Джоди Пиколт

Девятнадцать минут

Посвящается Эмили Бестлер, лучшему редактору и самому яростному защитнику, о каком только можно мечтать. Она делает все возможное, чтобы я показывала себя с лучшей стороны. Спасибо ей за зоркий глаз, за поддержку и, главное, за дружбу

Jodi Picoult

NINETEEN MINUTES

Copyright © 2007 by Jodi Picoult

Originally published by Atria Books,

a Division of Simon & Schuster Inc.

All rights reserved

Перевод с английского Марии Николенко

© М. П. Николенко, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

Часть первая

Кто не свернул с тропы, приходит туда, куда направлялся.

Китайская пословица

Надеюсь, когда ты это прочтешь, меня уже не будет в живых. Сделанного не воротишь, произнесенного вслух слова обратно не возьмешь. Ты будешь думать обо мне и жалеть, что не успела меня отговорить. Начнешь гадать, как можно было меня остановить. Наверное, я должен сказать: «Не мучай себя, ты ни в чем не виновата», но тогда я совру. Мы оба знаем: сам бы я на такое никогда не решился.

На моих похоронах ты будешь плакать. Будешь говорить, что все должно было быть по-другому. Будешь вести себя так, как и подобает в подобных ситуациях. Но будет ли тебе на самом деле меня не хватать?

И главное, будет ли мне не хватать тебя?

Хотим ли мы оба услышать ответ на этот вопрос?

6 марта 2007 года

За девятнадцать минут можно постричь газон перед домом, покрасить волосы или посмотреть один период хоккейного матча. За девятнадцать минут можно поставить пломбу, или испечь сконы к завтраку, или разложить по стопкам выстиранное белье семьи из пяти человек.

За девятнадцать минут были распроданы билеты на игру «Теннесcи тайтенс» в плей-офф чемпионата по американскому футболу. Столько длится одна серия ситкома без рекламы. За это время можно доехать от границы штата Вермонт до Стерлинга, городка в Нью-Гэмпшире.

За девятнадцать минут вам доставят пиццу из ресторана. Вы успеете прочитать ребенку сказку или поменять в машине масло. Можно пройти милю или подшить край одежды.

За девятнадцать минут можно остановить землю или спрыгнуть с нее.

За девятнадцать минут можно получить отмщение.

Алекс Кормье, как всегда, опаздывала. Дорога от ее дома в Стерлинге до главного суда первой инстанции округа Графтон, штат Нью-Гэмпшир, занимала тридцать две минуты, если не было пробок в Орфорде. Алекс торопливо спустилась по лестнице, держа в одной руке туфли на каблуке, а в другой – документы, которые брала домой на уик-энд. Закрутив густые волосы цвета меди в низкий узел и закрепив его шпильками, она превратилась в настоящую деловую женщину.

Прошло тридцать четыре дня с тех пор, как Алекс получила должность судьи в главном суде первой инстанции. До этого она пять лет проработала судьей окружного суда, успела хорошо себя зарекомендовать и поэтому надеялась, что переходный период будет не очень сложным. Но ей было всего сорок, и, как самый молодой судья в штате, она была вынуждена завоевывать репутацию беспристрастной вершительницы правосудия. Поскольку Алекс начинала как государственный защитник, прокуроры подозревали ее в том, что и как судья она будет чуть ли не всегда принимать сторону защиты. В свое время, подавая прошение о назначении на судейскую должность, Алекс искренне хотела способствовать тому, чтобы в рамках американской судебной системы люди считались невиновными до тех пор, пока не доказана их вина. В то время Алекс и в голову не приходило, что, когда она станет судьей, на нее саму презумпция невиновности, то есть в данном случае презумпция объективности, распространяться не будет.

Почувствовав запах свежезаваренного кофе, Алекс вошла в кухню. Дочка сидела за столом с дымящейся кружкой в руках, сгорбившись над учебником. Вид у Джози был изможденный: голубые глаза покраснели, собранные в хвост каштановые волосы растрепались.

– Скажи, что ты не всю ночь так просидела, – проговорила Алекс.

– Я не всю ночь так просидела, – даже не посмотрев на мать, словно попугай, ответила Джози.

Алекс налила себе кофе и села напротив дочери:

– Правда?

– Правду ты у меня не спросила. Ты сказала, что я должна тебе сказать.

– Тебе вредно пить кофе, – нахмурилась Алекс.

– А тебе вредно курить.

Алекс почувствовала, как ее лицо вспыхнуло.

– Я не…

– Мама, – вздохнула Джози, – даже если ты открываешь в ванной окно, когда куришь, полотенца все равно пахнут табаком. – Она подняла глаза, как будто спрашивая мать, не попытается ли та высказать ей новый упрек.

Однако, кроме курения, других вредных привычек у Алекс не было. У нее попросту не хватало на них времени. Она была бы рада, если бы могла с уверенностью сказать то же самое про свою дочь, но ей, как и всем, кто видел Джози, оставалось только предполагать, что эта симпатичная девочка, круглая отличница, пользующаяся популярностью в своем классе, достаточно разумна, чтобы не наделать серьезных ошибок. У этой девочки большое будущее. Она именно такая, какой Алекс мечтала видеть свою дочь.

Когда-то Джози очень гордилась тем, что ее мама – судья, и хвасталась этим всем подряд: стюардессам, кассирам в банке, продавщицам в супермаркете. Она расспрашивала Алекс о делах, которые та рассматривала, и о решениях, которые выносила. Все изменилось три года назад, когда Джози перешла в старшую школу и постепенно между ней и матерью выросла стена. Алекс не думала, что дочка скрывает от нее больше, чем скрывает от родителей любой другой подросток. Только вот обычные матери могли судить друзей своих детей только в переносном смысле, а Алекс могла судить их буквально.

– Что у тебя сегодня на повестке дня? – спросила Алекс.

– Тест по всему разделу курса. А у тебя?

– Предъявление обвинений. – Алекс прищурилась, пытаясь вверх ногами прочитать то, что было написано в учебнике дочери. – Это химия?

– Катализаторы, – ответила Джози, потирая виски. – Вещества, которые ускоряют реакцию, но не расходуются в процессе. Например, берешь оксид углерода и водород, добавляешь оксид цинка и оксид хрома и… Что-то не так?

– Нет, все в порядке. Просто я вспомнила свою «С»[1] по органической химии… Ты завтракала?

– Выпила кофе.

– Кофе не считается.

– Считается, когда нет времени, – парировала Джози.

Алекс попыталась взвесить, что хуже: на пять минут опоздать на работу или получить очередной жирный минус напротив своего имени во всемирном журнале хороших матерей. Ну разве в семнадцать лет девочка не должна уметь сама заботиться о себе по утрам? Алекс достала из холодильника яйца, молоко и бекон.

– Однажды я рассматривала дело о принудительном помещении в психиатрическую больницу женщины, которая возомнила себя Эмерилом[2]. Муж отвез ее в сумасшедший дом, после того как она, сунув в блендер целый фунт бекона, начала гоняться за ним по кухне с ножом, крича: «Бам!»

Джози оторвалась от учебника:

– Что, правда?

– Такое нарочно не придумаешь, – вздохнула Алекс, разбивая яйцо в сковородку. – Когда я спросила, зачем она положила фунт бекона в блендер, несчастная посмотрела на меня и сказала: «Просто мы с вами по-разному готовим».

Джози встала и, опершись о столешницу, принялась наблюдать за тем, как мать возится у плиты. Ведение домашнего хозяйства не было сильной стороной Алекс. Она не умела запекать жаркое в горшочке, зато гордилась тем, что наизусть знает телефоны всех пиццерий и китайских ресторанов Стерлинга с бесплатной доставкой.

– Не беспокойся, – сухо сказала Алекс. – Я в состоянии приготовить яичницу, не спалив дом.

Но Джози взяла сковородку из рук матери, аккуратно разложила на ней полоски бекона, а потом спросила:

– Зачем ты так вырядилась?

Алекс, нахмурившись, посмотрела на свои туфли, юбку и блузку:

– А что? Слишком похоже на Маргарет Тэтчер?

– Да нет, просто… зачем тебе одеваться так строго? Никто же не видит, что у тебя под мантией. Носи под ней хоть пижаму, хоть свитер, которому уже лет двадцать и который протерся на локтях.

– Видят меня или нет, я должна быть одета, как подобает… представителю системы правосудия.

По лицу Джози пробежала тень, словно мать сказала что-то не то. Алекс посмотрела на дочку: на ее обкусанные ногти, на родимое пятнышко за ухом, на зигзагообразный пробор, но вместо всего этого увидела двухлетнюю девочку, которая вечерами сидела у окошка в доме няни и ждала, когда мама ее заберет.

– В пижаме я на работу не хожу, – сказала Алекс, – зато иногда запираю дверь своего кабинета, чтобы прикорнуть на полу.

На лице Джози медленно возникла удивленная улыбка. Мамино признание обрадовало ее, как обрадовала бы бабочка, которая внезапно села на руку и к которой нельзя привлечь внимание, не рискуя ее спугнуть. Но на работу надо было ехать, а химические уравнения – решать, и к тому времени, когда Джози выложила бекон на бумажное полотенце, чтобы удалить лишний жир, момент был упущен.

– Не понимаю, почему я должна завтракать, а ты – нет, – пробормотала Джози.

– Потому что получить право портить собственное здоровье получаешь лишь по достижении определенного возраста. – Алекс указала на яичницу-болтунью, которую Джози помешивала на сковородке: – Обещай мне, что съешь ее.

Джози посмотрела матери в глаза:

– Обещаю.

– Ну, тогда я побежала.

Алекс взяла термокружку с кофе и вышла. Алекс еще только выезжала из гаража, а ее голова уже была забита делами, которые назначены к слушанию, решениями, которые предстояло вынести, и ходатайствами, которые накопились за выходные и, наверное, уже завалили ее стол. Почти мгновенно Алекс мысленно перенеслась далеко от дома, где прямо сейчас ее дочь соскребала яичницу со сковородки в мусорное ведро, не взяв в рот ни единого кусочка.

Иногда собственная жизнь казалась Джози комнатой без окон и дверей – бесспорно, шикарной комнатой, за шанс пожить в которой многие ребята из школы отдали бы правую руку. Но сама Джози не знала, как отсюда выбраться. То ли она была тем, кем ей совсем не хотелось быть, то ли была просто никому не нужной.

Джози подставила лицо под горячий душ, такой горячий, что стекла запотевали, дыхание перехватывало, а на коже появлялись красные пятна. Она досчитала до десяти, выключила воду и встала, голая и мокрая, перед зеркалом. Лицо опухло и раскраснелось, толстые пряди волос прилипли к плечам. Джози повернулась боком, посмотрела на свой плоский живот и немного его втянула. Она знала, что видит Мэтт, когда смотрит на нее, что видят Кортни, Мэдди, Брейди, Хейли и Дрю. Ей самой тоже хотелось бы это видеть. Но к сожалению, глядя в зеркало, она видела не внешнюю оболочку, а то, что внутри.

Джози понимала, как ей полагается выглядеть и как себя вести. Она носила прямые распущенные волосы, одевалась в «Аберкромби и Фитч», слушала Dashboard Confessional и Death Cab for Cutie. Ей нравилось, что все девчонки смотрят на нее, когда она, сидя в кафетерии, подкрашивает губы помадой Кортни. Ей нравилось, что учителя уже на первом уроке знают ее имя. Ей нравилось, что парни смотрят ей вслед, когда она проходит по коридору в обнимку с Мэттом.

И в то же время Джози спрашивала себя, как они все отреагируют, если она расскажет им свой секрет. Расскажет, как ей трудно вставать по утрам с постели и натягивать на лицо улыбку, как трудно смеяться над «правильными» шутками, шепотом передавать «правильные» сплетни и флиртовать с «правильным» парнем, как трудно быть фальшивкой, которая уже почти забыла, кто она такая на самом деле. Забыла и, если честно, не хочет вспоминать, потому что от этого ей станет еще больнее.

О том, чтобы с кем-нибудь поговорить, не могло быть и речи. Если ты начнешь сомневаться в своем праве принадлежать к избранным, то тут же выпадешь из их круга. Что касается Мэтта, то ему, как и всем остальным, нравилась та Джози, что лежала на поверхности. В сказках, когда герои предстают друг перед другом в истинном обличье, принц не отрекается от своей избранницы, и такая любовь сама по себе делает ее принцессой. Но в старших классах все по-другому. Здесь действовала какая-то странная логика: Джози была принцессой, потому что встречалась с Мэттом, а Мэтт встречался с Джози, потому что она была одной из школьных принцесс.

С матерью она тоже не могла поделиться. «Выйдя из зала суда, не перестаешь быть судьей», – говорила Алекс Кормье, которая не пила на людях больше одного бокала вина, никогда не кричала и не плакала. И никогда не сомневалась: ты должна соответствовать стандарту, и точка. Многие успехи дочери, которыми Алекс так гордилась: оценки, внешность, принадлежность к «хорошей» компании, – были не результатом желаний самой Джози, а результатом ее боязни не дотянуть до идеала.

Завернувшись в полотенце, Джози прошла к себе в комнату. Надела джинсы и две футболки с длинным рукавом, подчеркивающие грудь. Посмотрела на часы: если она не хочет опоздать, то выходить надо прямо сейчас.

Но Джози все-таки задержалась еще на минутку: села на кровать и нащупала под крышкой ночного столика полиэтиленовый пакетик с таблетками амбиена – снотворного, которое врач прописал матери. Чтобы Алекс ничего не заметила, нужно было воровать изредка и только по одной. Поэтому за шесть месяцев удалось накопить всего пятнадцать штук. Но наверное, этого количества хватило бы, особенно если запить стаканом водки. Нет, у Джози не было конкретного плана: покончить с собой в следующий вторник или когда растает снег. Это была своего рода подстраховка на случай, если правда раскроется и никто не захочет с ней общаться, да и сама Джози тоже.

Убрав пакетик на место, она спустилась в кухню, чтобы собрать рюкзак. Рядом с раскрытым учебником по химии лежала красная роза на длинном стебле.

Мэтт стоял, прислонившись к холодильнику, – видимо, вошел в открытую дверь гаража. Когда Джози смотрела на своего парня, ей всегда казалось, что она очутилась сразу во всех сезонах года: его волосы переливались всеми красками осени, голубые глаза напоминали о зимнем небе, а широкая улыбка – о летнем солнце. Мэтт был в бейсболке, надетой задом наперед, и в фуфайке с логотипом хоккейной команды старшей школы Стерлинга, а из-под нее выглядывала термофутболка, которую Джози однажды стащила и целый месяц продержала у себя, чтобы иметь возможность, когда захочется, вдохнуть его запах.

– Все еще дуешься? – спросил он.

– Это не я вчера слетела с катушек, – после небольшой паузы ответила Джози.

Мэтт отлепился от холодильника, подошел ближе и обнял Джози за талию:

– Такой уж у меня характер.

На его правой щеке образовалась ямочка, и Джози растаяла:

– Дело не в том, что я не хотела тебя видеть. Просто мне действительно нужно было позаниматься.

Мэтт убрал волосы с лица Джози и поцеловал ее. Вот потому-то она и не разрешила ему прийти накануне. Иногда, когда он прикасался к ней, ей казалось, что она растворяется – превращается в облачко пара. Его поцелуй со вкусом кленового сиропа был красноречивее любых извинений.

– Ты сама виновата, – сказал он. – Я бы не вел себя так по-дурацки, если бы не был по уши в тебя влюблен.

В этот момент Джози забыла о таблетках. Забыла о том, как плакала в душе. Она чувствовала себя любимой, и в ее сознании серебристой лентой струилась только одна мысль: я счастливая, счастливая, счастливая…

Патрик Дюшарм, единственный детектив полиции Стерлинга, сидел на скамье в дальнем конце раздевалки и слушал, как патрульные утренней смены поддразнивают новичка, не отличавшегося спортивной фигурой.

– Эй, Фишер, – сказал Эдди Оденкирк, – ребенка-то кто ждет? Твоя жена или, может, ты сам?

Все парни покатились со смеху, и Патрику стало жалко парня.

– Еще рано, Эдди. Ты можешь подождать, пока мы все хотя бы по чашке кофе не выпьем?

– Без проблем, капитан, – расхохотался Эдди. – Только Фишер, похоже, уже успел сожрать все пончики… Черт, а это что за хрень?!

Проследив за взглядом Эдди, Патрик посмотрел на свои ноги. Вообще-то, ему не полагалось переодеваться вместе с патрульными, но в то утро он не приехал на работу, как обычно, на машине, а прибежал трусцой – боролся с последствиями воскресного переедания. Уик-энд Патрик провел в Мэне, в обществе молодой особы, которой в настоящее время принадлежало его сердце, – своей крестницы, пятилетней Тары Фрост. Нина, мама девочки, была первой любовью Патрика, и с его стороны это чувство, возможно, до сих пор не угасло, хотя Нине прекрасно жилось и без него. За два дня он десять тысяч раз намеренно проиграл в «Конфетную страну», намотал тысячу кругов по комнате в качестве пони, позволил Таре себя причесать и – вот это была роковая ошибка! – накрасить ногти на ногах ярко-розовым лаком, а потом забыл этот лак снять.

– Девочкам нравится, – буркнул Дюшарм, подобрав пальцы.

Семеро полицейских еле сдерживались, чтобы не рассмеяться над старшим по званию. Патрик надел носки, сунул ноги в лоферы и вышел, держа галстук в руке. Стоило ему мысленно досчитать до трех, как из раздевалки донесся дружный хохот.

Зайдя в кабинет, Патрик посмотрелся в маленькое зеркало, прикрепленное к двери с внутренней стороны: черные волосы еще влажные после душа, лицо красное от бега. Патрик завязал галстук, расправил узел и сел за стол.

За выходные в электронной почте скопилось семьдесят два непрочитанных письма. Если набиралось больше пятидесяти, это, как правило, означало, что всю неделю придется засиживаться в участке до восьми вечера, а то и дольше. Патрик принялся рассортировывать их, делая пометки в списке дел, который, как ни бейся, короче не становился.

Сегодня нужно было отвезти наркотики на экспертизу в центральную лабораторию штата – задача, конечно, несложная, но часа четыре на это уйдет. Потом он должен заняться насильником, которого опознали по университетскому альбому и показания которого были готовы для передачи в офис окружного прокурора, затем телефоном, украденным из машины каким-то бродягой. Далее на очереди стояли полученные из лаборатории результаты анализа крови, которые могут стать прорывом в деле об ограблении ювелирного магазина; слушание об укрывательстве и новое заявление, поступившее только сегодня: кража бумажника с кредитными картами, причем кто-то уже успел ими воспользоваться, оставив ниточку, по которой Дюшарму предстояло размотать и это дело.

Поскольку Патрик был детективом в маленьком городке, работа для него никогда не заканчивалась. В полицейских департаментах больших городов дело, не раскрытое за двадцать четыре часа, сдавалось в архив как «глухарь», а Патрику приходилось браться за все дела подряд и биться над ними до упора. Иногда он тратил целую неделю на фальшивый чек или на кражу, за которую преступника приговаривали к штрафу в двести долларов, хотя расследование обходилось налогоплательщикам в пять раз дороже. Но как только Патрику начинало казаться, что он занимается ерундой, его убеждала в обратном личная встреча с потерпевшим: с бьющейся в истерике мамашей, у которой стащили кошелек, с владельцами семейного ювелирного магазинчика, у которых украли то, на что они собирались жить в старости, или с перепуганным профессором, чьими личными данными кто-то воспользовался, чтобы взять кредит. Патрик знал: расстояние между ним и обратившимся за помощью человеком измеряется надеждой. Если отнестись к проблеме поверхностно, не выложиться на все сто процентов, пострадавший навсегда останется жертвой. Именно поэтому с самого начала своей работы в отделении полиции Стерлинга Патрик ни единого дела не оставил нераскрытым.

И все-же…

Лежа дома в одиночестве на кровати и мысленно прокручивая свою жизнь, Патрик вспоминал не очевидные успехи, а потенциальные неудачи. Расхаживая по чьему-нибудь опустошенному складу, или находя машину, которую угонщики полностью «вычистили», прежде чем бросить в лесу, или подавая носовой платок девушке, которую парень изнасиловал на свидании, Патрик не мог не чувствовать, что опоздал. Он был следователем, но не мог за всем уследить. Всякий раз к нему в руки попадало то, чего уже не исправишь.

Сегодня был первый теплый мартовский день, когда начинаешь верить: снег скоро растает, а там уже и лето не за горами. Джози сидела на капоте «сааба» Мэтта, припаркованного возле школы, и думала о том, что бóльшая часть учебного года уже позади. Еще три жалких месяца – и она станет ученицей выпускного класса.

Мэтт, устроившийся рядом, прислонился спиной к лобовому стеклу и подставил лицо солнцу.

– Может, прогуляем уроки? – спросил он. – Погода слишком хорошая, чтобы весь день торчать в четырех стенах.

– За прогул тебя отправят на скамейку запасных.

Сегодня начинался чемпионат штата по хоккею, Мэтт играл правым нападающим. В прошлогоднем турнире Стерлинг победил, и в этом году были все шансы повторить успех.

– Ты придешь на игру, – произнес Мэтт тоном утверждения, а не вопроса.

– Собираешься засадить им?

– А разве я не всегда это делаю? – хитро улыбнулся Мэтт, усаживая Джози себе на колени.

Она почувствовала, как краска заливает ее лицо и замотанную шарфом шею, ведь сейчас Мэтт говорил не о хоккее.

Внезапно по спине Джози забарабанили градины. Они с Мэттом резко выпрямились, когда увидели Брейди Прайса, игрока футбольной команды, и Хейли Уивер, королеву выпускного бала. Хейли снова бросила в них пригоршню мелких монеток. Таким образом в старшей школе Стерлинга было принято желать удачи спортсменам.

– Ройстон, надери им сегодня задницу! – крикнул Брейди.

На противоположном конце парковки показался учитель математики с черным кожаным портфелем и термосом с кофе.

– Здрасте, мистер Маккейб! – окликнул его Мэтт. – Что у меня за последний пятничный тест?

– К счастью, мистер Ройстон, вы обладаете многими талантами, – ответил учитель, запуская руку в карман.

Подмигнув Джози, он бросил в них с Мэттом пригоршню монеток, которые посыпались им на плечи, как конфетти или как звездочки, упавшие с неба.

«Ну вот! Опять!» – подумала Алекс, в десятый раз перерыв сумочку в поисках забытого ключа от служебного входа в здание суда. Никто не торопился ее впускать, хотя она уже устала давить на кнопку звонка.

Ругаясь себе под нос, Алекс зашагала к главному входу, обходя лужи, чтобы не испортить туфли из крокодиловой кожи. Служебная парковка была хороша еще и тем, что обычно позволяла избегать подобных прогулок. Алекс могла пройти к себе через секретариат, а если повезет, то и попасть в зал суда без опоздания.

У главного входа выстроилось человек двадцать. Однако охранники узнали Алекс, которая вот уже полгода как работала здесь, в то время как на прежней должности ей приходилось бегать из одного здания суда в другое, и пропустили ее без очереди. Поскольку в руках Алекс была термокружка из нержавеющей стали, а на плече – сумочка, набитая всякой всячиной, сработал металлоискатель. Услышав писк сигнализации, все, кто был в вестибюле, устремили на Алекс любопытные взгляды. Пригнув голову, она быстро засеменила по гладким плитам, поскользнулась и едва не упала. Какой-то коренастый мужчина подхватил ее.

– Ого, детка, – плотоядно ухмыльнулся он, – туфли у тебя отпад!

Оставив нахала без ответа, Алекс высвободилась и зашагала к дверям секретариата. Никому из ее коллег-судей не приходилось сталкиваться с таким фамильярным обращением. Судья Вагнер был славным малым, но его лицо напоминало тыкву, которую забыли выбросить после Хэллоуина, а судья Герхард, еще одна женщина, носила блузки, которым было больше лет, чем Алекс. Когда Алекс впервые заняла свое место в зале суда, ей показалось, что очень даже неплохо оставаться достаточно молодой и привлекательной женщиной, ведь это расшатывает определенные стереотипы, однако такие происшествия, как сегодняшнее, подрывали ее уверенность.

Наконец оказавшись в своем кабинете, Алекс бросила сумочку, накинула мантию и выделила пять минут, чтобы выпить кофе и просмотреть список дел к слушанию. Материалы по каждому делу хранились в отдельной папке, но, если человек совершал преступление повторно, его дела складывались вместе и скреплялись банковской резинкой. Иногда судьи оставляли друг другу записки внутри папки. Открыв одну из папок, Алекс нашла стикер со схематичным изображением человечка за решеткой: судья Герхард предлагала дать нарушителю последний шанс, а в следующий раз он отправится в тюрьму.

Алекс нажала на кнопку, сообщая секретарю о своей готовности начать заседание, и через несколько секунд послышалось знакомое: «Встать! Суд идет! Председательствует судья Александра Кормье». Входя в зал суда, Алекс всегда чувствовала себя артисткой, впервые выходящей на сцену во время бродвейской премьеры: вроде бы заранее знаешь, что почувствуешь на себе сотни взглядов, но в первый момент все равно перехватывает дыхание. Не можешь поверить, что все эти люди пришли смотреть именно на тебя.

Алекс быстро прошла на свое место и села. На сегодняшнее утро было запланировано семьдесят слушаний, и в зале не было ни единого свободного места. Вызвали первого ответчика. Он вышел, шаркая ногами и глядя куда-то в сторону.

– Мистер О’Рейли, – прочла Алекс и, когда обвиняемый наконец-то посмотрел ей в лицо, узнала парня из вестибюля, который явно был не в своей тарелке, так как понял, с кем он пытался флиртовать. – Вы тот джентльмен, который помог мне сегодня при входе, верно?

– Верно, Ваша честь, – сглотнув, ответил он.

– Мистер О’Рейли, если бы вы знали, что я судья, то сказали бы мне: «Ого, детка, туфли у тебя отпад»?

Ответчик потупился, пытаясь найти более или менее достойный выход из положения.

– Думаю, да, Ваша честь – ответил он после небольшой паузы. – Туфли у вас действительно очень красивые.

Весь зал замер в ожидании реакции Алекс.

– Не могу с вами не согласиться, мистер О’Рейли, – широко улыбнулась она.

Лейси Хоутон наклонилась к рыдающей в голос роженице и, посмотрев той прямо в глаза, твердо сказала:

– Вы можете. Давайте.

Роды длились уже шестнадцать часов. За это время измучились все: и будущая мать, и Лейси, и будущий отец, который в этот решительный момент чувствовал себя совершенно лишним, потому что сейчас его жене была гораздо нужнее акушерка, чем он.

– Мне нужна ваша помощь. Пожалуйста, поддерживайте Джанин под спину. А вы, Джанин, посмотрите на меня и еще раз как следует потужьтесь.

Женщина заскрежетала зубами, отдавая все свои силы ради того, чтобы произвести на свет нового человека. Лейси нащупала головку и быстро освободила шею ребенка от петли пуповины, не сводя глаз с роженицы.

– В ближайшие двадцать секунд ваша малышка будет самым молодым существом на планете. Хотите с ней познакомиться?

Ответом на эти слова была еще одна потуга, сопровождаемая надтреснутым воплем предельного напряжения, и через секунду Лейси положила скользкое лиловое тельце ребенка на грудь родильницы, чтобы, когда девочка впервые в жизни закричит, мама сразу же смогла ее утешить.

Женщина снова заплакала в голос, но теперь это были уже не слезы боли, и звучали они совсем по-другому. Родители склонились над младенцем. Лейси сделала шаг назад, чтобы полюбоваться ими.

После первого крика ребенка акушерке еще многое нужно сделать, но сейчас она на секунду отвлеклась от своих хлопот и посмотрела в глаза крошечному существу. Там, где родители замечали тетин подбородок или дедушкин нос, Лейси видела взгляд, преисполненный мудрости и покоя, словно новорожденные осознавали, какие безграничные возможности открываются перед ними. Лейси они напоминали маленьких будд – настолько одухотворенными были их личики. Но все это очень быстро исчезало. Уже через неделю на плановый осмотр приносили обычных, хотя и очень маленьких человечков, и Лейси спрашивала себя, куда же девалась вся их изначальная святость.

В то время, когда мать помогала появлению на свет нового жителя Стерлинга, Питер Хоутон еще только просыпался в своей постели. Уходя на работу, отец постучал в дверь его комнаты, выполнив функцию будильника. Внизу, на кухне, Питера ждала миска с хлопьями, которую мама не забывала для него оставить, даже если ее вызывали на роды в два часа ночи. Рядом на столе лежала записка с пожеланием хорошо провести день в школе. Можно подумать, будто это было так просто!

Питер отбросил одеяло и прямо как был, в пижамных штанах, сел за компьютер и вошел в Интернет.

Буквы сообщения расплывались перед глазами. Питер надел очки, которые всегда держал рядом с компьютером, и тут же уронил очечник на клавиатуру, увидев то, что надеялся никогда больше не увидеть.

Он нажал Ctrl, Alt и Delete, но сообщение все равно стояло перед глазами, даже когда экран погас, даже когда он зажмурился, даже когда по щекам покатились слезы.

В городишках вроде Стерлинга все всегда всех знают. Живешь, как в большой семье: то чувствуешь любовь к себе, то впадаешь в немилость. Такая жизнь иногда давала Джози ощущение защищенности, а иногда становилась для нее невыносимой. Например, теперь, когда в кафетерии она стояла в очереди за Натали Зленко, которую на дух не выносила. Во втором классе Натали пригласила ее к себе поиграть и уговорила пописать на лужайке перед домом, как это делают мальчики. «И о чем вы только думали», – сказала Алекс, когда пришла забрать дочку из гостей и застала их сидящими с голой задницей над нарциссами… С тех пор прошло десять лет, но каждый раз при виде Натали Зленко Джози спрашивала себя, помнит ли эта девица со стрижкой ежик, везде таскающая за собой зеркалку, о том событии.

За Джози стояла Кортни Игнатио, альфа-самка старшей школы Стерлинга, обладательница роскошных волос медового цвета, которые окутывали плечи, словно шелковая шаль, и выписанных по почте низко сидящих джинсов из магазина «Фред Сигал». По школе ходили десятки ее клонов. Кортни взяла на свой поднос только банан и бутылку воды, а Джози насыпала себе полную тарелку картошки фри: после двух уроков, как и предсказывала мама, наступил жуткий голод.

– Эй, – сказала Кортни так громко, чтобы слышала Натали. – Попроси-ка вагитарианку нас пропустить.

Натали, вспыхнув, прижалась к витрине салат-бара. Кортни и Джози проскочили мимо нее, расплатились и прошли вглубь зала. В кафетерии Джози всегда чувствовала себя натуралистом, наблюдающим за представителями различных видов в естественной неакадемической среде. Гики склонились над учебниками или рассказывали друг другу математические анекдоты, которые, кроме них, никто не понимал, да и не хотел понимать. За ними расположились повернутые на искусстве фрики, курившие ароматизированные сигареты на спортплощадке за зданием школы и рисующие комиксы в стиле манги на полях тетрадок. Возле стойки с соусами и приправами сидели шлюшки: тянули черный кофе в ожидании автобуса, который возил их через три соседних городка на послеобеденные занятия в профучилище. Тут же ошивались нарики, которые к девяти утра уже успевали обдолбаться. Были и изгои, не попадавшие ни в одну из групп. Они от безысходности держались вместе, как Натали с Анджелой Флюг.

У Джози была своя компания, занимавшая целых два стола, поскольку состояла из исключительно важных персон. Эмма, Мэдди, Хейли, Джон, Брейди, Трей, Дрю… Поначалу Джози путала их имена, потому что они казались ей взаимозаменяемыми по сути и похожими друг на друга внешне.

Все парни носили красно-коричневые фуфайки с эмблемой местной хоккейной команды и бейсболки, повернутые козырьками назад, из-под которых торчали огненно-рыжие пряди волос. Девчонки старательно копировали Кортни. Джози незаметно вошла в этот кружок, потому что ее внешность тоже соответствовала стандарту: длинные зеркально-гладкие волосы, высокие каблуки, даже когда на улице снег. Поскольку снаружи она была такой, как все, ей легче было не замечать того, что у нее внутри.

– Привет, – сказала Мэдди, когда Кортни села рядом.

– Привет.

– Слышала про Фиону Кирланд?

Глаза Кортни загорелись: сплетни – отличный катализатор для любой реакции.

– У которой титьки разного размера?

– Нет, та в десятом классе. Я про Фиону, которая в девятом.

– Это которая все время ходит с коробкой бумажных платков, потому что у нее аллергия? – спросила Джози.

– Или по другой причине, – вмешалась Хейли. – Угадайте, кто недавно нанюхался кокса и загремел в больницу?

– Да иди ты!

– Но не это главное, – продолжила Эмма. – Знаете, кто оказался ее дилером? Руководитель группы по внеклассному чтению Библии.

– О мой бог! – воскликнула Кортни.

– Вот именно.

– Эй, – сказал Мэтт, садясь возле Джози, – ты чего так долго?

Она повернулась к нему. Мальчишки, сидевшие рядом с ним, скатывали шарики из оберток от соломинок, обсуждая скорое окончание лыжного сезона.

– Как думаешь, долго еще будет открыт хафпайп на Сунапи? – спросил Джон, плюясь скатанным шариком в парня, уснувшего за соседним столиком.

В прошлом году этот парень ходил вместе с Джози на факультатив по языку глухонемых, а теперь они оба учились в предпоследнем классе. Он храпел, разинув рот и раскинув бледные руки и ноги, тонкие, как у паука.

– Промазал, лузер, – сказал Дрю. – Если закроют Сунапи, можно будет кататься в Киллингтоне. Там снег лежит чуть ли не до августа.

Шарик Дрю угодил спящему парню в волосы.

Дерек. Парня звали Дерек.

– Ты ведь не собираешься это есть? – Мэтт кивнул на картошку фри, которую взяла себе Джози.

– Я умираю с голоду.

Мэтт ущипнул ее за талию, одновременно оценивающе и критически. Джози посмотрела на картошку фри. Десять секунд назад она видела золотистые ароматные ломтики, а теперь – только жир, застывающий на бумажной тарелке. Мэтт взял пригоршню себе, а остальное передал Дрю, который только что совершил успешный бросок – попал бумажным шариком в рот спящему. Дерек, захрипев, резко проснулся и выплюнул бумажку.

– Клево! – Джон хлопнул ладонью о ладонь Дрю.

Дерек еще раз сплюнул в салфетку и вытер рот, потом посмотрел вокруг: вдруг кто-нибудь еще видел его унижение. Почти все жесты из курса по языку для глухонемых Джози забыла, как только сдала экзамен, но один вдруг вспомнился ей. Кружок, нарисованный сжатым кулаком над сердцем, означал «извини».

Мэтт наклонился и поцеловал Джози в шею.

– Пошли отсюда, – сказал он, потянув ее за руку, а потом бросил друзьям: – Пока!

Спортивный зал старшей школы Стерлинга располагался на втором этаже, над помещением, в котором изначально предполагалось оборудовать бассейн, но денег на него не хватило. В итоге помещение превратили в три обычных класса, где всегда были слышны гулкие удары мяча и топот ног. Майкл Бич и его лучший друг Джастин Фридман, оба девятиклассники, сидели за чертой баскетбольной зоны. Учитель в сотый раз объснял технику ведения мяча. Это была напрасная трата времени, поскольку одни ребята, такие как Ноа Джеймс, уже отлично играли, а другие, такие как Майкл и Джастин, в совершенстве знали эльфийский язык Толкина, зато хоумран[3] был для них настолько чуждым и непонятным, что освоить его могла только угроза быть подвешенными за трусы на крючки для одежды в раздевалке. Мальчики сидели, скрестив тонкие, с выпирающими коленками ноги, и прислушивались к скрипу белых кроссовок учителя, который торопливо расхаживал по игровой зоне.

– Спорю на десять баксов, что меня возьмут в команду последним, – пробормотал Джастин.

– Вот бы как-нибудь отсюда выбраться, – отозвался Майкл тем же удрученным тоном. – Хоть бы пожарная сигнализация, что ли, сработала…

– Я согласен даже на землетрясение, – усмехнулся Джастин.

– А можно и потоп.

– Или нашествие саранчи.

– Или теракт.

Белые кроссовки остановились прямо перед Майклом и Джастином. Тренер Спирс, скрестив руки на груди, смерил мальчиков взглядом:

– Может, вы двое объясните мне, что такого смешного в баскетболе?

Майкл быстро взглянул на Джастина, потом поднял глаза на учителя:

– Совершенно ничего.

Приняв душ, Лейси Хоутон заварила себе зеленого чая и принялась расхаживать по дому. Когда дети были маленькими и она разрывалась между работой и семейными обязанностями, Льюис спрашивал ее, чем он может ей помочь. Забавно было слышать такие вопросы от человека его профессии: он преподавал экономику счастья в местном колледже. Да, в экономической теории действительно есть такое направление, и Льюис им занимался: вел семинары, писал статьи, давал на телевидении интервью о взаимосвязи уровня доходов с чувством удовлетворенности человека собственной жизнью. Но при этом он умудрялся не знать, чем порадовать жену. Может быть, Лейси хочет сходить в ресторан? Или сделать педикюр? Или поспать? Когда же она сказала, чего ей хочется, он не понял. А ей просто хотелось побыть дома одной, хоть раз в жизни не разрываясь между сотней неотложных дел.

Войдя в комнату младшего сына, она поставила кружку на комод, чтобы застелить постель. «А зачем? – недоумевал Питер, когда ему говорили, что он должен делать это сам. – Все равно через несколько часов опять расстилать». Лейси редко заходила в комнату Питера в его отсутствие. Вероятно, именно поэтому ей сейчас показалось, будто чего-то не хватает. Может, самого хозяина? Нет, дело было в чем-то другом. Точно! Не хватало гудения компьютера и мерцания монитора.

Лейси разгладила простыню и заправила края под матрас, расстелила стеганое одеяло, взбила подушки. Выходя, она задержалась на пороге и улыбнулась: комната выглядела идеально.

Зои Паттерсон пыталась представить себе, каково это – целоваться с парнем, который носит брекеты. Не то чтобы в ближайшее время ей светило испытать подобные ощущения. Просто она не хотела быть застигнутой врасплох, а потому решила обдумать этот вопрос заранее. Ей вообще было интересно, каково это – целоваться с парнем. Независимо от того, носит он брекеты, как она, или нет. А когда еще удастся спокойно поразмышлять об этом, как не на дурацкой геометрии?

Мистер Маккейб, считавший себя Крисом Роком в математике, решил, что пора развлечь учеников очередной шуткой:

– Какой объем имеет блюдо радиусом «це» и высотой «а»?

Зои, глядя на часы, считала секунды до тех пор, пока стрелки не показали 9:50. Тогда она вскочила с места и протянула мистеру Маккейбу записку, в которой говорилось, что ей нужно уйти с урока.

– Ах, к ортодонту? – вслух прочитал учитель. – Что ж, удачи вам, мисс Паттерсон. Смотрите, чтобы он не зашил вам проволокой рот. Итак, кто мне вычислит объем блюда радиусом «це» и высотой «а»? Блюдо, грубо говоря, имеет форму цилиндра. Значит, чему равен его объем? Верно: число «пи» умножаем на квадрат радиуса основания и на высоту. Получаем: «пи ц ц а»!

Зои закинула рюкзак на плечо и вышла из класса. Они с мамой договорились встретиться перед школой ровно в десять. Припарковаться будет негде, поэтому в назначенное время Зои должна быть уже на месте, чтобы быстро сесть и уехать. В пустых коридорах шаги звучали гулко, как в утробе кита. Заглянув в офис секретаря, чтобы отметиться, Зои чуть не сшибла девочку, которая второпях оттуда выходила.

Снаружи припекало солнце. Можно было расстегнуть куртку и подумать о разных приятных вещах: о лете, о футбольном лагере, о том, что брекеты когда-нибудь все-таки снимут… Если же Зои сейчас поцелует мальчика, у которого нет брекетов, и надавит слишком сильно, не поцарапает ли она ему десны? Что-то подсказывало ей: пустить парню кровь – не лучшее начало отношений. А если у него тоже брекеты? Как у того блондина, который недавно перевелся к ним из Чикаго и сидел перед Зои на английском. Не то чтобы он нравился ей, просто в прошлый раз, когда они передавали по рядам тетрадки с домашней работой, он повернулся к ней и просидел так чуточку дольше, чем было нужно. Так что же будет, если они поцелуются? Вдруг они намертво сцепятся брекетами и им придется ехать в больницу? Боже, какое унижение! Зои пробежала языком по неровному металлическому забору у себя во рту. Может, пока брекеты не снимут, стоит уйти в монастырь?

Вздохнув, Зои посмотрела на дорогу, стараясь разглядеть в нескончаемом потоке машин мамин зеленый «форд-эксплорер». Вдруг раздался взрыв.

Патрик стоял на светофоре в служебной машине без опознавательных знаков и ждал, когда можно будет свернуть на шоссе. Рядом, на пассажирском сиденье, лежал бумажный пакет со склянкой кокаина. Дилер, которого взяли в старшей школе, признался, что это кокаин, но Патрик все-таки должен был потратить полдня, чтобы кто-нибудь в белом халате сообщил ему то, что он уже и так знает. Прибавив громкость у приемника диспетчерской радиосвязи, он услышал: в старшую школу направлена пожарная бригада, там произошел взрыв. Наверное, паровой котел. Школьное здание было достаточно старым, и его техническое оснащение, вероятно, уже никуда не годилось. Патрик попытался вспомнить, где именно в школе установлен паровой котел. Хорошо бы потушить пожар без жертв.

Кто-то открыл огонь…

Загорелся зеленый свет, но Патрик не двинулся с места. Он прислушался к радио, ожидая объяснений.

В старшей школе… В старшей школе Стерлинга…

Диспетчер заговорил быстрее и громче. Патрик резко развернул машину и помчался к школе с включенной мигалкой. Начались помехи: стали вклиниваться голоса других полицейских, докладывающих о своем местонахождении, дежурный координатор просил, чтобы прислали подкрепление из Хановера и Лебанона. Все говорили одновременно, и в этой какофонии почти ничего невозможно было разобрать.

– Код тысяча, – произнес диспетчер. – Код тысяча.

За все время работы детективом Патрик слышал эти слова только два раза. Один раз в Мэне, когда неплательщик алиментов взял полицейского в заложники, а другой раз здесь, в Стерлинге, когда сообщили об ограблении банка, но тревога оказалась ложной. Код 1000 означал, что все должны освободить эфир для диспетчера. Это означало, что произошло нечто, выходящее за рамки полицейской рутины.

Это означало, что речь идет о жизни или смерти.

Хаос – это неуправляемая толпа учеников, которые в панике выбегают из школы, наступая на раненых. Это мальчик, который держит лист с надписью «Помогите!», в окне верхнего этажа. Это две девочки, которые плачут, тесно прижавшись друг к другу. Хаос – это снег, розовый от крови. Это родители, которые, выкрикивая имена своих детей, тянутся к школе сначала тонким ручейком, потом мощным потоком. Хаос – это объектив камеры, направленный тебе в лицо, это нехватка врачей, нехватка полицейских, отсутствие плана, по которому нужно действовать, когда привычный мир рушится.

Въехав двумя колесами на тротуар, Патрик достал бронежилет. От прилива адреналина в глазах поплыло, слух и осязание обострились. О’Рурк, начальник городского полицейского управления, стоял посреди всей этой страшной сумятицы с мегафоном в руках.

– Мы пока толком не знаем, с чем имеем дело, – сказал он. – Сюда уже направили спецназ.

Патрику было плевать на спецназ. К тому моменту, когда прибудет помощь извне, преступник мог выстрелить еще сотню раз.

– Я иду туда, – сказал Патрик, доставая пистолет.

– Никуда вы не пойдете. Это не по инструкции.

– К черту инструкции! Потом можете меня уволить.

Взбегая на крыльцо школы, Патрик краем глаза заметил еще двоих полицейских, которые поспешили за ним вопреки запрету начальника. Их он направил в разные коридоры, а сам ворвался в гущу толпы. Дети толкались, пытаясь выбраться наружу. Пожарная сирена выла так громко, что Патрик с трудом расслышал выстрелы.

– Кто там? Кто стреляет? – прокричал он, поймав за куртку какого-то мальчика.

Тот молча помотал головой, вырвался, пронесся как обезумевший по коридору и исчез в прямоугольнике солнечного света. Проводив его взглядом, Патрик остался стоять посреди людского потока, как валун в бурной реке. Клубящийся дым жег глаза. Снова послышалось стаккато выстрелов, и Патрик с трудом сдержался, чтобы не побежать на этот звук.

– Сколько их? – спросил он у девочки, пробегавшей мимо.

– Я… я не знаю…

Оказавшийся рядом мальчик обернулся и в нерешительности посмотрел на Патрика. Парнишка явно разрывался между желанием поделиться информацией и поскорее выбраться из здания.

– Там парень… Он во всех стреляет…

Этого было достаточно. Патрик стал пробираться сквозь бегущую толпу, как рыба, которая плывет против течения. На полу валялись тетрадки, стреляные гильзы и пластиковые панели, сбитые выстрелами с потолка. На скрюченных телах лежал слой мелкой серой пыли. Патрик пренебрегал многим из того, чему его в свое время учили: пробегал мимо дверей, за которыми мог скрываться преступник, и оставлял без внимания комнаты, которые следовало бы обыскать. Он двигался вперед, держа оружие наготове и каждым сантиметром кожи чувствуя пульс. Позднее он вспоминал детали, которые тогда не успел правильно интерпретировать: открытые заслонки теплопроводного канала, куда дети пытались заползти, чтобы спрятаться, обувь, сброшенную владельцами на бегу… Возле кабинета биологии валялись листы толстого пергамента с очертаниями человеческих тел: ребята обводили друг друга на уроке анатомии. Скоро такие же очертания, только мелом, появятся на полу.

Патрик несся по коридорам, которые, казалось, перетекали один в другой, образуя замкнутый круг. «Где?!» – выкрикивал он каждый раз, когда кто-нибудь попадался ему навстречу. Других ориентиров у него не было. Он видел следы крови, видел скорчившихся раненых, но не мог позволить себе остановиться. Взбежав по центральной лестнице на второй этаж, он услышал, как распахнулась какая-то дверь, и, резко развернувшись, наставил пистолет на молодую учительницу, которая тут же подняла руки и упала на колени. За белым овалом ее лица маячили еще двенадцать таких же овалов. Запахло мочой.

Патрик опустил оружие и махнул в сторону лестницы.

– Идите! – скомандовал он и побежал дальше, даже не обернувшись, чтобы посмотреть, выполнена ли его команда.

Повернув за угол, Патрик поскользнулся на крови. Раздался еще один выстрел – на этот раз так громко, что в ушах зазвенело. Влетев в распахнутые двери спортзала, Патрик увидел несколько тел, перевернутую стойку для мячей и гимнастические шары у дальней стены. Но никого с оружием в руках. Иногда по пятницам Патрик сверхурочно работал наблюдателем на школьных вечерних матчах. Поэтому он знал, что из спортзала идти некуда – только обратно, к выходу из здания. Значит, тот, кто стрелял, либо прятался где-то здесь, либо незаметно отсюда ускользнул, либо специально заманил его, детектива, в этот тупик. Обернувшись, чтобы проверить последний вариант, Патрик услышал еще один выстрел и побежал к другой двери, которую сначала не заметил. Она вела из спортзала в выложенную белым кафелем раздевалку. Увидев, что пол забрызган кровью, Патрик прислонился к стене, снял пистолет с предохранителя и осторожно заглянул в дверной проем. Возле дальней стены неподвижно лежали два тела, а напротив, ближе к Патрику, сидел, прислонившись к шкафчику, субтильный парнишка в перекошенных очках на тонком лице. Его трясло.

– Ты в порядке? – шепотом спросил Патрик, но в ответ мальчик только заморгал. – Где он? – задал вопрос Патрик.

И тут мальчик вытащил из-под бедра пистолет и приставил его к своей голове. Патрика обдало жаром.

– Не двигаться! – крикнул он, держа парня на мушке. – Оружие на пол, или буду стрелять!

По лбу и по спине Патрика заструился пот, когда его палец коснулся курка. Патрик был готов изрешетить мальчика пулями, когда тот, растопырив руки, выронил пистолет, и тот заскользил по полу.

В это время в раздевалку ворвались двое полицейских, один из них подобрал оружие, а сам Патрик бросился к мальчишке, повалил его на живот, сильно прижав коленом, и надел ему наручники.

– Ты один? Кто еще с тобой?

– Я один, – сдавленно произнес парень.

У Патрика кружилась голова, сердце отбивало барабанную дробь, и он только смутно расслышал, как его коллега сказал по рации:

– Одного взяли. Есть ли кто-то еще, пока не знаем.

Все закончилось так же внезапно, как началось – если такие вещи вообще могут заканчиваться. Патрик не знал, остались ли в школе мины-ловушки или бомбы, не знал, сколько человек погибло, сколько с серьезными ранами доставили в медицинский центр Дартмут-Хичкок, сколько определили в дневную больницу Элис Пек; не знал, с чего ему как детективу следует начать работу на месте такого преступления. Стрелявшего обезвредили, но какой ценой! Патрик затрясся всем телом при мысли о том, что для многих учителей, родителей и просто горожан он сегодня опять опоздал.

Сделав несколько шагов, Патрик упал на колени. На самом деле у него подкосились ноги, но он предпочел сделать вид, что просто хочет осмотреть тела жертв. Парня, который стрелял, вывели, чтобы посадить в стоявшую у крыльца патрульную машину. Патрик едва заметил, как это произошло. Даже не обернувшись вслед преступнику, он склонился над телом, лежавшим прямо перед ним.

Это был мальчик в фуфайке с логотипом местной хоккейной команды. Под ним растеклась лужа крови – вероятно, из раны в животе, еще одна рана зияла во лбу. Патрик поднял и повертел в руках валявшуюся бейсболку с вышитой эмблемой местной команды. Рядом с парнем ничком лежала девочка; ей пуля попала в висок. Ногти на босых ногах были покрыты ярко-розовым лаком – таким же Тара накрасила ногти на ногах Патрика. От этой мысли у него замерло сердце. Точно так же, как его крестница, ее братик и миллионы других детей по всей стране, эта девочка проснулась сегодня утром и пошла в школу, не подозревая об опасности, которая ей угрожала. Она верила, что находится под надежной защитой взрослых. После терактов 11 сентября 2001 года учителя были обязаны постоянно носить при себе удостоверения личности, а двери школ запирались на время занятий. Как и все, девочка думала, что враг – это кто-то извне, а не мальчик, сидящий за соседней партой. Вдруг она пошевелилась:

– Помогите…

– Сейчас, сейчас. – Патрик осторожно дотронулся до раны, определяя, насколько она серьезная. – Все в порядке.

Оказалось, пуля только задела кожу. Патрик провел ладонями по рукам и ногам раненой, не переставая бормотать слова утешения, довольно бессмысленные, но они позволяли девочке чувствовать, что она не одна.

– Как тебя зовут, милая?

– Джози…

Она пошевелилась, пытаясь сесть. Патрик намеренно заслонил от нее убитого: хватит ей на сегодня потрясений, видеть труп было ни к чему. Девушка потрогала лоб и, увидев на ладони кровь, запаниковала:

– Что… случилось?

Патрику полагалось вызвать медиков по рации и дождаться, когда они заберут раненую. Однако он, наплевав на все инструкции, подхватил Джози на руки, вынес из раздевалки, где она чуть не погибла, быстро спустился с ней по лестнице и вышел через главный вход в школу, как будто он должен спасти их обоих.

Семнадцать лет назад

Перед Лейси сидели четырнадцать человек, причем все семь женщин, пришедших на пренатальное занятие, были беременны. Некоторые принесли с собой блокноты и вот уже полтора часа старательно все конспектировали: записывали рекомендации по приему фолиевой кислоты, как тератогенные факторы воздействуют на плод, как правильно питаться. Две женщины, дослушав описание естественных родов только до половины, позеленели и убежали в туалет с «утренней тошнотой», которая, разумеется, длилась у них целыми днями (использовать это выражение – то же самое, что весь год называть летом).

Лейси устала. Она сама всего неделю назад вышла из послеродового отпуска, и ей казалось крайне несправедливым то, что если она не сидела без сна у кроватки своего собственного ребенка, то вскакивала посреди ночи ради чужого малыша, готового появиться на свет. Болезненные ощущения в груди напомнили о том, что пора сцеживаться, иначе завтра няне нечем будет покормить Питера.

И все-таки Лейси слишком любила свою работу, чтобы от нее отказаться. У Лейси было достаточно баллов, чтобы поступить в медицинский на акушера-гинеколога, но тогда она еще не знала, что не сможет сидеть возле пациентки, не чувствуя ее боли. Врачи обычно возводят стену между собой и больным, а медсестры эту стену разбивают. Поэтому Лейси записалась на курсы медсестер-акушерок, чтобы помогать будущим мамам не только правильно вести себя во время родов, но и справляться с эмоциональной нагрузкой. И пусть некоторые врачи не понимали ее, считали чокнутой, тем не менее Лейси была уверена, что положительный ответ на вопрос «Все ли у вас в порядке?» не менее значим, чем отрицательный.

На столе возле пластмассовой модели плода лежало популярное пособие для беременных. Лейси взяла его и всем показала:

– Кто из вас уже видел такую книгу?

Поднялось семь рук.

– Понятно. Не покупайте ее и не читайте. А если уже купили, то выбросьте. Потому что в этой книге говорится, что беременность может закончиться кровотечением, инсультом или смертью. Однако процент положительного исхода родов гораздо выше, чем полагают авторы данного бестселлера.

Сидевшая сзади женщина в черном костюме, с аккуратно собранными в низкий хвост волосами, схватилась за бок.

«Может, спазмы? – подумала Лейси. – Или внематочная беременность?»

Женщина вновь схватилась за бок, но на этот раз сняла с пояса маленький пейджер. И тут же встала:

– Я… Извините, я должна идти, – поднявшись, сказала она.

– Ваши дела не могут подождать пару минут? – спросила Лейси. – Я собиралась показать вам родильное отделение.

Однако женщина отдала Лейси заполненную анкету и торопливо вышла, бросив на прощание:

– Это срочно.

– Что ж, – сказала Лейси. – Пожалуй, нам всем пора сделать небольшой перерыв.

Оставшись в кабинете одна, Лейси заглянула в анкету, которую все еще держала в руках. «Александра Кормье», – прочла она и подумала: за этой нужно приглядеть.

Лумис Бронкетти впервые стал подзащитным Алекс, после того как обворовал три дома, а потом попытался сбыть украденную электронику прямо в Энфилде, штат Нью-Гэмпшир. Лумису хватило ума, чтобы придумать, как проникнуть в чужое жилье и вынести вещи, но он не сообразил, что в маленьком городке попытка продать крутую стереосистему привлечет нежелательное внимание. Прошлой ночью Лумис открыл новую страницу своей криминальной биографии: они с приятелями решили прессануть дилера, который недостаточно щедро снабжал их дурью. Предварительно накурившись, они втроем связали его, и Лумис проломил парню череп бейсбольной битой, отчего у того начались конвульсии. Когда он стал захлебываться собственной кровью, Лумис повернул его на бок, чтобы он не задохнулся.

– И на меня хотят повесить нанесение тяжких?! – недоумевал арестованный, разговаривая с Алекс через решетку. – Да я жизнь ему спас!

– Но перед этим сами же подвергли ее опасности.

– Устройте так, чтобы мне дали не больше года. Не хочу гнить в конкордской тюряге…

– Вы бы лучше радовались, что вас не обвиняют в попытке убийства.

– Это копы пускай радуются, что я чищу улицы от всякой мрази!

Именно так можно было сказать и о самом Лумисе Бронкетти, и Алекс это знала, но судить его ей не полагалось. Ей полагалось защищать клиента, как бы она к нему ни относилась. Работая с Лумисом, она чувствовала, что прячет свое истинное лицо под маской. Чувства не должны были помешать ей сделать все, чтобы подзащитного оправдали.

– Я подумаю, чем вам помочь, – сказала она.

Лейси понимала, что все младенцы разные. Что у этих крошечных человечков свои желания, привычки и причуды. И все-таки она ждала, что ее второй малыш будет больше похож на Джоуи – золотого мальчика, глядя на которого прохожие останавливались, чтобы сказать: «Какой он у вас красавчик!» Питер тоже был хорошеньким ребенком, но при этом более сложным. Когда его мучили колики, он так плакал, что приходилось класть его в автомобильном креслице на вибрирующую сушилку. Иначе он не успокаивался. Во время кормления он иногда внезапно отстранялся от груди.

Было два часа ночи. Питер проснулся, и Лейси пыталась снова его убаюкать. Если Джоуи сразу как будто проваливался в сон, то Питер засыпал долго и трудно. Лейси похлопывала его по спинке и рисовала ему кружочки между лопатками, а он все икал и плакал. Самой Лейси, если честно, тоже хотелось плакать. За прошедшие два часа она несколько раз посмотрела по телевизору длинную рекламу кухонных ножей гинсу. Она пересчитывала тонкие полоски на громоздком диванном подлокотнике до тех пор, пока они не начали сливаться у нее перед глазами. От усталости болело все тело.

– Ну что же с тобой не так, малыш? – вздохнула она. – Как же мне сделать тебя счастливым?!

«Счастье – понятие относительное», – говорил Льюис Хоутон. Люди чаще всего смеялись, когда она говорила им, что работа ее мужа заключается в том, чтобы определять цену человеческой радости, но ведь все отрасли экономики так или иначе занимаются именно этим – пытаются перевести в денежный эквивалент нематериальные ценности нашей жизни. Коллеги Льюиса писали статьи о том, что может дать человеку хорошее образование, или эффективное здравоохранение, или удачное трудоустройство. Сам Льюис выбрал нетрадиционное, но оттого не менее важное направление. Не случайно его часто приглашали выступить в программе Национального общественного радио, в ток-шоу Ларри Кинга и на корпоративных семинарах: экономические выкладки сразу вызывали у людей интерес, когда речь шла, например, о денежной оценке удовольствия от хорошей комедии или от анекдота про тупую блондинку. Льюис доказывал, что регулярный секс с точки зрения удовольствия равноценен повышению дохода на пятьдесят тысяч долларов, а само по себе такое повышение радует гораздо меньше, если прибавку получили не только вы, но и все ваши коллеги. То, что радовало вас раньше, может не приносить радости сейчас. Пять лет назад Лейси оказывалась на седьмом небе от счастья, когда муж приходил домой с букетом роз. Теперь она сходила с ума от восторга, если он предлагал ей десять минут вздремнуть.

Даже если оставить в стороне статистические исследования, Льюис должен был войти в историю как экономист, нашедший математическую формулу счастья: Р/О, где Р – реальность, О – ожидания. Стать счастливым можно двумя путями: улучшив реальность и снизив ожидания. Однажды на праздничном обеде, который сообща устраивали жители их округи, Лейси спросила Льюиса, как быть с теми, кто ничего не ждет, ведь делить на ноль нельзя. Если жизнь тебя бьет, а ты знай себе катишься, значит ли это, что счастья тебе не видать? Потом, когда они ехали домой, Льюис упрекнул жену в том, что она пыталась посадить его в калошу.

Лейси старалась не задумываться о том, насколько у них счастливая семья. Резонно было бы предположить, что человек, выведший формулу счастья, уж точно обеспечит его себе и своим близким, но на деле все выходило не так просто. Льюис часто заставлял жену вспоминать старинную пословицу: «Сыновья сапожника бегают босиком». Можно ли было назвать счастливыми детей экономиста, умевшего измерять человеческую радость в денежном эквиваленте? В ту пору, когда Льюис засиживался допоздна в своем кабинете, готовя к сдаче очередную статью, а Лейси от усталости едва не засыпала стоя в больничном лифте, она старалась внушить себе, что у них просто такой период. Когда малыши немного подрастут, в их семью обязательно придет и удовлетворенность жизнью, и радость, и чувство единения, и все другие параметры, которые Льюис измеряет с помощью компьютерных программ. В конце концов, у нее, Лейси, было двое здоровых детей, был любящий муж, была работа, позволяющая чувствовать себя нужной людям. Разве человек не счастлив, если он получил то, о чем всегда мечтал?

Случилось чудо из чудес: Питер уснул, прислонившись персиковой щечкой к голому материнскому плечу. Лейси на цыпочках поднялась в детскую, осторожно положила младенца в кроватку и посмотрела на старшего сына, который спал в другом конце комнаты в волшебном ореоле лунного света. «Интересно, – думала она, – каким будет Питер в его возрасте? Может ли женщине дважды так повезти?»

Алекс Кормье оказалась моложе, чем Лейси думала. Ей было всего двадцать четыре, но держалась она так уверенно, что можно было дать ей на десять лет больше.

– Ну и как же разрешилось то срочное дело? – спросила Лейси.

Сначала Алекс посмотрела на нее с недоумением, но потом вспомнила, как неделю назад сбежала с экскурсии по родильному отделению.

– Удалось найти компромисс.

– Вы юрист? – спросила Лейси, отрывая глаза от бумаг.

– Государственный защитник. – Алекс поджала губы, словно ожидая упреков в сочувствии плохим парням.

– У вас, надо полагать, очень тяжелая работа. Начальство знает, что вы беременны?

– Это не имеет значения, – покачала головой Алекс. – Отпуск по уходу за ребенком я брать не буду.

– Может быть, вы передумаете, когда…

– Я не оставлю ребенка, – заявила Алекс.

– Понятно. – Лейси не считала себя вправе судить женщин, которые отказывались от детей. – Тогда давайте рассмотрим разные варианты.

При сроке одиннадцать недель Алекс еще могла прервать беременность.

– Я собиралась сделать аборт, – сказала Алекс, словно прочитав мысли Лейси. – Записалась, но не пришла. – Она подняла глаза: – Два раза.

Лейси знала: можно совершенно искренне считать, что женщина имеет право выбора, но при этом, когда дело касается тебя и твоего ребенка, воспользоваться этим правом было не так-то просто.

– Тогда я расскажу вам о процедуре усыновления, если вы еще никуда не обращались по этому поводу.

Лейси достала из ящика стола папку, в которой была собрана информация об агентствах при разных религиозных общинах и о частных адвокатах, занимающихся определением детей в приемные семьи. Алекс взяла брошюры и разложила их в руке, как игральные карты.

– Но сначала давайте все-таки поговорим о вас и о том, как вы себя чувствуете, – продолжала Лейси.

– Я чувствую себя отлично, – без заминки ответила Алекс. – Меня не тошнит, я не устаю. – Она посмотрела на часы. – Извините, мне пора на встречу.

Лейси поняла, что эта женщина из тех людей, которые привыкли контролировать все аспекты своей жизни.

– Сбавить темп – это нормально, когда вы беременны. Это может быть необходимо вашему телу.

– Я в состоянии о себе позаботиться.

– Может быть, иногда стоит позволить кому-нибудь позаботиться о вас?

На лице Алекс промелькнула тень раздражения.

– Послушайте, мне не нужен сеанс психотерапии. Спасибо за участие, но…

– Ваш партнер поддерживает ваше решение отдать малыша?

На секунду Алекс отвела глаза, но, прежде чем Лейси успела подобрать слова, чтобы сгладить неловкость момента, снова посмотрела на нее и холодно ответила:

– Никакого партнера нет.

Последний раз, когда Алекс позволила своему телу восторжествовать над разумом, в итоге привел к зачатию ребенка. Все начиналось довольно невинно: профессор Логан Рурк, ведущий курс судебной адвокатуры, пригласил ее в свой кабинет, чтобы сказать, как удивительно хорошо Алекс владеет аудиторией. Он также заметил, что ни один присяжный не мог отвести от нее глаз, и он сам тоже. Логан был для Алекс Кларенсом Дэрроу, Фрэнсисом Ли Бейли[4] и Богом в одном лице. Престиж и власть делали его неотразимым. Алекс казалось, будто перед ней мужчина ее мечты. Поэтому она поверила, когда он сказал, что за десять лет работы в университете не встречал более талантливой студентки. Она поверила и в то, что его брак трещит по швам. Она поверила, даже когда Логан, подвезя ее до дома на своей машине, взял ее лицо в свои ладони и прошептал: «Каждое утро я просыпаюсь с мыслью о тебе».

Юриста должны интересовать факты, а не эмоции. Однако, когда дело касалось Логана, Алекс забывала об этом правиле и таким образом совершала огромную ошибку. Алекс стала жертвовать собственными планами, ожидая звонка от Логана, а он то звонил, то не звонил. Она делала вид, будто не замечает его заигрываний с первокурсницами, которые смотрели на своего профессора точно так же, как недавно смотрела она. А потому, забеременев, Алекс легко убедила себя, что он ее не бросит.

Однако Логан посоветовал ей избавиться от ребенка. Она записалась на аборт, но забыла отметить дату и время в своем календаре. Записалась еще раз, но потом вспомнила, что у нее в этот день выпускной экзамен.

– Это знак, – сказала она.

– Возможно, – ответил Логан, – но свидетельствует он не о том, о чем ты подумала. Будь благоразумна. Мать-одиночка никогда не станет успешным адвокатом. Тебе придется выбирать между этим ребенком и карьерой.

На самом деле он имел в виду, что она должна сделать выбор между ребенком и им.

Женщина, стоявшая к Алекс спиной, показалась ей смутно знакомой. Так часто бывает, когда видишь человека в непривычной среде: трудно узнать продавщицу продуктового магазина, если сталкиваешься с ней в банке, а почтальона – если он сидит через проход в кинотеатре. Через секунду Алекс поняла, что ее сбил с толку ребенок, которого женщина держала в переноске. Это была Лейси Хоутон. Алекс пересекла вестибюль и подошла к окошку, возле которого та стояла.

– Нужен юрист? – спросила она.

Лейси подняла глаза. Ей тоже понадобилось несколько секунд, чтобы узнать Алекс, которая не была у нее почти целый месяц.

– Ах, здравствуйте, – улыбнулась она.

– Что привело вас в эти края?

– Да так, вношу залог за бывшего, – ответила Лейси и, увидев на лице собеседницы недоумение, рассмеялась. – Я пошутила. Просто оплачиваю штраф за неправильную парковку.

Алекс поймала себя на том, что невольно разглядывает ребенка Лейси. Пухлые щечки торчали из голубого флисового чепчика, завязанного под подбородком. Под носиком блестела влага. Заметив взгляд Алекс, малыш беззубо улыбнулся.

– Может, выпьем по чашечке кофе? – предложила Лейси.

Сунув в окошко десять долларов вместе с квитанцией, она поправила переноску, висевшую у нее на руке, и направилась в кафе «Данкин донатс» через дорогу. Выйдя из здания суда, Лейси подала еще одну десятидолларовую бумажку нищему. Алекс закатила глаза: накануне этот бездельник торчал в ближайшем баре.

В кафе Лейси, не прерывая разговора, ловко освободила малыша от верхнего слоя одежек, вынула из переноски, положила себе на колени и, прикрывшись детским одеялом, поднесла к груди.

– Это трудно? – неожиданно для самой себя спросила Алекс.

– Что? Кормить грудью?

– Не только. Вообще ухаживать за ребенком.

– Эти навыки приходят с опытом, – ответила Лейси, приподняв младенца и прислонив его к своему плечу.

Ножка, обутая в ботиночек, барабанила по материнской груди, как будто мальчик уже пытался установить дистанцию между собой и мамой.

– По сравнению с вашей работой материнство, возможно, покажется вам парой пустяков.

Алекс вспомнила, как Логан Рурк рассмеялся, когда она сообщила ему, что устроилась на должность государственного защитника. «Ты и недели не продержишься, – сказал он. – Ты слишком мягкая». Впоследствии Алекс иногда спрашивала себя, не потому ли она стала хорошим адвокатом, что хотела доказать Логану его неправоту. Как бы то ни было, она сумела профессионально состояться: стала таким защитником, который способен дать отпор обвинению, но при этом не подпускает клиента слишком близко к себе. Достаточно того, что однажды она совершила такую ошибку с Логаном.

– Вы уже договорились с каким-нибудь агентством насчет усыновления? – поинтересовалась Лейси.

– Я сделала несколько звонков, – соврала Алекс.

Тогда, в больнице, она даже не взяла буклеты. Этот вопрос значился у нее в списке дел, но постоянно находилось что-нибудь более важное.

– Можно личный вопрос? – спросила Лейси.

Алекс медленно кивнула: она не любила личных вопросов.

– Почему вы решили отказаться от ребенка?

А она решила? И если да, то сама ли? Может, кто-то принял решение за нее?

– Сейчас не самое подходящее для этого время, – ответила она.

– Мне кажется, подходящего времени для таких вещей не бывает в принципе, – рассмеялась Лейси. – Появление ребенка всегда переворачивает жизнь женщины с ног на голову.

– Ну а мне хотелось бы оставить мою жизнь такой, какая она есть.

Несколько секунд Лейси молча возилась с рубашечкой малыша, потом сказала:

– Может быть, между вашей профессией и моей больше сходства, чем кажется.

– Вы имеете в виду, что у ваших клиентов и у моих примерно с завидной регулярностью случаются рецидивы?

– Я имею в виду, что к нам обеим люди обращаются в непростое для них время. Я, например, именно за это и люблю свою работу. Она позволяет мне видеть, какой сильной бывает женщина, когда ей больно. – Лейси на секунду оторвала взгляд от ребенка и посмотрела на Алекс. – Разве не удивительно, до чего похожими оказываются люди, если убрать все лишнее и оставить только их самих?

Алекс подумала о своих подзащитных. Все они сливались в ее памяти в единую массу. Но вот почему? Потому ли, что все они похожи, как сказала Лейси, или потому, что она, Алекс, выработала у себя профессиональную способность не приглядываться к ним? Лейси между тем усадила малыша себе на колено. Он стал барабанить ручками по столу и издавать тихие булькающие звуки. Внезапно Лейси встала и сунула малыша Алекс:

– Подержите, пожалуйста, Питера, пока я сбегаю в туалет.

Алекс запаниковала. Ей захотелось остановить Лейси: «Постойте! Я же не знаю, что делать!» – но та уже ушла. Ребенок задрыгал ножками в воздухе, словно мультяшный персонаж. Алекс неловко усадила его себе на колени. Он оказался тяжелее, чем можно было подумать, а его кожа на ощупь напоминала влажный бархат.

– Питер, я Алекс, – серьезно произнесла она.

Мальчик потянулся за чашкой с кофе, и Алекс отодвинула ее от края стола. Тогда Питер сморщился, словно проглотил лимон, и заревел во все горло. Люди начали оглядываться.

– Прекрати, – взмолилась Алекс.

Она встала и начала похлопывать Питера по спинке, как делала Лейси. Когда же он наконец устанет кричать и сжалится над своей неопытной няней? В зале суда Алекс никогда не лезла в карман за остроумным ответом и не моргнув глазом находила выход из почти безнадежных положений, а теперь совершенно растерялась. Она снова села, взяв ребенка под мышки. Он успел раскраснеться, как помидор, и на фоне яростно побагровевшей кожи пушок волос казался светлым, как платина.

– Послушай, – сказала Алекс, – я понимаю: ты хочешь к маме, но мамы сейчас нет, поэтому потерпи немножко.

Питер, икнув, затих. Он посмотрел своей новой знакомой в глаза, как будто пытаясь определить, что она за птица. С облегчением вздохнув, Алекс положила его на руку, согнув ее в локте, и приосанилась. Сверху ей было видно, как пульсирует родничок. Когда она перестала судорожно сжимать малыша, он тоже расслабился. Неужели проблема решилась так просто?

Алекс провела пальцем по родничку на голове Питера. Она знала, что это участок между несросшимися костями, позволяющий черепу сжиматься при родах, и что мы все рождаемся такими уязвимыми, а потом в прямом смысле слова окостеневаем.

– Извините, – сказала Лейси, подбегая к столику. – Спасибо большое.

Алекс быстро вернула младенца матери, как будто он обжег ей руки.

Женщину привезли в больницу после того, как она тридцать часов промучилась дома. Скептически относясь к официальной медицине, она пропускала осмотры и ни разу не делала УЗИ. Но когда детям приходит пора появиться на свет, они всегда находят способ добиться должного внимания. Лейси положила руки на дрожащий живот женщины, как народная целительница. «Шесть фунтов, – подумала она, – предлежание головное». Доктор заглянул в приоткрытую дверь:

– Как дела?

– Передайте в реанимации, что у нас женщина на тридцать пятой неделе, – ответила Лейси. – Но думаю, все будет хорошо. – Когда доктор исчез, она устроилась между ног женщины. – Понимаю, вам кажется, что это длится целую вечность. Но давайте поработаем вместе, и через час мы вас поздравим. Начинайте тужиться, а вы, папа, сядьте сзади и поддерживайте жену под спину.

Пока ее инструкции выполнялись, Лейси почувствовала, как на поясе голубовато-зеленой формы медсестры завибрировал пейджер. «Черт возьми, кто это?! – подумала она. – Секретарша ведь знает, что я уже на родах».

– Извините, я на минуточку. – Передав эстафету ассистентке, Лейси вышла к медсестринской стойке и позвонила в регистратуру: – В чем дело?

– Одна из ваших пациенток очень просит, чтобы вы ее приняли, – ответили на другом конце.

– Я слегка занята, – раздраженно произнесла Лейси.

– Женщина сказала, что подождет. Даже если вы освободитесь не скоро.

