделала им ряд довольно серьезных уступок.

В государственных делах ей не везло – и точно так же не повезло в семейной жизни. Будем не циниками, но реалистами: совсем молодой, красивой и темпераментной женщине одной спать скучно. А поскольку она еще и королева, необходим наследник престола. Так что Мария стала подыскивать себе супруга.

Узнав об этом, Елизавета ей попыталась навязать свою кандидатуру – Роберта Дадли, своего любовника, которого она сделала графом Лестером. Мария от этакой чести решительно отказалась – во-первых, Дадли был «простым» лордом без капли королевской крови, а во-вторых, Мария прекрасно понимала, что Дадли станет при ее дворе английским «агентом влияний». Испанский король сватал ее за своего сына, короли Дании и Швеции сами предлагали руку и сердце – но Мария по каким-то своим причинам всем отказала. И мужа нашла сама – в двадцать один год всерьез влюбилась в молодого красавца Генри Дарнлея, что немаловажно, равного ей по положению (он, как и Мария, был правнуком Генриха Седьмого, только по другой линии), да вдобавок католиком. За него Мария замуж и вышла.

Выбор оказался крайне неудачным. Вопреки известной пословице «Что на витрине, то и в магазине» Дарнлей при ближайшем знакомстве оказался отнюдь не подарком – молодой красавчик был человеком малообразованным (да что там, неотесанным), грубым и недалеким, увлеченным главным образом попойками с приятелями (точнее сказать, прихвостнями). Никакой духовной близости и быть не могло. Мария в своем Холирудском замке создала крохотную копию французского двора: там говорили по-французски, читали французских поэтов и европейских философов вроде Эразма Роттердамского, читали стихи вслух, пели под музыку мадригалы, ставили любительские спектакли по пьесам английских драматургов, устраивали способные ужаснуть пуритан балы-маскарады – на одном из них Мария появилась в мужском костюме, в шелковых облегающих панталонах, а ее партнер по танцам, поэт Шателяр, был наряжен дамой. Дарнлей там выглядел бы белой вороной – да, впрочем, его и на аркане туда было не затащить.

Вдобавок он регулярно закатывал Марии сцены, требуя и себе королевской короны с передачей ему части королевской власти. До этого он числился просто законным супругом королевы, но сам королевского титула не получил, оставаясь тем, кого гораздо позже станут именовать официально принцем-консортом – законный муж, но не имеющий ни короны, ни какой-либо власти. Мария ему столь же регулярно отказывала и в том и в другом, отчего отношения меж супругами лишь ухудшились.

В довершение всего Дарнлей был патологическим ревнивцем. Однажды он приревновал Марию к ее секретарю и музыканту, итальянцу Давиду Риччио, с которым Мария, на его взгляд, проводила подозрительно много времени, и всерьез почитал Риччио ее любовником (большинство историков и биографов считает, что это была напраслина и Марию с ее секретарем связывала лишь общая любовь к книгам, поэзии и музыке).

В домах простых людей семейные ссоры сводятся в основном к битью тарелок на кухне и тасканию друг друга за волосы. В семьях монархов раздоры часто принимают более серьезный оборот – вспомним Стефана и Матильду, Эдуарда и Изабеллу. Вот и Дарнлей задумал самый настоящий заговор с целью убить итальянца. В чем был ничуть не оригинален – убийства из ревности случаются и среди людей самого простого звания. Однако здесь себя в полной мере проявила шотландская уникальность: Шотландия была единственной европейской страной, где заговоры оформлялись письменно. Да, вот представьте себе! Собираясь затеять очередную усобицу или мятеж против короля, лорды составляли письменные договоры о намерениях, под которыми все и расписывались – чтобы в случае чего никто не мог отвертеться. Именовались подобные «контракты» либо «ковенант», либо «бонд».

Дарнлей и его сообщники составили два таких бонда. В первом Дарнлей гарантировал заговорщикам полную безопасность при любом исходе дела, обещая защищать их перед королевой. Во втором… Вот второй гораздо интереснее: в нем лорды, в свою очередь, обязуются признать за Дарнлеем всю полноту королевской власти В СЛУЧАЕ СМЕРТИ КОРОЛЕВЫ. Как покажут последующие события, естественной смерти молодой и полной сил супруги муженек ждать не собирался, а рассчитывал в суматохе прикончить и ее. Положение Дарнлея свободно можно характеризовать словами «ниже плинтуса». Первое время говорили «король и королева» – но потом Дарнлея стали именовать попросту «супругом королевы». Раньше его подпись в королевских рескриптах стояла первой, теперь – второй. Выпущенные было монеты с изображениями Марии и Дарнлея срочно изъяли из обращения. Дарнлея перестали приглашать на заседания Государственного совета и запретили включить в герб королевские регалии. Давид Риччио попросту перестал ему показывать важные государственные бумаги, а там и подпись Дарнлея исчезла вовсе – Риччи попросту с позволения Марии скреплял важные бумаги печатью с ее факсимиле. Английский посол, как все дипломаты, чуткий к малейшим политическим переменам, перестал титуловать Дарнлея «ваше величество». Одним словом, теперь Дарнлей был никто, и звать его никак. Так что причины убрать Марию у него были весомейшие (охлаждение меж супругами к тому времени дошло до того, что Мария отказалась исполнять супружеские обязанности, ссылаясь на беременность, между прочим, такого срока, при котором супруги все же занимаются любовью, если того желают).

Интересно, что о готовящемся заговоре прекрасно знала английская разведка (а помянутый английский посол сам в нем был замешан). Но Елизавета и не собиралась предупреждать Марию – ее больше устраивал на шотландском троне Дарнлей, недалекий субъект невеликого ума. Что-то такое знал и Джон Нокс – есть сведения, что он заранее готовил проповедь, представляя не совершившееся еще убийство (неважно кого, Риччио или Марии) «деянием, заслуживающим всяческой хвалы». Кто-то, так и оставшийся неизвестным, анонимным письмом предупредил Риччио, но Дарнлей (с которым они когда-то были большими друзьями) постарался итальянца обаять и рассеять все подозрения – Риччио письму не поверил.

Кровавая развязка наступила 9 марта 1566 г. Мария ужинала у себя в Холируде, в небольшой комнате и в небольшой компании – несколько дворян, сводная сестра Марии, Риччио и Дарнлей, старательно притворявшийся белым пушистым зайкой. В комнате с обнаженным мечом в руке появился один из главных заговорщиков лорд Рутвен, которого многие в Шотландии боялись, считая колдуном и чернокнижником. Королева почувствовала неладное – Рутвен в комнату вошел не через обычную дверь, а поднялся по потайной винтовой лестнице, которой имели право пользоваться только Мария и Дарнлей. И со всей королевской спесью спросила: кто позволил? Рутвен преспокойно ответил, что ей самой опасаться нечего – они сюда пришли исключительно ради «этого итальянского труса».

Мария не потеряла присутствия духа. Спросила, в чем ее секретаря обвиняют. Рутвен, как все шотландские лорды, тот еще отморозок, преспокойно пожал плечами:

– Спросите у вашего супруга…

Мария повернулась к Дарнлею – но тот, будучи еще и труслив, отворачивается, прячет глаза и мямлит:

– Да я ничего не знаю…

Ворвались остальные заговорщики, вооруженные до зубов. Мария, сохраняя присутствие духа, сказала: если Риччио в чем-то виноват, она сама распорядится, чтобы его судил парламент. Вместо ответа заговорщики схватили отчаянно кричавшего Риччио и выволокли в соседнюю комнату, где и убили, нанеся более пятидесяти ударов кинжалом, а тело выбросили в окно. Один из заговорщиков (вряд ли из чистого азарта) уже навел пистолет на Марию, но другой, очевидно, не посвященный во все тонкости заговора, схватил его за руку и выстрелить не дал.

Дальнейшее происходило в лучших традициях и голливудского боевика, и остросюжетного романа. Вопли итальянца о помощи, лязг оружия и суматоха всполошили весь замок – но стражи у Марии не было. Нашлось только двое верных людей – лорды Босуэл и Хантлей. Они выбежали из спален с мечами, но, видя, что заговорщиков слишком много и их люди окружили замок, выскочили в окно, как-то прорвались сквозь окруживших Холируд вооруженных людей и поскакали в близлежащий город, где подняли тревогу, крича, что в Холируде убивают королеву. В городе ударили в набат, и жители немаленькой толпой повалили к замку. Однако к ним вышел Дарнлей и поклялся честным словом, что королева в безопасности, а в замке просто-напросто поймали иностранного шпиона, собиравшегося организовать иноземное вторжение, и на месте с ним разделались.

Горожане поверили и разошлись. Мария оказалась у себя в спальне под стражей. Однако… Пусть она и не обладала задатками государственного деятеля, но решимости, ума и даже коварства у нее хватило бы на двоих. Духом она не пала нисколечко, наоборот, действовала с холодным расчетом. Легла в постель и заявила, что ей не просто плохо – она чувствует приближение родовых схваток. Дарнлей перепугался страшно: поскольку она была всего на пятом месяце, речь могла идти только о выкидыше. История с убийством Риччио едва ли не на глазах Марии недолго оставалась бы тайной – слишком много было свидетелей и слишком многие знали, что Дарнлей если и не принимал сам участия в убийстве, то уж точно не препятствовал – и в том, что королева потеряла не просто ребенка, а наследного принца Шотландии (и Англии!!), могли обвинить как раз его. Совершенно расклеившись, он кинулся в покои королевы.

Что происходило меж ними в течение последующих нескольких часов, о чем они говорили, что делали, так и останется неизвестным – к превеликой досаде историков. Есть версия, что Мария использовала, кроме слов, еще и типично женское средство убеждения – пустила наконец мужа в свою постель. Достоверно известно, что он питал к жене прямо-таки запредельное вожделение (один мой приятель, врач, знакомый с этой историей, полагает, что Дарнлей находился в сексуальной зависимости от Марии – сексопатологии такие случаи давно известны). Что бы там ни произошло, Дарнлей вышел из спальни Марии форменным образом перевербованным. Преспокойно предал заговорщиков, выдал всех, отрекся от них и пообещал Марии содействовать в их примерном наказании.

Заговорщики ничего толком не знали, но смутное беспокойство чувствовали. Стражу у опочивальни Марии они снимать не спешили. Требовали через Дарнлея нового бонда, уже за подписью королевы, которым она прощала бы их целиком и полностью.

Марии оставалось одно – тянуть время. Потому что она через верную служанку ухитрилась все же связаться с Босуэлом и Хантлеем, и они в полночь должны были ждать ее возле замка с лошадьми и вооруженной охраной. Дарнлей в очередной раз показал подлость натуры, дал заговорщикам честное слово, что королева все подпишет – но только завтра утром, а сейчас она себя чувствует очень плохо, так что он всерьез опасается, что у нее будет выкидыш, – а ведь речь идет о наследном принце двух королевств!

Заговорщики, волки битые, честному слову Дарнлея все же поверили – как-никак супруг королевы, человек с королевской кровью… Сняли охрану и совершенно по-русски стали праздновать победу – благо Дарнлей на пирушке сидел во главе стола, всех ободрял и заверял, что все обойдется. Когда они изрядно набрались и завалились спать, Мария с Дарнлеем подземным ходом (который тогда имелся в каждом замке) выбрались за стены, где их уже ждали верные Марии люди с лошадьми, и ускакали.

Продрав глаза, заговорщики обнаружили, что королева и Дарнлей исчезли, но все еще верили честному слову человека с королевской кровью. До них, как до жирафа, доходило еще три дня. Потом все же окончательно дошло – когда их посланца к Марии, обосновавшейся в близлежащем городе Даньбаре, намеренного просить обещанный бонд за ее подписью, к королеве попросту не пустили. А вдогонку пришло известие, что лорд Босуэл успел собрать кое-какие войска и движется с ними к Холируду.

Вот тут наконец сообразили, что дело пахнет керосином. Часть заговорщиков бежала за границу – первыми лорды Рутвен и Фодонсайд (тот самый, что целился в Марию из пистолета), игравшие первую скрипку и опасавшиеся, что за них в первую очередь и возьмутся. Следом припустил Джон Нокс, имевший неосторожность на другой день после убийства Риччио при большом стечении публики восславить это как «богоугодное дело».

Остальных повязали. Однако никого не судили – иначе пришлось бы в первую очередь судить и Дарнлея, которого заговорщики наверняка объявили бы на допросах вдохновителем и главой заговора (как, собственно, и было). А на это Мария все же не могла пойти – и не стала преследовать других знатных лордов, которые хотя в убийстве и прямо замешаны не были, но о заговоре знали заранее. Так что дело спустили на тормозах. Герольд торжественно провозгласил на главной площади Эдинбурга, что Дарнлей к «изменническому заговору» абсолютно непричастен, а все обвинения в том, что заговорщики якобы действовали «с его ведома, совета, приказа и согласия», – ложь и клевета. Никого из знатных заговорщиков, попавшихся в руки Марии, не наказали. В виде уступки тогдашнему «общественному мнению» показательно повесили нескольких стрелочников» – простых воинов и слуг, стоявших в оцеплении вокруг Холируда. Тем дело и кончилось – по крайней мере внешне.

Дарнлей так и остался в «подвешенном» положении. И всерьез собрался бежать из Шотландии куда-нибудь за границу: то ли от обиды на то, что его опустили ниже плинтуса, то ли опасаясь за свою жизнь. Узнавшая об этом Мария устроила супругу форменную выволочку, причем не с глазу на глаз, а в присутствии французского посла и шотландских лордов. Не особенно стесняясь в выражениях, заявила, что человеку его положения крайне некошерно разыгрывать из себя политэмигранта. Слабохарактерный Дарнлей остался в Шотландии.

А зря… 19 июня 1566 г. у Марии родился сын. Теперь, когда появился законный наследник престола, ненавидимый Марией Дарнлей был не особенно и нужен. В ночь на 9 февраля его дом в городке Кирк-о-Филд неподалеку от Эдинбурга взлетел на воздух, превратившись в груду развалин. Как иронически заметил один из современных авторов, «дома сами по себе не взрываются, тем более когда в них живут люди высокопоставленные». Какая-то добрая душа подложила немалое количество пороха и подожгла фитиль. Детективного оборота этому прибавляло то, что тело Дарнлея (кажется, даже без особых внешних повреждений) было найдено не среди развалин, а в саду. Некоторые историки полагают, что его выбросило из окна взрывной волной, но большинство сходится на том, что для пущей надежности Дарнлея еще до взрыва вытащили из дома и аккуратно придушили…

Шум был большой. В Шотландии и раньше убивали королей – но не так эффектно, что ли. Граф Леннокс, отец Дарнлея, провел частное расследование. Так и неизвестно, какие у него были доказательства, и были ли вообще, но он обвинил в убийстве и вызвал в суд не кого иного, как лорда Босуэла, того самого, что помог Марии бежать из Холируда.

Самое время рассказать о нем подробнее. Человек был яркий, интересный и, как многие его современники, противоречивый. Все шотландские лорды того времени были законченными отморозками, но Босуэл даже на их фоне выделался волчьим нравом. Самыми отмороженными считались лорды Пограничья – а Босуэл был как раз из тех мест. Точных сведений вроде бы нет, но он наверняка участвовал в грабительских набегах на сопредельных англичан (те, тоже не ангелочки, часто занимались тем же, так что удовольствие было взаимным).

Босуэл принадлежал к протестантской вере, но религиозными вопросами не заморачивался нисколечко: в войне королевы-католички Марии де Гиз против шотландских лордов-протестантов дрался на стороне королевы. Когда «католическая партия» проиграла, бежал во Францию, став начальничком королевских шотландских гвардейцев, немного повоевал против единоверцев-гугенотов. Вернувшись в Шотландию, стал служить Марии Стюарт. Нужно отметить одно его несомненное достоинство – верность. В отличие от многих других знатных лордов он никогда не изменял и не предавал тех, кому служил, что для тех времен было явлением редким.

Тридцатилетний Босуэл заслуженно пользовался репутацией покорителя женских сердец – и в Шотландии, и во Франции, и в Дании, где он участвовал в какой-то забытой заварушке. И в то же время он, в противоположность многим лордам, любил читать книги (в том числе и на французском, которым прекрасно владел). В общем, человек неоднозначный. После Холируда он сделал у Марии нешуточную карьеру: стал командующим (по сути наместником) северных графств, верховным адмиралом Шотландии (этот титул приводит меня в некоторое изумление: военного флота у Шотландии не было. Впрочем, как и в Англии, «адмирал» тогда был и сухопутным чиновничьим званием), главнокомандующим войсками в случае мятежа или войны. А вдобавок получил от Марии в дар обширные поместья, конфискованные у бежавших за границу убийц Риччио.

Как законопослушный человек Босуэл в суд явился – но вместо адвокатов привел с собой немаленький отряд своих вооруженных вассалов, таких же отморозков, как их господин. Разместившись у здания суда, они никому не угрожали вслух и мечами не махали – но оружием увешаны были до ушей, и рожи у них (пользуюсь моим же выражением из одного давнего романа) были отнюдь не профсоюзными. Вовремя узнав об их прибытии, граф Леннокс решил не испытывать судьбу и в суд не пошел, тихонько сидел дома. Что автоматически сделало заседание суда невозможным. В шотландских судах того времени не было ни прокурора, ни государственного обвинителя – обвинителем выступал сам истец. Которого на данный момент не имелось. Судьи с превеликим облегчением (они были тоже люди и жить хотели, как все прочие) воспользовались юридической лазейкой и Босуэла быстренько оправдали «за отсутствием обвинения». Заявив, что в справедливости шотландского правосудия он никогда и не сомневался, Босуэл ушел с гордо поднятой головой.

Этот взрыв крайне повредил репутации Марии за рубежом – даже в католических странах, даже Папа Римский высказался о ней отрицательно. Собственно говоря, сама по себе насильственная смерть Дарнлея особого осуждения не вызывала – по всей Европе не так уж редко коронованые особы подобным образом избавлялись от супруга или супруги. Просто-напросто неписаный обычай требовал соблюдать все же некоторые приличия. От Марии требовалось лишь сделать более-менее убедительное заявление, что она непричастна к убийству и вообще о нем не знала – после чего коронованное «общественное мнение» было бы полностью удовлетворено и выкинуло бы из головы всю эту историю. Однако Мария по непонятным причинам этого так и не сделала…

Вскоре после убийства она исчезла, словно в воздухе растаяла. А объявившись через неделю, предстала перед лордами со скорбно опущенными глазами и трагическим голосом поведала страшную историю: оказывается, злодей Босуэл похитил ее во время верховой прогулки, увез в свой замок и бесцеремонно изнасиловал – и проделывал это целую неделю. Теперь, чтобы покрыть позор, она просто обязана выйти за Босуэла замуж.

Ни одна живая душа ей не поверила – ни шотландские лорды, ни ее французские родственники де Гизы, ни современники, ни потомки. Слишком много было доказательств того, что Мария и Босуэл были любовниками еще при жизни Дарнлея. Свечку никто не держал, доказательства чисто косвенные, но очень уж убедительные и очень уж много их было.

Одним из доказательств считаются дошедшие до нашего времени письма Марии Босуэлу и сочиненные королевой для него сонеты на французском – и те и другие написаны крайне вольно и смело, раскованно, как могла писать только влюбленная по уши молодая женщина. Они известны как «письма из ларца» – потому что были найдены в серебряном ларце, подаренном Марии покойным французским мужем-королем.

Собственно говоря, до нашего времени они дошли исключительно в копиях. Все бумаги Марии, способные ее хоть как-то скомпрометировать, сжег ее сын, шотландский король Иаков Шестой, когда вошел в совершеннолетие. До сих пор продолжаются жаркие споры о том, копии ли это с подлинников или чья-то подделка, историки привлекают на подмогу языковедов, лингвистов и других специалистов, но к единому мнению так и не пришли.

Однако, повторяю, косвенных свидетельств того, что Босуэл и Мария – любовники, имелось предостаточно. Мало того, еще до «похищения» Босуэл собрал в Эдинбурге некоторое число влиятельных лордов и потребовал у них письменного согласия на его брак с овдовевшей королевой. Лорды, покряхтев, такую бумагу подписали – вокруг дома, где проходило высокое собрание, стояли в немалом количестве те самые «адвокаты», что приезжали с Босуэлом в суд, и лорды, зная его нрав, имели все основания полагать, что в случае отказа им живыми из дома не выйти.

Об этом тоже стало широко известно. А потому никто и не сомневался, что история с похищением и изнасилованием – выдумка. Однако никаких законных оснований помешать браку Марии с любовником не имелось, разве что один из видных протестантских деятелей Джон Крэг объявил предстоящее бракосочетание «презренным и позорным перед всем миром» и отказался вывесить в церкви объявление о нем, но отказался от первого и совершил второй – после того, как Босуэл без всякой дипломатии пригрозил повесить его на воротах (ох, не горел желанием стать мучеником за веру преподобный отче).

Босуэл быстренько развелся с женой, молодой придворной красавицей, которую в свое время порекомендовала ему как раз Мария (у протестантов это проделать было гораздо проще, чем у католиков). Его свадьба с Марией состоялась в католической часовне по католическому обряду, на что Босуэлу было решительно наплевать (Париж стоит мессы!).

Вот только свадьба получилась из тех, что не веселее похорон. Состоялась она на рассвете, в шесть часов утра. Гостей было приглашено много, но тех, кто явился, можно по пальцам пересчитать. Не пришел никто из лордов, даже искренние сторонники Босуэла. Отказался прийти и французский посол, объяснив Марии, что его присутствие могут истолковать как поддержку брака французским королем. Даже католический священник, духовник Марии, уехал из Шотландии. Слишком многие и в стране, и за границей считали Босуэла убийцей Дарнлея (в чем наверняка не ошибались) и не хотели присутствовать на его венчании со вдовой убитого.