– Как ее зовут?

– Алекс Кормье.

Обычно в таких случаях Лейси перенаправляла пациенток к другим акушеркам, но Алекс Кормье казалась ей особым случаем, хотя она пока точно не знала, что именно здесь не так. Это было нечто неуловимое.

– Хорошо. Но скажите ей, что ждать, возможно, придется несколько часов.

Положив трубку и вернувшись в родовую, Лейси проверила у пациентки раскрытие.

– Десять сантиметров! Давно бы так! Видимо, мне надо было выйти пораньше, – пошутила она. – Осталось еще разок хорошенько поднапрячься – и готово!

Через десять минут Лейси уже держала на руках девочку, весившую всего три фунта. Пока родители изумленно рассматривали новорожденную, Лейси переглянулась с коллегой. Происходило что-то очень тревожное.

– Совсем крошечная, – сказал отец. – Это нормально?

Лейси задумалась. Она сама не знала, в чем дело. «Может, фиброид?» – подумала она. Только одно не вызывало сомнений: трехфунтовый ребенок – это было далеко не все, что находилось в матке женщины. И в любой момент могло начаться кровотечение. Лейси ввела руку внутрь и застыла:

– Вам кто-нибудь говорил, что у вас близнецы?

– Там двое? – побелел отец.

Лейси улыбнулась: с близнецами она справится. Второй младенец – это бонус, а не ужасная патология.

– Остался один.

Мужчина склонился к жене, поцеловал ее в лоб и радостно воскликнул:

– Ты слышала, Терри? Близняшки!

Женщина не могла отвести глаз от младенца.

– Это хорошо, – сказала она. – Только, боюсь, у меня больше нет сил.

– Решили второго там оставить? – рассмеялась Лейси. – Мне кажется, я помогу вам передумать.

Через сорок минут, попрощавшись со счастливыми родителями и их двумя дочками, Лейси зашла в комнату отдыха персонала, умылась и переоделась. На пути в акушерскую регистратуру она обратила внимание на беременных, которые сидели в коридоре, держа руки на животах разной величины. Они напомнили ей картинку, иллюстрирующую лунные фазы. Одна из женщин встала и, пошатываясь, приблизилась к Лейси, словно та притянула ее к себе магнитом.

– Алекс! – Только теперь Лейси вспомнила, что ее ждут. – Идемте со мной.

Они вошли в пустой кабинет и сели за стол друг против друга. Лейси заметила, что голубой джемпер Алекс надела задом наперед: в вырезе виднелся ярлычок. Второпях или от волнения кто угодно мог ошибиться, но только не Алекс Кормье. Такая рассеянность для нее совершенно нетипична.

– У меня было кровотечение, – произнесла Алекс ровным голосом. – Небольшое, но… было.

Следуя примеру пациентки, Лейси спокойно сказала:

– Ну так давайте проверимся.

И она повела Алекс по коридору в кабинет ультразвуковой диагностики, где, пустив в ход свое обаяние, уговорила техника принять их без очереди. Алекс легла, а Лейси включила аппарат и начала водить датчиком по животу. На семнадцатой неделе плод уже был похож на ребенка – пусть крошечного, пусть настолько прозрачного, что отчетливо был виден скелетик, но тем не менее практически совершенного.

– Видите? – Лейси показала Алекс ритмично пульсирующую точку на экране. – Это сердце малыша. – Алекс отвернулась, но Лейси все-таки заметила, что по ее щеке скатилась слеза. – Ребенок в порядке. Небольшие кровянистые выделения – это нормально. Они возникают не по вашей вине, и предотвратить вы их не можете.

– Я подумала, что у меня может быть выкидыш.

– Когда на УЗИ хорошо различим здоровый малыш, как в нашем случае, риск потери плода составляет менее одного процента. Или лучше скажу по-другому: вероятность того, что вы благополучно выносите ребенка, составляет девяносто девять процентов.

– Хорошо, – кивнула Алекс, вытирая глаза рукавом.

– Наверное, не мне задавать вам подобные вопросы, но почему вы сейчас испытали такое облегчение, если решили не оставлять малыша?

– Я не… Я не могу…

Лейси бросила взгляд на монитор, на котором застыло изображение ребенка:

– Просто подумайте об этом.

– У меня уже есть семья, – сказал Логан Рурк, когда Алекс сообщила ему о своем решении оставить ребенка. – Еще одна мне не нужна.

В тот же вечер Алекс устроила аутодафе: насыпала в гриль угля и поджарила на огне все рефераты и курсовые, которые оценивал Логан Рурк. У нее не было ни совместных фотографий, ни любовных посланий от него. Только теперь она увидела, насколько осторожно он себя вел. Потому-то теперь она так легко смогла удалить его из своей жизни.

«Ребенок будет только мой», – решила Алекс. Глядя на пламя, она подумала о том, сколько пространства потребует для себя растущий эмбрион. Ее кожа растянется, внутренние органы сдвинутся, сердце сожмется. Алекс не особо задумывалась о причинах такого решения. Чтобы доказать, что не возлагала на отношения с Логаном никаких надежд? Или чтобы причинить ему боль, которую он причинил ей? Любой опытный адвокат знает: не нужно задавать свидетелю вопросов, на которые сам не знаешь ответа.

Через пять недель Лейси была уже не просто акушеркой Алекс, но ее доверенным лицом и лучшей подругой. Обычно Лейси не выходила за рамки делового общения, но для Алекс сделала исключение. Ведь у этой женщины, которая теперь твердо решила оставить ребенка, не было никого, кто мог поддержать и выслушать ее.

Лейси убеждала себя, что только по этой причине она согласилась пойти с Алекс и ее коллегами в ресторан. Желание повеселиться и отдохнуть от детей было здесь якобы ни при чем. Так или иначе, вскоре выяснилось, что лучше провести время у стоматолога, чем в компании юристов. Каждый из них, очевидно, очень любил послушать самого себя. Находясь в эпицентре разговора, но не участвуя в нем, а только молча подливая колу в винный бокал, Лейси казалась себе камнем посреди бурной реки. Ресторан был итальянский. Повар не жалел чеснока и плохого томатного соуса. «Интересно, – подумала она, – а в Италии бывают американские рестораны?»

Алекс с головой ушла в разгоряченное обсуждение какого-то дела, вынесенного на суд присяжных. Со всех концов стола до Лейси долетали незнакомые термины, названия нормативных актов, какие-то фамилии. Расфуфыренная соседка справа, покачав головой, сказала:

– Присудить возмещение убытков за нелегальную работу – это все равно что позволить компании быть выше закона.

Алекс рассмеялась:

– Сита, позволь тебе напомнить, что ты здесь единственный прокурор. И черта с два ты выиграешь это дело!

– Вы все смотрите на вещи предвзято. Нам нужен объективный наблюдатель. – Сита улыбнулась Лейси. – Что вы думаете о пришельцах?

Вероятно, Лейси следовало слушать разговор более внимательно. Похоже, пока она витала в облаках, речь наконец-то зашла об интересных вещах.

– Я, конечно, не специалист, но недавно прочитала книгу о секретной военной базе «Зона 51». Там подробно рассказывается о мутациях у скота. Например, у одной коровы в Неваде не оказалось почек, хотя никаких следов повреждения тканей не обнаружили. А у меня самой была кошка, которую, как я считала, похитили инопланетяне. Она где-то пропадала ровно четыре недели, минута в минуту, а когда вернулась, у нее на спинке были выжженные следы – наподобие тех кругов, которые остаются на полях. – Подумав, Лейси добавила: – Только не на пшенице, а на шерсти.

Все молча уставились на нее. Блондинка с гладким каре и ртом, похожим на булавочную головку, удивленно заморгала:

– Пришельцами мы между собой в шутку называем нелегальных мигрантов.

Лейси почувствовала, как лицо и шею заливает краска.

– Ах вот как… Понятно, – пробормотала она.

– А знаете, что я думаю? – произнесла Алекс, отвлекая внимание на себя. – Лейси Хоутон нужно назначить министром труда вместо Элейн Чао. Уж она-то сообразит, как заставить страну хорошенько поднатужиться.

Пока все хохотали, Лейси посмотрела на Алекс и поняла: эта женщина вписывается в любую компанию. И здесь, и у них, Хоутонов, дома, и в зале суда, и, наверное, даже за чаем у королевы. Алекс Кормье везде отлично приспособится к обстоятельствам. Как хамелеон. Лейси вдруг пришло в голову, что она не знает, какого цвета хамелеон бывает до того, как начинает меняться.

В начале каждого пренатального осмотра Лейси ненадолго «включала» целительницу: клала руки пациентке на живот и угадывала, как расположен плод. Это напоминало аттракцион, на который они с Джоуи ходили в Хэллоуин. Просовываешь руку за занавеску и трогаешь кишки из холодных макарон или желатиновый мозг. То, что Лейси сейчас делала, не было точной наукой, но помогало определить главное: где у ребенка голова, а где попа. Это две самые твердые части тела малыша, и они неплохо прощупываются. Голова двигается относительно позвоночника, а таз нет. Если трогаешь головку, туловище остается в прежнем положении, а если поворачиваешь таз, поворачивается все. Проведя руками по животу Алекс, который уже возвышался, как остров, Лейси помогла ей сесть и сказала:

– Есть две новости: хорошая и не очень. Малышка здорова, но лежит неправильно. Попой вперед.

Алекс похолодела:

– Придется делать кесарево?

– До родов еще восемь недель. Есть много способов заставить малыша перевернуться.

– Что, например?

– Моксотерапия. – Лейси села напротив Алекс. – Я направлю тебя к специалистке, которая этим занимается. Она прижжет тебе специальной полынной сигарой мизинцы на обеих ногах. Будет не больно, а только немного жечь. Ты научишься делать это сама, и вполне вероятно, что за неделю или две малыш примет правильное положение.

– Если я буду жечь себя сигаретами, то ребенок перевернется?

– Не факт. Поэтому еще нужно положить гладильную доску на диван так, чтобы получилась наклонная плоскость, и лежать на ней вниз головой три раза в день по пятнадцать минут.

– Боже мой, Лейси, может, ты мне еще и амулет на шею повесишь?

– Уверяю тебя: то, что я предложила, гораздо безболезненнее, чем если малыша будет переворачивать врач. И чем кесарево.

Алекс сложила руки на животе:

– Не верю я в эти народные средства.

Лейси пожала плечами:

– Можешь не верить. Не ты попой вперед застрянешь в проходе.

Вообще-то, было не принято подвозить клиентов в суд, но для Нади Саранофф Алекс сделала исключение. Надин муж сначала стал распускать руки, а потом ушел к другой женщине. На содержание двоих сыновей не давал ни цента, хотя прилично зарабатывал, а Надя работала в ресторане «Сабвей», где за час получала пять долларов с четвертью. Она подала заявление, но правосудие действует неторопливо. Поэтому Надя пошла в дешевый супермаркет и украла для одного из своих мальчиков штаны и белую футболку: ему исполнилось пять лет и через неделю он должен был пойти в школу, а из всей старой одежды он вырос.

Надю признали виновной. Поскольку штраф заплатить она не могла, ей дали тридцать суток тюрьмы с отсрочкой исполнения приговора.

– В вашем распоряжении год, – сказала Алекс своей подзащитной, стоя у входя в женский туалет. – Если после этого вас все-таки посадят, мальчикам придется очень тяжело. Я понимаю, что вы были в отчаянии, но всегда есть другой выход: церковь, Армия спасения.

Надя вытерла мокрые от слез глаза:

– Я не могу добраться ни до церкви, ни до Армии спасения. У меня нет машины.

Алекс знала это. Потому и привезла Надю в суд сама. Когда та зашла в туалет, Алекс постаралась подавить в себе излишнее сочувствие. Если подзащитный виновен, задача адвоката – добиться мягкого приговора, и Алекс это удалось с учетом того, что Надя попалась на краже повторно – после того, как стащила в аптеке детский тайленол.

Алекс подумала о собственном ребенке, который заставлял ее каждый вечер лежать вниз головой на гладильной доске и больно прижигать пальцы на ногах специальными сигарами. Если малыш так и не перевернется, сильно ли он пострадает оттого, что ему придется войти в этот мир задом наперед?

Прошло десять минут, а Надя все не выходила. Алекс, постучав, заглянула внутрь. Ее клиентка всхлипывала, стоя у раковины.

– Что с вами?

Надя сокрушенно опустила голову:

– У меня начались месячные, а денег на тампон нет.

Алекс отыскала в сумочке двадцать пять центов и сунула их в автомат, висевший на стене. В тот момент, когда в приемник выкатился маленький картонный цилиндрик, внутри у Алекс что-то щелкнуло. Она поняла: хотя решение по делу уже вынесено, ее работа не закончена.

– Встречаемся у главного входа. Я иду за машиной.

Алекс отвезла Надю в «Уоллмарт», где та совершила кражу, и бросила в тележку три большие упаковки тампонов.

– Что еще вам нужно?

– Трусы, – прошептала Надя. – Эти были последние.

Алекс ходила с тележкой по проходам между стеллажами и складывала в нее футболки, носки, трусы и пижамы для Нади, штанишки, курточки, шапочки и перчатки для мальчиков, а еще упаковки крекеров, консервированных супов, макарон и печенья с кремовой прослойкой. Вопреки неписаным правилам она делала то, в чем ощущала острую потребность в данный момент, не теряя головы и твердо зная, что в первый и последний раз оказывает клиентке подобную помощь. Она потратила восемьсот долларов в магазине, по милости которого ее подзащитная должна была отправиться за решетку, но это была адекватная цена, чтобы не думать о том, в какой несовершенный мир скоро вступит ее собственный ребенок.

Передавая кассиру кредитную карту, Алекс вдруг услышала в голове голос Логана Рурка, который как-то назвал ее кровоточащим сердцем. Что ж, ему виднее. Ведь он первым разорвал это сердце на части.

«Ну вот, – спокойно подумала Алекс, – моя смерть пришла». Ее живот опять как будто бы прошило пулями. Полмесяца назад, на тридцать седьмой неделе, Лейси заговорила про обезболивание.

– Что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что обезболивающие лучше закупать в Канаде, – пошутила Алекс.

Потом она сказала, что ей обезболивающее не понадобится. Пускай процесс протекает естественно. Наверняка эту боль можно как-нибудь перетерпеть.

Оказалось, нельзя. Алекс вспомнила занятия для беременных: Лейси заставляла их посещать и сама же была ее партнершей, потому что другие женщины приходили с отцами своих будущих детей. На этих уроках показывали видеоролики, где роженицы гримасничали, скрежетали зубами и издавали какие-то первобытные крики. Алекс фыркала: «Нас просто запугивают. Наверняка это худший сценарий. Болевой порог у всех разный».

Боль сползла, как кобра, по позвоночнику, обвилась вокруг живота и вонзила в него клыки. Алекс тяжело упала коленями на кухонный пол. На занятиях ей говорили, что схватки могут длиться двенадцать часов и дольше. «Если это будет продолжаться еще полсуток, – подумала она теперь, – я или сама подохну, или застрелюсь».

В первые месяцы работы акушеркой Лейси везде ходила с линейкой. Прошло несколько лет, прежде чем она могла с первого взгляда определить, что диаметр кофейной чашки – девять сантиметров, а апельсина, который лежит возле телефона в медсестринской, – восемь.

– Два сантиметра, – сказала она, снимая латексную перчатку.

– Только два? Я не смогу… – заплакала Алекс, тяжело дыша и извиваясь от боли.

Она попыталась спрятаться под маской уверенности в себе, как обычно делала, когда ей бывало тяжело, но поняла, что, видимо, в спешке оставила эту маску дома.

– Понимаю твое разочарование, – сказала Лейси. – Но с тобой все в порядке, а если при двух сантиметрах все в порядке, то и при восьми будет так же. Так что давай не торопить события.

Лейси знала: рожать тяжело всем, особенно женщинам, у которых все распланировано и занесено в списки. Рождение ребенка никогда не происходит по расписанию. Чтобы родить относительно легко, нужно позволить телу взять верх над разумом. Нужно раскрепостить даже те стороны себя, о которых сама женщина и не подозревала. Алекс, привыкшей все контролировать, это давалось чрезвычайно трудно. Теряя самообладание, она рисковала стать такой, какой не хотела становиться, но другого пути не было.

Лейси помогла Алекс подняться и повела ее в кабинет водных процедур. Там включила инструментальную музыку, приглушила свет и развязала на пациентке халат. Алекс уже ничего не стеснялась. Лейси догадывалась, что сейчас она разделась бы на виду у целой мужской тюрьмы, если бы это сулило ей прекращение схваток.

– Залезай! – велела Лейси, помогая Алекс сесть в вихревую ванну.

Погружение в теплую воду вызывает у организма рефлекторную реакцию. У некоторых людей пульс замедляется, стоит им только опустить ногу в ванну.

– Лейси, – прерывающимся голосом произнесла Алекс, – ты должна пообещать мне…

– Пообещать что?

– Что не скажешь ей. Моей дочке.

– Чего не скажу? – Лейси взяла подругу за руку.

Алекс закрыла глаза и прислонилась щекой к бортику ванны.

– Что сначала я не хотела ее оставлять.

Не успев ответить, Лейси заметила, что схватки усилились.

– Дыши глубже, – сказала она.

Выдуй боль из себя, выпусти ее сквозь пальцы. Представь, что она красного цвета. Обопрись на ладони и колени и вытекай вниз, как будто ты песок в часах. Ты на пляже. Ложись и почувствуй, как пригревает солнышко. Обманывай себя, пока ложь не станет правдой.

Лейси по опыту прекрасно знала, что, когда человеку очень больно, он уходит в себя. Эндорфины, собственные наркотики организма, уносят его туда, где боль до него не доберется. Однажды Лейси принимала роды у неблагополучной пациентки, жертвы домашнего насилия. Так до той вообще невозможно было достучаться. Чтобы вернуть ее «на берег» к моменту, когда нужно будет тужиться, Лейси пришлось петь ей колыбельную на испанском.

Прошло три часа. Благодаря эпидуральной анестезии Алекс успокоилась. Немного поспала, поиграла с Лейси в карты. Но теперь ребенок опустился, начинались потуги.

– Почему опять становится больно? – спросила Алекс, повышая голос.

– Так работает обезболивающее. Если увеличить дозу, ты не сможешь тужиться.

– Я не рожу! Я не готова!

– Ладно, – сказала Лейси. – Давай поговорим об этом.

– О чем я только думала?! Правильно Логан говорил… Ни черта я не соображала, на что иду! Я не мать, я юрист! У меня нет ни мужчины, ни даже собаки… У меня ни один цветок на подоконнике долго не протянет! Я даже толком не знаю, как на ребенка подгузник надеть…

– Картинка должна быть спереди.

Лейси положила между ног пациентки ее же собственную ладонь. Алекс отдернула руку:

– Это…

– Да.

– Уже идет?

– Идет, и ей все равно, готова ты или нет, – ответила Лейси; последовало еще одно мышечное сокращение. – Алекс, я вижу бровки. – Лейси начала вытягивать ребенка из родовых путей, держа головку прижатой к груди. – Знаю, каково тебе сейчас. Но потерпи: вот уже и подбородочек. Какая красавица! – Вытерев малышке лицо и освободив рот от слизи, Лейси перекинула петлю пуповины через шею ребенка и подняла глаза: – Ну давай. Вместе. – Она помогла подруге нащупать голову ребенка. – Держи вот так, а я достану плечо.

Когда девочка, выскользнув, оказалась в дрожащих руках матери, Лейси ее отпустила. Алекс, облегченно всхлипывая, поднесла маленькое извивающееся тельце к груди. Как всегда пораженная беззащитностью новорожденного существа, Лейси потерла спинку младенца и посмотрела в затуманенные голубые глазки, которые впервые в жизни разглядывали маму.

– Алекс, она твоя.

Никто не хочет этого признавать, но печальные вещи будут происходить в жизни всегда. Может быть, все наши невзгоды – звенья одной цепи: давным-давно кто-то сделал что-то не то, и началось… Как в игре «испорченный телефон», где все шепотом передают по кругу какую-нибудь фразу, которая в конце изменилась до неузнаваемости.

А может, плохое просто нужно нам для того, чтобы мы не забывали ценить хорошее.

Несколько часов спустя

Однажды в баре Нина, лучшая подруга Патрика, спросила его: «Ты, наверное, всяких ужасов навидался на своей работе. Но что было ужаснее всего?» Он честно ответил: «Это случилось в Мэне. Человек покончил с собой, привязав себя проволокой к рельсам». При виде такого кровавого месива опытные полицейские блевали в кустах. Патрик отошел в сторонку, чтобы собраться с духом, и увидел отрезанную голову: рот был по-прежнему открыт в беззвучном крике.

Теперь это уже не было самой страшной картиной в памяти Патрика.

Из здания школы все еще доносились крики подростков, когда медики начали выносить раненых. Несколько десятков ребят получили порезы и ушибы во время массового бегства. Тех, кто впал в шоковое состояние, бился в истерике или задыхался от испуга, было не счесть. Патрику полагалось в первую очередь заняться убитыми, которые лежали на полу от кафетерия до спортзала, обозначая кровавую траекторию движений преступника.

По коридору текла целая река: это сработала система пожаротушения, которая до сих пор, воя, разбрызгивала воду. Медики, вымокшие, как под дождем, склонились над девушкой, раненной в плечо.

– На каталку ее, – сказал один другому.

Патрик почувствовал, как по телу пробежала дрожь: он узнал эту девчонку. Она работала в видеопрокате, где он на прошлой неделе брал фильм «Грязный Гарри». Тогда она еще сказала ему, что у него набежали пени: три доллара сорок центов. Он виделся с ней каждую пятницу, когда брал напрокат очередной фильм, но не додумался спросить, как ее зовут. Почему, черт побери?! Девушка застонала. Медик взял маркер и вывел у нее на лбу цифру 9.

– У многих нет при себе удостоверений личности, – пояснил он Патрику. – Приходится нумеровать.

Когда раненую переложили на каталку, Патрик взял желтое антишоковое одеяло – такие есть в каждой патрульной машине, – разорвал его на четыре части и на одной из них нарисовал девятку:

– Положим это здесь. Когда установим личности раненых, будем знать, кто где был найден.

Еще один медик высунул голову из-за угла:

– В медицинском центре Дартмут-Хичкок говорят, что мест больше нет. Мы разложили ребят на газоне, но машинам «скорой помощи» просто некуда их везти.

– А какая ситуация в дневной больнице Элис Пек?

– Там тоже все забито.

– Тогда звоните в Конкорд. Скажите, что мы пришлем раненых на автобусах, – скомандовал Патрик.

Краем глаза он заметил, как один из медиков, опытный специалист, который через три месяца собирался на пенсию, отошел от трупа и, опустившись на корточки, заплакал.

– Джарвис, мне нужна ваша помощь… – Патрик схватил за рукав проходившего полицейского.

– Но, капитан, вы же отправили меня в спортзал…

Патрик распределил всех сотрудников оперативной службы и отдела особо опасных преступлений так, чтобы в каждой части школы работала своя команда.

– Не ходите в спортзал, – сказал он Джарвису. – Обойдите все здание и проследите за тем, чтобы медики клали кусок одеяла с номером на месте, где подобрали неопознанного раненого. Вот вам эти лоскуты и вот фломастер.

– В женском туалете девочка с сильным кровотечением! – прокричал кто-то.

– Иду! – отозвался один из медиков и, подхватив свой чемоданчик, убежал.

«Только бы ничего не забыть!» – сказал Патрик сам себе. Ему казалось, что его отяжелевшая голова сделана из тонкого стекла и не удержит всей информации, которая на нее обрушилась. Он не мог находиться во всех местах одновременно, не мог думать и говорить так быстро, как того требовала ситуация, у него не получалось распределять людей везде, где они были нужны. Все считали его, детектива Дюшарма, ответственным за то, что происходило сейчас в здании школы, а ему приходилось делать вид, будто он знает, как можно разгрести последствия ночного кошмара такого чудовищного масштаба.

Когда за Патриком захлопнулись двери кафетерия, раненых, которые здесь лежали, уже осмотрели и вынесли. Остались только трупы. Стены, сложенные из шлакобетонных блоков, были испещрены дырками и царапинами от пуль. На полу валялись бутылки «спрайта», кока-колы и воды «Дасани», выкатившиеся из разбитого автомата. Один из криминалистов фотографировал брошенные портфели, кошельки и учебники: каждую вещь сначала щелкал крупным планом, потом ставил рядом желтую табличку с номером и делал еще один снимок – с большего расстояния. Второй специалист изучал следы крови на полу, а еще двое заметили что-то в углу потолка:

– Капитан, кажется, у нас есть видео.

– Где можно посмотреть запись?

– Не знаю. В кабинете директора, наверное.

– Выясните это. Немедленно! – приказал Патрик.

Он прошел по центральному проходу между столами, чувствуя себя так, будто попал в какой-то фантастический триллер: люди спокойно ели, болтали друг с другом, шутили, а потом откуда ни возьмись прилетели инопланетяне и всех похитили, оставив только артефакты. Что сумел бы сказать антрополог об учениках старшей школы Стерлинга, имея в своем распоряжении надкусанный сэндвич, тюбик блеска для губ с отпечатком пальца и тетрадку с докладом о цивилизации ацтеков, поля которой исписаны замечаниями, относящимися к современной цивилизации: Я люблю Зака С.!!! Мистер Кейфер – нацист!!!

Патрик случайно толкнул коленом один из столов, и на пол посыпались виноградины. Одна из них отскочила от плеча мальчика, чья кровь насквозь пропитала линованный блокнот. Парень по-прежнему держал в руке очки. Может, он просто протирал их, когда Питер Хоутон начал стрельбу? Или специально снял, чтобы не видеть этого кровавого безумия?

Патрик перешагнул через тела двух девочек, которые лежали в неуклюжих, почти симметричных позах. Мини-юбки задрались, глаза раскрыты. В кухне он осмотрел контейнеры с посеревшими бобами и морковью, неаппетитные остатки пирога с курятиной, пакетики с солью и перцем, рассыпанные по полу, как конфетти. Йогурт – клубника, ягодный микс, персик и лайм – не пострадал: четыре ряда ярких пластиковых стаканчиков стояли возле кассы, как маленькая армия. Кто-то поставил на истертый поднос блюдце с желе и положил салфетку, а остальное взять не успел.

Вдруг послышался шум. Что, если Патрик ошибся и в здании есть еще один вооруженный преступник?! Что, если полицейские и медики, прочесывающие школу в поисках последних выживших, сами подвергаются опасности?! Достав пистолет, Патрик стал медленно углубляться в чрево кухни, набитое огромными банками с томатным соусом, зеленым горошком и сыром для начос, а также рулонами пищевой пленки и фольги. Осторожно подойдя к холодильному помещению, где хранились скоропортящиеся продукты, он открыл дверь ногой. Легкие обожгло холодным воздухом.

– Не двигаться! – крикнул Патрик, и в следующую долю секунды на его лице мелькнуло слабое подобие улыбки: из-за стойки с пакетированной салатной смесью робко вышла латиноамериканка средних лет с поднятыми руками.

Она дрожала, сетка для волос сползла ей на лицо и напоминала паутину.

– No me tire![5] – пролепетала плачущая женщина.

Патрик опустил оружие и набросил ей на плечи свою куртку.

– Все, все… – успокаивающе забормотал он, понимая, как далеки эти слова от правды.

Кошмар только начинался – для него самого, для Питера Хоутона, для целого города.

– Прошу вас, миссис Кэллоуэй, давайте еще раз и по порядку, – сказала Алекс. – Вам предъявлено обвинение в безответственном вождении транспортного средства и причинении тяжкого вреда здоровью потерпевшего. Но вы уверяете, что просто хотели помочь рыбе?

Ответчица, пятидесятичетырехлетняя женщина с плохой завивкой и в ужасном брючном костюме, кивнула:

– Да, Ваша честь.

Алекс оперлась локтями о стол:

– Я бы хотела услышать подробности.

Женщина посмотрела на своего адвоката.

– Миссис Кэллоуэй ехала из зоомагазина с серебристой араваной, – сказал он.

– Это тропическая рыбка, которая стоит пятьдесят пять долларов, – вставила подзащитная.

– Полиэтиленовый пакет упал с пассажирского сиденья и лопнул, – продолжил адвокат. – Миссис Кэллоуэй наклонилась, чтобы подобрать рыбку, и в этот момент произошло… неудачное происшествие.

Заглянув в бумаги, Алекс уточнила:

– Под неудачным происшествием вы понимаете то, что ваша подзащитная сбила пешехода?

– Да, Ваша честь.

Алекс обратилась к ответчице:

– Как чувствует себя рыбка?

– Прекрасно, – улыбнулась миссис Кэллоуэй. – Я назвала ее Аварией.

Краем глаза Алекс увидела, что в зал суда заглянул пристав. Он шепнул что-то секретарю, тот посмотрел на Алекс, кивнул и написал что-то на бумажке. Пристав подошел с запиской к судье.

Стрельба в здании старшей школы.

Алекс словно окаменела. Джози!

– Заседание откладывается, – пробормотала Алекс и выбежала из зала суда.

Джон Эберхард стиснул зубы и, мобилизовав все силы, продвинулся вперед на дюйм. Он ничего не видел, потому что лицо было залито кровью, левая сторона тела не слушалась. Слышать он тоже ничего не мог: в ушах до сих пор грохотали выстрелы. Тем не менее он сумел вползти из коридора второго этажа, где Питер Хоутон его ранил, в кладовую, где хранились принадлежности для уроков изо. Джон вспоминал хоккейные тренировки, на которых тренер заставлял его и других ребят бегать от ворот до ворот снова и снова, все быстрее и быстрее, пока они не падали на лед, отплевываясь и тяжело дыша. Тогда тоже казалось, что сил больше нет, но нужно было их найти, чтобы поднажать еще. Думая об этом, Джон тащил себя по полу, опираясь на локоть.

Добравшись до стеллажа, где хранились краски, глина, бисер и проволока, он попытался принять вертикальное положение, но голову пронзила ослепляющая боль. Очнувшись через несколько минут – или часов? – Джон не мог понять, можно ли уже выползти из укрытия. Он лежал навзничь, чувствуя на лице что-то холодное. Ветер. Он дул из окна.

Окно!

Джон вспомнил Кортни Игнатио: как она сидела напротив него за столиком в кафетерии, когда у нее за спиной осыпалась стеклянная стена; как на ее груди вдруг распустился красный цветок, яркий, как мак. Вспомнил, как сотни людей принялись орать и их крики слились воедино. Вспомнил, как учителя одновременно повысовывали головы из своих классов, будто суслики, и как их лица изменились при звуке выстрелов.

Взявшись одной рукой за металлическую полку и стараясь не замечать шума в голове, который предвещал новый обморок, Джон с огромным трудом приподнялся. Его трясло. В глазах все расплывалось. Он дотянулся до банки с краской и бросил ее в двоящееся окно. Раздался звон разбитого стекла. Скорчившись на низком подоконнике, Джон увидел пожарные машины и машины «скорой помощи», репортеров и родителей, напирающих на растянутую полицейскими оградительную ленту, стайки рыдающих подростков. На снегу, как шпалы, были разложены раненые. Медики выносили все новых и новых потерпевших, продолжая ряд. Джон Эберхард попытался закричать, но не смог выдавить из себя ни слова.

– Эй! – крикнули снизу. – Там какой-то парень!

Джон, всхлипывая, попытался помахать, но рука его не слушалась. Люди подняли головы.

– Не двигайся! – заорал пожарный.

Джон хотел кивнуть, но тело больше ему не принадлежало. Он потерял равновесие и, даже не успев понять, что с ним произошло, вывалился из окна второго этажа на бетонные плиты.

Два года назад Диана Ливен ушла с должности помощника главного прокурора Бостона – решила перевестись на место поспокойнее. Сейчас она стояла в спортзале старшей школы Стерлинга над телом мальчика, который упал прямо на трехочковую линию, когда его сразил выстрел в шею. Криминалисты, скрипя ботинками на лакированном полу, делали снимки и собирали стреляные гильзы в пакеты для улик. Руководил процессом Патрик Дюшарм. Диана посмотрела на брызги крови и на разбросанные повсюду вещдоки: пистолет и патроны, школьные рюкзаки, одежду, обувь – и поняла, что не только у нее, Дианы, будет работы невпроворот.

– Что вам известно на данный момент?

– Стрелял, предположительно, один человек, – сказал Патрик. – Он задержан. Замешан ли кто-нибудь еще, мы пока не знаем. В здании сейчас все чисто.

– Сколько погибших?

– Последняя подтвержденная цифра – десять.

Диана кивнула:

– Раненых?

– Неизвестно. Но сюда согнаны машины «скорой помощи» со всей северной части штата.

– Что я могу сделать?

Патрик повернулся к ней:

– Дайте интервью, и пусть репортеры проваливают.

Она зашагала к выходу, но он остановил ее, тронув за локоть:

– Хотите, чтобы я с ним поговорил?

– С тем, кто стрелял? – (Патрик кивнул.) – Сейчас у нас, возможно, последний шанс допросить его без адвоката. Если думаете, что вам удастся отсюда выбраться, попробуйте. – Диана торопливо вышла из спортзала и спустилась по лестнице, обходя работавших на каждом шагу полицейских и медиков.

Как только она появилась на крыльце, ее обступили журналисты. Их вопросы жалили, как пчелиные укусы: сколько жертв? Имена погибших? Кто стрелял? Почему? Диана сделала глубокий вдох и убрала с лица темные волосы. Меньше всего в своей работе ей нравилось говорить перед камерами. В ближайшие часы сюда должны были съехаться представители всех американских теле- и радиокомпаний, но пока явились только репортеры местных филиалов Си-би-эс, Эй-би-си и «Фокс». Так что еще не поздно было порадоваться преимуществам жизни в небольшом городе.

– Я Диана Ливен, представляю окружную прокуратуру. В данный момент ведется следствие по делу о стрельбе в старшей школе Стерлинга, а потому мы не можем разглашать информацию. Но мы обнародуем детали, как только это будет возможно. Личности преступников доподлинно не установлены, как и их количество. Задержан один человек. Официальное обвинение ему еще не предъявлено.

– Сколько детей убито? – спросила журналистка, вынырнувшая из толпы.

– У нас нет точных данных.

– Сколько ранено?

– У нас нет точных данных, – повторила Диана. – Мы будем держать общественность в курсе.

– Когда будут предъявлены обвинения? – прокричал другой журналист.

– Что вы можете сказать родителям, которые волнуются за своих детей?

Диана сжала губы, готовясь к тому, чтобы прорываться сквозь враждебную толпу.

– Спасибо за внимание, – сказала она вместо ответа.

Вокруг школы скопилось столько машин, что Лейси пришлось припарковаться за шесть кварталов. Она опрометью примчалась, как только услышала о происшествии. С собой у нее было несколько одеял: по радио сказали, что они могут понадобиться детям, находящимся в состоянии шока. «Одного сына я уже потеряла, – подумала Лейси. – Потерять еще и второго я не могу».

Накануне, перед тем как Питер лег спать, у них состоялась не самая приятная беседа. Убегая в больницу на роды, Лейси сказала ему:

– Я просила тебя вынести мусор. Вчера. Ты вообще слышишь меня, когда я с тобой говорю?

Питер на секунду оторвал взгляд от монитора:

– Что?

Вдруг это был их последний разговор?

Ни во время учебы, ни на работе в больнице Лейси не сталкивалась с тем, что ей пришлось увидеть теперь, когда она повернула за угол. Ее мозг обрабатывал информацию постепенно: вот разбитое стекло, вот пожарные машины, вот дым. Сирены, кровь, слезы. Бросив одеяла возле машины «скорой помощи», Лейси нырнула в людское море. Дрейфуя среди таких же перепуганных родителей, она надеялась выловить своего потерянного ребенка, пока его не унесло течением.

На грязный двор выбежали дети – все без верхней одежды. Какая-та счастливая мать увидела среди них свою дочку. А Лейси продолжала в отчаянии вглядываться в толпу. Ей вдруг пришло в голову, что она не знает, в чем Питер сегодня вышел из дому. До нее доносились обрывки фраз:

– …не видели его…

– Мистера Маккейба убили…

– Не могу ее найти…

– Я уж думала, я никогда…

– …потеряла телефон…

– …Питер Хоутон…

Лейси резко развернулась на голос, произнесший это имя. Взгляд остановился на лице девочки – той, которая только что встретилась с мамой.

– Извините, – сказала Лейси. – Мой сын… Я не могу его найти. Я слышала, вы упомянули Питера Хоутона. Где он?

Глаза девочки округлились, она прижалась к матери:

– Так это же он стрелял…

Для Лейси все вокруг замедлилось: пульсация мигалок, движения людей, звуки… Может быть, она ослышалась? Лейси еще раз посмотрела девочке в лицо и тотчас об этом пожалела. Девочка плакала. Мать, бросив из-за плеча дочери полный ужаса взгляд, осторожно заслонила своего ребенка от Лейси, словно она василиск, который обращает в камень все, на что ни посмотрит.

«Наверное, это ошибка… Пожалуйста, пусть это будет ошибкой!» – твердила Лейси, оглядывая картину бойни и чувствуя, как имя сына с рыданием подступает к горлу. На негнущихся ногах она подошла к ближайшему полицейскому:

– Я ищу своего сына…

– Мэм, к сожалению, вы тут не одна такая. Мы делаем все возможное…

Осознавая, что со следующей секунды ее жизнь бесповоротно изменится, Лейси сделала глубокий вдох и произнесла:

– Его зовут Питер Хоутон.

Алекс застряла каблуком между плитками тротуара и тяжело упала на одно колено. Вставая, она схватилась за руку женщины, которая бежала следом:

– Списки раненых… где?

– Вывешены на хоккейной площадке.

Алекс метнулась на другую сторону улицы. Движение здесь перекрыли, и теперь на проезжей части медики рассортировывали раненых и грузили их в машины. Сбросив туфли на высоком каблуке, Алекс побежала по мокрому тротуару босиком. Хоккейная площадка, где тренировались и школьники, и студенты колледжа, находилось от школы в пяти минутах ходьбы. Алекс добежала за две. Ее тут же подхватила толпа других родителей: все толкались, пробираясь к рукописным спискам детей, которых забрали в местные больницы. Причем не указывалось, насколько тяжело они ранены… если ранены, а не хуже. Алекс прочла первых три имени: Уитакер Обермейер, Кейтлин Харви, Мэттью Ройстон.

Мэтт?

– Нет! – застонала стоявшая рядом с Алекс миниатюрная женщина с темными пронзительными, как у птицы, глазами и с шапкой рыжих волос. – Нет, – снова произнесла она и заплакала.

Алекс лишь смотрела на нее, не пытаясь выразить соболезнования из страха, что горе окажется заразным.

Кто-то толкнул Алекс в левый бок, и она оказалась перед другим списком – тех, кого отвезли в медицинский центр Дартмут-Хичкок.

Эмма Алексис.

Мин Хорука.

Брейди Прайс.

Джозефин Кормье.

Если бы другие родители не напирали на Алекс со всех сторон, она бы упала.

– Прошу прощения, – пробормотала она, уступив место другой обезумевшей матери и пробивая себе дорогу в растущей толпе. – Прошу прощения.

Эти слова были уже не формулой вежливости, а мольбой об отпущении грехов.

Как только Патрик вернулся в участок, дежурный сержант указал ему на маленькую женщину, сидевшую в противоположном конце помещения, застыв от напряжения:

– Капитан, вот она.

Мать Питера Хоутона была совсем не похожа на сына. Она прибежала с работы в униформе медсестры и резиновых сабо, наскоро закрепив карандашом скрученные в пучок темные кудрявые волосы. В том, что эта женщина, по-видимому, врач, Патрик увидел иронию судьбы. «Не навреди», – вспомнилось ему. Она не выглядела как человек, породивший монстра. Патрик догадывался: поступок ее собственного сына оказался для нее не меньшей неожиданностью, чем для всего города.

– Миссис Хоутон?

– Я хочу видеть своего сына.

– К сожалению, нельзя. Он находится под стражей.

– У него есть адвокат.

– Вашему сыну семнадцать лет. С юридической точки зрения он взрослый. Значит, должен сам потребовать защитника.

– Но он, наверное, не знает… – Голос женщины дрогнул. – Он не знает, что нужно делать.

Мать Питера Хоутона в каком-то смысле тоже была жертвой его преступления. Патрик понимал это. Из своего достаточно богатого опыта общения с родителями несовершеннолетних правонарушителей он знал: сжечь мосты – это последнее, чего может захотеть человек в такой ситуации.

– Мэм, сейчас мы стараемся разобраться в произошедшем. Позже я обязательно приглашу вас. Надеюсь, вы поможете мне выяснить, что руководило вашим сыном. – Немного помолчав, Патрик добавил: – Мне очень жаль.

Открыв ключом служебную дверь, он взбежал по лестнице и вошел в помещение, примыкающее к изолятору. Питер Хоутон сидел на полу спиной к решетке и медленно раскачивался.

– Питер, ты в порядке?

Медленно повернув голову, он посмотрел на Патрика.

– Ты меня помнишь?

Питер кивнул.

– Кофе хочешь или еще чего-нибудь?

С секунду Питер не отвечал, потом кивнул еще раз. Патрик велел открыть клетку и вывел парня на кухню. Там уже была включена видеокамера, чтобы, если получится, сразу зачитать задержанному его права и начать допрос. Патрик посадил Питера за испещренный царапинами стол и налил две чашки кофе. Не спрашивая, добавил в одну из них молоко с сахаром и придвинул ее мальчику. Сам тоже сел.

Из-за прилива адреналина он толком не рассмотрел Питера при задержании. Зато теперь внимательно изучал его – худощавого очкарика с веснушками на бледном лице. Один зуб стоял не на своем месте, на тонкой шее торчал непропорционально большой кадык. Кожа на выпирающих костяшках пальцев заветрела. Беззвучно плачущий, он пробуждал бы жалость, если бы его одежда не была забрызгана кровью других детей.

– Питер, у тебя ничего не болит? – спросил Патрик. – Есть хочешь? – (Мальчик помотал головой.) – Чем я могу тебе помочь?

– Я хочу к маме, – прошептал Питер, опустив голову на стол.

Патрик посмотрел на пробор в его волосах. Неужели утром, когда причесывался, он думал: «Сегодня я убью десятерых человек»?

– Давай поговорим о том, что произошло. Ты не возражаешь? – (Питер не ответил.) – Если ты объяснишь мне, что случилось, то, возможно, я смогу объяснить остальным.

Питер поднял лицо – теперь уже совсем заплаканное. Поняв, что от парня сейчас ничего не добьешься, Патрик встал.

– Ладно, – вздохнул он. – Идем обратно.

В камере Питер свернулся клубком на полу, лицом к цементной стене. Решив сделать еще одну попытку, Патрик опустился на колени рядом с ним:

– Позволь мне помочь тебе.

Но Питер, не переставая плакать, покачал головой. Только выйдя из камеры и повернув ключ в замке, Патрик услышал его шепот:

– Это они начали.

Доктор Гюнтер Франкенштейн работал судмедэкспертом шесть лет. В 1970-е он на протяжении такого же срока удерживал титул «мистер Вселенная», а потом сменил гантели на скальпель. Сам он любил говорить так: «Раньше я строил тела, а теперь расчленяю». Шутками по поводу его фамилии доктора не донимали: к этому не располагала по-прежнему впечатляющая мускулатура, которая угадывалась под одеждой. Патрик относился к Гюнтеру с симпатией. Как не восхищаться тем, кто может одинаково легко взять вес, втрое превышающий его собственный, и с одного взгляда определить, сколько весит человеческая печень.

Иногда Гюнтер с Патриком пили вместе пиво: когда алкоголь делал «мистера Вселенная» разговорчивее, он начинал рассказывать историйки о женщинах, желавших намазать его маслом перед выступлением, и смешные анекдоты об Арнольде, еще не ушедшем в политику. Сегодня детектив и судмедэксперт не шутили и прошлого не вспоминали. Поглощенные заботами сегодняшнего дня, они молча ходили по коридорам, составляя список погибших. Патрик встретил Гюнтера после неудачной попытки допросить Питера Хоутона. Когда детектив Дюшарм доложил прокурору Ливен, что задержанный не хочет или не в состоянии говорить, она только пожала плечами:

– У нас есть свидетельские показания. Этого достаточно для ареста по обвинению в убийстве десяти человек.

Гюнтер склонился над телом шестой жертвы: девочку застрелили в туалете. Она лежала ничком перед раковинами. Патрик вопросительно посмотрел на Артура Макаллистера, директора школы, который согласился опознать убитых.

– Кейтлин Харви, – произнес он поникшим голосом, – с особыми образовательными потребностями. Славная девочка.

Гюнтер и Патрик переглянулись: директор каждый раз не только называл имя ребенка, но и говорил о нем хотя бы пару хороших слов. Было сразу видно, что этот человек, в отличие от полицейских, не привык смотреть на смерть как на каждодневное явление своей профессиональной жизни.

Патрик попытался восстановить траекторию движения Питера из вестибюля в кафетерий (жертвы 1 и 2 – Кортни Игнатио и Мэдди Шоу), затем на лестницу (жертва 3 – Уит Обермейер), оттуда в мужской туалет (жертва 4 – Тофер Макфи), потом по коридору (жертва 5 – Грейс Мерто) в женский (жертва 6 – Кейтлин Харви). Поднявшись на второй этаж, детектив, судмедэксперт и директор свернули налево, в ближайшую классную комнату. Размазанный кровавый след вел от порога к доске, перед которой лежал единственный убитый взрослый. Какой-то юноша сидел рядом, крепко прижимая руку к пулевой ране на животе мужчины.

– Бен? – произнес мистер Макаллистер. – Что ты здесь делаешь?

– Разве ты не врач «скорой помощи»? – спросил Патрик.

– Я… нет…

– Но ты же сказал мне, что ты врач!

– Я сказал, что прошел медицинскую подготовку.

– Бен – скаут-орел[6], – объяснил директор.

– Я не мог отойти от мистера Маккейба. Я… надавил на рану и – видите? – помогло, кровь остановилась.

Гюнтер бережно снял руку мальчика с окровавленного живота убитого:

– Это потому, что он умер, сынок.

Лицо Бена сморщилось.

– Но я же…

– Ты сделал все, что было можно, – заверил его Гюнтер.

– Вам лучше увести парня отсюда и, может быть, показать его одному из врачей, – сказал Патрик директору и добавил одними губами: «Шок».

Выходя из кабинета, Бен схватил мистера Макаллистера за рукав и оставил на ткани ярко-красный отпечаток.

– Боже мой! – воскликнул Патрик, проводя ладонью по лицу.

Гюнтер встал:

– Идем дальше.

В спортзале они удостоверили смерть двоих мальчиков, чернокожего и белого, а оттуда зашли в раздевалку, где Питер Хоутон был задержан. Гюнтер осмотрел труп паренька, у которого пуля сшибла бейсболку с головы (того, что в хоккейном свитере, – Патрик его уже видел). Пройдя в душевую, детектив выглянул в окно: репортеры пока не разъехались, но почти всех раненых развезли по больницам. Еще недавно у школы стояло семь машин «скорой помощи». Теперь осталась одна. Начинался дождь. «К утру кровавые следы смоет, как будто ничего этого и не было», – подумал Патрик, закрывая окно.

– Интересно, – произнес Гюнтер.

– Что интересного? Этот мертвее других?

– В некотором роде. Он единственный, кто получил две пули – одну в живот и одну в голову. – Гюнтер поднял глаза и посмотрел на Патрика. – Сколько пистолетов было у стрелявшего?

– Один в руках, один здесь на полу, в рюкзаке два обреза.

– Ничего себе подстраховался!

– Сейчас можно определить, какая пуля была первой?

– Точно нельзя, но думаю, что Хоутон сначала выстрелил в живот, а потом в голову. Второй выстрел был смертельным. – Гюнтер опустился на колени возле тела. – Похоже, этого парня он ненавидел больше всех.

Дверь раздевалки распахнулась. На пороге появился постовой, вымокший под дождем, который внезапно перешел в ливень.

– Капитан, в машине Питера Хоутона найдена еще одна самодельная бомба.

Когда Джози была маленькой, Алекс часто снился один и тот же кошмар: самолет, на котором она летит, падает. Во сне у нее кружилась голова, она чувствовала давление, прижавшее ее к креслу, видела куртки и кошельки, валяющиеся в проходе, и сумки, падающие с багажных полок. «Надо найти телефон. Пусть Джози знает, что я думала о ней до конца», – говорила себе Алекс, собираясь послать дочке сообщение, чтобы та могла хранить его вечно как доказательство маминой любви. Алекс с трудом отыскивала мобильный в сумочке, но, прежде чем он успевал поймать сеть, самолет сталкивался с землей. От этого сна Алекс просыпалась вся в поту, дрожа, и начинала себя успокаивать: она никогда не летает в командировки и вообще редко куда-либо ездит без Джози. Но уговоры мало помогали. Алекс отбрасывала одеяло, шла в ванную и плескала себе водой в лицо, не переставая думать: «Я опоздала».

Сейчас, сидя в темной палате возле дочери, спящей под действием успокоительного, она чувствовала себя так же, как после ночного кошмара.

Ей сообщили, что во время перестрелки Джози потеряла сознание, получив небольшое сотрясение мозга и порез в области виска. Теперь на этом месте красовался пластырь-бабочка. Врачи решили оставить девочку на ночь в больнице, чтобы убедиться, что ей ничто не угрожает.

Словосочетание «ничто не угрожает» теперь приобрело совершенно иной смысл.

Из нескончаемых новостных репортажей Алекс узнала имена погибших, среди которых был Мэттью Ройстон.

Мэтт.

Вдруг Джози была с ним, когда он погиб?

С тех пор как Алекс приехала, дочка ни разу не приходила в себя. Под выцветшей простыней ее неподвижное тело в больничной рубашке казалось маленьким. Тесемки на груди развязались. Правая рука время от времени подергивалась.

«Пожалуйста, очнись! – мысленно просила Алекс, сжимая пальцы Джози. – Покажи мне, что с тобой все в порядке».

Если бы утром она, Алекс, не опаздывала на работу, может быть, они посидели бы вдвоем на кухне и поболтали бы о тех вещах, о которых, наверное, часто разговаривают матери и дочери, но на которые у нее никогда не хватало времени. Может быть, если бы она была внимательнее, то не пустила бы невыспавшуюся Джози в школу. Еще она могла просто так взять и увезти дочку в Пунта-Кану, в Сан-Диего или на Фиджи. Ей всегда хотелось поехать отдохнуть, и, сидя в своем кабинете, она часто заглядывала на туристические сайты, но так никуда и не собралась. Наконец, материнское чутье могло просто подсказать Алекс, что сегодня ее дочь должна остаться дома. Конечно, ту же ошибку совершили сегодня сотни других родителей, но это казалось слабым утешением. У других родителей другие дети. Разве можно сравнивать их с Джози?

«Когда все это закончится, – мысленно пообещала себе Алекс, – мы поедем в тропический лес, или к пирамидам, или на пляж, где песок белый, как слоновая кость. Мы будем есть виноград прямо с ветки, плавать в море вместе с черепахами и часами гулять по мощеным улочкам. Мы будем смеяться, болтать, откровенничать. Обязательно будем». В то же время другой внутренний голос тихо, но упрямо твердил, что эта мечта осуществится не раньше, чем закончатся слушания в суде.

Дело о стрельбе в школе должны были пустить вне очереди, а ей, Алекс, судье главного суда первой инстанции, полагалось занимать теперешнюю должность еще восемь месяцев. Джози была на месте происшествия, но серьезного ранения не получила и жертвой формально не являлась. Поэтому Алекс не должны были отстранить от рассмотрения этого дела. Ей предстояло разобраться в нем объективно – так, чтобы чувства матери не примешивались к профессиональным соображениям. От этого процесса, первого крупного процесса Александры Кормье в главном суде первой инстанции, зависела ее дальнейшая карьера.

Нет, сейчас она, конечно же, об этом не думала.

Вдруг Джози пошевелилась. Алекс наблюдала, как к дочери постепенно возвращается сознание.

– Где я? – спросила Джози.

– В больнице, – ответила Алекс, гладя дочь по волосам.

– Почему?

Рука Алекс остановилась.

– Ты помнишь, что сегодня произошло?

– Перед школой Мэтт заехал за мной… – Джози резко села: – Мы что, попали в аварию?

Алекс задумалась: может быть, не стоит сразу говорить дочке правду? Может быть, выбросив случившееся из памяти, ее сознание таким образом защищает себя?

– С тобой все в порядке, – осторожно сказала Алекс. – Ты не ранена.

Джози облегченно вздохнула.

– А Мэтт?

Льюис отправился за адвокатом. В ожидании мужа Лейси лелеяла эти сведения, словно горячий камень на груди, сидя на кровати и раскачиваясь взад-вперед. «Все будет хорошо», – пообещал муж, однако Лейси не понимала, откуда у него такая уверенность. «Конечно, это какая-то ошибка», – сказал Льюис, но ведь он не был там, у школы, и не видел лица детей, которые сегодня перестали быть детьми. Лейси тоже хотелось верить, что все еще можно уладить. Но она помнила, как Льюис будил сына в четыре утра, чтобы взять с собой на утиную охоту. Он учил Питера стрелять в птиц, не предполагая, что тот может выбрать себе и другую мишень. Воспринимая эту забаву как спорт и как зов природы, Лейси научилась готовить отличное рагу из дичи и гуся в соусе терияки. Она с удовольствием поедала все, что оказывалось на столе благодаря хобби мужа. Теперь же Лейси винила мужа в произошедшем, стараясь таким образом снять вину с самой себя.

Как можно еженедельно менять сыну постель, кормить завтраками, возить к ортодонту, но при этом совершенно его не знать? То, что на любой вопрос Питер отвечал односложно, Лейси, как, наверное, и любая мать на ее месте, связывала с переходным возрастом. Она рылась в воспоминаниях, ища какой-нибудь красный флажок: слова, которые она могла неправильно понять, тревожный симптом, на который она могла не обратить внимания. Но в памяти всплывало только бесчисленное множество обыденных моментов.

Множество обыденных моментов, которые для некоторых матерей никогда больше не повторятся.

На глаза Лейси навернулись слезы. Она вытерла их тыльной стороной ладони, запретив себе думать о тех несчастных.

Может быть, и в голове Питера сейчас крутились те же самые мысли.

Сглотнув, Лейси встала и прошла в темную комнату сына. Постель, которую она, Лейси, застелила с утра, была не смята. На стене висел постер группы Death Wish. Только сейчас это заметив, Лейси спросила себя, зачем сыну такой плакат. В шкафу она нашла пустые бутылки, изоленту, рваные тряпки и всякую другую всячину, которой раньше не находила.

Стоп! Лейси могла уладить все сама. Для них обоих. Она сбегала на кухню, оторвала от рулона три больших черных пакета для мусора и быстро вернулась в комнату Питера. Начала со шкафа: в первый мешок покидала связки шнурков, упаковки сахара, селитры и – о боже! – железные трубки. Лейси должна была избавиться от всего этого, хотя еще не знала как.

Когда в дверь позвонили, она, с облегчением вздохнув, решила, что вернулся Льюис. На самом деле муж вошел бы без звонка, но Лейси в ее теперешнем состоянии это не пришло в голову. Оторвавшись от своего занятия, она спустилась и увидела полицейского с тонкой синей папкой в руках.

– Миссис Хоутон? – спросил он.

А кого еще они хотели? Ее сын уже у них.

– У нас ордер на обыск.

Сунув Лейси бумаги, полицейский отстранил ее и прошел в дом, а за ним еще пятеро копов.

– Джексон, Уолхорн, – скомандовал он, – в комнату парня. – Родригеc, в подвал. Тевес и Гилкрист, начните с первого этажа. Всем в первую очередь проверять телефоны и компьютеры… – Только сейчас заметив, что хозяйка все еще здесь и смотрит на него расширенными глазами, полицейский сказал ей: – Миссис Хоутон, вам придется покинуть помещение.

И он повел ее в прихожую. Она, словно онемев, подчинилась. Что они скажут, когда доберутся до комнаты Питера и найдут мусорный мешок? Обвинят ли Питера в подготовке взрыва? Или ее, Лейси, в том, что не уследила за ним?

Может быть, уже обвинили?

– Сколько это продлится? – спросила она, когда из открытой входной двери ей в лицо ударил морозный воздух.

– Пока не закончим, – пожав плечами, ответил полицейский и оставил ее стоять на холоде.

Проработав адвокатом почти двадцать лет, Джордан Макафи искренне полагал, что видел и слышал все. Но сейчас они с женой Селеной стояли перед телевизором и смотрели на канале Си-эн-эн репортаж о трагедии в старшей школе Стерлинга.

– Как в школе «Колумбайн». Только на этот раз практически на нашем заднем дворе, – сказала Селена.

– Только на этот раз стрелявший остался в живых, – пробормотал Джордан и посмотрел на ребенка, которого держала на руках жена.

Обладательница длиннющих ног и изящных рук, чернокожая Селена родила от него типичного белого протестанта, голубоглазого мальчика кофейного цвета. Чтобы малыш подсознательно не впитывал ненужную информацию, Джордан взял пульт и убавил громкость.

Старшая школа находилась на одной улице с парикмахерской, где он стригся, и всего в двух кварталах от здания, где арендовал офис. Ему неоднократно приходилось защищать питомцев этого учебного заведения, когда у них в бардачке находили травку или они попадались на распитии спиртных напитков. Селена, которая была ему не только женой, но и помощницей, несколько раз ходила в школу поговорить с ребятами по поводу какого-нибудь дела.

В Стерлинге семья Макафи поселилась недавно. Томас, единственный положительный результат неудачного первого брака Джордана, окончил школу в Сейлем-Фоллзе и теперь учился на втором курсе в Йеле. Платя по сорок тысяч долларов в год, отец не успевал следить за планами сына, который, решая свою судьбу, мечтал стать то художником-перформансистом, то искусствоведом, то клоуном. Джордан наконец-то сделал предложение Селене, а когда вскоре после свадьбы она забеременела, они переехали сюда, в Стерлинг, потому что школа округа имела очень хорошую репутацию.

И вот те на!

Смотреть новости Джордан не хотел, но и оторваться от экрана не мог. Поэтому, когда зазвонил телефон, он не пошевелился. Селена, сунув ребенка ему в руки, ответила на звонок.

– Привет, – сказала она. – Как дела?

Джордан обернулся, приподняв брови.

«Томас», – произнесла жена одними губами, а вслух сказала: – Подожди, он сейчас подойдет, – и отдала Джордану телефон.

– Какого черта у вас там происходит? – спросил Томас. – На сайте Эм-эс-эн-би-си только о вашей школе и пишут.

– Я знаю не больше твоего, – ответил Джордан. – Тут совершенный хаос.

– С некоторыми вашими ребятами я пересекался на соревнованиях по легкой атлетике. Просто это… Не верится, что это правда.

С улицы все еще доносился вой сирен «скорой помощи».

– Это правда. Повиси, у меня вторая линия. Нужно ответить.

– Это мистер Макафи?

– Да…

– Я… гм… если я правильно понимаю, вы адвокат? Ваш номер мне дал Стюарт Макбрайд, мой коллега по колледжу Стерлинга…

На экране телевизора стали появляться имена опознанных погибших с фотографиями из школьного альбома.

– Извините, я разговариваю по другой линии, – сказал Джордан. – Может быть, вы представитесь и я вам перезвоню?

– Я хотел спросить, согласитесь ли вы защищать моего сына. Он тот самый… Тот парень из школы, который… – Человек запнулся и на несколько секунд замолчал. – Все говорят, что это сделал мой сын.

Последним подростком, которого защищал Джордан, был Крис Харт. У него тоже забрали из рук дымящееся оружие.

– Вы… Вы возьметесь?

Джордан забыл о Томасе, который висел на первой линии. Забыл о Крисе, чье дело чуть не высосало из него все соки. Он посмотрел на Селену и малыша на ее руках: Сэм извивался, пытаясь достать материнскую сережку. Этот парень, который сегодня пришел в школу и устроил там бойню, тоже чей-то сын. Вопреки всему тому, что о нем еще много лет будут говорить в городе, вопреки тому, что уже сейчас кричат средства массовой информации, этот парень заслуживал справедливого рассмотрения его дела.

– Да, – сказал Джордан. – Возьмусь.

Уже вечером, после того, как саперы обезвредили самодельную бомбу из железной трубки, найденную в машине Питера Хоутона, после того, как в здании школы было собрано 116 стреляных гильз, после того, как специалисты по восстановлению картины происшествия начали изучать вещдоки и анализировать расположение тел и были готовы первые из сотен снимков для индексированного фотоотчета, детектив Патрик Дюшарм собрал всех участников расследования в актовом зале.

– Мы имеем дело с очень большим массивом информации, – сказал он, стоя на сцене и глядя в полумрак зала. – На нас будут давить, чтобы мы обработали ее быстро и вместе с тем правильно. Поэтому через двадцать четыре часа я снова хочу видеть вас всех здесь, и мы обсудим результаты нашей работы.

Люди стали расходиться. Через сутки к Патрику на стол должны были лечь готовые фотоотчеты, списки улик, отправленных на экспертизу, и списки улик, не отправленных на экспертизу. Все это обещало накрыть его, как лавиной, так что завтра ему уже не грозило отличать день от ночи.

Криминалисты разошлись по разным частям здания, чтобы продолжить работу без перерыва на сон, а детектив Дюшарм направился к своей машине. Дождь перестал. Патрику нужно было вернуться в отделение: ознакомиться с результатами обыска в доме Питера Хоутона и поговорить с его родителями, если они по-прежнему этого хотят. Но автомобиль словно бы сам собой повернул в сторону больницы и встал на парковку. Войдя в приемный покой и показав свой жетон, Патрик спросил у медсестры:

– К вам сегодня поступило много детей. Одной из первых была девочка Джози…

Медсестра занесла руки над клавиатурой:

– А как фамилия?

– В том-то и дело, что я не знаю.

Компьютер выдал длинный список имен. Медсестра ткнула пальцем в монитор:

– Кормье. Четвертый этаж, четыреста двадцать вторая палата.

Патрик поблагодарил медсестру и направился к лифту. Кормье. Какая-то знакомая фамилия. Довольно распространенная. Может, встречалась Патрику в газете или в каком-нибудь телешоу? Пройдя мимо медсестринского поста, он зашагал по коридору. Дверь в палату Джози оказалась открытой. В полутьме был виден силуэт девочки, сидящей на кровати, и женщины, стоящей рядом. Они разговаривали.

Тихонько постучав, Патрик вошел. Джози посмотрела на него, явно не узнавая. Женщина обернулась.

«Кормье! – осенило Патрика. – Судья Кормье. Ну конечно». Еще до своего перевода в главный суд первой инстанции она несколько раз вызывала его, детектива Дюшарма, в качестве свидетеля. Сам он, когда ему требовался ордер, обращался к ней в последнюю очередь: судья Кормье когда-то была государственным защитником, а это значило, что, как бы беспристрастно она ни судила сейчас, в прошлом она играла на стороне противника.

– Здравствуйте, Ваша честь, – сказал Патрик, подходя ближе. – Не знал, что Джози – ваша дочь. Как ты себя чувствуешь? – обратился он к девочке.

Джози по-прежнему смотрела на него удивленно:

– Мы знакомы?

– Я вынес тебя из… – Патрик замолчал, потому что судья Кормье тронула его за локоть и отвела в сторонку.

– Джози ничего не помнит, – прошептала судья. – Почему-то решила, что попала в аварию, а я… – Она осеклась. – Я не смогла сказать правду.

Патрик понимал: когда кого-то любишь, не хочешь, чтобы человек именно от тебя услышал те слова, из-за которых его мир рухнет.

– Хотите, я скажу?

Судья Кормье, с секунду подумав, благодарно кивнула.

Патрик снова повернулся к Джози:

– Ты в порядке?

– Голова болит. Врачи говорят, сотрясение. Поэтому меня оставили здесь на ночь. – Подняв на Патрика глаза, Джози добавила: – Наверное, я должна сказать вам спасибо за то, что вы спасли меня. – Вдруг на ее лице мелькнула тревога. – А вы не знаете, что с Мэттом? С парнем, который был со мной в машине?

Патрик сел на край кровати.

– Джози, – начал он мягко, – автомобильной аварии не было. Происшествие случилось в школе. Один из учеников начал стрелять.

Девочка замотала головой, чтобы не слышать следующих слов, но они все-таки прозвучали:

– Есть убитые. Один из них Мэтт.

Глаза Джози наполнились слезами.

– С ним все в порядке?

Патрик посмотрел на мягкую вафельную ткань одеяла:

– Мне очень жаль.

– Нет! Это неправда!

Джози набросилась на Патрика. Судья Кормье подскочила и постаралась удержать дочь, но та продолжала неистово кричать, плакать, царапать детектива по лицу и барабанить кулаками по его груди. Из дальнего конца коридора на шум примчались две медсестры. Выставив и мать, и детектива из палаты, они вкололи Джози успокоительное.

Оказавшись за дверью, Патрик прислонился к стене и закрыл глаза. Боже правый! Неужели ему придется каждому свидетелю причинять такую боль! Он уже хотел извиниться перед судьей за то, что вывел ее дочь из себя, но прежде, чем успел это сделать, судья Кормье набросилась на него точно так же, как Джози:

– Чем, черт возьми, вы думали, когда сказали ей про Мэтта?!

– Вы сами меня попросили, – ощетинился Патрик.

– Я просила, чтобы вы сказали ей о стрельбе в школе, а не о том, что ее парень убит!

– Вы прекрасно знаете, что Джози все равно узнала бы рано или…

– Поздно. А еще лучше гораздо позже.

Медсестры вышли из палаты.

– Девочка спит, – прошептала одна из них. – Мы еще зайдем к ней.

Когда они отошли достаточно далеко, Патрик раздраженно прошептал:

– Послушайте. Сегодня я видел детей, которые получили пулю в голову, которые никогда больше не смогут ходить, которые умерли только потому, что оказались не в том месте не в то время. Ваша дочь… Она испытала шок, но она среди тех, кому повезло.

Эти слова подействовали на судью Кормье, как оплеуха. Судья больше не выглядела фурией, серые глаза потяжелели от мыслей обо всем том, что, к счастью, миновало ее саму и дочь. Чувство облегчения сделало черты ее лица менее резкими.

– Извините, – сказала судья. – Обычно я так себя не веду. Просто… день был очень тяжелый.

Патрик попытался поймать то чувство, которое на миг надломило его собеседницу, но не увидел даже следа.

– Я понимаю, что вы хотели выполнить свою работу, – добавила она.

– Мне действительно нужно будет поговорить с вашей дочерью… но сейчас я приехал не за этим, а потому что Джози первая, кого… В общем, я хотел убедиться, что с ней все в порядке. – Патрик улыбнулся судье Кормье; улыбка была едва заметной, однако вполне могла болезненно тронуть сердце. – Берегите ее.

С этими словами Патрик развернулся и зашагал по коридору, явственно ощущая на своей спине взгляд, похожий на прикосновение горячей руки.

Двенадцать лет назад

В день, когда он должен был в первый раз идти в школу, в подготовительный класс, Питер проснулся в 4:32, прошлепал в комнату родителей и спросил, скоро ли придет школьный автобус. Питер всегда с восхищением наблюдал, как в этот автобус садился Джоуи. Солнце било в курносый желтый нос, дверь открывалась, как драконья пасть, мотор при остановке мощно вздыхал. У Питера была машинка, похожая на автобус, дважды в день возивший его брата, а теперь он и сам собирался ехать.

Мама велела ему вернуться в постель, но Питер не смог заснуть. Надел костюмчик, специально купленный к первому школьному дню, лег в нем на кровать и стал ждать. К завтраку он спустился раньше всех. Мама испекла его любимые блинчики с шоколадом. Она поцеловала Питера в щеку и дважды сфотографировала: сначала за кухонным столом, потом в куртке и с пустым рюкзаком, похожим на черепаший панцирь.

– Поверить не могу, что мой малыш идет в школу! – воскликнула мама.

Джоуи, который уже шел в первый класс, сказал брату, чтобы перестал вести себя как дурак.

– Подумаешь, школа! Ничего особенного, – буркнул он.

– Для тебя этот день тоже был особенным, – возразила мама старшему сыну, застегивая младшему куртку. – Питер, у меня для тебя сюрприз.

Она вернулась в кухню и принесла оттуда ланч-бокс с летящим Суперменом на крышке. Супермен вытянул вперед руку, словно хотел выпрыгнуть из картинки. Изображение было выпуклым, как те буквы, которые читают слепые. Питер подумал, что здорово, ведь так он сможет отличить свою коробку от чужих, даже если ослепнет. Он взял у мамы подарок и обнял ее. В ланч-боксе перекатывался какой-то фрукт и шуршала оберточная бумага. И Питеру показалось, что внутри коробочки урчат внутренние органы какого-то монстра.

Вместе с мамой мальчики вышли на дорогу, и вскоре давнишняя мечта Питера сбылась: школьный автобус показался из-за гребня холма.

– Еще один снимок! – сказала мама и сфотографировала Питера, когда рычащий желтый зверь остановился рядом. – Джоуи, позаботься о братике. – На прощание она поцеловала младшего сына в лоб. – Мой мальчик, какой ты уже большой! – После этих слов ее губы сжались, как всегда, когда она старалась сдержать слезы.

Вдруг у Питера в животе что-то похолодело. Что, если ему совсем не понравится в школе? Что, если учительница похожа на ведьму, которую он видел по телевизору и которая иногда являлась ему в страшных снах? Что, если он забудет, в какую сторону пишется буква «Е» и все станут над ним смеяться?

С такими мыслями Питер медленно поднялся по ступенькам автобуса. За рулем сидел человек в камуфляжной куртке, у которого не хватало двух передних зубов.

– Сзади есть места, – сказал он.

Питер зашагал по проходу, высматривая Джоуи. Тот уже сел с каким-то мальчиком и, когда младший брат проходил мимо, только взглянул на него, но ничего не сказал. Неожиданно Питера окликнули. Он обернулся и увидел Джози: она хлопала по пустому сиденью рядом с собой:

– Я заняла тебе место!

Ее темные волосы были собраны в два хвостика; сегодня Джози пришлось надеть юбку, хотя, вообще-то, она их ненавидела. Питер сел и сразу немного успокоился. Он ехал в школьном автобусе. Рядом со своей самой-пресамой лучшей подружкой.

– Прикольный ланч-бокс! – сказала Джози.

Питер поднял коробочку, чтобы показать, что если ею покачивать, то Супермен как будто двигается. В этот момент кто-то протянул через проход руку и выхватил коробку.

– Эй, ты, придурок, хочешь поглядеть, как Супермен летает? – сказал мальчишка в бейсболке, надетой задом наперед.

Прежде чем Питер успел понять, что происходит, этот мальчик, который был старше его, выбросил коробочку в окно. Питер вскочил и, вытянувшись, стал высматривать ее через стекло задней двери. От удара об асфальт коробка раскрылась, яблоко покатилось по дороге, пересекло желтую пунктирную линию разметки и исчезло под колесами проезжавшей мимо машины.

– Ну-ка сядь! – рявкнул водитель.

Питер плюхнулся на свое место. Слезы жгли похолодевшее лицо. Смех мальчика в бейсболке и его друзей казался таким громким, словно они сидели и хохотали прямо у Питера в голове. Потом он почувствовал в своей руке руку Джози.

– У меня есть арахисовое масло, – прошептала она. – Я с тобой поделюсь.

Алекс сидела в комнате свиданий напротив нового клиента Лайнуса Фрума. Рано утром, в четыре часа, он, одетый во все черное и с маской на голове, ограбил магазин при заправочной станции, угрожая продавщице оружием. Приехав на место происшествия после того, как преступник скрылся, полиция нашла на полу сотовый телефон. Через некоторое время, уже в отделении полиции, он зазвонил.

– Чувак, – сказал звонивший. – Это мой мобильник. Он у тебя?

– Да, – ответил полицейский. – Где вы его потеряли?

– В магазине на заправке, старик. Я был там с полчаса назад.

Полицейский пообещал вернуть телефон, предложив встретиться на пересечении шоссе 10 и 25А. Лайнус Фрум, естественно, явился и был арестован за ограбление.

Алекс смотрела на него, сидя по другую сторону обшарпанного стола. Ее дочка сейчас пила сок, ела печенье, или слушала сказку, или рисовала мелками, или делала что-то еще, чем занимаются подготовишки в первый учебный день, а она, Алекс, застряла в тюрьме с преступником, который оказался слишком глупым даже для того, чтобы успешно промышлять своим ремеслом. Внимательно изучив полицейский отчет, она сказала:

– Здесь говорится, что, когда детектив Чисхолм зачитывал вам ваши права, между вами произошел какой-то конфликт.

Лайнус поднял глаза. Это был еще совсем мальчишка (всего девятнадцать лет), прыщавый и со сросшимися бровями.

– Он считает, что я тупой, как кусок дерьма.

– Детектив так вам и сказал?

– Он спросил, умею ли я читать.

Все полицейские это спрашивали, чтобы убедиться в том, что задержанный ознакомился со своими правами.

– И вы ответили: «Чё за фигня? Я чё, похож на идиота?»

– А что я должен был ответить? – пожал плечами Лайнус.

Алекс потерла переносицу. Работа государственным защитником была для нее сплошной мутной чередой таких моментов. Ей приходилось тратить огромное количество сил и времени на людей, которые если не через неделю, то через год наверняка снова окажутся ее клиентами. Но чем еще она могла зарабатывать себе на жизнь? Это был ее сознательный выбор.

Запищал пейджер. Выключая звук, Алекс взглянула на номер.

– Лайнус, я думаю, вы должны признать вину. Тогда можно будет рассчитывать на снисходительный приговор.

Передав подзащитного охраннику, Алекс зашла в офис, чтобы оттуда позвонить.

– Слава богу, – сказала она, когда ей ответили, – если бы не вы, я бы выпрыгнула со второго этажа тюрьмы.

– Вообще-то, там на окнах решетки, – засмеялся Уит Хобарт. – Я всегда подозревал, что их устанавливают не для того, чтобы преступников удерживать, а для того, чтобы государственные защитники не разбегались, когда увидят, насколько плохи дела.

Когда Алекс начала работать государственным защитником, Уит был ее начальником, но девять месяцев назад он ушел на пенсию. Этот человек, по праву пользующийся огромным уважением в адвокатских кругах, стал для Алекс кем-то вроде идеального отца, которого у нее никогда не было. Настоящий отец только ругал ее, а этот хвалил. Ей бы хотелось, чтобы сейчас Уит оказался рядом, а не в каком-нибудь гольф-клубе на побережье. Они бы пошли вместе на ланч, он рассказал бы ей пару историй, помогающих смириться с тем, что у каждого государственного защитника бывают такие клиенты, как Лайнус. А потом слинял бы, оставив молодой коллеге неоплаченный счет и запас свежих сил для продолжения борьбы.

– Чем занимаетесь? – спросила Алекс. – Пьете утренний чай?

– Да нет, чертов садовник разбудил меня своей воздуходувкой. Что нового на работе?

– Совершенно ничего. Но вас сильно не хватает. Особенно вашей энергии.

– Энергии? Надеюсь, Ал, вы не увлеклись гаданием на кристаллах?

– Нет, – усмехнулась Алекс.

– Хорошо. Потому что я, собственно, вот зачем позвонил: у меня есть для вас работа.

– Ох, работы у меня уже столько, что на двоих хватит.

– Три окружных суда в нашем регионе вывесили вакансию в «Судебных новостях». Алекс, вы должны предложить свою кандидатуру.

– Чтобы я стала судьей? – Алекс засмеялась. – Уит, что вы курите в последнее время?

– У вас получится. Вы умеете принимать взвешенные решения, не идете на поводу у своих чувств, темперамент у вас ровный. Вы будете хорошо понимать обе стороны, потому что имеете опыт работы государственным защитником. Кстати, в этом качестве вы всегда отлично выступали в суде. – Немного помолчав, Уит добавил: – К тому же не так часто в Нью-Гэмпшире судью назначает губернатор-женщина от демократической партии.

– Спасибо за доверие, – сказала Алекс, – но я не гожусь для такой работы.

Она знала это, потому что судьей, причем в главном суде первой инстанции, был ее отец. Алекс помнила, как в детстве крутилась на его вращающемся стуле, считала скрепки, чертила ногтем на безукоризненно чистом зеленом сукне стола, снимала телефонную трубку и говорила сквозь гудки. А потом являлся отец и ругал ее за то, что она положила не на место какой-нибудь карандаш или папку, а что еще хуже – доставила беспокойство ему самому.

На поясе снова завибрировал пейджер.

– Извините, – сказала Алекс. – Мне пора в суд. Может, на следующей неделе нам удастся встретиться за ланчем.

– Между прочим, у судей нормированный рабочий день. В котором часу Джози возвращается из школы?

– Уит…

– Подумайте о моем предложении, – сказал он и повесил трубку.

– Питер, – вздохнула мама. – Как ты умудрился снова ее потерять?

Обойдя отца, наливавшего себе кофе, она порылась в недрах кладовки и извлекла оттуда коричневый бумажный пакет. Питер терпеть не мог эти пакеты: бананы в них не помещались, а бутерброды крошились. Но выбора не было.

– А что он потерял? – спросил отец.

– Ланч-бокс. Уже третий за месяц.

Положив на дно пакета фрукт и сок, а сверху сэндвич, мама посмотрела на Питера: вместо того чтобы есть, он ковырял вилкой салфетку, царапал на ней буквы.

– Будешь возиться – опоздаешь на автобус.

– Тебе уже пора стать ответственным, – прибавил отец.

Питеру слова отца часто казались дымом, который сначала заполняет собой комнату, но, не успеешь оглянуться, тут же рассеивается.

– Ради бога, Льюис, ему же всего пять лет! – возразила мама.

– Что-то не припомню, чтобы Джоуи в его возрасте по три раза за месяц терял ланч-бокс.

Иногда Питер наблюдал, как отец с Джоуи играют в футбол на заднем дворе. Их ноги мелькали, словно в каком-то бешеном танце. Но когда Питер пытался присоединиться к их игре, чувство недовольства собой сковывало все его движения, не позволяло сосредоточиться. В прошлый раз он забил в собственные ворота.

– Я не Джоуи, – произнес он, посмотрев на родителей через плечо.

Они ничего не сказали, но он услышал их ответ: «Мы знаем».

– Адвокат Кормье?

Алекс подняла глаза и увидела своего бывшего клиента: он улыбался во весь рот. Через секунду она вспомнила его. Тедди Макдугал или Макдоналд – как-то так. Судили его за домашнее насилие без отягчающих. Они с женой оба напились и подрались. Алекс добилась оправдательного приговора.

– Я кой-чё вам привез, – заявил Тедди.

– Надеюсь, вы ничего для меня не купили, – сказала Алекс без всякого кокетства.

Этот человек, приехавший с севера, жил так бедно, что пол в его доме был земляной, а холодильник заполнен тем, что он добыл на охоте. Алекс не любила охоту, но прекрасно понимала, что для некоторых ее подзащитных это не спорт, а способ пропитания. Если бы Тедди осудили, он лишился бы права на ношение оружия. Для него это стало бы катастрофой.

– Нет, – улыбнулся он, – не купил. Оно лежит у меня в кузове. Идемте поглядим.

– А не могли бы вы принести подарок сюда?

– Не, сюда никак нельзя.

«Превосходно! – подумала Алекс. – Что же у него там такое, что нельзя принести?» Она вышла следом за Тедди на парковку и увидела в кузове его грузовичка огромного мертвого медведя.

– Это для вашей морозилки!

– Тедди, но он же гигантский! Вы же можете есть его всю зиму!

– Верно, черт подери! Но я решил вам подарить.

– Спасибо большое. Я и правда очень это ценю, но… хм… я не ем мяса. Нельзя, чтобы такая добыча пропала. – Она тронула Терри за плечо. – Заберите его себе, прошу вас.

Терри запрокинул голову и прищурился:

– Ну ладно.

Кивнув, он залез в кабину и сорвался с места с такой скоростью, что тело медведя глухо ударилось о борта кузова. В этот момент Алекс окрикнула секретарша, стоявшая в дверях:

– Только что звонили из школы, где учится ваша дочка. Вас вызывают к директору.

Джози? Натворила в школе каких-то бед?

– А что случилось? – спросила Алекс.

– Она побила какого-то мальчика на игровой площадке.

Алекс зашагала к своей машине:

– Скажите им, что я уже еду.

По пути домой Алекс украдкой посматривала на дочь в зеркало заднего вида. Утром Джози отправилась в школу в штанах цвета хаки и белом кардигане; теперь кардиган был перемазан грязью, на локте зияла дыра. В растрепавшихся волосах запутались веточки. Ранка на губе по-прежнему кровила. Но – вот что удивительно – мальчику, с которым она подралась, досталось, по видимости, еще больше.

Дома Алекс отвела Джози в ванную, где продезинфицировала и заклеила пластырем ее ссадины. Потом села напротив дочери на коврик, который словно был сделан из шкуры Коржика из телешоу «Улица Сезам».

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

Нижняя губка Джози задрожала, из глаз полились слезы.

– Это из-за Питера, – сказала она. – Дрю все время обижает его, и сегодня я решила, пускай сам получит.

– А учителей на площадке не было?

– Были помощники учителей.

– Так подошла бы к ним и сказала, что Питера дразнят. А если ты распускаешь руки, то сама становишься ничуть не лучше Дрю.

– Мы подошли. Они сказали Дрю и другим ребятам, чтобы не трогали Питера, но они не послушались.

– И тогда ты сделала то, что в сложившейся ситуации показалось тебе наилучшим решением.

– Да. Для Питера.

– И теперь ты всегда будешь поступать так, как тебе вздумается? Представь себе, что у кого-то куртка красивее, чем у тебя. Ты ее возьмешь?

– Нет. Это будет воровство.

– Вот именно. Существуют правила, которые нужно соблюдать, даже если тебе кажется, что все остальные их нарушают. Без этих правил в мире было бы страшно жить. Все воровали бы друг у друга куртки и дрались на игровых площадках. Бывают ситуации, когда нужно делать не то, что лучше, а то, что правильнее.

– А в чем разница?

– Хорошее – это то, что, как тебе кажется, надо сделать. А правильное – это то, как тебе следует поступить. Когда ты поступаешь правильно, то думаешь не только о себе и своих чувствах, но и о многом другом: кого еще касается это дело, что произошло раньше, что говорят правила. – Алекс посмотрела на Джози. – А почему Питер сам не стал драться?

– Он подумал, будет хуже.

– У меня больше нет вопросов.

Ресницы Джози были все еще влажными от слез.

– Ты на меня сердишься?

Алекс задумалась:

– Я сержусь на взрослых, которые смотрели, как Питера обижают, и ничего не делали. От того, что ты ударила мальчика в нос, я тоже не в восторге. Но тем, что ты попыталась защитить друга, я горжусь. – Она поцеловала Джози в лоб. – Иди надень что-нибудь без дырок, суперменша ты моя.

Девочка убежала к себе в комнату, а Алекс так и осталась сидеть на полу в ванной. Она вдруг очень остро почувствовала, что если ты стоишь на страже справедливости, то самое важное для тебя – всегда быть там, где в тебе нуждаются, и всегда проявлять неравнодушие. Нельзя вести себя так, как те помощники учителей на детской площадке. Не изображая большого босса, можно сохранять твердость, уважать правила и принимать во внимание все обстоятельства, прежде чем делать вывод. Алекс поняла: у хорошего судьи и хорошей матери довольно много общего.

Она встала, спустилась на первый этаж и взяла телефон. После третьего гудка Уит снял трубку.

– Ладно, – сказала Алекс. – Рассказывайте, что нужно делать.

Коленки Лейси упирались в крышку парты, стульчик был слишком маленьким для нее, а стены – слишком яркими. Учительница выглядела так молодо, что хотелось спросить, может ли она дома выпить бокал вина, не нарушив закон.

– Миссис Хоутон, – сказала учительница, – я бы с радостью объяснила это как-то иначе, но вижу только одну причину: некоторые ребята – своего рода магниты для насмешек. Другие дети чувствуют их слабость и пользуются ею.

– А в чем слабость Питера? – спросила Лейси.

– С моей точки зрения, это не слабость, – улыбнулась учительница. – Он чувствительный, и он милый. Поэтому он скорее сядет в уголке и будет рисовать вместе с Джози, чем побежит играть в полицейских с другими мальчиками.

Лейси вспомнила себя в начальной школе. Она была немногим старше Питера, когда их классу дали задание вырастить цыплят в инкубаторе. Все шесть птенчиков вылупились, но один из них родился хромым. Он всегда последним добирался до лотков с водой и кормом, медленнее всех набирал вес, был боязливым. Однажды, на глазах у потрясенных детей, другие цыплята насмерть заклевали калеку.

– Не подумайте, будто мы позволяем ребятам обижать Питера. Если мы что-то такое замечаем, то сразу отправляем зачинщика к директору. – После этих слов учительница открыла рот, явно собираясь продолжить свою мысль, но промолчала.

– Ну и что?

– Видите ли, – учительница опустила глаза, – подобные меры обычно имеют прямо противоположный эффект. Мальчики воспринимают Питера как причину своих неприятностей и вымещают на нем зло. В общем, процесс идет по кругу.

Кровь бросилась в лицо Лейси.

– А какие меры принимаете лично вы, чтобы предотвратить подобные инциденты?

Она рассчитывала, что сейчас ей расскажут про штрафной стул или какое-нибудь другое наказание для тех, кто издевается над ее ребенком, но вместо этого услышала:

– Я советую Питеру защищаться. Не терпеть, а сказать что-нибудь, если мальчики, например, дразнятся или в столовой влезают в очередь вперед него.

Лейси заморгала:

– Ушам своим не верю… То есть когда Питера толкают или сбрасывают на пол его еду, он должен ответить тем же?

– Нет, конечно…

– Вы рассказываете мне, что для того, чтобы чувствовать себя в безопасности, ребенок должен научиться вести себя так же, как те, кто его обижает?

– Нет, – поправила ее учительница, – я рассказываю вам, что такое детский коллектив. Послушайте меня, миссис Хоутон. Я могу сказать то, что вы от меня ждете. Могу сказать, что Питер – чудесный мальчик, и это правда, что детей, из-за которых ему так плохо, в нашей школе научат дисциплине и толерантности и что этого будет достаточно. Но есть один важный момент: если Питер действительно хочет, чтобы его перестали обижать, то должен сам принять участие в решении проблемы.

Лейси посмотрела на свои руки, которые на маленькой парте казались огромными.

– Спасибо. За честность, – произнесла она, осторожно встала – в мире, в который ты уже не вписываешься, всегда следует проявлять осторожность – и вышла из класса.

Питер сидел в коридоре на деревянной скамеечке возле шкафчиков. Как мать, Лейси была обязана расчищать ему дорогу, чтобы он не падал. Но не могла же она все время работать при нем бульдозером! Может быть, именно это учительница и пыталась ей сказать?

– Ты ведь знаешь, что я тебя люблю, правда? – спросила Лейси, садясь перед Питером на корточки и беря его за руки. – Я желаю тебе только самого хорошего.

– Да, – кивнул он.

– Я знаю про ланч-боксы. И про Дрю, и про то, что Джози его ударила. Я знаю, какие вещи он тебе говорил. – Лейси почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. – Если это повторится, ты должен будешь за себя постоять. Должен, Питер. Или… Или мне придется наказать тебя.

Жизнь – несправедливая штука. Как бы Лейси ни выкладывалась на работе, повышение получал кто угодно, только не она. На ее глазах женщины, которые всячески заботились о плоде, рожали мертвых младенцев, а наркоманки – живых и здоровых. На ее глазах четырнадцатилетние девочки умирали от рака яичников, не успев толком пожить. Бороться с несправедливостью судьбы нельзя. Можно только страдать и надеяться, что однажды счастье улыбнется тебе. И все-таки видеть несправедливость по отношению к своему ребенку особенно тяжело. Сердце Лейси разрывалось оттого, что именно ей приходилось сдернуть пелену блаженного неведения с глаз Питера, чтобы он понял: как бы сильно мама ни любила его и каких бы благ она ему ни желала, мир никогда не будет совершенным.

Сглотнув, она посмотрела на сына. Что же могло пробудить в нем желание защищаться, какое наказание могло заставить его измениться? На самом-то деле Лейси вовсе не хотелось, чтобы он менялся, но она сказала:

– Если это повторится, ты месяц не будешь играть с Джози.

Произнеся свой ультиматум, Лейси закрыла глаза. Ей неприятно было говорить Питеру такое, но, очевидно, ее прежние советы: «Будь добрым, будь вежливым, поступай с другими людьми так, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой», не помогали мальчику. Если только под угрозой наказания Питер способен зарычать так, что Дрю и другие ужасные дети убегут, поджав хвост, значит Лейси обеспечит ему такую угрозу. Убрав волосы со лба сына, она увидела в его глазах тень сомнения. И неудивительно. До сих пор мама никогда не ставила ему подобных ультиматумов.

– Этот Дрю – маленький задира, из которого вырастет большой хулиган, а из тебя вырастет необыкновенный человек. – Лейси широко улыбнулась. – Однажды, Питер, все узнают твое имя.

На игровой площадке было всего двое качелей. Если они бывали заняты и приходилось ждать, Питер скрещивал пальцы в надежде, что ему достанутся не те, сиденье которых пятиклассники подняли страшно высоко, обмотав цепи вокруг верхней перекладины. Он боялся упасть с этих качелей или, того хуже, не суметь на них взобраться. Когда он и Джози стояли в очереди вдвоем, те качели всегда брала себе она: делала вид, будто ей так хочется. Но Питер догадывался, что она просто знает, как он боится.

Сегодня на перемене они, вместо того чтобы раскачиваться, закручивали цепи на качелях, а потом поднимали ноги и быстро кружились. Питер запрокидывал голову, и ему казалось, что он летит. Когда они тормозили, их качели ударялись друг о друга и хохочущая Джози цеплялась своими ногами за его ноги.

– Хочу нравиться людям! – вдруг выпалил он.

Джози склонила голову набок:

– Ты и так нравишься людям.

– Я имел в виду, – сказал Питер, высвобождая ноги, – что хочу нравиться не только тебе.

Для того чтобы заполнить заявление кандидата на должность судьи, Алекс потребовалось целых два дня, а когда бумаги были готовы, произошло нечто удивительное: она действительно захотела быть судьей. Вопреки всему тому, что она говорила Уиту, вопреки всем своим прежним сомнениям она вдруг почувствовала правильность принятого решения.

Через какое-то время Алекс пригласили на собеседование. Это означало, что ее кандидатуру рассматривают всерьез и что она, вероятно, попадет в шорт-лист, который будет представлен губернатору Нью-Гэмпшира. Комиссия заседала в старом губернаторском особняке Бридж-Хаус в Восточном Конкорде. Каждому кандидату назначили свое время, причем входить в здание нужно было через одну дверь, а выходить через другую. Видимо, это было сделано для того, чтобы люди не знали, кто еще претендует на должность.

Комиссия состояла из двенадцати человек: юристов, полицейских, исполнительных директоров организаций, оказывающих поддержку жертвам преступлений. Все они смотрели так пристально, что Алекс казалось, будто ее лицо вот-вот загорится. К тому же Алекс провела бессонную ночь: Джози приснился сон про удава, после чего она никак не хотела возвращаться в постель. Имен своих конкурентов Алекс не знала, но была готова поспорить: среди них нет матерей-одиночек, которым в три часа ночи приходится стучать линейкой по батареям и тыкать в вентиляционные отдушины, доказывая, что там не прячется змея.

– Мне нравится жить в быстром темпе, – осторожно произнесла Алекс, отвечая на один из вопросов. В некоторых случаях она знала, каких слов от нее ждут. Фокус был в том, чтобы придать заготовленным «правильным» ответам налет спонтанности. – Мне нравится, когда приходится быстро принимать решение. Я строго соблюдаю нормы доказательного права. Как государственному защитнику, мне приходилось сталкиваться с судьями, которые не делают перед заседанием «домашнюю работу», и поэтому я точно знаю, что буду относиться к своим обязанностям иначе.

Алекс обвела взглядом лица мужчин и женщин, сидевших перед ней, и постаралась понять, как ей действовать: ни на шаг не отступать от стереотипного образа идеального кандидата, ведь наверняка такой тактики придерживались конкуренты – выходцы из привилегированных прокурорских кругов, или быть, по возможности, искренней, позволяя своему адвокатскому прошлому заявлять о себе. Чертовски трудный выбор!

– Я потому хочу получить эту должность, – продолжила Алекс, – что меня привлекает зал суда как территория равных возможностей. Человек входит в это помещение, и на какое-то время для всех, кто в нем находится, его дело – самая важная вещь в мире. Система работает на него. Не важно, кто он и откуда: решение определяется только буквой закона и никакие социальные или экономические факторы роли не играют.

Одна из женщин, сидевших за столом, посмотрела в свои записи и спросила:

– Миз Кормье, каковы, на ваш взгляд, отличительные качества хорошего судьи?

Алекс почувствовала, как между лопатками пробежала капля пота.

– Хороший судья должен быть терпеливым, но твердым, уметь контролировать свои эмоции, но не вести себя высокомерно, знать нормы доказательственного права и процессуальные нормы. – После небольшой паузы Алекс добавила: – Вы, наверное, не привыкли такое слышать, но я все-таки скажу: хороший судья должен мастерски решать танграмы.

Немолодая женщина, представитель организации, оказывающей помощь пострадавшим от преступлений, удивленно заморгала:

– Что, простите?

– Танграмы, китайские геометрические головоломки. У меня пятилетняя дочка, она любит играть в игру, где дается контур, например кораблика, паровоза или птички, и нужно заполнить его треугольничками и параллелограммами разной величины. Это легко удается людям, у которых развито пространственное мышление и которые умеют смотреть на вещи нестандартно. Судье тоже нужны эти умения. Нужно собрать все противоборствующие факторы: показания сторон, нормы правопорядка, интересы общества, а также прецедент – и использовать все это для решения проблемы в существующих рамках закона.

Повисла неловкая тишина. Повернув голову, Алекс мельком увидела в окне следующего кандидата. Сначала она подумала, что обозналась, но невозможно ни с чем спутать завитки посеребренных волос, которые ты когда-то пропускала сквозь собственные пальцы. Невозможно ни с чем спутать черты лица, которое так хорошо изучили твои губы. Логан Рурк – ее профессор, ее бывший любовник, отец ее дочери – вошел в вестибюль и закрыл за собой дверь. Значит, он тоже захотел стать судьей. Алекс сделала глубокий вдох: теперь она еще решительнее, чем секундой раньше, вознамерилась получить эту должность.

– Миз Кормье? – произнесла все та же женщина, и Алекс поняла, что прослушала вопрос.

– Извините, вы не могли бы повторить?

– Я спросила, насколько хорошо вы сами решаете танграмы.

Алекс посмотрела ей прямо в глаза и широко улыбнулась:

– Мэм, я чемпион штата Нью-Гэмпшир.

Сначала цифры стали немного разбухать, потом начали вихлять, так что Питеру приходилось щуриться или подходить к доске поближе, чтобы отличить тройку от восьмерки. Учительница отправила его в медкабинет, пропахший чайными пакетиками и потными ногами. Там медсестра попросила Питера прочитать висящую на стене таблицу.

Новые очки оказались легкими как перышко. Стекла не должны были поцарапаться, даже если Питер упадет и они пролетят через всю песочницу. Проволочная оправа каким-то непостижимым для Питера образом удерживала изогнутые линзы, за которыми его глаза казались ярко-голубыми и огромными, как у совы. Впервые надев очки, он был поражен тем, что из тумана вдали выплыли очертания фермерских домов и силосных башен, а на полях появились коровы. Буквы на красном дорожном знаке сложились в слово «стоп», на костяшках пальцев у самого Питера и возле глаз мамы проступили тонкие линии. Все супергерои носили при себе какой-нибудь чудесный предмет: Бэтмен – пояс, Супермен – плащ, а он, Питер, – эти очки. С их помощью он, казалось, видел всех насквозь. Питер так радовался им, что даже взял их с собой в постель.

Но на следующее же утро от радости не осталось и следа. Придя в школу, Питер обнаружил, что вместе со зрением у него обострился и слух. «Четырехглазый», «слепой крот» – так его теперь называли. Из волшебного предмета очки превратились в шрам, который выделял Питера среди всех остальных.

Но это было не самое худшее. Когда окружающий мир обрел четкие очертания, Питер стал замечать, как другие дети на него смотрят. Он понял, что служит всеобщей мишенью для насмешек. Вернув себе стопроцентное зрение, он потерял желание им пользоваться и теперь ходил, опустив глаза.

– Мы мамаши-хулиганки, – сказала Алекс, складывая ругательное слово из разноцветных счетных палочек.

В школе был день открытых дверей, и они с Лейси сидели за маленькой партой, задрав колени, как кузнечики.

– Все это очень забавно, – укоризненно произнесла Лейси, смешивая палочки, – пока кто-нибудь из нас не окажется судьей.

– Боишься вылететь из подготовишек? – рассмеялась Алекс. – А что касается моего судейства, то праздновать победу пока рановато.

– Подождем, – сказала Лейси.

Учительница, наклонившись, дала женщинам по маленькому листочку бумаги:

– Теперь, пожалуйста, напишите по одному слову, которое наилучшим образом описывает вашего ребенка. Потом мы составим из этих слов коллаж любви.

Алекс искоса взглянула на Лейси:

– Коллаж любви?

– Не будь такой язвой! Это же школа, подготовительный класс!

– А кто сказал, что я умаляю значение подготовительного класса школы? Именно здесь учат самым важным вещам, которые нужно знать о законе: не дерись, не бери чужого. Не убивай, не насилуй.

– Да-да, как сейчас помню этот урок. Он был у нас сразу после большой перемены.

– Ты поняла, о чем я говорю. Об общественном договоре.

– Что, если ты станешь судьей и должна будешь утвердить закон, которого не одобряешь?

– Во-первых, еще не факт, что я окажусь в такой ситуации. Во-вторых, если окажусь, то, как бы отвратительно я себя ни чувствовала, я это сделаю. Тебе вряд ли захотелось бы зависеть от решения судьи, который подходит к делу необъективно. Поверь мне.

– Если ты с головой уйдешь в новую работу, то когда же ты будешь самой собой? – спросила Лейси, делая маленькие надрывы по периметру своего листочка.

Алекс, усмехнувшись, сложила из палочек другое бранное слово.

– На дне открытых дверей в подготовительном классе, наверное.

Вдруг подбежала раскрасневшаяся Джози.

– Мама, мы закончили! – объявила она и потянула Алекс за руку, а Питер тем временем устроился на коленях у Лейси.

Ребята приготовили для матерей какой-то сюрприз в игровом уголке. Женщины встали, и дети повели их за книжный стеллаж, мимо маленьких ковриков, сложенных в стопку, и стола для опытов, на котором лежала гниющая тыква, похожая на одного известного Алекс прокурора: та же рыхлая мякоть, та же кожа, испещренная оспинами.

– Это наш дом, – объявила Джози, отодвинув брусок, служивший дверью. – Мы поженились.

Лейси толкнула Алекс в бок:

– Я всегда мечтала породниться с кем-нибудь, с кем можно найти общий язык.

Питер встал перед деревянной кухонной плитой и принялся помешивать в пластмассовом горшочке воображаемую еду. Джози накинула огромный лабораторный халат:

– Мне пора на работу. Буду к обеду.

– Хорошо, – отозвался Питер, – приготовлю тефтельки.

– А кем ты работаешь? – спросила Алекс.

– Судьей. Целый день сажаю людей в тюрьму, а вечером прихожу домой и ем макарошки.

Джози обошла вокруг сложенного из кубиков домика и снова вошла.

– Садись, – сказал Питер. – Опять ты задержалась…

Лейси закрыла глаза, подумав: «Кого я сейчас вижу? Саму себя или свое отражение в зеркале, которое мне, мягко говоря, не льстит?»

Отставив в сторону игрушечные тарелки, дети перешли в другую часть своего «дома» – квадратик в квадратике:

– Это наша кровать.

Подошедшая учительница шепнула Алекс и Лейси:

– Они все время играют в семью. Прелесть, правда?

Питер лег на бок, поджав коленки, а Джози пристроилась к нему сзади и обняла его за талию.

«Интересно, – подумала Алекс, наблюдая за дочкой, – откуда у нее представление о том, как должна выглядеть счастливая пара, если она никогда не видела возле меня ни одного мужчины?»

Лейси оперлась о кубик и написала на своем кусочке бумаги слово «нежный». Алекс была согласна: Питер действительно был нежным мальчиком, и это делало его крайне ранимым. Он нуждался в ком-то вроде Джози, кто бы обнял его и защитил.

Алекс тоже взяла карандаш и разгладила свой листочек. Прилагательные вихрем закружились в голове. Их было очень много для одной маленькой девочки: «умная», «подвижная», «преданная», «потрясающая»… Но рука сама собой вывела другие буквы.

«Моя», – написала Алекс.

На этот раз, ударившись об асфальт, ланч-бокс разломился пополам. Сэндвич с тунцом и пакетик чипсов угодили под колеса проезжавшей мимо машины. Водитель школьного автобуса, как обычно, ничего не заметил. Мальчишки-пятиклассники теперь наловчились открывать и закрывать окно прежде, чем он успел бы крикнуть им: «Прекратите!» Сегодня они снова поздравили друг друга с удачей, в то время как глаза Питера наполнились слезами, а в ушах зазвенели слова матери. Сейчас он должен был, по ее мнению, каким-то образом дать обидчикам отпор, но она не понимала, что будет только хуже.

– Ох, Питер! – вздохнула Джози, когда он сел рядом с ней.

– Я, наверное, не смогу прийти к тебе в пятницу, – пробормотал он, глядя на собственные варежки.

– Почему?

– Мама сказала, что накажет меня, если я опять потеряю ланч-бокс.

– Это нечестно!

– Все нечестно, – пожал плечами Питер.

Никто не удивился больше самой Алекс, когда губернатор Нью-Гэмпшира выбрала ее из трех предложенных кандидатур на должность судьи окружного суда. Можно было ожидать, что, как губернатор от демократической партии и молодая женщина, Джин Шейхин остановит выбор на другой молодой женщине-демократке. И все-таки, когда Алекс шла на финальное собеседование, голова у нее немного кружилась от неожиданного известия.

Губернатор оказалась моложе и миловиднее, чем обыкновенно бывают те, кто занимает такие посты. «Видя меня на судейской скамье, многие будут удивляться точно так же, как я сейчас», – подумала Алекс и засунула руки под попу, чтобы не дрожали.

– Есть ли что-нибудь, что я должна знать, прежде чем утвержу вашу кандидатуру? – спросила губернатор.

– Вы имеете в виду скелеты в моем шкафу?

Шейхин кивнула. Для губернатора всегда важно, чтобы новые члены его команды не бросили тень на главу штата. Шейхин хотела расставить все точки над «i» до подписания приказа, и Алекс вполне понимала и одобряла эту предосторожность.

– Есть ли кто-нибудь, кто может прийти на заседание исполнительного совета с возражениями против вашей кандидатуры? – поинтересовалась губернатор.

– Не знаю. Если заключенным будет позволено по такому случаю временно покинуть тюрьму, то вероятно.

– Значит, – рассмеялась Шейхин, – в этом заведении собралось много недовольных вами клиентов?

– Они потому и остались недовольны, что им там самое место.

Губернатор встала и протянула Алекс руку:

– Думаю, мы сработаемся.

В стране оставалось только два штата, Мэн и Нью-Гэмпшир, где действовал исполнительный совет – орган, непосредственно контролирующий действия губернатора. Для Алекс это означало, что между подписанием губернаторского приказа и слушанием по его утверждению она непременно должна была расположить к себе пятерых мужчин-республиканцев, чтобы они не стерли ее в порошок. Еженедельно она звонила им и спрашивала, нет ли у них каких-нибудь вопросов к ней. Ей также нужно было найти свидетелей, которые выступили бы на заседании в ее поддержку.

Несколько лет проработав государственным защитником, Алекс легко могла найти коллег, готовых сказать в ее адрес хвалебное слово, но адвокатов исполнительный совет слушать не желал. Ценились свидетельства жителей общины, где она, кандидатка, трудилась и жила: от учительницы начальных классов до полицейского, который уважает Алекс, несмотря на ее принадлежность к «темной стороне». Трудность заключалась в том, чтобы уговорить людей прийти и свидетельствовать в ее пользу, твердо зная: получив должность судьи, Алекс ничем не сможет им отплатить.

И вот наконец настал волнующий день. Как только Алекс явилась в капитолий штата, ее тут же пригласили в зал заседаний исполнительного совета и стали забрасывать вопросами, на которые она отвечала без запинки. При всем своем разнообразии – от «Как называется последняя книга, которую вы прочли?» до «Кто несет бремя доказательств в делах о домашнем насилии и преступном небрежении?» – они были вполне стандартными, пока один из членов совета не спросил:

– Миз Кормье, кто имеет право судить другого?

– Это зависит от того, – сказала Алекс, – говорим ли мы о суде с моральной или с правовой точки зрения. Морально никто не имеет права судить ближнего, но судить юридически – это не право, а обязанность.

– В свете сказанного вами как вы относитесь к ношению оружия?

Алекс задумалась. Вообще-то, она не была любительницей пострелять и дочке не разрешала смотреть фильмы, где показано насилие. Алекс знала, что будет, если дать оружие в руки неблагополучному подростку, рассерженному мужу или избитой жене. Она слишком часто работала с такими клиентами и прекрасно понимала: легализация хранения оружия – катализатор преступности. И все-таки… Алекс жила в Нью-Гэмпшире, консервативном штате, и в данный момент она сидела перед группой республиканцев, которые боялись, что она начнет активно претворять в жизнь свои левые взгляды. Кроме того, как судья, она должна будет иметь дело с людьми из таких уголков, где охота – занятие не просто традиционно одобряемое, но жизненно необходимое.

– Если смотреть с юридической точки зрения, – сделав маленький глоток воды, сказала Алекс, – я положительно отношусь к праву граждан на хранение и ношение оружия.

– С ума сойти! – воскликнула Алекс, стоя на кухне у Лейси. – На этих сайтах, где продаются мантии, все модели рассчитаны на футбольных полузащитников с женской грудью. В представлении общественности все женщины-судьи выглядят как актриса Беа Артур.

Выглянув в коридор и задрав голову, Алекс позвала дочку, которая играла на втором этаже:

– Джози! Считаю до десяти – и мы уходим!

– Что же, выбора совсем никакого? – спросила Лейси, возвращаясь к теме судейского гардероба.

– Почему же? Выбор есть, – ответила Алекс, сложив руки на груди, – черный цвет… или черный, хлопок с полиэстером или чистый полиэстер, расклешенные рукава или присборенные. Все они ужасны. Вот бы найти что-нибудь приталенное!

– Но Вера Вонг, к сожалению, мантий не шьет, – заметила Лейси.

Алекс снова высунула голову в коридор:

– Джози! Спускайся сейчас же!

Лейси, закончив вытирать сковородку, отложила полотенце и следом за Алекс вышла из кухни:

– Питер! Маме Джози нужно домой!

Дети не отзывались.

– Наверное, спрятались где-нибудь, – предположила Лейси, поднимаясь на второй этаж.

Войдя вместе с Алекс в комнату Питера, она заглянула в шкафчики и под кровать. Потом женщины проверили ванную, комнату Джоуи и спальню. Только вернувшись на первый этаж, они расслышали голоса, доносившиеся из подвала.

– Тяжелое, – сказала Джози.

– Смотри: надо вот так, – сказал Питер.

Алекс спустилась по деревянной лестнице в столетний погреб с земляным полом и паутиной, свисающей с потолка, как рождественские гирлянды. В углу, откуда доносился шепот, за нагромождением коробок и стеллажом с банками домашнего желе стояла Джози с винтовкой в руках.

– О боже! – ахнула Алекс.

Девочка, обернувшись, направила дуло на нее. Лейси выхватила оружие:

– Где ты это взяла?

Только теперь дети, видимо, поняли, что сделали что-то не то.

– У Питера был ключ, – ответила Джози.

– Какой еще ключ?! – закричала Алекс. – От чего?!

– От сейфа, – пробормотала Лейси. – Наверное, он видел, как отец доставал винтовку, когда в прошлый раз собирался на охоту.

– Я отпускаю дочь играть в вашем доме, а у вас тут оружие кругом валяется?!

– Оно не валяется, а хранится под замком в специальном сейфе.

– Который может открыть пятилетний ребенок!

– Льюис держит патроны…

– Где?! Или, может, просто Питера спросим?

Лейси повернулась к сыну:

– Ты же знаешь, что брать винтовку нельзя! Чего ради ты полез в сейф?!

– Мама, я только хотел показать ей. Она попросила.

Джози подняла испуганное лицо:

– Ничего я не просила!

– Значит, теперь, – возмутилась Алекс, – твой сын сваливает вину на мою дочь!

– Или твоя дочь лжет, – парировала Лейси.

Они уставились друг на друга – две подруги, разделенные проступком своих детей. Лицо Алекс вспыхнуло при мысли о том, что могло бы произойти, если бы она пришла на пять минут позже. Вдруг Джози была бы ранена?! Или даже убита?! Снова и снова задавая себе этот вопрос, Алекс в то же время вспомнила то, что говорила на заседании исполнительного совета. «Кто имеет право судить?» – спросили ее. «Никто», – ответила она. Тем не менее теперь она судила. А еще Алекс сказала: «Я положительно отношусь к праву граждан на хранение и ношение оружия». Значит, она лицемерка? Или просто хорошая мать?

Лейси опустилась на колени и заглянула сыну в лицо. Алекс посмотрела на этих двоих, и в сознании как будто что-то переключилось: в одно мгновение привязанность Джози к Питеру превратилась в груз, который тянет ее вниз. Может, девочке стоит поискать других друзей? Таких, из-за которых ее не вызовут к директору? Таких, которые не вложат ей в руки винтовку?

– Думаю, нам лучше уйти, – сказала Алекс, притягивая Джози к себе.

– Я тоже так думаю, – холодно согласилась Лейси.

В отделе замороженных продуктов Джози начала хныкать:

– Не люблю горошек!

– Тебя никто и не заставляет его есть.

Алекс открыла дверцу морозильника и, почувствовав, как холодный воздух поцеловал ее в щеку, достала пакет замороженных овощей.

– Хочу «Орео»!

– Нет, «Орео» ты не получишь. Я уже купила тебе крекеры в виде зверюшек.

После того случая в доме Лейси прошла целая неделя, и все это время Джози капризничала. Конечно, Алекс не могла помешать ей общаться с Питером в школе, но и поощрять эту дружбу не собиралась, разрешая дочке приглашать его домой после уроков.

Алекс погрузила в тележку большую упаковку минеральной воды. Потом бутылку вина. Подумав, взяла еще одну.

– Ты что больше хочешь на обед? Курицу или гамбургер?

– Хочу тофурки[7].

– С чего это вдруг? – засмеялась Алекс. – Где ты про них услышала?

– Лейси готовила нам их на ланч. Это так же вкусно, как хот-дог, но для здоровья полезнее.

Дождавшись своего номера на табло, Алекс подошла к мясному прилавку:

– Полфунта куриного филе, пожалуйста.

– Почему ты всегда покупаешь то, что хочешь ты, и никогда не покупаешь того, что хочу я?! – воскликнула Джози.

– Поверь мне, ты далеко не такой обездоленный ребенок, каким тебе нравится себя воображать.

– Хочу яблоко!

– Пожалуйста, – вздохнула Алекс, – можешь обойтись без «я хочу» хотя бы пару минут?

Прежде чем Алекс успела опомниться, Джози сильно ударила ее в живот, дернув ногой, свисавшей с сиденья на тележке:

– Ненавижу тебя! Ты худшая мама на свете!

Эта сцена была вдвойне неприятна Алекс, поскольку она чувствовала на себе взгляды окружающих: старушки, щупавшей дыни, продавца отдела «Фрукты-овощи», раскладывавшего на прилавке свежую брокколи. Почему дети так любят устраивать истерики на людях? Алекс натянуто улыбнулась и сквозь зубы процедила:

– Джози, успокойся.

– Я хочу, чтобы ты была как мама Питера! Хочу жить у них!

Алекс схватила Джози за плечи, отчего та мгновенно ударилась в слезы, и сердитым голосом тихо сказала:

– Ну-ка послушай меня…

Вдруг ее ухо уловило слово «судья», произнесенное отдаленным шепотом. В местной газете писали о новом назначении на судейскую должность, и люди стали узнавать Алекс по фотографии. Еще в хлебобулочном отделе у нее, как искорка, мелькнуло ощущение, будто другие покупатели смотрят ей вслед: мол, глядите, это она! Но теперь ее не просто рассматривали, ее взвешивали и оценивали. От нее ждали, что она поведет себя… рассудительно.

Отпустив плечи Джози, Алекс громко, чтобы слышали все, произнесла:

– Я знаю, ты устала. Ты хочешь домой. Но когда мы в общественном месте, нужно держать себя в руках.

Джози моргала сквозь слезы, слушая голос Разума и спрашивая себя, что это существо сделало с ее настоящей мамой, которая сейчас должна была бы рассердиться и крикнуть: «Прекрати сейчас же!» Алекс неожиданно поняла: нельзя быть судьей только в зале суда. Теперь она судья везде: и в ресторане, и в клубе, и на вечеринке, и в магазине, где у нее внезапно может возникнуть желание придушить собственного ребенка. Алекс почувствовала себя в ловушке: ей разрешили надеть мантию, но не сказали, что снять судейское облачение будет уже нельзя. Если всю жизнь концентрироваться на том, как ты выглядишь в глазах других людей, не забудешь ли, кто ты есть на самом деле? Что, если под маской, которую ты всем выдаешь за свое лицо, окажется пустота?

Алекс толкала тележку к кассе. Разбушевавшаяся Джози к этому времени успела присмиреть. Она уже не плакала, а только икала, да и то все тише.

– Ну вот, – сказала Алекс, успокаивая не столько дочь, сколько себя, – так лучше, правда?

В свой первый рабочий день в качестве судьи Алекс отправилась в город Кин. Никто, кроме секретаря, не знал, что она дебютантка. Адвокаты, конечно, слышали, что ее назначили совсем недавно, но, когда именно она вступила в должность, им известно не было. Не зная, куда деваться от волнения, Алекс три раза переоделась, хотя под мантией ее наряд все равно никто не увидел бы. Перед выходом из дома ее дважды вырвало.

Как добраться до здания суда, Алекс знала, поскольку сотни раз выступала там, еще будучи государственным защитником. В секретари ей достался сухощавый мужчина по имени Измаил: они уже встречались раньше и она произвела на него не самое благоприятное впечатление, потому что прыснула со смеху, когда он представился: «Зовите меня Измаилом». Ну а сегодня он чуть ли не упал к ее ногам, обутым в туфли на высоком каблуке:

– Добро пожаловать, Ваша честь. Вот список дел к слушанию. Я покажу вам ваш кабинет, а оттуда, когда вы будете готовы, вас проводят в зал. Я могу вам еще чем-нибудь помочь?

– Нет, – сказала Алекс. – У меня все готово.

Он ушел. В кабинете было ужасно холодно. Отрегулировав термостат, Алекс достала из портфеля мантию, надела ее и посмотрелась в зеркало в туалете, смежном с кабинетом. Выглядела она хорошо, казалась уверенной в себе. Пожалуй, только излишне смахивала на хористку.

Сев за стол, Алекс сразу вспомнила отца. «Посмотри на меня, папа», – подумала она, хотя знала, что он ее не услышит. В памяти всплыли десятки дел, которые он разбирал и о которых потом рассказывал ей за обедом. Зато Алекс не могла припомнить таких моментов, когда бы он был не судьей, а просто отцом.

Пролистав документы, необходимые для предъявления обвинений, она взглянула на часы: до начала заседания оставалось целых сорок пять минут. И зачем было приезжать так рано? Все проклятые нервы! Алекс встала, потянулась. Кабинет был таким огромным, что хоть колесом кувыркайся. Но судьям не пристало проделывать такие акробатические номера. Алекс осторожно приоткрыла дверь, и перед ней тут же материализовался Измаил.

– Чем могу быть полезен, Ваша честь?

– Хорошо бы кофе.

Измаил выказал такую прыть, что Алекс поняла: если бы она попросила его купить подарок Джози ко дню рождения, еще до обеда коробка с бантиком уже стояла бы у нее на столе. Она пошла за своим секретарем в буфет, общий для судей и адвокатов, и хотела встать в очередь к кофейнику.

– Проходите, Ваша честь, – сказала молодая женщина-адвокат, тут же уступая место судье.

Беря бумажный стакан, Алекс подумала: «Надо будет привезти сюда свою кружку и оставить в кабинете». Кружек нужно было много, потому что должность окружного судьи предполагала постоянные перемещения: Кин, Лакония, Конкорд, Нашуа, Рочестер, Милфорд, Джеффри, Питерборо, Графтон, Кус – все было расписано по дням недели. Алекс нажала на кнопку, но пустой кофейник только зашипел. Недолго думая, Алекс потянулась за фильтром, чтобы заварить новый кофе.

– Ваша честь, вы не должны этого делать, – сказала все та же девушка-адвокат, смущенная неподобающим поведением судьи, и, забрав у нее фильтр, принялась за дело сама.

Алекс стояла и смотрела, спрашивая себя, назовут ли ее когда-нибудь по имени или теперь она бесповоротно переименована в «Вашу честь». Наверное, даже если к ее обуви приклеится кусок туалетной бумаги или шпинат застрянет у нее между зубами, никому не хватит духу сказать ей об этом. Странно было, с одной стороны, постоянно чувствовать на себе пристальные взгляды, а с другой – знать: если что-то будет не в порядке, никто не отважится тебе на это указать.

Адвокат принесла Алекс свежезаваренный кофе:

– Я не знала, какой вы любите, Ваша честь, – сказала она, кладя на стол пакетики сахара и сливки в порционной упаковке.

Поблагодарив, Алекс протянула руку к чашке, но задела ее широким рукавом мантии. Кофе разлился. «Спокойно!» – мысленно сказала Алекс сама себе.

– О господи! – воскликнула адвокат. – Прошу прощения!

«За что ты просишь прощения, если чашку опрокинула я?» – подумала Алекс и, пока девушка вытирала лужу салфетками, сняла мантию. В какой-то момент у нее мелькнула мысль: а не раздеться ли совсем, до лифчика и трусов, чтобы прошествовать по зданию суда, как голый король из сказки? Если спрашивать людей: «Мое судейское облачение прекрасно, не правда ли?» – все наверняка будут отвечать: «О да, Ваша честь!»

Сполоснув рукав в раковине и высушив его, Алекс повесила мантию через руку и направилась было в свой кабинет, но перспектива просидеть там в одиночестве еще полчаса показалась ей слишком угнетающий, и она решила прогуляться по зданию, заходя даже туда, куда ей раньше не приходило в голову заглянуть. Спустившись на технический этаж, она увидела женщину в зеленом комбинезоне, которая курила снаружи, за открытой дверью служебного входа. Асфальт, покрытый изморозью, искрился, как будто его посыпали стеклянной крошкой. Обхватив себя обеими руками (кто бы мог подумать, что где-то еще холоднее, чем в ее кабинете), Алекс кивнула:

– Привет.

– Привет, – ответила женщина, выдохнув струю дыма. – Не видела тебя здесь раньше. Как звать?

– Алекс.

– Я Лиз. Отдел техобслуживания в одном лице. – Женщина улыбнулась. – А ты кем работаешь?

Алекс принялась рыться в кармане в поисках коробочки «Тик-така». Не то чтобы ей уж очень хотелось пососать мятное драже. Просто она тянула время до того момента, когда разговор заглохнет сам собой.

– Я… э-э-э… судья.

Лиз тут же изменилась в лице и сделала шаг назад.

– Понимаешь, я не хотела этого говорить, потому что мы так хорошо разговаривали. Здесь со мной больше никто нормально не разговаривает, и поэтому… поэтому мне стало слегка одиноко. – Подумав, Алекс добавила: – Может, ты забудешь, что я судья?

Лиз загасила сигарету ботинком:

– Посмотрим.

Алекс, кивнув, перевернула над раскрытой ладонью коробочку с драже. Конфетки музыкально застучали о пластик.

– Будешь «Тик-так»?

Через секунду Лиз протянула руку и улыбнулась:

– Почему бы и нет, Алекс.

В последнее время Питер приобрел привычку бродить по дому, как привидение. Гулять ему запретили – по той же причине, по которой Джози больше не приходила в гости, хотя раньше они три-четыре раза в неделю встречались после уроков. Джоуи отказывался играть с Питером, потому что если не занимался в футбольной секции, то резался в компьютерную игру, где надо было очень быстро проехать по трассе, изогнутой, как скрепка. Никакой из этих двух способов проведения досуга не предполагал участия младшего брата.

Однажды вечером, после обеда, Питер услышал шорох в подвале. Он еще ни разу не был там после того случая с Джози и винтовкой, но теперь его, как мотылька, привлек свет, горевший над отцовским верстаком. Сам отец сидел на высоком табурете, положив перед собой ту винтовку, которая навлекла на Питера такие неприятности.

– Тебе разве не пора готовиться ко сну?

– Я не устал, – ответил Питер, глядя, как отцовские руки скользят по лебединой шее винтовки.

– Красивая, правда? Это «Ремингтон-721», под патрон 7,62 ´ 63 миллиметра. – Отец повернулся к Питеру: – Хочешь помочь мне ее почистить?

Питер бросил взгляд на лестницу, опасаясь, как бы мама, мывшая на кухне посуду, не спустилась.

– Я думаю, Питер, что раз уж ты интересуешься оружием, тебе надо научиться уважительно относиться к нему. Лучше перестраховаться, чем потом пожалеть. Даже твоя мама с этим не поспорит. – Отец бережно, как ребенка, взял винтовку к себе на колени. – Ружье – это очень-очень опасная вещь. Но оно потому настолько опасно, что многие люди не понимают, как оно работает. А когда поймешь, оно превращается в обычный инструмент наподобие молотка или отвертки. Ничего не произойдет, пока ты не возьмешь его в руки и не применишь как полагается. Понимаешь?

Питер не понимал, но сообщать об этом отцу было не обязательно. Сейчас он, Питер, узнает, как устроено настоящее ружье! Никто из этих придурков в классе не мог похвастаться таким достижением!

– Сначала нужно открыть затвор – вот так – и убедиться, что в стволе нет патрона. Посмотри глубже, в магазин. Видишь патроны? – (Питер помотал головой.) – Проверь еще раз. Это никогда не помешает. Теперь погляди на эту маленькую кнопочку под ствольной коробкой, нажми на нее, и вынешь затвор полностью.

Отец легко снял большую серебристую штуковину, соединявшую приклад со стволом, взял с верстака бутылку с растворителем «Хопс-9» (Питер сумел прочитать надпись на этикетке) и капнул на чистую тряпочку.

– С охотой, Питер, ничто не сравнится. Идти по лесу, когда весь мир еще спит, видеть оленя, который поднимает голову и смотрит прямо на тебя…

От запаха растворителя у Питера закружилась голова. Отец принялся тереть тряпочкой затвор:

– Почему бы тебе не попробовать?

Питер разинул рот: неужели после случая с Джози ему предлагают взять в руки настоящее ружье? Получается, под отцовским присмотром можно? Или это проверка и, если он согласится, его накажут? Он осторожно потянулся к винтовке и, как и в прошлый раз, удивился ее тяжести. У Джоуи в компьютерной игре «Big Buck Hunter» персонажи размахивали ружьями так, будто те ничего не весят.

Нет, никакого подвоха не было: папа действительно хотел, чтобы он, Питер, ему помог. Отец взял другую жестянку, с ружейным маслом, и снова капнул на чистую тряпочку:

– Протираем затвор и капаем чуть-чуть на ударник… Хочешь узнать, как «ремингтон» работает? Вот смотри. – Он указал на крошечное острие бойка в круглом торце затвора. – Там внутри большая пружина. Спусковой крючок, когда ты на него нажимаешь, отпускает ее, она выталкивает ударник вот настолько. – Отец большим и указательным пальцем показал крошечную долю дюйма. – Боек ударяет в торец латунной гильзы и накалывает маленькую серебристую штучку, которая называется «капсюль». Капсюль поджигает пороховой заряд. Вот патрон: видишь, как он сужается к концу? Этот узкий конец и есть собственно пуля. И когда порох горит, создается давление, которое эту пулю выталкивает. – Отец забрал у Питера затвор, покрыл тонким слоем смазки и отложил. – Теперь посмотри на ствол. – Он взял ружье так, будто собирался стрелять в лампочку, свисавшую с потолка. – Что видишь?

Питер заглянул в ствол со стороны затвора:

– Похоже на макаронины, которые мама варит на обед.

– Ты имеешь в виду ротини – те, которые как спиральки? Да, верно. Нарезы тоже вьются внутри ствола спиралевидно. Эти углубления заставляют пулю вращаться наподобие крученого мяча.

На заднем дворе, когда они с отцом и братом играли в футбол, Питер пробовал освоить крученую подачу, но то ли руки у него были слишком маленькие, то ли мяч слишком большой… В общем, ничего не получалось.

– Если пуля вращается, она летит прямо, никуда не отклоняясь. – Отец взял длинный металлический прут с отверстием вроде игольного ушка на конце, просунул в это ушко клочок ветоши и капнул немного растворителя. – Порох оставляет в стволе грязь. Сейчас мы ее уберем.

Он просунул стержень в ствол и стал двигать им вверх-вниз, как будто сбивал масло. Достав почерневшую тряпочку, Льюис заменил ее на новую и так несколько раз, пока лоскут не вышел из дула чистым.

– Когда я был в твоем возрасте, мой отец тоже учил меня всему этому. Однажды мы с тобой пойдем на охоту.

Питер чуть с ума не сошел от радости. Он, не умеющий ни обращаться с мячом, ни хотя бы хорошо плавать, пойдет с отцом на охоту, а Джоуи останется дома! Интересно, а сколько нужно ждать? До чего же это будет круто – делать что-то с папой вдвоем!

– Посмотри-ка в ствол еще раз, – сказал отец.

Питер заглянул в дуло.

– Господи, да не так же! Не с того конца! – Отец перевернул ружье. – Даже когда затвор вынут и никакой опасности нет, в дуло смотреть нельзя. Никогда не направляй оружие на того, кого ты не хочешь убивать.

Питер заглянул в ствол со стороны основания и увидел идеальную чистоту, ослепительное сияние металла. Протерев тряпочкой и наружную поверхность тоже, отец сказал:

– Теперь выжми спуск.

Питер остолбенел.

– Жми, – повторил отец. – Это безопасно. Это нужно, чтобы собрать ружье.

Питер нерешительно положил палец на металлический полумесяц и потянул его на себя. Затворная задержка отошла, и отец вставил затвор на место.

– Оружия боится тот, кто его не знает, – сказал он, возвращая винтовку в сейф и поворачивая ключ в замке. – Для того, кто умеет с ним обращаться, оно не опасно.

Питер понял, что` отец пытался до него донести. Винтовка утратила в его глазах ту таинственность, под влиянием которой он выкрал ключ из отцовского бельевого ящика, чтобы удивить Джози. Теперь, увидев ружье разобранным и собранным снова, он понял: это просто механизм, совокупность подогнанных друг к другу металлических частей – не больше и не меньше. Ружье ничто без человека, в чьих руках оно находится.

Разница между людьми, которые верят в судьбу и которые не верят в нее, заключается в том, кого они винят, когда происходит что-нибудь плохое. Одни списывают все на обстоятельства, а другие думают: «Если бы я приложил больше усилий или если бы я не совершил ошибку, этого бы не произошло».

Когда кто-нибудь умирает, одни говорят, что такова Божья воля, а другие, что бедняге не повезло. А вот мой любимый вариант ответа: «Он оказался не в том месте не в то время».

Обо мне тоже можно так сказать, правда?

День спустя

Когда Питеру было пять лет, ему на Рождество подарили рыбку – японскую бойцовую с вуалевидным хвостом, похожим на платье кинозвезды. Питер назвал свою питомицу Росомахой и часами любовался ею: чешуей, которая мерцала, как лунный свет, глазками-блестками… Но через несколько дней он начал задумываться о том, каково это – всю жизнь прожить в одном аквариуме. Он спрашивал себя, почему, проплывая мимо пластикового растения, Росомаха всегда как бы зависает в воде? Ей каждый раз видится что-то новое в колыхании этих водорослей или таким образом она отмечает начало нового круга?

Питер стал просыпаться среди ночи, чтобы проверить, спит ли рыбка, но она все время плавала. Он пытался представить себе, что она видит. Возможно, когда он приближался к ней, его глаза, увеличенные толстым стеклом аквариума, выглядели как два солнца. В церкви пастор Рон говорил, что Бог смотрит на нас всех сверху. Может быть, он сам, Питер, был для Росомахи кем-то вроде бога?

Сейчас, в графтонской тюрьме, он попытался вспомнить, что стало с его рыбкой. Скорее всего, она умерла. Может быть, он слишком долго на нее смотрел. Питер поднял глаза на камеру, установленную в углу под потолком: она равнодушно мигала. Эти люди, кто бы они ни были, не хотели допустить, чтобы он покончил с собой прежде, чем его публично распнут. Не случайно в этих четырех стенах не было ни подушки, ни койки, ни хотя бы матраса. Только жесткая скамья и тупая видеокамера.

Но может, так даже лучше. И уж точно хорошо, что в соседних камерах вроде бы никого не было. Питер похолодел от страха, когда полицейская машина подъехала к зданию тюрьмы. Он смотрел телевизор и знал, что происходит в таких местах. Пока его оформляли и досматривали, он крепко стискивал челюсти – не от избытка крутизны, а из боязни заплакать.

Раздался лязг металла, словно из ножен вынули меч, потом послышались шаги. Питер не пошевелился: остался сидеть, сгорбив спину и зажав руки между колен. Ему казалось, что он будет выглядеть совсем жалким, если выкажет волнение. Скрывать свои чувства – это он умел очень хорошо. Наловчился за двенадцать лет.

– К вам посетитель, – сказал охранник, открывая дверь.

Питер медленно поднялся, посмотрел в объектив камеры и пошел за охранником по серому щербатому коридору. Можно ли сбежать из этой тюрьмы? Что, если, как в видеоигре, вырубить ногой сначала этого охранника, потом следующего и так далее, пока не вырвешься наружу и не вдохнешь свежего воздуха, запах которого он уже начал забывать? Или придется провести здесь всю оставшуюся жизнь?

Питер вдруг вспомнил, что произошло с его рыбкой: насмотревшись передач о защите животных, он смыл ее в унитаз. По его представлениям, канализационные трубы вели прямо в огромный океан вроде того, на берегу которого он с родителями и братом отдыхал летом. Оказавшись на воле, Росомаха могла вернуться в Японию и разыскать там своих родственников. Потом Питер по секрету рассказал об этом Джоуи, и тот объяснил ему, что он не освободил свою рыбку, а убил ее.

Охранник остановился перед дверью с надписью «Комната свиданий». Питер понятия не имел, кто мог к нему прийти, кроме родителей. Их он пока видеть не хотел. Они начнут задавать вопросы, на которые он не сможет ответить. Вроде того, как можно вечером уложить сына в постель и подоткнуть ему одеяло, а наутро не узнать его. Уж лучше, пожалуй, вернуться в свою клетку, где камера пялится с потолка, но хотя бы не судит.

– Сюда, – сказал охранник, открывая дверь.

Питер сделал судорожный вдох, думая о том, как почувствовала себя его рыбка, когда вместо прохладного синего моря, о котором мечтала, оказалась в дерьме.

Джордан вошел в здание тюрьмы округа Графтон и остановился возле пропускного пункта. Чтобы он мог встретиться с Питером Хоутоном, полицейский, сидевший по другую сторону перегородки из органического стекла, должен был зарегистрировать его и выдать ему удостоверение посетителя. Написав свое имя, Джордан хотел просунуть журнал в предназначенную для этого щель, но заметил, что за стеклом никого нет: полицейские (их было двое) сидели перед маленьким черно-белым телевизором, который, как и все телевизоры планеты, показывал репортаж о трагедии в старшей школе Стерлинга.

– Добрый день, – произнес Джордан, но никто не обернулся.

– Когда началась стрельба, – рассказывал журналист, – Эд Маккейб, который вел урок математики в девятом классе, выглянул в коридор и встал между своими учениками и стрелявшим.

На зернистом экране появилось лицо плачущей женщины и надпись: «Джоан Маккейб, сестра погибшего».

– Эд любил детей, – говорила она, всхлипывая. – Все семь лет, что он проработал в школе, Эд заботился о своих учениках. Вот и в последнюю минуту своей жизни он пытался их защитить.

Джордан переступил с ноги на ногу:

– Извините…

– Сейчас, приятель, – отозвался один из полицейских и, не глядя, махнул рукой в его сторону.

По телевизору снова показали репортера: он стоял на фоне унылой коробки школьного здания, ветер раздувал его волосы, как парус.

– Эд Маккейб запомнился коллегам как человек, преданный своему делу, который никогда не жалел ни сил, ни времени, чтобы помочь ученику. При этом он любил активный отдых и часто говорил в учительской о походе на Аляску. Это была его мечта. Мечта, – выразительно повторил репортер, – которая, увы, уже никогда не сбудется.

Джордан с такой силой пропихнул журнал в щель, что тот упал на пол. Оба полицейских тут же обернулись.

– Я пришел на встречу с клиентом, – сказал адвокат.

За девятнадцать лет работы в колледже Льюис Хоутон ни разу не пропустил лекцию. Сегодня он сделал это впервые. Когда Лейси позвонила ему, он убежал в такой спешке, что даже не повесил записки на дверь аудитории. Теперь он представлял себе, как студенты ждут его, держа ручки наготове, чтобы ловить каждое слово, которое он произнесет. До нынешнего момента все, что он говорил, считалось безупречным…

Какое слово, какая банальность, какое замечание, сделанное им, довело Питера до такого?

Какое слово, какая банальность, какое замечание могло бы остановить Питера?

Они с Лейси сидели у себя на заднем дворе, ожидая, когда полицейские покинут их дом. Строго говоря, один из них уже ушел, но, скорее всего, только затем, чтобы получить какую-нибудь новую санкцию. Льюису и Лейси не разрешили присутствовать во время обыска. Сначала они стояли перед домом и смотрели, как оттуда выносят мешки и коробки с вещами. Некоторые из них: компьютеры и книги Питера – Льюис ожидал увидеть, а некоторые нет: например, теннисную ракетку и огромную упаковку водостойких спичек.

– Что же нам теперь делать? – пробормотала Лейси.

Льюис покачал головой, не в силах выдавить из себя ни слова. Как-то для одной из своих статей о цене счастья он опрашивал пожилых людей, склонных к суициду. «А чего ждать от жизни?» – говорили они. Тогда он, Льюис, не понимал, что такое полная безнадежность. Ему казалось, будто мир не может стать настолько мрачным, чтобы человек не видел хотя бы какого-нибудь способа улучшить ситуацию.

– Мы ничего не можем сделать, – сказал Льюис, и теперь он действительно так думал.

Полицейский вынес стопку комиксов, которые Питер читал в детстве. Когда Льюис примчался с работы, Лейси, мерившая шагами подъездную дорожку, бросилась ему на шею.

– Почему? – заплакала она. – Почему?

В этом вопросе заключалась целая тысяча вопросов, и ни на один из них Льюис не знал ответа. Обняв жену, как спасительный плот посреди бурного потока, он вдруг заметил соседа напротив, который выглянул из-за своей занавески. Тогда они с Лейси перешли на задний двор и сели на скамейку-качели, стоявшую на талом снегу в окружении голых деревьев. Льюис сидел совершенно неподвижно: его губы и пальцы онемели от холода и от шока.

– Думаешь, – прошептала Лейси, – это наша вина?

Он посмотрел на жену, поражаясь ее мужеству: она произнесла вслух то, о чем он сам боялся даже подумать. Но что теперь им оставалось сказать друг другу? Совершено преступление, в котором замешан их сын. Спорить с фактами бесполезно. Можно только менять линзы, сквозь которые смотришь на них. Льюис уронил голову:

– Не знаю.

Где следовало начинать искать причину? Может, когда Питер был маленьким, Лейси слишком часто брала его на руки? Может, Льюис напрасно смеялся, когда Питер падал? Но ведь он делал это для того, чтобы малыш видел, что ничего страшного не произошло, и не плакал. Может, нужно было тщательнее проверять книги, которые сын читает, фильмы и передачи, которые смотрит? Или строгий контроль привел бы к тем же результатам? А может, они двое, Лейси и Льюис, – просто неудачная комбинация? Если воспринимать ребенка как спортивное достижение, тогда их пара потерпела фиаско. Дважды.

Лейси молча разглядывала кирпичный узор под ногами. Льюис вспомнил, как мостил это патио: сам выравнивал песок и выкладывал кирпичи. Питер хотел помочь, но Льюис не разрешил: «Кирпичи тяжелые, еще уронишь себе на ногу!» Может, нужно было меньше оберегать сына? Если бы он сам знал, что такое боль, то не причинил бы ее другим?

– Как звали мать Гитлера? – спросила Лейси.

– Что?

– Она была ужасной женщиной?

Льюис обнял жену:

– Не нужно мучить себя такими сравнениями.

Она уткнулась лицом ему в плечо:

– Теперь все будут это делать.

На долю секунды Льюис позволил себе поверить, что произошла ошибка, что его сын ни в кого не стрелял. В каком-то смысле это действительно был не Питер. Вернее, тот, кто открыл стрельбу на глазах у сотен свидетелей, не был тем мальчиком, который накануне перед сном разговаривал со своим отцом. Речь шла о машине Питера. «До конца месяца ты должен пройти техосмотр», – напомнил Льюис. – «Да, я уже подал заявку».

Получается, это тоже была ложь?

– Адвокат… – начала Лейси.

– Он обещал позвонить.

– Ты сказал ему, что у Питера аллергия на моллюсков? Если он съест…

– Сказал, – ответил Льюис, хотя на самом деле не говорил.

Он представил себе Питера в одиночной камере графтонской тюрьмы – они каждое лето проезжали мимо этого здания по дороге в Хаверхилл на ярмарку. Он подумал о Питере, который на второй день запросился из детского лагеря домой. Он подумал о сыне, который остался его сыном даже после того, как совершил ужасное – настолько ужасное, что он, Льюис, больше не мог закрыть глаза и не увидеть самых страшных на свете вещей. Вдруг ему стало трудно дышать, собственные ребра как будто сдавили легкие.

– Льюис? – Чуть отстранившись, Лейси заметила, как он глотает воздух. – Все в порядке?

Он кивнул, улыбнулся, но ничего не смог сказать.

– Мистер Хоутон? – (Они оба подняли глаза и увидели стоящего перед ними полицейского.) – Сэр, прошу вас ненадолго пройти со мной.

Лейси тоже встала, но Льюис ее отстранил. Он не знал, куда этот коп ведет его и что собирается показать. Вероятно, жене лучше было не видеть этого. Льюис прошел следом за полицейским в собственный дом, где люди в белых перчатках перерывали кухонные шкафы и полки кладовой. Поняв, что его ведут в подвал, Льюис покрылся испариной. Значит, дело было в том, о чем он так упорно старался не думать с тех самых пор, как Лейси ему позвонила.

В подвале уже стоял другой полицейский, заслонявший Льюису поле зрения. Здесь, внизу, было холоднее, чем в жилой части дома, но Льюис продолжал потеть. Ему даже пришлось промокнуть лоб рукавом.

– Эти винтовки, – спросил полицейский, – принадлежат вам?

– Да, я охочусь, – сглотнув, ответил Льюис.

– Скажите, мистер Хоутон, все ли ваше оружие на месте?

Полицейский сделал шаг в сторону, чтобы Льюис мог увидеть содержимое сейфа через стеклянную дверцу. Три винтовки стояли у стенки ящика, как девушки, которых никто не приглашает танцевать. Двух не хватало. У Льюиса подкосились ноги. До сих пор он позволял себе не вполне верить тем ужасам, которые люди говорили о Питере. Позволял себе надеяться, что произошел какой-то кошмарный несчастный случай. Теперь он начал испытывать чувство вины.

Льюис посмотрел полицейскому прямо в лицо, не выдавая своих эмоций, и подумал: «Этому я научился у сына».

– Нет, – сказал он, – не все.

Первое неписаное правило адвоката гласит: веди себя так, будто все знаешь, даже если на самом деле не знаешь ничего. Когда берешься защищать неизвестного тебе человека, у которого, возможно, есть все шансы быть оправданным, а возможно, и никаких, ты должен держаться с ним бесстрастно и вместе с тем произвести на него впечатление. Нужно сразу же установить рамки: босс здесь я, поэтому ты будешь говоришь только то, что я хочу услышать.

Джордан уже сто раз успел побывать в такой ситуации. Сто раз он сидел в этой самой комнате свиданий, ожидая, когда появится его новый временный источник дохода. Казалось, он все здесь видел, никто и ничто его больше не удивит. Потому-то он и был так поражен, когда Питеру Хоутону это удалось. Количество убитых и раненых, ужас на лицах свидетелей, дававших интервью тележурналистам, – принимая во внимание все это, он, опытный адвокат, рассчитывал увидеть кого угодно, только не тощего веснушчатого очкарика.

Преодолев первоначальную растерянность, Джордан подумал: «Это можно обернуть в пользу подзащитного».

– Здравствуйте, Питер, – сказал он. – Меня зовут Джордан Макафи, я адвокат. Ваши родители наняли меня, чтобы вас защищать.

Ответа не последовало.

– Садитесь.

Мальчик остался стоять.

– Ну, если не хотите, то и не садитесь. – Джордан, приняв деловой вид, посмотрел на Питера. – Завтра вам предъявят обвинение. Шансов на освобождение под залог нет. Завтра, перед тем как вас повезут в суд, у нас будет возможность ознакомиться с пунктами обвинения. – Помолчав, чтобы Питер переварил информацию, адвокат продолжил: – С этой минуты вы не один. Я буду вас поддерживать.

Может быть, Джордану это только показалось, но два последних предложения как будто бы зажгли в глазах его подзащитного какую-то искру, которая, однако, мгновенно погасла. Питер безучастно уставился в пол.

– Ну хорошо, – сказал Джордан, вставая. – Вопросы есть?

Вопросов, как и следовало ожидать, не оказалось. «Общаться с таким „разговорчивым“ клиентом то же самое, что болтать с кем-нибудь из его наименее удачливых жертв. А может, он тоже жертва», – подумал Джордан, поймав себя на том, что его мысли стали чертовски похожи на мысли жены.

– Увидимся завтра.

Он уже постучал в дверь, чтобы охранник увел мальчика, когда тот вдруг заговорил.

– Скольких я убил? – спросил он.

Джордан, уже взявшийся за дверную ручку, на секунду замер. Потом, не поворачиваясь к клиенту, повторил:

– До завтра.

Доктор Эрвин Пибоди жил на другом берегу реки, в Норвиче, штат Вермонт, и по совместительству преподавал психологию в колледже Стерлинга. Шесть лет назад в соавторстве с несколькими другими исследователями он опубликовал работу на тему насилия в школе. Это было для него просто академическим экзерсисом, о котором он уже почти забыл. Тем не менее филиал компании Эн-би-си в Берлингтоне пригласил Пибоди принять участие в утренней новостной передаче, которую он сам иногда смотрел, пока ел хлопья с молоком, – смотрел исключительно для того, чтобы посмеяться над ошибками безграмотных дикторов. Но когда продюсер сказал: «Мы ищем кого-нибудь, кто может проанализировать ситуацию с психологической точки зрения», Эрвин тут же ответил: «Я к вашим услугам».

– На какие тревожные признаки родителям следует обращать внимание? – спросил ведущий.

– Тревожные признаки? – повторил Эрвин. – Ну, во-первых, молодые люди, склонные к насилию, часто сторонятся своих сверстников и вообще держатся обособленно. Во-вторых, они могут говорить о желании причинить вред себе или другим. В школе у них, как правило, плохо с учебой или их подвергают дисциплинарным взысканиям. Им недостает общения с кем-нибудь, кто помог бы им ощутить собственную значимость.

Эрвин понимал: телевизионщики хотят услышать от него не научные факты, а нечто успокаивающее. Весь Стерлинг, да и весь мир предпочитает думать, будто ребят вроде Питера Хоутона можно распознать. Как если бы способность однажды превратиться в убийцу была родимым пятном на видном месте.

– Значит, можно составить обобщенный психологический портрет школьника, склонного к насилию? – подсказал ведущий.

Эрвин посмотрел в камеру, прекрасно осознавая, что если он сейчас скажет, будто потенциальные убийцы одеваются в черное, слушают странную музыку и отличаются раздражительностью, то под это описание подпадет каждый второй подросток мужского пола. Эрвин знал и то, что человек с серьезным психическим расстройством, захотев пролить свою или чужую кровь, скорее всего, преуспеет в этом. Но, будучи психологом, он понимал и другое: на него смотрят тысячи, если не миллионы глаз, а ему неплохо бы получить должность в Стерлинге. Немного саморекламы не помешает.

– Да, можно, – ответил он.

В семье Хоутон порядок в доме перед сном наводил Льюис: загружал посудомоечную машину, запирал входную дверь и выключал свет, затем поднимался на второй этаж. Лейси обычно уже лежала в постели с книжкой, если ее не вызывали в больницу принимать роды. По пути в свою спальню Льюис заглядывал к сыну, чтобы сказать: «Выключай компьютер и ложись».

Вот и сейчас ноги будто бы сами собой привели его к комнате Питера, в которой полиция во время обыска учинила полный разгром. Может, стоит аккуратно сложить оставшиеся книги и вернуть в выдвижные ящики содержимое, вышвырнутое на ковер? Нет, сейчас это ни к чему. Льюис тихо закрыл дверь.

Лейси не оказалось ни в спальне, ни в ванной. Льюис прислушался. Откуда-то снизу доносились приглушенные голоса. Он снова спустился на первый этаж. С кем же Лейси могла разговаривать в двенадцать часов ночи?

В темном кабинете экран телевизора горел мистическим зеленоватым светом. Этот телевизор так редко включали, что Льюис и забыл про него. Взглянув на привычную бегущую строку срочных новостей Си-эн-эн, он подумал: «А ведь до теракта 11 сентября ее не было. Это с тех пор люди так напуганы, что им каждую секунду нужно быть в курсе происходящего в мире». Лейси сидела на ковре и слушала ведущего, который говорил:

– На данный момент у нас мало информации о том, какое оружие использовал преступник и каким образом он им завладел.