Венчание прошло без малейшей торжественности, с полным на то правом можно сказать – на скорую руку. Полагавшуюся обедню не служили, орган молчал, обряд совершился, как писали некоторые биографы Марии, «с неприличной поспешностью». Где-то даже и тайком. Не было ни свадебного кортежа, ни свадебного пира…

Менее чем через месяц лорды подняли мятеж. Дело тут было не только в том, что Босуэла открыто называли убийцей Дарнлея. Еще и в том, что Дарнлея терпели как особу королевской крови, зато многих задевало, что фактическим правителем Шотландии становится «простой» лорд, один из многих. Чем он лучше остальных?

Босуэл сдаваться так просто не собирался – не та натура. Он сумел в короткий срок собрать кое-какие силы, но у него было не более тысячи человек: двести наемных аркебузиров, некоторое число людей из его клана, толпа пограничных крестьян с его земель, собранная наспех и вооруженная чем попало. Противники сошлись в шести милях от Эдинбурга, возле местечка Карберри-Хилл. По сути, настоящего боя и не было – разношерстное воинство Марии частью разбежалось, частью перешло к лордам. Она буквально приказала Босуэлу бежать, понимая, что головы ему не сносить…

После недолгого пребывания в Эдинбурге лорды перевезли Марию в отдаленный замок Лохливен, стоявший на островке посреди озера. Принадлежал он представительнице сильного клана Дугласов леди Маргарет, на которую вполне могли полагаться как на тюремщицу – в свое время она сама рассчитывала выйти замуж за короля Иакова Пятого, а потому ненавидела и мать Марии Стюарт, и ее саму. Впрочем, лорды постарались соблюсти минимум приличий: в выпущенной ими грамоте уверяли, что королеву, упаси боже, подвергли не «заточению», а всего-навсего чему-то вроде домашнего ареста – ради ее же блага, чтобы уберечь от злодея Босуэла или его сообщников.

Обстановка в стране накалилась до предела. Срочно вернувшийся в Шотландию Джон Нокс принялся будоражить народ, требуя суда над «прелюбодейкой и убийцей». Толпы протестантов орали: «На костер шлюху!» Поскольку большая политика эмоций и чувств не знает, в защиту Марии выступила Елизавета – из своеобразной «классовой солидарности». Создавался опасный прецедент – дворяне взяли в плен свою королеву и намеревались ее судить. В Англии хватало своих мятежников, в том числе благородного звания, и Елизавета попросту опасалась, что с ней могут поступить так же.

Так что лорды всерьез опасались вторжения английских войск, на что Елизавета недвусмысленно намекала. Лорды пустили в ход этакую смесь дипломатии и откровенного шантажа. К тому времени они уже нашли те самые «письма из ларца». И, послав к Марии представительную делегацию, поставили вопрос ребром: либо она отречется в пользу сына, либо ее будут судить за соучастие в убийстве мужа – благо некоторые «письма из ларца» служат доказательством этому.

Мария долго сопротивлялась, но в конце концов уступила, когда ей пригрозили, что смертный приговор неминуем. И подписала три документа. В первом она объявляла, что «устала» от бремени власти и больше не хочет его нести. Во втором соглашалась на коронование сына. В третьем не возражала против того, чтобы регентом стал кто-то из «достойных лордов». В обмен лорды пообещали оставить ее в покое и более шума вокруг истории с убийством не поднимать.

Как часто в подобных случаях бывает, и не в одной Шотландии, обе стороны не собирались соблюдать ни клятв, ни писаных договоров. Лорды зачитали «письма из ларца» в парламенте, а о соучастии Марии в убийстве мужа растрезвонили не только по стране, но и за границей. Ее не достигшего и двух лет сына торжественно короновали как Иакова Шестого, короля Шотландии. Обряд миропомазания совершил Джон Нокс – в знак того, что король будет воспитан в «истинной» вере и навсегда избавлен от «тенет папизма».

Мария со своей стороны только и ждала удобного случая бежать. С замком Лохливен связана еще одна из окружавших ее тайн, которой суждено навсегда оказаться неразгаданной. Мария попала туда, будучи беременной от Босуэла, – и в заключении родила. Далее – полный мрак. Неизвестно, случились ли в роды в срок или были преждевременными. Неизвестно, кто родился, мальчик или девочка. Неизвестно, остался ли ребенок жив или умер. У самой Марии были достаточно веские основания обходить этот скользкий вопрос: родись ребенок в срок, по датам было бы ясно, что он от Босуэла – и зачат в те времена, когда они еще не обвенчались. Согласно официальному сообщению, составленному секретарем Марии при ее личном участии, преждевременно родились два мертвых близнеца – но точных данных от третьих лиц нет. Имела хождение и версия, по которой Мария родила в срок здоровую девочку, которую тайно увезли во Францию и постригли в монахини – а в монастыре она и умерла, не зная ничего о своем происхождении. Но выглядит она крайне недостоверной. В общем, «истина где-то там»…

Дальше вновь начинается приключенческий роман. В Марию, которой тогда было всего двадцать четыре года, влюбляется юный сын ее тюремщицы лорд Джеймс Дуглас, начавший готовить ее побег. В благодарность Мария обещала выйти за него замуж – и, как полагают некоторые биографы Марии, то ли особо циничные, то ли большие реалисты, стала его любовницей.

(Некоторые историки считают еще, что побег Марии готовил не один юный лорд, но и его матушка. Париж стоит мессы! Для леди Маргарет, как полагают, перспектива увидеть сына супругом шотландской королевы перевесила неприязнь к Марии.)

Как бы там ни было, первый побег сорвался. Переодетую в платье простолюдинки Марию, прикрыв голову и лицо покрывалом и выдав за прачку, попытались увезти на лодке. Однако один из гребцов решил позаигрывать с «прачкой» и попытался сорвать с нее покрывало. Мария схватилась за него, показав руки не прачки, а аристократки – узкие белые ладони, тонкие изящные пальчики… Гребцы повернули назад к замку, кое-что сообразив.

Охрану усилили, а Джеймсу Дугласу запретили появляться в замке. Однако у Марии объявились сторонники, причем неожиданные: члены враждебного ей клана Гамильтонов. Снова политика, не терпящая эмоций. Гамильтоны были самым могущественным кланом после Стюартов, не раз пытались отобрать у Стюартов корону – а всего несколько месяцев назад были среди тех, кто особенно яростно выступал за казнь Марии. Однако решили теперь зайти с другого конца – заполучить шотландский трон, вернув на него Марию и выдав замуж за одного из молодых Гамильтонов. В тайной переписке Мария на этот план согласилась – думается мне, она и за черта была бы согласна выйти замуж, если он помог бы ей оказаться на свободе. Ради исторической правды нужно признать, что Мария Стюарт была не романтической барышней из дамских бестселлеров последующего времени, а женщиной достаточно циничной и коварной…

История ее второго, удачного, побега чересчур романтична. Якобы все проделал еще один Дуглас, даже не юноша, а подросток, служивший в замке пажом. Он утащил у коменданта связку ключей от всех дверей в замке. При странном равнодушии стражи вывел переодетую служанкой Марию из замка, запирая за собой все двери, чтобы затруднить погоню и усадил в лодку, к которой заранее привязал все остальные – чтобы погоня стала вовсе уж невозможной. И благополучно доставил на берег, где уже ждали взрослые сообщники с лошадьми, после скачки всю ночь напролет доставившие Марию в замок Гамильтонов.

Сэр Вальтер Скотт, большой романтик, в эту историю верил и запечатлел на бумаге как святую правду. Но многие (то ли циники, то ли реалисты) этой красивой легенде не верят, в том числе и я. Очень уж она напоминает некоторые советские фильмы, где сметливый и ловкий пионер Вася разоблачает шайку матерых иностранных шпионов. Гораздо более реалистичной выглядит давненько уж выдвинутая версия, согласно которой удачный побег устроила опять-таки леди Маргарет, рассчитывая все же выдать Марию не за кого-то из Гамильтонов, а за своего Джеймса. Это как-то более жизненно, чем баллада о проворном юном паже, перехитрившем всю стражу, всех тюремщиков…

Как бы там ни было, Мария оказалась на свободе, в окружении энергичных и сильных союзников. Одни ей помогали из чистого расчета, другие из запоздалой верности – например, друзья Босуэла Сетон и Хантлей. За короткое время на сторону Марии перешли восемь графов, девять католических епископов, восемнадцать влиятельных дворян без титулов и более сотни баронов – все, кому пришлось не по вкусу годичное правление регента при малолетнем короле лорда Меррея. Тут же, как чертик из коробочки, вынырнул французский посол, дабы засвидетельствовать свою лояльность. Следом приехал гонец Елизаветы с письмом, в котором английская королева выражала радость по поводу «счастливого избавления» Марии. Вполне возможно, искреннюю – из той самой «классовой солидарности». В короткий срок собралось войско в шесть тысяч человек пехоты и конницы, при пушках. Это было уже серьезно. С такой силой можно было и попытать счастья. Разослав грамоты, в которых объявлялось, что королева считает вырванное силой отречение недействительным, Мария во главе своего воинства двинулась на Глазго…

13 мая 1568 г. у городка Ленгсайд, неподалеку от Глазго, ее встретил отряд регента, лорда Меррея, того самого единокровного брата Марии, незаконного сына их общего отца. Людей у него было меньше, но они, как вскоре выяснилось, оказались более дисциплинированными и управляемыми, чем люди Марии. В отличие от Карберри-Хилла бой при Ленгсайде оказался ожесточенным и жарким – но продолжался всего три четверти часа. Сначала была вдребезги разбита конница Марии, а там и остальные ее войска. С несколькими приближенными Мария спаслась бегством и после двух дней бешеной скачки укрылась в захолустном аббатстве Дандреннанском, неподалеку от морского залива Солуэй, где оказалась в критическом положении. Вот-вот могла нагрянуть погоня.

Чисто по-человечески ей можно посочувствовать: не достигшая и двадцати четырех лет красавица схоронила двух мужей, лишилась двух престолов, французского и шотландского, оказалась в положении загнанного зверя. В то время она еще не знала и не могла предвидеть будущих ударов судьбы: что она никогда больше не увидит Босуэла; что ее самым натуральным образом предаст родной сын; что остаток жизни она проведет даже не в изгнании – в заточении и в конце концов положит голову на плаху…

(Босуэл кончил плохо. После тщетных попыток собрать хоть какую-нибудь военную силу он бежал в Данию, где некоторое время спокойно жил на свободе: на территории Дании он никаких преступлений не совершал, так что властям его преследовать было не за что. Однако вскоре он стал непроходящей головной болью датского короля, нежданно-негаданно для себя оказавшегося в вихре международных политических интриг. Его засыпали дипломатическими нотами три государства, выдвигая прямо противоположные требования. Шотландцы настаивали на выдаче им Босуэла как государственного преступника. Елизавета хотела, чтобы Босуэла выдали как раз ей (никаких юридических оснований у нее не было, на территории Англии Босуэл никаких преступлений не совершал, а его набеги на английские земли пришить было никак нельзя, поскольку не имелось жалоб от потерпевших – английские пограничные отморозки считали, что правильным пацанам бегать по судам западло, так что отвечали столь же грабительскими налетами). Однако Елизавете хотелось заполучить в руки Босуэла как свидетеля против Марии – из него можно было выбить нужные показания, позволившие бы Марию все же судить. Французский посол, наоборот, требовал, чтобы Босуэла оставили в покое и позволили ему и дальше жить в Дании – по некоторым данным, за этим стояли де Гизы, не желавшие, чтобы к Елизавете попал опасный для Марии свидетель.

Ситуация неожиданно разрешилась сама собой: в суд заявилась некая девица и подала на Босуэла жалобу – он в свое время ее соблазнил, пообещав жениться, но слова не сдержал и уехал из Дании. «Нарушение обещания жениться» в то время считалось уголовным преступлением и в Дании, и в нескольких других европейских странах (в самой Великой Британии – еще в XIX в.). Наказывали за него не по-детски, но все же не пожизненным заключением, которое вопреки датским законам Босуэлу и влепили. Датчане просто-напросто нашли не лишенный, надо признать, изящества выход из щекотливой ситуации – теперь они на все ноты о выдаче, шотландские и английские, преспокойно отвечали: означенный Босуэл отбывает срок за уголовное преступление, а уголовных Дания не выдает – по крайней мере, пока они не отсидят за свое. Босуэл провел в тюрьме многие годы, в конце концов сошел с ума и умер.)

Мария прекрасно понимала, что в руки шотландцев ей попадать никак нельзя – Джон Нокс играл примерно ту же роль, что позже в СССР секретари по идеологии ЦК КПСС (с той существенной разницей, что заклинания этих секретарей советский народ в подавляющем большинстве своем пропускал мимо ушей, а в Шотландии Нокс стал нешуточным властителем умов). Следовало всерьез опасаться плахи, а то и костра.

Наилучшим выходом было бы бегство во Францию. Там, правда, жилось бы достаточно неуютно – учитывая лютую ненависть к Марии всемогущей Екатерины Медичи, вертевшей слабовольным сыном-королем, как куклой. В защиту Марии неизбежно бы выступили де Гизы – в первую очередь из чистого принципа, чтобы никто не подумал, будто может сожрать кого-то из Гизов или их ближайших родственников. Однако при этом для Марии сохранялась нешуточная опасность для жизни – Екатерина, как сущая итальянка, держала при себе земляков-отравителей, мастеров своего дела, загнавших в гроб многих неугодных Елизавете людей (в том числе королеву Жанну Наваррскую, которую убили то ли отравленными перчатками, то ли отравленными свечами).

Одна беда: под рукой не было ни единого корабля, способного доплыть до Европы. Оставалось одно – Англия, благо ближайшая английская территория была совсем недалеко, на южном берегу Солуэйского залива. Смирив гордыню, Мария отправила Елизавете письмо, где выглядела просительницей: «…ныне я изгнана из моего королевства и обретаюсь в столь тяжких бедствиях, что, кроме Вседержителя, уповаю лишь на твое доброе сердце. А потому прошу тебя, милая сестрица, позволь мне предстать перед тобой, чтобы я могла рассказать тебе о моих злоключениях. Я также молю бога, да ниспошлет тебе благословение неба, а мне – кротость и утешение, которое я больше всего надеюсь и молю получить из твоих рук. Твоя любящая сестра Мария, королева».

После чего, отыскав где-то рыбачью лодку, спутники Марии переправили ее на английский берег. Никаких кротости и утешения «любящая сестра от милой сестрицы» не дождалась. Елизавета оказалась в сложном положении. Выдать Марию на расправу шотландцам она не могла – из той самой королевской классовой солидарности. Судить было не за что – Мария не была подданной Елизаветы, и будь даже неопровержимо доказано ее соучастие в убийстве мужа, произошло это вне пределов английской юрисдикции. Но и на свободе оставлять было нельзя – Мария при ее бесспорных правах на английский трон стала бы живым знаменем заговорщиков и мятежников.

Елизавета нашла некое оправданием своим действиям. Устроила парламентские слушания, деликатно именовавшиеся не «судом», а «конференцией». На них фигурировали «письма из ларца», по мнению парламентариев, бесспорное доказательство того, что Мария при живом еще муже совершала прелюбодеяние. Ее официально объявили «безнравственной» и под этим предлогом на девятнадцать лет упрятали под замок. Держали, конечно, не в темнице сырой и даже не в Тауэре – последовательно в нескольких довольно комфортабельных по тем временам замках, причем сохраняя добрых полсотни слуг и свитских.

Зная крутой нрав Елизаветы и ее готовность шагать по трупам, если того требовали государственные интересы, не вполне понятно, почему Мария оставалась в живых целых девятнадцать лет. В конце концов могли использовать богатый итальянский опыт и отравить – тогдашний глава английской секретной службы, сэр Френсис Уолсингем, своему ремеслу обучался как раз в Италии и просто не мог не знать об искусных тамошних отравителях. Но по каким-то своим причинам Елизавета девятнадцать лет не решалась ни на потаенное убийство, ни на суд. Так что Мария была лишена одного – свободы. А в остальном жилось ей вполне комфортно – она получала еще, как вдовствующая французская королева, ежегодный «пенсион» от Парижа – тысячку двести фунтов стерлингов ежегодно, по тем временам деньги очень приличные.

Помянутые заговоры и мятежи в пользу Марии, организованные католиками, не заставили себя ждать. Очень быстро, уже в 1569 г., мятеж подняли буйные лорды Пограничья, во главе которых стояли графы Нортумберленд и Уэстморленд. План был прост: свергнуть Елизавету (с которой наверняка бы приключился хорошо организованный «несчастный случай»), возвести на английский трон Марию Стюарт и выдать ее замуж за графа Норфолка (граф был в курсе, но ничего не имел против, наоборот). Мятеж подавили с большим трудом, Нортумберленд и Уэстморленд бежали за границу, потом имели неосторожность вернуться, и им отрубили головы, а вот графа Норфолка Елизавета тронуть не решилась: он был самым богатым человеком в Англии, его род мало чем уступал в знатности Тюдорам, слишком много у него было родственников и друзей среди высшей знати королевства. Знала ли о мятеже заранее Мария, неизвестно. Вполне возможно, что и знала. Старательно притворяясь в заключении кроткой голубицей, она через слуг, имевших право посещать ближайшие деревни, и подкупленных жителей этих деревень наладила регулярную и обширную переписку с Парижем, Мадридом и Римом, а также своими сторонниками в Шотландии и Голландии. Снова сущий приключенческий роман: письма доставляли в белье, в книгах, выдолбленных тростях, в подошвах и париках. Увлекавшаяся в юности еще и тайнописью, Мария сама их шифровала, меняя шифр каждый месяц. Ответы из-за границы приходили под крышками футляров с драгоценностями, в ручных зеркальцах, зашитыми в сутане духовника Марии. Иногда в заказанных ею книгах подчеркивали буквы по особой системе. Английская контрразведка сумела перехватить лишь ничтожную часть этой переписки. Так что сноситься с английскими заговорщиками Марии было и того проще…

В 1570 г. Папа Римский особым указом отлучил Елизавету от церкви. На первый взгляд, поступок нелепый: как можно отлучить от католической церкви человека, никогда к ней и не принадлежавшего? Однако римский понтифик знал, что делал: тем же указом он освободил всех англичан от присяги «еретичке». Так что теперь любой католик, участвующий в заговоре с целью свержения или даже убийства «еретички», совершал как бы и богоугодное дело…

В следующем году возник так называемый «заговор Ридольфи». Ридольфи, папский агент, работавший в Англии под «крышей» итальянского банка, планировал убить Елизавету, после чего с помощью испанских войск (на высадку которых испанский король соглашался лишь в случае смерти Елизаветы) возвести на престол, понятное дело, Марию. На сей раз ее опять намеревались поженить с Норфолком, ввязавшимся и в этот заговор (о котором кое-что прослышали фавориты Елизаветы Хэттон и Лестер и на всякий случай тайно послали Марии письма типа «пребывая в неизменном к вам почтении» – благородные лорды хотели подстраховаться…).

Люди были серьезные и планы строили серьезные. Заговор провалился, в общем, по случайности: «подсадных уток» контрразведки среди заговорщиков не имелось, англичане перехватили одного из гонцов Ридольфи и расшифровали найденное при нем письмо. А могли бы и не перехватить…

Главарям заговорщиков отрубили головы. На сей раз попал под раздачу и герцог Норфолк, точно так же казненный. Французский король Карл Девятый, узнав о заговоре и его провале, высказался в адрес Марии прямо-таки пророчески: «Эта дура несчастная до тех пор не успокоится, пока не свернет себе шею. Она дождется, что ее казнят. А все по собственной глупости, я просто не вижу, чем тут помочь». Для Марии все обошлось и на сей раз – никаких доказательств ее связей с заговорщиками, даже если таковые и имели место, найти не удалось…

(Самое интересное в этой истории то, что «мотор» заговора, Ридольфи, отделался легким испугом. Голову отрубили даже Норфолку, единственному в то время обладателю герцогского титула, человеку, в жилах которого текла толика крови Плантагенетов, дальнему родственнику Елизаветы. Зато Ридольфи освободили из тюрьмы – сначала объявив, что требуют залог в тысячу фунтов стерлингов, а потом выпустили без всякого залога. Некоторое время он занимался чисто банкирскими делами, а потом ему без всяких помех со стороны властей позволили уехать из Англии. Так что Ридольфи прожил в Италии еще сорок лет и умер в своей постели. Объяснение столь неслыханному милосердию в столь жестокий век может быть только одно: человечка вульгарно перевербовали, и он выложил немало ценной информации – а потом, возможно, работал в Италии на англичан.)

В 1583 г., опять-таки во многом благодаря случайности, открыли схожий заговор сэра Френсиса Трокмортона. Снова планировалось убийство Елизаветы и возведение на престол Марии при поддержке иностранных войск – разве что на сей раз Трокмортон ориентировался не только на Мадрид и Рим, но и на Париж: вместе с испанцами должны были высадиться и войска французской Католической лиги, где верховодили Гизы. Снова шансы на успех были нешуточными: регулярных войск у Елизаветы было мало, всего-то двести солдат и тысяча аркебузиров. Даже останься она в живых, ей пришлось бы плохо: знать, как показывает пример Хэттона и Лестера, могла и перекинуться на сторону Марии, а испанцы были вояками опытными, набившими руку в Нидерландах, в войнах с тамошними повстанцами. Лигисты, имевшие за плечами десятилетний опыт гражданских войн во Франции, им мало уступали…

Герцог Норфолк уже на эшафоте высказался о Марии Стюарт очень метко: «Что бы она ни затевала и что бы для нее ни затевали другие, заранее обретено на неудачу». Действительно, Елизавету всю жизнь сопровождало постоянное везенье, а Марию Стюарт со времени связи с Босуэлом – одни неудачи…

Став совершеннолетним, ее сын Иаков Шестой, король шотландский, как уже говорилось, мать натуральным образом предал. Воспитанный в протестантской вере, матери он, собственно, и не помнил, она для него была совершенно чужой. К тому же Елизавета мастерски прибрала юношу к рукам: зная, что он обожает охоту, посылала ему в подарок кровных скакунов и своры собак, потом стала платить ежегодный пенсион в пять тысяч фунтов стерлингов и, наконец, открытым текстом написала, что сделает его своим престолонаследником. В который раз прозвучало: «Париж стоит мессы». Иаков подписал с Елизаветой секретный договор о «дружбе и сотрудничестве», где в обмен на четко оговоренные суммы и назначение его наследником английского престола обязывался поддерживать с Англией самые добрые отношения. А потом издал для всеобщего сведения указ, которым навсегда лишал мать титула и всех прав королевы Шотландской.

Узнав об этом, разъяренная Мария прилюдно прокляла сына, назвав «выродком, ослушником, испорченным мальчишкой» и заявила, что король-протестант не может распоряжаться династическими правами королевы-католички. И отомстила единственным доступным ей способом: тайным письмом завещала свои права на английскую и шотландскую короны испанскому королю Филиппу Второму. В глазах католического мира это было вполне легитимно: Филипп, бывший супруг Марии Тюдор, около пяти лет носивший титул английского короля, в его глазах был более законным претендентом, нежели «еретичка» Елизавета. С этим письмом она отправила и второе, где предупреждала Филиппа: завещание будет иметь силу только в том случае, если он поспособствует ее освобождению и крушению Елизаветы.

В 1586 г. Мария, выражаясь чуточку вульгарно, влипла окончательно. Появился новый заговор, названный впоследствии «заговором Бабингтона», по имени его главаря. Предприятие, с самого начала обреченное на неудачу. В отличие от битых волков Ридольфи и Трокмортона Энтони Бабингтон был совсем молодым, не искушенным в интригах, как и шестеро его ближайших сподвижников – такие же, как и их предводитель, родовитые, но малоземельные дворяне. Весь опыт сэра Энтони в тайных операциях заключался в том, что он принимал некоторое участие в тайной переписке Марии с внешним миром. Он был настолько неосторожен, что заказал групповой портрет – он сам и шестеро сподвижников, – под которым написал по-латыни: «Эти мужи – мои товарищи, которых сама Опасность избрала». Детский сад, право слово…

А самое главное – в ближайшем окружении Бабингтона с самого начала оказался агент секретной службы Гилберт Джиффорд. Подозрений он не вызывал – происходил из старой католической семьи, его отец за веру сидел в тюрьме, а сам Гилберт учился в католических семинариях в Риме и Реймсе, готовивших священников для Англии, – правда, ни той ни другой не окончил. Зато вернулся в Англию с рекомендательными письмами от главы парижских католиков – эмигрантов Моргана, где говорилось, что Джиффорд – «достойнейший человек, заслуживающий всяческого доверия». Одно из таких писем было адресовано Марии Стюарт – и до нее дошло.

Джиффорд кое о чем умолчал – и о том, что из семинарий его выгоняли за несносное поведение, неподобающее будущему слуге Божьему, и, разумеется, о том, что работает на секретную службу. В точности неизвестно, где его на извилистом жизненном пути подхватила и завербовала английская разведка – но известно точно, что он был не просто стукачом, а играл роль классического агента-провокатора: ораторствовал громче всех, выступая за активные действия, кричал, что «еретичку» следует убить как можно быстрее.

Бабингтон и его друзья были, в общем, не более чем пылкими юнцами, но к их заговору подключились и люди гораздо более серьезные – и парижская католическая эмиграция, и иезуиты. О заговоре знали и Папа Римский, и король Филипп Второй, как человек деловой, рекомендовавший Бабингтону полумерами не ограничиваться, а убить вместе с Елизаветой ее ближайших сподвижников, в первую очередь лорда-канцлера, то есть премьер-министра Роберта Сесила, лорда Берли, и главу секретной службы сэра Френсиса Уолсингема – как наиболее опасных (а список, в общем, был длинный).

Никто не догадывался, что заговор с самого начала был под бдительным присмотром английской спецслужбы. Бабингтон организовал тайную переписку с Марией – письма ей посылали и ответы получали, пряча их в двойном дне пивных бочонков, поставлявшихся в замок пивоваром из ближайшей деревушки. Вот только заведовали этой перепиской исключительно агенты Уолсингема – так что все письма дешифровались и копировались. Правда, участвовавший в заговоре и сам поддерживавший тайную переписку с Марией французский посол барон де Шатонеф (без сомнения, опытный разведчик, как водилось за послами в те времена) какое-то время подозревал Джиффорда в двойной игре, но для агента как-то обошлось.

Затеянная секретной службой игра достигла кульминации. Бабингтон отправил Марии письмо (естественно, перехваченное, расшифрованное и скопированное «кровавой гэбней»), в котором подробно излагал свой план: он и его друзья убьют Елизавету, сотня других участников заговора пройдется по «списку Филиппа» и освободит Марию, там вспыхнет мятеж, который поддержат высадившиеся в Англии испанские войска.

Интересно, что еще до этого письма Елизавета хотела, если можно так выразиться, покончить дело миром. Одной черной краской рисовать ее не стоит – ей порой были свойственны и некоторое благородство, и милосердие, великодушие, и угрызения совести она, полное впечатление, порой испытывала. Вызвав барона Шатонефа, она заявила без всякой дипломатии: «Господин посланник, вы очень часто сноситесь с королевой Шотландии. Но, поверьте, я знаю все, что происходит в моем государстве. Я сама была узницей в то время, когда моя сестра уже сидела на троне, и мне хорошо известно, на какие хитрости пускаются узники, чтобы подкупать слуг и входить в тайные сношения с внешним миром».

О том, что вся почта Марии контролируется секретной службой, она, естественно, не упомянула ни словечком, но, выражаясь современным языком, послала барону недвусмысленный месседж: о переписке Марии с внешним миром всё известно. Барон, при всем его уме и хитрости, этот месседж проигнорировал – возможно, оттого, что, как многие в подобной ситуации, был убежден, что дело выиграно, запущенный механизм уже не остановить и за его сообщниками – победа.

Точно так же у Марии Стюарт, очень похоже, наступило, как по другому поводу выразился Сталин, головокружение от успехов. На послание Бабингтона она сначала ответила коротеньким письмом, составленным в крайне уклончивых выражениях и не содержавшим ничего, что можно было поставить ей в вину при самом пристрастном следствии. Однако потом написала второе, более пространное, где уже высказалась крайне неосмотрительно: «Пусть тех шестерых дворян пошлют на это дело и позаботятся, чтобы, как только оно будет сделано, меня отсюда вызволили еще до того, как весть о случившемся дойдет до моего стража».

Всё! Капкан захлопнулся. Надо полагать, спецслужбисты плясали от радости, расшифровав и скопировав письмо: теперь улики были железные. Не нужно было ничего притягивать за уши, чтобы сделать вывод: «это дело» означает убийство Елизаветы, о чем Мария знала заранее…

Теперь можно было брать всех. Когда начались первые аресты, Бабингтон с другом сумели бежать и десять дней, не имея во рту ни крошки, прятались в лесу под Лондоном, понимая, что бежать за границу не удастся: на всех дорогах заставы, порты взяты под усиленную охрану, Англия наводнена агентами Уолсингема, а денег – ни гроша. В конце концов рискнули пойти к знакомым в Лондоне и попросить хлеба. Там их и взяли.

Всех судили по обвинению в государственной измене, в том числе и Марию, и всех приговорили к смерти. Своего агента Джиффорда из-под удара мастерски вывели – его имя нигде не упоминалось, будто и не было такого человека на свете. Впоследствии он получил от королевы ежегодный пенсион в сто фунтов. Свезло человечку – порой таких вот ненужных свидетелей, сделавших свое, спецслужбы убирали без церемоний…

Поначалу судить Марию Елизавета не решалась, справедливо опасаясь негативной реакции европейского «общественного мнения» – то бишь коронованных особ. Дело хотели решить без шума: к главному тюремщику Марии, сэру Эмиасу Паулету, пришли люди от Роберта Дадли, тогда уже графа Лестера, и, не особенно стесняясь в выражениях, чуть ли не открытым текстом сказали: неплохо было бы, если бы с Марией произошел какой-нибудь несчастный случай – скажем, нечаянно пять-шесть раз упала на кинжал или повесилась на смастеренной из собственных юбок веревке. На невезение посланцев Лестера, сэр Эмиас оказался строгим законником и отрезал прямо-таки словами героя Анатолия Папанова в бессмертной кинокомедии «Бриллиантовая рука»: «На это я пойтить никак не могу!» Гонцы уехали не солоно хлебавши.

На суде Мария Стюарт защищалась умело. Потом напомнила, что английскому суду не подлежит, потому что не является английской подданной. И привела старый английский закон, по которому за любое преступление, от кражи курицы до государственной измены, виновного непременно должны судить «двенадцать человек его сословия». А поскольку она королева, то и суд извольте подобрать соответственный. Прекрасно понимала, что Елизавете неоткуда взять двенадцать королей.

Судьи тоже были не лыком шиты. Напомнили, в свою очередь, что не так уж и давно официальным рескриптом законного шотландского короля Мария была лишена королевского титула и всех вытекающих из этого прав. Так что теперь она простая дворянка, даже не титулованная, и для суда достаточно двенадцати дворян, тоже нетитулованных.

Сдаваться Мария не собиралась. Заявила: что бы там ни было в Шотландии, она остается французской королевой, пусть и вдовствующей, во Франции никто ее титула не лишал. Так что извольте, господа, все же представить двенадцать судей моего сословия!

Ну, тут уж судьи дискуссию прекратили и действовали по избитому принципу «если нельзя, но очень хочется, то можно»… Смертный приговор привели в исполнение далеко не сразу, и, узнав о нем, некоторые коронованные особы вступились за брата по классу – точнее, сестру. Искренне и горячо от имени своего короля протестовал французский посол – но Екатерина протест отклонила, заявив, что подобные требования «ухудшат отношения меж двумя державами». Протест шотландского короля был чисто формальным – и его отфутболили вовсе уж бесцеремонно.

Начались казни. Объективности ради нужно уточнить, что за все сорокапятилетнее правление Елизаветы по религиозным мотивам было казнено лишь два человека. Причем не католики, а пуритане, очень уж громко требовавшие отмены в англиканской церкви института епископов. Всего по этому делу проходило около сорока активных агитаторов обоего пола. Женщин помиловали сразу, а мужчинам предложили свободу, если они покаются, отрекутся от своих заблуждений и поклянутся больше так не делать. Большинство с превеликой охотой это предложение приняло – лишь несколько особо упертых фанатиков отказались и остались за решеткой. Некоторые исследователи считают, что Елизавета и тех двоих помиловала бы, но их казни единогласно потребовали англиканские епископы, относившиеся к подобной агитации без всякого воодушевления.

(Была еще и третья жертва, погибшая за свои религиозные убеждения. Вот только тут уж ни королева, ни власти решительно ни при чем…

В Англии с незапамятных времен была традиция наряжать Майское дерево – дерево или просто высокий шест, богато украшенный разноцветными лентами. В один из майских дней устраивали праздник – плясали вокруг Майского дерева, а потом устраивали гулянку. Пуритане этот обычай ненавидели страшно, считая «языческим грехом». Чисто теоретически они были правы: это и в самом деле был далекий отголосок древнего языческого обряда – но именно отголосок, и не более того, повод для пьянки-гулянки. Точно так же у нас в России давным-давно забыли, что наша Масленица – тоже отголосок идущего из языческих времен обряда. Для нас это просто веселый праздник с ряжеными, сожжением чучела Зимы (за которым тоже наверняка стоит какой-то совершенно забытый языческий ритуал), блинами и выпивкой.

В общем, вокруг Майского дерева увлеченно плясали и католики, и англиканцы, и протестанты. В одной из деревень графства Суффолк отыскался особо стойкий ревнитель пуританской веры – и Майское дерево срубил. Разозленные местные жители, которым он сорвал праздник, отколошматили ревнителя веры так, что он через несколько дней отдал богу душу…)

Но это касается лишь чисто религиозных дел. Когда речь шла о заговорщиках и мятежниках, Елизавета сплошь и рядом срывалась в лютую жестокость, особенно теперь, когда речь шла о людях, всерьез намеревавшихся ее убить. Она вызвала лорда Берли и потребовала, чтобы для главных заговорщиков придумали еще более жестокую и мучительную казнь. Лорд развел руками: невозможно придумать что-нибудь более мучительное, чем казнь за государственную измену. Однако казнь можно и затянуть…

Так и поступили. Бабингтона и троих его ближайших сподвижников (по другим источникам – пятерых) буквально резали на куски несколько часов. Кричали они так, что впервые угрюмо замолчала лондонская толпа, для которой казни были развлечением. Кое-где заворчали, что это уж чересчур…

Учтя такие настроения, остальных повесили без затей – в том числе двух подростков, виновных исключительно в том, что они дали хлеба скрывавшемуся от властей Бабингтону. Марии Стюарт палач отрубил голову с третьего удара – двумя первыми только покалечил.

Чтобы реабилитировать себя в глазах того самого «общественного мнения», Елизавета провела «операцию прикрытия». Козлом отпущения она выставила своего секретаря Уильяма Дэвисона. Стала говорить, что смертный приговор она подписала «просто так», «для виду», и приводить его в исполнение вовсе не собиралась – вот только секретарь, проявив усердие не по уму, сглупа его отправил вместе с прочими бумагами. Венецианскому послу она так и заявила: «Приказ о казни был отдан только для того, чтобы успокоить общественное мнение, но дурак-секретарь дал делу ход, и вот случилось непоправимое…»

Вряд ли посол ей поверил – простодушные послы если и встречались, то разве что при Брежневе, когда проштрафившихся высокопоставленных партийцев в качестве почетной ссылки отправляли послами куда-нибудь подальше, пренебрегая тем, что в дипломатических делах они не смыслят ни уха, ни рыла. Но профессиональный дипломат, да еще в XVI веке, да еще венецианец, знающий толк в интригах… Нет, вряд ли поверил – как наверняка очень и очень многие.

Дэвисона судили, приговорили к тюремному заключению и законопатили в Тауэр – Дэвисон был не простым писаришкой, а, судя по всему, лордом, потому что судили его как раз лорды. Вдобавок наложили огромный штраф в 10 000 фунтов стерлингов. Правда, потом выпустили, на уплате штрафа не настаивали, и Дэвисон вновь стал личным секретарем королевы. Должно быть, он был как раз человеком умным, прекрасно понимал отведенную ему роль и помалкивал в тряпочку, смиренно поддакивая официальной версии: глуп-с, дурака свалял, уж простите…

С казнью Марии Стюарт Елизавета избавилась от главной опасности – покушений на ее жизнь. Теперь агентам Папы Римского, испанского короля и всем прочим не было никакой надобности ее убивать: в случае ее смерти наследником становился протестант Иаков Шестой, о чем было заранее объявлено во всеуслышание…

При известии о казни ощетинилась и оскалилась вся Европа – и католические властители, и протестантские. Никому не нравился опасный прецедент, когда коронованной особе сносят голову, как какой-нибудь мужичке. Казнь леди Джен Грей в свое время такого всплеска эмоций не вызвала – ее практически не знали в Европе, она правила (если только уместно это слово) всего девять дней и к тому же не была коронована. Зато Марию Стюарт в Европе прекрасно знали…

Елизавета к этому отнеслась философски – брань на вороту не виснет… Она прекрасно понимала, что Франция с ней воевать не будет – там бушевала гражданская война меж католиками и гугенотами и было не до войн внешних. Остальные тем более не ввяжутся.

Правда, оставался старинный враг – Испания. Вот испанский король готовился воевать всерьез – не из эмоций и даже не из религиозных поводов, а по соображениям насквозь практическим. Он огласил завещание, по которому Мария передавала ему права на английский трон, и стал готовить военный флот – благо весь католический мир только приветствовал бы свержение «еретички».

Флот этот с самого начала какой-то оптимист назвал Непобедимой Армадой. Как вскоре выяснилось, напрасно. В Лиссабоне собрали нешуточную силу – 131 военный и транспортный корабль, 8000 моряков, 19 000 испанских и португальских солдат и некоторое количество «нестроевых» – всего более 30 000 человек. Почему в Лиссабоне? Да потому, что недавно умер, не оставив наследников, португальский король, испанцы заняли Португалию, и тамошнее дворянство добровольно и с песней избрало Филиппа Второго своим королем, правда, выговорив себе некоторые льготы: Португалия в состав испанской империи не вошла, сохранив некоторую автономию.

Хороший командующий имелся – опытный флотоводец дон Альваро де Базан, маркиз де Санта-Круз, один из тех, кто выиграл знаменитое морское сражение с турками при Лепанто. Однако он неожиданно умер, и король назначил вместо него герцога Медина Сидония. Герцог был неплохим администратором, но морского дела не знал совершенно, а весь его военный опыт сводился к тому, что он отстоял Кадис во время недавнего вторжения английских «морских собак». Герцог оказался человеком честным и заявил королю, что у него попросту нет опыта в морских делах, а военный опыт на суше невелик. Король, однако, настоял: после смерти дона Альваро его подчиненные начали открыто грызться меж собой за командование – а вот герцог был знатнее их всех. С этого козырного туза король и пошел.

25 мая 1588 г. флот вышел в море. Неприятности начались сразу же – разразившаяся в Ла-Манше буря не позволила испанцам пристать к голландским берегам и взять на борт ожидавший там дополнительный «корпус вторжения». А потом появились англичане…

Регулярный военный флот Елизаветы насчитывал всего 34 корабля, и все до единого были брошены в бой. Но всего у англичан набралось около двухсот судов: часть принадлежала «морским собакам», слетевшимся в надежде на добычу – и сэр Френсис Дрейк, и сэр адмирал Джон Хоукинс, и Мартин Фробишер, и немалое число пиратов помельче калибром. Часть была обычными торговыми судами, вооруженными и оснащенными за счет частных лиц, знатных лордов и богатых купцов (рекорд побил лорд Эффингем, снарядивший аж 12 кораблей).

При всех симпатиях к Дрейку королева все же не стала доверять командование ему – худороден был все же. Командиром стал помянутый лорд Эффингем – как и герцог Медина Сидония, не специалист в морском деле, зато пэр Англии из старинного рода. Дрейк и Хоукинс состояли при нем вице-адмиралами.

Пиратская натура Дрейка показала себя и здесь. Один из испанских галеонов, «Сан-Розарио», отбился от идущей плотным строем флотилии – вопреки строжайшему запрету герцога Медина Сидония, отдавшего приказ, по которому любой капитан, отбившийся от строя, подлежал немедленному повешению на рее. Увидев это, Дрейк преспокойно вышел из боя, догнал испанца и взял его на абордаж, захватив немало добычи, в том числе изрядное количество шпаг с дорогими эфесами, усыпанными алмазами, – подарки для тех английских дворян-католиков, что примкнут к испанцам. Потом Дрейка за этакое своеволие хотели судить, но королева не дала.

Сражение выиграли англичане – но не благодаря «более искусному маневрированию», как иногда пишут. Решающую роль сыграло превосходство англичан в артиллерии. В то время на вооружение стали поступать пушки нового типа, крупнее калибром и гораздо более дальнобойные, чем старые – кулеврины и полукулеврины. Англичанам их немало отлили бежавшие от испанцев голландские оружейники – а вот у испанцев были в основном орудия устаревших образцов. Соотношение по кулевринам было далеко не в пользу Непобедимой Армады: у испанцев их было 21, у англичан – 153. С полукулевринами та же история: 151 у испанцев, 344 – у англичан. Так что англичане расстреливали испанские галеоны издали, а те должным образом ответить не могли.

Поражение испанцам нанесли сокрушительное. Уцелевшие корабли добирались домой дальним кружным путем – обогнув Британские острова с севера (англичане их по каким-то причинам преследовать не стали). По пути часть кораблей потерпела крушение – и испанцев радостно перебили местные жители, а все ценное, выброшенное волнами на берег, хозяйственно прибрали к рукам. Расхожая молва гласит, что на борту некоторых кораблей, затонувших у английских берегов, были немалые ценности, но все поиски оказались безуспешными (или счастливчики, которым все же повезло, предпочли остаться неизвестными, как не раз в истории морского кладоискательства случалось)…

Испанцы потеряли несколько тысяч человек, домой вернулось только 54 корабля. Разъяренный король крикнул герцогу Медина Сидония:

– Я вас посылал сражаться не с ветром, а с людьми!

Герцог развел руками и напомнил: он предупреждал, что военного опыта у него почти нет, а моряк он и вовсе никакой. Король остыл и наказывать его не стал. Зато в Англии этот ветер, наоборот, хвалили. На срочно отчеканенной в честь победы памятной медали так и написали по-латыни: «Дунул Господь, и они рассеялись».

За участие в разгроме испанской армады Мартын Фробишер и стал сэром Мартином. Королеве это ничегошеньки не стоило – а вот с обещанными сначала деньгами Елизавета своих бравых победителей форменным образом кинула: обещала возместить все расходы тем, кто за свой счет снаряжал корабли, а всем участвовавшим в боях морякам выплатить вознаграждение. Однако никто не получил ни гроша. Не исключено, что королева при этом ссылалась на то, что победа была одержана не столько благодаря отваге моряков, сколько вмешательству Божьему – написано же на медали «Дунул Господь…». Многие из тех, кто попроще, наверняка матерились про себя – но что сделаешь против королевы, особенно если она крутого нрава?

(Интересно, что именно по финансовым причинам некоторые английские лорды избегали повышения в титулах. Уильям Сесил, лорд Берли, стал бароном, мог бы при некоторых хлопотах стать и графом, но предпочел так и остаться бароном. Дело в том, что у Елизаветы была милая привычка: ежегодно, весной и летом, она со всем двором прямо-таки цыганским образом кочевала из одной своей резиденции в другую – а по пути останавливалась в поместьях титулованных господ, которые должны были устраивать всей этой ораве пышный прием. Чем выше был титул хозяина, тем роскошнее он должен был организовать прием. Для графа это обходилось в три-четыре тысячи фунтов – так что лорд Берли экономии ради в графы не стремился. Этот королевский Большой Аргиш (как называют свои крупные кочевья эвенки) отчего-то именовался «прогресс».)