– Лейси, – сглотнув, позвал жену Льюис, – Лейси, идем спать.

Она не шелохнулась, словно не слышала его. Он подошел, дотронулся до ее плеча и выключил телевизор. Прежде чем картинка исчезла, диктор успел сказать:

– По предварительным данным, у стрелявшего было два пистолета.

Лейси повернулась к Льюису, и ее глаза напомнили ему небо в иллюминаторе самолета – бесконечное серое пространство, на которое смотришь и тебе кажется, что ты можешь быть где угодно, или нигде, или везде сразу.

– Они говорят о нем как о взрослом, – сказала Лейси, – а ведь он еще мальчик.

– Лейси, – повторил Льюис.

Она встала и обняла его, как будто принимая приглашение на танец.

В больнице, если внимательно слушать, можно услышать правду. Когда ты лежишь неподвижно, притворяясь спящей, медсестры шепчутся над твоей кроватью. Полицейские обсуждают свои тайны в коридоре. Врачи заходят к тебе в палату, разговаривая о состоянии другого пациента.

Джози мысленно составляла список раненых, вспоминая, когда и где она в последний раз видела каждого из них и далеко ли от нее они находились в роковой для себя момент. Сейчас здесь, в больнице, был Дрю Жирар, который поймал их с Мэттом в коридоре и предупредил о том, что Питер Хоутон открыл стрельбу. Здесь была Эмма, сидевшая в кафетерии через три стула от Джози. И Трей Маккензи, футболист, известный своими домашними вечеринками. И Джон Эберхард, который в тот день съел у Джози ее картошку фри. И Мин Хорука, приехавший по обмену из Токио; в прошлом году, когда они учились преодолевать препятствия по канату, Мин спьяну написал в открытое окно машины директора. И Натали Зленко, стоявшая в очереди перед Джози. И мисс Ритолли с тренером Спирсом, у которых Джози училась в прошлом году. И Хейли Уивер с Брейди Прайсом – золотая парочка выпускников.

Были здесь и те, кого Джози знала только по именам: Майкл Бич, Стив Бабуриас, Анджела Флюг, Остин Прокиов, Алисса Карр, Джаред Вайнер, Ричард Хикс, Джада Найт, Зои Паттерсон. Со всеми этими почти неизвестными ей людьми Джози была теперь связана навсегда.

Разузнать имена погибших оказалось труднее. Их произносили так тихо, будто те, кому повезло чуть больше и кто теперь занимал больничные койки, могли заразиться смертью. Поговаривали, что убиты мистер Маккейб и школьный наркодилер Тоуфер Макфи. Чтобы как-то собрать крупицы информации воедино, Джози пыталась смотреть новостные передачи, в которых сутками напролет только и говорили что о стрельбе в старшей школе Стерлинга. Но мама всегда появлялась не вовремя и выключала телевизор. Погибли десять человек – больше ничего выяснить не удалось.

Одним из погибших был Мэтт.

Каждый раз, когда Джози об этом думала, с ее телом что-то происходило. Она переставала дышать. Слова, словно камень, застревали в горле. Благодаря успокоительным средствам многое из того, что Джози припоминала, казалось ей ненастоящим. Она словно бы шла по зыбкой почве ночного кошмара. Но стоило ей подумать о Мэтте, все становилось слишком реальным и слишком болезненным.

Она никогда больше не поцелует Мэтта.

Она никогда больше не услышит его смеха.

Она никогда больше не почувствует на своей талии его руку и не прочтет записку, которую он обычно просовывал в ее шкафчик в раздевалке. Никогда больше ее сердце не забьется от его прикосновения, как в те моменты, когда он расстегивал ей блузку. Она помнила только половину из того, о чем знала. Произошедшее не только раскололо жизнь Джози на «до» и «после», но и отняло у нее определенные способности: не плакать хотя бы в течение часа, не испытывать тошноты при виде красного цвета, выстраивать скелет правды из голых костей памяти. Теперь, после смерти Мэтта, это казалось почти кощунством – вспоминать о ком-то или о чем-то, кроме него.

Поэтому Джози, как пьяная, ходила по кругу связанных с ним воспоминаний: от смутных картин, предшествовавших катастрофе, к самым ужасным моментам и обратно. Ей постоянно вспоминалась строчка из «Ромео и Джульетты», которая так бесила ее в девятом классе. «Здесь поселюсь я, в обществе червей, твоих служанок новых»[8], – говорит Ромео над телом Джульетты в склепе Капулетти. Прах к праху… Но ведь человек обращается в прах не сразу… Ночью, когда возле нее никого не было, Джози принялась думать о том, сколько времени должно пройти, прежде чем истлеют кожа и мясо, что происходит с глазами и похож ли еще Мэтт на самого себя или уже нет… На ее крик сбежались врачи и медсестры, вкололи ей успокоительное, а она все спрашивала себя: если отдать кому-нибудь свое сердце и этот человек умрет, ты так и будешь всю оставшуюся жизнь ходить с незаделанной дырой в груди?

Дверь палаты открылась, вошла мама.

– Ну? – произнесла она, и фальшивая улыбка разделила ее лицо, как экватор. – Готова?

Было всего семь утра, но Джози уже выписали. Она кивнула матери, которую теперь почти ненавидела за то, что та стала такой заботливой – не слишком ли поздно. Неужели без этого кровавого ужаса нельзя было понять, что между ними нет совершенно никаких отношений? Мать постоянно говорила: «Я всегда тебя выслушаю, если захочешь поговорить». Какая нелепость! Во-первых, Джози не хотела говорить, во-вторых, если бы даже и захотела, то уж точно не с мамой. Мама не поняла бы ее, да и никто бы не понял, кроме ребят, которые лежали в соседних палатах. Просто какое-то убийство на улице – это было бы страшно. Но произошло то, что страшнее страшного, причем там, куда Джози, хочет она того или нет, придется вернуться.

На ней была не та одежда, в которой она была в школе. Та непостижимым образом исчезла. Никто ни в чем не признавался, но Джози предполагала, что джемпер и джинсы забрызганы кровью Мэтта. В таком случае их действительно следовало выбросить: сколько ни стирай, сколько отбеливателя ни лей, Джози все равно видела бы пятна.

Голова все еще болела от ушиба. Потеряв сознание, Джози упала и рассекла себе висок. Швы решили не накладывать, но врачи все же настояли на том, чтобы она провела ночь под их присмотром. «Зачем? – думала Джози. – На случай удара? Тромба? Суицида?»

Как только она встала, мать подскочила к ней и обняла, чтобы поддержать. Это заставило ее вспомнить, как летом они с Мэттом гуляли по улицам, засунув руки в задние карманы джинсов друг друга.

– Джози! – протянула мама, заметив, что дочь опять плачет; в последнее время слез было столько, что и не разберешь, когда они начинают капать, а когда перестают. – Вернемся домой, – мама достала из сумочки бумажный платок, – и тебе станет лучше. Вот увидишь.

Надо полагать. Уж хуже-то точно быть не может. Тем не менее Джози состроила гримасу, которая, если не приглядываться, могла сойти за улыбку. Она знала: маме сейчас это нужно. Пройдя пятнадцать шагов от кровати до двери палаты, Джози оказалась в коридоре, где одна из медсестер сказала ей:

– Береги себя, милая!

Другая – она давала Джози сосать ледяное драже и нравилась ей больше всех – улыбнулась:

– Не попадай к нам больше!

Джози медленно побрела к лифту, который с каждым шагом как будто все сильнее удалялся от нее. Проходя мимо одной из палат, она прочла на двери знакомое имя: «Хейли Уивер». Хейли училась в выпускном классе и уже два года считалась королевой школы. Джози надеялась, что скоро они с Мэттом унаследуют титул звездной пары от Хейли и ее парня Брейди. В том, что эти двое встречаются, была некая справедливость, очевидная даже для девчонок, которые сами засматривались на туманную улыбку и скульптурный торс Брейди. Уж очень Хейли, первая красавица школы, ему подходила. Голубоглазая, с белокурыми локонами, которые струились водопадом, она всегда напоминала Джози фею из сказки – чудесное безмятежное существо, спустившееся на землю, чтобы исполнять чьи-то желания.

О них рассказывали многое: что Брейди, как футболисту, несколько колледжей предлагали стипендию, но он отказывался ехать туда, где нет искусствоведческой программы для Хейли; что она сделала себе тату с его инициалами в интимном месте; что перед первым свиданием он усыпал пассажирское сиденье своей «хонды» лепестками роз. Джози вращалась с Хейли в одной компании и знала: все это в основном чепуха. Хейли сама призналась, что татушка временная и на сиденье были не лепестки роз, а сирень, которую Брейди наломал в соседском саду.

– Джози? – шепотом позвала ее Хейли из палаты. – Это ты?

Алекс взяла Джози за руку, стараясь удержать, но родители Хейли, заслонявшие кровать, расступились. Волосы сбриты, вся правая половина лица забинтована, нос сломан, открытый глаз налит кровью. Джози попыталась улыбнуться, а ее мама только медленно втянула в себя воздух.

– Он убил их, – сказала Хейли. – Кортни и Мэдди. Потом наставил пистолет на меня, но Брейди меня заслонил. – По щеке, свободной от бинтов, скатилась слеза. – Ты ведь знаешь, они часто говорят, что на все готовы ради нас…

Джози затряслась. Она задала бы Хейли сотню вопросов, но зубы так стучали, что она не могла выговорить ни слова. Хейли взяла Джози за руку, и Джози вздрогнула. Ей захотелось отпрянуть. Захотелось притвориться, будто она никогда не видела школьную королеву красоты в таком состоянии.

– Если я тебя кое о чем спрошу, – прошептала Хейли, – ты ведь ответишь мне честно, да? – (Джози кивнула.) – Мое лицо. Оно совсем изуродовано?

Джози посмотрела на Хейли:

– Нет, все в порядке.

Они обе знали, что это неправда.

Попрощавшись с Хейли и ее родителями, Джози схватилась за маму и зашагала к лифтам гораздо быстрее, чем раньше, хотя каждый шаг по-прежнему отдавался в черепной коробке, как раскат грома. Она вдруг вспомнила, как однажды на уроке биологии им рассказывали про человека, которому воткнули в голову стальной прут и он заговорил на португальском, хотя никогда не изучал его. Может быть, и с Джози случилось нечто подобное? Теперь у нее новый родной язык – язык лжи?

К утру, когда Патрик вернулся в здание школы, оно уже превратилось в одну огромную паутину. От тех точек, где Питер Хоутон останавливался, прежде чем двинуться дальше, лучами расходились ленты, ведущие к контурам жертв. Линии пересекались, создавая сетку паники, график хаоса.

Патрик постоял немного в эпицентре рабочей суеты, среди криминалистов, тянувших свои нити по коридорам, между рядами шкафчиков в раздевалке и через дверные проемы. Он представил себе, каково это: услышать выстрелы и броситься бежать, чувствуя, как сзади волной накатывает толпа, и слишком поздно понимая, что лететь быстрее пули ты все равно не сможешь, что ты в ловушке, ты добыча паука.

Патрик стал пробираться сквозь паутину, стараясь не испортить работу коллег. Эти линии помогут ему проверить показания свидетелей. Всего тысяча двадцать шесть человек.

Главным событием утреннего эфира трех местных каналов было предъявление обвинения Питеру Хоутону. Алекс с чашкой кофе в руках стояла перед телевизором в своей спальне и смотрела поверх голов взволнованных репортеров на здание, перед которым они стояли. Показывали ее прошлое место работы – окружной суд.

Джози была у себя в комнате. Спала тяжелым сном человека, напичканного успокоительным. По правде говоря, Алекс тоже нуждалась в том, чтобы побыть наедине с собой. Кто бы мог подумать, что женщине, которая так превосходно умела держаться на публике, будет настолько трудно не выдавать своих чувств в присутствии собственной дочери! Хотелось напиться. Уронить голову на руки и зареветь. Зареветь оттого, что ей так повезло: ее ребенок спит в соседней комнате, и скоро они будут завтракать вместе, а некоторые родители больше не смогут позавтракать со своими детьми, и им еще предстоит это осознать.

Алекс выключила телевизор, чтобы средства массовой информации не мешали ей быть объективной. Она знала: кто-нибудь обязательно потребует ее отстранения от дела на том основании, что ее дочь была на месте трагедии. Если бы Джози получила ранение, Алекс согласилась бы с этим требованием. Если бы Джози до сих пор дружила с Питером Хоутоном, Алекс взяла бы самоотвод. Но при сложившихся обстоятельствах сомневаться в беспристрастности Александры Кормье следовало не больше, чем в беспристрастности любого другого судьи, который жил в этих местах, знал кого-нибудь из учеников старшей школы или был родителем подростка. На севере страны судьям не приходилось особенно удивляться, если они видели перед собой в зале суда знакомое лицо. На предыдущей должности Алекс рассматривала и дело своего почтальона, когда у него в машине нашли наркотики, и дело своего автомеханика, когда он подрался с женой. Если предмет спора не касался лично Алекс, никакие законные ограничения на нее не распространялись. Нужно было просто исключить себя из уравнения: сейчас я судья и больше ничего.

Стрельбу в школе, по убеждению Алекс, следовало рассматривать как рядовой случай судебной практики: любое преступление – это совокупность определенных обстоятельств, просто в данном случае масштаб увеличен. А если учесть шумиху, поднятую в прессе, то по-настоящему беспристрастным здесь сможет быть только судья с адвокатским прошлым. Такой, как Алекс. Чем дольше она об этом думала, тем тверже верила: без ее участия правосудие не восторжествует. Любые сомнения в том, что судьей на этом процессе должна быть именно она, теперь казались ей нелепыми.

Сделав глоток кофе, Алекс на цыпочках прошла из своей спальни в комнату дочери. Но дверь оказалась открытой настежь, Джози не было.

– Джози?! – запаниковала Алекс. – Джози, ты где?

– Я внизу.

Почувствовав себя так, будто внутри развязался тугой узел, Алекс спустилась на кухню и увидела Джози за столом – в юбке, колготках и черном свитере. Волосы еще не просохли после душа, а челка была зачесана так, чтобы хотя бы частично прикрыть пластырь. Джози посмотрела на мать:

– Я нормально одета?

– Для чего? – спросила Алекс в полном недоумении.

Куда ее дочь могла собраться? Не в школу же? Врачи сказали, что Джози, вероятно, никогда не вспомнит деталей произошедшего. Но нормально ли это, если она попытается стереть из сознания сам факт?

– Для предъявления обвинения.

– Дорогая, сегодня ты и близко не подойдешь к зданию суда.

– Я должна.

– Никуда ты не пойдешь! – твердо сказала Алекс.

– Это еще почему? – спросила Джози, очевидно с трудом сдерживая ярость.

Алекс открыла было рот, но в первый момент не нашлась что ответить. Ее запрет был продиктован не логикой, а чутьем. Она не хотела, чтобы дочь воскрешала пережитое в своей памяти.

– Потому что я так сказала.

– Это не ответ.

– Потому что журналисты поднимут вой, если увидят тебя в зале суда. Потому что на этом заседании не будет никаких сюрпризов. И потому что сегодня я хочу все время быть с тобой.

– Тогда пойдем со мной.

– Не могу, Джози, – покачала головой Алекс и уже гораздо мягче добавила: – Это дело вести буду я.

Джози побледнела. Видимо, до сих пор ей не приходило в голову, что такое возможно. Алекс тоже только теперь поняла: из-за этого процесса стена между ними станет еще толще. Как судья, она не всем сможет поделиться с дочерью и не всякое ее признание сможет хранить в тайне. Пока Джози будет пытаться выбраться из этого кошмара, ей, Алекс, придется увязнуть в нем по колено. Почему же она так много думала о своем судействе и так мало о том, как оно скажется на дочери? Джози в данный момент было все равно, насколько объективно ее мама рассмотрит дело. Ей была нужна именно мать, а материнство всегда давалось судье Кормье тяжелее, чем карьера.

Ни с того ни с сего Алекс вспомнила Лейси Хоутон, которая сейчас находилась в совершенно другом круге ада. Лейси взяла бы Джози за руку, с сочувствием присела бы рядышком, и все это вышло бы у нее абсолютно естественно. Но Алекс была мамой другого типа: чтобы вновь ощутить близость с дочерью, ей нужно было мысленно вернуться на несколько лет назад и вспомнить то, что они любили делать вдвоем.

– Давай ты сходишь наверх и переоденешься, а потом мы с тобой испечем блинчики. Тебе ведь раньше нравилось.

– Да. Когда мне было пять.

– Тогда, может, шоколадное печенье?

Джози, моргнув, посмотрела на мать:

– Ты, случайно, не обкурилась?

Алекс и сама себе казалась нелепой, но ей отчаянно хотелось показать дочери, что она способна позаботиться о ней и что работа для нее на втором месте. Алекс встала, принялась открывать шкафчики и, найдя в одном из них игру «Эрудит», сказала:

– Спорим, я тебя сделаю?

– Считай, что уже выиграла, – ответила Джози и, задев Алекс плечом, вышла из кухни.

Парень, дававший интервью репортеру Си-би-эс из Нашуа, помнил Питера Хоутона по урокам английского языка в пятом классе:

– Нам задали написать рассказ от первого лица. Рассказчика можно было взять любого. Питер выбрал Джона Хинкли[9]. В начале рассказа можно было подумать, что он в аду, а в конце оказалось, что это рай. Учительница перепугалась. Показала сочинение директору и все такое… – Парень задумчиво потер большим пальцем шов на джинсах. – А Питер им сказал, что это такой прием. Что он специально использовал ненадежного рассказчика. Мы тогда проходили эту тему. – Парень посмотрел в камеру. – По-моему, ему поставили «A».

На светофоре Патрик задремал. Ему приснилось, что он бежит по школьным коридорам, слыша выстрелы. При каждом повороте пол почему-то уходит у него из-под ног, и Патрик повисает в воздухе.

Водитель соседней машины посигналил. Патрик резко проснулся и, махнув рукой в знак извинения, поехал в лабораторию, где в срочном порядке должны были провести баллистическую экспертизу. Технические специалисты, как и Патрик, работали круглосуточно.

Больше всех других лаборантов он симпатизировал и доверял Сельме Абернати, бабушке четверых внуков, которой не было равных во владении новейшими технологиями. Когда Патрик вошел, она посмотрела на него, приподняв бровь, и констатировала:

– Ты спал.

Он помотал головой:

– Слово скаута: глаз не сомкнул.

– Для того, кто глаз не сомкнул, у тебя слишком свеженький вид.

– Да ты просто в меня влюбилась, – улыбнулся Патрик.

Сельма поправила на носу очки:

– Дорогой мой, я не настолько глупа, чтобы влюбляться в таких раздолбаев. Результаты экспертизы нужны?

Патрик подошел вместе с ней к столу, на котором лежали два пистолета и два обреза с ярлыками соответственно «A», «B», «C», «D». Пистолеты он узнал: один был у Питера Хоутона в руках, а другой валялся рядом, на кафельном полу раздевалки.

– Сначала я проверила на скрытые отпечатки, – сказала Сельма, показывая Патрику заключение. – На пистолете А обнаружен отпечаток, совпадающий с отпечатками подозреваемого, на пистолете В отпечаток смазанный, обрезы чистые.

Сельма кивком указала на огромные емкости с водой, которые использовались для баллистической экспертизы: при выстреле в воду пуля почти не деформируется и на ней отчетливо видны следы, оставшиеся после прохождения через ствол. По этим бороздкам можно понять, какое оружие использовалось в каждом конкретном случае. Это было нужно Патрику, чтобы собрать воедино картину передвижений Питера Хоутона: где он остановился и из чего выстрелил.

– Стрельба производилась в основном из пистолета А. Обрезы С и D лежали в рюкзаке, обнаруженном на месте преступления. И это хорошо: от них было бы больше ущерба. Все пули, извлеченные из тел жертв, были выпущены из пистолета А.

«Где Питер Хоутон умудрился все это раздобыть?» – спросил себя Патрик, хотя прекрасно понимал, что в Стерлинге совсем не трудно найти кого-нибудь, кто занимается охотой или любит пострелять по мишеням на месте старой свалки в лесу.

– По остаткам пороха я заключила, что из пистолета В тоже стреляли. Но пуль от него нет.

– Они еще исследуют…

– Погоди. Вот что интересно: после выстрела пистолет заклинило.

Патрик скрестил руки на груди:

– А отпечатка, ты говоришь, нет?

– Есть, на курке, но недостаточно четкий. Возможно, смазан в тот момент, когда стрелявший выронил пистолет. Но точно сказать не могу.

Патрик, кивнув, указал на пистолет А:

– В раздевалке, при задержании, Питер Хоутон выронил вот этот. Значит, из него, скорее всего, и сделан последний выстрел.

– Наверное. – Сельма взяла щипцами пулю: – Это извлечено из мозга Мэттью Ройстона. Судя по бороздкам, выстрел произведен из первого пистолета.

Мэттью Ройстон… Парень, который лежал в раздевалке рядом с Джози Кормье. Единственный, в кого стреляли два раза.

– А из какого оружия он был ранен в живот?

Сельма покачала головой:

– Из первого или из второго пистолета. Узнаем, когда принесешь пулю. Она прошла навылет.

Патрик задумался, глядя на оружие:

– Получается, Питер Хоутон везде стрелял из пистолета А. Не могу понять, зачем он вдруг решил взять другой.

Сельма посмотрела на Патрика, и только теперь он заметил, что срочная работа в ночное время оставила на ее лице следы – темные круги вокруг глаз.

– А я вообще не могу понять, зачем он взялся за пистолет – не важно какой.

Мередит Виейра смотрела в камеру, старательно удерживая на лице выражение, соответствующее общенациональному масштабу трагедии.

– По делу о стрельбе в Стерлинге ежечасно выясняются новые детали, – сказала она, – ну а пока я передаю слово студии и Энн Карри. Энн?

Диктор кивнула:

– Вчера вечером стало известно, что в старшую школу Стерлинга было пронесено четыре единицы огнестрельного оружия, две из которых преступник применил. Питер Хоутон, предполагаемый виновник произошедшего, был поклонником хардкор-панк-группы Death Wish: он размещал посты на веб-сайте рок-коллектива и скачивал их музыку. Тексты этих песен заставляют задуматься о том, что можно, а что нельзя слушать детям.

На зеленом экране за спиной ведущей появились строки:

Падает черный снег,

По городу бродит мертвец,

Ублюдки хохочут во тьме.

Но скоро день Судный придет и с ними счеты сведет.

Не знают ублюдки

Моей крови лютой.

Расцветает смерть-незабудка.

Скоро день Судный придет и с ними счеты сведет.

– Песня «Judgment Day» звучит как пугающее пророчество того, что случилось в Стерлинге, штат Нью-Гэмпшир, вчера утром. Рейвен Напалм, солист группы Death Wish, провел в этой связи пресс-конференцию.

Показали человека с пятью кольцами на нижней губе, золотыми тенями на веках и черным ирокезом.

– В нашей стране, – сказал он, – пацаны умирают оттого, что их отправляют воевать за нефть. И всех это устраивает. Но стоит одному парню, который дошел до кипения и не видит в жизни смысла, выместить свою ярость на тех, кто попался под руку, все сразу начинают винить хеви-метал. Проблема не в текстах песен, а в том, как устроено общество.

На экране снова появилась Энн Карри:

– Мы будем следить за ходом расследования трагедии в Стерлинге. Перейдем к смежным темам: сенат отклонил законопроект об ограничении прав граждан на хранение и ношение оружия, но, по мнению сенатора Романа Нельсона, эта борьба будет продолжаться. Сегодня он вышел с нами на связь из Южной Дакоты. Сенатор?

Питеру казалось, что ночью он совсем не спал, однако не заметил, как охранник заглядывал к нему в камеру. Сейчас Питер вздрогнул от скрежета открываемой металлической двери.

– Вот, надевайте! – Вошедший что-то протянул Питеру.

Питер знал, что сегодня его повезут в суд. Так сказал Джордан Макафи. Видимо, по такому случаю полагалось напялить костюм или что-то типа того. Люди почему-то всегда являются в суд в костюме. Даже если прямо из тюрьмы. Считается, что так человек вызовет к себе больше сочувствия. Питер видел подобные картины по телевизору.

Но ему принесли не костюм. А бронежилет.

Когда Джордан приблизился к решетке конвойного помещения в здании суда, клиент лежал на полу, заслонив глаза рукой. На нем был бронежилет – молчаливое признание того факта, что зал будет полон желающих его убить.

– Доброе утро, – произнес Джордан.

– Кому как, – пробормотал Питер, садясь.

Оставив это замечание без комментариев, Джордан подошел ближе и, взявшись за прутья, сказал:

– План такой. Вас обвиняют в убийстве десяти человек первой степени тяжести и в попытке убийства девятнадцати человек при отягчающих обстоятельствах. От зачитывания обвинений я откажусь. Потом мы пройдемся по всем пунктам отдельно, ну а сейчас у нас одна задача: заявить о том, что вы не признаете себя виновным. Вам самому ничего говорить не нужно. Будут вопросы – задавайте их мне шепотом. Но вслух не произносите ни слова. На ближайший час вы онемели. Ясно?

– Предельно, – угрюмо ответил Питер, глядя Джордану в лицо.

Тот посмотрел на его руки: они тряслись.

В комнате Питера Хоутона были найдены, кроме прочего, следующие предметы:

1) ноутбук «Делл»;

2) компакт-диски с компьютерными играми: «Doom 3», «Большая кража машин в городе порока»;

3) три рекламных плаката с изображением оружия;

4) обрезки труб различной длины;

5) книги: «Над пропастью во ржи» Дж. Д. Сэлинджера, «О войне» К. фон Клаузевица, графические романы Фрэнка Миллера и Нила Геймана;

6) DVD с фильмом «Боулинг для Колумбины»[10];

7) альбом выпускного класса средней школы Стерлинга; несколько лиц обведено черным маркером; фотография девушки с подписью «Джози Кормье» обведена и вычеркнута; рядом на поле приписано: «Пускай живет».

Микрофон, закрепленный на слишком высокой стойке, напоминал пиньяту – мексиканскую игрушку со сладостями внутри, которую подвешивают и разбивают палками на детских праздниках. Он с трудом воспроизводил еле слышный голос девочки, которая говорила:

– Кабинет миссис Эдгар находится рядом с кабинетом мистера Маккейба. Иногда мы слышим, как в его классе двигают стулья или смеются. Но вчера мы услышали крик. Миссис Эдгар придвинула свой стол к двери, а нам велела сесть на пол в дальнем конце класса, возле окон. Затем послышались выстрелы. Словно лопалась воздушная кукуруза. А потом… – девочка вытерла глаза, – потом крики прекратились.

Питер Хоутон сидел в бронежилете поверх оранжевого арестантского комбинезона, закованный в наручники. Диана Ливен не ожидала, что он окажется таким юнцом, щеки были по-детски нежными. Диана могла поспорить, что он еще не бреется. Очки тоже огорчили ее: адвокат непременно заявит, будто с такой миопией невозможно метко стрелять.

Как только ввели обвиняемого, четыре камеры, допущенные в зал окружного суда и представлявшие каналы Эй-би-си, Си-би-эс, Эн-би-си и Си-эн-эн, загудели, как парикмахерский квартет[11]. Это гудение казалось особенно громким из-за воцарившейся тишины. Казалось, можно было слышать даже собственное сомнение. Когда Питер повернулся, Диана увидела, что его глаза, спрятанные за линзами очков, похожи на глаза камер: темные, слепые, пустые.

Адвокат Джордан Макафи что-то сказал на ухо своему подзащитному. Диана не могла не признать бесспорных профессиональных достоинств адвоката, хотя как человек он ей не нравился.

– Всем встать, суд идет! – рявкнул пристав, поднявшись. – Председательствует судья Чарльз Альберт.

Судья Альберт, шурша мантией, торопливо вошел.

– Садитесь, – сказал он и сразу же повернулся к обвиняемому: – Питер Хоутон…

Тут поднялся Джордан Макафи:

– Ваша честь, мы отказываемся от зачитывания обвинительного заключения. Я заявляю о невиновности моего подзащитного по всем пунктам и прошу назначить слушание через десять дней.

Диана не удивилось: Джордан, естественно, не хотел, чтобы весь мир услышал, как его клиента обвинят в убийстве первой степени десяти человек.

– Миз Ливен, – обратился к ней судья, – согласно установленному порядку, гражданин, обвиняемый в убийстве первой степени, причем нескольких человек, не может быть освобожден под залог. Полагаю, с этим вы согласны?

Диана спрятала улыбку: Альберт, дай бог ему здоровья, все-таки умудрился озвучить формулировку обвинения.

– Все верно, Ваша честь.

– В таком случае, – кивнул судья, – мистер Хоутон, вас снова препроводят в тюрьму.

Вся процедура заняла меньше пяти минут, публика осталась недовольна. Люди жаждали крови, жаждали мести. Приставы схватили Питера Хоутона и вывели из зала. Диана заметила, как он, споткнувшись, посмотрел через плечо на своего адвоката: видимо, хотел что-то спросить, но не успел. Когда дверь за ним закрылась, Диана собрала свой портфель и вышла к журналистам.

– Питер Хоутон, – сказала она в протянутые ей микрофоны, – только что был обвинен в убийстве первой степени десяти человек и попытке убийства первой степени девятнадцати человек. Кроме того, ему предъявлены обвинения, в частности, в незаконном владении взрывчатыми веществами и огнестрельным оружием. На данном этапе мы не имеем права озвучивать доказательства, но общественность может быть спокойна: наши следователи работают круглосуточно, собирая, сохраняя и должным образом систематизируя улики. Виновник этой невыразимой трагедии не уйдет от ответственности.

Диана открыла рот, чтобы продолжить свою речь, но вдруг заметила, что толпа журналистов, собравшихся вокруг нее, поредела. Всего в нескольких метрах, на другой стороне коридора, зазвучал мужской голос: это Джордан Макафи давал импровизированную пресс-конференцию. Он стоял торжественный и скорбный, руки в карманах брюк, и, глядя прямо на Диану, говорил:

– Разделяя всеобщее горе, я буду максимально эффективно представлять моего подзащитного. Питер Хоутон – семнадцатилетний мальчик, он очень напуган. Я прошу вас проявлять уважение к его семье и помнить о том, что дело передано в суд, где будет рассмотрено по всем правилам. – Сделав эффектную паузу, Джордан, как заправский шоумен, устремил выразительный взгляд в толпу: – Я прошу вас помнить о том, что вещи не всегда таковы, какими кажутся.

Диана усмехнулась: завершающая фраза этого тщательно подготовленного монолога заставит журналистов, а вместе с ними и весь мир подумать, будто в рукаве защитника припрятан какой-то козырь – какой-то ошеломляющий факт, в свете которого Питер Хоутон перестанет быть монстром. Но Диана не попалась на этот крючок. Она умела переводить с юридического языка, которым сама превосходно владела, на человеческий. Когда адвокат начинает вот так вот подпускать туман, это означает, что на самом деле ему нечего сказать в защиту клиента.

В полдень губернатор Нью-Гэмпшира дал интервью на ступенях капитолия в Конкорде. На лацкан пиджака он приколол бело-бордовую ленту. Такие ленты цвета флага старшей школы Стерлинга продавались на заправках и на кассах супермаркетов за один доллар. Деньги шли в фонд помощи жертвам трагедии. Чтобы купить это символическое украшение, губернатор отправил одного из своих помощников за двадцать семь миль, потому что в следующем 2008 году собирался баллотироваться в президенты от демократической партии и не хотел упускать возможность создать себе имидж политика, разделяющего народное горе. Искренне сочувствуя жителям Стерлинга, особенно родителям погибших, он не забывал и о том, что человек, который поможет штату преодолеть последствия такой трагедии, приобретет репутацию сильного лидера.

– Сегодня, – сказал губернатор, – вся страна скорбит вместе с Нью-Гэмпширом. Мы все чувствуем ту боль, которую испытывают семьи пострадавших. Потому что чужих детей не бывает. – Подняв глаза, он продолжил: – Я лично был в Стерлинге и разговаривал со следователями, которые работают днем и ночью, стараясь разобраться в том, что случилось вчера. Я встретился с родственниками некоторых погибших и навестил в больнице ребят, которым удалось выжить. Эта трагедия забрала у нас часть нашего прошлого и нашего будущего. – Губернатор торжественно посмотрел в камеры. – Именно о будущем нам сейчас следует думать в первую очередь.

Уже утром Джози поняла, что, когда ей хочется побыть одной и чтобы мать перестала кружить над ней, словно ястреб, нужно сказать волшебные слова: «Я, пожалуй, вздремну». Тогда мать отстанет, даже не подозревая о том, насколько сильно облегчение меняет ее лицо, которое только в такие минуты и становится узнаваемым.

Наверху, в своей комнате, Джози сидела, сложив руки на коленях. Был яркий день, но в наглухо зашторенной комнате было темно. Люди придумали множество всяких приспособлений для искажения реальности: в помещении можно искусственно создать ночь, с помощью ботокса можно сделать из одного лица совершенно другое, с помощью видеокамеры – заморозить время или повернуть его вспять. Процедура предъявления обвинений в суде выглядела как попытка остановить кровь пластырем, хотя на самом деле был нужен жгут.

В темноте Джози нащупала под крышкой прикроватного столика пакетик с запасом снотворного. Она была не лучше других глупых людей, которые верили: если о чем-нибудь изо всех сил думать, то оно сбудется. Джози думала, будто смерть – это ответ, по незрелости не понимая: это, напротив, самый большой из вопросов.

Еще вчера она не знала, какие узоры может выводить кровь, разбрызгиваясь по белой стене. Не знала, что жизнь в первую очередь покидает легкие человека, а глаза отказываются служить ему в последнюю очередь. Она воспринимала самоубийство как прощальное «Да пошли вы…», адресованное тем, кто не подозревал, до чего тяжело ей было казаться той Джози, которую все хотели видеть. Ей почему-то мнилось, что, умерев, она сможет увидеть реакцию окружающих и напоследок над ними посмеяться. Только вчера она поняла: мертвые мертвы. После смерти не вернешься посмотреть на мир, по которому соскучился. Ни перед кем не извинишься. Не получишь второго шанса. Смерть невозможно контролировать. Она всегда сильнее тебя.

Джози разорвала пакетик, высыпала содержимое на ладонь и засунула в рот пять таблеток. Потом пошла в ванную, сунула голову под открытый кран и набрала полный рот воды, так что таблетки стали плавать, как в аквариуме. «Глотай», – сказала она себе, но вместо того, чтобы выполнить собственный приказ, бросилась к унитазу и все выплюнула. Вдогонку кинула туда же оставшееся снотворное, которое было зажато у нее в ладони, и, не успев даже моргнуть, смыла.

Мама пришла на звук плача, который полз вниз по плитам пола и известке потолка. Слезы, по сути, уже стали такой же частью дома, как кирпичи и другие материалы, из которых он был построен, только ни мать, ни дочь еще не осознавали этого. Алекс вбежала в спальню, а оттуда в ванную и, плюхнувшись на пол рядом с Джози, прошептала:

– Детка, ну чем же тебе помочь?

Она снова и снова гладила Джози по спине, как будто ответ был написан там, а не в раненом сердце.

Иветт Харви сидела на диване, держа в руках фотографию дочери, сделанную в восьмом классе на выпускном вечере – за два года шесть месяцев и четыре дня до смерти. Беззаботная кривая улыбка, лунообразное лицо, типичное для детей с синдромом Дауна и лишь отчасти замаскированное длинными волосами…

Была бы Кейтлин сейчас жива, если бы в свое время Иветт отдала ее не в обычную школу? Если бы отправила ее в школу для ребят с ограниченными возможностями? Может, они не такие злые и среди них не вырос бы убийца?

Продюсер «Шоу Опры Уинфри» вернула Иветт стопку фотографий Кейтлин, которые та давала ей посмотреть. До сегодняшнего дня мать погибшей не знала этого, но оказалось, существует несколько уровней горя и если тебя хотят пригласить на передачу, то ты предварительно должна доказать, что твоя история достаточно печальная. Муж Иветт наотрез отказался даже присутствовать на встрече с продюсером, да и сама она не собиралась демонстрировать свои чувства на камеру. Но она смотрела новости, и ей было что сказать в этой связи.

– У Кейтлин была очаровательная улыбка, – мягко сказала продюсер.

– Да, – согласилась Иветт и, покачав головой, добавила: – Была.

– Она знала Питера Хоутона?

– Нет, они учились в разных классах, совместных занятий не посещали. – Иветт до боли надавила пальцем на серебристую рамку фотографии. – Сейчас многие говорят, что у Питера Хоутона не было друзей, что его травили… На самом деле это у моей дочери не было друзей, это ее травили, причем постоянно. Это она чувствовала себя на обочине жизни, потому что ее действительно туда отбросили. А Питер Хоутон, которого все предпочитают воспринимать как отверженного страдальца, на самом деле никакой не страдалец. Он просто зло. – Иветт опустила глаза и, глядя на фотографию дочери, продолжила: – В отделении полиции мне сказали, что Кейтлин умерла первой. Она не успела понять, что происходит, а значит, не страдала.

– Наверное, вам было до некоторой степени утешительно это слышать, – сочувственно произнесла продюсер.

– Да. Но потом я пообщалась с родителями других погибших. Выяснилось, что психолог всем так говорила. – Иветт подняла мокрые от слез глаза: – Но ведь все ребята не могли быть первыми!

После трагедии на семьи погибших и пострадавших посыпались подарки: деньги, подносы с запеканками, помощь в уходе за младшими детьми, соболезнования. Отец Кейтлин Харви утром обнаружил, что какой-то добрый самаритянин уже очистил подъездную дорожку к его дому от последнего легкого весеннего снега, выпавшего ночью. Прихожане церкви, которую посещала семья Кортни Игнатио, обязались до июля месяца поочередно, по графику, приносить еду в дом погибшей или делать там уборку. Автозавод «Форд» подарил матери Джона Эберхарда микроавтобус, оборудованный для перевозки колясочников, чтобы помочь молодому человеку адаптироваться к жизни с параличом ног. Все раненые получили письма от президента: на плотных листах с эмблемой Белого дома он выражал восхищение их храбростью.

Если изначально наплыв журналистов воспринимался как подобие цунами, то постепенно к их присутствию в городе привыкли. Несколько дней помесив жидкую мартовскую грязь Новой Англии сапогами на высоком каблуке, репортеры купили себе клоги «Меррелл» и резиновые сапоги «Мак бутс». Вместо того чтобы, как в первые дни, приставать к администратору гостиницы с вопросом: «Почему у меня не ловит мобильный?» – они стали толпиться на парковке сотовой компании, где был хотя бы слабый сигнал, поскольку это самое возвышенное место в городе. Скопление представителей прессы, желающих получить хоть какую-то информацию, перед отделением полиции, зданием суда или кофейней уже давно никого не удивляло.

Каждый день в Стерлинге кого-нибудь хоронили.

Во время панихиды по Мэттью Ройстону церковь не смогла вместить всех скорбящих. Одноклассники погибшего, родственники и друзья семьи теснились на скамьях, в проходах и вдоль стен, стояли за дверями. Несколько ребят из школы пришли в зеленых фуфайках с цифрой 19 на груди – номером Мэтта в хоккейной команде.

Джози сидела рядом с матерью в одном из последних рядов, и тем не менее ей казалось, будто все на нее пялятся: то ли знают, что она девушка Мэтта, то ли видят ее насквозь.

– Блаженны плачущие, ибо они утешатся[12], – сказал пастор.

Джози задрожала. Она плачущая? Когда оплакиваешь кого-то, это нормально, что дыра внутри тебя только расширяется при каждой твоей попытке ее заткнуть? А может быть, она, Джози, не имеет права считать себя плачущей, потому что не помнит того, о чем плачет? Мама наклонилось к ее уху:

– Мы уйдем, как только ты скажешь.

Раньше, то есть «до», Джози не знала саму себя, и это было тяжело. Но сейчас, «после», она и окружающих перестала узнавать. Люди, всегда ее игнорировавшие, вдруг начали обращаться к ней по имени. Глаза всех, кого она встречала, глядели жалостливо. Ну а самой чужой теперь казалась мать. Она напоминала бизнесмена-трудоголика, который, однажды чуть не сыграв в ящик, вдруг стал защитником окружающей среды. Джози предполагала, что отпроситься на похороны Мэтта будет очень непросто, но мама, как ни удивительно, сама предложила пойти.

Глупый мозгоправ, к которому ей, Джози, предстояло ходить очень долго, вероятно даже всю жизнь, постоянно долдонил о «примирении»: предполагалось, что с потерей человека нужно смириться, как мирятся с потерей любимой футболки или с поражением в спортивной игре. А еще предполагалось, что мама теперь должна вести себя как чокнутая гипертрофированно заботливая эмоциональная машина, которая, изображая хорошую мать (в своем представлении), постоянно спрашивает Джози, не нужно ли ей чего-нибудь (интересно, сколько чашек травяного чая поместится в человека, прежде чем он лопнет?). Джози каждый раз подмывало ответить: «Хочешь, чтобы мне стало лучше – возвращайся на работу». Тогда они обе могли бы делать вид, будто все идет по-прежнему. Ведь, в конце концов, именно мать научила Джози быть не тем, кем она являлась.

Перед алтарем стоял гроб. Джози его не видела, но знала, что он закрыт и что об этом ходят слухи. Ей было трудно представить себе Мэтта лежащим в черной лакированной коробке. Мэтта, который не дышит. Мэтта, в чьи вены вместо крови закачаны какие-то химикаты.

– Друзья! – возгласил пастор. – Над всеми нами, пришедшими сюда, чтобы почтить память Мэттью Карлтона Ройстона, Господь простирает благодатный покров Своей исцеляющей любви. Изливая наше горе, отпуская злобу и ощущая пустоту внутри, мы должны знать: Господь хранит нас.

В прошлогоднем учебнике по истории Древнего мира рассказывалось о погребальных традициях египтян. Мэтт обыкновенно готовился к урокам, только если Джози заставляла, но эта тема его увлекла. Он сидел и слушал, а Джози, положив голову ему на колени, вслух читала о том, как мозг фараона доставали через нос, как складывали в гробницу нужные для загробного мира вещи, как умерщвляли любимых животных, чтобы они продолжали служить хозяину. Мэтт прервал Джози и, положив ладонь ей на лоб, сказал: «А я, когда умру, возьму с собой тебя».

Пастор обвел взглядом собравшихся:

– Смерть любимого человека может потрясти нас до основания. Если же умирает тот, кто был юн и полон сил, боль утраты зачастую оказывается особенно острой. В такие минуты мы обращаемся за поддержкой к родным и друзьям. Нам нужен кто-то, на чьем плече мы могли бы поплакать. Кто-то, кто пойдет вместе с нами по дороге страдания. Мэтта не вернуть. Но мы должны утешаться, думая о том, что на Небесах он обрел покой, которого не ведал в жизни.

Мэтт не ходил в церковь, хотя его родители посещали воскресные службы, пытались и Мэтта заставить, но он этого терпеть не мог. Считал бездарной тратой выходного дня. Мол, даже если бы воскресенье действительно стоило проводить в компании Бога, то славить Его нужно было бы, разъезжая на джипе с открытым верхом или гоняя в хоккей на пруду, а не сидя в душном помещении с книжкой в руках.

Пастор отошел в сторону, и поднялся отец Мэтта. Джози его, конечно же, знала: у него было ужасное чувство юмора: вечно сыпал несмешными каламбурами, а еще он очень гордился хоккейными успехами сына, потому что в юности сам играл за команду Вермонтского университета, пока не получил серьезную травму колена. Теперь этот человек, в одночасье сгорбившийся и потускневший, казался тенью себя самого. Он стал рассказывать, как впервые привел Мэтта на каток: протянул ему клюшку и повез за собой, но скоро понял, что сынишка не держится, а едет сам. Мать Мэтта заплакала. Ее шумные всхлипывания словно бы разбрызгивались по церковным стенам, как краска.

Сама не успев понять, что делает, Джози встала. Мама попыталась остановить ее яростным шепотом, в котором на долю секунды мелькнула настоящая, привычная Алекс Кормье – женщина, никогда не выставлявшая своих эмоций напоказ. Джози так трясло, что она не чувствовала под ногами пола, когда вышла в проход и, как будто притянутая магнитом, приблизилась к гробу. Ощущая на себе взгляд отца Мэтта и слыша перешептывания, она нагнулась к крышке. С зеркально отполированной поверхности на нее предательски смотрело ее же собственное отражение.

– Джози, – сказал мистер Ройстон, сходя с возвышения, чтобы обнять девушку своего сына, – с тобой все в порядке?

Горло Джози сжалось, словно закрытый розовый бутон. Как мог отец Мэтта задать ей подобный вопрос?! Она почувствовала себя так, будто вот-вот растает. Будто для того, чтобы превратиться в привидение, не обязательно быть мертвой. Это условие – простая формальность.

– Ты хочешь что-нибудь сказать? – спросил мистер Ройстон и, не дав Джози опомниться, вывел ее на возвышение.

Словно в тумане, она видела свою маму, которая поднялась со скамьи и стала пробираться по проходу вперед. Зачем? Чтобы похитить ее? Помешать ей сделать очередную ошибку?

Джози стояла, молча разглядывая знакомые и в то же время чужие лица. Все эти люди, наверное, думали: «Она любила его. Она была с ним, когда он погиб». У Джози перехватило дыхание. Сердце забилось в грудной клетке, как мотылек. Но что же она могла сказать? Правду?

Джози почувствовала подступившие к горлу слезы. Ее лицо искривилось, и она зарыдала так громко, что деревянные половицы церкви прогнулись и заскрипели. Так громко, что – она была в этом уверена – даже Мэтт в закрытом гробу должен был услышать.

– Прости, – произнесла она, задыхаясь. – О боже мой, как я сожалею…

Бормоча эти слова, обращенные к Мэтту, к мистеру Ройстону, ко всем, кто слушал, Джози не заметила, как к ней подошла мама. Алекс обняла ее и вывела в заалтарное помещение, где обычно находился органист. Джози взяла протянутый ей бумажный платок и позволила погладить себя по спине. Она даже не возразила, когда Алекс заправила ей волосы за уши – почти забытое материнское движение из раннего детства.

– Все подумают, что я идиотка, – сказала Джози.

– Все подумают, что тебе очень тяжело без Мэтта, – ответила Алекс и, подумав, добавила: – Я понимаю: ты винишь в произошедшем себя.

У Джози на груди всколыхнулась шифоновая ткань – так сильно забилось сердце.

– Но, милая, – продолжала Алекс, – ты не могла его спасти.

Взяв еще один платок, Джози сделала вид, будто мама все правильно поняла.

Питер содержался в режиме строгой изоляции. Это означало, что сидел он один, на прогулку его не выпускали, еду трижды в день приносили прямо в камеру, а то, что он читал, просматривали надзиратели. Поскольку предполагалось, что он может покончить с собой, из камеры убрали все, кроме унитаза и скамьи. Не было ни матраса, ни простыней – ничего, способного помочь человеку свести счеты с жизнью.

Задняя стена камеры состояла из четырехсот пятнадцати шлакобетонных блоков – Питер сосчитал. Дважды. Покончив с этим занятием, он стал без отрыва смотреть в направленную на него видеокамеру, пытаясь угадать, кто находится по другую сторону. Он представил себе, как надзиратели, собравшись у плохонького монитора, каждый раз подталкивают друг друга локтями и ржут, когда он ходит в туалет. Вот еще одна группа людей, для которой он стал посмешищем. У видеокамеры постоянно горел красный индикатор, свидетельствующий о том, что она включена. Объектив радужно мерцал, резиновое кольцо, обрамляющее линзу, напоминало веко. Питеру вдруг пришло в голову, что если сейчас он и не хочет наложить на себя руки, то через несколько недель такой жизни непременно захочет.

К ночи в камере становилось не темно, а просто тускло. Но это не имело значения: все равно делать было нечего – только спать. Питер лежал на скамье, думая о том, потеряет ли человек слух и способность разговаривать, если долго не будет ими пользоваться. На уроках социологии рассказывали, что на Диком Западе, если индейцев бросали в тюрьму, они иногда умирали без видимой на то причины. Якобы некоторые люди, привыкшие к неограниченной свободе передвижения, совершенно не выносят замкнутого пространства. Но у Питера была другая теория: просто, когда вся твоя компания – это ты сам, но общаться с собой тебе не хочется, есть только один способ выбраться из камеры.

Дежурный надзиратель совершил контрольный обход. Вскоре после того, как в коридоре стих топот тяжелых ботинок, Питер услышал:

– Я знаю, что ты сделал.

«Черт возьми! – подумал Питер. – Кажется, я начинаю сходить с ума».

– Все знают.

Он опустил ноги на пол и посмотрел на глазок видеокамеры, но она ничего ему не объяснила. Голос был похож на шепот ветра над заснеженной пустошью.

– Справа, – опять произнес кто-то.

Питер медленно встал и сделал несколько шагов:

– Кто… кто здесь?

– Ну наконец-то! А я уж, черт подери, думал, ты никогда не перестанешь выть!

Питер постарался разглядеть что-нибудь через решетку, но не смог.

– Вы слышали, как я плачу?

– Пора завязывать с этим, чертов ты сосунок.

– Кто вы?

– Можешь звать меня, как все, – Хищник.

– А что вы совершили? – сглотнув, спросил Питер.

– Я не совершал ничего из того, что мне шьют. Тебе еще долго?

– Что долго?

– Ждать суда.

Питер не знал. Он забыл задать этот вопрос Джордану Макафи. Вероятно, боялся услышать ответ.

– У меня суд на следующей неделе, – сказал Хищник, не дождавшись ответа Питера.

Металлическая дверь холодила висок, как лед.

– Как долго вы здесь сидите?

– Десять месяцев.

Питер представил себе, каково будет десять месяцев проторчать в этой камере. Сколько раз ему придется пересчитать шлакоблоки и сколько раз надзиратели увидят на своем маленьком телевизоре, как он писает.

– Ты детишек перестрелял, да? Знаешь, что бывает в этой тюрьме с теми, кто убивает детей?

Питер не ответил. В школе, где он учился, все были примерно его возраста. Он не в детсадовский класс вломился. И не без оснований. Но говорить об этом не хотелось.

– Почему вас не освободили под залог?

– Потому что они уверены, – фыркнул Хищник, – что я изнасиловал какую-то официантку, а потом ее заколол.

Похоже, в этой тюрьме все считали себя невиновными. До сих пор Питер, лежа на своей скамье, пытался внушить себе, что он здесь особенный. Оказалось, ничего подобного. Интересно, Джордан воспринимал его слова так же, как он – слова Хищника?

– Эй, ты здесь? – снова подал голос сосед.

Питер молча лег и отвернулся к стене. Хищник еще несколько раз пытался заговорить с ним, но безрезультатно.

Патрик в очередной раз был поражен тем, насколько моложе судья Кормье выглядит, когда не носит мантию. Она открыла ему дверь: джинсы, собранные в хвост волосы, кухонное полотенце в руках. Джози стояла у нее за спиной. Произошедшее словно бы смыло с лица девочки всякое выражение. Патрик, разговаривая с другими пострадавшими, уже десятки раз видел этот отсутствующий взгляд. Джози была недостающим звеном цепи. Она была единственной, кто видел, как Питер застрелил Мэттью Ройстона. И единственной, чья мать знает все тонкости судебной системы.

– Здравствуйте, Ваша честь. Здравствуй, Джози, – сказал Патрик. – Спасибо, что разрешили зайти.

– Вы напрасно теряете время, – ответила судья, в упор глядя на него. – Джози ничего не помнит.

– При всем уважении к вам, Ваша честь, я должен услышать это от нее самой. Это моя работа.

Патрик приготовился к спору, но судья посторонилась и впустила его. Он украдкой оглядел прихожую: на антикварном столике горшок с вьющимся растением, на стенах со вкусом подобранные пейзажи. Так вот, значит, как живет судья! А его, Патрика, собственное жилище, вернее, место, куда он приходил с работы, чтобы через несколько часов опять уйти, было скорее похоже на гараж, заваленный нестираным бельем, старыми газетами и просроченной едой.

– Как голова? – спросил Патрик у Джози.

– Еще болит, – ответила она так тихо, что ему пришлось напрячь слух.

Патрик снова повернулся к судье:

– Где бы я мог несколько минут поговорить с вашей дочерью?

Его провели на кухню – точно такую, какую он себе представлял, когда думал, какой могла бы быть его жизнь, если бы он выбрал другую профессию. Шкафчики вишневого дерева, солнечный свет, обильно льющийся через эркер, блюдо с бананами на столешнице. Он сел напротив Джози, ожидая, что судья усядется рядом, но она, к его удивлению, сказала:

– Если понадоблюсь, я буду наверху.

Джози умоляюще посмотрела на мать:

– Может, останешься?

Патрик увидел, как в глазах судьи мелькнуло что-то похожее на сожаление, но прежде, чем он успел это расшифровать, оно исчезло.

– Ты же знаешь, я не могу, – мягко произнесла она.

Собственных детей у Патрика не было, но он прекрасно понимал: если бы его ребенок пережил подобную трагедию, то он бы ни на шаг не захотел его отпускать от себя. Что именно происходит между матерью и дочерью, Патрик не знал, но одно знал наверняка: ему лучше не влезать.

– Детектив Дюшарм, я уверена, бережно отнесется к твоим чувствам.

В ответ на это отчасти пожелание, а отчасти предостережение Патрик кивнул. Хороший полицейский всегда старается защищать людей и помогать им, но если по вине преступника пострадал кто-то, кого ты знаешь, ставки возрастают. Не жалеешь времени, чтобы лишний раз снять телефонную трубку, перестраиваешь свой график так, что все остальные дела отходят на второй план. Несколько лет назад, после того случая с его подругой Ниной и ее сыном, Патрик уже испытал это на себе, причем более остро, чем сейчас. С Джози Кормье он не был лично знаком, но ее мать работала в правоохранительных органах, причем на самом верху. Поэтому с девочкой следовало проявлять особую осторожность. Проводив Алекс взглядом, Патрик достал из кармана блокнот и карандаш.

– Ну так как у тебя дела? – спросил он.

– Только не притворяйтесь, будто вам не все равно.

– Я не притворяюсь.

– Мне вообще непонятно, зачем вы пришли. Кто бы вам что ни сказал, те ребята все равно не оживут.

– Это правда, – согласился Патрик, – но прежде чем Питер Хоутон предстанет перед судом, мы должны выяснить все подробности произошедшего. Меня самого, к сожалению, там не было.

– К сожалению?

Патрик опустил взгляд:

– Иногда мне кажется, что лучше быть среди пострадавших, чем знать, что не сумел предотвратить убийство.

– Я там была, – сказала Джози, потрясенная его словами, – но тоже не смогла ничего предотвратить.

– Это не твоя вина.

Джози посмотрела на него так, будто очень хотела принять его слова на веру, но знала, что он заблуждается. Действительно, разве Патрик мог в чем-то ее убедить? Он сам часто спрашивал себя, как все сложилось бы, если бы в тот момент он был в школе. Сумел бы он обезоружить Питера Хоутона, пока никто не пострадал?

– Я не помню, как это произошло, – сказала Джози.

– Как оказалась в спортзале, тоже не помнишь? – (Она покачала головой.) – Как бежала туда вместе с Мэттом?

– Нет. Я даже не помню, как встала и как приехала в школу. У меня в памяти белое пятно, и я не могу через него перескочить.

Психиатры, которые работают с потерпевшими, говорили Патрику, что подобные провалы в памяти – это совершенно нормально. Таким образом сознание защищает себя от того, чего может не выдержать. В каком-то смысле он даже немного завидовал Джози: ему бы тоже хотелось забыть все то, что он увидел, и не переживать это снова и снова.

– А как насчет Питера Хоутона? Ты его знала?

– Его все знали.

– Почему?

– Он выделялся, – пожала плечами Джози.

– Потому что был не таким, как все?

– Потому что не старался приспособиться, – на секунду задумавшись, ответила Джози.

– Ты встречалась с Мэттью Ройстоном?

Глаза Джози мгновенно заволоклись слезами.

– Он любил, чтобы его называли Мэтт.

Патрик протянул ей бумажную салфетку:

– Джози, я очень сожалею о том, что с ним произошло.

– Я тоже, – сказала она и опустила голову.

Подождав, когда она вытрет глаза и высморкается, Патрик спросил:

– За что Питер мог невзлюбить Мэтта?

– Над Питером многие смеялись. Не только Мэтт.

«А ты?» – подумал Патрик. Он изучил тот фотоальбом, который изъяли при обыске у Хоутонов. Фотографии многих ребят были помечены, но погибли не все. Причин могло быть несколько. Вероятно, застрелить всех Питер просто не успел, или отыскать тридцать человек в школе, где тысяча учеников, оказалось не так просто, как ему думалось. В любом случае из всех фотографий, обведенных в кружок, только одна была вычеркнута. Только под одним портретом, под портретом Джози, Питер написал большими печатными буквами: «Пускай живет».

– Ты знала его лично? Вы ходили вместе на какие-нибудь занятия?

Джози подняла глаза:

– Мы вместе работали.

– Где?

– В копировальном салоне в центре города.

– Ладили друг с другом?

– По-разному, – ответила Джози. – Не всегда.

– Из-за чего ссорились?

– Однажды он чуть не устроил там пожар. Я сдала его, и Питера уволили.

Патрик сделал пометку в своем блокноте. Почему же Питер пощадил Джози, если у него был повод на нее обижаться?

– А до того случая? Могла бы ты сказать, что вы дружили?

Джози сложила салфетку, которой вытирала глаза, треугольничком, потом этот треугольничек сложила еще раз и еще.

– Нет. Мы не были друзьями.

Рядом с Лейси сидела женщина в клетчатой фланелевой рубашке, пропахшая сигаретами. У нее не было половины зубов.

– Первый раз здесь? – спросила она, окинув взглядом юбку и блузку Лейси.

Лейси кивнула. Они ждали своих сыновей, сидя бок о бок на длинном ряду стульев. Напротив, за красной разделительной чертой, был еще один ряд. Заключенные и посетители должны были сидеть друг против друга, как в зеркале.

– Привыкнешь, – улыбнулась соседка Лейси.

Раз в две недели Питера мог посещать один из родителей, свидание длилось час. Лейси принесла книги, журналы и полную корзинку домашних кексов – все, что, как ей казалось, могло помочь Питеру. Но при регистрации у нее все конфисковали. Никакой выпечки. А литература должна быть предварительно проверена.

Подошел бритоголовый мужчина с татуировками от запястий до плеч. Лейси вздрогнула. Что это у него на лбу? Свастика?

– Привет, мам, – буркнул он.

По взгляду соседки Лейси поняла, что она видит не оранжевый арестантский комбинезон, не бритый череп и не чернильные узоры, а маленького мальчика, который ловил головастиков в луже за домом. «Каждый человек – чей-то ребенок», – подумала Лейси.

Отвернувшись, чтобы не смущать их, Лейси увидела, как ведут Питера. Он так похудел, а глаза за стеклами очков казались такими пустыми, что на мгновение у нее перестало биться сердце, но в следующую секунду она, усмирив свои чувства, широко улыбнулась. Она не покажет, каково ей видеть сына в арестантском комбинезоне. Забудет о панической атаке, с которой ей пришлось бороться при въезде на тюремную парковку. Сделает вид, будто для нее это нормально – находиться в окружении наркодилеров и насильников, когда расспрашиваешь сына о том, прилично ли его кормят.

– Питер, – сказала Лейси, обнимая его.

Это длилось всего полсекунды, но он тоже обнял ее. Она уткнулась лицом ему в шею, как делала, когда он был совсем крошечным и ей хотелось его съесть. Только теперь от него почему-то не пахло ее сыном. На миг Лейси позволила себе помечтать о том, чтобы все это оказалось ошибкой: на самом деле Питер не в тюрьме, а это чей-то чужой несчастный ребенок… Вдруг она поняла, в чем дело. Здесь он пользовался другим шампунем и другим дезодорантом, поэтому его запах стал более резким.

Кто-то тронул Лейси за плечо:

– Долгие объятия запрещены, мэм. Отпустите его.

«Если бы это было так просто!» – подумала она. Они с Питером сели друг против друга по разные стороны красной черты.

– У тебя все в порядке? – спросила Лейси.

– Я все еще здесь.

Он заставил ее содрогнуться, потому что произнес эти слова так, будто всерьез рассматривал другой вариант. Она чувствовала: он говорит не об освобождении под залог. Но чтобы Питер мог себя убить… Нет, это не умещалось у нее в голове. Ей сдавило горло, и она поняла, что уже сделала то, чего обещала себе не делать, – заплакала.

– Питер, – прошептала Лейси, – зачем?

– В доме была полиция? – спросил он.

Лейси кивнула. Ей казалось, что обыск был уже очень давно.

– Они заходили в мою комнату?

– Им выдали ордер…

– Они рылись в моих вещах?! – вскрикнул Питер. Эта была первая эмоция, которую он показал за все это время. – Ты разрешила им брать мои вещи?

– Что ты со всем этим делал? – прошептала Лейси. – С этими бомбами, ружьями…

– Ты бы все равно не поняла.

– Ну так объясни мне, Питер, – сказала она, чувствуя себя сломленной. – Объясни.

– Мама, я семнадцать лет пытался это сделать. Какой смысл пытаться теперь? – Его лицо исказилось. – Я вообще не понимаю, зачем ты пришла.

– Чтобы увидеть тебя…

– Ну так смотри! – закричал Питер. – Почему ты, черт возьми, не смотришь?!

Он схватился обеими руками за голову, узкие плечи затряслись от плача. «Вот до чего дошло, – подумала Лейси. – Смотришь на сидящего перед тобой незнакомца и категорически заявляешь себе, что это уже не твой сын. Или же все-таки стоит поискать в нем то, что осталось от твоего ребенка. А может быть, если бы я действительно была матерью, то не стояла бы перед таким выбором».

Люди скажут, что монстрами не рождаются, а становятся. Люди будут говорить, как неправильно Лейси растила своего сына: здесь, мол, она обошлась с ним чересчур жестко, а здесь чересчур мягко, здесь излишне отстранилась, а здесь задушила чрезмерной заботой. Жители Стерлинга до смерти заполощут имя Хоутонов, обсуждая все то, что она, Лейси, раньше сделала не так. Ну а сейчас что она должна делать? Легко гордиться ребенком, который получает отличные оценки и побеждает в спортивных играх, – ребенком, от которого мир и так в восторге. А вот попробовали бы найти что-нибудь, что можно любить, в ребенке, которого все ненавидят! Может быть, подлинное основание для оценки материнских достоинств нужно искать не в том, как она, Лейси, действовала до этого ужасного момента, а в том, как она поведет себя теперь?

Лейси потянулась через красную линию и обняла Питера. Ей было плевать, разрешено это или нет. Пусть охранники подойдут и оттащат ее, но до тех пор она не отпустит своего сына.

На записи с камеры видеонаблюдения было видно, как дети ходили по кафетерию с подносами, делали уроки или просто болтали в тот момент, когда появился Питер с пистолетом. Раздались выстрелы, послышались крики. Сработавшая пожарная сигнализация дополнила эту какофонию. Все забегали, и Питер снова начал стрелять. Две девочки упали. Другие ребята побежали вон, спотыкаясь об их тела.

Оставшись с жертвами наедине, Питер стал прохаживаться между столиками, словно хотел оценить то, что сделал. Он прошел мимо мальчика, лежащего на учебнике в луже крови, остановился возле брошенного на столе плеера, надел наушники, включил плеер, потом выключил. Перевернул страницу в чьей-то тетради. Взял поднос с нетронутой едой, положил на него пистолет, высыпал воздушный рис из пачки в одноразовую миску, залил молоком и съел. Затем встал и, взяв пистолет, вышел из кафетерия.

Более ужасающего, более хладнокровного поведения Патрик никогда в жизни не видел.

Посмотрев в свою тарелку с лапшой быстрого приготовления и поняв, что потерял аппетит, он отставил ее на стопку старых газет, отмотал видео и сделал над собой усилие, чтобы посмотреть запись еще раз.

Зазвонил телефон. Патрик взял трубку и рассеянно сказал «да», не отрывая взгляда от экрана.

– Ты тоже здравствуй, – произнесла Нина Фрост.

Услышав ее голос, Патрик тут же оттаял: первую любовь не забудешь…

– Извини. Я просто замотался.

– Представляю себе. В новостях только об этом и говорят. Ты как – держишься?

– Да так, знаешь ли… – ответил Патрик.

В данном случае это означало, что он не спит ночами, что, стоит ему закрыть глаза, он видит лица мертвецов, что в голове не умещаются вопросы, которые он забыл задать бесчисленным свидетелям. Нина была самым давним другом Патрика и знала его лучше, чем кто бы то ни было, даже лучше, чем он сам, поэтому сказала:

– Не вини себя.

Он уронил голову:

– Как я могу себя не винить, если это случилось в моем городе?

– Жаль, что у тебя нет видеотелефона. Тогда я бы увидела, в чем ты сейчас – во власянице или в плаще супермена, – сказала Нина.

– Не смешно.

– Согласна. Но тебе ли не знать, что в этом деле расклад предельно ясен? Сколько у тебя свидетелей? Тысяча?

– Около того.

Нина замолчала. Патрику не приходилось объяснять ей – женщине, для которой сожаление было постоянным спутником, – что осудить преступника недостаточно. Патрик мог считать свою работу выполненной, только поняв, как Питер Хоутон до такого дошел. Если не разобраться в этом, трагедия могла повториться.

Из отчета ФБР, созданного на основании анализа случаев массового убийства в учебных заведениях разных стран мира:

В семьях подростков, открывавших стрельбу в школах, наблюдались схожие проблемы: либо преступник конфликтовал с родителями, либо не обращали внимания на патологию его поведения. Близкие отношения между членами семьи отсутствовали. Подросток имел неограниченный доступ к телевизору или компьютеру, а иногда и к оружию.

В школе преступники демонстрировали отсутствие интереса к учебному процессу. Со стороны педагогов и администрации наблюдалось попустительство в отношении неуважительного обращения одних учеников с другими. Проводилась негибкая и недемократическая дисциплинарная политика, в рамках которой отдельные учащиеся пользовались привилегированным положением.

Многие из стрелявших находились под влиянием фильмов, телепередач и видеоигр, пропагандирующих насилие, а также употребляли наркотики и алкоголь, встречая одобрение своего поведения в коллективе единомышленников, сложившемся вне школы.

Кроме того, совершению массового убийства часто предшествовал некий тревожный сигнал, который мог иметь форму стихотворения, рисунка, интернет-поста или любых других очных или заочных угроз.

При всей обоснованности сделанных нами выводов мы не рекомендуем использовать их для создания анкет, распространяемых с целью выявления потенциальных преступников. Получив огласку в средствах массовой информации, наши наблюдения могут послужить причиной враждебного отношения окружающих ко многим старшеклассникам, фактически не имеющим преступных наклонностей. Некоторые указанные нами особенности свойственны большому количеству подростков, чье поведение находится в пределах нормы.

Льюис Хоутон был человеком привычки. Каждое утро он просыпался в 5:35, спускался в подвал на беговую дорожку, после пробежки принимал душ и съедал миску кукурузных хлопьев, просматривая заголовки газеты. В любую погоду он носил одно и то же пальто, перед колледжем всегда ставил машину на одно и то же место.

Однажды он попытался математически оценить влияние рутины на степень удовлетворенности человека собственной жизнью. Оказалось, что радость от повторения привычного возрастает или убывает в зависимости от сопротивляемости переменам, свойственной конкретному индивиду, то есть, говоря нормальным языком, к чему Лейси часто призывала своего мужа, таким людям, как он, Льюис, нравится наезженная колея, а для кого-то это пытка. Во втором случае коэффициент комфортности приобретает отрицательное значение: привычное не успокаивает, а только раздражает.

Именно это, как предполагал Льюис, происходило сейчас с его женой. Лейси бродила по дому так, будто он ей чужой, но о возвращении на работу даже слышать не хотела. «По-твоему, я сейчас в состоянии думать о чужих детях?! – негодовала она. – Мы должны что-то сделать для нашего ребенка!» Но Льюис не представлял, что бы это могло быть. Не зная, чем помочь жене и сыну, он решил позаботиться о себе. Просидев дома пять дней после того, как Питеру предъявили обвинения, он проснулся, собрал портфель, съел хлопья, просмотрел газету и отправился на работу.

По дороге в офис Льюис обдумывал свою формулу счастья: С = Р/О, где «Р» – реальность, «О» – ожидания. Это равенство основывалось на общепринятой истине: каждый человек чего-то ждет от будущего. «О» должно быть положительным числом, ведь делить на ноль нельзя. Но в последнее время эта истина перестала казаться Льюису непререкаемой. Ночью, лежа рядом с женой, которая только притворялась спящей, он глядел в потолок и думал о том, что иногда человек не ждет от жизни совершенно ничего. Если тебя не сокрушила ни потеря первого сына, ни массовое убийство, учиненное вторым, значит делить на ноль все-таки можно. Значит, там, где раньше было твое сердце, теперь большая черная дыра.

На территории колледжа Льюис сразу почувствовал себя лучше. Здесь он был не отцом убийцы, а доктором Хоутоном, профессором экономики. Здесь он по-прежнему держал ситуацию под контролем и ему не нужно проверять свои многолетние исследования в поисках момента, когда все пошло наперекосяк.

Не успел Льюис достать бумаги из портфеля, как в дверном проеме возникла голова заведующего кафедрой. Хью Маккуори, которого студенты за глаза называли Гориллой, был человеком богатырского сложения и очень гордился своей должностью.

– Хоутон? Что вы здесь делаете?

– Насколько я знаю, колледж продолжает мне платить. Значит, я должен работать, – попытался пошутить Льюис.

С чувством юмора у него всегда были проблемы: Льюис плохо рассказывал анекдоты, комкая развязку или выдавая ее раньше времени.

– Боже мой, Льюис, – произнес Хью, входя. – Не знаю, что и сказать…

За этими словами последовала пауза. Льюис был не в обиде: он и сам не мог подобрать для произошедшего нужные слова. В магазинах продавались открытки с выражениями соболезнований по поводу смерти близкого человека или домашнего животного, даже по поводу увольнения. Но никто толком не знал, как выразить сочувствие человеку, чей сын убил десятерых.

– Я думал позвонить вам… Лиза хотела что-нибудь для вас испечь… Как Лейси?

Льюис поправил очки на переносице:

– Ну как вам сказать… Мы оба стараемся держаться в норме.

Сказав это, Льюис представил себе график собственной жизни: линия «нормы» тянулась и тянулась, приближаясь к оси, но не достигая ее.

Заведующий кафедрой сел напротив Льюиса – на тот самый стул, где обычно сидели студенты, которые нуждались в консультации по микроэкономике.

– Вам нужно взять паузу.

– Спасибо, Хью, – ответил Льюис, поглядев на формулу, написанную на доске. – Я ценю вашу заботу. Только сейчас мне лучше быть здесь. Это отвлекает меня от мыслей о необходимости быть там.

Льюис взял мел, и через всю доску потянулся красивый ряд аккуратных цифр. Вычисления помогали успокоиться. Он, профессор экономики счастья, знал: между тем, что делает тебя счастливым, и тем, что не делает тебя несчастным, есть разница. Но нужно как-то внушить себе, будто это одно и то же.

Хью положил руку Льюису на плечо, остановив его на середине уравнения:

– Наверное, я неточно выразился. Мы хотим, чтобы вы взяли отпуск.

Льюис остолбенело уставился на Маккуори.

– А… Понимаю, – протянул он, хотя на самом деле ничего не понимал.

Если ему более или менее удавалось отделять профессиональную жизнь от личной, то почему же колледж Стерлинга не мог делать то же самое? Или он, доктор Хоутон, изначально заблуждался? Вероятно, он напрасно полагал, что неуверенность в решениях, которые ты принимаешь как отец, можно компенсировать профессиональной состоятельностью? Вероятно, таким образом он возвел хрупкую бумажную стену, не способную выдержать никакое давление?

– Это ненадолго, – сказал Хью, – так будет лучше.

«Для кого?» – подумал Льюис, но вслух не произнес ни слова и даже не обернулся. Услышав, как за Маккуори закрылась дверь, Льюис снова взял мел и стал смотреть на свои уравнения. Когда строчки начали расплываться у него перед глазами, он принялся ожесточенно чиркать мелом по доске – как композитор, чьи пальцы не успевают записывать симфонию, звучащую в голове. Почему же он раньше до этого не додумался? Разделив реальность на ожидания, получаешь коэффициент счастья – это знают все. Но если, наоборот, ожидания разделить на реальность, то получишь не противоположность счастью. Получишь надежду. Только теперь Льюис это понял. Это же чистая логика: принимаем реальность за постоянную величину, и тогда ожидания, превосходящие ее, дают оптимизм. А пессимист – это тот, чьи ожидания уступают реальности. Для него дробь становится все меньше и меньше, но нуля не достигает, потому что надежда никогда не покидает человека окончательно. В любой момент, если появится хотя бы какой-нибудь повод, она может резко возрасти.

Льюис отошел от доски и оглядел написанное. Тому, кто счастлив, незачем надеяться на перемены. Но оптимист на то и оптимист: он всегда верит во что-то лучшее, чем действительное положение вещей. Льюис спросил себя, есть ли исключения из этого правила: может ли счастливый человек быть полон надежды и может ли несчастный совершенно не ждать изменений к лучшему.