О разгроме Непобедимой Армады у нас писали много. Гораздо меньше известно о состоявшейся в следующем, 1589 г., английской «ответке» – морском рейде англичан к испанским берегам, не уступавшем испанской эскадре по размаху и закончившемся столь же печально для англичан, как плавание Армады – для испанцев. Можно понять, почему об этом скупо пишут англичане, для которых это стало сущим национальным позором. Гораздо труднее понять, почему об этой неудачной экспедиции еще более скупо писали в советское время, да и в последующие годы. Порой все же писали, но довольно скупо (например, Б. Тененбаум, автор вышедшей лет шесть назад интереснейшей книги о династии Тюдоров). Но подробное описание дал буквально несколько месяцев назад историк флота Сергей Махов.

Англичане хотели решить несколько серьезных стратегических задач. Во-первых, уничтожить в испанских портах стоявшие там военные корабли. Во-вторых, захватить оставшийся без военного прикрытия очередной идущий из Америки «серебряный флот». В-третьих, изгнать из Португалии исландцев и посадить на португальский трон своего, проверенного кандидата, некоего дона Антонио, о котором до сих пор толком неизвестно, был ли он особой королевской крови или самозванцем и авантюристом. Впрочем, англичан его генеалогия не особенно интересовала – главное, он стал бы их марионеткой.

Силу собрали внушительную: 146 кораблей, 22 тысячи с лишним человек, 5 тысяч из них моряки, остальные солдаты, в основном голландские и наемные немецкие. Голландцев, что называется, позвали в долю – толпой и батьку бить легче. Те согласились, но выдвинули свои условия: англичане должны помочь им захватить Азорские острова и погромить Лиссабон (главного соперника голландцев в морской торговле). Англичане согласились – на Лиссабон они и сами собирались напасть, и Азоры их тоже очень интересовали: как очень удобная база для нападения на идущие с ценным грузом из Америки испанские корабли. Поэтому они внесли свои поправки, с которыми, в свою очередь, согласились голландцы – один из Азорских островов следовало передать англичанам. Как вскоре выяснилось, новоявленные союзники делили шкуру неубитого медведя, о чем тогда не подозревали.

Всеми делами в предстоящем походе (в отличие от Непобедимой Армады, так и оставшемся безымянным) заведовал некий Джон Норрис. У меня нет о нем никаких сведений, а предпринимать вдумчивые поиски, в общем, было ни к чему, вряд ли это было бы читателю интересно, показалось неинтересным и мне. Джон Норрис более-менее заметного следа в английской истории не оставил, так что не стоило тратить время и силы на третьестепенного персонажа.

Все сугубо морские дела, в том числе и командование эскадрой, Елизавета поручила сэру Френсису Дрейку – и совершила большую ошибку. Дрейк со своими пиратскими замашками все дело и провалил…

Впрочем, сначала против англичан, как годом ранее против испанцев, выступила сама стихия – из-за штормовой погоды корабли два месяца проторчали в портах (потом к непогоде добавилась еще нехватка продовольствия и денег). За это время испанцы успели отремонтировать поврежденные военные корабли и ударными темпами ввести в строй три десятка новых – так что зря некоторые авторы пишут, будто «морское могущество Испании было подорвано разгромом Непобедимой Армады». Не особенно и подорвано…

Вместо того чтобы выполнить чисто военные планы и атаковать порты Сантандер и Сан-Себастьян, где и стоял испанский военный флот, Дрейк повел корабли в столицу провинции Галисия, город-порт Ла-Корунья. Причины были чисто шкурные: Дрейк вложил в оснащение кораблей немаленькие личные деньги и думал в первую очередь не о военной стратегии, а о собственном кармане – расходы следовало отбить. Несомненно, его в глубине души поддержали бы остальные пайщики – как прежние пиратские и работорговые походы, это предприятие было своеобразным акционерным обществом, куда вложились по уже сложившейся практике и знать, и богатые купцы, и королева. А Ла-Корунья была одним из центров экспорта высококлассного испанского вина и шерсти, вообще город был торговый, богатый, главным образом вел негоцию с Фландрией и германскими государствами. Так что поживиться было чем.

Ла-Корунья состояла из двух частей: примыкавший к порту Нижний город, совершенно не укрепленный, и Верхний, окруженный внушительной крепостной стеной. Высадившееся в Нижнем городе воинство Дрейка без особого труда его захватило, обнаружив множество бочонков с превосходными испанскими винами. Забыв о военных действиях, разноплеменная орава закатила гулянку на целую неделю, попутно грабя все, что под руку подвернулось и наверняка не обходя вниманием женщин. Дрейк и не пытался утихомирить свое расшалившееся воинство – спьяну могли и пристукнуть…

Через неделю Дрейк с Норрисом все же подняли на ноги и кое-как построили свое воинство, после чего погнали его (несомненно, все еще пьяное) на штурм Верхнего города. На что они рассчитывали, совершенно непонятно. У них не имелось ни крупнокалиберных осадный орудий, способных проломить крепостные стены, ни даже лестниц, чтобы на эти стены взобраться. Испанцы сдаваться не собирались: на стенах стояли и солдаты регулярных частей, и дворянское ополчение, и просто вооруженные горожане. Были и пушки. Все дело свелось к перестрелке, правда, долгой и ожесточенной, судя по числу потерь у обеих сторон. Дрейк, несомненно, притащил к стенам пушки с кораблей. Точных свидетельств нет, но, судя по тому, что среди испанских потерь значатся женщины и дети (и те и другие заведомо не могли оказаться на стенах), англичанам все же удалось забросить в крепость некоторое количество ядер. Испанцы пустили в ход, и в немалом количестве, луки и арбалеты – для тех времен оружие весьма эффективное при бое на близкой дистанции, по точности попадания даже оставлявшее позади мушкеты, а по скорострельности и вовсе значительно их превосходившее.

В конце концов англичане отступили ни с чем. Испанские потери составили 1000 человек, английские – 1300 (в отличие от испанцев некоторую часть составляли совершенно небоевые потери – неизвестное в точности число умерших от вспыхнувшей эпидемии дизентерии и просто с перепою).

(Маленькое отступление о числах. Я всегда с подозрением относился к привычке подавляющего большинства историков употреблять исключительно круглые числа. О каких бы временах и событиях ни шла речь, о седой древности или двадцатом веке, числа всегда круглые. Касается это всего – численности армий или мятежников, количества казненных или жертв эпидемий, да всего на свете. В жизни так не бывает. Теория вероятности против. Гораздо больше доверия тому же Сергею Махову, когда он приводит данные о численности моряков и солдат, участвовавших в рейде Дрейка-Норриса: 22 375 человек. Вот в это число верится гораздо больше.)

Правда, тот же Махов в другом случае приводит подозрительно круглые числа – как раз из его работы и взяты только что приведенные цифры испанских и английских потерь. Почему именно 1000? Скорее уж, скажем, 989 или 1018 – это как-то более жизненно. Поневоле вспоминается сцена из какого-то романа. Автора и название я запамятовал, но этот эпизод помню прекрасно. Подчиненный приносит начальнику смету какого-то предстоящего дела. Посмотрев на общий итог, начальник спрашивает:

– А почему цифра не круглая?

Подчиненный, человек довольно независимый, отвечает спокойно:

– Круглыми бывают только дураки.

Уже через неделю англичане убрались восвоя-си – доперло наконец, что нечего и думать взять Верхний город штурмом, в английском лагере гуляла дизентерия, была реальная опасность, что подойдут по суше испанские войска, обстрелянные и опытные, и раскатают разношерстное воинство как бог черепаху. К тому же меж командирами и капитанами начались ссоры. Десять из них, вдрызг разругавшись с Норрисом, увели свои корабли назад в Англию – самые здравомыслящие люди во всей экспедиции. Никакому наказанию их дома не подвергли – они были не офицерами регулярного военного флота, а вольными пташками, поступавшими как им вздумается.

Дрейк отдал приказ сниматься с якорей – и взял курс на Лиссабон. Вообще-то его захват входил в число стратегических задач эскадры – но, согласно диспозиции, прежде чем идти на португальскую столицу, следовало сначала захватить Азорские острова. Дрейк вторично нарушил приказ – снова из чисто пиратских побуждений. На Азорских островах мало чем можно было поживиться, а вот богатый Лиссабон с этой точки зрения представлял гораздо более заманчивую цель.

Испанцы успешно отбрились и в Лиссабоне. «Серебряный флот» тоже не удалось перехватить. Остатки английской эскадры уныло поплелись на фатерланд – удачнее определения и не придумаешь. Разгром был сокрушительный, пожалуй, превосходивший потери Непобедимой Армады: из 146 кораблей вернулось 70 (неизвестно, входят ли в это число те 10, что вовремя вернулись в Англию. Скорее всего, входят). С людскими потерями обстоит еще печальнее: из 22 375 человек вернулись лишь 8000 (снова подозрительно круглое число. Лично я, когда они мне встречаются во множестве, обязательно употребляю слова «примерно» и «около» – и уверен, что поступаю правильно).

Ни одна из задач экспедиции не была выполнена. Трофеев не было. Пайщики-акционеры, как легко догадаться, поголовно понесли убытки – сама Елизавета, по некоторым данным, сто тысяч фунтов стерлингов. Дрейк в свое оправдание твердил, что под Ла-Коруньей у него не было осадных орудий. На что его резонно спрашивали: а за каким чертом тебя вообще туда понесло, когда приказ был четким и недвусмысленным – в первую очередь уничтожить испанский флот в двух других портах? Что отвечал Дрейк, неизвестно.

Вообще-то за провал дела и столь значительные потери в кораблях и людях Дрейка с Норрисом следовало бы повесить (лично я так бы и поступил). Примеров хватало, упомяну лишь самый близкий по времени: герцог Медина Сидония хладнокровно повесил одного из своих капитанов, благородного дона, за то, что тот нарушил строжайший приказ и вышел из строя. Однако Елизавета учла прежние заслуги Дрейка (то есть изрядное количество золота, серебра и драгоценностей, сданных им в казну) и ограничилась тем, что ненадолго списала на берег, назначив командовать береговой обороной Плимута. Рассчитывала, что Дрейк себя еще покажет – как оно впоследствии и оказалось.

Испанцы взяли некоторый реванш на суше. Вскоре в Корнуолле вспыхнул очередной мятеж против Елизаветы, и испанцы высадили там большой десант. Разбить его и заставить убраться англичанам удалось с большим трудом. Еще один наглядный пример, опровергающий еще одно расхожее заблуждение, широко распространенное: будто «после Гастингса на английскую землю не ступала нога иноземного захватчика». Ступала, и не раз, обутая то во французский, то в испанский сапог…

Еще немного об англо-испанской войне на море во времена Елизаветы. Нынче в нашем Отечестве Карл Маркс категорически не в моде. Его если и упоминают, то исключительно как автора глубоко ошибочных теорий. Меж тем отношение к нему в Европе совершенно иное. После недавнего тяжелого финансово-экономического кризиса в поисках объяснений обратились и к Марксу, причем в большинстве люди отнюдь не левых убеждений, среди них были видные экономисты и финансисты. Книги Маркса и Энгельса, в первую очередь «Капитал», были изданы большими тиражами и принесли издателям немалую прибыль.

Так вот, Карл Маркс однажды сказал, что история повторяется дважды – сначала в виде трагедии, потом в виде фарса. Это его утверждение подтверждалось множество раз наглядными примерами. В полной мере оно относится и к двум последовавшим вскоре морским рейдам испанцев и англичан. Оба раза эскадры значительно уступали числом Непобедимой Армаде и флотилии Дрейка – и оба раза проваливались бесславно…

Елизавета не зря считала, что Дрейк себя еще покажет. В 1595 г. он вторично штурмовал крупный и богатый город-порт Кадис, и на сей раз успешно – взял его штурмом, основательно разграбил и выжег. В ответ испанский король направил в Англию эскадру с десантом – но она попала в шторм, и корабли были вынуждены вернуться назад.

Англичане, в свою очередь, послали эскадру. На сей раз командовал ею граф Эссекс, фигура заметная в последнее десятилетие правления Елизаветы – вот только в истории он остался в первую очередь из-за своих авантюрных выходок. Он был пасынком многолетнего фаворита Елизаветы Роберта Дадли, графа Лестера, – и сам еще в юные годы стал фаворитом Елизаветы. Единственное, что можно поставить ему в заслугу, – участие в войне англичан против испанцев на территории Нидерландов. Воевал он храбро (правда, крупным полководцем отнюдь не стал) и заслужил нешуточную любовь и уважение своих солдат – за то, что однажды приказал выбросить всю поклажу из своего немаленького обоза (в том числе и, деликатно выражаясь, «трофеи») и погрузить в повозки раненых.

Все остальное, из-за чего он и остался в истории, – это получившие широкую огласку авантюры. Эссекс возжелал участвовать в экспедиции Дрейка-Норриса – но Елизавета, опасаясь за жизнь своего любимца, категорически это ему запретила. Тогда Эссекс попросту сбежал, как ребенок от строгой воспитательницы – тихонько уплыл из Англии на небольшом суденышке и догнал эскадру. При попытке взять штурмом Ла-Корунью он проявил нешуточную храбрость – но она была насквозь дурацкая. Стремясь, видимо, подражать старинным рыцарям, он подобрался вплотную к воротам Верхнего города и с нескольких шагов метнул в них копье. Естественно, реальной пользы от этого не было никакой. Эссекс ухитрился подойти к стенам и убраться от них под градом пуль и стрел – но, учитывая обстоятельства его смерти, лишний раз убеждаешься в справедливости старой русской пословицы: «Кому быть повешену, тот не утонет».

Но не будем забегать вперед. Точно так же не имела никакого смысла и другая выходка Эссекса: он вновь подобрался к самым стенам и стал драть глотку, вызывая испанского коменданта за ворота, на честный бой один на один. В точности как мыши из известного мультфильма:

– Леопольд, выходи! Выходи, подлый трус!

Комендант послал его по испанской матушке и на дуэль не вышел – вряд ли из трусости, скорее всего, справедливо считал, что у него найдутся дела поважнее, чем драться на шпагах с юным нахалом, бросив руководство обороной.

Вот такая была загадочная зверюшка… Ни малейшего опыта в морских делах у него не было, но он упросил Елизавету доверить командование эскадрой ему, и стареющая королева уступила своему любимцу – как впоследствии Екатерина Вторая, в пожилые годы Елизавета подрастеряла былую силу воли и точно так же приближала к себе пустых и никчемных молодых красавчиков, доверяя им серьезные дела, с которыми они не могли справиться.

Задач перед эскадрой было поставлено две: разгромить стоявший в порту Феррол испанский военный флот, а потом идти на перехват плывшего к Азорским островам очередного «золотого флота». Эссекс морской поход блистательно провалил. Правда, в самом начале ему не на шутку помешала буря, разбросавшая корабли, – но Эссексу удалось их собрать и двинуться дальше. Но все дальнейшее – уже результат его собственного головотяпства. Состоявший при нем вице-адмиралом сэр Уолтер Рэли, моряк как раз с богатейшим опытом, настойчиво советовал с самого начала выбрать одно из двух: либо сразу ударить на Феррол, либо на Азоры. Эссекс считал, что он своим умом крепок и поступил в точности наоборот: сначала пошел к Ферролу, но с полпути повернул на Азоры. И проиграл дважды: «золотой флот» успел укрыться под защитой многочисленных пушек хорошо укрепленного форта на одном из Азорских островов, нападать на который не решился бы и Рэли. А испанский флот беспрепятственно вышел из Феррола, мало того, поплыл в Англию с крупным десантом на борту. Это был третий и последний морской поход испанцев на Англию, суливший ей крупные неприятности: у англичан попросту не было под рукой флота, способного перехватить эскадру, а в самой Англии нашлось бы немало мятежников, готовых примкнуть к испанцам. И снова помогла стихия, очередной «камикадзе», как выражались в подобных случаях японцы (слово «камикадзе в буквальном переводе означает «божественный ветер»). Очередной шторм разбросал испанские корабли и заставил их повернуть назад.

В этих регулярных штормах, вредивших то испанцам, то англичанам, никакой мистики усматривать не следует: кроме сражения с Непобедимой Армадой, дело всякий раз происходило в Бискайском заливе, как раз печально известном для моряков частыми штормами (которые и в Ла-Манше были нередки).

Одним словом, Эссекс вернулся домой без особых потерь, но с позором. Елизавета на него злилась, но потом все же помирилась с любимцем. Однако кончил Эссекс плохо. В Ирландии тогда девятый год бушевало очередное восстание против английского господства – довольно крупное, под руководством ирландской знати. Елизавета наконец собралась послать туда большую армию и стала подыскивать командующего. Поначалу возглавить войска было предложено сэру Уолтеру Рэли, но тот, человек здравомыслящий и рассудочный, от этакой чести отказался. Восстание нанесло ему сплошной ущерб – у Рэли были в Ирландии крупные поместья. Однако он прекрасно понимал, что в отличие от морских дел опыта войны на суше у него нет никакого, и благоразумно решил не рисковать попусту репутацией.

Зато в командующие стал рваться Эссекс. Елизавета прекрасно знала, что командующий из него никакой, и отказала. Разыгравшаяся сцена опять-таки достойна Голливуда: на заседании Тайного Совета, где решали вопрос, Эссекс так настойчиво выступал против намеченной королевой кандидатуры (кстати, родного дяди Эссекса), что в конце концов рассердился не на шутку, в нарушение этикета повернулся к королеве спиной и пошел к двери. Елизавета, тоже рассерженная, догнала его, залепила оплеуху и крикнула:

– Иди и вешайся!

Эссекс, вовсе уж сдуру, схватился за шпагу, но на руке у него повис граф Ноттингем и выхватить клинок не дал.

Ссора была серьезнейшая – но потом Елизавета все же помирилась с фаворитом в очередной раз и командовать армией все же поручила. Правда, тут была своя подоплека, один из тех случаев, когда личные интересы придворных интриганов берут верх над всем прочим. Елизавету долго уговаривали поручить командование Эссексу его заклятые враги – лорд Берли и сэр Рэли. Они прекрасно понимали, что Эссекс, храбрый вояка, но никудышный военачальник, непременно провалит дело, за что угодит в опалу. Личные интересы у них оказались ближе государственных – далеко не впервые в истории, не только английской.

Они рассчитали точно – ирландскую кампанию Эссекс провалил качественно. Во многих отношениях. Он получил самую крупную армию из всех направлявшихся прежде в Ирландию – 16 000 пехоты и 1300 кавалерии. И с самого начала повел себя все так же по-дурацки. Самовольно изменил предписанный Лондоном план кампании – вместо Ольстера пошел на Мюнстер, где ничего не добился. Пленных и просто всех ирландцев, попавшихся под горячую руку, он вешал – чем лишь озлобил против себя не только мятежников, но и все население. Возвел в рыцарское достоинство многих чем-то приглянувшихся ему офицеров – на что не имел никакого права – это право принадлежало исключительно монарху (по аналогии сразу вспоминается, как угодивший в опалу и отправленный подальше от Петербурга Григорий Орлов самоуправно награждал орденами империи – и Екатерина с тяжким вздохом эти награды утверждала). В обход заслуженных вояк назначил командиром конницы своего приятеля графа Саутгемптона – вовсе не военного, приехавшего поглазеть на ирландский поход из чистого любопытства. Да вдобавок поселил дружка у себя в палатке, что лишь уронило его авторитет в глазах подчиненных – сам Эссекс был вообще-то гетеросексуальным, но Саутгемптон был всем известен как «голубой»…

Ирландский поход обходился казне в тысячу фунтов в день – а побед не было, наоборот, Эссекс терпел от мятежников поражение за поражением. В конце концов он, опять-таки из чистого своеволия, заключил с ирландцами перемирие (вопреки категорически запрещавшим это заранее инструкциям Лондона) и, снова самовольно, вернулся в Англию. Где в полном соответствии с расчетами лорда Берли и сэра Уолтера угодил к Елизавете в немилость, на сей раз окончательно.

Меж ними состоялся крупный разговор с глазу на глаз. Содержание его так и осталось неизвестным – но на следующий день Елизавета публично обвинила Эссекса в «неподчинении королевской воле», что считалось серьезным преступлением. Суд, как положено, из «двенадцати человек его сословия», приговорил Эссекса к заключению в Тауэр. Однако Елизавета приговор не утвердила – и нанесла удар, что называется, по самому больному месту – по карману. Лишила бывшего любимца монополии на ввоз в Англию сладких вин и торговлю ими. Эссекс в одночасье лишился почти всех средств к существованию, больше был не в состоянии жить красиво и содержать ораву приспешников. (Монополии появились как раз в правление Елизаветы.) Думается мне, сам Эссекс предпочел бы Тауэр – благо там знатные узники жили в комфорте, в больших покоях, питались не тюремной пайкой, а «с воли», яствами и хорошими винами.

Тут бы дураку уняться и сидеть смирненько – но не таков был наш герой. Сначала он на людях именовал королеву не иначе как «скелетом старой дохлой клячи», о чем, как легко догадаться, доброжелатели Елизавете тут же донесли. Потом и вовсе задумал поднять мятеж, на последние деньги наняв сотни две головорезов, главным образом валлийцев. Интересно, что задуманный мятеж сопровождался приемом вошедшей впоследствии в большое употребление классической информационной войны. Люди Эссекса заказали Шекспиру в руководимом им театре «Глобус» представление написанной Шекспиром же пьесы «Генрих Второй». Интрига тут в том, что пьеса повествовала о том, как славный и решительный граф Болингброк сместил с престола слабого и недостойного занимаемого поста короля Ричарда Второго и занял его место, короновавшись как Генрих Четвертый. Реальное историческое событие, кстати.