Рассуждая так, он вспомнил о сыне.

И заплакал – стоя перед доской по локоть в меловой пыли, делающей его похожим на привидение.

Офис, где работала команда гиков – так Патрик любовно называл тех, кто ловил промышляющих в Интернете порнографов и любителей почитать «Поваренную книгу анархиста»[13], – был завален компьютерами. Ноутбуку Питера Хоутона составляли компанию системные блоки, изъятые при обыске в школе: один из секретариата, несколько из библиотеки.

– А он не чайник, – заявил Орест, технический специалист, который сам по виду больше походил на школьника. – Шарит не только в HTML программировании, но и много в чем другом.

Орест извлек из недр компьютера Питера графический файл, сам по себе ни о чем Патрику не говоривший, и нажал несколько клавиш: на экране внезапно появился трехмерный огнедышащий дракон.

– Ух ты! – удивился Патрик.

– Ага. Этот парень даже сделал несколько компьютерных игр и вывесил их на сайтах, где можно выкладывать свои работы и получать отзывы.

– Комментарии не смотрел?

– Старик, ты за кого меня принимаешь? Вот, гляди, я уже отметил. У него был ник DeathWish. Это…

– Знаю. Такая рок-группа.

– Они не просто группа, – почтительно произнес Орест, продолжая стучать по клавиатуре. – Они совесть современного общества.

– Скажи это «Типпер» Гор[14].

– Кому?

Патрик рассмеялся:

– Ты тогда, наверное, еще не родился.

– А что ты слушал, когда был пацаном?

– Пещерного человека, который стучал камнем о камень, – сухо ответил Патрик.

На экране отобразились посты пользователя DeathWish. В основном он давал советы из области графического дизайна и высказывал свое мнение о чужих играх. Дважды процитировал любимую группу.

– А вот самое интересное, – сказал Орест, открывая сообщение.

От: DeathWish

Кому: Аиду 1991

Этот город – отстой. В выходные будет ярмарка ремесел, на которой старые пердуны выставят всякий самодельный хлам. Надо бы назвать это «ярмарка говна». Я спрячусь в кустах за церковью и буду стрелять по тем, кто переходит дорогу. За каждого подстреленного десять очков!

Йи-ха!

– Это еще ничего не доказывает. – Патрик откинулся на спинку стула.

– Да, – согласился Орест. – А ярмарки ремесел и правда отстой. Но ты посмотри сюда. – Он повернулся на вращающемся стуле, достал другой системный блок и поставил его перед собой. – Вот. Питер взломал школьную систему.

– Зачем? Оценки хотел исправить?

– Нет. В девять пятьдесят восемь программа, которую он написал, пробила брандмауэры.

– Как раз в это время в машине взорвалась бомба, – пробормотал Патрик.

– И на экране всех школьных компьютеров появилось вот это.

Орест повернул монитор к Патрику, и тот увидел, как на фиолетовом фоне загорелись огненно-красные буквы: «РАЗ, ДВА, ТРИ, ЧЕТЫРЕ, ПЯТЬ – Я ИДУ ИСКАТЬ!»

Джордан уже сидел за столом в комнате свиданий, когда охранник привел Питера Хоутона.

– Спасибо, – сказал Джордан охраннику, глядя на своего подзащитного.

Питер быстро изучил комнату, и его глаза сверкнули при виде единственного окна.

Джордан много раз наблюдал у своих клиентов такую реакцию. Оказавшись в камере, человек очень быстро превращается в зверя. Хотя тут, конечно, возникал вечный вопрос о курице и яйце: такие люди потому становятся животными, что попадают в неволю, или они попадают в неволю, потому что вели себя как звери?

– Садитесь, – сказал Джордан и, хотя подзащитный остался стоять, невозмутимо продолжил: – Питер, я хочу объяснить вам основные правила. Все, что я говорю вам, конфиденциально. Все, что вы говорите мне, конфиденциально. Я не имею права рассказывать всем то, что узнаю от вас. Но я могу посоветовать, чтобы без меня вы не отвечали ни на вопросы полиции, ни на вопросы прессы. Если кто-нибудь попытается вступить с вами в контакт, сразу же вызывайте меня. Как ваш защитник, я буду говорить от вашего имени. С нынешнего момента я и лучший друг, и мать, и отец, и священник. Это понятно?

Питер злобно посмотрел адвокату в лицо:

– Более чем.

– Хорошо. Итак, – Джордан достал из портфеля блокнот и карандаш, – у вас, наверное, накопились вопросы. Я готов ответить на них.

– Здесь невозможно находиться! – неожиданно взорвался Питер. – Почему вообще я должен здесь торчать?!

Многие клиенты Джордана, оказавшись в тюрьме, сначала вели себя тихо, а потом ужас и подавленность сменялись злобой и негодованием. Но в словах Питера сейчас прозвучало нечто другое. Подобные ноты Джордан слышал в голосе Томаса, когда ему было столько же лет, сколько Питеру, и он, считавший себя центром вселенной, вдруг начинал сердиться на весь мир, включая отца, который тоже в этом мире жил. Заставив себя мыслить как юрист, а не как родитель, Джордан задумался о том, может ли Питер Хоутон в самом деле не понимать, почему он в тюрьме. Адвокат Макафи не хуже кого бы то ни было знал, что строить защиту на том, чтобы подсудимого признали невменяемым, – путь, как правило, малоперспективный. Но возможно, Питеру он давал реальный шанс получить оправдательный приговор?

– Что вы имеете в виду? – спросил Джордан с нажимом.

– Они сами сделали меня таким, а теперь меня же и обвиняют!

Джордан откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. О содеянном Питер, очевидно, не сожалел. Наоборот, он считал себя жертвой. Но вот в чем заключалась удивительная особенность работы адвоката: ему, Джордану, было все равно. Со своими человеческими чувствами он привык не считаться. Ему много раз приходилось иметь дело с отбросами общества: с убийцами и насильниками, которые мнили себя мучениками. Он не должен был ни верить им, ни судить их. Он должен был только говорить и делать все, что могло помочь этим людям выйти на свободу. Минуту назад Джордан сказал Питеру неправду: он был для своих клиентов не другом, не священником и не психиатром, а всего лишь специалистом по связям с общественностью.

– Послушайте, – произнес Джордан ровным голосом, – вы должны понять позицию правоохранительных органов. Для них вы просто убийца.

– Значит, все, кто меня здесь держит, лицемеры. Можно подумать, они сами не наступили бы на таракана, если бы его увидели!

– Ты так описываешь произошедшее в школе?

Питер быстро отвел глаза:

– Вы знаете, что мне даже журналов читать не дают? Даже во двор всех выпускают, а меня нет?

– Я здесь не для того, чтобы регистрировать ваши жалобы на условия содержания.

– А для чего вы здесь?

– Я пытаюсь помочь вам отсюда выбраться. Если вы этого хотите, то должны со мной поговорить.

Питер, скрестив руки, быстро смерил своего адвоката взглядом от галстука до начищенных черных туфель:

– Вам же на меня насрать!

Джордан встал и засунул блокнот обратно в портфель:

– А знаешь что? Ты прав. Мне действительно на тебя насрать, но я делаю свою работу, потому что это ты всю оставшуюся жизнь будешь питаться за государственный счет, а мне нужно оплачивать счета и кормить семью.

Он зашагал было к двери, но голос Питера его остановил:

– Почему все так переживают из-за этих подонков?

Джордан медленно обернулся, отметив про себя, что в случае с Питером не работает ни доброе отношение, ни авторитет. Только простая чистая злоба может заставить его заговорить.

– В смысле… Все оплакивают их смерть, а ведь они были сволочи. Все говорят, я сломал их жизни, а когда они ломали мою жизнь, всем было наплевать.

Джордан присел на край стола:

– Как это происходило?

– Мне откуда начать? – спросил Питер с горечью. – С подготовительного класса, когда во время ланча из-под меня выдергивали стул и все ржали? Или со второго класса, когда эти уроды сунули мою голову в унитаз и без конца нажимали на смыв, радуясь, что наконец-то могут это сделать? А может быть, с того, как меня по дороге из школы избили так, что пришлось накладывать швы?

Джордан чиркнул в блокноте: «Швы».

– Кто это делал?

– Да вся шайка.

«Это были те, кого ты решил убить?» – подумал Джордан, но вслух задал другой вопрос:

– Как ты думаешь, почему они приставали к тебе?

– Может, потому, что они засранцы? Не знаю. Они как свора. Им нужно заставлять кого-нибудь чувствовать себя дерьмово, тогда они сами чувствуют себя хорошо.

– Как ты пытался это остановить?

– На случай если вы не заметили, Стерлинг – не мегаполис, – фыркнул Питер. – Здесь все всех знают. Ты оканчиваешь школу вместе с теми, кто сидел с тобой в одной песочнице.

– А ты не мог держаться подальше от этих ребят?

– Я же должен был ходить в школу, – сказал Питер. – Вы не представляете, какой маленькой она становится, когда торчишь там по восемь часов каждый день.

– После уроков тебя тоже донимали?

– Если им удавалось меня поймать. И если я был один.

– Тебя оскорбляли по телефону или в письмах? – спросил Джордан.

– Онлайн, – ответил Питер. – Мне постоянно слали сообщения, что я лузер и тому подобное. Однажды взяли мое электронное письмо, которое я написал, и переслали его всем. Вся школа смеялась… – Он отвернулся и замолчал.

– Над чем?

– Это было… – Питер замотал головой. – Не хочу об этом говорить.

Джордан сделал еще одну пометку в своем блокноте.

– Ты кому-нибудь обо всем этом рассказывал? Родителям? Учителям?

– Им по фиг. Они советовали не обращать внимания. Обещали проследить, чтобы такого больше не повторилось, но ни за чем не следили. – Питер подошел к окну и приложил ладони к стеклу. – В первом классе с нами училась девочка, у которой была эта болезнь… ну, когда позвоночник торчит из тела.

– Расщепление позвоночника?

– Да. Она передвигалась на коляске и не могла даже нормально сидеть. Но перед тем как она появилась, учительница попросила нас вести себя так, будто эта девочка ничем от нас не отличается. А она отличалась. Мы все это знали, и она тоже. Получается, нас заставляли врать ей в лицо. – Питер покачал головой. – Все говорят, это не страшно – быть не таким, как все. Но еще говорят, что Америка – это плавильный котел. Какого черта это может значить? А если нас бросают в плавильный горшок, то значит, мы должны стать одинаковыми, да?

Джордану невольно вспомнилось, как его сын Томас переходил из начальной школы в среднюю. Они тогда только переехали из Бейнбриджа в Сейлем-Фоллз – маленький город, где все подростковые компании давно сложились и крайне неохотно впускали чужаков. Поэтому некоторое время Томас вел себя как хамелеон: после занятий запирался в своей комнате, а потом выходил из нее то футболистом, то актером, то математиком. Он несколько раз менял кожу, ища компанию, которая его примет и со временем позволит ему быть самим собой. Поиски увенчались успехом, и поэтому старшие классы он прожил вполне благополучно. Но что было бы, если бы он так и не нашел друзей? Если бы он снимал с себя кожу до тех пор, пока под ней не оказалась бы пустота?

Питер вдруг посмотрел на своего адвоката так, будто прочел его мысли:

– У вас есть дети?

Джордан не обсуждал с клиентами свою личную жизнь. Он решал их юридические проблемы и ни на шаг не выходил за профессиональные рамки. Это правило он нарушал крайне редко и в результате каждый раз оказывался на грани личностного и профессионального краха. Тем не менее сейчас он встретил взгляд Питера и сказал:

– Двое. Младшему шесть месяцев, старший уже учится в Йеле.

– Тогда вы должны понимать. Все хотят, чтобы их ребенок, когда вырастет, поступил в Гарвард или стал квотербеком клуба «Пэтриотс». Никто не смотрит на своего младенца и не думает: «Пусть он будет изгоем, пусть каждый день по дороге в школу молится, чтобы не привлечь ничьего внимания». Однако знаете что? Такие дети рождаются каждый день.

Джордан не нашелся с ответом и задумался о тонкой грани между уникальным и ненормальным, между тем, что получилось из Томаса, и тем, что получилось из Питера. Неужели все подростки ходят по краю пропасти? Можно ли определить, в какой момент они теряют равновесие?

Сегодня, когда Джордан менял Сэму подгузник, малыш схватил себя за пальцы ног и, придя в восторг от находки, засунул их в рот. «Ты только посмотри на него, – пошутила Селена, глядя на ребенка через плечо мужа, – весь в отца». Одевая Сэма, Джордан подумал о том, каким огромным и загадочным кажется мир тому, кто живет всего несколько месяцев. Кто, проснувшись утром, может обнаружить часть себя самого, о существовании которой раньше даже не догадывался.

Если ты в этот мир не вписываешься, то становишься сверхчеловеком. Ты чувствуешь, что, как липучка, притягиваешь взгляды окружающих. Ты за милю слышишь, как о тебе шепчутся. Ты можешь исчезнуть, хотя кажется, будто ты стоишь на месте. Можешь закричать, но никто не услышит ни звука.

Ты превращаешься в мутанта, который упал в кислоту, в Джокера, который не может снять маску, в бионического человека, у которого нет ни рук, ни ног – только сердце.

Ты был когда-то нормальным, но так давно, что уже и не помнишь.

Шесть лет назад

Когда Питер пошел в шестой класс, он с первого же дня понял, что обречен. За завтраком мама вручила ему подарок.

– Я знаю, тебе это очень понравится, – сказала она, глядя, как он снимает обертку.

Внутри оказалась тетрадь на трех кольцах с Суперменом на обложке. Питер действительно хотел такую. Три года назад. Тогда это было круто – иметь тетрадку с картинкой.

– Спасибо, мам, – сказал Питер, заставив себя улыбнуться.

Она просияла, а он стал представлять себе все те издевательства, которые ему предстояло выдержать из-за этой дурацкой тетрадки.

Джози, как всегда, пришла на помощь. Сказала школьному сторожу, что у ее велосипеда совсем разболтались ручки и ей нужно замотать их изолентой, чтобы доехать до дома. На самом деле она не ездила в школу на велосипеде, а ходила пешком вместе с Питером, дожидаясь его по утрам, так как Питер жил дальше от центра города. Они давным-давно не встречались после уроков – из-за какой-то ссоры между их мамами. Подробностей ни он, ни она уже не помнили. Тем не менее Джози продолжала дружить с Питером, и он был ей за это очень благодарен, потому что, кроме нее, с ним никто не общался. Они вместе обедали, вместе делали лабораторные, читали друг другу черновики сочинений. Летом бывало тяжело. Они могли только обмениваться электронными письмами и изредка видеться на городском пляже. Все. А потом наступал сентябрь, и они снова шагали вместе в школу, как будто не расставались. Питер считал, что это и есть настоящая дружба.

Сегодня благодаря Супермену учебный год начался с приключения. С помощью изоленты они соорудили из газеты, украденной в кабинете естествознания, нечто вроде суперобложки. Джози все продумала: «Дома будешь ее снимать, чтобы мама не обиделась».

У шестиклассников ланч был после четвертого урока, в одиннадцать часов. К этому времени им уже казалось, будто они не ели несколько месяцев. Джози все покупала в кафетерии, поскольку кулинарные способности ее матери, как она говорила, ограничивались подписыванием чеков. Питер занимал очередь за ней, чтобы взять себе молока. Ему мама давала с собой сэндвич, предварительно срезая корки с хлеба, пакетик морковных палочек и какой-нибудь фрукт, который часто мялся в портфеле.

Тетрадка, лежащая у Питера на подносе, была уже обернута, и все-таки он дико переживал по этому поводу.

– Да забей ты на нее, – шепнула ему Джози, когда он протыкал соломинкой коробочку с молоком. – Тебе должно быть все равно, что они подумают.

У столика на Питера налетел Дрю Жирар.

– Смотри, куда прешь, тормоз! – крикнул Дрю, но было поздно: Питер уже уронил поднос.

Молоко разлилось, и из-под промокшей газетной обертки проступил Супермен. Дрю расхохотался:

– Хоутон, а трусы у тебя тоже с картинкой?

– Заткнись, Дрю!

– А то что? Уничтожишь меня своим суперменским взглядом?

Миссис Макдональд, учительница рисования, дежурившая в кафетерии (Джози уверяла, что однажды видела, как она нюхает клей в подсобке), нерешительно шагнула вперед. Семиклассники, такие как Дрю и Мэтт Ройстон, уже были выше учителей, разговаривали басом и брились, а другие, такие как Питер, только тщетно молились о появлении первых очевидных признаков полового созревания.

– Питер, – вздохнула миссис Макдональд, – давай ты просто сядешь… а Дрю купит тебе новую коробочку молока.

«Отравленного», – подумал Питер, вытирая тетрадь салфетками. Он мог ее высушить, но она все равно будет доставлять ему неприятности. Может, стоит сказать маме, что он пролил на нее молоко? Ведь это была правда (ему немножко помогли, но это уже детали). Тогда, вероятно, мама пойдет и купит ему нормальную тетрадку. Питер мысленно усмехнулся: Дрю Жирар оказал ему услугу.

– Дрю, – сказала учительница, – ты меня слышал?

Когда Дрю направился к прилавку, на котором пирамидкой были выложены коробочки с молоком, Джози незаметно подставила ему подножку. Он растянулся плашмя, вся столовая захохотала. Вот так работал школьный социум: если не хочешь быть в самом низу, позаботься о том, чтобы на этом месте оказался кто-нибудь другой.

– Берегись криптонита, – прошептала Джози так, чтобы Питер услышал.

В работе окружного судьи Алекс виделось два плюса: первый – возможность дать человеку высказаться и решить его проблемы, а второй – вызов ее интеллекту. Для вынесения приговора нужно было взвесить множество факторов: принять во внимание точку зрения жертвы, полиции и прокуратуры, а также общественное мнение – все с учетом прецедента.

Ну а главным минусом Алекс считала свою неспособность в каждом случае давать людям именно то, в чем они нуждаются: обвиняемому – не просто наказание, а лечение, потерпевшему – нечто компенсирующее понесенный ущерб.

Сегодня перед судьей Кормье стояла девушка немногим старше Джози: светловолосая, прыщавая, в гоночной куртке NASCAR и черной плиссированной юбке. Вечерами такие девчонки вечно вертелись со своими парнями на пустой парковке уже закрытого торгового центра «Нью-Гэмпшир-молл», где те отрабатывали разворот на 360 градусов на «камаро». Алекс спросила себя, какой бы выросла эта девица, если бы ее мать была судьей. А еще подумала о том, играла ли обвиняемая с плюшевыми животными под кухонным столом и читала ли под одеялом с фонариком. Алекс не переставала удивляться тому, как в одно мгновение жизнь человека ни с того ни с сего катится под откос.

Девушку обвиняли в хранении краденого имущества – золотого ожерелья за пятьсот долларов, которое подарил ей ее парень. Алекс посмотрела на нее со своей скамьи. Место судьи неслучайно располагается так высоко. Правда, практические соображения здесь ни при чем. Это делается ради психологического эффекта.

– Вы сознательно и добровольно отказываетесь от своих прав? Вы понимаете, что, признавая себя виновной, вы соглашаетесь с предъявленным обвинением?

Девушка обескураженно моргнула:

– Я не знала, что оно ворованное. Я думала, это подарок от Хэпа.

– Согласно формулировке обвинения, вы приняли ожерелье, зная, что оно было украдено. Если это не так, вы имеете право на судебное рассмотрение вашего дела. Вы имеете право на адвоката. Я назначу вам защитника, поскольку вы обвиняетесь в преступлении мисдиминор класса А, которое карается лишением свободы сроком до года и штрафом в две тысячи долларов. Вы вправе потребовать, чтобы обвинение доказало свою позицию. Вы вправе увидеть и услышать людей, свидетельствующих против вас, а также задать им вопросы. Вы можете потребовать, чтобы я вызвала ваших свидетелей или приняла во внимание другие доказательства вашей невиновности. Вы можете подать апелляцию в Верховный суд или потребовать нового разбирательства с присяжными в главном суде первой инстанции, если не согласитесь с моим решением. Признавая себя виновной, вы отказываетесь от всех этих прав.

Девушка сглотнула:

– Ну… я его заложила.

Алекс снова попыталась объяснить:

– Вы обвиняетесь не в этом, а в том, что приняли ожерелье, хотя знали, что оно украдено.

– Но я хочу признать себя виновной, – сказала девушка.

– Вы сказали мне, что не делали того, в чем обвиняетесь. Вы не можете признать себя виновной в том, чего не совершали.

– Я говорила ей, чтобы не признавала себя виновной, – произнесла, вставая, женщина, сидевшая в одном из задних рядов. Это была постаревшая и потрепанная жизнью копия обвиняемой – ее мать. – Она собиралась сделать по-моему, но пришла сюда, и прокурор ей сказал, что для нее будет лучше, если она скажет, что виновата.

Прокурор вскочил со стула, как чертик, выскакивающий из табакерки:

– Ваша честь, я такого не говорил. Я только объяснил ей, что, если она просто признает свою вину, все решится прямо сейчас и с наименьшими потерями для нее. Если же она заявит о своей невиновности и предстанет перед судом, Ваша честь примет то решение, которое посчитает нужным принять.

Алекс попыталась поставить себя на место этой девочки, подавленной мощью судебной машины и не понимающей юридического языка. Девушка смотрела на прокурора, а видела, наверное, ведущего шоу Монти Холла. Вы возьмете деньги? Или откроете дверь № 1? За ней может оказаться кабриолет, а может и цыпленок.

Девушка решила взять деньги.

Алекс знаком подозвала прокурора:

– Проведенное вами расследование выявило доказательства того, что ответчице известно о том, что ожерелье украдено?

– Да, Ваша честь.

Прокурор достал полицейский отчет, Алекс его пролистала. Если в нем верно отражалось то, что девушка сказала полицейским, то ей, вне всякого сомнения, было известно, каким образом ожерелье попало к ее парню.

– Ознакомившись с приведенными здесь доказательствами, я прихожу к выводу, что у вас есть основания признать себя виновной, – сказала Алекс, обращаясь к обвиняемой. – Факты, представленные здесь, подтверждают: вы знали, что ожерелье было украдено, и тем не менее взяли его.

– Я не… я не понимаю, – пробормотала девушка.

– Если вы по-прежнему хотите признать себя виновной, я готова принять ваше заявление. Но сначала вы должны сказать, что совершили то, в чем вас обвиняют.

Губы девушки сжались и задрожали.

– Ладно, – прошептала она. – Я это сделала.

Стояло чудесное осеннее утро – одно из тех, когда ноги сами отказываются идти в школу, потому что обидно проторчать восемь часов взаперти. Джози сидела в кабинете математики и смотрела на голубое небо – лазурное (это было словарное слово недели, и ей, Джози, нравилось перекатывать его во рту, словно ледяные кристаллики). Со двора доносились возгласы семиклассников, игравших на уроке физкультуры в «захват флага», и жужжание газонокосилки. Скомканная бумажка, перелетев через плечо Джози, упала ей на колени. Джози развернула листок. Это была записка от Питера.

Почему мы постоянно должны что-то решать за икс? Пусть икс сам решит, что ему нужно, и избавит нас от этого АДА!!!!!

Джози ответила Питеру полуулыбкой. Вообще-то, она любила математику. Ей нравилось, что, если потрудиться, получаешь красивое решение. Джози была круглой отличницей и этим выделялась из массы. Питер получал средненькие, а иногда даже плохие оценки. Он тоже выделялся, но не потому, что был умнее других. А просто потому, что был Питером.

Джози знала: если составить для их класса рейтинг популярности, она окажется выше некоторых. Время от времени она спрашивала себя, почему дружит с Питером: потому, что ей нравится проводить с ним время, или потому, что он поднимает ее самооценку.

Пока дети выполняли задание, миссис Расмуссен лазила по Интернету: покупала одежду или читала отзывы на сериалы. Из-за этого над ней потешалась вся школа. Один парень даже клялся и божился, что как-то раз подошел к ее столу, чтобы задать вопрос, а она в этот момент смотрела порнуху.

Джози, как обычно, закончила раньше всех и стала наблюдать за учительницей. Вдруг по щекам миссис Расмуссен покатились слезы, а она сама, видимо, даже не заметила этого – иногда такое бывает. Даже не сказав ученикам, чтобы сидели тихо, она встала и вышла из кабинета. Питер тронул Джози за плечо:

– Что это с ней?

Прежде чем Джози успела ответить, миссис Расмуссен вернулась. Лицо белое как мел, губы плотно сжаты.

– Дети, – сказала она, – случилось ужасное.

Скоро всех учеников средней школы собрали в медиацентре библиотеки, и директор сообщил следующее: два самолета врезались в здание Всемирного торгового центра, еще один – в здание Пентагона. Южная башня торгового центра рухнула. Библиотекарша включила телевизор, чтобы все могли посмотреть новости. Обычно снятие с уроков было поводом для радости, но сейчас дети сидели так тихо, что Питер мог слышать собственное сердцебиение. Он обвел взглядом стены библиотеки, потом посмотрел в окно, на небо. Что бы там ни говорил директор, в школе не было безопасно. Нигде не было.

Интересно, на войне люди испытывали такой же страх?

На экране телевизора люди кричали и плакали. Их лица едва просвечивали сквозь пыль и дым. Кругом пылал огонь, выли пожарные сирены, у машин срабатывала сигнализация. Это было совсем не похоже на тот Нью-Йорк, куда родители однажды возили Джоуи и Питера на каникулы. Они поднялись на Эмпайр-стейт-билдинг и собирались пообедать в одной из башен-близнецов, но вместо этого вернулись в гостиницу: Джоуи переел попкорна и его затошнило.

Миссис Расмуссен отпустили с работы на целый день. Во Всемирном торговом центре работал ее брат. Он был брокером.

Был.

Джози сидела рядом с Питером. Хотя их разделяло расстояние в несколько дюймов, он чувствовал, как она дрожит.

– Питер, – в ужасе пробормотала она, – там люди прыгают из окон!

Даже в очках он видел плоховато, но, прищурившись, разглядел то, на что Джози ему указала. В груди сразу стало так больно, как будто ребра резко сжались. «Каким человеком нужно было быть, чтобы сделать такое? – спросил себя Питер и тут же ответил: – Таким, который не видит другого выхода».

– Думаешь, они и здесь нас достанут? – прошептала Джози.

Питер хотел бы ее успокоить, но, честно говоря, ему и самому было не по себе. Он вообще сомневался, есть ли в английском языке слова, способные помочь человеку побороть шок, вызванный пониманием того, что мир совсем не такой, каким казался.

Чтобы не отвечать Джози, Питер повернулся к экрану. Люди продолжали выпрыгивать из Северной башни. Стоял страшный рев, как будто сама земля распахнула свою пасть. Когда здание рухнуло, Питер, уже несколько секунд сидевший не дыша, наконец-то выдохнул. Это был вздох облегчения, потому что теперь на экране ничего не было видно.

У входа во все школы образовались заторы. Родители разделились на две категории: одни считали, что только напрасно испугают ребенка, если заберут его с уроков и потащат в бункер, другие хотели пережить эту трагедию рядом со своими детьми. И Лейси Хоутон, и Алекс Кормье принадлежали ко второй группе. Они приехали в школу одновременно. Припарковались рядом, вылезли из машин и только тогда узнали друг друга. Бывшие подруги не виделись с того дня, когда Алекс демонстративно увела дочь из подвала Хоутонов, где хранилось оружие.

– Как Питер? – спросила Алекс.

– Не знаю. А как Джози?

– Я приехала ее забрать.

Они вместе зашли в офис администрации школы, и их направили в медиацентр библиотеки.

– Поверить не могу, что детей усадили смотреть новости! – воскликнула Лейси, с трудом поспевая за Алекс.

– Они уже достаточно взрослые, чтобы понимать, что происходит.

– Даже я еще недостаточно взрослая, чтобы понять такое, – покачала головой Лейси.

Библиотека была набита битком: ученики сидели на стульях, на столах, на полу. Только спустя секунду Алекс поняла, что с этой толпой не так: никто не издавал ни звука. Даже учителя стояли, прикрыв ладонями рты, как будто боялись, что, стоит им выпустить наружу хоть каплю своих эмоций, остановить поток будет уже невозможно. Все взгляды были прикованы к экрану единственного телевизора.

Алекс быстро нашла дочку в толпе по своему леопардовому ободку, который та надела без разрешения.

– Джози!

Девочка резко обернулась, вскочила и, чуть ли не наступая на других детей, бросилась к матери.

Джози обрушилась на нее, как ураган, – яростная, негодующая, испуганная, но Алекс знала, что где-то внутри дочери прячется глаз этой бури. И затем, как и при столкновении с любой силой природы, ты должен был подготовиться к новому удару, прежде чем все вернется на круги своя.

– Мамочка! – всхлипнула Джози. – Все уже закончилось?

Алекс растерялась. Как маме, ей полагалось иметь ответ на любой вопрос, но на самом деле она могла ответить далеко не на все. Ей полагалось обеспечивать безопасность собственной дочери, но и этого она не могла гарантировать. Сейчас нужно было сделать храброе лицо и сказать: «Все будет хорошо», но и в этом она не была уверена. На пути из суда в школу и небо, и земля под колесами казались ей способными в любую минуту разверзнуться. Проезжая мимо колодцев, она думала о заражении воды и вспоминала, где находится ближайшая атомная электростанция.

Однако у Алекс ушли годы, чтобы стать хорошим судьей, и от нее, естественно, ожидали, что она будет крутой и собранной, сможет сделать выводы, не впадая в истерику. И со своей дочерью она должна вести себя так же.

– Да, – сказала Алекс, – все хорошо. Все закончилось.

Однако она не знала, что в этот самый момент на поле в Пенсильвании упал четвертый самолет. Не понимала и того, что, вцепившись в Джози мертвой хваткой, она опровергает собственные слова.

Алекс кивнула Лейси, краем глаза увидев, как та выводит из библиотеки своих сыновей. Оказалось, Питер здорово вырос, стал высоким, почти как взрослый мужчина.

Сколько лет они с Лейси не виделись?

Иногда стоит только моргнуть, и ты навсегда теряешь человека из виду. Алекс поклялась себе, что между ней и Джози никогда такого не произойдет. Ведь быть судьей – это, в конце концов, далеко не так важно, как быть матерью. Когда секретарша сообщила ей новость о Всемирном торговом центре, Алекс подумала не о тех, с кем работала, а только о Джози.

На протяжении нескольких недель Алекс была верна своему решению. Перестроила рабочий график так, чтобы больше времени проводить дома с дочкой, перестала приносить из офиса документы на выходные. Каждый вечер, после обеда, они с Джози разговаривали. Не просто болтали, а говорили о чем-то важном: о том, почему «Убить пересмешника» можно считать лучшей из когда-либо написанных книг, как понять, что ты влюбилась. Даже об отце Джози. Но однажды Алекс попалось особенно запутанное дело, из-за которого пришлось допоздна засиживаться на работе. А Джози к тому времени уже перестала просыпаться по ночам и кричать. Возвращение к нормальной жизни предполагает, кроме прочего, размывание границ ненормального. За несколько месяцев Алекс постепенно забыла, как чувствовала себя одиннадцатого сентября. Точно так же набежавшая волна смывает надпись на песке.

Питер терпеть не мог футбол, но состоял в школьной команде. У школы была такая политика: пусть играют все, даже те, кому в будущем точно не светит университетский или вообще какой-либо клуб. К тому же Лейси считала, будто для того, чтобы влиться в коллектив, нужно как можно больше тереться в толпе. Поэтому после обеда Питеру приходилось терпеть нудные футбольные тренировки, на которых он чаще просто бегал за мячом, чем делал передачи. А во время матчей, дважды в неделю, он грел скамейку запасных на стадионах по всему округу Графтон.

Была только одна вещь, которую Питер ненавидел больше, чем футбол, – футбольная раздевалка. После уроков он специально подходил к учителю с каким-нибудь вопросом или долго рылся в своем шкафчике, чтобы начать переодеваться после того, как остальные ребята уже выйдут на разминку. Он предпочитал делать это где-нибудь в уголке и без свидетелей, чтобы никто не отпускал шуточек про его впалую грудь и не дергал за резинку его трусов так, что они впивались между ягодиц. Мальчишки называли его не Питером, а Пидором, и даже когда он был в раздевалке один, ему казалось, что их смех обволакивает его, как масляная пленка.

После тренировки Питер обычно придумывал себе какое-нибудь дело: собирал мячи, расспрашивал тренера о следующей игре или начинал заново шнуровать бутсы. Если ему везло, то он заходил в душевую, когда все уже разошлись. Но сегодня под конец тренировки началась гроза, и тренер загнал в раздевалку всех разом.

Питер медленно поплелся в дальний угол. Некоторые ребята, в частности Дрю со своим приятелем Мэттом Ройстоном, уже шли в душ, обмотавшись полотенцем. Они, смеясь, тыкали друг друга кулаками в плечи: проверяли, у кого удар сильней.

Повернувшись лицом к шкафчику, Питер быстро снял футбольную форму и повязал полотенце вокруг бедер. Сердце стучало. Он представлял себе, как все отреагируют, когда увидят то, что он видел в зеркале: кожу цвета рыбьего брюха, торчащие ключицы, выпирающие позвонки, тонкие руки.

Питер снял очки и положил их на полку открытого шкафчика. Все вокруг расплылось, но сейчас ему это даже нравилось. Пригнув голову, он вошел в душ и до последнего не снимал полотенце. Мэтт и Дрю уже намылились. Подставив лицо под струи воды, Питер вообразил себя путешественником, который пытается покорить необузданную реку: водопад бьет сверху, а воронка тянет вниз.

Вытерев глаза и обернувшись, Питер увидел нечеткие фигуры Мэтта и Дрю. Между ног у них уже темнели волосы.

А у него еще нет.

Вдруг Мэтт отскочил в сторону:

– Перестань пялиться на мой член!

– Извращенец хренов! – добавил Дрю.

Питер немедленно отвернулся. Что, если они правы? Что, если он, Питер, не случайно посмотрел им между ног? Что, если у него сейчас встанет? В последнее время это случалось все чаще и чаще.

Это ведь будет означать, что он действительно пидор?

– Я не смотрел на тебя, – пробормотал Питер. – Я вообще почти ничего не вижу.

– Он, наверное, намекает, Мэтти, что у тебя слишком маленький член! – расхохотался Дрю.

Неожиданно Мэтт схватил Питера за горло.

– Потому что я без очков, – прохрипел Питер.

Мэтт отпустил его, сильно толкнув, и гордо прошествовал к вешалке. Снял с крючка полотенце Питера и швырнул под душ. Оно тут же насквозь промокло.

Питер поднял его и снова обмотался. Он плакал, но надеялся, что этого никто не заметит, ведь он был мокрый с головы до ног. Все ребята на него пялились.

Когда рядом с ним была Джози, Питер ничего такого не чувствовал. Ему не хотелось обнять ее или поцеловать. С этими парнями ему тоже вроде бы ничего такого не хотелось. Но ты можешь быть либо голубым, либо нормальным. Невозможно быть никем.

Возле шкафчика Питера уже стоял Мэтт. Питер прищурился, стараясь рассмотреть, что у него в руке, но через секунду понял по звуку: Ройстон ударил дверцей шкафчика по очкам, и они упали на пол.

– Чтобы ты на меня не пялился, – сказал Мэтт, уходя.

Питер опустился на колени, чтобы подобрать разбитые очки. Сослепу Питер порезался, тогда он сел, скрестив ноги и прикрывшись скомканным полотенцем. Когда он поднес руку совсем близко к глазам, то разглядел на ней кровь.

Во сне Алекс шла по главной улице города совершенно голая. Вот она зашла в банк, чтобы обналичить чек.

– Сегодня прекрасная погода, Ваша честь, – улыбнулся банковский кассир, – не правда ли?

Через пять минут Алекс в кофейне заказала латте со снятым молоком. Барристой была девушка с невообразимыми фиолетовыми волосами и пирсингом на переносице. Когда Джози была маленькой и они заглядывали сюда вдвоем, Алекс приходилось говорить дочке, что неприлично так пялиться на посторонних людей, как бы странно они ни выглядели.

– Не желаете ли бискотти к кофе, Ваша честь? – спросила барриста.

Потом Алекс побывала в книжном магазине, в аптеке и на заправке. Везде она кожей ощущала на себе людские взгляды. Все видели, что она голая, и она это знала. Но все молчали, пока она не пришла на почту. Старик, работавший там неизвестно сколько лет, протянул Алекс марки и тихонько дотронулся до ее руки:

– Извините, мэм, возможно, мне не полагается об этом говорить…

Алекс выжидающе подняла глаза. Тревожные складки на лбу почтового служащего разгладились.

– Но это платье вам очень идет, Ваша честь, – произнес он.

Из другого конца коридора Лейси услышала крик пациентки и бегом бросилась в палату.

Келли Гамбони. Двадцать один год. Сирота. IQ 79. Была изнасилована тремя старшеклассниками, которые теперь ожидали суда в конкордской тюрьме для несовершеннолетних. Келли жила в католическом общежитии, и об аборте не могло быть и речи. На тридцать седьмой неделе врач отделения экстренной помощи пришел к выводу, что по медицинским показаниям необходимо вызвать роды искусственно. Сейчас Келли лежала на больничной кровати, прижимая к себе плюшевого мишку, а медсестра безуспешно пыталась ее успокоить. Девушка звала отца, который давно умер:

– Папочка! Мне больно! Папочка, забери меня домой!

Как только доктор вошел в палату, Лейси встала у него на пути:

– Вы не имеете права! Это моя пациентка!

– Она стала моей, когда поступила в отделение экстренной помощи, – возразил врач.

Посмотрев с сочувствием на Келли, Лейси вышла в коридор: ругаться при больной было ни к чему.

– Пациентка пожаловалась на стойкие выделения уже в течение двух дней. Осмотр показал преждевременный разрыв плодных оболочек, – сказал доктор. – Температура нормальная. С учетом показаний фетального монитора стимулирование вполне разумно. Она подписала согласие.

– Вполне разумно, но крайне нежелательно. Келли умственно отсталая. Она не понимает, что происходит, ей страшно. И она не в состоянии что-либо осознанно подписывать. Я вызываю психиатра. – Лейси повернулась, чтобы уйти.

– Даже не думайте! – Доктор схватил ее за локоть.

– Не трогайте меня!

Они кричали друг на друга еще минут пять, пока не явился консультант-психиатр. На вид ему было столько же лет, сколько Джоуи.

– Они что там, в психиатрии, совсем с ума посходили? – буркнул врач, и Лейси впервые с ним согласилась.

Все трое вошли в палату. Девушка лежала, свернувшись в клубок, и скулила.

– Ей нужна эпидуральная анестезия, – пробормотала Лейси.

– При двух сантиметрах раскрытия шейки матки это небезопасно, – возразил доктор.

– И тем не менее анестезия ей нужна.

Психиатр присел на корточки возле кровати:

– Келли, ты знаешь, что такое кесарево сечение?

– Ага, – простонала пациентка.

Консультант встал:

– Суд отказался признавать ее недееспособной, значит она в состоянии принимать решения.

– И все? – разинула рот Лейси.

– Меня еще шесть пациентов ждут, – отрезал он. – Сожалею, что разочаровал вас.

– Вы разочаровали не меня! – крикнула Лейси ему вслед и, сев рядом с Келли, сжала ее руку. – Все хорошо. Я буду рядом.

Помолившись тому, кто мог пробиться сквозь каменные сердца мужчин, Лейси посмотрела на доктора и мягко сказала:

– Первая заповедь: не навреди…

Доктор потер переносицу и вздохнул:

– Сделаю ей эпидуральную анестезию.

Только теперь Лейси поняла, что до сих пор сидела, затаив дыхание.

Джози терпеть не могла ходить в ресторан, где ей на протяжении трех часов приходилось наблюдать, как все: метрдотель, шеф, другие посетители – заискивают перед ее матерью. Сегодня у нее, Джози, был день рождения, и ей хотелось просто заказать еду из китайского ресторана и посмотреть фильм. Но мама уверяла, что это будет не праздник, если они просидят весь вечер дома. Поэтому теперь Джози шла, как фрейлина, за судьей Кормье и считала: «Приятно видеть вас, Ваша честь!» – четыре раза, «Здравствуйте, Ваша честь!» – три раза, «Мое почтение, Ваша честь!» – два раза и «Ваша честь, мы зарезервировали для вас лучший столик!» – один раз. Джози читала в журнале, что кинозвезды и другие знаменитости часто получают в подарок от производителей сумочки или обувь, им бесплатно достаются билеты на бродвейские премьеры и на бейсбольные матчи на Янки-стэдиум. В Стерлинге ее мама тоже была своего рода звездой.

– Поверить не могу! – воскликнула Алекс. – Моей дочке уже двенадцать!

– Наверное, я должна сказать, что со стороны ты больше похожа на мою старшую сестру?

– Да, было бы неплохо, – рассмеялась Алекс.

– Через три с половиной года я буду водить машину, – заявила Джози.

– Спасибо, что сообщила об этом, – отозвалась Алекс, звякнув вилкой.

Подошедший официант поставил перед ней тарелочку с икрой:

– Наш шеф-повар просит вас принять эту закуску в качестве комплимента.

– Фу! Рыбьи яйца!

– Джози! – одернула Алекс дочку и натянуто улыбнулась официанту: – Пожалуйста, поблагодарите его от моего имени.

Ковыряясь в своей тарелке, Джози почувствовала тяжелый материнский взгляд.

– Ну, что опять не так? – спросила она.

– Ты повела себя как испорченная маленькая девочка.

– А почему я должна молчать, если мне не нравится видеть у себя под носом рыбьи эмбрионы? Ты сама их не ешь. Я, по крайней мере, отреагировала честно.

– А я отреагировала деликатно, – ответила Алекс. – Теперь официант скажет шефу, что у судьи Кормье дочь – та еще штучка.

– Мне плевать!

– А мне нет. Твои поступки отражаются на мне, а я должна заботиться о своей репутации.

– И какая у тебя репутация? Человека, к которому все подлизываются?

– Человека, который должен вести себя безупречно не только в зале суда, но и за его пределами.

Джози склонила голову набок:

– А что, если я сделала что-то плохое?

– Плохое? Насколько плохое?

– Ну, например, курила травку.

Алекс застыла:

– Джози, ты действительно хочешь мне в чем-то таком признаться?

– Господи, мама! Да не курила я! Это я так – гипотетически.

– Но теперь, в средней школе, ты будешь сталкиваться с ребятами, которые делают опасные вещи. Или просто глупые. Я надеюсь, ты…

– Да! Да! Я достаточно зрелая, чтобы не обращать на это внимания, – нараспев договорила Джози. – И все-таки, мама, если бы ты пришла домой и нашла меня обкуренную в гостиной, ты бы меня сдала?

– Как это – «сдала»? Что ты имеешь в виду?

– Ну, вызвала бы копов и отдала бы им мой запас дури?

– Нет, – сказала Алекс. – Я бы на тебя не заявила.

Когда Джози была младше, она думала, что вырастет такой, как мама, – миниатюрной брюнеткой со светлыми глазами. Казалось бы, она действительно унаследовала от матери и цвет волос, и цвет глаз, но при этом становилась все больше похожей на кого-то другого, на того, кого никогда не видела, – на своего отца.

Иногда Джози задумывалась о том, какой он: может ли за секунду запомнить картинку и, закрыв глаза, ее воспроизвести? Фальшивит ли, когда поет? Любит ли смотреть ужастики? Это от него ей, Джози, достались прямые брови, так непохожие на мамины тоненькие дуги?

Ей было просто любопытно. И только.

– Если бы ты на меня не заявила, потому что я твоя дочь, то поступила бы нечестно, разве не так?

– Я поступила бы как мать, а не как судья. – Алекс потянулась к Джози через стол и взяла ее за руку, что было довольно странно: вообще-то, она не любила нежностей. – Джози, ты можешь обратиться ко мне с любой проблемой. Если тебе нужно поговорить, я обязательно тебя выслушаю. И никаких юридических последствий не будет, что бы ты мне ни рассказала про себя или про своих друзей.

Честно говоря, друзей у Джози было совсем немного. Был только Питер, которого она знала всю жизнь. Они давно не ходили друг к другу домой, но в школе продолжали общаться. А чтобы Питер совершил что-то противозаконное, этого Джози даже представить себе не могла. Из-за дружбы с ним ее сторонились другие девочки, но она старалась не обращать на это внимания. Ей не очень-то и хотелось проводить время с теми, кто разговаривает только о сериале «Одна жизнь, чтобы жить» и тратит все деньги, которые зарабатывает, сидя с соседским ребенком, на покупку шмоток в интернет-магазине «The Limited». Одноклассницы иногда казались Джози такими фальшивыми, что она спрашивала себя, не лопнут ли они, как воздушный шарик, если ткнуть в них карандашом. Какая разница, нравились они с Питером кому-нибудь или нет? Ему она без конца твердила, будто это не важно. Пора было и самой в это поверить.

Джози высвободила пальцы из-под материнской руки и сделала вид, что всецело поглощена супом-пюре из спаржи. Их с Питером всегда интриговали свойства спаржи. Однажды они провели эксперимент: решили выяснить, сколько ее надо съесть, чтобы моча стала странно пахнуть. Оказалось, достаточно съесть всего пару кусочков.

– Перестань говорить судейским голосом, – сказала Джози.

– Каким голосом?

– Судейским. Ты им отвечаешь по телефону и разговариваешь на людях. Как сейчас.

– Что за глупости! – нахмурилась Алекс. – Это тот же самый голос, которым я…

В этот момент у их столика возник официант, скользивший по залу так стремительно, будто катался на скейтборде:

– Простите, что прерываю, Ваша честь, но все ли вам нравится?

– Все чудесно, – с улыбкой ответила Алекс и улыбалась до тех пор, пока официант не ушел, а потом повернулась к Джози. – Этим голосом я разговариваю всегда.

Джози посмотрела на мать, потом на спину удаляющегося официанта и ответила:

– Да, наверное.

В школьной команде был еще один ученик, который, как и Питер, ненавидел футбол, – Дерек Марковиц. Они с Питером познакомились на скамейке запасных во время игры с командой Северного Хаверхилла.

– Тебя кто заставляет ходить на тренировки? – спросил Дерек.

– Мама, – признался Питер.

– Меня тоже. Она диетолог. Помешалась на здоровом образе жизни.

За обедом Питер говорил родителям, что игра прошла замечательно. Приписывал себе чужие спортивные подвиги, на которые не был способен. Он делал это, чтобы мама, взглянув на Джоуи, сказала: «Похоже, ты у нас не единственный спортсмен в семье». Когда родители приходили на игру, чтобы поддержать Питера, а он весь матч проводил на скамейке запасных, то объяснял это тем, что тренер выпускает на поле своих любимчиков. В каком-то смысле так и было.

Дерек мог разделить с Питером звание худшего футболиста на планете. Сквозь его полупрозрачную кожу просвечивали тонкие жилки, напоминающие реки на географической карте. Белесые брови были едва видны. Во время матчей они с Питером вместе сидели на скамейке запасных. Дерек нравился Питеру, поскольку тайком проносил на тренировки шоколадные батончики и смешно шутил: «Что может быть веселее, чем прибить Дрю Жирара степлером к стенке? Отдирать его». Чтобы услышать от нового приятеля нечто в этом роде, Питер – невероятно! – стал с нетерпением ждать футбольных тренировок. Правда, вскоре он забеспокоился: нравится ли ему Дерек как друг или это нечто большее? Питер стал следить за тем, чтобы не садиться к Дереку слишком близко и не смотреть ему в глаза. Вдруг это будет неправильно понято?

Однажды в пятницу их команда играла с командой Ривенделла. Такого противника Стерлинг должен был сделать с закрытыми глазами, но тренер все же не рискнул выпустить Питера с Дереком на поле. Шли последние минуты матча, который заканчивался с разгромным счетом 24:2. Дерек рассказывал Питеру очередной анекдот:

– Одноногий пират заходит в бар с попугаем на плече и штурвалом на штанах. Бармен говорит: «Эй, у тебя штурвал на штанах». А пират отвечает: «Гррр! Знаю! Он чешет мне яйца».

– Молодцы, ребята! – сказал тренер, пожимая руку каждому из игроков. – Отлично сработали!

– Ты идешь? – спросил Дерек, вставая.

– Да, встретимся в раздевалке.

Нагнувшись, чтобы перешнуровать бутсы, Питер увидел прямо перед собой женские туфли, которые сразу узнал, потому что каждый день спотыкался о них в прихожей собственного дома.

– Привет, малыш, – улыбнулась мама, глядя сверху вниз.

У Питера перехватило дыхание: слыханное ли это дело, чтобы ученика средней школы мамочка забирала прямо с поля, как какого-нибудь подготовишку, которого нужно за ручку вести через дорогу!

– Я на секундочку, – сказала мама.

Подняв голову, Питер заметил, что почти вся команда осталась на поле, чтобы увидеть его унижение. Казалось, хуже быть уже не могло, но тут мама решительным шагом приблизилась к тренеру:

– Тренер Ярбовски, можно с вами поговорить?

«Убейте меня!» – подумал Питер.

– Я мама Питера. И хотела бы знать, почему вы не выпускаете моего сына на поле.

– Футбол – командная игра, миссис Хоутон. Пока я даю Питеру возможность подтянуться до уровня ребят, которые…

– Прошла уже половина сезона, а мой ребенок еще не участвовал ни в одном матче. У него такие же права, как и у других мальчиков.

– Мама, не надо, – вмешался Питер, жалея о том, что в Нью-Гэмпшире не бывает землетрясений.

Сейчас ему хотелось, чтобы прямо под ногами его матери разверзлась пропасть.

– Не волнуйся, Питер. Я все устрою.

Тренер потер двумя пальцами переносицу:

– Миссис Хоутон, в следующий понедельник Питер выйдет на поле. Но ничего хорошего из этого не получится.

– А и не нужно, чтобы получилось хорошо. Нужно, чтобы получилось весело. – Она повернулась к сыну с глупой улыбкой: – Правда?

Питер, не зная, куда деваться от стыда, слышал только звон в собственных ушах и смех мальчишек. Мама присела перед ним на корточки. Раньше он не понимал, каково это – кого-то одновременно любить и ненавидеть. А сейчас начал понимать.

– Ты покажешь, на что способен, и тренер сразу начнет тебя ценить. – Лейси похлопала Питера по колену. – Жду тебя на парковке.

У входа в раздевалку его встретили хохотом:

– Так вот, значит, твое секретное оружие, голубок? Чуть что, сразу к мамочке бежишь?

Сев на скамейку перед своим шкафчиком, Питер стянул бутсы и напряженно уставился на собственный большой палец, выглядывающий сквозь дырку в носке, будто это зрелище действительно его завораживало, а плакать ему вовсе не хотелось. Он вздрогнул от неожиданности, когда кто-то присел рядом с ним.

– Все в порядке? – спросил Дерек.

Питер попытался сказать «да», но не смог выдавить из себя эту ложь.

– Знаешь, чем наша команда отличается от дикобраза? – Питер покачал головой, и Дерек улыбнулся: – У дикобраза мерзкие колючки снаружи. До понедельника.

Кортни Игнатио была из разряда тех девушек, которые носят топики, открывающие живот, и танцуют на школьных дискотеках под песни «Bootylicious» и «Lady». В их седьмом классе Кортни была первой, у кого появился сотовый телефон. Розовый. Иногда он звонил на уроках, но учителя на нее не сердились.

Когда учительница поручила Джози в паре с Кортни Игнатио подготовить хронологию событий Войны за независимость, Джози мысленно проворчала: «Придется почти все делать самой». Однако Кортни пригласила ее к себе, чтобы вместе поработать над заданием, и мама сказала, что надо идти, иначе придется делать самой не почти все, а просто все. Поэтому теперь Джози сортировала карточки с датами событий, сидя на кровати Кортни и жуя шоколадное печенье.

– Что? – спросила Кортни, встав перед ней и уперев руки в бока.

– В каком смысле «что»?

– Почему у тебя такое выражение лица?

– Твоя комната, – пожала плечами Джози. – Она совсем не похожа на мою.

Кортни огляделась так, будто видела собственную спальню впервые:

– Чем?

Перед кроватью лежал ворсистый коврик дикого фиолетового цвета. С ламп, украшенных бусинами, свисали прозрачные шелковые шарфики – «для создания атмосферы». Весь комод был заставлен косметикой. С постера на двери глядел Джонни Депп. На полке гордо стояла новейшая стереосистема. Не обошлось, конечно, и без DVD-плеера.

По сравнению со всем этим комната Джози выглядела по-спартански: книжная полка, письменный стол, комод, кровать. По сравнению с атласным одеялом Кортни ее собственное, стеганое, казалось старомодным. Если в комнате Джози и был какой-то стиль, то, пожалуй, тот самый идиотский колониальный.

– Просто не похожа, и все.

– Моя мама – дизайнер. Она думает, что о такой спальне мечтает каждая девушка нашего возраста.

– Ты тоже?

Кортни пожала плечами:

– По-моему, это все немного смахивает на бордель, но я не хочу обижать маму. Давай я схожу за своей тетрадкой, и можем начинать.

Когда Кортни вышла, Джози, оставшись одна, незаметно для себя приблизилась к комоду и принялась рассматривать непонятные баночки и пузырьки. Мама, кроме помады, никакой косметикой не пользовалась. Взяв тушь для ресниц, Джози открутила колпачок и потрогала черную щеточку. Потом сняла пробку с флакончика духов и понюхала. Не отдавая себе отчета в том, что делает, она увидела, как ее отражение в зеркале наносит на губы помаду – «сногсшибательно сексуальный оттенок», если верить надписи. Лицо сразу стало ярче. И живее. Неужели превратиться в кого-то другого так просто?

– Что ты делаешь?

Джози подпрыгнула. В зеркало она увидела, как Кортни подошла и взяла помаду у нее из рук.

– И-и-извини, – пробормотала Джози.

К ее удивлению, Кортни улыбнулась:

– Вообще-то, тебе идет.

Джоуи учился лучше, чем младший брат. Был спортивнее. Веселее. Рассудительнее. Мог нарисовать что-то посложнее прямой линии. Становился центром притяжения на вечеринках. Насколько Питер знал, а к таким вещам он относился очень внимательно, у брата было только одно слабое место: Джоуи не выносил вида крови. В семилетнем возрасте он потерял сознание, когда его лучший друг упал с велосипеда и разбил лоб. Если по телевизору шла медицинская передача, Джоуи выходил из комнаты. Вот по этой-то причине он и не охотился вместе с отцом, хотя Льюис обещал обоим своим сыновьям, что, когда им исполнится двенадцать, он начнет брать их с собой в лес и научит стрелять.

Этих выходных Питер ждал всю осень. Он уже много прочел об огнестрельном оружии и знал, что отец даст ему дедовский «винчестер» модели 1894 года с рычажным взводом, под патроны.30–30, а у самого отца «Ремингтон 721» с поворотным затвором, калибр.30–06, куплен для охоты на оленя. Сейчас, в половине пятого утра, Питер, не веря собственному счастью, держал оружие в руках, конечно на предохранителе, следом за отцом пробираясь по лесу. Изо рта шел пар.

Ночью был снегопад. Свежевыпавший снег – это идеальные условия для охоты на оленя. Накануне отец и сын уже приметили деревья, о стволы которых самец чесал рога, обозначая границы своей территории. Теперь нужно было только найти те места и проверить, нет ли свежих следов.

Мир становится другим, когда вокруг тебя никого нет. Питер старался ступать точно в отцовские следы. Он представлял себя солдатом, находящимся на задании во вражеском тылу. Неприятель притаился за углом и мог в любой момент открыть огонь.

– Питер, – прошипел отец через плечо, – приготовься.

Они подошли к кольцу деревьев, на которых видели следы оленьих рогов. Сегодня следы были свежие: оголенная плоть ствола белела в обрамлении бледно-зеленой очищенной коры. Питер посмотрел под ноги и увидел три дорожки следов. Судя по размеру отпечатков, один олень был гораздо крупнее двух других.

– Он здесь сегодня уже был, – пробормотал отец. – Наверное, ходит за оленихами.

В период гона олени-самцы становятся менее осторожными, чем обычно. Преследуя самок, они забывают о том, что их самих, вероятно, преследует человек. Стараясь ступать неслышно, Питер и его отец пошли через лес по следам, которые вывели их к болоту. Вдруг отец вскинул руку. Это означало: «Стой». Подняв глаза, Питер увидел двух олених: годовалую и взрослую. Отец обернулся и одними губами произнес: «Не двигайся».

Когда из-за дерева вышел самец, Питер перестал дышать. Животное выглядело мощно, величественно. Сильная шея легко удерживала вес рогов с шестью отростками. Отец осторожным кивком указал на винтовку: «Давай».

Пальцы Питера вдруг одеревенели, «винчестер» показался ему на тридцать фунтов тяжелее. Питер взял его на плечо и прицелился. Пульс так стучал, что оружие затряслось.

Но даже в таком состоянии Питер слово в слово помнил отцовские инструкции: «Стреляй в нижнюю часть тела, под переднюю ногу. Если попадешь в сердце, убьешь наповал. Если в легкое, он пробежит ярдов сто и упадет».

Олень повернул голову и посмотрел Питеру прямо в глаза.

Питер нажал на спусковой крючок – и промахнулся.

Намеренно.

Животные синхронно пригнулись, пока еще не поняв, где источник опасности. «Заметил ли отец, что я струсил, или он просто решил, что я мазила?» – спросил себя Питер, и в этот самый момент раздался еще один выстрел. Самки бросились прочь, а самец рухнул, словно подкошенный. Питер подошел и увидел, как из сердца оленя вытекает кровь.

– Я не хотел отбирать у тебя добычу, но, если бы ты стал перезаряжать винтовку, они бы услышали и разбежались.

– Все нормально, – сказал Питер, не в состоянии отвести взгляд от мертвого животного.

Потом он побежал в кусты, и его вырвало. Он слышал, как отец что-то делает с убитым оленем, но не оборачивался, а смотрел себе под ноги – на снег, который уже начинал таять. Подошел отец. От него пахло кровью и разочарованием. Питер почувствовал на своем плече его руку.

– Ничего, – вздохнул отец. – В следующий раз получится.

Долорес Китинг перевелась в среднюю школу Стерлинга в январе. Она была из тех девочек, на которых никто обычно не обращает особенного внимания: ни красотой, ни успехами в учебе она не отличалась, вела себя тихо. На французском Долорес сидела перед Питером, и, когда она вслух спрягала глаголы, затянутые в хвост волосы прыгали вверх-вниз.

Однажды, засыпая под монотонный голос учительницы, перечислявшей формы глагола «avoir»[15], Питер заметил, что Долорес сидит в чернильной луже. Это показалось ему забавным – тем более что штаны у нее были белые. Потом он понял: чернила тут ни при чем. Потрясенный своим открытием, он не удержался и вскрикнул:

– У Долорес месячные!

Для мальчика, растущего в семье, где мама – единственная женщина, менструация была одной из загадок женской природы наряду с непостижимой способностью наносить тушь на ресницы, не тыкая щеточкой в глаза, и, не глядя, застегивать крючки лифчика на спине.

Весь класс обернулся. Лицо Долорес стало красным, как пятно на штанах. Учительница вывела ее в коридор, чтобы проводить к медсестре. На стуле перед Питером осталась маленькая багровая лужица. На время своего отсутствия учительница пригласила в кабинет вахтера, но класс уже стал неуправляемым. Шепот пронесся по всем партам, как огонь по зарослям кустарника. О том, что произошло с Долорес и что осталось на ее стуле, теперь знали все.

– Китинг протекла! – сказал Питер соседу, чьи глаза сразу загорелись.

– Китинг протекла! – повторил тот.

Через несколько секунд уже весь класс хором распевал:

– Китинг протекла! Китинг протекла!

Питер поймал взгляд Джози, сидевшей в другом конце кабинета. Недавно она начала краситься. Сейчас Джози скандировала вместе со всеми. Чувство единения с толпой опьяняло, как газ. А ведь это веселье начал он, Питер! Он, Питер, оказался в центре всеобщего внимания!

За ланчем они с Джози сидели за одним столиком, когда к ним подошли со своими подносами Дрю Жирар и Мэтт Ройстон.

– Говорят, ты это видел, – сказал Дрю, садясь: ему не терпелось услышать подробности.

Питер не пожалел красок: чайная ложечка крови превратилась в целый стакан, маленькое пятнышко – в огромное пятно причудливой формы. Сбежались и другие ребята. Некоторые из них за весь год и двух слов с Питером не сказали, хотя вместе с ним ходили на футбол.

– Расскажи им, это прикольно, – предложил Мэтт и улыбнулся так, словно Питер был одним из «своих».

Долорес в тот день в школу не вернулась. Но Питер знал: даже если она просидит дома целый месяц, это ничего не изменит. Память шестиклассников как капкан. Однажды попав в него, Китинг до самого выпуска останется девчонкой, которая перепачкала стул кровью на уроке французского.

На следующее утро, как только Долорес вышла из автобуса, к ней с обеих сторон подскочили Дрю и Мэтт.

– Если ты уже телка, – сказали они, растягивая слова, – то где же твои груди?

Долорес оттолкнула их и прошла мимо. До следующего урока французского Питер ее не видел.

У кого-то – Питер точно не знал у кого – родился план. Француженка всегда опаздывала, потому что шла из другого крыла школы. Перед звонком на урок все должны были подойти к Долорес и вручить ей по тампону из коробки, которую Кортни Игнатио стащила у своей мамы. Первым был Дрю. Положив тампон на стол, он сказал: «Кажется, это ты уронила». Через шесть тампонов – звонок еще не прозвенел – настала очередь Питера. Он подошел к Долорес и уже готов был положить на ее стол маленький предмет, который держал в кулаке, как вдруг увидел, что она плачет, беззвучно и почти незаметно. Протянув руку с тампоном, Питер понял: когда издевались над ним, он сам выглядел именно так.

– Перестань, – мягко сказал он, пряча тампон. – И вы перестаньте! – Он повернулся к трем одноклассникам, которые ждали своей очереди, чтобы унизить Долорес.

– Какие-то проблемы, Пидор? – спросил Дрю.

– Это уже не смешно.

Может быть, это не было смешно с самого начала. Просто Питер радовался, что на этот раз травят не его. Мальчик, стоявший сзади, оттолкнул Питера и выбил из его руки тампон. Тот ударился о голову Долорес и закатился под парту. И тут настала очередь Джози. Она посмотрела на жертву травли, потом на Питера.

– Не надо, – пробормотал он.

Джози сжала губы и, занеся руку с тампоном над партой Долорес, растопырила пальцы:

– Упс!

Мэтт Ройстон захохотал, Джози встала рядом с ним.

Питер ждал в засаде. Вот уже несколько недель Джози не ходила с ним вместе домой. Тем не менее он знал, чем она занимается после уроков: прогуливается с Кортни и компанией в центре города: сначала пьют чай со льдом, а потом глазеют на витрины магазинов. Иногда Питер шел за ними на некотором расстоянии и смотрел на Джози, как на бабочку, которую знал еще гусеницей. Смотрел и поражался, до чего резко она изменилась.

В этот раз он дождался момента, когда Джози отделилась от остальных девочек, и зашагал следом за ней по улице, ведущей к ее дому. Поравнявшись с ней, он схватил ее за локоть.

– Боже мой! Питер, ты до смерти меня напугал! – вскрикнула Джози.

В ответственные моменты нужные слова никогда не приходили ему на ум. Поэтому он заранее продумал то, что хотел сказать, и несколько раз повторил свою речь. Другие, может, обходились и без этого, а он не мог. Но сколько бы Питер ни репетировал, сейчас, когда Джози оказалась совсем близко, он не нашел в себе сил задать ей заготовленные вопросы. Он только опустился на тротуар и, запустив пальцы себе в волосы, произнес:

– Зачем?

Она села рядом и обхватила руками колени:

– Я не хотела обидеть тебя.

– С ними ты такая фальшивая…

– Просто не такая, как с тобой..

– Вот я и говорю – фальшивая.

– Настоящей тоже можно быть по-разному.

– Если этому тебя научили твои новые друзья-придурки, то это чушь собачья! – фыркнул Питер.

– Ничему они меня не учили, – возразила Джози. – Они веселые и смешные, и когда я с ними… – Она вдруг осеклась.

– Что? – спросил Питер.

Джози посмотрела ему в глаза:

– Когда я с ними, то чувствую, что нравлюсь людям.

Перемена, произошедшая с Джози, показалась Питеру настолько радикальной, как если бы человек, секунду назад намеревавшийся прикончить кого-то другого, вдруг решил убить самого себя.

– Я больше не позволю им над тобой смеяться, – пообещала Джози. – В этом есть для тебя плюс, правда? – (Питер промолчал, ведь она делала это не для него.) – Только… – продолжила она, – общаться с тобой я какое-то время не смогу.

– Не сможешь?

– Увидимся в школе, Питер, – сказала Джози и встала.

Так она ушла из его жизни.

Взгляд можно ощутить кожей. Он как жар, который поднимается летом от тротуара. Как кочерга, которой тебя тыкают в поясницу. С шепотом то же самое: не обязательно слышать каждое слово, чтобы понять, что шепчутся о тебе.

Я часто стоял перед зеркалом в ванной и рассматривал то, на что пялились они все. Мне хотелось знать, почему, когда я прохожу мимо, они сворачивают шеи. Чем я так отличаюсь от других. Сначала не видел ничего особенного. Но однажды мне все стало ясно. Я заглянул своему отражению в глаза и возненавидел себя – может быть, не меньше, чем меня ненавидели одноклассники. В тот день я начал думать, что они, вероятно, правы.

Десять дней спустя

После того как из маминой комнаты перестали доноситься звуки телевизора – она смотрела ночное шоу с Лено, а не с Леттерманом, – Джози повернулась на бок и стала наблюдать за светодиодными цифрами, сменяющими друг друга на дисплее часов. Когда высветилось 02:00, она, решив, что мать уже наверняка спит, откинула одеяло и встала.

Неслышно спуститься по лестнице было нетрудно. Джози несколько раз делала это, когда Мэтт ждал ее на заднем дворе. Однажды ночью он прислал ей эсэмэску:

Я у тебя под окнами.

Джози вышла к нему прямо в пижаме. Он прикоснулся к ней, и ей показалось, будто она вот-вот растает в его объятиях.

На лестничной площадке одна половица скрипела, и Джози знала какая. Благополучно спустившись в гостиную, она стала перебирать диски в поисках того, который хотела посмотреть одна, без мамы. Джози убавила звук до самого минимума, так что пришлось подойти к телевизору почти вплотную.

Первой на экране показалась смеющаяся Кортни. Она вытянула вперед руку, закрывая объектив. Длинные волосы падали ей на лицо, как шелковый занавес. За кадром раздался голос Брейди Прайса: «Корт, выдай что-нибудь в духе „Девчонок без тормозов“». Изображение на секунду расплылось, потом на экране появился торт с шестнадцатью свечками и надписью: «С шестнадцатилетием, Джози!» Все запели.

Джози нажала на паузу и стала поочередно прикасаться пальцами к лицам Кортни, Хейли, Мэдди, Джона и Дрю. При каждом прикосновении ее слегка било током.

В свой день рождения Джози пригласила друзей на барбекю в Сторрс. Они устроили пикник на берегу небольшого озера, взяв с собой гамбургеры, хот-доги и сладкую кукурузу, а вот кетчуп они забыли. Кому-то пришлось возвращаться за ним в город. Кортни написала Джози на открытке: «Моей самой лучшей подруге», хотя месяц назад (Джози это знала) она подарила точно такую же открытку Мэдди.

Картинка снова расплылась. Через несколько секунд, увидев на экране собственное лицо, Джози заплакала, потому что вспомнила, что будет дальше. Появился Мэтт: они сидели на песке, он ее обнимал. На нем не было рубашки, и Джози ощущала прикосновение его теплой кожи. Как может человек быть таким живым, а через секунду перестать существовать? Причем у него не просто останавливается сердце и отказывают легкие. Его улыбка, которая зарождается в левом уголке рта и медленно переходит на правый, его голос, его привычка теребить волосы, решая задачки по математике, – все это проваливается в небытие. Мэтт несколько раз говорил Джози: «Я не смогу без тебя жить». Теперь она поняла, что ему и не придется.

Не в состоянии перестать плакать, Джози прикусила кулак, чтобы ее хотя бы не было слышно. Она смотрела на Мэтта, как смотрят на невиданное животное, если хотят запомнить его облик и рассказать о нем миру. Мэтт провел ладонью по ее голому животу. Когда он подобрался к краю топика, она его отстранила, залившись краской. «Не здесь», – сказала она смешным голосом, который казался ей совершенно непохожим на ее собственный. Так всегда бывает, когда слышишь себя в записи. «Ну так пойдем отсюда», – ответил Мэтт.

Джози подняла верх пижамы и положила руку себе на живот, как это делал Мэтт. Представляя, что это его прикосновение, дотронулась большим пальцем до груди. На тот день рождения, почти полгода назад, он подарил ей золотой медальон, который здесь, на видео, уже красовался на ее шее и который она с тех пор не снимала. Вернувшись домой, Джози заметила на обратной стороне медальона отпечаток пальца Мэтта – напоминание о том, как он надевал на нее свой подарок. Это показалось ей таким интимным, что несколько дней она пыталась сохранить отпечаток.

В ту лунную ночь, когда Джози спустилась к Мэтту во двор, он посмеялся над ее пижамой с изображением Нэнси Дрю и спросил: «Что ты делала до того, как получила мою эсэмэску?» – «Спала. Зачем тебе понадобилось видеть меня среди ночи?» – «Чтобы проверить, видишь ли ты меня во сне».

На видео кто-то окликнул Мэтта. Он повернул голову и улыбнулся. Зубы у него были острые, как у волка, и ослепительно-белые. Он поцеловал Джози в губы и сказал: «Сейчас вернусь».

Сейчас вернусь…

Когда он встал, она снова остановила изображение. Потом сняла медальон с тонкой золотой цепочки и засунула внутрь одной из диванных подушек. Потом выключила телевизор, представляя себе, что Мэтта можно будет вечно держать на паузе, чтобы в любой момент до него дотронуться. Но на самом деле она знала: диск выключится еще раньше, чем она успеет выйти из комнаты.

Лейси помнила, что в доме закончилось молоко, и сказала об этом Льюису, когда они сидели как зомби за кухонным столом.

Наверное, опять будет дождь…

Молоко закончилось…

Что слышно от адвоката?

Лейси не могла примириться с тем, что тюремные правила позволяли ей увидеть Питера не ранее чем через неделю. И с тем, что Льюис не был у него ни разу. Разве это возможно – вести привычную жизнь и хлопотать по хозяйству, когда сын сидит в тюрьме в каких-нибудь двадцати милях от тебя?

Иногда события твоей жизни напоминают цунами. Лейси знала это, потому что однажды горе уже захлестнуло ее. Когда такое происходит, через несколько дней ты оказываешься выброшенной на чужой берег, оторванная от корней. Остается только карабкаться вверх, пока есть силы.

Так Лейси оказалась в магазине при заправочной станции. Она пришла сюда за молоком, хотя инстинкт подсказывал ей: «Спрячься под одеяло и спи». Пополнить запас продуктов было не так просто, как казалось: сначала пришлось прорываться сквозь толпу журналистов, которые собрались у ее дома и, стуча в окна машины, не давали проехать, потом спасаться бегством от фургона службы новостей, который ее преследовал. В результате Лейси оказалась на заправке в соседнем Перморте, где бывала крайне редко.

– С вас два пятьдесят девять, – сказала кассирша.

Достав из кошелька три доллара, Лейси заметила на прилавке табличку, на которой от руки было написано: «В фонд помощи жертвам старшей школы Стерлинга». Рядом стояла банка из-под кофе для сбора монеток. Лейси затрясло.

– Да-да, – сочувственно произнесла кассирша. – Ужасно, правда?

Сердце Лейси забилась так громко, что все вокруг, как ей казалось, тоже должны были его слышать.

– И куда только смотрели родители? – продолжала продавщица. – Я хочу сказать, как можно было ничего не заметить?

Лейси кивнула, боясь, что голос ее выдаст. Она действительно не знала, есть ли на свете худший ребенок и худшая мать. За каждым плохим человеком стоят плохие родители – так принято считать. Но как быть с теми, кто приложил к воспитанию своего сына все старания? Кто, как Лейси, любил его, не ставя условий, из последних сил оберегал и лелеял и все-таки вырастил убийцу? На вопрос кассирши ей хотелось ответить: «Не знаю. Я не виновата», но она промолчала, потому что, честно говоря, не совсем верила в собственную невиновность.

Она сунула все содержимое своего кошелька – монеты и бумажные деньги – в кофейную банку и молча вышла из магазина, оставив купленное молоко на прилавке. Внутри у нее ничего не осталось. Она все отдала Питеру. Никто не разбивает нам сердца так, как наши дети, когда они разочаровывают нас вопреки всему тому, чего мы от них ждали и что им приписывали. Дети часто оказываются более похожими на нас, чем мы думали. Они тоже все насквозь искалечены.

Эрвин Пибоди, получивший должность профессора психиатрии в колледже Стерлинга, предложил провести нечто вроде сеанса групповой терапии для всех жителей города в обшитой белыми досками церкви на центральной площади. В газете дали коротенькое объявление, в кафе и банке оставили сиреневые рекламные листовки. Этого оказалось достаточно, чтобы новость разлетелась по городу. К семи вечера – на это время было назначено мероприятие – на полмили вокруг не осталось свободных парковочных мест. Церковь не вместила всех желающих, люди стояли на улице. Для освещения события собралось столько журналистов, что батальону местной полиции пришлось сдерживать их натиск.