Шекспир и труппа поначалу упирались – пьеса была старая, им самим надоевшая. Однако посланцы Эссекса заплатили хорошо. Пьеса была сыграна 7 февраля 1601 г. – и никакой пользы Эссексу не принесла. На следующий день к нему явились посланцы королевы, лорд-хранитель Большой Государственной печати и главный судья королевства, и от имени королевы потребовали явиться в Тайный Совет для дачи каких-то показаний. Эссекс любезно предложил подождать в библиотеке, пока он должным образом оденется, и запер снаружи. После чего со своими наемниками двинулся в лондонское Сити, уже тогда деловой центр Лондона, вопя во всю глотку, что он бунтует не против королевы, а против ее «дурных советников», за приличные деньги продавших английский престол чертовым испанцам. Тот же лозунг, что употребляли участники нескольких крупных крестьянских мятежей, прозвучавший на сей раз из уст пэра Англии.

Я уж и не знаю, чего он рассчитывал добиться. Однако мятеж провалился – как все, за что бы Эссекс ни брался возглавлять. Он отчего-то самонадеянно полагал себя любимцем публики и искренне верил, что к нему присоединится немаленькая толпа лондонцев. Однако горожане этот балаган дружно игнорировали. Видя, что дело пахнет керосином, наемники, не дожидаясь, когда против них выступят королевские войска, разбежались. Эссекс заперся в своем доме, но сдался и вышел, когда обложившие его резиденцию солдаты Елизаветы пригрозили взорвать дом порохом.

Вот теперь он получил по полной программе – новый суд и смертный приговор по обвинению в государственной измене. Граф во всем сознался и просил об одной милости: чтобы его казнили не на публике. Елизавета согласилась и оказала фавориту последнюю милость – распорядилась заменить мучительную казнь простым отсечением головы. Что и произошло 25 февраля того же года в Тауэре. Правда, палач и в этот раз промахнулся, попал не по шее, а по затылку – но удар был такой, что Эссекс умер мгновенно и голову рубили уже мертвому.

Кто-то, так и оставшийся неизвестным, но, безусловно, поэт в душе, пустил в оборот красивую и романтическую легенду. Якобы в свое время Елизавета подарила любимцу свой перстень, наказав, чтобы он послал его обратно, когда ему понадобится помощь и заступничество королевы. Из окна своей камеры Эссекс высмотрел некоего внушающего доверие юношу, бросил ему перстень и поручил отнести его своей родственнице леди Скроуп, прекрасно знавшей, в чем тут смысл. Однако юноша что-то перепутал и отнес кольцо сестре означенной дамы, леди Ноттингем, – еще более близкой родственнице графа, но, как часто меж родственниками случается, числившейся среди заклятых врагов графа. Она, тоже прекрасно знавшая значение перстня, никуда его не понесла. Елизавета, тщетно ждавшая, что ее бывший любимец смирит гордыню и пришлет кольцо, означавшее мольбы о милости, рассердилась и утвердила смертный приговор. Вскоре после казни Эссекса эта история стала широко известна – а леди Ноттингем слегла с какой-то тяжелой болезнью и, понимая, что умирает, попросила королеву к ней прийти и покаялась в своем поступке. Разозлившись, Елизавета дала умирающей пощечину и воскликнула:

– Может, Господь вас и простит, но я – никогда!

Красивая сказка, и не более того. Прежде всего потому, что Эссекс сидел в Тауэре, где посторонние прохожие под окнами не имели возможности шляться. И нет никаких достоверных исторических свидетельств о том, что Елизавета навещала бы умирающую леди, нет свидетелей их разговора…

В отличие от многих других исторических легенд, частенько сопутствующих хроникам и письменным свидетельствам очевидцев, истоки «баллады о перстне» проследить легко. Она берет начало в более ранней красивой сказке, связанной с восшествием на престол самой Елизаветы. Рассказывали, что она сидела у себя в поместье под раскидистым дубом и читала Библию на древнегреческом. Тут прискакал благородный дон, сэр Николас Трокмортон, и привез ей перстень королевы Марии. По предварительной договоренности с Марией это был условленный знак, означавший, что Мария умерла и Елизавета может законнейшим образом занять престол. Вот только ни Елизавета, ни сэр Николас это предание так никогда и не подтвердили – а впрочем, и не опровергли, что оставляло романтикам простор для фантазии…

И это – все о нем. Препустой был человечек, хотя и остался в Большой Истории как один из фаворитов королевы и участник нескольких исторических событий, где проваливал все, за что бы ни брался. Однако оказался после смерти удостоен чести быть персонажем романтической легенды, что не каждому удавалось.

А мы поговорим о некоторых важных событиях из жизни Елизаветы – кровавых, романтических, мирных. И всегда – серьезных и важных. Рассмотрим подробно, отчего Елизавету нельзя изображать одной лишь черной краской – она такого отношения безусловно не заслужила. Как выразился в свое время талантливый поэт Константин Симонов о Сталине, был культ, но была и личность. Так обстоит и с Елизаветой Тюдор: личностью она была яркой и разносторонней, незаурядной и сложной…

Дела и дни

Главной загадкой правления Елизаветы считают ее безбрачие – которое она, подобно дававшим такой обет католическим священникам, сохраняла на протяжении всей жизни. Хотя сватались к ней на протяжении долгого времени прямо-таки наперебой: испанский король Филипп Второй, два австрийских эрцгерцога Габсбурга, сначала Фредерик, потом Карл, шведский принц Эрик, один за другим – два французских принца.

Елизавета всем отказала. Парламент долго и настойчиво прямо-таки требовал, чтобы королева вышла замуж – чтобы появился законный наследник трона. Однако королева надменно заявила: неужели члены парламента думают, что у последней молочницы в королевстве больше свободы в выборе супруга, чем у королевы? И твердо заявила, что со своим замужеством решит все сама. Так и не решила – хотя прекрасно понимала, что если умрет бездетной, династия Тюдоров прервется за неимением людей хотя бы с малой толикой крови Тюдоров. Судя по всему, будущее династии ее совершенно не волновало.

Некоторые ученые, пытаясь эту загадку объяснить, обратились к психиатрам. Психиатров я уважаю, люди серьезные (сам я лет тридцать назад в качестве хобби изучал психиатрию и гипноз по книге одного из лучших французских специалистов в этой области Леона Шертока – кстати, под руководством знакомых психиатров). Вот только некоторые врачи очень уж любят выискивать всевозможные отклонения у всех встречных-поперечных. Именно из их среды выпорхнула поговорка, впоследствии подхваченная врачами других специальностей: «Нет здоровых людей, есть необследованные». В психологии такое именуется «профессиональной деформацией личности», свойственной представителям многих профессий.

Находятся и психиатры, уверенно ставящие диагноз умершим столетия назад историческим личностям. Другие их коллеги считают, что нельзя выносить диагноз заочно, без общения с пациентом. Ну, разве что болезнь описана в исторических хрониках очень уж подробно.

(Снова отвлекусь ненадолго от главной темы. В свое время я проделал нехитрый эксперимент. Перепечатал на машинке несколько страниц из книги немецкого биографа Александра Македонского Ф. Шахермайера, на основании древнегреческих источников очень подробно обрисовавшего последние дни Александра, его болезнь и смерть. Для чистоты эксперимента я текст чуточку осовременил: Македонского поименовал «больной М.», вместо «пировал с друзьями три дня» написал «пил три дня» и тому подобное. Толковый и опытный психиатр, к которому я с этими листками пришел и попросил поставить диагноз, практически не раздумывая, сказал: классическое описание оставшейся без должного лечения белой горячки. И подтвердил это отрывками из работ по психиатрии (некоторые я и сам до того читал) и примерами из собственной практики.

Вот только порой психиатры склонны безапелляционно ставить диагноз мертвым на основании крайне скудных данных и собственного внутреннего убеждения. Примеров хватает, но я их здесь приводить не буду, чтобы не отвлекаться чересчур.)

Психиатры не подкачали и здесь, выдвинув версию, что безбрачие Елизаветы – отсутствие развившегося в раннем детстве комплекса. Якобы на девятилетнюю Елизавету так страшно повлияла казнь ее юной мачехи Екатерины Говард, что брак и даже просто секс стали для нее на всю жизнь ассоциироваться со смертью.

Красиво, конечно. Вот только эту версию опровергает в первую очередь известный и исторически достоверный факт, о котором я уже упоминал: случай, когда Екатерина Парр чисто случайно застукала в укромном уголке четырнадцатилетнюю Елизавету, без всяких комплексов обнимавшуюся с крайне вольничавшим руками адмиралом Томасом Сеймуром, бабником номер один при королевском дворе.

Свою версию выдвинул в одной из книг по истории Британии сэр Уинстон Черчилль. По его мнению, отказы Елизаветы всем заграничным женихам были вызваны чисто практическими соображениями. Елизавета, женщина большого ума (без малейшей иронии!) и обладавшая способностями незаурядного государственного деятеля, прекрасно понимала: за кого бы из иностранных принцев она ни вышла, Англия непременно окажется втянутой в европейские конфликты и войны, вынужденная выступать на стороне мужа королевы. Добавлю от себя: за примерами не нужно было далеко ходить, наглядный был перед глазами и касался не таких уж давних событий: когда, выйдя замуж за испанского принца, Мария Тюдор развязала исключительно в его интересах окончившуюся поражением войну с Францией…

Так что сэру Уинстону, опытнейшему политику и интригану, верится гораздо больше, чем психиатрам… Его версия как-то более жизненна.

Свечку, конечно, никто не держал – но косвенных данных достаточно. Очень уж твердо держалось у придворных Елизаветы убеждение, что любовники у нее все же были (в России тоже никто не стоял со свечкой в спальне Елизаветы и Екатерины Второй, однако их любовники известны наперечет).

В качестве таковых считают в первую очередь сэра Уолтера Рэли и лорда Роберта Дадли, будущего графа Лестера. Одно время ходили упорные слухи, что королева собирается за Дадли замуж. Что было бы идеальным вариантом и для нее, и для парламента: и появился бы законный наследник Тюдоров, и своего супруга властная Елизавета сумела бы держать на коротком поводке, не допуская к государственным делам. Благо примеры и тут были перед глазами: Мария Стюарт мужа к серьезным государственным делам не допускала вовсе, а Филипп Испанский, даже именуясь «королем Англии», реального влияния ни на что не имел.

Если у Елизаветы и были такие планы, от них ее заставила отказаться случившаяся незадолго до того прямо-таки детективная история. Жену Дадли, леди Эми Робсарт, нашли со сломанной шеей у подножия высокой лестницы. Конечно, она могла споткнуться, упасть и сломать шею. Однако следствие по уголовным делам умели хорошо вести уже тогда, хотя и не располагали нынешними научно-техническими средствами. Подозрения моментально вызвало то, что и платье, и прическа леди Робсарт (сложная и затейливая по тогдашней моде) оказались в безукоризненном порядке, чего никак не могло бы случиться, упади она и в самом деле с высокой лестницы…

У самого Дадли алиби было железное: он в тот день пребывал в Лондоне, чему нашлась куча свидетелей. Практически все слуги были отпущены на ярмарку. В доме оставался только управляющий, против которого не нашлось веских улик. Однако в то время был прекрасно известен чеканный принцип древнеримских юристов: «Qui prodest?» – «Кому выгодно?» Выгодно это было в первую очередь Дадли, вмиг ставшему холостым, в любой момент способным жениться на королеве. Следствие пришлось свернуть, как написали бы сегодня, «по недостатку улик и невозможности установись виновного», – но все упорно считали заказчиком убийства Дадли. Ни у кого другого не было мало-мальски убедительных мотивов убивать леди Робсарт.

Если убийство и в самом деле подстроил Дадли, он навредил самому себе. Теперь Елизавета ни за что не могла за него выйти – ее сразу бы обвинили сплетники если не в пособничестве убийству, то, по крайней мере, молчаливом согласии. Пример опять-таки перед глазами имелся: история Марии Стюарт, Босуэла и Дарнлея. Там тоже не нашлось ни улик, ни виновников, но все прекрасно знали, кому в первую очередь была выгодна смерть Дарнлея…

Дела «плаща и кинжала». В те времена разведывательные миссии носили, как бы это выразиться, разовый характер. Одинаково обстояло с испанским благородным доном, английским бароном, французским титулованным дворянином и русским боярином: сегодня кто-то из них подавлял мятеж или вел войну с внешним супостатом, завтра инспектировал пограничную охрану, послезавтра управлял областью или крепостью, а послепослезавтра занимался разведкой под крышей очередного посольства. Я в прошлой книге уже приводил пример, когда разведкой во Фландрии занимался самолично английский король Эдуард Третий. Даже если кто-то из монархов и государственных деятелей устраивал разведывательную или контрразведывательную сеть агентов, это была его личная, персональная разведка, пусть часто и существовавшая на казенные деньги.

Англия стала первой европейской страной, где спецслужба стала постоянно действующей конторой с постоянным штатом и государственным финансированием. Сначала ее возглавлял Роберт Сесил, лорд Берли. Однако он делал карьеру главным образом на государственной службе, а когда достиг высшего поста лорда-канцлера (выше стоял только монарх), передал руководство своему доверенному человеку, сэру Френсису Уолсингему.

Уолсингема с полным на то основанием можно назвать интеллектуалом. Он окончил Кембридж, стал членом коллегии адвокатов, все годы правления Марии Тюдор провел за границей, будучи протестантом, уехал от греха подальше и изучал право в Падуанском университете. Там он заодно учился ремеслу тайной войны – сначала у иезуитов (ни сэра Френсиса, ни членов «Общества Иисуса» принадлежность к разным религиям не смущала), потом у венецианских и флорентийских «специалистов», считавшихся в тогдашней Европе лучшими мастерами тайной войны. Один из них написал прямо-таки учебник, солидный труд об искусстве тайной войны. Уолсингем его старательно изучил, как и книгу Николо Макиавелли «Государь».

Так что Уолсингем оказался на своем месте и долгие годы был одним из доверенных лиц Елизаветы, за смуглый цвет кожи прозвавшей его Мавром и Эфиопом. Второе прозвище Уолсингем как-то раз шутливо обыграл, сказав королеве:

– На моей родине, в Эфиопии, есть строгие законы, предписывающие говорить государям правду, даже если она им не нравится…

Уолсингем набросил на Европу густую сеть агентов, внедрявшихся и в тамошние придворные круги, и в эмигрантские католические центры. Англия была буквально наводнена его контрразведчиками и агентами политического сыска, бравшими «под колпак» любого иностранца и усердно выискивавшими заговоры и мятежи. Одного такого агента, некоего Томаса Даути, Уолсингем на всякий случай пристроил к Френсису Дрейку, тогда еще не сэру, на борт «Золотой лани». Дрейк его каким-то образом раскрыл – и повесил на американском берегу, обвинив в мятеже, неподчинении и чернокнижии, посредством которого Даути наслал на английские корабли бурю (последнее обвинение, для нас экзотическое, в те времена было делом житейским не в одной европейской стране).

Материал для авторов приключенческих романов богатейший. Заграничные агенты Уолсингема работали под разнообразнейшими легендами – купцы, чиновники, студенты, монахи… да не перечесть легенд. Шифрованные письма перевозили в подошвах или выдолбленных тростях и монашеских посохах, причем написаны они были на самой тонкой бумаге, какую тогда только делали: чтобы в случае возможного провала разведчику было легче их разжевать и проглотить. Один-единственный пример, характеризующий успехи агентов: некий Джон Следд внедрился в компанию английских священников, разъезжавших по эмигрантским делам, побывал в Париже и в Риме. И через несколько месяцев привез домой отчет о 285 «политэмигрантах» – купцах, священниках, студентах и военных с указанием их точных примет и перечислением родственников в Англии.

В другом случае, чтобы убрать одного из видных деятелей католической эмиграции, официально поступившего чиновником на испанскую службу, не стали подсылать к нему убийцу с кинжалом или подсыпать яд в бокал. Сработали гораздо тоньше: послали ему письмо (кажется, даже не зашифрованное), в котором благодарили за мнимые «большие услуги» английской разведке. Причем послали по «спаленному» каналу, заранее зная, что испанцы письмо перехватят. Так и произошло. Испанцы упрятали «английского агента» в тюрьму на восемь лет. Потом, правда, выпустили (быть может, получив точные сведения о провокации англичан), восстановили в прежней должности и заплатили жалованье за восемь лет – но эмигрантские центры надолго лишились одного из деятельных членов…

На службе Уолсингема состояли специалисты в самых разных областях – от шифровки и дешифровки (один из них даже считается основателем новой науки криптографии – науки о шифрах). Большим мастером по расшифровке текстов, подделке чужих почерков и вскрытию писем без ломки печатей считался один из личных секретарей Уолсингема Томас Фелиппес. А если печать ненароком и повредят – не беда. В спецслужбе имелся и специалист по подделке печатей – Артур Грегори.

Как позже глава абвера адмирал Канарис, Уолсингем работал по тому же принципу: «отбросов нет – есть кадры». А потому использовал всевозможных авантюристов, бандитов и прочих уголовных элементов – лишь бы хорошо работали и приносили пользу. Помянутый Фелиппес имел серьезные хлопоты с законом чисто по уголовной части, но Уолсингем его вытащил из всех неприятностей и взял на службу – талант в тюрьме пропадать не должен.

Как и следует ожидать от толкового главы спецслужбы, Уолсингем нимало не заморачивался религиозными различиями. Во время религиозных войн во Франции он тайно поддерживал деньгами обе враждующие стороны – и гугенотов, и католиков. Из высших государственных соображений, конечно, – главным противником Англии лет восемьсот считалась как раз Франция. Испанцам добираться до Англии было далековато, а Франция располагалась рядышком, всего-то за Ла-Маншем. И французы эту географическую близость использовали по полной программе: поддерживали деньгами, оружием, а то и войсками шотландских католиков и ирландских мятежников, однажды вторглись в Англию (о чем я писал в первой книге) и не раз готовили новые вторжения, от планов которых отказались только при Наполеоне. Чуточку забегая вперед, скажу, что англо-французские противоречия едва не привели к войне при императоре Наполеоне Третьем – а в первые годы Второй мировой самые настоящие масштабные сражения меж англичанами и французами случались не раз и на море, и на суше (о чем подробно будет рассказано в свое время). Словом, Франция была врагом номер один, и любые смуты на ее территории шли Англии только на пользу, поскольку отвлекали Францию от внешней экспансии. Англичане уже тогда применяли принцип, заимствованный у итальянцев, «Разделяй и властвуй» – и довели его до совершенства в последующие столетия.

Уолсингем первым в Англии стал привлекать к сотрудничеству творческих людей, из которых порой получались отличные агенты (впоследствии английская спецслужба эту идею разовьет и расширит). На службе Уолсингема состояли многие известные тогда деятели литературного и театрального мира: шотландский поэт Энтони Мэнди (под надежной легендой работал в Английском колледже в Риме), талантливые драматурги Уильям Фаулер (рано умерший), Мэтью Ройстон (еще и знаменитый актер). Подозревают, что и знаменитый драматург Бен Джонсон состоял в той же компании.

Достоверно известно, что на Уолсингема работал и Кристофер Марло, драматург и поэт, не уступавший в свое время по популярности Шекспиру. Завербовали его еще в Кембридже. Однажды он без всяких объяснений из Кембриджа исчез и объявился лишь через три с лишним месяца. Университетское начальство вздумало было молодого человека расспрашивать, где он столько времени шлялся без уважительной причины, но из Лондона моментально с самых верхов пришел приказ: «Отставить! Мы лучше знаем, где парень был и что делал!»

Ученые мужи моментально притихли и отступились. Причины для подобного поведения у властей были веские: все это время Марло провел на континенте, где под легендой дворянина-католика (происхождения, кстати, он был самого простого – сын сапожника) посетил несколько стран, где имелись эмигрантские центры. Побывал и в Реймсе, где располагался один из крупных институтов, готовивший католических священников из англичан-эмигрантов. Немало выведал там и сям о католическом подполье в Англии. Так что спокойно окончил Кембридж и получил ученую степень магистра.

Есть даже версия, что его убийство в нелепой пьяной кабацкой драке было лишь инсценировкой спецслужбы, – а на самом деле Марло под другим именем долго работал на континенте по той же линии внешней разведки. Вот только доказательств – ни малейших. Обстоятельства его убийства и в самом деле изобилуют нехорошими странностями, как и личности, и последующая судьба трех его убийц-собутыльников, – но нет ни одного надежного свидетеля, который бы видел Марло живым после той кабацкой заварушки…

И вовсе уж несуразицей выглядит, когда Марло приписывали написание некоторых из пьес Шекспира. Однако и здесь доказательств никаких. Вообще на роль «подлинного Шекспира» выдвинуто несколько кандидатур, об этом написаны толстые книги, порой увлекательные и полные полета буйной фантазии, – вот только убедительных доказательств того, что шекспировские пьесы написаны кем-то другим, как не было, так и нет. Что до Марло, один из английских литературоведов как-то язвительно заметил: единственное доказательство в пользу авторства Марло сводится к тому, что его убили, а Шекспир остался жить в годы, когда были написаны шекспировские пьесы…

Информационные и психологические войны уже тогда развернулись на всю катушку, но придумали их отнюдь не англичане. Однако Уолсингем был первым, кто додумался использовать в них гороскопы. В них тогдашний народ верил – в точности как и сегодня, когда газеты набиты всевозможными гороскопами, дающими житейские советы на все случаи жизни, в зависимости от знака Зодиака. Особенно умилительно выглядит, когда, ссылаясь на заветы старинных астрологов, с пафосом уверяют что-то вроде «грядущая неделя особенно успешна для торговли компьютерами». Как будто старинные астрологи знали такие словеса…

Еще лорд Берли подослал своего агента доктора Бомелия к Ивану Грозному, тоже, как многие коронованные особы того времени, интересовавшемуся астрологией. Правда, Бомелий при царе занимался главным образом приготовлением ядов и кончил печально – за что-то его сожгли заживо, причем не на костре, а привязав к железному пруту и вертя над огнем.