Селена прижала ребенка к груди, оберегая его от очередной волны горожан.

– Ты знал, что так будет? – прошептала она Джордану.

Тот покачал головой, блуждая взглядом в толпе. Узнавая тех, кто приходил на предъявление обвинения, он видел и новые лица, причем это были люди, которые вряд ли могли быть тесно связаны со старшей школой: пенсионеры, студенты, молодые пары с малышами. Их привел сюда волновой эффект: беда одного человека лишает другого покоя.

Эрвин Пибоди сидел рядом с шефом полиции и директором школы.

– Здравствуйте, – сказал он, вставая. – Сегодня мы собрались здесь, потому что наша общая боль не утихает. За несколько минут мир вокруг нас изменился до неузнаваемости. У нас вряд ли найдутся ответы на все вопросы, но мы подумали, что будет полезно поговорить о произошедшем. И – это особенно важно – выслушать друг друга.

Поднялся какой-то мужчина с курткой в руках, сидевший во втором ряду:

– Мы с женой переехали сюда пять лет назад, потому что устали от безумной жизни в Нью-Йорке. Мы создали семью, и нам было нужно место… более уютное и, так сказать, более доброе. В том смысле, что в Стерлинге, когда едешь по улице, тебе сигналят знакомые. В банке сотрудники помнят твою фамилию. В Америке таких городков осталось мало, а теперь… – Он замолчал.

– Теперь Стерлинг тоже перестал быть таким, – закончил Эрвин за него. – Я понимаю, как это тяжело, когда образ, который у вас сложился, больше не соответствует действительности. Когда друг, живущий по соседству, оказывается монстром.

– Монстром? – прошептал Джордан Селене.

– Ну а что ему остается говорить? Что Питер – бомба с часовым механизмом? Это помогло бы им почувствовать себя в безопасности?

Обведя толпу взглядом, психиатр продолжил:

– Однако думаю, что, если мы все здесь сегодня собрались, значит Стерлинг не изменился. Возможно, он уже никогда не вернется к тому нормальному состоянию, к которому мы привыкли, но это означает только одно: нам придется выработать новую норму.

После этих слов руку подняла женщина:

– А что со школой? Наши дети должны будут туда вернуться?

Эрвин переглянулся с шефом полиции и директором.

– В школьном здании все еще идет расследование, – сказал полицейский.

– Мы надеемся закончить учебный год в другом помещении, – добавил директор. – В настоящее время ведутся переговоры с руководством отдела образования Лебанона. Вероятно, нам удастся продолжить занятия в одной из их пустующих школ.

Раздался еще один женский голос:

– Но когда-нибудь детям придется вернуться! Моей дочке десять, и ей страшно думать о том, что через несколько лет она будет учиться в нынешней старшей школе. Она просыпается среди ночи и кричит. Ей снится, что кто-то с оружием притаился и ждет ее.

– Радуйтесь, что ваша дочь хотя бы может видеть сны, – сказал мужчина, стоявший рядом с Джорданом; руки скрещены на груди, глаза красные. – Каждый раз, когда она плачет, подходите к ней, обнимайте ее, говорите, что от всего ее защитите. Лгите ей, как я лгал своей дочери.

По церкви пронесся ропот: «Это Марк Игнатио, отец одной из погибших». Стерлинг уже был расколот бездонной пропастью, из которой веяло холодом. Она отделяла тех, кто потерял своих детей безвозвратно, от тех, кто продолжал о них беспокоиться. Прежде чем эта пропасть зарастет, должно пройти много лет.

– Некоторые из вас, наверное, знали мою дочь Кортни, – продолжил Марк, отлепившись от стены. – Кто-то приглашал ее посидеть с ребенком, а кому-то она подавала бургер в закусочной, где подрабатывала летом. Думаю, многие знали ее в лицо, потому что она была очень, очень красивой девочкой. – И теперь вы, – он посмотрел на тех, кто сидел за столом, – предлагаете мне выработать новую норму? Верно, док? Еще вы, надо полагать, думаете, что когда-нибудь все это останется позади. Я смогу двигаться дальше. Я забуду про дочь, которая лежит в могиле, в то время как психопат, убивший ее, жив-здоров. – Марк повернулся к Джордану и обвиняюще произнес: – Да как вы только терпите сами себя?! Как вы можете спать, зная, что защищаете этого ублюдка?!

Взгляды всех, кто был в церкви, устремились на адвоката. Почувствовав испуг Селены, которая еще крепче прижала малыша к груди, он открыл рот, но не смог произнести ни слова. Из оцепенения его вывел звук чьих-то шагов по проходу: это Патрик Дюшарм встал со своего места, подошел к Марку Игнатио и, глядя ему прямо в глаза, сказал:

– Марк, я не могу себе даже представить, какую боль вы испытываете. Вы, конечно же, имеете полное право находиться здесь и не скрывать своего горя. Но по законам нашей страны человек считается невиновным, пока его вина не будет доказана. Мистер Макафи просто делает свою работу. – Патрик похлопал Марка по плечу и, понизив голос, добавил: – Почему бы нам с вами не пойти выпить кофе?

Когда детектив вел отца Кортни к выходу, Джордан вспомнил, что хотел сказать.

– Я тоже живу в этом городе… – начал он.

Марк обернулся:

– Это ненадолго.

«Алекс» не было уменьшительным от «Александры», как все думали. Отец просто дал ей мальчишеское имя, так как всегда хотел иметь сына. Когда Алекс было пять лет, ее мать умерла от рака груди, и с тех пор отец растил ее один. Он был не из тех пап, которые учат детей кататься на велосипеде и пускать галькой «блинчики» по воде. Вместо этого он учил ее, как по-латыни будет «кран», «осьминог» и «дикобраз», а еще рассказывал ей, в чем суть Билля о правах. Чтобы привлечь к себе его внимание, она должна была добиться успеха в учебе: победить в конкурсе по правописанию или географии, получить несколько отличных оценок подряд, поступить во все колледжи, куда подавала заявку. Ей хотелось стать похожей на него – человека, которому, когда он шел по улице, все почтительно кланялись: «Здравствуйте, Ваша честь». Ей нравилось слышать, как у людей меняется голос в телефонной трубке, когда они узнают, что с ними разговаривает судья Кормье.

Отец никогда не сажал Алекс к себе на колени, не целовал перед сном и не говорил, что любит ее, но она ничего такого и не ждала, поскольку все это не сочеталось с его имиджем. Благодаря отцу она научилась сводить любое явление к фактам. И любовь, и родительскую заботу она привыкла понимать, а не чувствовать. А закон – это была основа отцовской системы ценностей. Всякое чувство, возникающее у человека в зале суда, имело объяснение. Эмоции допускались только в том случае, если не противоречили логике. Работая с клиентом, нельзя было руководствоваться тем, что у тебя на сердце. Иначе ты становился уязвимым.

Когда Алекс училась на втором курсе, у отца случился инсульт. Сидя на краю больничной кровати, она сказала, что любит его, а он вздохнул: «Ох, Алекс, давай не будем». На похоронах она не плакала: он бы этого не хотел. Сейчас она спрашивала себя: жалел ли он, как теперь жалела она, что его отношения с ребенком не сложились иначе? Неужели он даже не мечтал о том, чтобы из наставника превратиться в отца? Как долго они с дочерью будут идти по параллельным дорогам, прежде чем окончательно потеряют надежду пересечься?

Алекс много прочла о том, как люди преодолевают горе, в частности те, кто пережил предыдущие случаи стрельбы в школах. Проводить исследования – это она умела, но стоило ей попытаться установить с Джози эмоциональный контакт, та смотрела на нее, как на совершенно незнакомого человека. Или начинала плакать. И в том и в другом случае Алекс терялась. Она страдала от чувства несостоятельности, а потом вспоминала, что ее чувства тут вообще ни при чем, что главное – это чувства Джози, и от этого Алекс становилось еще хуже.

Алекс осознавала всю иронию судьбы: она гораздо больше походила на отца, нежели могла подумать. В зале суда ей в каком-то смысле было комфортнее, чем дома. Там она знала, что сказать подсудимому, которого в третий раз поймали за рулем в нетрезвом виде, а не могла пять минут поддерживать разговор с собственным ребенком.

Через десять дней после трагедии в школе Алекс зашла в комнату дочери. Плотно задернутые шторы не пропускали солнечного света. Джози лежала, с головой закутавшись в одеяло. В первый момент Алекс захотелось раздвинуть шторы, но вместо этого она легла на кровать и обняла кокон, в котором пряталась ее дочь:

– Когда ты была маленькой, я время от времени приходила сюда ночью и спала с тобой.

Кокон зашевелился, показалось заплаканное лицо Джози.

– Зачем?

– Я никогда не любила грозу, – пожала плечами Алекс.

– А почему я этого не помню?

– Я возвращалась к себе до того, как ты просыпалась. Ведь предполагалось, что я у тебя крутая… Я хотела, чтобы ты думала, будто я ничего не боюсь.

– Супермама, – прошептала Джози.

– Но я боюсь потерять тебя.

Пару секунд Джози в упор смотрела на мать, потом ответила:

– Я тоже боюсь потерять меня.

Алекс села и заправила дочке за ухо прядь волос:

– Давай-ка выбираться отсюда.

Джози застыла:

– Я не хочу никуда идти.

– Дорогая, тебе это нужно. Это как физиотерапия, только для мозга. Надо заставить себя заняться каждодневными делами, и тогда со временем ты войдешь в привычный ритм.

– Ты не понимаешь…

– Джо, если ты даже не попытаешься, – возразила Алекс, – это будет означать, что он победил.

Джози резко подняла голову. Кто «он», объяснять было не нужно.

– Ты подозревала? – спросила Алекс, и ее собственный голос вдруг показался ей каким-то чужим.

– О чем?

– О том, что он на такое способен.

– Мам, я не хочу…

– Я все вспоминаю его маленьким мальчиком…

Джози, покачав головой, пробормотала:

– Это было давно. Люди меняются.

– Знаю. И все-таки у меня так и стоит перед глазами, как он протягивает тебе ту винтовку…

Глаза Джози наполнились слезами.

– Мы были маленькие! Глупые! – воскликнула она, не дав матери договорить, и с внезапной поспешностью откинула одеяло. – Кажется, ты хотела, чтобы мы куда-нибудь поехали?

Алекс посмотрела на дочь. Судья в такой ситуации продолжил бы гнуть свою линию. Но мама не должна была этого делать.

Через несколько минут Джози сидела в машине. Пристегнула ремень, потом отстегнула и пристегнула заново. Алекс ждала, пока дочь не убедится, что застежка надежно защелкнута.

По дороге Алекс говорила об обычных вещах: о нарциссах, которые уже высунули из-под снега на разделительной полосе свои смелые головки, о студенческой команде по гребле, которая тренировалась на реке Коннектикут, хотя в воде еще попадались льдинки, о том, что термометр в машине показывает больше пятидесяти градусов по Фаренгейту. Алекс сознательно выбрала длинную дорогу – в объезд школы. За всю поездку Джози только раз посмотрела в боковое окно. Когда они проезжали отделение полиции.

Алекс остановила машину на парковке перед кафе. Улица была полна людей, решивших пройтись по магазинам в обеденный перерыв. Кто-то нес коробки на почту, кто-то разговаривал по телефону, кто-то заглядывал в витрины. Человек посторонний мог бы подумать, что город живет своей обычной жизнью.

– Ну? – спросила Алекс, поворачиваясь к дочери. – Как ты?

– Нормально. – Джози посмотрела на свои руки, сложенные на коленях.

– Все не так страшно, как ты думала, правда?

– Пока не так.

– Моя дочка – оптимистка! – улыбнулась Алекс, – Возьмем по сэндвичу с беконом, латуком и помидорами и по салату?

– Сначала посмотрим меню, – ответила Джози, и они вышли из машины.

Внезапно ржавый «додж-дарт» пронесся по проезжей части на красный свет и, сделав резкий выхлоп, с ревом скрылся из виду.

– Придурок! – пробормотала Алекс. – Надо бы номер его записать! – И вдруг она поняла, что дочери нет рядом. – Джози!

Через секунду Алекс увидела дочь – лежащую на тротуаре, побелевшую, дрожащую всем телом. Алекс опустилась рядом на колени и помогла ей подняться:

– Это машина, всего лишь машина!

Все, кто был вокруг, исподтишка за ними наблюдали. Алекс заслонила дочь от взглядов. Снова она потерпела фиаско! Для хорошего судьи она повела себя на редкость нерассудительно. В Интернете ведь писали, что человек, переживающий горе, иногда делает шаг вперед и три назад. Зря только там не написали, что, когда в такой ситуации оказывается тот, кого ты любишь, это глубоко ранит и тебя тоже.

– Ну ладно, – сказала Алекс, обнимая Джози за плечи, – поехали домой.

Патрик привык жить, есть и даже спать без отрыва от расследования своего дела. В участке он держался как человек хладнокровный и все контролирующий, ведь он должен подавать пример тем, кто работает под его началом, но дома его начинали одолевать сомнения в каждом совершенном шаге. На холодильнике висели фотографии жертв, на зеркале в ванной был маркером начерчен график передвижений Питера в день преступления. Просыпаясь среди ночи, Патрик составлял списки новых вопросов. Что Питер делал дома, прежде чем отправился в школу? Что еще было у него в компьютере? Где он научился стрелять? Где взял оружие? Откуда в нем столько злобы?

Днем Патрик, внешне невозмутимый, продирался сквозь толщу информации, которую надо было обработать, и сквозь еще более массивный пласт фактов, которые надо было для начала собрать. Сейчас перед ним сидела Джоан Маккейб. Она только что израсходовала последнюю имевшуюся в кабинете упаковку бумажных платочков и теперь комкала в руке бумажное полотенце:

– Простите. Я думала, чем дольше об этом говоришь, тем проще становится.

– Боюсь, это не всегда так, – мягко ответил он. – Я очень благодарен вам за то, что вы нашли время ответить на вопросы о вашем брате.

Эд Маккейб был единственным погибшим учителем. Его кабинет находился на втором этаже, на пути в спортзал. Он имел несчастье выглянуть и попытаться остановить происходящее. Согласно школьным журналам, Питер Хоутон обучался у мистера Маккейба математике в десятом классе и получал хорошие отметки. Никто не помнил, чтобы между ними возникали какие-то конфликты. Многие даже вообще забыли, что Питер присутствовал на занятиях.

– Я и правда не могу сообщить вам ничего нового, – сказала Джоан. – Может, вам с Филипом поговорить?

– Это ваш муж?

Джоан подняла глаза на Патрика:

– Нет. Это партнер Эда.

Патрик откинулся на спинку кресла:

– Партнер? То есть…

– Эд был геем, – сказала Джоан.

Вероятно, этот факт что-то значил, а вероятно, и нет. Опыт подсказывал Патрику, что из случайной жертвы Эд Маккейб в одночасье мог превратиться в причину, подтолкнувшую Питера к преступлению.

– В школе никто не знал, – добавила Джоан. – Думаю, он боялся, что это не будет воспринято спокойно. Всем знакомым Эд представлял Филипа как старого друга и соседа по студенческому общежитию.

Среди пострадавших была Натали Зленко. Она выжила, но ей пришлось делать операцию на печени. Насколько Патрик помнил, эта девушка возглавляла школьную ЛГБТ-организацию. Она получила пулю одной из первых, мистер Маккейб – одним из последних. Уж не был ли Питер Хоутон гомофобом?

– Я бы действительно очень хотел поговорить с Филипом. – Патрик протянул Джоан свою визитку.

Лейси Хоутон поставила перед Селеной чайник и тарелку сельдерея:

– Молока у нас нет. Я ездила в магазин, но… – Ее голос оборвался, и Селена попыталась заполнить паузу:

– Это очень хорошо, что вы решили со мной поговорить. Любая информация может помочь Питеру.

– Спрашивайте, – кивнула Лейси. – Отвечу на любые вопросы.

– Начнем с простого. Где он родился?

– В медицинской центре Дартмут-Хичкок.

– Роды прошли нормально?

– Абсолютно. Никаких осложнений. – Лейси слегка улыбнулась. – Во время беременности я каждый день проходила пешком по три мили. Льюис боялся, что я рожу на улице.

– Вы кормили его грудью? У него был хороший аппетит?

– Извините, но я не понимаю…

– Нам нужно установить, нет ли у него мозговых нарушений органического характера, – бесстрастно ответила Селена.

– Ах вот как… – слабым голосом отозвалась Лейси. – Да, я его кормила. Он рос здоровым. Правда, был немного меньше других детей своего возраста, но мы с Льюисом тоже не великаны.

– А как он развивался в социальном плане?

– Друзей у него было мало. Не то что у Джоуи.

– Джоуи?

– Это старший брат Питера. Между ними всего год разницы, Питер гораздо неприметнее брата. Его дразнили из-за маленького роста и из-за того, что он не такой спортивный, как Джоуи.

– Какие у них отношения?

Лейси посмотрела на свои сжатые руки:

– Год назад Джоуи умер. Погиб в автокатастрофе по вине пьяного водителя.

Селена перестала писать:

– Мне очень жаль.

– Мне тоже.

Селена чуть отстранилась. Она понимала, что это неразумно, но, если несчастье заразно, ей хотелось держаться от этой женщины подальше. Селена подумала о Сэме, которого, уходя, оставила спящим в кроватке. Ночью он сбросил с себя носок. Видя, как он шевелит пальчиками на ноге, кругленькими, как молодые горошины, Селена едва удержалась, чтобы не попробовать его карамельную кожу на вкус. Вот такая она – любовь: ты пожираешь человека глазами, ты упиваешься, глядя на него, ты как будто глотаешь его целиком. Любовь – это жизненная сила, заставляющая твою кровь пульсировать в жилах.

– Питер ладил со старшим братом? – спросила Селена, снова переводя взгляд на Лейси.

– О, он обожал Джоуи!

– Это он сам вам сказал?

– Не было необходимости говорить, – пожала плечами Лейси. – Он ходил на все футбольные матчи Джоуи и поддерживал его так же горячо, как мы с мужем. Когда Питер перешел в старшую школу, все стали ждать от него успехов, ведь он брат Джоуи.

Что, как Селена понимала, могло быть источником не только гордости, но и многих огорчений.

– Как Питер воспринял смерть брата?

– Был сокрушен. Много плакал. Часами сидел в своей комнате.

– После того как Джоуи погиб, ваши отношения с Питером изменились?

– Мне кажется, они стали теснее. Я была так подавлена… А Питер… он позволил нам на него опереться.

– А сам он на кого-нибудь, кроме вас, опирался? То есть поддерживал ли он с кем-нибудь близкие отношения?

– Вы имеете в виду девочек?

– Или мальчиков, – сказала Селена.

– Он еще не вышел из этого неловкого возраста… Я знаю, что он несколько раз пытался пригласить девочку на свидание, но, по-моему, из этого ничего не вышло.

– Какие оценки Питер получал в школе?

– Он не был круглым отличником, как Джоуи, но учился неплохо: на «В», иногда на «С». Мы всегда говорили ему, чтобы он не гнался за высокими отметками, а просто делал все, что может.

– У него были какие-нибудь особенности развития, препятствующие обучению?

– Нет.

– Чем он увлекался? Что делал после уроков? – спросила Селена.

– Слушал музыку, играл в видеоигры. Как все подростки.

– А вы играли в эти игры? Слушали эту музыку?

По лицу Лейси промелькнула тень улыбки.

– Тщательно этого избегала.

– Вы контролировали то, какие сайты он посещает в Интернете?

– Мы разрешали ему туда заходить, только если это нужно для учебы. Мы много раз объясняли ему, с какими опасностями можно столкнуться в Сети, но у него есть голова на плечах. Мы… – Лейси замолчала и отвернулась. – Мы ему доверяли.

– Вы следили за тем, что он скачивает?

– Нет.

– А оружие? Вы знаете, где он его достал?

Лейси сделала глубокий вдох:

– Льюис охотится. Однажды он взял Питера с собой на охоту, но Питеру не особенно понравилось. Ружья лежали в специальном сейфе…

– А Питер знал, где ключ.

– Да, – пробормотала Лейси.

– А пистолеты?

– Пистолетов у нас в доме не было. Не представляю себе, где он мог их взять.

– Вы осматривали его комнату? Заглядывали под кровать, в ящики и так далее?

Лейси твердо встретила взгляд Селены:

– Мы уважали право нашего сына на частную жизнь. Я считаю, ребенок должен иметь личное пространство, и… – Она замолчала и сжала губы.

– Что?

– Иногда, если начнете искать, – тихо продолжила Лейси, – то можете найти то, чего совсем не хотите найти.

Селена подалась вперед, упершись локтями в колени:

– Лейси, когда это с вами произошло?

Лейси подошла к окну и выглянула за занавеску:

– Не знаю, поймете ли вы. Ведь вы не знали Джоуи. Он был одним из лучших учеников, спортсменом. За неделю до выпускного его убили. – При этих словах ее пальцы затеребили оборку на шторе. – Кто-то должен был зайти к нему в комнату, разобрать вещи, избавиться от того, что мы не собирались хранить. Я довольно долго с этим тянула, но все-таки заставила себя. И в одном из ящиков комода нашла наркотики: немного порошка в обертке из-под жвачки, а еще ложку и иглу. Я залезла в Интернет и выяснила, что это героин. Порошок я высыпала в унитаз, а шприц выбросила на работе. – Вся красная, Лейси повернулась к Селене. – Самой не верится, что я вам это говорю. До сих пор я никому не говорила, даже Льюису. Не хотела, чтобы он или кто бы то ни было другой плохо думал о Джоуи. – Снова сев на диван, Лейси призналась: – Я боялась найти у Питера то же самое, поэтому не трогала его вещи. О том, что можно найти нечто худшее, чем наркотики, я даже не подозревала.

– Когда он сидел в своей комнате, вы отвлекали его? Стучались, заглядывали к нему?

– Конечно. Я каждый день заходила пожелать ему спокойной ночи.

– И что он делал в это время?

– Сидел за компьютером, – ответила Лейси. – Почти всегда.

– А вы не видели, что на экране?

– Нет, он сворачивал все окна.

– Как он вел себя, если его внезапно прерывали? Не выглядел ли смущенным, раздраженным, виноватым?

– Почему у меня возникает такое ощущение, что вы его судите? Вы разве не на нашей стороне должны быть?

Селена, не отводя глаз, спокойно ответила:

– Миссис Хоутон, я просто хочу получить от вас факты. Без них нам не разобраться в произошедшем.

– Он был как все подростки, – сказала Лейси. – Ему не нравилось, что я целую его, но особенно смущенным он не казался. И у меня не создавалось впечатления, будто он что-то прячет. Вы это хотите знать?

Селена положила ручку. Если собеседник начинал защищаться, разговор лучше было завершить. Но Лейси без наводящих вопросов продолжила:

– Я не видела никакой проблемы. Не догадывалась, что Питера что-то беспокоит. Не думала, что он хочет покончить с собой. Я ни о чем таком не подозревала. – Она заплакала. – Всюду семьи погибших… А я не знаю, что им сказать. Хочется сказать, что я тоже потеряла ребенка. Только это произошло давно.

Селена обняла маленькую женщину и произнесла именно те слова, которые, как она знала, были нужны Лейси Хоутон:

– Вы не виноваты.

Руководствуясь своеобразным чувством юмора, директор предоставил соседние кабинеты для занятий группы по внеклассному чтению Библии и встреч общества геев и лесбиянок. Собрания проводились по вторникам, в половине третьего, в кабинетах 233 и 234. Днем в кабинете 233 вел уроки математики Эд Маккейб. В группу по внеклассному чтению Библии ходила Грейс Мерто, дочка местного священника. Она была застрелена в коридоре, ведущем в спортзал, у фонтанчика с питьевой водой. Натали Зленко, президент школьной ЛГБТ-организации и автор фотоальбома своего класса, лежала в больнице.

В первый год учебы в старшей школе Натали зашла на собрание в кабинет 233, чтобы посмотреть, одна ли она такая на планете или есть кто-нибудь еще, и с тех пор перестала скрывать свою ориентацию.

– Мы имен не называем, – произнесла Натали таким слабым голосом, что Патрику пришлось наклониться к раненой.

Над изголовьем кровати нависла ее мать. Когда Патрик вошел и сказал, что хотел бы задать Натали несколько вопросов, женщина запротестовала:

– Уходите, или вызову полицию.

Патрику пришлось напомнить, что он и есть полиция.

– Имена мне не нужны. Я прошу, чтобы вы помогли присяжным разобраться в случившемся. – Натали кивнула и закрыла глаза; Патрик спросил: – Питер Хоутон когда-нибудь приходил на собрания?

– Один раз.

– Может быть, он сказал или сделал что-то такое, что вам запомнилось?

– Он ничего не сказал и не сделал. Точка. Один раз пришел и больше не появлялся.

– Такое часто бывает?

– Нередко, – ответила Натали. – Иногда люди оказываются не готовыми открыто заявить о своей ориентации. А некоторые придурки заходят только для того, чтобы узнать, кто гей, кто лесбиянка, и потом издеваться над нами.

– Случай Питера, по-вашему, относится к первый или ко второй категории?

Натали долго молчала. Глаза были закрыты. Патрик выпрямился, решив, что она уснула.

– Спасибо, – сказал он матери, и в этот момент Натали произнесла:

– Питера начали доставать задолго до того, как он объявился на нашем собрании.

Пока Селена беседовала с Лейси Хоутон, Джордан сидел с малышом. Сэм категорически не желал засыпать без кого-нибудь из родителей. Однако после десяти минут езды на машине он всегда вырубался, как боксер, отправленный в нокаут. Поэтому Джордан укутал малыша и пристегнул детское сиденье ремнем. Уже выехав из гаража, он заметил, что все четыре шины его «сааба» порезаны: колеса заскребли ободьями по асфальту.

– Черт! – пробормотал он, когда Сэм на заднем сиденье снова завыл.

Отстегнув ребенка, Джордан занес его в дом и устроил в переноске-кенгуру, которую Селена носила дома. Потом позвонил в полицию, чтобы заявить об акте вандализма. Что легко решить проблему не удастся, Джордан понял, когда дежурный не попросил его назвать фамилию, поскольку уже знал ее.

– Разберемся, – сказал полицейский, – но сначала мы должны помочь белке спуститься с дерева.

Послышались гудки. Если бы на копов можно было подать в суд за то, что они пофигисты и засранцы!

Каким-то чудом, вероятно, сработали гормоны стресса, Сэм уснул, но, когда зазвонил дверной звонок, вздрогнул и опять заревел. Джордан рывком открыл дверь Селене.

– Ты разбудила малыша, – укоризненно произнес он.

– Не надо было запираться, – возразила она и, достав ребенка из кенгуру, заворковала: – Ты мой сладенький человечек! Привет! Пока я ездила по делам, папа вел себя невыносимо?

– Мне порезали шины.

Селена посмотрела на мужа поверх головы малыша:

– Да, умеешь ты располагать людей к себе. А копы – дай угадаю – что-то не торопятся принимать у тебя заявление?

– Вот именно.

– А чему ты удивляешься, если взялся за это дело?

– Как насчет капельки супружеского понимания?

– В клятве, которую я тебе давала, про понимание ничего не говорилось, – пожала плечами Селена. – Если хочешь устроить вечеринку жалости, накрой стол для одного.

Джордан провел рукой по волосам:

– Тебе удалось что-нибудь вытянуть из матери? Например, что у Питера были психические отклонения?

Переложив Сэма из одной руки в другую, Селена стряхнула с себя куртку, после чего расстегнула блузку и села на диван, чтобы покормить сына.

– Психических отклонений не было, зато был брат.

– Серьезно?

– Да. Погиб в автокатастрофе по вине пьяного водителя. А до того был идеальным сыном – во всей Америке лучше не найти!

Джордан плюхнулся рядом с ней:

– Это можно использовать…

Селена закатила глаза:

– Погоди использовать. Можешь ты хоть иногда побыть не адвокатом, а просто человеком? Джордан, в этой семье все было беспросветно – никаких шансов. Мальчишка превратился в пороховую бочку. Родители проморгали его, пока горевали по старшему сыну. Питеру не к кому было прийти за поддержкой.

Джордан посмотрел на жену, и по его лицу расплылась улыбка.

– Отлично! – сказал он. – Наш клиент начинает вызывать к себе сочувствие.

Через неделю после трагедии было решено приспособить здание начальной школы в Маунт-Лебаноне, которую, когда число детей в городе сильно сократилось, отдали администрации, под временный дом для старшеклассников Стерлинга, чтобы они могли окончить учебный год.

В день возобновления занятий Алекс вошла в комнату Джози:

– Тебе не обязательно идти на занятия сегодня. Если хочешь, можешь еще пару недель посидеть дома.

За несколько дней до этого всем ученикам разослали письменные уведомления о том, что школа возобновляет работу. Поднялась паническая волна телефонных звонков. Ты выйдешь? А ты? Пошли слухи, что кого-то мать не пускает, а кого-то переводят в Сент-Мэри. Все интересовались, кто будет вести математику вместо мистера Маккейба. Джози не звонила никому из своих друзей. Потому что боялась услышать их ответы.

Возвращаться в школу она не хотела. Она не представляла себе, как пройдет по коридору – пусть и не по тому самому. Не знала, как нужно действовать. Точнее, лицедействовать, поскольку, если подчиняться своим истинным чувствам, это будет слишком мучительно. И вместе с тем Джози понимала: вернуться в школу надо, там ее место. Только те ребята, которые тоже пережили этот кошмар, понимали, каково это – просыпаться утром и с тоской осознавать, что твоя жизнь больше не будет прежней. Каково это – утратить уверенность в том, что под ногами твердая почва. Если ты дрейфуешь в неизвестном направлении вместе с тысячей других людей, можно ли считать себя потерянной?

– Джози? – окликнула ее мама.

– Все нормально, – солгала она.

Алекс вышла из комнаты, а Джози принялась собирать книжки. Ей вдруг пришло в голову, что тест по катализаторам так и не состоялся. А она уже забыла весь материал. Но вряд ли миссис Дюплессье окажется настолько коварной, чтобы дать контрольную сразу после перерыва. Ведь в эти три недели время не остановилось. Оно все изменило.

В тот последний день по дороге в школу Джози ни о чем особенном не думала. В голове сами собой сменяли друг друга мысли о тесте, о Мэтте, о домашней работе, то есть о простом и привычном. Нормальное утро, ничем не отличавшееся от других. Сегодняшнее казалось таким же. И где была гарантия того, что оно тоже не закончится трагедией?

Спустившись в кухню, Джози, к своему удивлению, увидела, что мама уже надела деловой костюм.

– Ты возвращаешься на работу?

Алекс оглянулась, не выпуская из рук лопаточку:

– Я… я просто подумала, что если ты… то и я… В случае чего ты в любое время можешь связаться со мной через секретаря. Клянусь, Джози, я перезвоню тебе в течение десяти минут…

Джози опустилась на стул и закрыла глаза. Хотя сама она до вечера уходила в школу, ей почему-то представлялось, что мама будет сидеть дома и ждать ее. Разве не глупо? Так ведь никогда раньше не было. Почему же теперь она, Джози, ожидала перемен? «Потому, – шепнул ей внутренний голос, – что все остальное изменилось».

– Я перестроила свой график так, чтобы забирать тебя после занятий. А если возникнет какая-то проблема…

– Знаю. Звонить секретарю.

Алекс села напротив дочери:

– Милая, чего ты ждала?

Джози подняла глаза:

– Ничего. Я давно перестала ждать. У тебя блины подгорают. – С этими словами она вышла из кухни и направилась в свою комнату, где зарылась головой в подушку.

Джози не знала, что с ней не так. Может, после случившегося у нее внутри поселились два человека? Маленькая девочка, которая не переставала надеяться, что все это был только сон, и реалистка, которая не находила себе места от боли и срывала злобу на всех, кто попадался под руку. При этом Джози не знала, какое из двух «я» возьмет верх в данный момент.

Слава богу, у нее была мама, которая едва умела вскипятить воду, однако по случаю возвращения дочки в школу затеяла блины. В детстве Джози мечтала жить в таком доме, где первый школьный день начинается с яичницы, бекона и сока, а не с кукурузных хлопьев и бумажных салфеток. Выходит, она получила то, чего хотела. Маму, которая сидит рядом, когда Джози плачет. Маму, которая временно оставила работу, чтобы ее оберегать. А она, Джози, что сделала? Оттолкнула мать, сказав между строк: «Ты никогда не интересовалась моей жизнью, если на нас не смотрели посторонние. Так, может, не стоит и начинать?»

Вдруг послышался рев мотора подъезжающей машины. «Мэтт», – чуть было не подумала Джози, но остановила себя, и в этот момент каждый ее нерв болезненно натянулся. До сих пор ей не приходило в голову, что теперь придется добираться до школы не так, как раньше. Ведь раньше ее всегда подвозил Мэтт. Конечно, мама собирается ее отвезти. Но почему Джози до сих пор об этом не задумывалась? Боялась? Не хотела?

Из окна спальни она увидела, как из своего побитого «вольво» вылезает Дрю Жирар. Пока Джози спускалась со второго этажа, из кухни вышла Алекс, держа в руках датчик дыма, упавший с потолка. Дрю стоял в луче солнечного света, прикрывая глаза свободной рукой, вторая по-прежнему была на перевязи.

– Мне, наверное, надо было сначала позвонить…

– Все хорошо, – сказала Джози.

У нее закружилась голова. В эту же секунду она отметила про себя, что птицы вернулись из тех мест, где зимовали.

Дрю перевел взгляд с Джози на Алекс:

– Я подумал, может, надо ее подвезти…

Внезапно рядом с ними возник Мэтт. Джози даже почувствовала его руку на своей спине.

– Спасибо, – ответила Алекс, – но сегодня я отвезу ее сама.

В Джози опять проснулся монстр.

– Нет, я лучше поеду с Дрю, – заявила она, снимая рюкзак с балясины, которой оканчивалась лестница. – Встретимся после занятий на парковке.

Не глядя на мать, Джози подбежала к машине и стала ждать, когда Дрю тронется с места и выедет на дорогу.

– Твои родители тоже так себя ведут? – спросила Джози, закрыв глаза, когда они помчались по улице. – Тоже продохнуть не дают?

Дрю на секунду повернулся к ней:

– Ага.

– Ты разговаривал с кем-нибудь?

– Вроде полиции?

Джози покачала головой:

– Вроде нас.

Дрю переключил передачу:

– Я пару раз ходил в больницу к Джону. Он не помнит, как меня зовут. Забывает слова вроде «вилка», «расческа» или «лестница». Я у него тупо сидел и нес всякую чушь, типа кто у кого выиграл в хоккей, и все это время спрашивал себя, знает ли он вообще, что больше не сможет ходить. – На светофоре Дрю опять посмотрел на Джози. – Почему не я?

– Что?

– С чего мы оказались такими везучими?

У Джози не было ответа на этот вопрос. Она повернула голову к окну, делая вид, что завороженно наблюдает за собакой, которая тащит на поводке хозяина.

Дрю въехал на парковку начальной школы Маунт-Лебанона. За зданием была детская площадка, и, хотя в последнее время оно использовалось как административное, местная ребятня по-прежнему приходила сюда полазать по лесенкам и качаться на качелях. В дверях стоял директор в окружении родителей. Он называл имена учеников, и они входили в школу под одобрительные возгласы.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказал Дрю и, протянув руку за сиденье, достал бейсболку, которую Джози сразу узнала.

Края размахрились, вышитая надпись давно была нечитаема. Джози взяла кепку и ласково провела пальцем по внутреннему шву.

– Он оставил ее в машине, – пояснил Дрю. – Я собирался отдать бейсболку его родителям… после. Но потом подумал, что, может, ты захочешь…

Джози кивнула. Слезы, стоявшие в горле, поднялись выше критической отметки. Дрю опустил голову на руль. Через секунду Джози поняла, что он тоже плачет. Дотронувшись до его плеча, она с трудом проговорила «спасибо» и надела бейсболку Мэтта. Потом вышла из машины, взяла с заднего сиденья рюкзак и направилась к зданию, но, прежде чем войти внутрь, зашла за ржавые ворота игровой площадки. Там она ступила в песочницу и, глядя на свой след, задумалась о том, сколько потребуется времени, чтобы ветер или дождь его уничтожили.

Алекс дважды выходила из зала суда, чтобы позвонить Джози на сотовый, хотя знала, что на время уроков дочка его отключает. Каждый раз Алекс оставляла одно и то же сообщение:

Это я. Просто хотела узнать, как ты там.

Своей секретарше Элеанор она сказала, чтобы ее обязательно позвали, если Джози перезвонит – не важно, по какому поводу.

Выйдя на работу, Алекс испытала некоторое облегчение, но ей приходилось делать над собой усилие, чтобы сосредоточивать внимание на деле. Сейчас перед ней стояла женщина, уверявшая, что впервые сталкивается с системой уголовного судопроизводства.

– Я не знаю ваших порядков, – заявила подсудимая, глядя на Алекс. – Можно мне идти?

– Сначала, – сказал прокурор, еще не закончивший перекрестный допрос, – почему бы вам не сообщить судье Кормье о том, из-за чего вы были вызваны в суд в предыдущий раз?

Женщина задумалась:

– Может, из-за превышения скорости?

– А кроме этого?

– Не помню.

– Вы разве не осуждены условно? – спросил прокурор.

– Ах вы об этом?

– За что вы получили условное осуждение?

– Не помню… – Наморщив лоб, женщина уставилась в потолок. – Кажется, начинается на «В»: вандализм, что ли…

Прокурор вздохнул:

– Вероятно, это связано с деньгами?

Алекс посмотрела на часы: если отделаться от этой дуры, можно было бы узнать, не звонила ли Джози.

– Может быть, воровство? – спросила она, прерывая раздумья подсудимой. – Это слово тоже на «В».

– Как и «вымогательство», – сказал прокурор.

Женщина продолжала смотреть на Алекс ничего не выражающими глазами:

– Не помню.

– Объявляю часовой перерыв, – произнесла Алекс. – Заседание возобновится в одиннадцать часов.

Войдя в свой кабинет, судья Кормье сразу же сняла мантию, под которой ей сегодня тяжело дышалось, хотя обычно все, что было связано с работой, ассоциировалось у нее с комфортом. Закон представлял собой совокупность правил, которые она понимала: согласно этому поведенческому кодексу, определенные действия влекли за собой определенные последствия. О своей личной жизни Алекс не могла сказать того же. Школа из безопасного места превратилась в бойню, родная дочь – в человека, которого она, Алекс, перестала понимать.

А если говорить честно, то никогда и не понимала.

Чтобы хоть как-то отвлечься от огорчительных мыслей, Алекс вышла в приемную, где работала ее секретарша. За время перерыва Алекс дважды под разными надуманными предлогами вызывала Элеанор к себе, надеясь вместо: «Да, Ваша честь», услышать: «Как поживаете? Как дела у Джози?» Ей хотелось полминуты побыть для кого-то не судьей, а просто женщиной, которая так испугалась за своего ребенка, что теперь, наверное, этот страх не отпустит ее никогда.

– Я спущусь вниз, выкурю сигарету, – сказала Алекс.

– Хорошо, Ваша честь, – отозвалась Элеанор, подняв глаза.

А Алекс сейчас было так нужно, чтобы ее назвали по имени! Она вышла через служебную дверь, села на цементный блок, зажгла сигарету и, закрыв глаза, затянулась.

– Курение убивает.

– Старость тоже, – ответила Алекс и, обернувшись, увидела Патрика Дюшарма.

Он, зажмурившись, подставил лицо солнцу:

– Не думал, что у судей бывают вредные привычки.

– Может, по-вашему, мы еще и спим прямо под своей скамьей?

– Это было бы глупо, – улыбнулся Патрик. – Там мало места для матраса.

– Угощайтесь. – Алекс протянула ему пачку сигарет.

– Если хотите меня совратить, то есть способы поинтереснее.

Алекс почувствовала, как кровь прихлынула к лицу. Он сейчас сказал это ей? Судье?

– Раз вы не курите, так зачем же вышли сюда?

– Ради процесса фотосинтеза. Когда я долго торчу в суде, у меня нарушается фэншуй.

– Фэншуй – это способ организации пространства. У людей его не бывает.

– Вы уверены?

Алекс задумалась:

– Вообще-то, не совсем.

– Вот видите! – Он повернулся к ней, и она впервые заметила у него на лбу белую прядь. – Вы на меня пялитесь!

Алекс молниеносно отвела взгляд.

– Да все в порядке, – рассмеялся Патрик. – Это альбинизм.

– Альбинизм?

– Это когда обесцвечены волосы или кожа. Такая рецессивно-наследуемая особенность. У меня вот полоска, как у скунса на хвосте. Спасибо еще, что я не похож на кролика. – Патрик посмотрел на Алекс, и его лицо посерьезнело. – Как Джози?

Сначала Алекс хотела возвести между ними китайскую стену. Сказать, что не намерена в частном порядке обсуждать вопросы, касающиеся дела, которое она будет рассматривать. Но Патрик Дюшарм предлагал Алекс именно то, в чем она сейчас так нуждалась: он разговаривал с ней как с человеком, а не как с должностным лицом.

– Она вернулась в школу.

– Это я знаю. Я видел ее.

– Вы… вы там были?

– Да, – пожал плечами Патрик. – На всякий случай.

– Что-нибудь произошло?

– Нет. Все было… как обычно.

Последнее слово повисло между ними. Они оба знали: ничто уже не будет обычным. Разбитое можно склеить, но тот, кто это делал, всегда будет помнить, где трещина.

– Эй, – Патрик дотронулся до ее плеча, – с вами все в порядке?

С ужасом поняв, что плачет, Алекс вытерла глаза и отстранилась.

– Со мной все в порядке, – сказала она, проверяя, отважится ли Патрик ей возразить.

Он открыл было рот, но тут же его закрыл.

– В таком случае оставляю вас наедине с вашими вредными привычками, – сказал он и вошел в здание.

Только вернувшись в свой кабинет, Алекс сообразила, что детектив использовал множественное число. Под вредными привычками он подразумевал не только курение, но еще и вранье.

Вступили в силу новые правила. После начала занятий все входы, кроме главного, запирались, хотя преступник, если он ученик, запросто мог войти вместе со всеми до звонка. В классы не разрешалось проносить рюкзаки, хотя пистолет можно было пронести под одеждой или в папке. Всем учителям и учащимся полагалось носить на шее именные бейджики. Это ввели для учета посещаемости, но Джози решила, что причина не в этом. С бейджиками в следующий раз полиция сразу поймет, кто убит.

Директор поприветствовал всех по радио («Добро пожаловать в старшую школу Стерлинга», – сказал он, хотя они находились в совершенно другом месте) и предложил начать день с минуты молчания. Пока класс стоял, опустив головы, Джози озиралась по сторонам. Она оказалось не единственной, кто не молился. Кто-то передавал друзьям записочки, кто-то слушал плеер. Один парень что-то переписывал из соседской тетрадки по математике. Джози спросила себя: «Интересно, они тоже боятся почтить память умерших, потому что от этого острее почувствуют свою вину?»

Сменив положение ног, Джози уперлась коленом в крышку стола. Мебель, которой наскоро оснастили это здание, была рассчитана на малышей, а не на беженцев-старшеклассников. В результате высокие ребята вообще не смогли сидеть за столами: им пришлось писать, положив тетради прямо на колени. «Я Алиса в Стране чудес, – подумала Джози. – Смотрите, как я падаю».

Джордан подождал, пока клиент не сядет напротив него в комнате свиданий.

– Питер, расскажи мне о своем брате.

Вглядевшись в лицо подзащитного, Джордан заметил вспышку разочарования: парень понял, что его адвокат опять отрыл то, о чем он не собирался говорить.

– Какая именно информация вас интересует?

– Как вы с ним ладили?

– Я его не убивал, если вы спрашиваете об этом.

– Нет, не об этом, – ответил Джордан и, пожав плечами, пояснил: – Просто удивительно, что раньше ты о нем не упоминал.

Питер зло сверкнул глазами:

– А когда я мог о нем упомянуть? Когда мне предъявляли обвинения, а я сидел, заткнувшись? Или здесь, когда вы мне сказали, что говорить будете сами, а я должен слушать?

– Каким он был?

– Джоуи умер, о чем вы, очевидно, знаете. Поэтому я не понимаю, как разговор о нем может помочь мне.

– Что с ним случилось? – не отступал Джордан.

Питер поскреб металлический край стола ногтем большого пальца:

– Нашего золотого мальчика вместе со всеми его отличными оценочками раскатал в лепешку пьяный водитель.

– Да, с этим не потягаешься, – осторожно заметил Джордан.

– В каком смысле?

– Джоуи был идеальным сыном, так? Это уже само по себе было для тебя достаточно тяжело. А потом он умирает и вообще превращается в святого.

Джордан играл адвоката дьявола в надежде, что Питер проглотит наживку. И парень действительно переменился в лице.

– Да куда уж тягаться?! – яростно произнес он. – Я даже рядом не стоял!

Джордан постучал карандашом по краю портфеля. Что породило в Питере такую злобу: зависть или одиночество? А может быть, он устроил в школе бойню, чтобы на него наконец-то обратили внимание? В любом случае преступление Питера Хоутона нужно было подавать как акт отчаяния, а не как попытку превзойти славу брата.

– Тебе его не хватает? – спросил Джордан.

– Мне? – усмехнулся Питер. – Его? Ну разумеется! Как же я буду жить без брата – капитана бейсбольной команды, победителя олимпиады штата по французскому, идеального ученика, который запросто болтает с директором? Без брата, который высаживал меня из машины за полмили до ворот школы, чтобы никто не видел нас вместе!

– Зачем он так делал?

– Затем, что тот, кто общается со мной, бонусов не получает. Или вы не заметили?

У Джордана перед глазами возникли порезанные шины собственного автомобиля.

– Когда тебя дразнили, Джоуи за тебя не заступался?

– Смеетесь, что ли? Да он сам все это и начал.

– Как?

Питер подошел к окну маленькой комнатушки. Его шея покрылась красными пятнами, как будто воспоминания могут обжигать плоть.

– Он говорил, что я приемыш. Что моя мать была шлюха и наркоманка, поэтому у меня в башке одно дерьмо. Иногда он рассказывал такое прямо при мне, а когда я бросался на него, сбивал меня с ног и хохотал. А потом переглядывался со своими дружками: мол, что я говорил! В общем, сами посудите, как я по нему скучаю. – Питер посмотрел на Джордана. – Я рад, что он мертв.

Джордан удивлялся нечасто, но Питеру уже несколько раз удалось его шокировать. Глядя на этого парня, можно было понять, как будет выглядеть человек, если из него выкипит все, кроме необузданных эмоций, и если он окажется совершенно лишен какого бы то ни было социального контакта. Когда тебе больно, плачь, когда злишься, бей, когда надеешься, готовься к разочарованию.

– Питер, ты хотел его убить? – пробормотал Джордан и тут же выругал себя: ни в коем случае нельзя задавать подзащитному вопросы, подталкивающие его к признанию в преступном умысле.

Но Питер возвратил адвокату вопрос вместе с оставшимся за скобками пугающим ответом:

– А вы? Чего бы вы хотели на моем месте?

Джордан отправил Сэму в рот очередную ложку ванильного пудинга, а потом сам облизал ее.

– Это не тебе, – сказала Селена.

– Вкусно. Не то что та гороховая гадость, которой ты обычно его кормишь.

– Ну извини, что я хорошая мать.

Селена вытерла ребенку рот влажным полотенцем, а потом попыталась проделать то же с мужем, но он увернулся.

– Ну я и влип… – сказал Джордан. – У меня не получится представить дело так, будто Питер пострадал от потери брата, потому что он этого самого брата ненавидел. Я вообще ничего не могу сказать в его пользу, разве только сослаться на невменяемость. Но у обвинения столько свидетельств, указывающих на предумышленность, что сумасшедшим его точно не признают.

Селена повернулась к Джордану:

– Мне кажется, ты знаешь, в чем проблема.

– В чем?

– Ты сам считаешь его виновным.

– Боже мой! Я считаю виновными девяносто девять процентов своих клиентов, однако до сих пор это не мешало мне добиваться для них оправдательных приговоров.

– Правильно. Но в глубине души ты не хочешь, чтобы Питера Хоутона оправдали.

– Ерунда! – нахмурился Джордан.

– Может, и ерунда, но правдивая. Ты боишься таких, как он.

– Он мальчишка…

– Который тебя до смерти пугает. Потому что он не захотел просто сидеть и терпеть, когда весь окружающий мир на него гадит.

Джордан посмотрел на жену:

– Застрелить десять человек – это не подвиг, Селена.

– Подвиг. В глазах миллионов других детей, которые жалеют, что у них для такого кишка тонка, – ответила она ровным голосом.

– Прекрасно. Можешь возглавить фан-клуб Питера Хоутона.

– Джордан, я не оправдываю того, что он сделал, но я понимаю, в каких условиях он жил. Ты родился в десяти рубашках. Признай: ты ведь всегда и везде был в числе лучших. И в школе, и в университете, и в суде тебя знали и уважали. Для тебя открыты все двери, но ты не понимаешь, что не все люди могут пользоваться такими преимуществами.

Джордан скрестил руки на груди:

– В тебе снова африканская гордость взыграла? Просто, если честно…

– Тебе никогда не переходили дорогу, потому что ты черный. На тебя никто не смотрел с отвращением из-за того, что ты держишь на руках ребенка, а надеть обручальное кольцо забыл. Тебе хочется что-то сделать или хотя бы закричать, назвать их всех идиотами, но ты не можешь. Когда чувствуешь себя выброшенным на обочину, это отнимает силы, как ничто другое. Ты так привыкаешь к определенным явлениям, что тебе кажется, будто бежать некуда.

– Последнюю фразу ты позаимствовала из моей заключительной речи по делу Кейти Риккобоно, – усмехнулся Джордан.

– Которую бил муж? – Селена пожала плечами. – Даже если и так, здесь это к месту.

Джордан вдруг заморгал, как будто его осенило. Он встал, обнял жену и поцеловал ее:

– Черт побери, ты гений!

– Спорить не собираюсь, но скажи, в чем моя гениальность.

– Синдром избиваемой женщины! Это аргумент! Женщина, ставшая жертвой домашнего насилия, живет в мире, который ее подавляет. В итоге ей начинает постоянно казаться, что ее бьют, и она пытается защищаться, даже если на самом деле муж крепко спит. Это идеально соответствует ситуации Питера Хоутона.

– Джордан, не мне тебе на это указывать, – сказала Селена, – но Питер Хоутон не женщина, и он не замужем.

– Это не важно. Суть в том, что у него посттравматическое стрессовое расстройство. Когда избиваемая женщина доходит до белого каления, она может застрелить мужа или отрезать ему член, не думая о последствиях. Она просто противодействует агрессии. Так же и Питер. Он без конца говорит: «Они сами начали, а я только хотел их остановить». Его ситуация даже удобнее. Прокурор не сможет, как обычно, возразить мне, что обвиняемая – взрослая женщина и если она берет в руки пистолет или нож, то должна представлять себе последствия. Питер – ребенок. Значит, по определению он не понимает, что делает.

Монстры не появляются из ниоткуда. Отчаявшаяся женщина становится убийцей по вине деспотичного мужа, а Питера Хоутона довела до преступления вся школа. Если человека все время осыпать оскорблениями, толкать, пинать и бить, он захочет поставить мучителей на место. Благодаря тем, кто над ним издевался, Питер Хоутон научился наносить ответные удары.

Сэм, сидевший на высоком стульчике, забеспокоился. Селена взяла его на руки.

– У тебя ничего не получится, – сказала она. – Синдрома затравленной жертвы не существует.

Джордан взял баночку из-под ванильного пудинга и подчистил ее пальцем.

– Теперь существует, – сказал он, с удовольствием отправляя в рот сладкие остатки.

Сидя в своем темном кабинете перед включенным компьютером, Патрик изучал видеоигру, которую сделал Питер Хоутон. Сначала нужно было выбрать в качестве героя одного из троих мальчиков: победителя конкурса по правописанию, математического гения или компьютерщика. Первый был маленький, тощий и прыщавый, второй носил очки, третий страдал ожирением. Оружие не давалось просто так: им нужно было обеспечить себя самостоятельно, проявив сообразительность. В учительской герой находил водку для ручной гранаты, в кабинете химии – кислоту, в кабинете английского языка – тяжелые словари, в кабинете математики – металлические линейки и острые циркули, в кабинете информатики – провода, которые можно использовать как удавки, в мастерской – бензопилы, в кабинете домоводства – блендеры и вязальные спицы, в кабинете труда – гончарную печь. Герой мог делать комбинированное оружие: импровизированные ножи из частей компаса, отравленные реагентами, ловушки из проводов и толстых книг. Двигая курсор, Патрик перемещался по коридорам и лестницам, заходил в раздевалку и в подсобку. Он поймал себя на мысли, что план виртуального здания хорошо ему знаком. Он в точности совпадал с планом старшей школы Стерлинга.

Целью охоты были те ребята, которые издевались над более слабыми или просто пользовались популярностью. За каждого давалось определенное количество очков. Если герой убивал двоих разом, очки утраивались. Но и он сам не был неуязвимым: его могли ударить со спины, шмякнуть о стену, запихнуть в шкафчик в раздевалке. Перевалив за сто тысяч баллов, он получал дробовик, за пятьсот тысяч – пулемет, за миллион – ядерный снаряд.

Перед Патриком открылась виртуальная дверь. В комнату ворвались вооруженные полицейские. Патрик приготовился, занеся руку над клавишами со стрелками. Он дважды доходил до этого места, и либо его убивали, либо он убивал себя. И то и другое означало проигрыш. Но на этот раз он вовремя поднял виртуальное ружье, и полицейские попадали, фонтанируя ярко-красной кровью. На экране появилась надпись:

ПОЗДРАВЛЯЮ!

ТЫ ВЫИГРАЛ В ПРЯТКИ-КРИЧАЛКИ!

СЫГРАЕМ ЕЩЕ?

На десятый день после трагедии Джордан сидел в своем «вольво» на парковке перед окружным судом. Как он и ожидал, повсюду были белые фургоны информационных служб, чьи спутниковые антенны смотрели в небо, как подсолнухи. Джордан постукивал пальцами по рулю в такт детской песенке, которая успокаивала Сэма. Селена уже успела незаметно проскользнуть в здание суда: никто из журналистов не догадался, что она имеет какое-то отношение к делу. Когда она вернулась к машине, Джордан выбрался и взял у нее из рук листок бумаги.

– Отлично, – сказал он.

– До скорого.

Она наклонилась, чтобы отстегнуть ребенка, а Джордан направился к входу в здание. Репортеры заметили его и тут же бросились к нему, ощетинившись микрофонами. Защелкали вспышки. Он торопливо продрался сквозь журналистскую толпу, вытянув вперед руку и повторяя: «Без комментариев». Подзащитного уже поместили в камеру при зале суда, где он ожидал начала разбирательства. Когда Джордан вошел, Питер нарезал круги по маленькому помещению, что-то бормоча самому себе.

– Значит, Судный день настал, – произнес он, слегка задыхаясь от волнения.

– Забавно слышать это от тебя, – ответил Джордан. – Ты помнишь, почему мы сегодня здесь?

– Вы меня проверяете, что ли?

Джордан только посмотрел на него. Тогда Питер все-таки ответил на его вопрос:

– Будут зачитывать обвинительное заключение. Вы уже говорили на прошлой неделе.

– Да. Только я не сказал, что ты откажешься от слушания.

– То есть как?

– Мы свернем игру, прежде чем она начнется. – Джордан передал Питеру ту бумагу, которую Селена принесла ему к машине. – Подпиши.

– Мне нужен другой защитник, – покачал головой Питер.

– Любой стоящий адвокат предложил бы тебе то же самое…

– Сдаться без боя? Вы же обещали…

– Я обещал обеспечить тебе наилучшую возможную защиту, – прервал его Джордан. – Есть достаточно оснований подозревать тебя в совершении преступления. Сотни свидетелей видели, как ты стрелял. Вопрос не в том, сделал ты это или нет, а в том, почему ты это сделал. Если мы согласимся на зачитывание обвинительного заключения, у прокурора будет множество аргументов, а у нас ни одного. Доказательства твоей вины дойдут до прессы и общественности, прежде чем мы успеем представить нашу версию произошедшего. – Он снова сунул подзащитному документ. – Подписывай.

Питер встретил взгляд своего адвоката, кипя от негодования, однако все-таки взял ручку и бумагу.

– Это отстой, – сказал он, ставя подпись.

– Если мы не откажемся от слушания, будет отстой похуже этого. Увидимся там, – возразил Джордан и, выйдя из камеры, понес бумагу к шерифу.

К началу заседания зал был набит до отказа. Вдоль стены выстроились журналисты с включенными камерами (те, которых допустили). Джордан отыскал взглядом Селену: она покачивала Сэма, сидя в середине третьего ряда, за спиной у прокурора. «Ну как?» – беззвучно спросила она, приподняв брови. Джордан едва заметно кивнул: «Дело сделано».

Кто судья, не имело значения. От него требовалось только произнести шаблонные фразы и уступить арену Джордану. Провозгласили, что председательствует достопочтенный Дэвид Ианнуччи. Джордан помнил про него только одно: он сделал себе пересадку волос и его голова нет-нет да и притягивала к себе взгляд, отвлекая внимание от лица, похожего на морду хорька.

Секретарь объявил, чье дело слушается, и два пристава ввели Питера. Зал, все это время тихо гудевший, замолчал. Питер, войдя, не поднял глаз. Он смотрел в пол, даже когда его водворили на место рядом с Джорданом.

Судья Ианнуччи просмотрел бумагу, которую положили перед ним:

– Как вижу, мистер Хоутон, вы отказываетесь от зачитывания обвинительного заключения.

При этих словах журналисты, как Джордан и предполагал, хором издали вздох разочарования: они надеялись на красочное шоу.

– Понимаете ли вы, – продолжал судья, – что сегодня я должен был установить, есть ли основания считать вас виновным в совершении того преступления, которое вам инкриминируется, а своим отказом вы освобождаете меня от этой обязанности? Теперь вы предстанете перед коллегией присяжных, а я передаю дело в главный суд первой инстанции. Вам это ясно?

Питер повернулся к Джордану:

– Это точно было по-английски?

– Скажи «да», – ответил Джордан.

– Да, – повторил Питер.

Судья негодующе на него уставился:

– Не «да», а «да, Ваша честь».

– Да, Ваша честь, – поправился Питер и, повернувшись к своему адвокату, тихо добавил: – И все-таки это отстой.

– Уведите обвиняемого, – распорядился судья, и Питера повели к выходу.

Уступив место адвокату, который должен был выступать по следующему делу, Джордан подошел к прокурорскому столу. Диана Ливен складывала документы, не дождавшиеся сегодня своего часа.

– Не могу сказать, чтобы вы меня удивили, – сказала она, не удостаивая Джордана взглядом.

– Когда собираетесь прислать мне ваши доказательства? – спросил он.

– Я не получала письма, в котором вы меня об этом просили.

Решительно пройдя мимо, она заспешила по проходу. Джордан мысленно отметил: «Надо попросить Селену кое-что напечатать и послать в прокуратуру. Это формальность, но Диана за нее уцепится». В таких крупных делах окружной прокурор всегда скрупулезно соблюдала все правила, чтобы обезопасить себя от перечеркивания первоначального вердикта в случае подачи апелляции.

Стоило Джордану выйти за двустворчатые двери зала суда, на него набросились Хоутоны.

– Какого черта?! – возмутился Льюис. – Разве мы не за то вам платим, чтобы вы защищали нашего сына в суде?

Сосчитав до пяти, Джордан ответил:

– Мой клиент – Питер. Я с ним говорил, и он согласился на отказ от слушания.

– Но вы же ничего не сказали! – возразила Лейси. – Вы не дали ему шанса!

– От сегодняшнего заседания Питер ничего не выиграл бы. Зато ваша семья оказалась бы под прицелом всех этих телекамер. Рано или поздно это обязательно произойдет. Но лучше поздно, чем рано, так ведь? – Джордан перевел взгляд с Лейси на ее мужа и обратно. – Я поступил так ради вашего же блага.

И он ушел, оставив их двоих держать камень правды, который с каждой секундой становился все тяжелее и тяжелее.

Патрик направлялся в суд на зачитывание обвинительного заключения, когда ему вдруг позвонили на мобильный, и он опрометью бросился в противоположную сторону – в оружейный магазин Смита в Плейнфилде. Владелец, маленький круглый человечек с пожелтевшей от курения бородой, рыдал, сидя на тротуаре. Патрульный, стоявший рядом, кивком указал на открытую дверь магазина. Патрик сел рядом с хозяином:

– Я детектив Дюшарм. Вы можете рассказать мне, что произошло?

Человечек покачал головой:

– Это случилось так быстро… Она попросила показать ей пистолет «смит-вессон». Хочу, мол, чтобы он был у меня дома для самообороны. Потом спросила, есть ли у меня какая-нибудь литература по этой модели, и, как только я отвернулся… – Владелец магазина опять покачал головой и замолчал.

– Где она взяла пули?

– Я их не продавал ей. Наверное, принесла с собой в сумочке.

Патрик кивнул:

– Вы пока побудьте здесь с патрульным Родригесом. У меня, может быть, появятся еще какие-то вопросы.

В магазине, справа от двери, вся стена была забрызгана кровью и мозговым веществом. Над телом, лежащим на боку, уже склонился медэксперт Гюнтер Франкенштейн.

– Черт возьми! Как вы умудрились так быстро сюда добраться?

Гюнтер пожал плечами:

– Я был тут неподалеку на выставке карточек с фотографиями бейсболистов.

Патрик присел на корточки рядом:

– Вы коллекционируете карточки с фотографиями бейсболистов?

– А что мне еще коллекционировать? Печень, что ли? – Гюнтер посмотрел на Патрика. – В последнее время мы встречаемся при особенно неприятных обстоятельствах.

– Да уж.

– Тут все предельно ясно. Она засунула пистолет в рот и нажала на курок.

Заметив на стеклянном прилавке сумочку, Патрик порылся в ней и нашел упаковку патронов с чеком из «Уоллмарта», а затем достал из кошелька удостоверение личности. В этот самый момент Гюнтер перевернул труп, и, хотя лицо почернело от пороха, Патрик узнал женщину прежде, чем успел прочитать имя. Это была Иветт Харви, которой он лично сообщил о смерти ее единственного ребенка – девочки с синдромом Дауна. Патрик понял: число жертв Питера Хоутона продолжает расти.

– Если человек коллекционирует оружие, это еще не значит, что он собирается его использовать, – нахмурившись, произнес Питер.

Для конца марта было необычно тепло – восемьдесят пять градусов по Фаренгейту, – а система кондиционирования в тюрьме не работала. Заключенные расхаживали в трусах, надзиратели едва не задыхались в форме. Во избежание жалоб на негуманные условия содержания начальство вызвало ремонтников, но работали они так, что Джордан не знал, починят ли они кондиционер до тех пор, пока снова не ляжет снег. Он уже третий час сидел с Питером в тесной комнатушке свиданий и, казалось, пропотел до последней нитки костюма.

Ему хотелось все бросить. Хотелось поехать домой и сказать Селене, что он совершил ошибку, взявшись за это дело, а потом отвезти их с Сэмом на пляж, который находился в каких-нибудь восемнадцати милях от Стерлинга. Там он, Джордан, запрыгнул бы, не снимая одежды, в холодные воды Атлантики… Уж лучше умереть от переохлаждения, чем терпеть те мучения, которые прокуратура в лице Дианы Ливен обеспечит ему в суде.

Найдя аргумент в защиту своего клиента, пусть даже этот аргумент раньше никогда не использовался, Джордан получил слабую надежду на успех. Однако в последующие недели эта надежда становилась все призрачнее в свете тех материалов, которые предъявляла ему прокуратура: толстых отчетов, фотографий, вещественных доказательств. Получив всю эту информацию, присяжные вряд ли захотели бы думать о том, почему Питер Хоутон убил десятерых человек. Он убил – и точка.

– Итак, ты коллекционировал оружие, – повторил Джордан, потирая переносицу. – А поскольку у тебя не было красивого стеллажа, ты держал свою коллекцию под кроватью.

– Вы мне не верите?

– Коллекционеры не прячут оружие. И у них нет списков жертв с фотографиями, обведенными в кружок.

Питер сжал губы. На лбу у него каплями выступил пот, воротник тюремной рубахи был мокрый. Джордан подался вперед:

– Кто та девушка, которую ты вычеркнул?

– Какая еще девушка?

– В фотоальбоме. Ты сначала обвел ее в кружок, а потом написал: «Пускай живет».

Питер отвернулся:

– Просто кое-кто, кого я знал.

– Как ее зовут?

– Джози Кормье. – Подумав, Питер снова посмотрел на адвоката и спросил: – С ней ведь все в порядке?

«Кормье», – повторил про себя Джордан. Единственным известным ему человеком с такой фамилией была судья, которой поручили вести дело Питера. Невероятно! Он ответил вопросом на вопрос:

– А почему ты спрашиваешь? Ты ей что-то сделал?

– Не пытайтесь меня подловить.

Не произошло ли здесь нечто такое, о чем Джордан не знал?

– Вы встречались?

Питер улыбнулся, но только губами:

– Нет.

Джордан несколько раз выступал перед судьей Кормье в окружном суде. Она ему понравилась: произвела впечатление жесткой, но справедливой. Пожалуй, Питеру повезло: единственной альтернативой был судья Вагнер – глубокий старик, почти всегда принимавший сторону обвинения. Джози Кормье не попала в список жертв, но ее матери могли не дать это дело и по другим причинам. Джордан вдруг задумался об оказании влияния на свидетелей и о множестве других возможных проблем. Нужно было выяснить, что Джози Кормье знает о произошедшем, но так, чтобы их разговор остался в тайне. Ее показания могли помочь Питеру.

– Ты разговаривал с ней с тех пор, как тебя арестовали?

– Если бы разговаривал, стал бы я вас про нее спрашивать?

– Вот и не говори с ней, – произнес Джордан с нажимом. – Ни с кем не говори, кроме меня.

– А с вами все равно что со стенкой, – пробормотал Питер.

– Знаешь, я не задумываясь перечислю тебе тысячу вещей, которыми я занялся бы с большей охотой, чем торчать с тобой в этой комнатушке в такую жару.

– Ну так идите. Меня вы все равно не слушаете.

– Слушаю, Питер. Я слышу каждое твое слово и сопоставляю его с теми доказательствами, которые прокуратура пачками складывает у меня под дверью. Все указывает на то, что ты хладнокровный убийца. А если верить тебе, то ты просто коллекционируешь оружие, словно фанат истории Гражданской войны.

– Ладно, – уступил Питер. – Хотите знать, собирался ли я пускать оружие в ход? Да, собирался. Я все спланировал. Все мысленно прокрутил. Продумал каждую мелочь, до последней секунды. Я хотел убить того, кого ненавидел больше всех. Но у меня не получилось.

– Те десять человек…

– Просто попались под руку, – сказал Питер.

– Тогда кого же ты пытался убить?

В противоположном углу комнаты вдруг захрипел оживший кондиционер. Питер отвернулся.

– Себя, – ответил он.

Год назад

– И все-таки мне это не нравится, – сказал Льюис, открывая заднюю дверь минивэна, где пес Доузер лежал на боку, тяжело дыша.

– Ты же слышал, что сказал ветеринар, – ответила Лейси, гладя ретривера по голове.

Доузер был славный. Его купили, когда Питеру было три года. Пес дожил до двенадцати лет, и у него отказали почки. Если продолжать поддерживать его жизнь медикаментозно, он бы от этого ничего не выиграл. Получилось бы, что они, хозяева, делают это только для себя: им слишком трудно было представить свой дом без топота собачьих лап.

– Я не об усыплении говорю, – пояснил Льюис. – А о том, чтобы ехать сюда всей семьей.

Мальчики вывалились из машины на гравий парковки, словно тяжелые камни. Прищурились от солнечного света, ссутулили широкие спины. Сейчас сыновья показались Лейси похожими на два дубка. При ходьбе они оба немного косолапили левой ногой. Жаль, что они не видели со стороны, как много у них общего.

– Поверить не могу, что ты нас сюда притащила, – сказал Джоуи.

– Это отстой, – буркнул Питер, пиная гравий.

– Следи за языком! – одернула его Лейси. – А насчет того, что я вас сюда притащила… Неужели вы настолько эгоистичны, что не хотите попрощаться с членом семьи?

– Попрощаться мы могли бы и дома, – пробормотал Льюис.

Лейси уперлась руками в бока:

– Смерть – часть жизни. Я бы хотела, чтобы, когда придет мой черед, меня окружали любимые люди.

Льюис взял Доузера на руки, Лейси закрыла дверцы минивэна. Она специально попросила записать их на конец дня, чтобы доктор не спешил. В приемной они были одни. Пес лежал на коленях у Льюиса, как одеяло. Джоуи взял журнал «Спортс иллюстрейтед» трехлетней давности и стал читать. Питер скрестил руки на груди и уставился в потолок.

– Давайте вспомним наши самые яркие моменты, связанные с Доузером, – сказала Лейси.

– Ради бога… – вздохнул Льюис.

– Это фигня, – согласился Джоуи.

– Я, например, помню, – продолжала Лейси, проигнорировав протесты, – как вошла в столовую, а Доузер, тогда еще щенок, сидит на столе и уписывает индейку. – Лейси погладила собаку по голове. – В тот год на День благодарения мы ели суп.

Джоуи, вздохнув, хлопнул журналом по столу. Из кабинета вышла Марсия, ассистентка ветеринара. Пять лет назад Лейси приняла у нее сыновей-близняшек.

– Привет, – сказала она, и приятельницы обнялись. – Вы в порядке?

Лейси знала эту особенность смерти: когда она рядом, у людей значительно сужается словарный запас. Марсия подошла к Доузеру и почесала ему за ушами.

– Вы подождете здесь?

– Да, – беззвучно произнес Джоуи, глядя на Питера.

– Нет, мы все идем, – безапелляционным тоном заявила Лейси.

Они прошли за Марсией в кабинет и посадили Доузера на стол. Послышалось клацанье собачьих когтей по металлической поверхности – пес с трудом удержал равновесие.

– Хороший мальчик, – сказала Марсия.

Льюис и сыновья выстроились у стены, как полицейское оцепление. Они прижались к ней еще плотнее, когда вошел ветеринар со шприцем в руках.

– Хотите тоже подержать его?

Лейси, кивнув, сделала шаг вперед и, как Марсия, положила руки на грудь и спину собаки.

– Доузер, ты боролся до последнего как мог, – сказал ветеринар и повернулся к мальчикам. – Он ничего не почувствует.

– Что это? – спросил Льюис, неподвижно глядя на иглу.

– Смесь химических веществ, которая расслабит мускулы и остановит передачу нервных импульсов. А без нервной трансмиссии нет ни мысли, ни ощущений, ни движения. Он просто уплывет в сон.

Пока Марсия крепко держала Доузера, ветеринар нащупал вену на его ноге и ввел раствор. Потом погладил собаку по голове. Пес сделал глубокий вдох и застыл. Ассистентка отступила, оставив его в руках хозяйки.

– Мы дадим вам минутку, – сказала Марсия, и они с ветеринаром удалились.

Лейси привыкла держать в руках новорожденных, а не умирающих. Казалось бы, переход от жизни к смерти – такая же ступень, как переход от внутриутробного состояния к жизни и от детства к зрелости. И все-таки прощаться с домашним питомцем оказалось ужасно тяжело. Отчасти оттого, что это как будто бы глупо – испытывать такие сильные чувства к нечеловеческому существу. Глупо любить, как собственного ребенка, собаку, которая вечно путалась под ногами, тащила в дом грязь и портила мебель.

Но дело в том, что эта же собака терпеливо катала маленького Питера на спине по всему двору. Эта собака подняла лай, когда Джоуи заснул при включенной духовке. Эта собака, лежа под письменным столом зимними вечерами, согревала своим бледно-розовым животом ноги хозяйки, пока та отвечала на электронные письма.

Лейси склонилась над телом пса и заплакала – сначала беззвучно, потом громко. Лицо Льюиса сморщилось. Джоуи отвернулся.

– Сделай что-нибудь, – хрипло сказал он.

Лейси почувствовала на своем плече руку и подумала, что это рука мужа, но оказалось, это был Питер.

– Я помню, – начал он, – как мы выбирали Доузера. Все его братья и сестры пытались вылезти из своего загона. Он был сверху. Увидел нас, потерял равновесие и упал. – (Лейси подняла голову и посмотрела на Питера.) – Это мое самое яркое воспоминание.

Лейси всегда очень радовалась тому, что ее сын не такой, как большинство мальчиков. Он эмоционален, тонок, восприимчив к мыслям и чувствам других. Разжав кулаки, сжимавшие собачью шерсть, Лейси обняла младшего сына. В отличие от Джоуи, который уже был выше ее и мускулистее Льюиса, Питер еще умещался в материнских объятиях. Даже в квадрате плеч и лопаток, проступавших сквозь хлопчатобумажную рубашку, пока ощущалось что-то нежное. Это был уже мужчина, но незавершенный, сшитый на живую нитку и только ожидающий своего часа.