Гороскопы служили практическим целям – например, узнав о подготовке к походу Непобедимой Армады, люди Уолсингема распространили по Европе якобы знающим человеком составленный надежный гороскоп, предвещавший Армаде неминуемую гибель (вот тут Уолсингем бил наугад, а попал в «десятку») от разгулявшихся стихий. Сделано это было для того, чтобы напугать ирландских и английских католиков и заставить их заранее остаться в стороне от провального дела.

Уолсингем использовал гороскопы и против самой Елизаветы. Он был решительным противником ее брака и с первым, и со вторым французскими принцами, а потому подсунул королеве фальшивые гороскопы, не сулившие в будущем такому браку ничего хорошего.

(Подобные методы будут в ходу и во Вторую мировую. Во время вторжения во Францию немцы разбрасывали с самолетов листовки со сфабрикованными в недрах спецслужб Третьего рейха поддельными «катренами Нострадамуса», сулившими якобы Франции неизбежное поражение в войне. В поражении французов они не играли главной роли, но определенное смятение в умы внесли.)

Все три раза (и в других случаях) поддельные гороскопы составлял доверенный человек Уолсингема Джон Ди, он же доктор Ди. Фигура колоритнейшая не только для времен Елизаветы, но для всего шестнадцатого столетия, так что заслуживает отдельного рассказа, который будет весьма интересным…

Джон Ди звание доктора носил по праву. Образование он получил отличное сначала в Кембридже, в колледжах Святого Иоанна и Тринити («Троица»), потом учился в Нидерландах, в университете города Лувена. Кроме занятий вполне серьезными науками, геометрией и математикой, он гораздо больше времени уделял астрологии, некромантии и алхимии. Как практически все алхимики того времени, искал философский камень (якобы превращавший любые металлы в золото), эликсир жизни и универсальный растворитель (суть ясна из названий). Разумеется, безуспешно – как и все остальные. Отыгрывался он на другом: по его уверению, в зеркале из полированного черного камня ему являлись светлые ангелы и души мертвых, делившиеся тайными знаниями, – вот только сплошь и рядом излагавшиеся в виде бессмысленного набора цифр и букв (Ди все это старательно записывал), и многие записи дошли до нашего времени – правда, главным образом изложенными неким доктором Касабоном в книге «Честный и правдивый рассказ о том, что произошло за много лет между доктором Джоном Ди и некоторыми Сущностями». Вот только книга эта появилась в 1659 г., спустя десятилетия после смерти Ди, так что честность и правдивость – под большим вопросом…

Нет сомнений, что сам доктор искренне верил в ту бредятину, которой занимался. Как и Елизавета, у которой он был в большой милости. Как-то, когда на небе появилась комета, которую тогда считали вестницей всевозможных несчастий, Джон Ди убедил королеву, что ничего страшного нет и комета – только к добру. В другой раз произошла сцена, словно позаимствованная из романа Дюма «Королева Марго». На каком-то постоялом дворе нашли утыканную иголками восковую фигурку, в ней по каким-то признакам признали изображение Елизаветы, на которую кто-то таким способом пытался навести порчу. Снова послали за Ди, он и на этот раз не подкачал: пересыпая свою речь всевозможными мистическими терминами, заявил, что наложил заклятья, защищающие от любого сглаза и порчи.

(Интересно, что при Марии Тюдор Ди некоторое время провел за решеткой, обвиненный в прямо противоположном – в попытках навести порчу на принцессу Елизавету, а заодно и в ереси. Впереди замаячил костер, но суд доктора оправдал, и он вышел на свободу.)

После таких подвигов Ди вошел в большое доверие к королеве, не раз беседовавшей с ним о тонких материях и гостях из потустороннего мира. Однажды Елизавета навестила доктора у него дома и осмотрела знаменитое «черное зеркало» – в котором сама, правда, ничего интересного не увидела.

Позже у Ди появился ученик и партнер, молодой нотариус Эдвард Келли (как полагают некоторые историки, имя вымышленное, и поначалу этот тип был ирландцем Талботом). Часть обоих ушей у него была отрезана – так поступали тогда с ворами. Доктора Ди это ничуть не смутило, он взял Келли в ученики, и вскоре ученик превзошел учителя – видел в черном зеркале еще больше «гостей» и получал от них еще больше внятных посланий. По крайней мере, так он сам говорил Ди, и тот верил. В отличие от самого Ди Келли, как явствует из последующих событий, был откроенным мошенником и со временем подчинил себе довольно слабовольного доктора.

Потом они отправились на заграничные гастроли. Сначала в Краков, тогдашнюю польскую столицу, к князю Ласки, с которым познакомились в Лондоне – чтобы заработать хорошую денежку. Сначала они устроили «материализацию духов», как выражался Остап Бендер. Духи, правда, не материализовались, но явились во множестве, согласно уверениям Келли, – он сидел за черным зеркалом и нес белиберду, а Ди ее старательно записывал и «расшифровывал». Духи обещали князю много хорошего: он станет богат и знаменит, одержит военные победы над врагами, получит секрет эликсира жизни и, наконец, станет польским королем (в то время королей уже выбирала шляхта).

Вслед за тем Келли добыл из какой-то дряни небольшое количество крупинок тяжелого желтого металла, в котором краковские ювелиры быстро признали чистое золото.

Алхимики на такие фокусы были большие мастера. Клали золото в горшок, маскировали его двойным дном из воска, таявшего при кипении «волшебной жидкости». Подбрасывали золото, упрятанное внутри выдолбленной деревянной палочки, которой размешивали свое варево. Изготовляли монеты, состоявшие из медной и золотой половинок, или нож, лезвие которого было наполовину золотым. Золото укрывали легко растворимым в кипятке составом, на глазах клиента опускали в бурлящую жидкость лезвие или монету и вынимали, все своими глазами видели, уже наполовину золотыми. Ловкость рук и никакого мошенства. Какой именно способ использовал Келли, в точности неизвестно. Вроде бы горшок с двойным дном. Князь дал им приличные деньги (для чего ему пришлось продать часть своих земель) – и на них вольготно жили оба алхимика и сопровождающие лица: жена и сын Джона Ди, жена и брат Келли и целая орава слуг…

Однако есть предел и человеческому легковерию. Прошло много времени, и князь, не получив нового золота, скрупулезно посчитал, что истратил на алхимиков гораздо больше, чем стоило «созданное» ими золото. И, решив сбыть с рук бесполезных алхимиков, тянувших из него деньги пылесосом, убедил их поехать в Прагу, дав рекомендательные письма к постоянно жившему там императору Священной Римской империи Рудольфу Второму. Прага по праву считалась столицей тогдашней алхимии и астрологии, прочего мошенничества. Император, сам свято веривший в «тонкие миры», благоприятные сочетания звезд и вызов духов, привечал у себя всевозможных «специалистов» в этих ремеслах. Будучи несметно богат, денег на них не жалел. Человеком он был очень образованным, изучал философию и античную литературу, знал, кроме родного немецкого, чешский, итальянский, испанский, древнегреческий, французский и латынь. Собрал большую библиотеку, покровительствовал художникам, составил огромные коллекции картин, всевозможных древностей и редкостей. Вот только сплошь и рядом хорошее образование и ум сочетаются с увлечением всяческой мистикой. Можно напомнить, что сэр Артур Конан Дойл ухнул немалые деньги на пожертвования спиритам и поддельные «фотографии фей». А в Российской империи «столоверчением» и спиритическим блюдечком увлекались парочка великих князей, две великие княгини и примкнувший к ним знаменитый генерал Брусилов, прославившийся впоследствии в Первую мировую…

Рудольф собирал еще статуи и барельефы, сам недурно писал картины, изучал астрономию, вытачивал камеи, шлифовал драгоценные камни (гранить их тогда еще не умели, просто шлифовали). Астрономии его обучал не кто-нибудь, а знаменитый ученый Иоганн Кеплер. Вот только он нисколько не увлекался вызовом духов и прочей мистикой, а потому императору с ним было скучно, и Кеплер в конце концов уехал из Праги – а кесарь Рудольф вырастил в своих теплицах первые в Европе тюльпаны (из завезенных из Турции луковиц).

Ди и Келли он принял радушно, много беседовал о ясновидении, вызывании духов и хиромантии (в которой Ди тоже неплохо разбирался). Английские гастролеры и Рудольфу пообещали много хорошего – от философского камня до приготовления золота из ртути. Вульгарно выражаясь, мозги Рудольфу они запудрили качественно, и он даровал им немало золота и серебра на «научную аппаратуру».

Однако потом «сладкой парочке» в Праге поплохело. В Богемии (как именовалась тогда Чехия) началась яростная борьба католиков с протестантами. Англичане, как протестанты, примкнули к единоверцам, чем навлекли немилость многих знатных вельмож и самого Рудольфа, находившегося под сильным влиянием иезуитов. Решающий удар нанес испанский посол, заявивший императору, что доктор Ди – не только авантюрист и мошенник, но и чернокнижник-чародей, якобы собиравшийся навести на Рудольфа порчу и выманить все золото и серебро пражской казны. Касаемо колдовства, у посла не было никаких улик – но вот насчет мошенничества он собрал немало убедительных доказательств, главным образом о «польских гастролях». Рудольф выпустил указ об изгнании обоих алхимиков из империи. Они подались обратно в Краков и какое-то время дурили голову польскому королю. Снова устроили сеанс предсказаний с черным зеркалом и обрадовали его величество: духи вещуют, что скоро кесаря Рудольфа убьют, а на его место выберут короля (императора тоже выбирала знать). Король, как раньше князь Ласки, выделил им большие деньги на изготовление алхимического эхолота. И, как раньше, князь, не получив обещанного, выпихнул англичан в Богемию, к несметно богатому вельможе фон Розенбергу, тоже приверженцу мистическо-алхимических бредней. Достаточно сильному, чтобы не слушаться и самого императора – прослышав, что оба мошенника вернулись, Рудольф потребовал ему их выдать, но фон Розенберг отказал, и император не смог с ним ничего поделать – имперская знать порой чудила и своевольничала не хуже польской.

Ди и Келли вскипятили в «волшебной жидкости» оловянные сосуды и медные тарелки, «превратив» их в серебряные, что подтвердили ювелиры. Думается, нет нужды объяснять читателю, какой фокус на сей раз был пущен в ход.

Однако вскоре партнеры вдрызг разругались. То ли они схватились меж собой за первенство в алхимическом дуэте, то ли Ди, строгого пуританина, разозлили выходки Келли – тот менял женщин как перчатки, устраивал пьяные дебоши и прочие безобразные выходки. То ли всё вместе. Кончилось тем, что Ди вернулся в Англию (чем, не исключено, спас себе жизнь). Келли по каким-то причинам поссорился с фон Розенбергом (не исключено, и он понял, что его дурачат) – и вернулся в Прагу, где ухитрился вновь войти в доверие к императору и влиятельным придворным.

Джон Ди прожил в Англии еще много лет, работал на Уолсингема, был в милости у Елизаветы и закончил дни в возрасте восьмидесяти одного года в достатке и в звании ректора Манчестерского колледжа.

Келли повезло гораздо меньше, точнее, категорически не повезло. Он вообще-то сделал для императора золото, причем ради «чистоты эксперимента» настоял, чтобы всю работу провели Рудольф и его придворные, а сам он ни к чему не притронется – некоторые говорят, что он мошенник, так что эти злые наветы он решительно опровергнет.

Так и поступили – Рудольф со своими алхимиками достал из привезенного Келли громадного деревянного ящика инструменты и химикаты и согласно инструкциям отсутствовавшего Келли поставил на огонь тигель, собственноручно приготовив «эликсир» (у него был опыт алхимических трудов). Запечатал дверь своей личной печатью и, выждав оговоренное время, вернулся в лабораторию. На дне тигля обнаружилось несколько немаленьких слитков золота.

Нет никакого двойного дна. На сей раз Келли сработал гораздо тоньше. В ящике было потайное отделение, где спрятался его младший брат, низенький, худощавый, умевший уместиться в тесном пространстве. Оставшись в одиночестве, он подбросил в тигель золото и снова спрятался. Ящик увезли назад в дом Келли, и никто ничего не заподозрил.

Келли три года морочил императору голову, уверяя, что для получения большого количества золота нужно благоприятное сочетание звезд и многочисленные эксперименты – которыми он старательно и занимался: что-то кипело, что-то воняло, что-то шипело и трещало. Эти три года Келли провел при дворе, на положении фаворита. Рудольф даже пожаловал ему богатые поместья и возвел в рыцарское достоинство. Жизнь, кажется, удалась – но Келли сам себе все испортил. Параллельно с «научными экспериментами» он пил и дебоширил в лучшем пражском трактире. По пьянке поссорился с кем-то из придворных, состоялась дуэль, и Келли убил своего противника…

Рудольф был даже непримиримее к дуэлянтам, чем впоследствии кардинал Ришелье и, беспощадно их наказывая, исключений ни для кого не делал. Келли бросили в тюрьму. Рудольф очень быстро рассудил хозяйственно: к чему тратить деньги на алхимические секреты, если Келли и так у него в руках?

Алхимика стали старательно и жестоко пытать, добиваясь, чтобы он выдал секреты волшебных эликсиров и изготовления золота. Как ни старались мастера активного следствия, успеха не добились. Никаких секретов Келли выдать не мог, потому что никаких секретов и не было… В конце концов Рудольф махнул рукой и отступился, даже велел держать Келли на «льготном режиме», снабжать книгами, бумагой и письменными принадлежностями – может быть, надеялся все же узнать что-то. Но на свободу не выпустил. В тюрьме Келли и умер…

Английская спецслужба продолжала успешно работать. Второе место досталось испанцам, объединившим в подобии английской конторы отделения нескольких государственных учреждений, занимавшиеся разведкой и контрразведкой, а также агентов-одиночек. Значительные успехи у них были – испанцы завербовали в Англии агента, регулярно поставлявшего им отчеты о заседаниях Тайного Совета, в том числе и самых секретных (надо полагать, не простого писаришку). А в 1613 г. официально и открыто ввели должность, именовавшуюся по-испански Espia Mayor – то есть Главный Шпион. Я же говорю, в те времена люди не стеснялись называть вещи своими именами…

Третье место заняли наши соотечественники – при царе Алексее Михайловиче был создан Приказ тайных дел, подобно ведомству Уолсингема занимавшийся разведкой, контрразведкой и политическим сыском. Приказ был и навсегда останется самой загадочной спецслужбой мира. После Уолсингема осталось и дошло до нашего времени немало бумаг, позволяющих узнать о разведывательных операциях английских агентов на континенте – и имена этих агентов, писавших обширные отчеты. Что до Приказа тайных дел, сохранились некоторые бумаги касательно политического сыска. А вот все отчеты о разведывательных и контрразведывательных операциях писались по установленному образцу: были анонимными и состояли из одной-единственной строчки: «Что ты, великий государь, повелел учинить, то исполнено». И всё. Так что имен и подробностей мы никогда уже не узнаем…

После смерти Уолсингема секретную службу возглавил сын лорда Берли (тоже к тому времени покойного) Роберт Сесил. И как частенько потом случалось с главами спецслужб в разные времена и в разных странах, повел свою собственную игру за спиной королевы…

Королева старела, ей уже было около семидесяти, и многим было ясно, что печальный конец не за горами. Было широко известно, что королева собирается распорядиться, чтобы после ее смерти английский престол достался Иакову Шестому Шотландскому – однако никаких официальных указов об этом оглашено не было. Была реальная опасность, что претендентов на трон, как в былые времена, и в самой Англии найдется несколько. Да вдобавок Филипп Второй перед смертью завещал свои права на английский престол дочери, принцессе Изабелле, – что прибавляло английским государственным деятелям головной боли. Вот Сесил и решил заранее поставить на шотландского короля, чтобы обеспечить потом себе разные милости. Наладил шифрованную переписку с Иаковом, давал ему советы, что предпринять в случае внезапной смерти Елизаветы, делился планами действий, которые собирался предпринять сам. Риск, конечно, был страшный – Елизавета, узнай она об этом, непременно обвинила бы Сесила в государственной измене со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но она так ничего и не узнала…

Как водится, и об этой тайной переписке сложили потом красивую легенду. Якобы, когда Сесил сопровождал королеву в загородной поездке, их догнал почтарь и сообщил Сесилу:

– Письма из Эдинбурга, сэр!

Сесил оказался в тяжелом положении: не вскрой он почты, это могло вызвать подозрения у королевы, а распечатать не мог – один бог знает, что там написано… Сесил нашел выход. Разрезал конверт, понюхал его и заявил, что прочитает и покажет королеве потом – мол, письмо пахнет скверными духами. Елизавета, любившая тонкие ароматы, дешевого парфюма терпеть не могла и писем читать не стала.

Выдумка, конечно. Во-первых, узнать такое можно было только от самого Сесила – а он безусловно не стал бы о тайной переписке болтать кому попало. Во-вторых, письма из Эдинбурга наверняка возили не обычные почтари, а доверенные люди, имевшие инструкции передавать их шефу с глазу на глаз…

Еще о делах недобрых. Елизавета поставила мрачный рекорд среди английских монархов по числу своих казненных подданных – таковых насчитывается примерно девяносто тысяч. В основном – те самые «здоровые попрошайки» (огораживание при Елизавете продолжалось с размахом). Часть из них по приказу королевы загнали в печальной известности «работные дома» – их создал еще Генрих Восьмой, а Елизавета подхватила идею отца и увеличила число подобных заведений. Это были те же самые мануфактуры – но в работные дома людей загоняли насильно и держали на положении заключенных, заставляя работать исключительно «за пайку». Эта система действовала и в первой половине девятнадцатого века – о нем подробнее позже.

Законы о бродяжничестве Елизавета лишь ужесточила. При ней бесприютный и безработный, согнанный с земли крестьянин отдавался в работники тому, кто его поймает и донесет об этом властям. Пойманному полагалось безропотно работать на нового хозяина. За неподчинение хозяин законным образом бил плетьми, за побег бедолагу возвращали хозяину и отдавали в пожизненное рабство, мало того, ставили на щеку клеймо, букву «S», первую букву слова «slave» – «раб». За второй побег той же буквой клеймили вторую щеку, а за третий вешали. Если вынужденный бродяга пытался пропитаться воровством (а что ему оставалось?) – при поимке на месте преступления вешали без суда и следствия. В базарные дни вешали целыми партиями, что становилось для толпы развлечением…

Хотя до того, как Англия стала Великой Британией, самой сильной морской державой и колониальной империей, оставалось добрых полтора столетия, даже больше, в правление Елизаветы и появился ставший широко известным термин «Великая Британия». Автор истории прекрасно известен – доктор Джон Ди. Может быть, к нему однажды и в самом деле через «черное зеркало» наведался посланец «тонкого мира» и что-то такое нашептал о будущем? Верится плохо, но очень уж многозначительный случай…

Точно так же при Елизавете родилась теория, по которой Англия провозглашалась «Новым Израилем, избранным и уникальным». С симпатией к евреям это не имеет никакого отношения – подобных симпатий англичане не питали никогда. Евреям был все еще запрещен въезд в Англию, их туда пустят лишь через семьдесят лет. Не симпатии, а вовсе даже наоборот – евреям, вульгарно выражаясь, предлагалось покурить в сторонке. И не считать себя более «богоизбранным» народом. Таковым отныне предлагалось считать исключительно англичан. В следующем столетии идею «Нового Израиля» англичане творчески разовьют, и в проповедях пуритан, и в писаных «ученых трудах», и она станет идейно-теоретическим обоснованием колониальных захватов и совершенных там многочисленных зверств, к которым как нельзя лучше подходит слово «геноцид». Сталин в последние годы жизни буквально требовал от философов создать новую теорию, в дополнение к работам Маркса-Энгельса-Ленина, учитывавшую бы произошедшие социальные, политические и экономические изменения. В узком кругу сподвижников выразился прямо: «Без теории нам смерть». Как ни напрягались философы, создать такую теорию так и не смогли. У англичан обстояло как раз наоборот – они разработали крайне удобную и выгодную для них теорию. А первым о «Новом Израиле» заговорил не философ, вообще не ученый – поэт Джон Лили (1580 г.). Иногда творческие люди, писатели и поэты играют в истории весьма зловещую роль – достаточно вспомнить убежденного фашиста итальянца д’Аннунцио и нашего Виталия Коротича…

Именно Елизавета в 1600 г. подписала указ об учреждении Ост-Индской компании – для торговли с Индией. Через полторы сотни лет в реальной жизни повторится история, описанная в русской народной сказке, – когда лиса, скромно попросившаяся в домик к простодушному зайцу, уговорила его разрешить ей приткнуться где-нибудь в уголке на половичке, а потом хозяина беззастенчиво выжила. Какое-то время Ост-Индская компания по недостатку сил и в самом деле мирно торговала с индийцами, а потом, окрепнув и разбогатев, располагая уже собственной частной армией и военным флотом, принялась методично захватывать местные княжества и королевства одно за другим, пока не завладела всей Индией…

Дела и дни – 2

Изображать одной лишь черной краской Елизавету и ее правление безусловно не стоит. Все было гораздо сложнее. Нужно рассказать и о других событиях и делах – особенно добрыми их не всегда и назовешь, но и к злым не отнести. Многие из них пошли английскому государству только на пользу – при том, что другим странам, вообще кому бы то ни было не принесли ни малейшего ущерба и вреда, порой совсем наоборот.

Начну с рассказа о том, как Елизавета справилась с буйными северными пограничными графствами – чего на протяжении не десятилетий, а столетий не удавалось длинной веренице прежних королей.

По аналогии с американским Диким Западом эти края так и тянет назвать Диким Севером – с полным на то основанием. Хотя… Английский Дикий Север на несколько порядков превосходил по творившемуся там беспределу Дикий Запад, и история первого гораздо длиннее.

Дикий Запад – это так называемые «территории» – районы, получившие четкие административные границы, но не принятые еще законным образом в состав США в виде штатов. А потому не имевшие права посылать в сенат и конгресс своих представителей. Писаных законов для территорий еще не существовало – потому что не было составлявшего такие законы сената штата. Более того, на территориях не было никакого государственного аппарата – ни чиновников, ни судей, ни полиции, ни почты. Правительство, правда, посылало туда пару-тройку чиновников, но они, не располагая никакой реальной силой, оставались не более чем наблюдателями. Об этом у нас есть подробные и интересные воспоминания очевидца – я имею в виду книгу Марка Твена «Налегке». Марк Твен (в ту пору еще не взявший этот знаменитый псевдоним и звавшийся своим настоящим именем – Самуэль Ленгхорн Клеменс) по молодости лет и живости характера участвовал в Гражданской войне на стороне южан. Однако очень быстро заболел, вывихнул ногу, и, отлеживаясь на уединенной ферме, обдумал все как следует и решил плюнуть на войну, не участвовать больше в ней ни на чьей стороне. Поскольку война, независимо от его хотения, продолжалась, нужно было отсидеться где-нибудь в безопасном отдалении – для северян Клеменс был противником, а для южан дезертировавшим из армии лейтенантом. Куда ни кинь, всюду клин. Тут и подвернулся удобный случай: брат будущего знаменитого писателя как раз и был назначен правительственным чиновником «территории Невада», и Клеменс с ним уехал, став его секретарем.

Весь беспредел Дикого Запада сводился к разгулу всевозможного темного элемента – бандитов, грабителей, скотокрадов, карточных шулеров и тому подобной публики. Когда территории становились полноправными штатами и там появлялись судьи, шерифы и полицейские, беспредел, конечно, не уничтожали полностью, но прижимали крепко. Западные штаты были гораздо более криминальными районами, чем все остальные, – и только. Государство там занимало сильные позиции и располагало соответствующим аппаратом.

На Диком Севере все обстояло гораздо интереснее и сложнее – и беспредел растянулся на столетия. Всем заправляли самые крупные «авторитеты» графы Нортумберленд и Уэстморленд, а всего на ступенечку пониже стояли сильные и могущественные кланы – Перси, Дарки, Невиллы. Один из Перси как-то принародно высказался кратко:

– Зачем король, когда есть Перси?

Звучало цинично, но полностью соответствовало сложившейся ситуации. Английские короли практически не имели власти над Пограничьем. Каких бы то ни было королевских чиновников там не было вообще, от слова «совсем». В Лондоне прекрасно понимали, что любой чиновник, вызвавший бы недовольство местных авторитетов, очень быстро пропадет бесследно, словно в воздухе растает, – чащоб и обширных болот там хватало, а местные в случае какого-либо печального инцидента заведомо ничего бы не видели и не слышали и ничего не знали…

Ни одно мало-мальски крупное человеческое сообщество не может существовать без законов или хоть какого-то подобия таковых. Даже пираты Карибского моря вовсе не были этакой анархической вольницей, где любой мог творить все, что ему заблагорассудится. Существовали неписаные, но строго соблюдавшиеся «понятия», сродни уголовным или тюремным. Были и писаные. На каждом пиратском корабле имелся обширный «контракт», подписанный всеми, от капитана до юнги. Там скрупулезно оговаривалось, какую долю добычи получает капитан (если он был и владельцем судна, доля увеличивалась), «офицеры» (к которым, кроме помощников капитана и штурмана, приравнивались судовой врач и плотник, фигура на судне немаловажная), квотермейстер (начальник абордажной команды), матросы и юнга (обычно получавший половинную долю). Создавался «страховой фонд», причем так же четко было расписано, какая сумма полагается за конкретные увечья – на потерю руки или ноги, глаза, пальцев существовали конкретные тарифы. Строго регламентированы были правила поведения и наказания за проступки. Тех, кто утаивал часть добычи от «общего котла», прогоняли с корабля или высаживали на пустынное побережье или необитаемый остров – с небольшим запасом пороха, свинца и воды, с ружьем. На некоторых судах за насилие над пленницами, пьянство, неподчинение капитану в рейсе, самовольную отлучку на берегу строго наказывали – от лишения доли в добыче до смертной казни. Дуэли на борту были строжайше запрещены, их следовало устраивать непременно на берегу. И так далее, и тому подобное.

Авторитеты Пограничья бумажной возней себя не утруждали – но систему понятий выработали обширную и строгую. Занимались они главным образом грабительскими набегами на шотландцев. Поскольку Шотландия была страной бедной, все сводилось к угону скота и захвату заложников из богатых семей, за которых родственники могли заплатить выкуп. Объективности ради нужно уточнить, что сопредельные шотландцы занимались тем же самым, даже гораздо дольше англичан, тысячу с лишним лет, с тех пор как из Англии ушли римляне. Ну, а в свободное от основной работы время как английские, так и шотландские кланы развлекались междоусобными войнушками. Одним словом, скуки не было.

Самое занятное – на Диком Севере с его отмороженными на всю голову обитателями имелись и свои отморозки. В области Чевиот были две так называемые «разбойничьи долины», где они и обитали. Не в чащобах прятались – жили в хорошо укрепленных поселениях, на островах среди больших глубоких болот, тайные тропинки по которым знали только они. И было их не так уж мало – тысячи полторы вооруженных мужчин и изрядное количество их домочадцев и родственников. Вот эти не признавали и понятий Пограничья, установили свои, точнее, одно-единственное: верность своему клану. Пограничные отморозки грабили шотландцев – а их самих точно так же грабили обитатели «разбойничьих долин», достать которых в болотах было почти невозможно. Такое вот веселое коловращение жизни.

В начале XV в., когда клан Перси в осуществление шляхетских вольностей устроил мятеж против тогдашнего короля Генриха Пятого, король их разбил – но на сложившиеся порядки это никак не повлияло и власти Генриху над Диким Севером нисколечко не прибавило. Как и еще более свирепому Генриху Восьмому – он чувствительно прищемил хвост пограничной вольнице, но к полному подчинению ее не смог привести. Добился лишь, что Пограничье приняло у себя королевских сборщиков налогов. Зная сложившиеся там нравы, нет никаких сомнений, что сборщики получали не сколько полагалось, а сколько им соизволили отстегнуть. И шума не поднимали, помня, что болота тут глубокие, а местные не шутят…

В 1569 г. Нортумберленды и Уэстморленды затеяли очередной мятеж. Замыслы были довольно серьезные: не просто побунтовать, а получить власть во всем королевстве. Планировалось свергнуть Елизавету и посадить на трон Марию, которая несомненно отблагодарила бы как следует своих избавителей. Чтобы выглядеть не бунтовщиками, а идейными борцами за высокие идеалы, графы и предводители кланов выставили себя радетелями за чистоту единственно правильной католической веры. Ворвавшись с вооруженными сторонниками в Даремский собор, они торжественно сожгли богослужебные книги на английском – Библию и Книгу общей молитвы. Потом велели отслужить там католическую мессу, очистившую бы собор от «еретической скверны» – она оказалась последним публичным католическим обрядом, совершенным в Англии при Тюдорах. Не подлежит сомнению, что это была игра на публику, рассчитанная на то, чтобы привлечь к себе как можно больше людей, – Дикий Запад в большинстве своем был католическим. Как уже упоминалось, во всех европейских странах тогдашняя знать к любой религии относилась очень прагматично, по тому же принципу «Париж стоит мессы» и использовала ее исключительно для практических целей. Кто-кто, а пограничные авторитеты менее всего напоминают искренних борцов за веру…

Елизавета разбила мятежников и установила полный контроль над Диким Севером, введя там ту же администрацию, что и в остальных графствах. И тем не менее только в следующем столетии, лет через двадцать после ее смерти, знатные и богатые люди стали строить обычные дворцы, а не укрепленные замки – наследие прошлого изживалось долго и нелегко…

При Елизавете укрепились и расширились англо-русские отношения, как дипломатические, так и торговые. Причем установлены они были, как иногда в истории случается, в результате чистейшей воды авантюры – но послужившей исключительно на пользу (с авантюрами иногда оборачивается и так).

В 1553 г. несколько лондонских купцов снарядили и отправили в плавание три корабля под командованием опытного капитана Ричарда Ченслера. Перед ними стояла задача, считавшаяся тогда вполне реальной: добраться до Индии мимо северного побережья Азии. (Тогда, да и гораздо позже, в XVIII в., считалось, что этот путь свободен ото льдов – но пройти его в одну навигацию и наладить регулярное сообщение удалось только при Сталине, когда была создана мощная организация «Севморпуть», Северный морской путь.)

Экспедиция Ченслера наткнулась на льды, команды двух кораблей погибли от голода и холода. Третий, под командой самого Ченслера, добрался до русского побережья, «открыв» доселе неизвестный англичанам Архангельск. Тут-то Ченслер, немного осмотревшись, и устроил авантюру. У него было при себе написанное на нескольких языках послание юного короля Эдуарда Шестого, адресованное не конкретным иноземным властителям, а тем, какие Ченслеру встретятся (кто именно встретится, в Лондоне толком и не знали, европейцы тогда плавали уже в Индию, и кое-что слышали о Китае, но остальные страны Юго-Восточной Азии оставались для них «терра инкогнита»). В этой грамоте писалось лишь о просьбе ко «всем иноземным королям» вступить в торговые отношения с Англией. Однако Ченслер, видимо, убедившись, что среди языков, на котором написано королевское послание, нет ни одного, знакомого русским, предъявил эту внушительного вида бумагу с королевской печатью и заявил, что он полномочный английский посол.

(Я так и не доискался, на каком же языке Ченслер сумел объясниться сначала с архангелогородцами, а потом с Иваном Грозным и его боярами. Но ведь сумел как-то… Последующая дипломатическая переписка меж Московией и Англией велась обеими сторонами на итальянском, польском и греческом, знатоки которых имелись и в Лондоне, и в Москве. Но в королевской грамоте не было написанных на одном из них частей – иначе Ченслера не приняли бы за посла.)

А его за посла и приняли – должно быть, очень эффектно смотрелась королевская грамота. Иван Грозный, заинтересовавшийся открывавшимися возможностями, вручил Ченслеру ответное послание английскому королю. Ченслер отправился с ним в Англию, прожив до того в России несколько месяцев. Прибыв на родину, он узнал, что Эдуард умер и королевством правит Мария Тюдор. Отправился к ней и чистосердечно покаялся в самозванстве, передав послание Грозного.

Мария на него нисколько не рассердилась, понимая, что эта авантюра пошла исключительно на пользу делу. Наоборот, официально назначила Ченслера послом в Россию, куда он и поплыл в 1555 г. А перед этим написал книгу, и сегодня ценную для историков, – «О великом и могущественном Царе Русском и Великом Князе Московском».

В Москве Ченслера встретили с почетом и, когда он собирался возвращаться назад, направили с ним боярина Осипа Непею, московского посла в Лондон.

На обратном пути один из кораблей потерпел крушение, при котором погибли и Ченслер, и его сын. Непея спасся и добрался до Лондона и был любезно встречен Марией, предложившей Грозному «братскую любовь и крепкую дружбу». Она разрешила московским купцам продавать в Англии русские товары беспошлинно и предоставила здание в Лондоне под «торговый дом».

Елизавета, как уже говорилось, дипломатические и торговые отношения расширила и углубила. При ней была создана Московская торговая компания – Московское царство заинтересовало лондонских купцов как перспективный рынок для английских товаров. А также как поставщик мехов – Сибирь русские тогда еще не завоевали, но Казань взяли и через нее наладили поставку соболиных, лисьих и бобровых шкурок.

Непреходящей головной болью и для Ивана, и для Елизаветы была схожая проблема: заговоры, плетущиеся против них знатью. Одно время отношения меж Грозным и боярами (которых он долго и старательно ломал через колено так, как позже кардинал Ришелье начнет ломать через колено своих буйных и своевольных «бояр») обострились настолько, что он всерьез подумывал уехать из России как раз в Англию. Даже перевез казну в Вологду, поближе к Архангельску. И предложил Елизавете заключить письменный договор, по которому один из монархов при необходимости мог получить «политическое убежище» в стране другого. Елизавета по каким-то своим причинам от такого договора отказалась, но попросила своего посла передать царю на словах, что он в случае серьезных неприятностей всегда будет для нее желанным гостем.

Потом отношения ненадолго испортились. Воевавший тогда с Польшей и Швецией Иван Грозный предложил Елизавете заключить военный союз против этих держав и продать ему пушки и ядра. Английская артиллерия в то время была самой передовой – благодаря тем самым кулевринам, отливавшимся голландскими оружейниками, бежавшими в Англию чуть ли не в полном составе. Елизавета отказала и в том и в другом. По весьма существенным причинам: ей не хотелось заполучить новых противников, хватало забот с Францией и Испанией.

Не на шутку рассердившийся, Грозный отправил Елизавете свое знаменитое послание, выдержанное отнюдь не в дипломатических тонах и сохранившееся для истории. «Мы чаяли того, что ты на своем государстве государыня и сама владеешь и своей государственной честью смотришь, а ты пребываешь в своем девическом чину как есть пошлая девица, и правят у тебя мужики торговые». Слово «пошлая» своего нынешнего смысла тогда не носило и означало что-то вроде «особы простого звания». Другими словами, не королева ты, а мужичка, и всем у тебя заправляют купцы.

Потом отношения наладились. Потом опять испортились, на сей раз по причинам не военным, а где-то даже и романтическим. Иван Грозный посватался к родственнице Елизаветы, графине Марии Гастингс, но ему, как говорят украинцы, «вынесли гарбуза», что у наших южных незадачливых соседей означает категорический отказ. Причины не вполне ясны. Вряд ли за отказом стояла Елизавета – графиня Гастингс была довольно дальней ее родственницей, прагматично выражаясь, не особенно и нужной в хозяйстве. Предполагают, что отказ исходил от самой Марии, то ли испугавшейся ехать в далекую загадочную страну, где, говорят, медведи ходят по улицам, то ли прослышавшей, что tsar Ivan суровостью характера не уступает Генриху Восьмому и опасалась такого жениха; как бы там ни было, по дипломатическим каналам из Лондона сообщили примерно через год, что Мария Гастингс больна и слишком слаба для столь далекого и опасного путешествия.

Грозный, заподозрив, что это просто отговорка, вызвал английского посла Боуэрса и, называя вещи своими именами, форменным образом пронес по кочкам. Что позже привело к очередному дипломатическому скандалу: Боуэрс, должно быть, был злопамятен. Покидая Россию уже вскоре после смерти Ивана Грозного с грамотой Елизавете, написанной уже от имени нового царя Федора Иоанновича, в Холмогорах посол взял да и выбросил ее под забор. Поступок для профессионального дипломата, мягко скажем, экстравагантный. Горожане (а может быть, «пасшие» Боуэрса русские агенты) грамоту подобрали и отнесли властям.

Позже отношения опять наладились, завязалась обширная переписка меж Елизаветой и Борисом Годуновым, фактически правившим царством, как «могучий ум при слабом государе». Елизавета явно знала, какую роль играет в стране Годунов – а тот непринужденно именовал королеву «любимой сестрой». На каковую фамильярность имел некоторое право – он был шурином царя, женатого на родной сестре Годунова Ирине, а в те времена это многое значило и в России, и в Европе.

Когда Годунов сам стал русским царем, в последние пять лет правления Елизаветы англо-русские торговые связи были наиболее тесными. В Россию приезжали не одни купцы. Сэр Джайльс Флетчер, прототип шекспировского Фальстафа, болвана, пьяницы и хвастуна, побывал в Москве короткое время с дипломатическим поручением (1588). А по возвращении накропал довольно глупую книгу о Московском царстве, полную побасенок и преувеличений. В первую очередь ее жестко раскритиковали в самой Англии. Были и другие книжные люди, гораздо более объективные и точные, чем сэр Джайльс, – в первую очередь Ченслер. Доктор медицины Марк Ридлей, отправленный в Москву как придворный врач царя Федора Иоанновича, прожил там пять лет (1594–1599). Как многие его образованные современники, он интересовался не только своей профессией. И составил первый англо-русский словарь, за что ему респект и уважуха.

Об экономике. В советские времена некие острословы, благоразумно пожелавшие остаться неизвестными, сократили знаменитый тогда лозунг «Экономика должна быть экономной» до «Экономика должна быть». Вот именно. Дела в английской экономике обстояли очень плачевно, и выправила положение как раз Елизавета, проведя серьезные и важные реформы. Автором была не она – но активнейшим образом реформы поддерживала всей королевской властью. В европейской истории не раз случалось, что короли, сами не блиставшие особенным умом и задатками государственных деятелей, проявляли достаточно здравого смысла, чтобы подыскивать себе министров, как раз вышеназванными способностями и обладавших в полной мере. Классический и далеко не единственный пример – французский король Людовик Тринадцатый. Ни малейших способностей к государственным делам у него и не имелось – но он благоразумно в них и не лез, предоставив полную свободу рук кардиналу Ришелье, как раз умному и толковому государственнику. И многие годы, до самой смерти кардинала, защищал его от атак дворянской элиты, пытавшейся сохранить прежние «шляхетские вольности». И наоборот, слабовольный Людовик Шестнадцатый нажиму высшего дворянства как раз уступал не единожды – и одного за другим снял с постов и удалил от двора способных управленцев, которые только и могли вытащить страну из ямы, в которой она очутилась. Что стало одной из причин французской революции, лишившей короля не только трона, но и головы…

Лондонский купец Томас Гришэм долгие годы работал в Голландии, в Антверпене, в те времена – крупнейшем торгово-финансовом центре Европы. Это сегодня Голландия – европейское захолустье, славное лишь сырами и тюльпанами. В описываемые времена ее экономика была самой передовой в Европе (а в следующем столетии крохотная Голландия стала колониальной державой и достаточно долго была главной соперницей Англии в борьбе за первенство на морях-океанах).

Вскоре после коронации Елизавета назначила Гришэма «министром экономики» – называла его должность как-то иначе, но суть была именно та. Гришэм и стал инициатором денежной реформы 1560–1561 гг. Старые деньги изъяли из обращения и отчеканили новые, уже полновесную серебряную монету (для чего использовали добытые пиратами тонны серебра). Что резко снизило инфляцию, сбило рост цен, послужило к подъему английской промышленности и торговли, на сто последующих лет укрепило финансы.

Чуть позже Гришэм создал в Лондоне вторую в Европе торгово-финансовую биржу (первая действовала как раз в Антверпене). Посетившая ее Елизавета приказала наименовать биржу Королевской.

Еще одна сторона финансово-экономической деятельности Елизаветы – усиление роли парламента и, соответственно, ослабление королевской власти. Елизавета в противоположность многим своим предшественникам старалась не повышать старые налоги и не вводить новые. Что существенно урезало доходы самой Елизаветы – главный их источник заключался как раз в «налоговых отчислениях». Елизавета полагалась главным образом на внешние займы и продажу королевских земель. Займы и субсидии на содержание королевского двора утверждал как раз парламент – в те времена казна королевства уже не была личной королевской. Отсюда и растущее влияние парламента, в следующем столетии обернувшееся… Но не будем забегать вперед.

Томас Гришэм стал сэром Томасом – и вполне заслуженно. В результате его реформ государственный долг Англии (опять-таки уже не считавшийся лично королевским) снизился с трех миллионов фунтов стерлингов до ста тысяч. Человек был незаурядный – но гораздо меньше сейчас поминаемый, чем кардинал Ришелье, что не есть правильно.

Что еще? Елизавета, уже по своей инициативе, внесла новшества в систему тогдашнего высшего образования, утвердив новые статуты Кембриджского университета.

Вот, кстати, немного о жизни тогдашнего студенчества, в первую очередь Оксфорда и Кембриджа. Подозреваю: то, о чем я сейчас расскажу, наверняка чуточку ужаснет студентов нынешних. Но что поделать, ребята и девушки, если именно так и обстояло?

Разумеется, для женщин и речи не было о получении высшего образования (ограничивались домашним, правда, весьма неплохим, что можно видеть на многочисленных примерах, в том числе и самой Елизаветы).

Поступить в тогдашние колледжи можно было с четырнадцати лет, сдав вступительные экзамены по математике и логике. Выходных в неделю было целых три – пятница, суббота и воскресенье. Но в остальные дни студенты вкалывали до седьмого пота. Занятия начинались в пять утра с церковной службы. Практически весь день, до вечера, слушали лекции профессоров и занимались «самостоятельными работами», а также диспутами. Завершался день опять-таки церковной службой – а дважды в неделю ученые богословы читали еще и проповедь. Каждый семестр завершался торжественным богослужением в честь основателей и попечителей конкретного колледжа, включавшим в себя проповедь, церковные песнопения и молебен.

Житье-бытье студентов было жестко ограничено многочисленными строгими запретами. Запрещалось учиться танцам и фехтованию, посещать простонародные забавы вроде травли медведей или быков собаками или петушиных боев (разве что с особого разрешения ректората) – да и просто «бесцельно слоняться по городу». Строго соблюдалась своего рода «форма одежды» – в колледже и преподаватели, и студенты ходили в сутанах, а в город обязаны были выходить в плаще-мантии и квадратной «академической» шапочке (какую сегодня мы можем увидеть в американских фильмах на головах выпускников и выпускниц американских вузов и школ). Одеваться в «штатское», то есть по моде, разрешалось только студентам благородного происхождения – но и им не рекомендовали излишнюю пышность в одежде, а шляпы с перьями запрещали вовсе. Строго наказывали за игру в карты – исключение почему-то делалось на Рождество. Не разрешали купаться – правда, только в реке Кем, то есть в городе и его окрестностях. Что изрядно утешает, не было запрета на посещение трактиров и употребление там разных веселящих напитков.