Как жаль, что нельзя сохранять их такими, чтобы они, как травинки в янтаре, никогда не вырастали!

На всех школьных концертах и спектаклях у Джози был только один зритель. Алекс – надо отдать ей должное – всегда перестраивала график судебных заседаний, когда дочка играла роль зубного камня в пьесе о гигиене полости рта или на протяжении целого такта солировала в Рождественском хорале. К детям, чьи родители развелись, тоже, как правило, приходил кто-нибудь один. Но Джози была в школе единственным ребенком, который никогда не видел своего отца. Во втором классе, когда все ребята мастерили ко Дню отца открытки в виде рубашки с галстуком, ей пришлось сидеть в сторонке вместе с девочкой, чей папа умер от рака в возрасте сорока двух лет.

Как все любопытные дети, Джози периодически принималась задавать вопросы об отце. Спросив, почему родители больше не живут вместе, она не ожидала услышать, что они никогда не были женаты. «Мужчины такого типа не женятся», – объяснила Алекс. Но Джози все-таки не поняла, почему мужчины такого типа еще и не присылают дочерям подарков на день рождения, не приглашают их летом на недельку к себе погостить и даже не звонят им.

В этом году Джози должна была изучать биологию, и раздел «Генетика» уже внушал ей беспокойство. Она не знала, какого цвета у ее отца глаза, кудрявый ли он, есть ли у него веснушки или, может быть, шестые пальцы на ногах. Мама попыталась ее успокоить: «С тобой в классе наверняка учится ребенок, которого усыновили. Ты знаешь о родителях на пятьдесят процентов больше».

За несколько лет Джози удалось собрать об отце следующие сведения. Его зовут Логан Рурк. Он преподавал право в колледже, где училась мама. Преждевременно поседел, но, если верить маме, не стал от этого менее привлекательным. Он на десять лет старше Алекс, значит сейчас ему пятьдесят. У него длинные пальцы, он играет на пианино. Но свистеть не умеет. По мнению Джози, этих сведений было недостаточно, только вот ее мнением, похоже, никто не интересовался.

В тот день на лабораторной Джози сидела рядом с Кортни. На другом уроке она бы не выбрала себе такую партнершу – не самую, фигурально выражаясь, яркую лампочку в люстре. Но биологию преподавала миссис Аракорт, руководительница чирлидеров, а Кортни была одной из них. Биологичка всегда умудрялась ставить своим девочкам высшие оценки, какими бы слабыми ни были их доклады.

На учительском столе лежал расчлененный кошачий мозг, пахнущий формальдегидом. Бедное животное, видимо, попало под машину. Зрелище, мягко говоря, неаппетитное, особенно перед перерывом на ланч. «У меня и так булимия, – пожаловалась Кортни, содрогаясь, – а теперь я вообще есть не смогу».

Джози, стараясь не поднимать глаз, работала над своим заданием: каждому ученику дали ноутбук с беспроводным Интернетом для поиска примеров гуманных экспериментов над животными. Пока Джози нашла только статью о том, как у обезьян сначала вызывали астму, а потом лечили их новым противоаллергическим препаратом. Еще ей попался материал о группе ученых, которые ставили опыты на щенках, изучая синдром внезапной смерти младенцев.

Джози случайно перешла не по той ссылке и попала на сайт газеты «Бостон глоуб». Первая полоса была посвящена предвыборной гонке: конкуренцию действующему прокурору округа составлял заведующий отделом работы со студентами юридического факультета Гарвардского университета. Звали его Логан Рурк.

У Джози защемило в груди. Логанов Рурков могло быть несколько, ведь правда? Прищурившись, она приблизила лицо к экрану, но фотография была плохого качества.

– Что с тобой? – шепотом спросила Кортни.

Джози покачала головой и захлопнула крышку ноутбука.

Питер никогда не пользовался писсуарами. Даже когда ему нужно было только помочиться, он не хотел делать это бок о бок с каким-нибудь здоровенным выпускником, который мог отпустить шуточку насчет… насчет того, что он, Питер, еще сопливый девятиклассник, особенно ниже пояса. Чтобы не слушать таких комментариев, Питер всегда заходил в кабинку и закрывал за собой дверь.

Там он любил читать надписи на кафеле. В одной кабинке это были анекдоты, в другой – имена девочек, которые «брали в рот». Взгляд Питера часто останавливался на словах: «Трей Уилкинс – педик». Трея Уилкинса он не знал. Может, этот парень давно выпустился. Но почему-то Питеру было любопытно: Трей Уилкинс, когда ему хотелось писать, тоже делал это в кабинке?

Питер ушел с середины грамматического диктанта. Он не думал, что в жизни ему когда-нибудь пригодится умение определять, подчиняется ли прилагательное существительному или глаголу. Хоть бы они все провалились – причем желательно до того, как ему придется вернуться в класс. Свое дело Питер уже сделал и теперь просто тянул время. Проваливать диктанты ему было не впервой. И боялся он не гнева родителей, а их взглядов, полных разочарования оттого, что младший сын мало похож на старшего.

Питер услышал, как открылась дверь туалета и вошли двое парней. Через щель под дверцей кабинки Питер посмотрел на их кроссовки. «Найк».

– Я потею, как свинья, – сказал один голос.

– Это потому, что ты жиртрест, – рассмеялся второй.

– Ну и чё? Зато на баскетбольном корте я сделаю тебя одной рукой.

Питер услышал шум воды в кране.

– Эй, не брызгай на меня!

– Это же освежает! – сказал первый голос. – Теперь я не такой потный. Зацени-ка мой причесон. Похож я на Альфальфу?

– На кого?

– Ты чё, отсталый? Альфальфа – это такой чувак из «Маленьких негодяев». У него кок, как будто корова лизнула.

– Вообще-то, ты выглядишь как педик.

– Ага… – Опять смех. – Немного смахиваю на Питера.

Услышав свое имя и почувствовав глухие удары сердца, Питер вышел из кабинки. Перед умывальником стоял его родной брат с каким-то футболистом, чьего имени Питер не знал. Мокрые волосы Джоуи стояли торчком на затылке. У Питера тоже иногда так бывало, как он ни боролся с этим с помощью маминого геля.

Джоуи бросил на него пренебрежительный взгляд:

– Исчезни, извращенец!

Питер выбежал в коридор, спрашивая себя, может ли исчезнуть человек, которому почти никогда и нигде не позволяют появляться.

Двое мужчин, стоявших перед судейской скамьей Алекс, жили в дуплексе, но терпеть друг друга не могли. Арлисс Андергрут, монтажник конструкций из гипсокартона, брил череп, весь пестрел от татуировок и пирсинга – в здании суда даже сработал металлоискатель. Родни Икс, банковский кассир, был вегетарианцем и коллекционировал записи премьерных постановок бродвейских шоу. Арлисс жил внизу, Родни – наверху. Несколько месяцев назад Родни принес тюк соломы для мульчирования своего экологически чистого огорода, но руки до этого все не доходили. Солома так и осталась лежать на крыльце Арлисса. Арлисс попросил Родни освободить крыльцо, но тот не торопился. Потеряв терпение, как-то ночью Арлисс и его девушка взрезали оплетку и рассыпали солому по газону перед домом.

Родни вызвал полицию, и Арлисса арестовали за преступное причинение вреда имуществу: вскрытие тюка соломы.

– Почему деньги налогоплательщиков Нью-Гэмпшира расходуются на судебное рассмотрение подобных дел? – спросила Алекс.

Полицейский, выступавший на стороне обвинения, пожал плечами.

– Меня начальство попросило, чтобы я довел это до суда, – ответил он, но потом закатил глаза.

Он исполнил свои обязанности, представив доказательства того, что Арлисс действительно вскрыл тюк и разбросал солому по газону. Если бы Алекс вынесла обвинительный приговор, на Арлиссе навсегда осталось бы клеймо судимого. Этого он не заслуживал, хотя соседом, возможно, действительно был паршивым.

– Сколько потерпевший заплатил за солому? – спросила Алекс у полицейского.

– Четыре доллара, Ваша честь.

– Подсудимый, у вас есть при себе четыре доллара? – (Арлисс кивнул.) – Хорошо. Дело закрывается без вынесения решения при условии, что вы возмещаете ущерб. Достаньте из бумажника четыре доллара и отдайте сотруднику полиции, а он вручит их потерпевшему, присутствующему в этом зале. – Посмотрев на своего секретаря, судья Кормье добавила: – Объявляю пятнадцатиминутный перерыв.

Зайдя к себе в кабинет, чтобы снять мантию и взять сигареты, Алекс спустилась по служебной лестнице на нижний этаж и, закурив, глубоко затянулась. Бывали дни, когда она гордилась своей работой, но сегодня ей было непонятно, на что потрачено ее время.

Лиз, женщина, следившая за территорией, граблями собирала листья с газона перед зданием.

– Я принесла тебе сигаретку, – сказала Алекс.

– Что случилось?

– С чего ты взяла, что что-то случилось?

– Ты уже не первый год здесь работаешь, а до сих пор не приносила мне сигареток.

Алекс прислонилась к дереву и посмотрела на опавшие листья, яркие, как драгоценные камни.

– Я только что убила три часа на дело, которое не стоило выеденного яйца. У меня раскалывается голова. В моем туалете закончилась бумага, и мне пришлось просить, чтобы принесли из подсобки.

Лиз подняла взгляд на крону дерева, с которой ветер сбросил новую порцию листьев. Они упали на только что очищенную граблями траву.

– Алекс, можно вопрос?

– Конечно.

– Когда у тебя в последний раз был секс?

Алекс разинула рот:

– Какое отношение это имеет…

– Обычно люди, которые работают, считают, сколько времени им осталось до того момента, когда они вернутся домой и займутся чем-то, чем действительно хотят заняться. У тебя все наоборот.

– Неправда, мы с Джози…

– Как вы развлекались в прошлые выходные?

Алекс сорвала листочек и разодрала его на мелкие клочки. В последние три года Джози постоянно болтала с кем-то по телефону, ночевала у подружек, ходила с какими-то ребятами в кино или тусовалась с ними в подвале чьего-нибудь дома. В это воскресенье она ходила по магазинам с Хейли Уивер – девочкой, которая уже получила водительские права. А сама Алекс написала два решения и разобрала в холодильнике ящики для фруктов и овощей.

– Я организую тебе свидание вслепую, – сказала Лиз.

Некоторые фирмы в Стерлинге нанимали подростков для подработки во второй половине дня. Работенка была в основном отстойная, такая, на которую других желающих попросту не находилось. Питер понял это после первого же лета в копировальном центре. Там он в основном делал копии учебного материала, который преподаватели колледжа раздавали своим студентам. Питер умел уменьшать документы в тридцать два раза и заправлять картриджи тонером. Когда клиенты расплачивались с ним, он любил по одежде и прическе угадывать, что человек достанет из кошелька. Студенты чаще всего протягивали ему двадцатки, мамаши с колясками – кредитки, профессора – мятые однодолларовые бумажки.

На работу он устроился, поскольку хотел купить новый компьютер с хорошей видеокартой. В последнее время они с Дереком увлеклись созданием игр. Питер не переставал удивляться тому, что можно взять внешне бессмысленный набор команд и, как по волшебству, получить на экране меч, или рыцаря, или замок. Ему нравился сам принцип: за тем, что казалось несведущим людям белибердой, скрывались потрясающие яркие образы. Нужно было только уметь это увидеть.

На прошлой неделе босс объявил, что взял на работу еще кое-кого из старшей школы. Питер ужасно разнервничался: чтобы хоть немного успокоиться, ему пришлось на двадцать минут запереться в туалете. Как ни глупо и ни скучно было торчать у ксерокса, Питер это любил. Почти всю вторую половину дня он мог сидеть один, не заботясь о том, как бы не пересечься с кем-нибудь из крутых ребят.

Но если мистер Каргрю нанял кого-то из школы, то этот человек наверняка знает, кто такой Питер Хоутон. Даже если тот и не входит в круг популярных, о спокойствии придется забыть. Нужно будет дважды взвешивать каждое слово и каждый шаг, чтобы по школе не поползли слухи.

К огромному удивлению Питера, в офис явилась Джози Кормье.

– Это Джози, – сказал мистер Каргрю. – Вы знакомы?

– Да, – ответил Питер.

– Вроде того, – ответила она.

– Покажи ей, что к чему, – распорядился мистер Каргрю и отправился играть в гольф.

Когда Питер случайно встречал Джози в школьном коридоре в окружении новых друзей, то не узнавал ее. Она стала по-другому одеваться: носила джинсы, открывающие плоский живот, и разноцветные футболки в несколько слоев. Накрашенные глаза казались огромными. И немного грустными, как иногда замечал Питер, но сомневался, что сама Джози знает об этом.

С тех пор как они в последний раз по-настоящему разговаривали, прошло пять лет. Тогда, в шестом классе, Питер был уверен: настоящая Джози выйдет из этого тумана популярности и поймет, что те, с кем она тусовалась, не более остроумны, чем картонные манекены. Увидев их во всей красе, она вернется к Питеру. «Боже мой! – скажет она. – Чем я только думала!» – и они вместе посмеются над ее экскурсией в этот серпентарий.

Но Джози не прибежала к нему, а он стал дружить с Дереком из футбольной команды, и в седьмом классе ему уже не верилось, что когда-то они с Джози потратили две недели на придумывание тайного рукопожатия, о котором больше не знала бы ни одна живая душа.

– Ну, – произнесла Джози в день своего появления в копицентре так, будто видела Питера впервые. – Что нужно делать?

Они проработали вместе неделю. Вернее, совместной их работу можно было назвать с натяжкой. Тишину нарушали только вздохи и хриплое ворчание копировальных автоматов да резкая трель телефона. Если кто-то что-то и говорил, то исключительно по делу: «Тонер в цветном ксероксе не закончился? Если человек хочет, чтобы мы приняли для него факс, сколько это стоит?»

Сегодня Питер ксерокопировал статьи по психологии для колледжа. На страницах, которые, шурша, выходили из машины, то и дело мелькали изображения мозга шизофреников: розовые круги на лобных долях воспроизводились как серые.

– Какое слово используется для названия бренда, ставшего именем нарицательным?

Джози, скреплявшая степлером ксерокопии, пожала плечами.

– Как, например, ксерокс, – пояснил Питер. – Или «Клинекс».

– «Джелло», – секунду помолчав, отозвалась Джози.

– «Гугл».

– «Бэнд-эйд»[16], – посмотрев на Питера, сказала Джози.

– «Кью-тип»[17].

Джози еще немного подумала, потом подняла глаза, и по ее лицу расплылась улыбка.

– «ФедЭкс». «Ваффл-болл».

Питер тоже улыбнулся:

– «Роллерблейд»[18]. Фрисби!

– «Крок-пот»[19].

– Это не…

– Проверь, – возразила Джози. – Джакузи. «Пост-ит».

– «Мэджик маркер»!

– Пинг-понг.

Работа остановилась. Они стояли рядом и смеялись, когда над дверью зазвонил колокольчик.

Вошел Мэтт Ройстон. До начала хоккейного сезона оставался еще как минимум месяц, но он уже нацепил бейсболку с логотипом университетской команды, чтобы все знали, что он с первого же курса непременно будет за них играть. Джози повернулась к нему, и Питер, который еще секунду назад с восторгом думал: «Неужели она стала прежней?!» – теперь наблюдал, как ее щеки порозовели, а глаза вспыхнули яркими огоньками.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

Мэтт навис над прилавком:

– Это так ты приветствуешь клиентов?

– Тебе нужно что-то скопировать?

Мэтт скривил рот в усмешке:

– Зачем? Ведь я сам оригинал. – Он окинул офис взглядом. – Значит, здесь ты работаешь?

– Нет, я просто прихожу сюда за бесплатной икрой с шампанским, – пошутила Джози.

Питер, стоя за прилавком, следил за этим диалогом. «Когда же, – думал он, – она наконец скажет, что занята? Может, работы у нас сейчас и немного, но мы же разговаривали. Вроде как».

– Когда заканчиваешь?

– В пять.

– Кое-кто из наших собирается сегодня потусить у Дрю.

– Это приглашение? – спросила Джози, широко улыбнувшись, и Питер заметил на ее щеках ямочки, которых раньше не видел: ему она так никогда не улыбалась.

– А ты хочешь, чтобы я тебя пригласил? – сказал Мэтт.

– Вообще-то, нам работать надо! – выпалил Питер.

Мэтт бросил на него пренебрежительный взгляд:

– Перестань на меня пялиться, пидор.

Джози оттеснила Питера, встав между ним и Мэттом:

– Во сколько начало?

– В семь.

– Увидимся там.

Мэтт хлопнул ладонями по прилавку.

– Супер! – ответил он и вышел.

– Вазелин, – сказал Питер.

Джози не сразу поняла, о чем он говорит.

– Что? Ах да…

Она снова занялась своей работой: собрала несколько экземпляров документа и выровняла листы. Питер добавил в копировальную машину бумаги.

– Он тебе нравится?

– Мэтт? Ну да.

– Я не в этом смысле, – сказал Питер, нажал кнопку «Копировать» и стал наблюдать, как машина исторгает из себя сотни одинаковых страниц.

Джози не ответила, и тогда Питер подошел к сортировочному столу, собрал небольшую стопку листов, скрепил их и передал Джози.

– На что это похоже? – спросил он.

– Что «это»?

Питер на секунду задумался:

– Быть на вершине.

Джози потянулась в его сторону, взяла очередную порцию материала и скрепила степлером. Потом проделала это еще раз и еще. Питер уже думал, что она решила проигнорировать его вопрос, но она все-таки ответила:

– Когда стоишь на вершине, одно неверное движение – и ты летишь вниз.

В эту секунду в голосе Джози Питеру послышалась мягкая успокаивающая нотка. Он отчетливо вспомнил, как в июльскую жару пытался развести возле ее дома костер с помощью опилок, солнечного света и своих очков. И как она кричала ему: «Догоняй!» – когда они бежали из школы. Сейчас на ее щеках выступил легкий румянец, и Питер понял: прежняя Джози, с которой он когда-то дружил, никуда не исчезла. Она просто прячется в многослойном коконе, как самая маленькая куколка в наборе русских матрешек – та, что запросто умещается в ладони.

Вот если бы заставить Джози вспомнить все то же самое! Возможно, она тусовалась с Мэттом и компанией не потому, что ей нравилось быть популярной, а потому, что забыла, как это – тусоваться с Питером?

Он искоса посмотрел на нее: Джози покусывала нижнюю губу, сосредоточенно работая степлером. Хорошо бы научиться держаться так же просто и естественно, как Мэтт! Но ему, Питеру, это было не дано: когда он смеялся сам, то смеялся слишком громко или слишком поздно, а когда смеялись над ним, слишком явно показывал, насколько ему это неприятно. Он умел быть только тем, кем был. И не так уж давно Джози это вполне устраивало. Поэтому оставалось набрать в легкие воздуха и действовать.

– Эй! – сказал он. – Идем, я кое-что тебе покажу!

Он провел Джози в соседнее помещение, где мистер Каргрю держал фотографии жены с детьми и защищенный паролем компьютер, к которому строго-настрого запрещалось прикасаться.

Питер сел, Джози встала за его спиной. Он нажал несколько клавиш, и компьютер ожил.

– Как это у тебя получилось? – спросила она.

– Много вожусь с компами, – пожал он плечами. – Этот взломал еще на прошлой неделе.

– Мне кажется, не стоит…

– Погоди-ка… – Питер отыскал тщательно запрятанный файл и открыл первое попавшееся порновидео.

– Это что – карлик? – пробормотала Джози. – С ослом?

Питер склонил голову набок:

– Я думал, это просто огромная кошка.

– В любом случае мерзость! – Джози передернуло. – Фу! Теперь мне будет противно брать зарплату из рук этого извращенца. – Она посмотрела на Питера. – А что еще ты можешь сделать с этим компьютером?

– Да что угодно!

– Можешь взломать базу данных школы или какой-нибудь другой организации…

– Естественно! – ответил Питер, хотя на самом деле только начинал изучать кодирование данных и как делать в них лазейки.

– Можешь найти адрес?

– Да запросто! А чей?

– Любой, – ответила Джози и, перегнувшись через плечо Питера, начала что-то печатать. Питер вдохнул запах ее волос – яблочный аромат – и ощутил прикосновение ее плеча к своему плечу. Он закрыл глаза в ожидании удара молнии, ведь Джози была девушкой, к тому же симпатичной. Но… ничего не почувствовал.

Потому что знал Джози с детства и воспринимал ее как сестру?

Или потому что она – девушка, а он, Питер, не был нормальным пацаном?

Перестань на меня пялиться, пидор!

Джози Питер этого не сказал, но, когда он в первый раз зашел с компьютера мистера Каргрю на порносайт, его взгляд чаще останавливался на парнях, чем на девушках. Неужели они действительно его привлекали? Но вообще-то, он и на животных тоже смотрел… Может, это было просто любопытство? Ему хотелось сравнить себя с другими мужчинами и больше ничего?

А что, если Мэтт и компания все-таки правы?

Джози несколько раз щелкнула мышкой, и на экране появилась статья из «Бостон глоуб».

– Вот, – показала она пальцем. – Найди его адрес.

Питер, прищурившись, прочитал заголовок:

– А кто такой этот Логан Рурк?

– Какая разница, – ответила Джози. – Главное, его адреса явно нет в обычном справочнике.

Да, резонно было предположить, что всем, кто претендует на какие-то серьезные посты, должно хватать ума, чтобы удалить свои данные из адресной книги. Через десять минут Питер выяснил, что Логан Рурк работает на юридическом факультете Гарвардского университета, а еще через пятнадцать зашел в базу данных университетского отдела кадров.

– Та-да! – воскликнул Питер. – Он живет в Линкольне, на Конант-роуд.

Обернувшись, он увидел, что Джози улыбается. Несколько секунд она смотрела на экран, а потом сказала:

– Ты молодец.

Часто говорят, что экономисты всему знают цену, но ничего не ценят. Льюис вспомнил об этом, открывая у себя на рабочем компьютере огромный файл с материалами «Всемирного исследования человеческих ценностей». Норвежские социологи опросили сотни тысяч людей из разных стран мира и собрали море информации: от простых сведений, таких как возраст, пол, вес, семейное положение, наличие братьев и сестер, количество собственных детей и так далее, до политических и религиозных взглядов. Учитывалось даже то, сколько времени человек проводит на работе, как часто ходит в церковь, сколько раз в неделю занимается сексом и со сколькими партнерами. Большинству людей все это показалось бы скукотищей, а Льюис чувствовал себя как на «американских горках». Когда пытаешься прослеживать закономерности в таком массиве информации, тебя ждут самые неожиданные повороты, крутые спуски и захватывающие подъемы.

Льюис был уверен: он уже достаточно хорошо владеет этими выкладками, чтобы быстро подготовить доклад к ближайшей конференции. Лезть из кожи вон не стоило: мероприятие обещало быть скромным, титулованных ученых не ожидалось. Можно было выступить с сыроватым материалом, а потом дошлифовать его для публикации в научном журнале.

На этот раз Льюис решил определить цену переменных составляющих счастья. Все, к примеру, знают, что деньги приносят счастье, но сколько именно? Как уровень дохода влияет на удовлетворенность человека собственной жизнью? Счастливые люди легче достигают успеха в работе или им больше платят, потому что они счастливые? Как бы то ни было, деньги не единственный критерий счастья. Если говорить о супружеских отношениях, то играют ли они в Америке бóльшую роль, чем в Европе? Важен ли секс? Почему верующие считают себя более счастливыми, чем атеисты? Почему скандинавы, у которых зарегистрирован высокий уровень счастья, чуть ли не чаще всех совершают самоубийства?

Изучая данные норвежского исследования методом многомерного регрессионного анализа, Льюис задумался о составляющих собственного счастья. Какая сумма денег могла бы компенсировать ему отсутствие такой женщины, как Лейси? А штатного места в колледже Стерлинга? А во сколько он оценил бы свое здоровье?

Обычным людям ничего не скажет информация о том, что женитьба повышает уровень счастья всего на 0,07 % (при стандартной погрешности 0,02 %). В то же время вступление в брак в денежном эквиваленте равняется увеличению годового дохода на сто тысяч долларов. Подобное сравнение произведет впечатление на кого угодно.

До сих пор результаты исследований, которые проводил Льюис, свидетельствовали о следующем.

1. Люди, имеющие высокий доход, в целом более удовлетворены своей жизнью, но им труднее достичь положительной динамики. Например, тот, кто зарабатывает 50 000 долларов в год, счастливее того, кто зарабатывает 25 000 долларов, но от удвоения своего дохода он выиграет гораздо меньше.

2. Несмотря на улучшение материального положения, счастье со временем остается неизменным = относительный доход может быть важнее абсолютного дохода.

3. Наиболее удовлетворены своей жизнью женщины, люди, состоящие в браке, люди, имеющие высшее образование, и люди, чьи родители не разведены.

4. В последние десятилетия женщины стали менее счастливыми потому, вероятно, что продвинулись в борьбе за равенство с мужчинами на рынке труда.

5. Чернокожие жители США гораздо менее счастливы, чем белые, зато уровень их удовлетворенности собственной жизнью растет.

6. Расчеты показывали, что «компенсация» за безработность составляет 60 000 долларов в год, за черную кожу – 30 000 долларов в год, а за вдовство или развод – 100 000.

После того как родились дети, Льюис иногда казался себе счастливым сверх меры и даже побаивался, что за такой удачей последует какая-нибудь трагедия. Лежа в постели, он играл с собой в своеобразную игру: заставлял себя выбирать, чего бы он согласился лишиться в первую очередь – жены, работы или ребенка. Он думал о том, сколько можно отнять от человека, прежде чем от него ничего не останется.

Закрыв окно с данными норвежского исследования, Льюис несколько минут смотрел на заставку рабочего стола – фотографию, сделанную в контактном зоопарке в Коннектикуте, когда мальчикам было десять и восемь лет. Джоуи посадил Питера к себе на закорки, они оба улыбались, а на заднем плане розовели полосы закатного неба. Через несколько секунд олень (накачанный стероидами, как сказала Лейси) сбил Джоуи с ног, они с Питером оба упали и разревелись… Но Льюис все равно вспоминал тот день как счастливый.

Счастье – это не только сами факты, но и то, как ты их воспринимаешь. В ходе своих исследований Льюис пришел к выводу, что кривая счастья имеет форму буквы «U». В детстве и в старости человек бывает счастливее, чем в зрелости. На пятый десяток, как правило, приходится «яма».

Другими словами, скоро, как Льюис с облегчением про себя отмечал, худшая пора его жизни должна была остаться позади.

Джози получала по математике «А» и любила этот предмет, но давался он ей нелегко. Она умела последовательно мыслить и потому без особого труда писала сочинения-рассуждения, но с логикой чисел ей приходилось бороться. Этим она, видимо, пошла в маму.

А может, и в отца.

Мистер Маккейб, учитель математики, расхаживал по рядам, подбрасывая теннисный мячик и мурлыча на мотив песни Дона Маклина:

Ох уж это «пи» число…

Чему равняется оно?

Бедный наш девятый класс…

За что, Маккейб, ты мучишь нас?

Джози стерла со своей диаграммы неправильно намеченную точку.

– При чем тут число «пи»? – возмутился кто-то. – Оно же здесь вообще не используется!

Учитель развернулся и бросил мячик так, что тот отскочил от стола мальчика, который это сказал.

– Я рад, Эндрю, что ты проснулся.

– Вы решили провести опрос в песенной форме?

– Нет. Просто думаю, не выступить ли мне на телевидении. Может, есть передача «Математический голос» или что-нибудь в этом роде?

– Надеюсь, нет, – пробормотал Мэтт, сидевший позади Джози.

Он ткнул ее в плечо, и она подвинула тетрадь в левый верхний угол парты, чтобы Мэтт мог списать домашнюю работу.

На этой неделе класс изучал графики. В дополнение к бесчисленным упражнениям на составление столбчатых диаграмм по заданным условиям каждый должен был построить график чего-то, что лично ему было хорошо знакомо. В конце каждого урока кто-нибудь представлял свой проект. На прошлом занятии Мэтт показал, как меняется средний возраст хоккеистов НХЛ. Джози провела опрос среди своих друзей, попытавшись выяснить, сколько времени они тратят на выполнение домашнего задания, какие оценки получают и есть ли зависимость. Собранные сведения она отобразила графически и завтра собиралась выступать.

А сегодня была очередь Питера. По пути в школу Джози видела его с большим листом бумаги, скрученным в рулон. Там оказалась цветная секторная диаграмма под заголовком «Популярность».

– Если готов, Питер, можешь начинать, – сказал мистер Маккейб.

Судя по выражению лица, Питер был на грани обморока, правда, это было его обычным состоянием. С тех пор как Джози начала подрабатывать в копицентре, они снова стали разговаривать друг с другом, но, по негласному правилу, только вне школьных стен. Школа была как аквариум: любое твое слово или действие обязательно кто-нибудь замечал.

В детстве Питер как будто бы не понимал, что обращает на себя внимание естественностью поведения. Он привык быть самим собой и однажды, например, заговорил на перемене по-марсиански. В этом Джози даже завидовала Питеру: он, похоже, никогда не стремился выдать себя за того, кем не являлся. О себе Джози такого сказать не могла.

Питер прокашлялся:

– Мой график показывает, на какие группы по статусу в коллективе делится наш класс – двадцать четыре человека. Чуть меньше трети, – он указал на сиреневый сектор, – принадлежат к группе «Популярные».

Фиолетовым – цветом популярности – были окрашены семь секторов, в которые были вписаны имена Мэтта, Дрю и трех девочек, зависавших в компании Джози во время ланча. Кроме них, к ее удивлению, сюда попали еще двое ребят: один играл в классе роль клоуна, а другой совсем недавно перевелся к ним в школу из Вашингтона.

– Следующая группа – гики, – пояснил Питер, указывая на имена самых мозговитых учеников, сюда же попала девочка, играющая на тубе в духовом оркестре. – Самую большую группу я назвал «Нормальные». А примерно пять процентов – это изгои.

Класс затих. Джози поняла: настал один из таких моментов, когда принято срочно вызывать школьного психолога, чтобы он сделал всем прививку толерантности. Наморщенный лоб мистера Маккейба стал похож на оригами: математик напряженно искал выход из положения. Джози заметила также и то, как улыбнулись друг другу Мэтт и Дрю, но в первую очередь ее внимание было приковано к Питеру, который, похоже, не представлял себе, что сейчас начнется.

– Питер, – кашлянув, начал мистер Маккейб, – нам с тобой, наверное, нужно…

Мэтт нетерпеливо поднял руку:

– Мистер Маккейб, у меня вопрос.

– Мэтт…

– Я серьезно: не могу прочесть, что написано на том узком секторе. Который оранжевый.

– Это, так сказать, мостик, – ответил Питер. – Сюда относятся те, кто принадлежит к нескольким категориям сразу или общается с людьми из разных групп. Например, Джози.

Он повернулся к ней, широко улыбаясь, и она почувствовала, что все взгляды, как стрелы, устремились на нее. Джози наклонилась над партой, став похожей на поникшую розу. Волосы закрыли ее лицо. Вообще-то, ей, как постоянной спутнице Кортни, было не привыкать, что на нее смотрят. Но одно дело, когда тебе пытаются подражать, а другое – когда ты оказываешься на ступень ниже большинства.

Теперь все вспомнят, что несколько лет назад она дружила с Питером и тоже была изгоем. Или все подумают, будто он на нее запал, чего, разумеется, не может быть, и начнут ее доставать. По классу, как электрический ток, пробежал шепоток: «Фрик». Джози изо всех сил молилась, чтобы шептались не о ней. Поскольку Бог, видимо, все-таки существовал, прозвенел звонок.

– Джози, если ты мост, то какой? – спросил Дрю. – Тобин или Золотые Ворота?

Джози попыталась засунуть книжки и тетради в рюкзак, но они вывалились на пол.

– Она Лондонский мост, – усмехнулся Джон Эберхард. – Помните стишок: «Лондонский мост падает»?

Одноклассники непременно раструбят о случившемся на всю школу. И насмешки будут тянуться за Джози, как хвост за воздушным змеем, весь день, а то и дольше. Кто-то помог ей собрать книги: в первую секунду она даже не сообразила, что это был Питер.

– Не надо! – сказала Джози, выставив вперед ладонь, и он замер, словно остановленный силовым полем. – Даже не заговаривай со мной больше! Ясно?

Она зашагала по коридору, бездумно огибая углы, и, сама не помня как, оказалась возле столярной мастерской. До чего же наивно было думать, что, если ты однажды вошла в круг популярных, тебя защищают надежные траншеи! На самом же деле этот круг начерчен на песке, и граница все время колеблется. В любой момент ты можешь ни с того ни с сего вылететь за его пределы.

В своем графике Питер не отобразил, насколько популярность хрупка. А Джози вовсе не была «мостом», как он ее обозначил. Мост соединяет два берега, а она обеими ногами стояла на том берегу, на котором так хотела оказаться. Чтобы быть среди избранных, она отрезала доступ к себе для всех остальных. И пусть они не ждут, что она к ним вернется.

– Эй!

Неожиданно услышав голос Мэтта, Джози судорожно сглотнула:

– Если хочешь знать, мы с ним не друзья.

– Ну, вообще-то, он сказал про тебя правду.

Джози только заморгала в ответ. Она и раньше видела, каким жестоким может быть Мэтт. Он стрелял резинками в ребят-иностранцев, которым не хватало словарного запаса, чтобы на него пожаловаться. Одну толстую девочку он окрестил ходячим землетрясением. Как-то раз он спрятал чужой учебник по математике и смотрел, как хозяин испуганно суетится, думая, что потерял книгу. Все это Джози видела, но, чтобы насмешки Мэтта были направлены на нее саму, – к такому она не привыкла и сейчас чувствовала себя так, будто получила пощечину. Ей казалось, что, войдя в круг популярных, она получила иммунитет против издевательства, но нет: похоже, они подпустили ее к себе только шутки ради, чтобы потом оттолкнуть. Так веселее – им, разумеется, не ей.

Видеть усмешку на лице Мэтта было особенно больно, потому что его Джози считала своим другом. Иногда, если честно, она даже надеялась на большее, чем дружба. Когда прядь волос падала ему на глаза, а на губах медленно загоралась улыбка, Джози теряла способность связно изъясняться. Этот парень на всех так действовал – даже на Кортни, которая две недели встречалась с ним в шестом классе.

– Я никогда не думал, что этот пидор может сказать что-нибудь толковое, но мосты переносят людей из одного места в другое, – снова заговорил Мэтт. – Именно это ты со мной и делаешь.

Он прижал ее руку к груди. Его сердце так стучало, будто собиралось выпрыгнуть к ней в ладонь. Он наклонился и поцеловал ее, а она все эти несколько секунд смотрела на него широко раскрытыми глазами, чтобы не упустить ни единого мгновения, ни единой искорки. У его поцелуя был обжигающий вкус леденца с корицей.

Наконец вспомнив, что нужно дышать, Джози резко отстранилась. Никогда еще она не чувствовала так остро каждый сантиметр собственной кожи: ожили даже те участки, которые были скрыты под слоями одежды.

– Господи! – произнес Мэтт, делая шаг назад.

Джози запаниковала: вдруг он вспомнил, что целовался с девушкой, которая пять минут назад была всеобщим посмешищем? Или она что-то не то сделала губами? Ведь ни в каких методичках не пишут, как правильно целоваться…

– Наверное, я не очень хорошо целуюсь, – пробормотала Джози, запинаясь.

Мэтт приподнял брови:

– Если тебя поднатаскать, убьешь меня наповал.

Джози почувствовала, как внутри разгорается улыбка, словно пламя свечи:

– Правда? – (Мэтт кивнул.) – Это мой первый поцелуй, – призналась она.

Мэтт тронул ее нижнюю губу, и это прикосновение отозвалось во всем ее теле: покалыванием в подушечках пальцев, щекотанием в горле, жаром внизу живота.

– И точно не последний, – сказал Мэтт.

Алекс еще не закончила приводить себя в порядок, когда к ней в ванную зашла Джози, которой понадобилась новая бритва.

– Что это? – спросила Джози, разглядывая материнское лицо в зеркале так, будто видела его впервые в жизни.

– Тушь.

– Что это тушь, я вижу. Я спрашиваю, зачем она тебе.

– Может быть, мне просто захотелось накраситься.

Джози, лукаво улыбаясь, присела на край ванны:

– Тогда я, может быть, английская королева. Тебя что… пригласили на фотосессию для юридического журнала? – Вдруг ее глаза загорелись. – Или ты типа на свидание собралась?

– Не «типа», а действительно собралась, – ответила Алекс, нанося румяна.

– Вот это да! И кто он?

– Понятия не имею. Какой-то знакомый Лиз.

– Той Лиз, которая сторожиха?

– Она заведует хозяйственной частью, – поправила Алекс.

– Не важно. Она должна была хоть что-нибудь рассказать тебе об этом парне. – Немного подумав, Джози добавила: – Это ведь парень?

– Джози!

– А что? Ты же тысячу лет не встречалась с мужчинами. Твое последнее свидание было, если не ошибаюсь, с тем типом, который не ел ничего зеленого.

– Это бы еще ладно. Но он и мне ничего зеленого есть не давал.

Джози встала, взяла помаду и провела ею по губам Алекс:

– Вот. Этот оттенок тебе идет.

Мать и дочь были одного роста. Посмотрев в глаза Джози, Алекс увидела свое крошечное отражение и спросила себя, почему она сама никогда не делала этого для нее: не наносила ей тени на веки, не красила ногти на ногах, не завивала волосы. Такие воспоминания бывают, казалось бы, у всех матерей и дочек. Только сейчас Алекс поняла, что не создала их для Джози.

– Гляди, – Джози повернула Алекс лицом к зеркалу. – Нравится?

Алекс смотрела изумленно, но не на собственное отражение, а на отражение девушки, в которой она сейчас впервые по-настоящему увидела часть себя. И дело было даже не в овале лица, а в его выражении, не в цвете глаз, а в мечтательной туманности взгляда. Сколько дорогой косметики ни истрать, Алекс не могла выглядеть так же, как ее дочь. Для этого нужно было влюбиться. Неужели она завидовала своему ребенку?

– Ну, – Джози похлопала Алекс по плечу, – на следующее свидание тебя приглашаю я.

В дверь позвонили.

– Я же еще не одета! – заволновалась Алекс.

– Я его задержу, – сказала Джози и побежала вниз по лестнице.

Пока Алекс торопливо надевала черное платье и туфли на каблуке, с первого этажа до нее долетали обрывки разговора.

Джо Уркхардт, канадский банкир, в свое время был соседом двоюродного брата Лиз по студенческому общежитию в Торонто. Она уверяла, что он хороший парень. Когда Алекс спросила, почему же он в таком случае до сих пор один, Лиз ответила вопросом на вопрос: «А ты почему до сих пор одна?» – «Я не такая уж и хорошая», – подумав, сказала Алекс.

Сейчас она была приятно удивлена, увидев, что ростом Джо существенно выше тролля, что у него свои зубы и темные волнистые волосы, не приклеенные на двусторонний скотч. Приветствуя Алекс, он присвистнул:

– Ого! При виде такого судьи встанет что угодно!

Улыбка на лице Алекс застыла.

– Прошу меня извинить, я на секунду, – сказала она и поволокла Джози на кухню. – Лучше застрели меня.

– Согласна, начало, мягко говоря, неудачное, зато он ест продукты зеленого цвета. Я спрашивала.

– Давай ты выйдешь к нему и скажешь, что мне внезапно стало плохо. А потом мы с тобой закажем чего-нибудь вкусненького и диск напрокат возьмем…

– Мам, если честно, у меня тоже планы на вечер… – Джози выглянула в коридор, где стоял Джо. – Я, конечно, могу сказать Мэтту…

– Ни в коем случае! – запротестовала Алекс с деланой бодростью. – Хотя бы одна из нас должна сегодня хорошо провести время.

Она вышла из кухни. Джо, держа в руках подсвечник, разглядывал его дно.

– Мне очень жаль, но кое-что произошло.

– Так расскажи мне об этом, детка, – осклабился Джо.

– Нет, я имею в виду, что все придется отменить. Возникло одно очень срочное дело. Меня вызывают в суд.

Может быть, поскольку он из Канады, Джо не понял, до какой степени это нетипично для судов США – работать субботними вечерами. Так или иначе, он сказал:

– Не в моих привычках вставлять палки в колеса правосудия. Значит, как-нибудь в другой раз?

Алекс, кивнув, проводила его к выходу. Потом разулась и босиком зашлепала вверх по лестнице, чтобы переодеться в самый старенький спортивный костюм. Теперь можно было наесться шоколада вместо обеда и всласть поплакать под какую-нибудь мелодраму. Проходя мимо ванной, Алекс услышала шум включенного душа: это Джози готовилась к своему свиданию.

Взявшись за дверную ручку, Алекс подумала, как дочка отреагирует, если она войдет и тоже, в свою очередь, поможет ей с прической и макияжем. Но для Джози это было естественно – урывками выхватывать минуты маминого времени, пока та занимается более важными делами. Алекс почему-то думала, что жизнь бесконечна и Джози будет ждать ее всегда. Она даже не подозревала, что однажды может остаться за бортом.

Алекс отошла от двери ванной. Боясь услышать: «Спасибо, мама, мне не нужна твоя помощь», она решила ничего не предлагать.

Ущерб, нанесенный репутации Джози выступлением Питера Хоутона, компенсировало то, что в тот же день она приобрела статус девушки Мэтта Ройстона. Другие девятиклассники и девятиклассницы, как правило, только зажигали друг с другом на вечеринках, но постоянных отношений не поддерживали. Она и Мэтт стали первыми. Если их школьное расписание не совпадало, он провожал ее до кабинета и часто при всех целовал. Он разобрался бы с каждым, кто имел бы глупость поставить рядом с именем Джози Кормье имя Питера Хоутона.

Только вот сам Питер почему-то этого не понимал. На работе она, чтобы до него скорее дошло, поворачивалась к нему спиной, когда он входил, и не отвечала, когда он что-нибудь спрашивал. А ему все было невдомек. Как-то раз он загнал ее в угол и напрямую спросил:

– Почему ты так себя ведешь?

– Потому что, если я разговариваю с тобой по-хорошему, ты начинаешь воображать, будто мы друзья.

– Но мы и есть друзья!

Джози посмотрела на него в упор:

– Не тебе это решать!

Однажды, когда Джози вынесла из офиса скопившийся мусор, Питер уже ждал ее, прислонившись к одному из баков. Это было время пятнадцатиминутного перерыва, но он почему-то не пошел, как обычно, за яблочным соком на другую сторону улицы, а остался здесь, на заднем дворе их копицентра.

– Посторонись, – сказала Джози и высыпала мусор в контейнер.

В ту же секунду на дне что-то заискрило, и огонь мгновенно взобрался вверх по пирамиде из картона, которым был набит металлический бак.

– Питер, отойди! – закричала Джози.

Питер не шелохнулся, хотя языки пламени уже танцевали прямо возле его лица и черты расплывались в мареве.

– Отойди сейчас же!

Она схватила его за руку и повалила на землю, когда что-то взорвалось внутри бака.

– Надо позвонить в «девять один один»! – крикнула Джози, вставая.

Пожарные приехали в считаные минуты и набрызгали в контейнер чем-то ядовитым. Мистеру Каргрю, который в это время занимался с инструктором по гольфу, Джози отправила сообщение на пейджер.

– Слава богу, что вы оба целы, – сказал он.

– Джози спасла мне жизнь, – ответил Питер.

Пока хозяин разговаривал с пожарными, Джози вернулась в офис. Питер – за ней:

– Я знал, что ты меня спасешь. Потому и сделал это.

– Что ты сделал? – спросила Джози, хотя уже знала ответ.

Она знала, зачем Питер ошивался во время перерыва у мусорных баков, знала, что, услышав ее шаги, он бросил в один из контейнеров спичку. Отводя мистера Каргрю в сторонку, она говорила себе: «Я поступаю так, как поступил бы на моем месте любой ответственный работник. Сообщаю хозяину, кто пытался уничтожить его собственность». Она не хотела признавать, что слова Питера были правдой и потому напугали ее. Она предпочла не обращать внимания на трепет в груди (миниатюрную версию того пожара, который устроил Питер), хотя догадывалась, что впервые в жизни ощутила желание мести.

Когда мистер Каргрю увольнял Питера, Джози не слушала их разговор. Она только чувствовала на себе жгучий обвиняющий взгляд, а сама постаралась сконцентрироваться на документах для местного банка. Глядя на листы, один за другим выходившие из машины, она подумала, как это странно – считать критерием качества абсолютное сходство каждого последующего продукта с предыдущим.

После занятий Джози ждала своего парня у флагштока. Она делала вид, будто не замечает Мэтта, до тех пор, пока он не подходил совсем близко и не целовал ее. Все смотрели, и ей это нравилось. Ее новый статус давал ей определенную свободу: она могла быть отличницей и не скрывать того, что в свободное время читает, но при этом никто не называл ее синим чулком, ведь она встречалась с Мэттом, а значит, пользовалась популярностью, и именно это все замечали в первую очередь. Наверное, нечто подобное чувствовала ее мать, когда, куда бы она ни пришла, все видели в ней прежде всего судью, а остальное не имело значения.

Иногда Джози снился кошмар, в котором Мэтт узнавал, что она не настоящая. На самом деле она не красивая, не клевая, ничего особенного в ней нет. «И о чем мы только думали?» – недоумевали ее друзья. Может быть, отчасти и поэтому, когда она просыпалась, ей было трудно смотреть на них как на друзей.

На выходные они с Мэттом запланировали нечто очень важное, и Джози едва удерживалась, чтобы кому-нибудь не проболтаться. Сидя на ступеньках у флагштока, она почувствовала, как кто-то дотронулся до ее плеча, и подумала, что это Мэтт.

– Ты сегодня припозднился, – укоризненно улыбнулась она и вдруг, обернувшись, увидела Питера.

В эту секунду он выглядел таким же испуганным, как и она, хотя для него эта встреча не была неожиданной. После его увольнения из копировального центра Джози прикладывала все усилия, чтобы не пересекаться с ним, – задача непростая, если учесть, что они каждый день вместе ходили на математику и без конца сталкивались в коридорах. При каждой их встрече Джози утыкалась носом в учебник или старалась сосредоточиться на чьем-нибудь чужом разговоре.

– Джози, – сказал Питер, – можно тебя на минутку?

Из дверей школы один за другим выходили ученики, и она чувствовала на себе их взгляды, как удары хлыстом. Почему они так на нее смотрели? Потому что она – это она или потому что она с Питером Хоутоном?

– Нельзя! – отрезала Джози.

– Просто… Мне и правда очень нужно, чтобы мистер Каргрю взял меня обратно на работу. Я совершил ошибку, это правда. Но может, теперь… Может, если ты ему скажешь… – Питер замялся. – Ты ведь ему нравишься.

Джози хотела заорать: «Убирайся! Я не желаю опять с тобой работать и тем более не желаю разговаривать с тобой у всех на виду». Но за несколько месяцев после устроенного Питером пожара что-то произошло. Джози отплатила ему за выходку на математике так, как он, по ее мнению, того заслуживал. Однако, вспоминая об этом, она по-прежнему чувствовала жжение в груди. И у нее все чаще возникал вопрос: может быть, та бредовая идея пришла Питеру в голову не потому, что он сумасшедший, а потому, что она, Джози, дала повод? Ведь когда в копицентре никого, кроме них, не было, они действительно разговаривали, они смеялись. Она относилась к нему как к нормальному парню, хотя, пожалуй, и не к такому, с каким стоило бы появляться на людях. Как бы то ни было, чувствовать и действовать – это ведь разные вещи, верно? Она, Джози, никогда не вела себя как Дрю, Мэтт и Джон, которые, проходя мимо, толкали Питера, отбирали у него пакет с ланчем и пинали, пока содержимое не высыпалось на пол. Она же была не такая, правда?

Разговаривать с мистером Каргрю Джози не хотела. Не хотела, чтобы Питер думал, будто она согласна с ним дружить или даже просто по-приятельски общаться. Но уподобляться Мэтту, от чьих комментариев в адрес Питера ее иногда тошнило, ей тоже не хотелось.

Питер сидел напротив нее, ожидая ответа, и вдруг кубарем скатился с каменных ступенек, а на его месте теперь стоял Мэтт:

– Держись подальше от моей девушки, пидор! Иди поищи себе какого-нибудь мелкого пацана.

Питер приземлился лицом на плиты. Когда он поднял голову, губа была в крови. Первым делом он посмотрел на Джози, и, как ни странно, она не увидела в его взгляде ни обиды, ни злобы. Только глубокую усталость.

– Мэтт, – сказал он, поднимаясь на четвереньки. – У тебя член длинный?

– Тебе интересно? – ответил Мэтт.

– Вообще-то, нет, – Питер с трудом встал на ноги, – просто подумал, сможешь ты трахнуть сам себя или нет.

Джози почувствовала, как воздух между парнями накалился, и через долю секунды Мэтт налетел на Питера, как ураган. Он ударил его в лицо и снова повалил на плиты.

– Тебе это нравится, да? Нравится? – плевался Мэтт, всем телом придавливая Питера к земле.

Питер мотал головой, слезы катились по лицу, оставляя светлые дорожки на потеках крови:

– Слезь…

– Сам себя трахни! Наверняка только о том и мечтаешь! – ухмылялся Мэтт.

Собралась толпа. Джози отчаянно озиралась, ища глазами учителя, но уроки уже закончились, и никого из преподавателей поблизости не было.

– Перестань! – закричала она, глядя, как Питер пытается высвободиться, а Мэтт бьет его с новой силой. – Прекрати!

Мэтт нанес еще один удар и поднялся. Питер остался лежать, скорчившись, на боку.

– Ты права, ни к чему тратить на него время, – сказал Мэтт и зашагал к машине, ожидая, что Джози пойдет за ним.

Она знала: сначала они поедут выпить кофе, потом к ней домой. Мэтт начнет целовать ее в шею и гладить плечи, она попытается не обращать на него внимания и делать уроки, но вскоре сдастся, и они будут обниматься, пока не услышат, что подъехала мамина машина.

В Мэтте еще осталась нерастраченная ярость. Кулаки были сжаты. Джози взяла одну его руку, разжала ему пальцы и переплела их со своими:

– Ты не разозлишься, если я кое-что тебе скажу?

Она понимала бессмысленность своего вопроса: Мэтт и так до сих пор был в ярости. Эта ярость представляла собой обратную сторону той страсти, от воздействия которой Джози чувствовала себя наэлектризованной изнутри. Просто в этом случае та же сила несла негативный заряд и была направлена на слабого.

Не дождавшись ответа, Джози продолжила осторожное наступление:

– Почему бы тебе не оставить Питера Хоутона в покое?

– Этот пидор первый начал. Ты же слышала, что он сказал.

– Да, но он сказал это после того, как ты спустил его со ступенек.

Мэтт остановился:

– С каких это пор ты его ангел-хранитель?

Взгляд Мэтта больно резанул ее. Содрогнувшись, она торопливо произнесла:

– Я не его ангел-хранитель. Просто, – она сделала глубокий вдох, – мне не нравится, как ты обращаешься с теми, кто не такой, как мы. Если тебе не хочется тусоваться с лузерами, не тусуйся, но мучить-то их зачем?

– Затем, – сказал Мэтт, – что иначе они будут не они, а мы не мы. – Он прищурился. – Тебе ли это не знать?

У Джози внутри все похолодело. На что Мэтт намекает: на график, который составил Питер, или на ее дружбу с ним в младших классах, – она не знала и не хотела выяснять. Она боялась одного: как бы те, кто входил в круг популярных, не поняли, что она все время была вне этого круга.

Она не станет просить, чтобы Питера вернули на работу. Она даже не узнает его, если он подойдет. И при этом не будет лгать себе, воображая, будто она чем-то лучше Мэтта, который издевается над Питером и бьет его. Чтобы закрепить за собой определенное место в иерархии, делаешь то, что тебя вынуждают делать, – по-другому никак. А самый верный способ взобраться наверх – пройти по чьим-либо головам.

– Ну? – спросил Мэтт. – Ты идешь или нет?

Джози подумала о Питере. Плачет ли он или уже перестал? Не сломан ли у него нос или еще что-нибудь?

– Иду, – сказала она и пошла за Мэттом, не оборачиваясь.

Линкольн, штат Массачусетс, представлял собой пригород Бостона. Раньше здесь хозяйничали фермеры, а теперь теснились огромные особняки и земля стоила до абсурда дорого. Из окна машины Джози осматривала пейзаж, который при иных обстоятельствах мог бы быть для нее родным: высокие каменные заборы, таблички «Историческое наследие» на домах двухсотлетней давности, маленький киоск с мороженым, от которого пахло свежим молоком. Может, Логан Рурк отведет ее прямо в «Дейри джой» и предложит мороженое с фруктами и орехами? А может, просто подойдет к прилавку и, ни о чем не спрашивая, купит ее любимое с пеканом? Ведь есть же, наверное, какой-то отцовский инстинкт?

Мэтт вел машину, лениво положив запястье на руль. В свои шестнадцать лет он, только что получивший права, охотно ездил куда угодно: за молоком для матери, за одеждой в химчистку, к Джози домой после школы. Ему доставлял удовольствие сам процесс, а пункт назначения особой роли не играл. Потому-то Джози и попросила отвезти ее к отцу.

К тому же выбирать не приходилось. Обратиться с этой просьбой к маме она не могла: Алекс даже не знала, что дочь разыскивает Логана Рурка. На автобусе можно было доехать только до Бостона, а как добраться дальше, Джози не знала. Поразмыслив, она решила признаться Мэтту в том, что никогда не видела своего отца и что нашла информацию о нем в газете, поскольку он баллотировался на государственную должность.

Участок перед домом Логана Рурка был оформлен не так помпезно, как у некоторых его соседей, но тоже выглядел безупречно: газон аккуратно подстрижен, ножка почтового ящика обсажена цветами, изящно склонившими головки. На ветке дерева висела табличка с номером дома – 59. У Джози по спине пробежали мурашки. В прошлом году она играла в хоккей на траве под номером 59.

Это был знак.

Мэтт свернул на подъездную дорожку. Перед домом стояли две машины – «лексус» и джип, – а еще детский пожарный фургон для ребенка двух-трех лет. До сих пор Джози не приходило в голову, что у Логана Рурка могут быть другие дети.

– Хочешь, пойду с тобой? – предложил Мэтт.

– Не надо, – покачала головой Джози. – Все в порядке.

Идя к двери, она сама себе удивлялась: «И о чем я только думала?! Разве можно просто так взять и заявиться в дом к незнакомому человеку, тем более к человеку, претендующему на государственную должность! Сейчас выскочит какой-нибудь охранник или, по крайней мере, собака». В ту же секунду действительно раздался лай. Обернувшись, Джози увидела, что к ней семенит крошечный йорк с розовым бантом на голове. В ту же секунду входная дверь открылась.

– Титания, отдай почтальону… – Увидев Джози, Логан Рурк осекся. – Вы не почтальон.

Он оказался выше, чем она себе представляла, но в остальном выглядел точно как на фотографии: сухощавый, волосы седые, нос римский. А глаза того же цвета, что ее собственные, и как будто намагниченные – невозможно оторвать взгляд. В эту ловушку, наверное, и попалась в свое время ее мама.

– Ты дочь Алекс, – сказал Логан Рурк.

– И ваша, – ответила Джози.

Из дома донесся восторженный визг ребенка, с которым играли в догонялки.

– Логан, кто там? – спросил женский голос.

Логан Рурк перешагнул порог и закрыл за собой дверь, чтобы Джози не могла заглянуть в его жизнь. Ему было явно не по себе, чего, пожалуй, и следовало ожидать. Джози осознавала: внезапно увидеть дочь, брошенную до рождения, – это, мягко говоря, слегка обескураживает.

– Что ты здесь делаешь?

Неужели это не очевидно?

– Мне захотелось вас увидеть. Я подумала, что вы, может быть, тоже хотите видеть меня.

– Сейчас не самый подходящий момент, – тяжело вздохнул он.

Джози бросила взгляд на машину Мэтта, по-прежнему припаркованную на подъездной дорожке.

– Я могу подождать.

– Послушай… Дело в том, что… Я занимаюсь политикой. Именно сейчас для меня недопустимы такие осложнения…

Это слово чуть не сбило Джози с ног. Она – «осложнение»?

На ее глазах Логан Рурк достал из кошелька пачку стодолларовых купюр, отсчитал три штуки и сунул ей в руку:

– Вот. Этого хватит?

Джози попыталась глотнуть воздуха, но кто-то как будто вогнал кол ей в грудь. Она поняла: родной отец решил, будто она пришла его шантажировать.

– После выборов, – сказал он, – может, как-нибудь пообедаем.

Купюры, совсем новенькие, хрустели в руке. Джози вдруг вспомнила, как в детстве ходила с мамой в банк и та давала ей пересчитать двадцатки. Свежие деньги всегда пахли чернилами и удачей.

Логан Рурк не был ее отцом. Он был ей не роднее, чем тот мужчина, которой взял у них с Мэттом монетку при въезде на платную дорогу, или любой другой незнакомый человек. Оказывается, люди могут быть генетическими родственниками, но при этом не иметь ничего общего. Мимоходом Джози поняла, что, вообще-то, мама уже преподала ей этот урок.

– Ну что ж, – сказал Логан Рурк, поглядывая на дверь, за ручку которой держался. – Я… не знаю, как тебя зовут…

– Маргарет, – сказала Джози, чтобы сравнять счет лжи.

– Маргарет. Хорошо, – пробормотал он и скользнул обратно в дом.

Возвращаясь к машине, Джози разжала пальцы и проводила взглядом купюры, которые упали рядом с каким-то растением: она не знала, как оно называется, но вид имело благоденствующий – как и все в этих краях.

Честно говоря, идея игры посетила Питера во сне. Он и раньше делал кое-что в этом роде: собственные версии компьютерного тенниса, гонки. Один раз даже создал сценарий в научно-фантастическом духе для сайта, на котором можно было играть с людьми из других стран. Но нынешний его замысел превосходил все предыдущие эксперименты.

После очередного матча, в котором участвовал Джоуи, они с родителями заехали в пиццерию. Переев пиццы с тефтельками и колбасой, Питер подошел к игровым автоматам и увидел игру «Охотник на оленей»: нужно было опустить четвертак и стрелять из виртуального ружья в оленей, которые высовывали головы из-за деревьев. Тот, кто убивал самку, проигрывал. Ночью Питеру приснилось, что он охотится вместе с отцом – только не на оленей, а на людей. Он проснулся весь в поту, рука сжимала невидимую винтовку.

Создать аватары – компьютерные модели людей – было совсем не трудно. Питер поэкспериментировал, и, хотя качество графики пока оставляло желать лучшего, его персонажи, созданные с помощью языка программирования, уже различались между собой по цвету кожи, волос и телосложению. Питеру показалось, что это было бы круто – создать игру, где предметом охоты является человек.

Однако варгейм – старье, даже игры про мафию полностью себя исчерпали благодаря «Grand Theft Auto». Питер понял: нужен новый злодей – такой, чтобы его хотелось прикончить. Компьютерные игры тем и хороши, что в них можно увидеть, как подлецы получают по заслугам.

Ища подходящий сюжет, Питер все перебрал: вторжение инопланетян, перестрелка на Диком Западе, шпионские миссии. А потом вспомнил о том фронте, на котором сам воевал каждый день.

А что, если жертву… превратить в охотника?

Встав с постели, Питер сел за письменный стол и вытащил из ящика прошлогодний фотоальбом своего класса. Идея созрела: он создаст компьютерную версию «Мести придурков»[20], адаптированную к реалиям XXI века. Это будет фантастический мир, где слабый сможет поквитаться с теми, кто издевался над ним.

Питер взял маркер и начал обводить фотографии.

Дрю Жирар.

Мэтт Ройстон.

Джон Эберхард.

Перевернув страницу, Питер на секунду остановился, а потом все-таки обвел портрет Джози Кормье.

– Останови, пожалуйста, машину, – сказала Джози Мэтту, поняв, что больше не может изображать, будто встреча с отцом прошла нормально.

Как только Мэтт затормозил, она открыла дверцу, выскочила и побежала через высокую траву в лес, где бросилась на ковер из сосновых иголок и заплакала. Чего она ждала от отца, Джози и сама не знала. Может быть, надеялась, что он примет ее, не ставя условий. Или хотя бы проявит любопытство.

– Джози? Ты в порядке? – подойдя, спросил Мэтт.

Она попыталась сказать «да», но от лжи ее уже тошнило. Почувствовав, как Мэтт гладит ее по голове, она заплакала еще сильнее: сейчас нежность резала больнее любого ножа.

– Ему на меня насрать!

– Тогда и ты на него насри! – сказал Мэтт.

Джози подняла глаза:

– Это не так просто.

Мэтт обнял ее:

– Ну не надо, Джо…

До недавних пор Джози всегда и для всех была Джози. Даже мама, насколько она помнила, не давала ей глупых ласкательных прозвищ типа Тыковки или Пуговки, как часто делают другие родители. Когда Мэтт стал называть ее Джо, она сразу вспомнила героиню «Маленьких женщин», и, хотя он наверняка не читал романа Луизы Мэй Олкотт, Джози было приятно ассоциировать себя с такой сильной, уверенной в себе девушкой.

– Так глупо… Я даже не знаю, почему плачу. Я просто хотела… понравиться ему.

– А вот мне ты ужасно нравишься. Это считается? – Мэтт наклонился и тронул губами ее мокрое лицо.

– Еще как!

Джози почувствовала его поцелуй сначала на щеке, потом на шее, потом за ухом – в том месте, от прикосновения к которому она всегда как будто растворялась. Все это пока было для нее непривычно, но каждый раз, когда они с Мэттом оставались наедине, он заманивал ее на шаг дальше. «Сама виновата, – говорил он и как-то странно улыбался. – Если б ты не была такой сексуальной, я бы смог удержаться и не трогать тебя». Эти слова сами по себе действовали на Джози как афродизиак. Сексуальная? Она? Как Мэтт и обещал, ей каждый раз становилось хорошо оттого, что она позволяла ему себя трогать, пробовать на вкус. Подпуская его все ближе и ближе, она словно бы готовилась прыгнуть со скалы: дыхание останавливалось, в животе порхали бабочки. Казалось, еще один шаг – и она полетит. Отрываясь от твердой почвы, Джози почему-то не думала, что может просто рухнуть вниз.

Ладони Мэтта блуждали у нее под майкой, ныряли под кружево лифчика. Их ноги переплелись, он прижался к ней всем телом. Когда он потянул вверх край ее футболки, она, кожей ощутив прохладу воздуха, внезапно опомнилась и прошептала:

– Сейчас нельзя, мы же бросили машину на обочине.

Мэтт задел зубами ее плечо и поднял глаза: взгляд был затуманенный, как от лихорадки или от наркотиков.

– Но я хочу тебя, – сказал он то, что говорил уже много раз.

Сегодня она не стала делать вид, будто не слышит.

Я хочу тебя…

Джози могла бы его остановить, но поняла, что не остановит. Он ее хотел, и сейчас именно эти слова были ей нужнее всего. На секунду Мэтт застыл, пытаясь понять: если Джози его не оттолкнула, это значит то, о чем он подумал? Она услышала шуршание пакетика с презервативом. Интересно, как долго он носил его при себе? Потом Мэтт, все еще боясь, что она передумает, дернул замок у себя на джинсах и поднял ей юбку. Она почувствовала жгучее прикосновение его пальцев, оттягивающих эластичную ткань ее трусиков. Раньше эта рука оставляла на коже горячий след, как комета. Джози говорила: «Хватит, не надо», а потом ощущала ноющую боль. Теперь все было по-другому. Мэтт перенес центр тяжести: и жжение, и давление усилилось.

– Ой! – вырвалось у Джози, и Мэтт заколебался.

– Не хочу сделать тебе больно, – произнес он.

– Давай.

Мэтт толкнулся бедрами вперед. Боль была ожидаемой, но все равно заставила Джози вскрикнуть. Мэтт ошибочно принял этот возглас за проявление страсти.

– Знаю, детка, – простонал он.

Она почувствовала его пульс, только не так, как чувствовала раньше, а изнутри. Он задвигался быстрее, дергаясь внутри ее, словно рыба, снятая с крючка и брошенная на причал. Джози хотелось спросить: было ли Мэтту тоже больно, когда он делал это в первый раз? Всегда ли ей будет больно? Может быть, всем полагается расплачиваться болью за любовь? Она уткнулась лицом в плечо Мэтта и постаралась понять, почему даже сейчас, когда он внутри ее, она все равно чувствует себя пустой.

– Питер, – сказала миссис Сандрингем после урока английского, – задержись, пожалуйста, на минутку.

Питер плюхнулся на стул и начал придумывать, как объяснить родителям очередную неудовлетворительную оценку. Вообще-то, миссис Сандрингем нравилась ему. Ей еще не перевалило за тридцать, и, пока она распространялась о грамматике или о Шекспире, нетрудно было представить себе, что не так уж давно она сама сидела за партой и гипнотизировала взглядом стрелку часов.

Дождавшись, когда остальные выйдут, Питер подошел к учительскому столу.

– Я хотела поговорить о твоем эссе, – сказала миссис Сандрингем. – Я еще не все работы проверила, но твою видела и…

– Могу переписать! – выпалил Питер.

Учительница вздернула брови:

– Но, Питер… Я поставила тебе «А».

Она отдала ему тетрадку, и он вперил взгляд в ярко-красную букву на полях. Эссе было на тему «Событие, изменившее мою жизнь». Питер написал о том, как неделю назад его уволили за поджог мусорного бака. Джози Кормье в сочинении не упоминалась. Учительница подчеркнула заключительное предложение: «Я понял, что если сделаешь что-нибудь не так, то обязательно попадешься, поэтому нужно думать, прежде чем действовать».

– Этот случай действительно многому тебя научил. – Миссис Сандрингем улыбнулась и положила руку Питеру на запястье. – Теперь на тебя можно положиться.

Питер кивнул и, выйдя в коридор, влился в поток других учеников. Он нес свое сочинение в руках, воображая, что скажет мама, когда он явится домой с жирной «А» по английскому. Наконец-то он сделал нечто такое, чего ожидали не от него, а от Джоуи! Но если родители прочтут эссе, они узнают про случай с поджогом мусорного бака. Придется признаться, что его уволили и теперь после уроков он не работает, а просто сидит в библиотеке.

Питер скомкал свое сочинение и бросил его в первую же урну.

После того как Джози начала проводить почти все свободное время с Мэттом, место неизменной спутницы Кортни незаметно, но быстро заняла Мэдди Шоу. Она справлялась с этой ролью даже лучше, чем Джози. Когда две подружки шли по коридору, не сразу можно было различить, кто есть кто: Мэдди так точно копировала стиль и пластику Кортни, что подражание превратилось для нее в своего рода искусство.

Сегодня они все собрались у Мэдди дома, поскольку ее родители поехали навестить старшего сына, который учился в Сиракьюсе. Спиртного покупать не стали – начался хоккейный сезон, и игроки должны были подписать договор с тренером, – зато Дрю Жирар взял напрокат молодежную комедию без купюр, и сейчас парни спорили, кто сексуальнее: Элиша Катберт или Шеннон Элизабет.

– Я бы переспал с той и другой, – сказал Дрю Жирар.

– А с чего ты взял, что они тебе дадут? – засмеялся Джон Эберхард.

– Моя репутация простирается далеко…

– Это единственная часть тебя, которая на такое способна, – усмехнулась Кортни.

– Корт, ты просто бесишься оттого, что тебе не выпал шанс проверить мои возможности.

– Да уж конечно…

Джози и Мэдди, сидя на полу, рассматривали доску для спиритических сеансов, которую нашли в подвале среди детских настольных игр. Пальцы Джози легко касались указателя:

– Ты его не двигаешь?

– Честное слово, нет, – ответила Мэдди. – А ты?

Джози помотала головой. «Интересно, какое привидение захочет прийти на подростковую вечеринку? Наверное, дух трагически погибшего подростка. В автокатастрофе, например».

– Как тебя зовут? – громко спросила Джози.

Стрелка указала на одну букву алфавита, затем на другую, потом остановилась.

– Значит, Эб, – объявила Мэдди.

– Или Эбби.

– Ты парень или девушка? – спросила Мэдди.

Указатель соскочил с доски. Дрю расхохотался:

– Видать, он педик!

– Рыбак рыбака видит издалека, – сказал Джон.

Мэтт зевнул и потянулся, так что рубашка задралась. Джози сидела к нему спиной, но почувствовала его обнажившуюся кожу почти так же, как если бы дотронулась до нее, – такая связь существовала между их телами.

– Было дико весело, но мы сваливаем. Идем, Джо.

Джози посмотрела на доску: стрелка указала на слово «нет».

– Я останусь, – сказала она. – Мне интересно.

– Ого! Кого-то только что обломали? – подал голос Дрю.

Начав встречаться с Джози, Мэтт стал гораздо меньше времени проводить со своими друзьями. И хотя он говорил ей, что дурачиться в ее обществе ему гораздо приятнее, чем общаться с дураками, она знала: уважение Дрю и Джона для него по-прежнему важно. Однако это же не давало ему права вести себя с нею как с рабыней!

– Я сказал, мы уходим, – повторил Мэтт.

Джози подняла на него глаза:

– Я еще не закончила. Когда закончу, тогда и пойду.

– Без меня ты вообще ни разу не кончала! – сострил Мэтт, самодовольно улыбнувшись парням.

Они заржали. Джози вспыхнула. Ни на кого не глядя, она встала и быстро поднялась по лестнице, ведущей из подвала на первый этаж. Там она схватила свою куртку. Сзади послышались шаги, но она даже не обернулась.

– Мне было весело, поэтому…

Мэтт не дал ей договорить. Он с силой схватил ее за руку, резко развернул и прижал к стене. Она вскрикнула:

– Мне больно!

– Чтобы такого больше не повторялось!

– Это ты не смей…

– Я же сказал тебе: «Мы уходим», а ты выставила меня идиотом.

Под пальцами Мэтта на коже Джози быстро расцветали синяки, как будто она была для него холстом. В его руках она обмякла, инстинктивно ему уступая.

– Извини, – прошептала она.

Услышав то, что хотел услышать, Мэтт ослабил хватку.

– Джо, – вздохнул он, прикоснувшись лбом к ее лбу, – я не хочу ни с кем тебя делить. Ты не должна на меня за это сердиться. – (Джози, по-прежнему не находя в себе сил говорить, только покачала головой.) – Просто я так тебя люблю…

Она удивленно заморгала:

– Ты меня любишь?

До сих пор он не говорил ей этого, и она ему тоже. Чувствовала, но молчала, потому что если бы она первая сказала, а он не ответил, то со стыда провалилась бы сквозь землю. Но вот он, Мэтт, сам сказал, что любит ее.

– А разве не заметно? – спросил он и, взяв руку Джози, так нежно поцеловал каждый пальчик, что она почти забыла о произошедшем несколько минут назад.

– «Kentucky Fried People»… – произнес Питер, обдумывая идею, которую подал ему Дерек. Они сидели на скамейке в спортзале, пока капитаны баскетбольных команд набирали себе игроков. – Ну не знаю… Не слишком ли это…

– Впечатляюще? С каких это пор ты стал политкорректным? Представь себе: ты заходишь в студию и, если у тебя достаточно очков, используешь гончарную печь как орудие убийства.

Дерек тестировал новую компьютерную игру Питера: что-то предлагал, указывал на недостатки в дизайне. Времени для обсуждения у них было предостаточно, поскольку, как они оба знали, их обоих до последнего не будут брать ни в какую команду.

Тренер Спирс назначил капитанами Дрю Жирара и Мэтта Ройстона, что никого не удивило. Эти двое были лучшими спортсменами класса и уже выступали за университет.

– Не спите, ребята! – крикнул тренер. – Покажите капитанам, как вы изголодались по игре! Пусть думают, что каждый из вас – второй Майкл Джордан!

– Ноа. – Дрю указал на парня, сидевшего сзади.

Мэтт кивком подозвал его соседа:

– Чарли.

– Я слышал, – сказал Питер Дереку, – что, хотя Майкл Джордан уже не играет, он по-прежнему получает сорок миллионов долларов в год.

– То есть сто девять тысяч пятьсот восемьдесят девять долларов в день. И это не работая, – подсчитал Дерек.

Дрю и Мэтт продолжали набор:

– Эш.

– Робби.

Питер подсел к Дереку поближе:

– Если Майкл Джордан идет в кино, это стоит ему десять баксов, а зарабатывает он, пока длится фильм, девять тысяч сто тридцать два.

Дерек усмехнулся:

– А за пять минут, пока варится яйцо, – триста восемьдесят.

– Стю.

– Фредди.

– Уолт.

Невыбранными остались трое: Дерек, Питер и Ройс, к которому был приставлен наблюдающий, потому что у него случались приступы агрессии.

– Ройс, – сказал Мэтт.

– В час Майкл Джордан зарабатывает на четыре тысячи пятьсот шестьдесят долларов восемьдесят пять центов больше, чем заработал бы в «Макдоналдсе», – продолжал Дерек.

Дрю окинул их с Питером оценивающим взглядом.

– Пока он пересматривает старую серию «Друзей», – сказал Питер, – ему набегает две тысячи двести восемьдесят три доллара.