На правление Елизаветы приходится нешуточный расцвет английской культуры и в первую очередь драматургии, поэзии, литературы. Сама Елизавета не имела к этому особого отношения, но так уж сложилось, что ее времена стали сущим «золотым веком» английской культуры (так же обстояло и у нас при Николае Первом, порой без всяких на то оснований рисующемся ограниченным и жестоким тираном – взлет и расцвет науки и культуры).

Чтобы рассказать об этом «золотом веке» подробно, пришлось бы написать отдельную книгу, что в мои задачи не входит, поэтому буду краток. Драматургия в первую очередь связана с именами Шекспира и Марло – но были и другие таланты, разве что стоявшие на ступенечку пониже, – Бен Джонсон, Томас Кид (сделавший упор на «кровавые трагедии», тогдашние боевики), Джон Лили (комедии на античные сюжеты), Роберт Грин (разрабатывавший в первую очередь темы и сюжеты английского народного фольклора). Кстати, Шекспир и Марло писали пьесы главным образом на исторические темы.

Вообще, театр тогда был в большой моде. Собственные труппы когда-то держали исключительно монархи, а в описываемые времена – и знатные вельможи. Посещать представления придворных и аристократических театров могли только люди своего круга – по приглашениям. «Простолюдины» довольствовались городскими театрами, куда входили за плату. Впрочем, городские театры посещали и дворяне, включая титулованных и высокопоставленных. Уже тогда появилось разделение мест – простой народ стоял в партере, люди познатнее или просто побогаче сидели в ложах, а толстосумы могли купить и кресло, стоявшее не в зрительном зале, а на краю сцены. Все женские роли исполняли мальчики-подростки, а декораций не было вовсе – разве что порой на заднем плане появлялись вывески с надписями «Лес», «Замок», «Королевский дворец», «Площадь», – и часто актеры просто объявляли вначале, где будет происходить действие следующей сцены. Неизбалованным английским зрителям этого вполне хватало, в итальянском театре, правда, уже были и декорации, и сложные механизмы, производившие всевозможные зрительные эффекты. (К созданию подобных механизмов был причастен и Леонардо да Винчи.) Костюмы были весьма условными, часто нисколько не соответствовавшие времени и месту действия пьесы. Особое значение придавалось цвету сего наряда или каких-то его деталей, всегда что-то символизировавшему. Пурпур – царственное величие, белый – невинность, черный – скорбь, коричневый – старость и мудрость, зеленый – юность и неопытность (очень может быть, отсюда и пошло словечко «зеленый юнец»), желтый – любовная страсть, пылкость, любовное безумие (были и другие значения).

Немало было и блистательных поэтов: совсем молодым погибший на войне Филип Сидни, Фулк Гревилл, Сэмюэл Дэниэл – и в особенности Эдмунд Спенсер, прозванный современниками «князем поэтов». Как поэты прославились и Шекспир, и Марло, а также сэр Уолтер Рэли, человек весьма разносторонний. Любопытная подробность: когда после гибели Филипа Сидни несколько университетов издали в его память тома элегий, в кембриджском участвовали не только английские, но и шотландские поэты, в том числе молодой король Иаков Шестой, будущий Иаков Первый Английский. В другую книгу вошли стихи, написанные на древнееврейском.

Несмотря на религиозную рознь, огромное влияние на английскую культуру оказала итальянская, с которой познакомились бывавшие там и учившиеся там молодые англичане – и принесли ее на родину. В Англии было издано немало переводов итальянских авторов, от ученых трудов до развлекательной беллетристики. И Шекспир, и другие драматурги не раз прямо заимствовали сюжеты у итальянцев (самый яркий пример – «Ромео и Джульетта»). В те времена такие заимствования плагиатом не считались и были широко распространены.

В общем, Елизавету никак нельзя рисовать одной лишь черной краской, а ее времена изображать только как эпоху тирании и казней. Всё было гораздо сложнее. Не зря Папа Римский Сикст Пятый как-то сказал о Елизавете: «Вы только поглядите на нее – как она умеет править! Она всего лишь женщина, повелевает только на половине одного острова, а ее боятся и Франция, и Испания, и Империя. Нам с ней следовало бы пожениться – наши дети правили бы миром».

Это, конечно, была шутка – не могло всерьез идти и речи о браке между давшим обет безбрачия священнослужителем и отлученной от церкви еретичкой (кстати, Сикст ее и отлучал). Просто-напросто папа, большого ума человек, прославился парадоксальными суждениями и остроумием. Широко был известен случай с испанским послом. Тогдашние папы были не только духовными, но и светскими властителями. Сикст стремился присоединить к своим немаленьким владениям и Неаполитанское королевство, где в то время хозяйничали испанцы, как у себя дома. Посол от имени своего короля привел Сиксту в подарок кровного скакуна. Сикст сказал:

– Я королевство на коня не меняю. Забирайте лошадку и отдайте Неаполь…

К числу его серьезных достижений относится постройка знаменитой Ватиканской библиотеки. Что интересно, происхождения Сикст был самого что ни на есть простого. Жизнь начал как деревенский свинопас Феличе Перотти. Однако церковь была единственным тогда общественным институтом, где способный и умный человек мог сделать карьеру, даже происходя из самых низов – поднимался очень высоко, а то и на самый верх. Самоучкой освоив грамоту, свинопас окончил духовную семинарию, был пострижен в монахи-францисканцы, одно время служил в Святой инквизиции, стал кардиналом, а там и папой. И он такой не единственный. Сикст высоко ценил таланты, в какой бы области человеческой деятельности они себя ни проявляли – должным образом оценил и Елизавету.

Давайте отвлечемся от крови и интриг и поговорим о чем-нибудь мирном и безобидном. Например, о том, как развлекались англичане того времени.

Простой народ очень любил слушать странствующих музыкантов, глазеть на бродячих жонглеров, фокусников и акробатов. Любимым развлечением была травля собаками быков и медведей и петушиные бои (впрочем, поглазеть на это часто приходили люди знатные и образованные). Любопытно, что на континенте петушиные бои популярностью не пользовались – в отличие от России, куда попали в XIX в., полюбились и несколько десятилетий были широко распространены. Сначала бойцовых петухов завозили из Англии, но быстро научились у тех же англичан дрессировать своих.

Знать и вообще дворяне главным развлечением считали охоту – на которую в отличие от Средневековья отправлялись уже пышными кавалькадами и господа, и дамы. Любили слушать менестрелей, «эстрадных звезд» того времени и танцевать. Знатные дамы, включая королев, вышивали разноцветными нитками – а благородные господа в числе прочих забав посещали «веселые дома» и с большим удовольствием дрались на дуэлях.

Люди образованные читали книги и играли в шахматы, считавшиеся тогда «игрой мудрецов». Первый учебник игры в шахматы появился в Англии в конце XV в.

Простой народ часто играл в футбол – правда, тогда не было ни правил, ни ворот, ни голов. Мяч просто гоняли ногами, перехватывая друг у друга, пока не надоест. И с удовольствием плясали вокруг Майского дерева (Майский день отмечался как наступление теплого времени года). Для этого праздника существовал особый танец «Моррис», состоявший почти исключительно из прыжков и резких поворотов (англичане вообще любили в танцах высокие прыжки). Исполняли его одни мужчины, надевавшие под колени ленты со множеством бубенчиков.

Лондонцы еще имели возможность любоваться на всевозможные торжественные шествия, нередкие для столицы.

Большую роль в жизни всех сословий играли кабаки, трактиры и таверны, где гулеванили все, начиная от городских низов и кончая знатными дворянами. Народ попроще играл в карты и кости, заключал разнообразные пари (англичане были большими их любителями). Тем же развлекались и дворяне. Люди образованные за кружкой доброго эля или стаканчиком виски чинно беседовали о высоких материях – живописи, музыке, литературе и театре. Самым известным «литературным клубом» была лондонская таверна «Русалка», где можно было встретить многих тогдашних «звезд» мира искусства, в том числе и Шекспира, и сэра Уолтера Рэли.

И напоследок, опять-таки чтобы отвлечься от трагического, парочка безусловно занятных курьезов, исторически достоверных.

Елизавета как-то хотела сделать приятное своему очередному фавориту, совсем молодому сэру Кристоферу Хэттону. И вежливо попросила епископа области Эли отдать Хэттону на несколько лет в аренду свое поместье. За годовую плату в «десять фунтов стерлингов, десять возов сена и одну розу, сорванную в усадьбе в середине лета». Роза вовсе не была чем-то экзотическим – подобные не менее экстравагантные виды платы встречаются в договорах на аренду и Средневековья, и более поздних времен не только в Англии, но и на континенте. Так что ретродетектив английской писательницы Эллис Питерс из ее знаменитого цикла о средневековом сыщике-любителе монахе брате Кадфаэле, где основой сюжета служит подобная история (роман так и называется – «Роза выплату»), основан на исторической реальности.

Второй случай связан с сэром Уолтером Рэли и произошел после того, как Рэли завез в Англию табак и распространил моду на курение. Сама Елизавета вроде бы не курила (хотя есть и противоположные свидетельства), но любила посмотреть, как в ее присутствии попыхивают трубочкой. Как-то Рэли побился с ней об заклад на несколько золотых, что сумеет взвесить дым. Елизавета, как многие на ее месте, не поверила и согласилась.

Рэли выиграл не без изящества и смекалки. Он взвесил сначала табак, которым собирался набить трубку, а потом – пепел. Оставалось простейшее арифметическое действие – вычесть из веса табака вес пепла. Разница и составляла вес дыма. Елизавета, известная своей прижимистостью в денежных делах (да что там, скупостью), проигрыш, однако, честно заплатила и сказала:

– Много я видывала людей, умевших превращать золото в дым, но вы, сэр Уолтер, первым сумели обратить дым в золото…

О коронованных особах и их прозвищах

При самом беглом и поверхностном знакомстве с историей трех сменявших друг друга монархов, Генриха Восьмого, Марии и Елизаветы, легко просматриваются интересные вещи – касательно прозвищ, которые они носили при жизни или получили после смерти.

Напоминаю не в первый раз: при Генрихе были казнены более сотни знатных особ и примерно 72 000 народа попроще (в том числе и сопротивлявшиеся погрому церкви священники и монахи, но подавляющее большинство составляют все же согнанные с земли крестьяне) – что, по точным подсчетам историков, составляло 2,5 % всего населения Англии. При Елизавете казнено примерно 90 000 человек, опять-таки главным образом крестьяне, ставшие поневоле бродягами. За три с половиной последних года правления Марии состоялось всего около трехсот казней. И тем не менее все прозвища Генриха, бытовавшие при его жизни, касаются исключительно его тучности – Жирный Гарри, Толстый Хэл и еще несколько менее употребительных. Елизавету именовали то Глорианой, то есть Славная (от латинского «Gloria» – «слава»), то, вы не поверите, Елизаветой Доброй. Ну, предположим, это были даже не прозвища, а почетные именования, появившиеся на свет трудами придворных льстецов. Однако и в последующие столетия, вплоть до наших дней, англичане ее часто называют «Добрая королева Бесс», а ее правление подчас именуют «золотым веком» (хотя это определение годится только для небывалого расцвета в Англии культуры и искусств, к чему сама Елизавета совершенно не причастна). Меж тем к Марии стойко прикреплен эпитет «Кровавая», как ее с редкостным единодушием именуют историки разных стран, в том числе и те биографы, что относятся к ней объективно. Кровавая – и все тут.

Между тем, например, Педро, короля Кастилии и Леона, одного из нескольких государств, на которые была долго разделена Испания, с полным на то основанием и при его жизни, и в последующие века называли Педро Жестокий, под каковым прозвищем он и остался в энциклопедиях. Педро в массовом порядке вешал и рубил головы направо и налево, не делая разницы меж знатными грандами и простонародьем. За это его однажды даже согнали с престола восставшие подданные всех сословий – но ему помог «восстановиться» английский король Эдуард Третий, в то время еще наследный принц, за ратные заслуги в Столетней войне прозванный Черным Принцем (он любил носить черные латы). В конце концов его в 1369 г. убил и сел на трон единокровный брат Генрих Трастамарский (незаконный сын их общего отца). У всех это вызвало лишь бурное ликование – всех Педро невероятно достал.

Причины лежат на поверхности. Историю, не раз говорилось, пишут победители. В Англии это были протестанты, чьи агитаторы и проповедники как раз и составляли подавляющее большинство казненных при Марии. Историю потом писали в первую очередь они. Вот и появились Елизавета Добрая и Мария Кровавая…

Вдобавок при жизни Елизаветы было немало людей, имевших свои веские причины именовать ее «Доброй королевой Бесс». Жертвы Генриха из числа книжников, священники и монахи, воспоминаний почти не оставили – и уж тем более не писали их ни при Генрихе, ни при Елизавете неграмотные крестьяне. Зато не такое уж маленькое число людей при Елизавете изрядно обогатилось. В первую очередь благородные господа и богатые купцы, вкладывавшие хорошие деньги в пиратство. А также многочисленные владельцы портовых кабаков и борделей, немалые денежки заколачивавшие как раз на пиратах. И те, кто просто за бесценок покупал дорогую одежду, которой пираты, по воспоминаниям современников, преспокойно торговали на улицах Плимута, Ливерпуля, Гулля и других портов, где базировались. Часто одежда была в кровавых пятнах – но кровь, как известно, прекрасно отстирывается холодной водой…

Подобные примеры можно найти и в истории Франции. В результате Варфоломеевской ночи и последующей за ней резни гугенотов по всей Франции число жертв составило около 30 000 тысяч. Однако и Карл, и вдохновительница всего предприятия Екатерина Медичи так и сошли в могилу, не получив прозвища хотя бы Злых.

Причины снова лежат на поверхности. Несмотря на Нантский эдикт 1689 г., уравнявший протестантов в правах с католиками, католическая церковь осталась во Франции государственной. Жестокий удар она пережила во времена французской революции, когда в массовом порядке казнили отказавшихся присягать новой власти священников, закрывали монастыри, громили церкви, уничтожив немало памятников культуры, от домов до статуй святых и бесценных для историков архивов. Однако Наполеон (сам, очень похоже, не веривший ни в Бога, ни в черта) прекрасно понимал, какую роль играет церковь в государственном управлении. И, став императором, заключил с Ватиканом договор-«конкордат», восстановивший прежнее значение католической церкви, хотя и в несколько урезанном виде.

Вторая атака случилась в конце 80-х годов XIX в., когда власти (отнюдь не левые, просто воинствующие атеисты) закрыли монастыри. Правда, в отличие от времен Генриха и французской революции все происходило бескровно. Если монахи отказывались уходить, монастырь брали в глухую блокаду воинские подразделения – чтобы там не могли получать продукты «с воли». Финал всегда бывал одинаковым – оказавшись перед лицом голодной смерти, монахи сдавались и уходили. К чести французского офицерства нужно упомянуть, что многие офицеры, не желавшие принимать участия в этом позорище, уходили в отставку. Об этих событиях можно прочитать в одном из романов трилогии о Тартарене из Тараскона Альфонса Доде. Кстати, другой классик французской литературы, Эмиль Золя, долго орал, что не следует останавливаться на достигнутом и следует довести дело до логического конца. Большой либерал и атеист (известный еще и тем, что всячески превозносил русских революционеров, в том числе и террористов), он печатно призывал отобрать у церкви и ее немаленькую недвижимость, с циничным простодушием говоря, что это принесет немалую прибыль. Однако власти на это не пошли – быть может, опасаясь народного возмущения, в первую очередь в департаменте Вандея, сущем оплоте католицизма подобно германской Баварии.

Долго продолжались попытки беззастенчиво преувеличивать число жертв Варфоломеевской резни, в основном подрисовывали еще один нолик. Однако широко распространена противоположная точка зрения, приводящая реальное число убитых. Так что никакой «черной легенды» о Карле Девятом не сложилось.

В отличие от нашего многострадального Отечества… Иванов Грозных числятся целых два – Иван Васильевич и его дед, Великий князь Московский Иван Третий. Имеется и Великий князь Владимирский (XIV в.), прозвище Димитрий Грозны Очи получивший за отнюдь не голубиный нрав.

Интересно, что в народном фольклоре, в сказках и песнях Иван Васильевич Грозный выставлен не злым тираном, наоборот, справедливым царем, милостивым к простым людям. Некоторые из числа больных на всю голову объясняют это «привычкой русских к многовековому рабству». Однако реальность заключается в том, что репрессии Грозного были направлены в первую очередь против стремившихся к сохранению прежней феодальной вольницы магнатов и сепаратистов вроде новгородских посадников. А для простого народа Грозный сделал немало – начиная от введения института губных старост до Земских Соборов, своеобразного парламента, в котором (в отличие от английского!) широко были представлены и крестьяне.

(Вообще, объективные историки не раз писали, что число казненных Грозным не превышает 12 000 человек, что значительно уступает числу казненных при Жирном Гарри и Елизавете Доброй.)

Однако «черная легенда» о вурдалаке Грозном укоренилась. Главная основа – «История государства Российского» Карамзина. Карамзин исторического образования не получил, хотя таковое уже существовало в его времена. У него вообще не было высшего образования – окончил лишь «заведение» некоего немца, примерно соответствовавшее более позднему гимназическому. Получив богатое наследство, он никогда не был ни на военной, ни на гражданской службе, история для него осталась чистой воды хобби. Иные господа развлекались крепостными театрами и крепостными гаремами, кутежами и карточной игрой – ну, а Карамзин баловался историей. Когда появились настоящие историки, серьезные и крупные (в первую голову Костомаров, Соловьев и Иловайский), Карамзин был задвинут на второй план, энциклопедический словарь Павленкова 1913 г. меланхолически констатирует, что двенадцатитомник Карамзина «почти утратил ныне всякое значение». Столь же невысоко оценивает его литературные заслуги: «в литературе – глава т. н. сантиментального (сентиментального. – А.Б.) направления (повесть «Бедная Лиза»), совершенно бессодержательного, но имевшего значение для выработки форм литерат. языка». Новый виток популярности Карамзина случился уже в советские времена…

Подобно пьесам Шекспира, появились и литературные произведения, основанные на трудах Карамзина. В первую очередь – историко-приключенческий (и талантливый, увы) роман А. К. Толстого «Князь Серебряный». Работавший – и сработавший – на «черную легенду» о Грозном.

Интересные обстоятельства сопровождают и правление Петра Первого. Россия при нем потеряла, согласно подсчетам, например, Милюкова (не только крупного политика царских времен, но и историка), не менее четверти всего населения – часть погибла на тогдашних «великих стройках», часть бежала за границу, к «иноверцам», а то и «басурманам», все равно куда, лишь бы подальше. При Грозном никакого бегства простого народа за переделы Московского царева не отмечено, в побег срывалась исключительно знать, вроде печально известного князя Курбского, сущего «генерала Власова» своей эпохи.

Так вот, никакого прозвища Петр Первый не получил, наоборот, его всячески восхваляли авторы дореволюционного времени – а потом по прагматическим соображениям и сталинские пропагандисты…

На этом – все о прозвищах монархов.

Тени в ночи

В заключение – снова о призраках. Их число в Англии настолько велико, что о них написаны целые книги. Начиная от простолюдинов и кончая монахами, они частенько появляются в разных концах «острова туманов». Упомяну лишь о трех.

В Тауэре порой встречают призрак леди Джен Грей. 12 февраля 1957 г., в день ее казни, двое часовых видели леди Джен на крепостной стене. Там же, в Тауэре, в башне Бошамп, появляется призрак Гилфорда Дадли, обычно тихо плачущий – может быть, в ожидании казни. Именно в этой башне он и был заключен.

Призрачного двойника Елизаветы однажды видели в последние дни ее жизни. Когда она уже слегла в постель, чтобы никогда не встать, одна из придворных дам, леди Гилфорд, увидела в коридоре Елизавету, идущую навстречу, но тут же исчезнувшую, едва дама отвела на миг взгляд. Вернувшись в королевскую опочивальню, леди Гилфорд увидела, что королева по-прежнему лежит в постели…

В заключительной книге я непременно найду местечко, чтобы рассказать о некоторых знаменитых английских привидениях людей, не носивших королевской короны, – дворянах, простолюдинах, ученых и поэтах. В том числе и о призраке, придуманном Чарльзом Диккенсом, но начавшем самостоятельное существование…

Я снова покидаю берега Туманного Альбиона, Острова Кошмаров – и снова собираюсь туда вернуться. Задуманный великий труд (да шучу-шучу!) о разбойной истории Англии помимо моего желания разросся с задуманной трилогии до пяти книг – к радости некоторых читателей, доброжелательно принявших первую, и к моему собственному огорчению. Для меня это означает еще несколько месяцев купания с головой в грязи и крови. Но что поделаешь? «Как говорят хохлы мои разлюбезные – попала собака в колесо, пищи, да бежи».

По чисто техническим причинам из всего, обещанного читателям в конце первой книги, я смог рассказать только о королеве Девяти Дней. Но обязательно обо всем обещанном расскажу в третьей книге, за которую и засяду после короткого отдыха, как то: краткого употребления «Клюквы на коньяке» под видеоконцерт группы «Арабески» и рыбалки с малолетним отпрыском. Расскажу и о многом другом, в том числе подзабытом.

До встречи!

Красноярск, 2019

Примечания

1

Гвианой тогда называли не только нынешнюю Гвиану, но и значительную часть Венесуэлы.

Content

Александр Бушков
Паруса и пушки. Вторая книга новой трилогии «Остров кошмаров»

Трещат пожарища

Иоанна Первая, королева Англии

Свеча на ветру

Первые шаги, дела церковные и многое другое

Кровавые паруса

Отступление литературное

«Черное дерево»

Корона, плаха, море

Дела и дни

Дела и дни – 2

О коронованных особах и их прозвищах

Тени в ночи

Примечания