– Если он захочет скопить на новый «мазерати», у него на это уйдет всего двадцать один час. Черт подери! – воскликнул Дерек. – Жаль, что я не умею играть в баскетбол!

Дрю выбрал его. Он встал.

– Да, – сказал Питер ему вслед, – но даже если Майкл Джордан в ближайшие четыреста пятьдесят лет ничего не будет тратить, он все равно не скопит столько, сколько зарабатывает за одну секунду Билл Гейтс.

– Ну ладно, – согласился Мэтт. – Беру пидора.

Питер поплелся в хвост команды.

– Тебе понравится эта игра, – сказал ему Мэтт так, чтобы все слышали. – Просто хватай мяч так же крепко, как себя за яйца.

Питер прислонился к стене, обложенной матами, как в мягкой комнате в дурдоме, где психи могут выплеснуть всю свою агрессию.

Питеру в каком-то смысле даже захотелось так же хорошо знать, что он собой представляет, как это знали, по-видимому, все окружающие.

– Ну хорошо, – сказал тренер. – Давайте играть.

Перед Днем благодарения впервые с прошлой зимы пошел ледяной дождь. Он начался после двенадцати часов ночи: кости старого дома задребезжали на ветру, градины застучали в окна. Электричество вырубилось, но для Алекс это не было неожиданностью. Она, вздрогнув, проснулась от абсолютной тишины, которая наступает, когда современные технологии дают сбой. Для таких случаев возле кровати Алекс хранила фонарик. Свечи тоже были недалеко. Она зажгла две штуки и посмотрела на собственную длиннющую тень, которая расползлась по стене. Когда дочка была маленькой, в такие ночи они ложились спать вместе, и Джози засыпала, скрестив пальцы, чтобы свет не дали до утра и школа отменилась.

Почему взрослые никогда не устраивают себе таких праздников? Даже если в учебных заведениях объявят внеплановый выходной, что казалось вполне вероятным, даже если ветер будет выть так, словно наступил конец света, даже если дворники машины Алекс примерзнут к лобовому стеклу, ее, судью Кормье, все равно будут ждать на рабочем месте. Занятия по йоге, баскетбольные матчи и театральные представления будут отменены, но реальную жизнь никто не отменит.

Дверь спальни распахнулась. На пороге стояла Джози в майке-алкоголичке и мужских трусах-боксерах. «Откуда у нее это? Только бы не от Мэтта Ройстона!» – подумала Алекс. Не до конца проснувшись, она ждала девочку с растрепанной косичкой и в пижаме с принтами Чудо-Женщины, а вошла оформившаяся молодая женщина с длинными распущенными волосами. Чтобы привыкнуть к этому, Алекс потребовалось несколько секунд.

Она отвернула одеяло на свободной половине кровати, и Джози тут же воспользовалась этим молчаливым приглашением: легла и укрылась до подбородка.

– Какая жуть! Как будто небо рушится!

– Небо никуда не денется, а вот что будет на дорогах? – ответила Алекс.

– Думаешь, завтра отменят занятия?

Алекс улыбнулась в темноту: дочка подросла, а приоритеты у нее все те же.

– Похоже на то.

Джози, удовлетворенно вздохнув, поудобнее устроила голову на подушке:

– Вот бы нам с Мэттом завтра покататься где-нибудь на лыжах!

– Если на дорогах будет опасно, ты из дому не выйдешь.

– Но ты-то выйдешь.

– У меня нет выбора, – сказала Алекс.

Джози повернулась к матери лицом, и в ее глазах отразился огонек свечи.

– Выбор есть всегда… – Она подперла голову рукой. – А можно тебя кое о чем спросить?

– Конечно.

– Почему ты не вышла замуж за Логана Рурка?

К такому вопросу Алекс была настолько не готова, что ей показалось, будто ее выставили голую под ледяной дождь.

– С чего ты вдруг решила об этом спросить?

– Чем он тебя не устраивал? Ты ведь говорила, что он был красивый и умный. И наверное, ты его любила – хотя бы на каком-то этапе…

– Джози, все это история Древнего мира. Тебе незачем беспокоиться из-за таких вещей, потому что тебя они не касаются.

– Еще как касаются, – возразила Джози. – Я наполовину он.

Алекс уставилась в потолок. Может быть, небо действительно рушилось. А может быть, произошло то, что всегда происходит с теми, кто надеется создать долговечную иллюзию с помощью дыма и зеркал.

– Он на самом деле был и умен, и красив, – тихо сказала она. – Дело не в нем. А во мне.

– Потому что он женат.

Алекс села:

– Как ты узнала?

– Для этого не надо быть большим ученым. Во всех газетах о нем пишут в связи с его участием в выборах.

– Ты ему звонила?

Джози посмотрела матери в глаза:

– Нет.

В глубине души Алекс хотела, чтобы Джози поговорила с Логаном. Ей было интересно, следил ли он за ее карьерой. Может, он спросил бы про нее. В свое время она бесповоротно разорвала отношения с ним: когда она носила ребенка, от которого он отказался, такое решение казалось единственно правильным. Но сейчас Алекс начинала упрекать себя в эгоизме. Почему она раньше не говорила с Джози об этом?

Потому что пыталась защитить Логана. Дочери лучше не знать об отце вообще ничего, чем знать, что он настаивал на аборте. «Еще одна ложь, – подумала Алекс. – Всего одна и маленькая. Зато Джози не будет больно».

– Он не был готов уйти от жены. – Алекс искоса посмотрела на дочь. – А я не могла вписаться в то крошечное место, которое он отвел для меня в своей жизни. Понимаешь?

– Пожалуй, да.

Алекс взяла Джози за руку под одеялом. Если бы она сделала это при свете, жест показался бы им обеим чрезмерным: обычно они не позволяли себе открытого проявления эмоций. Но сейчас, в темноте, когда мир сомкнулся над ними, как стены тоннеля, это вышло совершенно естественно.

– Прости меня, – сказала Алекс.

– За что?

– За то, что не дала тебе возможности вырасти рядом с отцом.

Джози, пожав плечами, высвободила руку:

– Ты все правильно сделала.

– Не знаю, – вздохнула Алекс, – иногда от правильных поступков становится ужасно одиноко… – В следующую секунду она повернулась к Джози, натянув на лицо широкую улыбку. – Но зачем нам вообще говорить об этом? Ведь тебе, в отличие от меня, повезло в любви, правда?

Тут вдруг дали электричество. Внизу, на кухне, пискнула микроволновка. Желтый свет из-под двери ванной заструился по коридору.

– Пойду-ка я к себе, – сказала Джози.

– Да? Ну, иди… – ответила Алекс, хотя собиралась сказать: «Останься».

Джози пошлепала в свою комнату, а Алекс протянула руку к будильнику, чтобы переустановить его. На экране несколько раз панически загорелась цифра 12. Алекс почувствовала себя Золушкой, чья сказка закончилась, не дойдя до счастливого финала.

Как ни удивительно, при входе в клуб «Фаворит» никто даже не взглянул на фальшивое удостоверение, которое Питер предъявил, и, прежде чем он успел передумать, его втолкнули внутрь.

В лицо сразу ударил густой дым, глаза первое время почти ничего не видели при слабом освещении. В барабанные перепонки застучало громкое танцевальное техно, заполнившее собой все пространство между людьми. Входящих встречали две высокие женщины, стоявшие по обе стороны от двери. Питер сначала не понял, кто они, а потом заметил слегка наметившуюся щетину на лице одной из них. Точнее, одного. Второй выглядел женственнее многих женщин. Раньше Питер никогда не видел трансвеститов вблизи. Наверное, среди них встречались перфекционисты.

Посетители в основном тусовались парами или тройками, но были и такие, кто держался по одному. Они, как ястребы, смотрели на танцпол с балкона. Оглядевшись, Питер увидел мужчин в кожаных штанах, мужчин, целующихся с мужчинами, мужчин, передающих друг другу сигарету с травкой. Благодаря зеркальным стенам залы казались бесконечными.

О существовании клуба «Фаворит» Питер легко узнал в Интернете. Поскольку на водительские права он еще не сдал, ему пришлось сначала ехать на автобусе до Манчестера, а там садиться в такси. Что он здесь делает, Питер и сам толком не понимал. Наверное, это был для него своеобразный антропологический эксперимент: он проверял, удастся ли ему вписаться хотя бы в какое-нибудь сообщество или его удел – своя собственная компания. Не то чтобы мысль о физической близости с мужчиной была приятна Питеру, пока, скорее, нет. Просто он решил выяснить, будет ли ему комфортно находиться среди геев и не признают ли они в нем своего.

В темном углу целовалась какая-то парочка. Питер остановился. Видеть такое в реальной жизни было странно. Поцелуи парней с парнями иногда, конечно, показывали по телевизору. Такие сцены обычно вызывали шумиху в прессе, поэтому Питер знал, в каких фильмах они есть, и иногда смотрел – проверял свои ощущения. Но любые эротические сцены на экране – это все-таки игра. То, что Питер видел сейчас, выглядело совершенно по-другому. Он стал ждать, не забьется ли у него сердце, не возникнет ли какое-то волнение. Но вроде бы нет, возбуждения Питер не чувствовал. Он смотрел с любопытством (не мешает ли им щетина?) и без отвращения, но повторить это ему, пожалуй, не хотелось.

Мужчины перестали целоваться. Один из них прищурился:

– Тебе здесь что, реалити-шоу?

Он оттолкнул Питера, и тот упал на кого-то, кто сидел за барной стойкой.

– Эй! – сказал этот человек, и вдруг у него загорелись глаза. – Ух ты! Что тут у нас?

– Извините…

– Не извиняйся. Первый раз здесь?

Питер посмотрел на него: это был парень лет двадцати с небольшим, коротко стриженный блондин. Пальцы пожелтели от никотина.

– Как вы догадались?

– У тебя взгляд оленя, который выскочил на дорогу. – Он загасил сигарету и подозвал бармена, молодого человека, как будто только что сошедшего с обложки журнала: – Рико, плесни чего-нибудь моему юному другу. Что ты будешь?

Питер сглотнул:

– Пепси?

Парень осклабился:

– Ага…

– Я не пью.

– Ну тогда вот. – Он достал из кармана и протянул Питеру два маленьких тюбика, а еще два таких же взял себе.

Никакого порошка в них не было, только воздух. Парень открыл первый тюбик и глубоко вдохнул носом его содержимое, потом проделал то же самое со вторым. Питер повторил. Голова у него закружилась, как в тот раз, когда родители уехали с братом на очередной матч, а сам он остался дома и выпил шесть банок пива. Только тогда его потянуло в сон, а сейчас, наоборот, каждая клетка тела как будто проснулась.

– Меня зовут Курт, – сказал парень, протягивая руку.

– Питер.

– Актив или пассив?

Питер пожал плечами, постаравшись сделать вид, будто понимает, о чем идет речь, хотя на самом деле ни черта не понимал.

– Боже мой! – Курт закатил глаза. – Свежая кровь!

Бармен поставил перед Питером пепси:

– Оставь его в покое, Курт. Он еще ребенок.

– Тогда мы с ним поиграем, – сказал Курт. – Как насчет бильярда?

Играть в бильярд Питер умел.

– С удовольствием.

Курт достал из кошелька двадцатку и оставил ее на стойке для Рико:

– Сдачи не надо.

Бильярдная примыкала к основному залу, за всеми четырьмя столами уже играли. Питер сел у стены и стал наблюдать. Некоторые мужчины дотрагивались друг до друга: обнимали за плечи, похлопывали по задницам, но большинство из них вели себя обыкновенно. Просто как приятели.

Курт достал из кармана горсть четвертаков и положил их на бортик стола. Подумав, что это ставка, Питер выудил из куртки два мятых доллара. Курт рассмеялся:

– Это не ставка, это плата за игру.

Когда предыдущая пара доиграла, Курт скормил четвертаки монетоприемнику, и на стол разноцветным потоком выкатились пятнадцать шаров. Питер взял со стены кий и натер кончик мелом. Игроком он был, мягко говоря, невыдающимся – играл всего пару раз, – но мог не бояться, что покажется очень уж неуклюжим: до сих пор у него шары со стола не соскакивали.

– Так, значит, ты азартный, – сказал Курт. – Это интересно.

– Ставлю пять баксов, – сказал Питер, надеясь, что этот жест поможет ему выглядеть старше.

– На деньги я не играю. Давай так: если выигрываю я, то едем ко мне, а если выигрываешь ты, то едем к тебе.

Для Питера оба варианта были бы проигрышем: ехать к Курту он не хотел и уж совершенно точно не хотел везти Курта домой.

– Кажется, мне расхотелось играть, – сказал он, кладя кий на край стола.

Курт, чьи глаза вспыхнули, как две маленькие раскаленные звезды, схватил Питера за руку:

– Но я уже заплатил за игру. Захотел играть – так давай играй.

Голос Питера панически взмыл вверх.

– Пусти!

– Мы же только начали! – улыбнулся Курт.

– По-моему, ты слышал, что мальчик сказал, – произнес другой голос у Питера за спиной.

Питер, которого Курт продолжал удерживать за руку, обернулся и увидел мистера Маккейба, своего учителя математики.

Бывают такие странные моменты: приходишь в кино и видишь там женщину, работающую на почте. Ты точно знаешь, что много раз ее видел, но без формы, без почтовых коробок, конвертов и весов не можешь вспомнить, кто она. Мистер Маккейб пил пиво. На нем была рубашка из какой-то переливающейся материи.

– Не трахайся с ним, Курт, – сказал он, поставив бутылку и сложив руки, – не то я вызову копов и тебя отсюда вышвырнут.

– Да ну вас, – пожал плечами Курт и вернулся в прокуренный бар.

Питер опустил глаза, ожидая, что мистер Маккейб порвет на кусочки его фальшивые права, позвонит родителям или хотя бы спросит, с какой стати он решил заявиться в манчестерский гей-клуб. Внезапно Питер понял, что и сам мог бы задать учителю этот вопрос. Мистер Маккейб наверняка знал: если два человека хранят один секрет, это уже не секрет. С этой мыслью Питер оторвал взгляд от пола.

– Наверное, тебя нужно отвезти домой, – сказал мистер Маккейб.

Джози приложила руку к здоровенной лапе Мэтта.

– Смотри, какая ты крошечная по сравнению со мной, – сказал он. – И как только я тебя не раздавил! – Он пошевелился, не отстраняясь (Джози по-прежнему чувствовала его внутри себя), и взял ее рукой за горло. – А то ведь я и убить могу.

Его пальцы слегка сдавили шею Джози: не настолько, чтобы помешать дыханию, но достаточно, чтобы затруднить речь.

– Не надо, – произнесла Джози.

Мэтт озадаченно на нее посмотрел:

– Чего не надо?

Когда он снова задвигался внутри ее, она подумала, что неправильно его расслышала.

Дорога из Манчестера до дому занимала около часа. Бóльшую часть этого времени разговор между Питером и мистером Маккейбом порхал, как стрекоза по поверхности воды. Они говорили о вещах, которые в данный момент мало волновали их обоих: о хоккее, о школьном рождественском вечере, о современных требованиях к поступающим в хорошие колледжи. Только когда машина свернула с шоссе на темные улицы окраины Стерлинга, мистер Маккейб упомянул о тех обстоятельствах, из-за которых они с Питером в такое время оказались вдвоем.

– По поводу сегодняшнего, – начал он. – В школе про меня мало кто знает. Я пока стараюсь не афишировать.

Отсвет от зеркала заднего вида упал учителю на глаза, сделав его лицо похожим на полосатую морду енота.

– Почему? – спросил Питер, сам не ожидавший от себя такого вопроса.

– Не то чтобы я боюсь, что коллеги меня не поддержат… Просто, по-моему, это не их дело. Правильно?

В первую секунду Питер растерялся, а потом понял: мистер Маккейб не спрашивает его мнение, а просто уточняет дорогу.

– Да. После этого поворота третий дом слева будет мой.

Мистер Маккейб остановился у поворота на подъездную дорожку.

– Я доверяю тебе, Питер. И знаю, что тебе нужно с кем-то поговорить. Поэтому ты всегда можешь ко мне обратиться.

Питер отстегнул ремень безопасности:

– Я не гей.

– Хорошо, – сказал мистер Маккейб, но его взгляд при этом почему-то смягчился.

– Я не гей, – повторил Питер громко и, выйдя из машины, со всех ног побежал к дому.

Джози потрясла пузырек с лаком для ногтей и прочла надпись на донышке: «На самом деле я красный, но не для официанток».

– Посмотреть бы на тех, кто это выдумывает. Сидят, наверное, такие важные тетки за столом в конференц-зале…

– Нет, – сказала Мэдди. – Наверное, просто подружки собираются раз в год, напиваются и записывают названия букетов.

– Букеты бывают у вина, – поправила Эмма.

Кортни перевернулась на спину, и ее волосы заструились по краю кровати, как водопад.

– Скукотища! – пожаловалась она, хотя сама была хозяйкой этой вечеринки, точнее, ночевки. – Надо что-то придумать.

– Давайте кому-нибудь позвоним, – предложила Эмма.

Кортни задумалась:

– Для прикола?

– Можно заказать пиццу на чей-нибудь адрес, – сказала Мэдди.

– Мы в прошлый раз так делали с Дрю, – вздохнула Кортни, но через несколько секунд улыбнулась и взяла телефон. – Я придумала кое-что получше, – заявила она, включая громкую связь и набирая номер.

Зазвучала мелодия, очень хорошо знакомая Джози.

– Алло, – произнес хриплый голос на другом конце.

– Привет, Мэтт, – сказала Кортни, знаком попросив девчонок молчать.

– Корт, черт возьми, три часа ночи!

– Знаю. Я просто… Я давно хотела тебе кое-что сказать, но не знаю как, потому что Джози – моя подруга, и все такое… – Джози попыталась подать голос, чтобы предупредить Мэтта о ловушке, но Кортни зажала ей рот рукой и отпихнула ее. – Ты мне нравишься, Мэтт.

– Ты мне тоже.

– Да нет… Я в этом смысле.

– Боже мой, Кортни! Чего же ты раньше не сказала! Мы бы с тобой сейчас могли заниматься безудержным сексом! Если бы только я не любил Джози, которая наверняка сидит у тебя под боком.

Повисла тишина, но через несколько секунд смех разбил ее, как стекло.

– Откуда ты знаешь?! – спросила Кортни.

– Джози сказала мне, что ночует у тебя. Она мне все говорит. Теперь выключи громкую связь и дай мне мою девушку: пожелаю ей спокойной ночи.

Джози взяла трубку:

– Ты правильно ответил.

– А ты сомневалась? – произнес Мэтт хриплым спросонья голосом.

– Нет, – улыбнулась Джози.

– Ну ладно, развлекайся. Только не так же, как со мной.

Услышав в трубке зевок, Джози сказала:

– Спи дальше.

– Жаль, тебя рядом нет.

Джози повернулась к подругам спиной:

– Мне тоже.

– Я люблю тебя, Джо.

– И я тебя люблю.

– Меня сейчас вырвет, – объявила Кортни, протянула руку и нажала на кнопку разъединения.

– Это была твоя идея – позвонить ему, – сказала Джози, бросая телефон на кровать.

– Ты, Кортни, просто завидуешь, – заметила Эмма. – Как бы я хотела, чтобы без меня тоже кто-нибудь не мог жить!

– Ты такая счастливая, Джози! – согласилась Мэдди.

Джози опять взяла в руки пузырек лака и открутила крышечку. Красная капелька упала с кисточки ей на бедро, как капля крови. Любая из девчонок, за исключением, может быть, Кортни, убила бы ради того, чтобы оказаться на месте Джози. «Но согласятся ли они умереть сами?» – шепотом спросил ее внутренний голос.

– И не говорите! – ответила она Мэдди и Эмме, заставив себя улыбнуться.

В декабре Питера приняли на работу в школьную библиотеку. Его назначили ответственным за аудиовизуальное оборудование, то есть каждый день на протяжении часа после окончания занятий он перематывал пленку и расставлял диски в алфавитном порядке. Перед началом уроков он разносил проекторы, телевизоры и магнитофоны в кабинеты тех преподавателей, которые собирались их использовать. Питеру нравилось, что на новой работе его никто не беспокоил. Крутых ребят в библиотеку было не заманить. Гораздо чаще сюда заходили ученики с особыми образовательными потребностями: здесь они занимались под руководством своих кураторов.

Место Питер получил после того, как помог библиотекарше миссис Валь: он починил ее древний компьютер и тот перестал одну за другой выдавать системные ошибки. Миссис Валь прониклась к Питеру особым расположением. Уходя, она стала оставлять ему ключи, а также разрешила пользоваться служебным лифтом для транспортировки оборудования с одного этажа на другой.

В тот день Питер должен был забрать проектор из кабинета биологии. Он уже вошел в лифт и нажал на кнопку закрывания дверей, когда кто-то крикнул: «Подождите!» Через секунду в кабину вошла Джози Кормье – на костылях и с шиной на ноге. Увидев Питера, она сразу же опустила взгляд.

После того как по ее доносу его уволили с предыдущей работы, прошло уже несколько месяцев, тем не менее при встрече с Джози Питер каждый раз ощущал прилив злобы. Сейчас он почти что слышал, как она отсчитывает в уме секунды, дожидаясь, когда двери снова откроются. «Мне тоже мало радости торчать тут с тобой», – подумал Питер, и в этот самый момент лифт, дернувшись, со скрипом остановился.

– Что случилось?! – воскликнула Джози, тыча цифру 1.

– Это бесполезно, – сказал Питер и протянул руку к красной кнопке.

Боясь даже коснуться его, Джози так отклонилась назад, что чуть не упала. «Как будто я заразный», – подумал Питер. На аварийный сигнал никто не отреагировал.

– Дело дрянь, – пробормотал Питер и посмотрел вверх.

Герои фильмов всегда выползали из застрявших лифтов через потолок в шахту, но он, даже если бы встал на проектор, все равно не смог бы открыть люк без отвертки.

Джози нажала на кнопку еще раз:

– Эй! Кто-нибудь!

– Никто тебя не услышит. Учителя разошлись по домам, а сторож с пяти до шести смотрит телевизор в подвале, – сказал Питер и, бросив взгляд на Джози, добавил: – Тебе вообще что понадобилось в библиотеке?

– Пишу реферат.

– Чего это вдруг?

Она подняла костыль:

– Приходится, когда заниматься в зале не можешь, а зачет по физре получить хочется. А тебе что понадобилось в библиотеке?

– Я здесь работаю.

Оба замолчали. «По идее, – думал Питер, – рано или поздно нас должны найти. Сторож скоро захочет подняться на второй этаж со своей штуковиной для чистки полов и заметит, что мы застряли. А даже если не заметит, то все равно нам ждать не дольше чем до утра». Питер улыбнулся при мысли о том, что сможет, не соврав, похвастаться Дереку: «Прикинь? Я спал с Джози Кормье!»

Он открыл ноутбук и запустил презентацию. На экране стали появляться амебы, бластулы, делящиеся клетки. Наконец появился эмбрион. Трудно поверить, что в начале нашего существования мы бываем такими крошечными – под микроскопом едва разглядишь!

– Когда нас найдут?

– Не знаю.

– Разве в библиотеке тебя никто не хватится, если ты не вернешься?

– Меня даже дома никто не хватится, если я не вернусь.

– О господи! А вдруг у нас закончится воздух! – Джози забарабанила костылем в дверь. – Помогите!

– Воздух не закончится, – сказал Питер.

– Откуда ты знаешь?

Вообще-то, он не знал, но что еще ему было говорить?

– Я не могу долго находиться в тесном помещении, – простонала Джози. – Я начинаю паниковать.

– У тебя клаустрофобия?

Питер сначала удивился, что не знал этого, а потом понял: удивляться нечему. В последние шесть лет он принимал не самое активное участие в жизни Джози.

– По-моему, меня сейчас стошнит…

– Вот черт! Не надо! Закрой глаза и представь себе, что ты не в лифте.

Она попыталась последовать его совету и в тот же момент пошатнулась.

– Подожди-ка. – Питер забрал у нее костыли, так что ей пришлось пару секунд балансировать на одной ноге, потом взял ее за руки, и она села на пол, вытянув больную ногу.

– Как тебя угораздило? – спросил Питер, кивнув на гипс.

– Поскользнулась на льду.

Джози заплакала и начала судорожно глотать воздух. «Гипервентиляция», – подумал Питер, до сих пор никогда не сталкивавшийся с этим явлением в жизни, а только в учебниках. Кажется, в таких случаях полагалось дышать в бумажный мешочек? Питер принялся искать что-нибудь подходящее. На тележке для перевозки оборудования лежал полиэтиленовый пакет с какими-то документами, но его надевать на голову явно не стоило.

– Ладно, – сказал Питер, перебрав в уме все мыслимые и немыслимые варианты. – Давай попробуем как-нибудь тебя отвлечь.

– Это как же?

– Ну, например, поиграем. – Произнеся эти слова, Питер вспомнил Курта из клуба «Фаворит» и тряхнул головой, чтобы избавиться от этих воспоминаний. – Может, в «Двадцать вопросов»?

Джози задумалась:

– Животное, растение или минерал?

После шести раундов «Двадцати вопросов» и часовой географической викторины Питер захотел пить. И писать тоже, что очень его беспокоило: он вряд ли мог дотерпеть до утра, но и о том, чтобы справить нужду при Джози, речи быть не могло. Джози затихла. По крайней мере, ее больше не трясло. Питер даже подумал, что она спит, но она вдруг сказала:

– Правда или желание?

Он повернулся к ней:

– Правда.

– Ты меня ненавидишь?

Питер пригнул голову:

– Иногда.

– Неудивительно, – сказала Джози.

– Правда или желание?

– Правда.

– А ты меня ненавидишь?

– Нет.

– Тогда почему ведешь себя, будто ненавидишь? – спросил Питер.

Джози покачала головой:

– Я должна делать то, чего от меня ждут. Это правило… Если я не… – Она принялась теребить резинку на своем костыле. – В общем, так надо. Это сложно. Ты не поймешь.

– Правда или желание? – опять сказал Питер.

– Желание, – улыбнулась Джози.

– Лизни подошву собственной ноги.

Она засмеялась:

– Я на подошву собственной ноги наступать-то не могу. – Тем не менее она сбросила туфлю, наклонилась и высунула язык. – Правда или желание?

– Правда.

– Слабак! – сказала Джози. – Ну хорошо. Ты был когда-нибудь влюблен?

Питер посмотрел на нее и вспомнил, как однажды они привязали записку со своими адресами к воздушному шарику, наполненному гелием, и отпустили его в полной уверенности, что он долетит до Марса. Вместо инопланетян им прислала письмо вдова, жившая в двух кварталах.

– Да, – сказал Питер, – думаю, да.

Джози широко раскрыла глаза:

– И в кого?

– Это уже другой вопрос. Правда или желание?

– Правда.

– Когда ты в последний раз соврала?

Улыбка сошла с лица Джози.

– Когда сказала, что поскользнулась. На самом деле мы с Мэттом поругались и он меня ударил.

– Он тебя ударил?

– Ну не то чтобы… Просто я сказала лишнее и, когда он… Я потеряла равновесие и повредила лодыжку.

– Джози…

Она втянула голову в плечи:

– Я никому об этом не говорила. Ты тоже никому не говори, ладно?

– Ладно. – Питер задумался. – А почему ты никому не говорила?

– Это уже другой вопрос, – ответила Джози, копируя его.

– Тогда я тебе его задаю.

– А я выбираю желание.

Питер сжал кулаки и сказал:

– Поцелуй меня.

Джози медленно приблизила к нему свое лицо, так что оно расплылось у него перед глазами. Ее волосы, как занавес, упали ему на плечи, веки опустились. От нее исходил аромат осени: сидра, косых солнечных лучей и первых заморозков. Питер почувствовал, как сердце отчаянно забилось: ему словно бы стало тесно в собственном теле. Губы Джози коснулись самого краешка губ Питера – скорее даже его щеки.

– Я рада, что застряла здесь не одна, – сказала она смущенно, и вкус этих слов показался ему таким же сладким, как ее мятное дыхание.

Питер опустил взгляд: только бы Джози не заметила, как у него кое-что напряглось. По лицу расплылась такая широкая улыбка, что стало даже больно. Значит, он не был равнодушен к девушкам. Просто ему нужна была не какая-нибудь, а только одна.

В этот самый момент в металлическую дверь постучали:

– Есть кто в кабине?

– Да! – крикнула Джози, с трудом вставая на костыли. – Помогите!

Послышался сначала один громкий удар, потом кто-то застучал молотком и разжал двери ломом. Как только они раскрылись, Джози выбралась наружу. Рядом с завхозом стоял Мэтт Ройстон.

– Ты не пришла домой, и я заволновался, – сказал он, обнимая ее.

«Если такой заботливый, зачем же руки распускал?» – чуть было не ляпнул Питер, но прикусил язык, вспомнив о своем обещании. Встреченный удивленным возгласом Джози, Мэтт подхватил ее на руки, чтобы ей не пришлось ковылять на костылях.

Питер отвез тележку с проектором и ноутбуком в библиотеку, закрыл помещение, где хранилась аппаратура. Было уже поздно, но необходимость идти домой пешком почти не огорчала его. Он решил, что, придя домой, первым делом вычеркнет фотографию Джози в альбоме и удалит ее из реестра подонков в своей видеоигре.

Обдумывая, как это осуществить технически, Питер незаметно дошел до дома. В первую секунду он не понял, что не так, а потом сообразил: машины на месте, а свет потушен. Это было странно.

– Эй! – войдя, крикнул Питер; он прошел через гостиную, потом через столовую. – Кто-нибудь дома?

Родители сидели за столом на темной кухне. Мама подняла затуманенный взгляд. Было сразу видно: она плакала. У Питера в груди как будто бы разлилось что-то теплое. Он пожаловался Джози, что его отсутствия дома не заметят, а оказалось, заметили. Да еще как! Родители чуть с ума не сошли!

– Со мной все в порядке, – сказал он. – Правда.

Отец встал и, сморгнув слезы, привлек Питера к себе. Тот даже не помнил, когда его в последний раз вот так обнимали. Несмотря на свои шестнадцать лет и желание казаться крутым, он растаял, крепко прижавшись к отцу. Сначала Джози, теперь это… Неужели наступил лучший день его жизни?

– Джоуи, – сказал отец, плача. – Он умер.

Спросите любую девчонку, хочет ли она пользоваться популярностью среди одноклассников. Скорее всего, вы услышите «нет», но, если она окажется в пустыне и ей предложат на выбор стакан воды или титул королевы класса, она выберет последнее. Однако признаваться в своем желании быть популярной не круто. Чтобы все глядели тебе в рот, нужно изображать, будто ты от природы такая, какой на самом деле себя сделала. Интересно, вкладывает ли кто-нибудь во что-нибудь больше труда, чем школьники в свой социальный статус? Даже у авиадиспетчеров и у президента Соединенных Штатов бывают выходные, а среднестатистический подросток, стараясь быть популярным, работает по двадцать четыре часа в сутки на протяжении всего учебного года.

Как прорваться в круг избранных? Фишка в том, что от тебя тут мало что зависит. Важно только мнение окружающих о том, что на тебе надето, что ты ешь на ланч, что у тебя записано на видеоплеере, какая музыка в твоем айподе.

Только вот мне всегда хотелось знать: если важно только мнение окружающих, откуда у человека появляется собственное мнение?

Месяц спустя

Отчет Патрика Дюшарма уже десять дней лежал на столе Дианы Ливен, но она до сих пор в него не заглянула. Сначала ей надо было готовиться к слушанию обвинительного заключения, потом работать с присяжными. Только теперь она погрузилась в изучение отпечатков пальцев, результатов баллистической экспертизы, экспертизы пятен крови и прочих документов. Все утро она рассматривала пошаговый план действий Питера Хоутона, чтобы выстроить свою линию в соответствии с разрушительной траекторией его передвижений от жертвы к жертве. Первой, на ступеньках, пулю получила Зои Паттерсон. Потом Алисса Карр, Анджела Флюг, Мэдди Шоу. Кортни Игнатио. Хейли Уивер и Брейди Прайс. Люсия Ритолли, Грейс Мерто.

Дрю Жирар.

Мэтт Ройстон.

И другие.

Диана сняла очки и протерла глаза. Книга мертвецов, карта убийств и ранений. А ведь, кроме погибших и серьезно раненных, были еще десятки ребят, которых после оказания медицинской помощи отправили долечиваться домой. Были сотни тех, кто получил душевные раны – слишком глубокие, чтобы врачи могли их зашить.

Своих детей у Дианы не было. При ее должности она имела дело только с двумя категориями мужчин: преступниками (ужасно!) и адвокатами (еще хуже!). Правда, у нее был трехлетний племянник, которого в детском саду отругали за то, что он направил пальчик на приятеля и сказал: «Пиф-паф! Я тебя убил!» Узнав об этом по телефону от сестры, которая, кипя негодованием, принялась цитировать Билль о правах, разве Диана подумала, что племянник может вырасти психопатом? Да нет, конечно! Он ведь ребенок и просто пошутил.

Интересно, Хоутоны то же самое думали о Питере?

Диана посмотрела на лежащий перед ней список жертв. Восстановить связь между этими именами было важно, но еще более важная задача заключалась в том, чтобы соединить в одну линию те точки, которые стали переломными для развития преступного замысла Питера Хоутона.

Взгляд Дианы упал на другой список – из больницы. Кормье, Джози… Если верить больничной документации, эта семнадцатилетняя девушка провела в стационаре ночь, после того как упала в обморок и ей наложили на голову швы. Согласие на анализы крови подписано матерью – Алекс Кормье.

Быть такого не может!

Диана откинулась на спинку кресла. Ни один юрист не захочет оказаться на месте того, кто вынужден просить судью взять самоотвод. Если Диана это сделает, то фактически выразит сомнение в способности судьи Кормье быть объективной, а в будущем им еще не раз придется встретиться в зале суда. Так себе предпосылка для карьерного роста. Но судья Кормье наверняка сама знает, что, имея дочь, ставшую свидетелем преступления, она не сможет рассмотреть это дело беспристрастно. Да, Джози не ранена, но она пострадала. Алекс Кормье, конечно же, по собственному почину, без каких-либо просьб или указаний со стороны, возьмет самоотвод. Волноваться не о чем.

Диана снова погрузилась в чтение документов, которыми был завален стол, и читала до тех пор, пока буквы не начали расплываться. Пока имя Джози Кормье не превратилось в самое обыкновенное имя – одно из многих.

По дороге домой из здания суда Алекс проезжала мимо импровизированного мемориала жертвам старшей школы Стерлинга: десять белых деревянных крестов, хотя один из погибших, Джастин Фридман, был евреем. Поставили их не у школы, а на шоссе 10, в том месте, где оно пересекало пустынную пойму реки Коннектикут. В первые дни после трагедии здесь все время толпились люди: приносили фотографии, мягкие игрушки, цветы.

Алекс сама не заметила, как остановила машину и вышла. Она не знала, почему не сделала этого раньше, а только теперь. Утопая каблуками в траве, Алекс подошла к мемориалу и сложила руки на груди.

Деревянные кресты с вырезанными на них именами не располагались в определенной последовательности. Имена большинства погибших учеников были незнакомы Алекс, но Кортни и Мэдди она знала. Их кресты стояли рядом. Букеты, которые кто-то положил у подножия, завяли, оберточная бумага перепачкана землей. Алекс опустилась на колени и дотронулась до выцветшей открытки со стихотворением, прикнопленной к памятнику Кортни.

Кортни и Мэдди несколько раз оставались у Джози на ночь. Алекс вспомнила, как однажды нашла их на кухне, где они ели сырое тесто, вместо того чтобы печь печенье. Вспомнила, как позавидовала их молодости, плавности движений, похожих на перекаты волн. Позавидовала тому, что они еще не совершили ошибку, которая изменит всю их жизнь. Это воспоминание заставило Алекс густо покраснеть: у нее хотя бы осталась жизнь, открытая переменам.

Перед крестом Мэтта она заплакала. У основания стояла фотография в рамке, защищенная полиэтиленовым пакетом. На снимке у парня горели глаза, рука была закинута на плечи Джози. Джози смотрела не в объектив, а на Мэтта, словно больше ничего в целом мире не видела.

Здесь, возле этого наскоро сооруженного памятника, плакалось спокойнее, чем дома, где дочка могла услышать. Какой бы хладнокровной и уравновешенной Алекс ни старалась казаться ради своего ребенка, был один человек, которого обмануть было не так просто, – она сама. Судья Кормье выполняла свои обязанности, как швея, машинально делающая стежок за стежком, и внушала себе, что Джози повезло. Но, оставшись одна в ванной или еще не до конца проснувшись, она вдруг замечала, что дрожит всем телом. Так бывает, когда на дороге чудом избежишь аварии и съезжаешь на обочину, чтобы проверить, действительно ли ты уцелела.

Жизнь – это то, что происходит, если не случаются многочисленные «а вдруг». Ты чего-то ждешь или, как в данном случае, боишься, а оно тебя минует. Ночами Алекс много думала о счастье: о том, как оно хрупко и как легко может обернуться своей противоположностью. Этот крест, возле которого она преклонила колени, с этой же фотографией у подножия, мог быть крестом Джози. Если бы у стрелявшего дрогнула рука, если бы он оступился или если бы пуля отрикошетила, все вышло бы по-другому.

Алекс встала и сделала глубокий вдох, собираясь с силами. Шагая к машине, она увидела прямоугольное углубление на том месте, где стоял одиннадцатый крест. После того как поставили десять крестов в память о погибших, кто-то водрузил еще один – с именем Питера Хоутона. Каждую ночь этот крест выдергивали из земли или уродовали. «Заслуживает ли Питер Хоутон прижизненного памятника? Памятник Питеру Хоутону: трагедия или фарс?» – такие вопросы газеты выносили в заголовки своих передовиц. В конце концов тот, кто изготовил одиннадцатый крест, сдался и перестал каждый день вкапывать его заново.

Садясь за руль своей машины, Алекс с удивлением отметила про себя, что до сих пор каким-то образом умудрялась об этом не помнить, но ведь в чьих-то глазах Питер Хоутон тоже был жертвой.

После Того Дня, как Лейси стала называть день трагедии в школе, она приняла только трех младенцев. Все три раза роды проходили без осложнений, но что-то все равно было не так – не для матери, а для акушерки. Входя в родовую, Лейси чувствовала себя как бы отравленной: в ней скопилось слишком много негативной энергии, чтобы приветствовать новую жизнь. Она продолжала улыбаться, вручая новорожденных матерям, продолжала оказывать женщинам необходимую медицинскую и психологическую помощь, но, отправляя их из больницы домой, чувствовала, что лжет им. «Кормите его тогда, когда он захочет есть. Не бойтесь часто брать его на руки, родительской любви слишком много не бывает», – говорила Лейси, а думала другое: «Ребенок, которого вы ждали, не такой, каким вы его себе представляете. Вы чужие. И будете чужими годы спустя».

Несколько лет назад Лейси, лежа в постели, часто думала о том, какой была бы ее жизнь, если бы не дети. Она вспоминала, как Джоуи дарил ей букеты из одуванчиков и клевера, как Питер засыпал у нее на груди, сжимая в кулачке кончик ее косы. Вспоминала схватки и те слова, которые мысленно повторяла, чтобы перенести боль: «Только представь себе, что ты приобретешь, когда это закончится!» Материнство сделало мир Лейси ярче, дало ей ощущение полноты жизни. Только она не понимала: если зрение слишком острое, иногда можно пораниться, а если твоя жизнь кажется тебе полной, ты болезненнее, чем кто бы то ни было, ощутишь пустоту.

Лейси не говорила этого своим пациенткам, даже Льюису не говорила, но теперь, когда она представляла себе, как бы ей жилось без детей, у нее в сознании неизменно всплывало одно и то же горькое слово: «Проще».

Сегодня она осмотрела уже пять женщин и ждала шестую – Джанет Изингхофф, чья карта лежала у нее на столе. Эта пациентка была прикреплена к другому специалисту, но в их больнице каждой беременной рекомендовали хотя бы по разу показаться всем имеющимся акушерам, потому что неизвестно, чье дежурство будет, когда придет время рожать.

Джанет Изингхофф было 33 года. Первая беременность. В семье есть диабетики. Однажды была госпитализирована с аппендицитом. Астма в легкой форме. Общее состояние здоровья удовлетворительное. Сейчас эта Джанет стояла в дверях смотровой, запахнув больничный халат, и разгоряченно спорила с медсестрой Присциллой:

– Мне все равно! Если до этого дойдет, я просто буду рожать в другой больнице!

– Но так не делается… – попыталась объяснить Присцилла.

– В чем проблема? – улыбнулась Лейси.

Увидев Лейси, медсестра встала между ней и пациенткой:

– Ни в чем.

– Непохоже.

– Я не хочу, чтобы моего ребенка принимала женщина, чей сын – убийца! – выпалила Джанет.

Ноги Лейси приросли к полу, дыхание участилось, словно ее ударили в живот. Собственно, ее и правда только что ударили.

– Миссис Изингхофф, – побагровев, сказала Присцилла, – от лица коллектива всего нашего отделения могу вам сказать, что миссис Хоутон…

– Все в порядке, – пробормотала Лейси. – Я понимаю.

На шум собрались другие акушерки и медсестры. Лейси знала: все они готовы встать на ее защиту. Сказать Джанет Изингхофф, чтобы искала другую больницу, объяснить, что она, миссис Хоутон, – один из лучших и опытнейших акушеров Нью-Гэмпшира. Но все это ни к чему бы не привело, ведь проблема заключалась не в Джанет Изингхофф, потребовавшей себе другого специалиста. Джанет Изингхофф сейчас уйдет, но завтра или послезавтра придет новая пациентка с таким же требованием. Какая женщина захочет, чтобы в первую секунду жизни к ее ребенку прикоснулась рука, которая переводила убийцу через дорогу? Гладила его по голове, когда он болел? Качала его, когда ему не спалось?

Лейси прошла по коридору, свернула на лестницу и быстро поднялась вверх на два этажа. Иногда, если выдавался особенно трудный день, она находила пристанище на крыше больницы. Ложилась на спину, смотрела на облака и представляла себе, что находится далеко-далеко: небо – везде небо, в какой бы точке земного шара ты ни была.

Судебный процесс будет формальностью: Питеру гарантирован обвинительный приговор. Как бы Лейси ни пыталась убедить себя и Питера в обратном, этот факт, который язык не поворачивался озвучить, довлел над ними обоими в часы мучительных тюремных свиданий. Это было похоже на встречу с кем-то, кого ты долго не видел и у кого теперь нет ни бровей, ни волос на голове. Человек проходит химиотерапию, но ты делаешь вид, будто не понимаешь этого: так вам обоим легче.

Если кто-нибудь давал Лейси возможность высказаться, она обычно говорила, что поступок Питера оказался для нее таким же нежданным и сокрушительным ударом, как и для всех остальных. В тот день она тоже потеряла сына: и физически (он в тюрьме), и духовно. Мальчик, которого она знала, исчез. Его поглотил какой-то неведомый ей зверь, способный на такое, о чем она никогда и помыслить не могла…

А вдруг Джанет Изингхофф права? Вдруг Питер действительно дошел до такого состояния потому, что она, Лейси, что-то сказала или сделала… а может быть, наоборот, не сказала или не сделала? Можно ли ненавидеть собственного сына за преступление, которое он совершил, и вместе с тем любить его за то, каким он был раньше?

Открылась дверь, Лейси резко обернулась. Обычно к ней сюда никто не приходил, но обычно она и не бывала в таком отчаянии. Сегодня она бы не удивилась, увидев Присциллу или еще кого-нибудь из коллег. Но нет. Перед ней стоял Джордан Макафи с толстым пакетом бумаг.

– Отлично, – сказала она, закрывая глаза.

– Моя жена всегда так говорит, – с широкой улыбкой произнес адвокат, подходя ближе. – По крайней мере, в моих мечтах… Ваша секретарша сказала, где вас можно найти, и… Лейси, с вами все в порядке?

Она сначала кивнула, потом помотала головой. Джордан взял ее под руку и подвел к складному стулу, который кто-то не поленился вытащить на крышу.

– Тяжелый день?

– Не без этого, – ответила Лейси.

Ей не хотелось показывать Джордану заплаканные глаза. Наверное, это глупо, но она бы предпочла, чтобы адвокат Питера не думал о ней как о человеке, которого нужно заворачивать в вату. Если он будет ее щадить, то станет о чем-то умалчивать, а она хотела знать любую правду без купюр.

– Я принес кое-какие бумаги вам на подпись… но могу зайти и позже.

– Нет, все нормально, – сказала Лейси; она понимала, что «нормально» – это даже не совсем то слово. На самом деле ей следовало радоваться таким моментам, когда рядом человек, который верит в Питера, хотя бы и за деньги. – Можно задать вам профессиональный вопрос?

– Конечно.

– Почему люди всегда с такой легкостью тычут пальцем в кого-то другого?

Джордан присел на парапет крыши, что испугало Лейси, но она, опять же, постаралась это скрыть, чтобы не показаться хрупкой.

– Людям нужен козел отпущения. Такова человеческая природа. Все самые большие трудности в нашей адвокатской работе связаны именно с этим. Хотя и существует презумпция невиновности, самого факта ареста, как правило, бывает достаточно, чтобы на человека начали смотреть как на преступника. Вы когда-нибудь слышали о том, чтобы копы, выпуская арестованного, компенсировали ему ущерб? Чтобы они по-настоящему извинялись, чтобы разъясняли всем родственникам и друзьям, что произошла большая ошибка? Нет, они просто говорят: «Простите, недоразумение вышло», и все. – Джордан посмотрел Лейси в глаза. – Я понимаю, как тяжело видеть газетные заголовки, объявляющие Питера виновным, хотя суд еще даже не начался, но…

– Я имела в виду не Питера, – прошептала Лейси. – Все винят меня.

Джордан кивнул. Видимо, эти слова его не удивили.

– Он сделал это не потому, что мы его так воспитали, а вопреки нашему воспитанию. У вас, насколько я помню, есть маленький ребенок?

– Да. Сэм.

– Что, если однажды Сэм окажется не тем, кем вы его себе представляли?

– Лейси…

– Например, объявит, что он голубой?

– Переживу, – пожал плечами Джордан.

– А если решит обратиться в ислам?

– Это его выбор.

– А если станет террористом-смертником?

– Лейси, я не хочу ни о чем таком думать, – помолчав, ответил Джордан.

– Вот, – сказала она, глядя ему в лицо. – Я тоже не хотела.

Филип О’Ши и Эд Маккейб были вместе почти два года. Патрик обвел взглядом фотографии на каминной полке: вот двое мужчин стоят обнявшись на фоне Канадских Скалистых гор, вот Кукурузный дворец[21], вот Эйфелева башня.

– Нам нравилось путешествовать, – сказал Филип, протягивая Патрику стакан чая со льдом. – Эду иногда было проще куда-нибудь уехать, чем оставаться дома.

– Почему?

Филип пожал плечами. Это был высокий худощавый мужчина. Когда лицо краснело, на нем проступали веснушки.

– Эд не рассказывал всем подряд о… о своем стиле жизни. Но, честно говоря, пытаться держать что-нибудь в секрете, если живешь в маленьком городке, – удовольствие ниже среднего.

– Мистер О’Ши…

– Филип. Если можно.

Патрик кивнул:

– Скажите, Филип, в разговорах с вами Эд когда-нибудь упоминал Питера Хоутона?

– Он был его учителем, как вы знаете.

– Да, конечно. Я имею в виду… что-нибудь, кроме математики.

Филип предложил пройти на застекленное крыльцо, где стояли плетеные кресла. Все комнаты, которые Патрик видел в этом доме, были как из журнала о дизайне интерьера: подушечки на диванах разложены с одинаковым углом наклона, на столиках вазы со стеклянными шариками, растения радуют глаз сочной зеленью. Патрик вспомнил собственную гостиную: сегодня он нашел между диванными подушками кусок хлеба, поросший, так сказать, пенициллином. Может, это и стереотип, но дом Филипа и Эда действительно поражал образцовым порядком, а его собственный очень напоминал берлогу.

– Эд разговаривал с Питером, – сказал Филип. – Ну, или пытался.

– О чем?

– Думаю, о том, каково быть в некотором смысле потерянной душой. Большинству подростков непременно нужно встроиться в какую-нибудь систему. Не получилось присоединиться к популярной верхушке класса, тогда, может быть, меня примут спортсмены. Не примут спортсмены, попробую артистический кружок. А если и там не выгорит – остаются наркоманы… Эду показалось, что Питер из этих соображений присматривается к сообществу геев и лесбиянок.

– То есть Питер пришел к Эду и спросил, как это – быть геем?

– Нет, конечно. Эд сам вычислил Питера. Мы все помним, что в подростковом возрасте нам было очень тяжело осознавать то, чем мы отличаемся от остальных. Каждый из нас до смерти боялся разоблачения. Дескать, вдруг какой-нибудь парень-гей начнет меня клеить и все всё поймут?

– Вы думаете, Питер смотрел на Эда как на человека, который мог его разоблачить?

– Нет, по-моему, это не тот случай.

– Почему?

Филип улыбнулся:

– Вы когда-нибудь слышали про гейдар?

Патрик почувствовал, что краснеет. Как если бы афроамериканец отпускал при нем расистские шуточки.

– Кажется, слышал.

– Если человек – гей, это не написано у него на лице и не выражается ни в каком физическом недостатке. Поэтому приходится обращать внимание на жесты, на взгляды, которые длятся чуть-чуть дольше, чем обычно. С опытом приобретаешь способность наверняка определять, смотрит ли на тебя человек, потому что он гей, или просто пялится, потому что ты гей.

Патрик слегка отодвинулся, не успев даже осмыслить это свое движение. Филип рассмеялся:

– Расслабьтесь. Ваши вибрации ясно говорят, что вы играете не за нашу команду. – Он прямо посмотрел Патрику в лицо. – И Питер Хоутон тоже.

– Не понимаю…

– Мальчик, может быть, сам не успел разобраться в том, какой он ориентации, но Эду все было предельно ясно, – сказал Филип. – Питер – гетеросексуал.

Питер вошел в комнату свиданий раздраженный:

– Почему вы в прошлый раз не пришли?

Джордан оторвал взгляд от своих записей и заметил, что клиент немного прибавил в весе, причем, похоже, за счет увеличения мышечной массы.

– Был занят.

– Я торчу тут один в четырех стенах!

– Вот именно, я как раз для того и разрываюсь на части, чтобы это не стало для тебя перманентным состоянием. Сядь.

Питер, не переставая хмуриться, плюхнулся на стул и проворчал:

– А может, сегодня я не хочу с вами разговаривать. Вам-то частенько бывает не до меня.

– Питер, давай без этой ерунды! Будет лучше, если я начну работать.

– А то мне не все равно, работаете вы или нет.

– Должно быть не все равно. Ты в этом заинтересован в первую очередь, – сказал Джордан и подумал: «Когда это закончится, меня либо проклянут, либо канонизируют». – Сегодня я хочу поговорить с тобой о взрывчатых веществах. Где их можно взять?

– На сайте www.boom.com, – ответил Питер, но Джордан даже бровью не повел. – Это не так уж далеко от истины. «Поваренная книга анархиста» есть в Интернете. Как и десять тысяч рецептов коктейля Молотова.

– В школе коктейля Молотова не нашли. Нашли пластичные взрывчатые вещества, капсюль-детонатор и часовой механизм.

– Ну да, – сказал Питер, – все правильно.

– Предположим, я хочу сделать бомбу из подручных материалов. Что мне понадобится?

Питер пожал плечами:

– Газета, химическое удобрение, вата, немного дизельного топлива: за ним придется съездить на заправку. Это единственное, чего может не оказаться у вас дома.

Джордан внимательно смотрел на своего подзащитного, пока тот перечислял ингредиенты. Мурашки забегали по телу оттого, как спокойно и холодно Питер говорил. Но было в его тоне и нечто еще более пугающее: между строк ощущалось, что он собой гордится.

– Если я правильно понимаю, раньше ты уже проводил подобные эксперименты.

– Сначала я просто хотел посмотреть, получится ли у меня. – Питер оживился. – Потом попробовал еще. Ну так, как это обычно делается: бросаешь и бежишь без оглядки.

– Чем эта бомба отличалась от предыдущих?

– В первую очередь ингредиентами. Мне нужна была бертолетова соль, ее можно получить из отбеливателя, но это не совсем просто. Это как лабораторная по химии. Когда я фильтровал кристаллы, в кухню вошел отец. Я сказал ему, что хочу заработать себе дополнительную оценку.

– Боже мой…

– Так вот. После того как разберетесь с этим, нужен вазелин – у нас он всегда есть в шкафчике в ванной – и газ из кухонной плиты, а еще парафин, которым запечатывают банки с соленьями. Из-за чего я слегка понервничал, – признался Питер, – так это взрыватель. Раньше мне не приходилось иметь дело с такими серьезными штуками. Но знаете, если уж план созрел…

– Хватит. Дальше не надо.

– Но вы же сами просили, – с обидой произнес Питер.

– Таких ответов я слушать не должен. Моя работа состоит в том, чтобы добиваться твоего оправдания, а лгать присяжным я не могу. Я могу только не говорить той правды, которую не знаю. Сейчас я пока еще вправе сказать, что ты заранее ничего не планировал. Я хочу сохранить для себя такую возможность, и ты, если у тебя есть элементарное чувство самосохранения, должен мне в этом помогать.

Питер подошел к окну. Стекло было все исцарапано. Кем или чем – Джордан не знал. Может, заключенные на протяжении многих лет скребли его ногтями, стараясь вырваться на свободу? Питер не мог видеть, что снег уже полностью растаял, что из земли пробились первые крокусы. Вероятно, так даже лучше.

– Я был в церкви, – объявил Питер.

Сам Джордан никогда не искал утешения в религии, но старался не лишать других такой возможности.

– Очень хорошо, – сказал он.

– Просто для того, чтобы выйти из камеры. Дело не в том, что я познал Христа и все такое…

– Ладно, – ответил Джордан.

Он не понимал, какое отношение походы в церковь имеют к взрывчатым веществам или к чему-либо другому, касающемуся защиты Питера. Честно говоря, ситуация не располагала к философским дискуссиям с клиентом. Через два часа нужно было встретиться с Селеной, чтобы пройтись по списку возможных свидетелей. Но что-то все-таки не позволяло Джордану оборвать подзащитного.

– Вы верите в ад? – обернувшись, спросил Питер.

– Да. Он битком набит адвокатами. Спроси любого прокурора.

– Нет, серьезно, – сказал Питер. – Готов поспорить, что направляюсь туда.

Джордан заставил себя улыбнуться:

– Я не делаю ставок, если знаю, что все равно не смогу получить выигрыш.

– Отец Морено – так, кажется, зовут здешнего священника? – говорит, что если уверовать и раскаяться, то получишь прощение. Типа религия – это такой халявный билет, который освобождает тебя от всех и от всего. Но по-моему, тут что-то не срастается, потому что отец Морено еще говорит, что каждая жизнь чего-то стоит… А жизни десяти, которые умерли?

Джордан понимал бесполезность этого вопроса, но почему-то все-таки спросил:

– Ты настаиваешь именно на такой формулировке?

– На какой?

– Ты упомянул десять человек, которые умерли. Как будто это было некое естественное явление.

Питер наморщил лоб:

– Ну так и есть.

– Это как же?

– Как со взрывчатыми веществами, я думаю. Если фитиль подожжен, то либо ты уничтожаешь бомбу… либо она уничтожает все остальное.

Джордан встал и подошел к своему клиенту:

– А кто чиркнул спичкой, Питер?

Питер посмотрел на адвоката:

– Лучше скажите, кто этого не делал.

Теперь Джози думала о своих друзьях как о ком-то, кто остался в прошлом. Хейли Уивер отправилась в Бостон в клинику пластической хирургии. Джон Эберхард лежал в каком-то реабилитационном центре, где читал книжки доктора Сьюза и учился пить через соломинку. Мэтт, Кортни и Мэдди ушли навсегда. Остались только Джози, Дрю, Эмма и Брейди. Компания уменьшилась настолько, что назвать ее компанией уже с трудом поворачивался язык.

Они сидели в подвале у Эммы и смотрели фильм на диске. Сейчас это был для них предел социальной активности. Во-первых, с Дрю и Брейди еще не сняли бинты и гипс. Во-вторых, всем четверым, может быть, не хотелось в этом признаваться, но места, где они веселились раньше, слишком болезненно напоминали бы им о тех, кого не вернуть.

Диск принес Брейди. Как фильм назывался, Джози сразу же забыла. Это было нечто в духе «Американского пирога»: надеясь повторить кассовый успех молодежной комедии братьев Вайц, голливудские продюсеры состряпали салат из голых девушек, отчаянных парней и всяческих веселых атрибутов, без которых якобы немыслима жизнь подростков.

Сейчас шел эпизод автомобильной погони. Герой с воплями мчался по мосту, который уже начали поднимать. Джози не сомневалась, что все будет нормально. Во-первых, это комедия. Во-вторых, кому нужно убивать главного персонажа, если фильм еще не заканчивается? В-третьих, учитель физики, разобрав на уроке этот самый эпизод, доказал: если скорость машины достаточно высокая, герой допрыгнет. Нужно только, чтобы ветер не изменил траекторию движения. Кроме того, Джози знала: за рулем даже не актер, исполняющий главную роль, а каскадер, который проделывает такие трюки чуть не каждый день. Тем не менее она смотрела на экран и видела не то, что там происходило. Она видела, как крыло машины ударяется о край пролета разведенного моста, искореженный металл делает сальто в воздухе и с всплеском падает в воду.

Если верить взрослым, то подростки слишком быстро ездят, экспериментируют с наркотиками и не пользуются презервативами, потому что чувствуют себя неуязвимыми. А на самом деле смерть подстерегает их за каждым углом. Иногда молодые спортсмены падают замертво прямо на поле, вот и у Брейди во время матча может случиться какой-нибудь приступ. Эмму может ударить молния, а Дрю может просто войти в обычную школу в необычный день.

– Мне нужно подышать, – пробормотала Джози, вставая, и поднялась по ступенькам, ведущим на первый этаж.

Она вышла на крыльцо и, посмотрев на небо, увидела две звезды, горящие рядышком. Нет, подростки не неуязвимы. Они просто глупы.

Дверь за спиной Джози открылась и с шумом закрылась.

– Эй, – сказал Дрю, садясь рядом, – ты как?

– Супер, – ответила Джози, натянуто улыбаясь.

В этот момент собственное лицо показалось ей похожим на плохо разглаженные обои, но она до такой степени привыкла прятать истинные чувства и выражать поддельные, что это стало для нее второй натурой. Как ни удивительно, она все-таки кое-что унаследовала от матери.

Дрю сорвал травинку и принялся расщеплять ее:

– Я тоже так всегда говорю, когда этот тупоголовый школьный мозгоправ спрашивает, как у меня дела.

– Не знала, что тебя тоже заставляют ходить к психологу.

– Наверное, всех вызывают, кто был… ну ты понимаешь… близко… – Дрю не закончил предложение.

Может быть, он хотел сказать «близко к тем, кто не выжил», или «близко к тому, чтобы погибнуть», или «близко к тому, чтобы покончить с собой».

– Интересно, кто-нибудь вообще говорит психологу правду?

– Сомневаюсь. Его там не было в тот день. Ему не понять.

– А кто понимает?

– Ты. Я. Они, – сказал Дрю, кивком указав на дверь дома, где их с Джози друзья смотрели кино. – Добро пожаловать в клуб, в который никто не хочет вступать. У тебя пожизненное членство.

Джози не собиралась плакать, но слова Дрю, и тот идиот в фильме, пытавшийся перепрыгнуть с одной части разведенного моста на другую, и звездный свет, покалывающий кожу, как прививка от смертельной болезни… от всего этого слезы сами полились из глаз. Дрю обнял Джози здоровой рукой, она прильнула к нему и, закрыв глаза, зарылась лицом в его фланелевую рубашку. Ощущение, которое у нее при этом возникло, показалось ей таким знакомым, будто она колесила по свету, а теперь вернулась домой и легла в свою постель, на которой до сих пор сохранилась оставленная ею вмятинка. И все-таки запах ткани был не совсем привычный. Парень, обнимавший Джози, был на ощупь не совсем таким, как… В общем, это просто был не тот парень.

– Наверное, я не смогу, – прошептала Джози.

Дрю сразу же от нее отстранился и отвел глаза. Лицо залилось краской.

– Я ничего такого не имел в виду. Ты и Мэтт, – его голос совсем сник, – я понимаю, что вы по-прежнему вместе.

Джози посмотрела на небо и кивнула Дрю, как будто он угадал ее мысли.

Все началось с сообщения на автоответчике. Звонили из сервиса: Питер не явился на техосмотр своего автомобиля. Нужно ли назначить новую дату? Когда Льюис прослушивал сообщение, Лейси дома не было. Он как-то машинально перезвонил, а теперь, не успев осмыслить, что делает, явился в сервис к назначенному времени. Вышел из машины, передал ключи заправщику.

– Вы можете подождать в офисе, – сказал ему тот. – Выпейте кофейку.

Льюис налил себе чашку кофе, добавил три кусочка сахара и много молока, как сделал бы Питер. Потом сел и вместо потрепанного «Ньюсуика» взял журнал «Геймер». «Раз, два, три», – сосчитал он про себя, и, как по команде, заправщик вернулся в контору:

– Мистер Хоутон, у машины, на которой вы приехали, техосмотр заканчивается только в июле.

– Я знаю.

– Но вы… зачем-то назначили время…

Льюис кивнул:

– Той машины, которую вы должны были осматривать, у меня сейчас нет.

Ее забрали полицейские. Вместе с книгами, компьютером, журналами Питера и бог знает чем еще.

Заправщик посмотрел на Льюиса так, как смотрят на собеседника, когда понимают, что разговор выходит за рамки здравого смысла.

– Сэр, – сказал он, – мы не можем проверить машину, которой у вас нет.

– Конечно. – Льюис положил журнал на столик и разгладил мятую обложку, потом потер ладонью лоб. – Дату и время осмотра назначил мой сын. Я приехал вместо него.

Заправщик кивнул и медленно попятился:

– Хорошо… Тогда машина, на которой вы приехали, просто постоит там, снаружи…

– Я хотел, чтобы вы знали, – сказал Льюис мягко. – Он прошел бы осмотр.

Однажды, когда Питер был еще маленьким, Лейси отправила его в любимый летний лагерь Джоуи. Он располагался на противоположном берегу реки, в штате Вермонт, у озера Фэрли. Там ребята катались на водных лыжах, учились ходить под парусом, совершали ночные прогулки на каноэ. В первый же вечер Питер позвонил и стал умолять, чтобы его забрали домой. Лейси готова была тут же сесть в машину и ехать за ним, но Льюис ее отговорил: «Пусть потерпит. Ему полезно. Будет знать, что он не маменькин сынок».

Лейси увидела Питера только через две недели и сразу заметила в нем перемены. Он подрос, окреп. Но это было не все: что-то изменилось в его глазах. Как будто в них дотла догорел какой-то огонек. Питер посмотрел на мать настороженно, по-видимому решив, что она ему больше не союзник.

Теперь она улыбалась, делая вид, будто не замечает ни резкого свечения люминесцентной лампы, ни красной разделительной черты на тюремном полу, а он, ее сын, смотрел на нее так же, как тогда, после детского лагеря.

– Знаешь, что я нашла сегодня на чердаке? Твоего динозаврика. Того, который рычал, если потянуть за хвост. Раньше ты его так любил, что я думала: даже когда ты соберешься жениться, то явишься в церковь с ним под мышкой… – Лейси осеклась, поняв, что у Питера, скорее всего, не будет свадьбы и никакой церкви, кроме тюремной, он не увидит. – Ну так вот. – Лейси включила улыбку на полную мощность. – Я положила его на твою кровать.

Питер хмуро посмотрел на нее:

– О’кей.

– Думаю, из всех твоих дней рождения мне больше понравился тот, когда мы зарыли в песочнице пластмассовые кости динозавра, а ты их выкапывал, – сказала Лейси. – Помнишь?

– Помню, что никто не пришел.

– Как же? Пришли…

– Человек пять. Те, кого мамаши насильно привели. Боже мой! Мне же было шесть лет. Зачем мы вообще об этом говорим?

«Затем, – подумала Лейси, – что больше говорить не о чем». Она оглядела полупустую комнату свиданий. Напротив заключенных, по другую сторону красной линии, сидели те немногие, кто остался им предан и продолжал в них верить. На самом деле, как Лейси теперь понимала, между ней и ее сыном еще несколько лет назад протянулась граница. Если поднять подбородок повыше, никакой черты на полу вроде бы и не видно. Барьер становится ощутимым, только когда пытаешься его пересечь, а именно это Лейси сейчас и делала.

– Питер, – вдруг сказала она, – извини, что я не забрала тебя в тот раз из лагеря.

Он посмотрел на мать, как на сумасшедшую:

– Хм… Спасибо, конечно, но я пережил это лет сто назад.

– Знаю. И все же мне жаль.

Внезапно Лейси поняла, что сожалеет о многом: нужно было уделять Питеру больше внимания, когда он хвастался каким-нибудь новым компьютерным навыком, нужно было купить ему новую собаку после смерти Дозера, на зимние каникулы нужно было поехать на Карибы, а она-то думала, что еще сто раз успеется…

– Сожаление ничего не значит.

– Значит. Для того, кто извиняется.

Питер застонал:

– Ну чё еще за дерьмо?! Куриный бульон для несчастного душегуба?

Лейси вздрогнула:

– Не обязательно сквернословить, чтобы…

– Дерьмо! – повторил Питер нараспев. – Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!

– Я не собираюсь сидеть здесь и выслушивать это…

– Собираешься. И знаешь почему? Потому что, если ты сейчас уйдешь, у тебя появится еще один повод для сожаления.

Лейси действительно хотела встать, но слова сына своей тяжеловесной правдивостью пригвоздили ее обратно к стулу. В эту минуту ей показалось, что Питер знает ее лучше, чем она когда бы то ни было знала его.

– Мама, – мягко произнес он, приблизившись к красной черте, – я не хотел.

У Лейси в горле было вязко от слез. Она подняла глаза:

– Знаю, Питер.

– Я рад, что ты пришла. – Он сглотнул. – Я имел в виду, что, кроме тебя, никто не приходит.

– А папа…

Питер фыркнул:

– Уж не знаю, что он там тебе говорит, но он пришел один раз, и с тех пор я его не видел.

Льюис не посещает Питера? Для Лейси это было новостью. Куда же он ездил в те дни, когда говорил ей, будто едет в тюрьму? Она представила себе, как Питер сидит в камере и ждет, что к нему придут, а к нему никто не приходит. И так каждую вторую неделю. Но нет, расстраиваться Лейси будет потом, а сейчас нужно улыбаться. Она резко сменила тему:

– Я принесла тебе хорошую куртку, чтобы ты надел ее на предъявление обвинений.

– Джордан говорит, не надо. На предъявлении обвинений я буду в этой одежде, а куртка понадобится только для самого суда. – Питер тоже слегка улыбнулся. – Надеюсь, ты не срезала бирки.

– Я ее не покупала. Это куртка Джоуи.

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Так вот, значит, что ты делала на чердаке, – пробормотал Питер.

Повисла пауза. Они оба вспомнили, как Джоуи спустился в гостиную в куртке от «Брукс бразерс», которую Лейси купила ему в универмаге «Филен» в Бостоне с большой скидкой. Предполагалось, что он будет ходить в ней на собеседования в колледжи. Он начал обзванивать приемные комиссии как раз перед тем, как погиб.

– Ты, наверное, хотела бы, чтобы вместо Джоуи умер я? – спросил Питер.

Сердце Лейси вдруг стало тяжелым, как камень.

– Конечно нет.

– Тогда Джоуи остался бы с тобой и ничего этого не произошло бы.

Лейси вспомнила Джанет Изингхофф – женщину, которая отказалась от ее акушерских услуг. По-настоящему зрелый человек, наверное, не должен быть абсолютно честным. Он понимает, что иногда лучше солгать, чем причинить кому-то боль. Вот почему, когда надзиратель вводил Питера в комнату свиданий, Лейси всегда натягивала на лицо улыбку, как маску в Хэллоуин, и сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Вот почему она предпочитала говорить о летнем лагере и об игрушках, то есть о вещах, связанных с тем сыном, которого она знала раньше, а не выяснять, кем он стал теперь. Но Питер не привык говорить одно, подразумевая другое. В том числе и по этой причине ему столько раз причиняли боль.

– Это был бы хеппи-энд, – сказал он.

Лейси набрала в легкие воздуха:

– Если бы тебя не стало, это не могло бы быть хеппи-эндом.

Несколько секунд Питер молча смотрел на нее, а потом сказал:

– Ты врешь.

Он произнес эти слова не зло и не тоном обвинения. Просто, в отличие от свой матери, он смотрел фактам в лицо.

– Я не…

– Можешь повторять это хоть миллион раз. От этого ложь правдой не станет. – Питер улыбнулся так прямодушно, что его улыбка показалась Лейси похожей на след от удара хлыста. – Ты можешь обмануть моего отца, копов – кого угодно, кто согласится слушать. Но ты не обманешь того, кто сам умеет отлично врать.

Когда Диана подошла к доске со списком дел к слушанию, чтобы уточнить, кто будет вести заседание по предъявлению обвинений Питеру Хоутону, Джордан Макафи был уже там. Она ненавидела его, хотя бы за то, что сегодня он не порвал два раза колготки, надевая их, не мучился, безуспешно пытаясь уложить волосы, и его, по всей видимости, нисколько не беспокоила толпа, собравшаяся перед зданием суда и требующая крови.

– Доброе утро, – сказал Джордан, посмотрев на Диану.

Она даже не ответила. Вместо этого она удивленно раскрыла рот, когда прочитала имя судьи:

– Здесь, по-моему, ошибка…

Секретарша обернулась и взглянула на доску:

– Все правильно. Сегодня председательствует судья Кормье.

– По делу Хоутона? Вы шутите?

– Нет, – покачала головой секретарша.

– Но ведь ее дочь… – Диана осеклась, внутри у нее все кипело. – Прежде чем начнется слушание, мы должны провести заседание при закрытых дверях.

Как только секретарша ушла, Диана повернулась к Джордану:

– О чем, черт побери, эта Кормье думает?!

Джордану нечасто приходилось видеть, как Диана Ливен потеет, и, если честно, это зрелище позабавило его. По правде говоря, он удивился не меньше ее, когда увидел в расписании фамилию Кормье, но признаваться в этом не собирался. Внешняя невозмутимость была его единственным козырем в этом, если откровенно, безнадежном деле. Диана нахмурилась:

– Разве вы не…

Секретарша вернулась. С Элеанор Джордан ладил прекрасно. Она помогала ему чем могла и даже смеялась над анекдотами про тупых блондинок, которые он для нее припасал, хотя обычно секретари судей бывают сверх всякой меры преисполнены сознания собственной важности.

– Ее честь готова вас принять, – сказала Элеанор.

Прежде чем пройти в кабинет судьи, Джордан наклонился к секретарше и шепотом дорассказал ей анекдот, от которого Диана Ливен бесцеремонно отвлекла его своим появлением.

– Так вот муж заглядывает в коробку и говорит: «Дорогая, это не пазл… это кукурузные хлопья!»

Элеанор хихикнула, а Диана нахмурилась:

– Что это было? Пароль?

– Вроде того, Диана. На тайном адвокатском языке это означает: «Ни в коем случае не передавай моих слов прокурору».

– Я так и подумала, – пробормотала Диана, и они вошли в кабинет.

Судья Кормье уже облачилась в мантию и теперь сидела, сложив руки перед собой на столе.

– В чем дело, коллеги? В зале нас уже ждут.

Диана посмотрела на Джордана, но тот только поднял брови. Если ей хотелось ворошить осиное гнездо – пускай, а он лучше постоит в сторонке. Пусть судья Кормье точит зуб на обвинение, а не на защиту.

– Ваша честь, – поколебавшись, начала Диана, – насколько я понимаю, ваша дочь была в школе в день стрельбы. Мы даже допрашивали ее.

Джордан отметил про себя, что нельзя не отдать должное самообладанию судьи Кормье: она смерила прокурора таким взглядом, словно та ляпнула какую-то нелепость. Наподобие того анекдота про тупую блондинку.

– Мне это известно, – ответила судья. – В день стрельбы в школе было около тысячи учеников.

– Разумеется, Ваша честь. Я просто… хотела спросить, прежде чем мы выйдем на публику, собираетесь ли вы только вести слушание по предъявлению обвинения или планируете рассматривать дело и в дальнейшем?

Посмотрев на Диану, Джордан подумал: «Откуда у нее такая уверенность в том, что Кормье должна взять самоотвод? Может, она знает про Джози больше, чем я?»

– Как я уже сказала, в школе было свыше тысячи детей. Чьи-то родители служат в полиции, чьи-то здесь, в суде. Один человек работает у вас в прокуратуре.

– Да, Ваша честь, но этот сотрудник не занимается делом Питера Хоутона.

Судья спокойно посмотрела на нее:

– Вы намерены вызвать мою дочь на суд в качестве свидетеля, миз Ливен?

Диана задумалась:

– Нет, Ваша честь.

– Я читала показания дочери и не увидела в них ничего такого, что мешало бы нам приступить к исполнению наших обязанностей.

Джордан тем временем мысленно перебирал известные ему факты: Питер спрашивал, все ли с Джози в порядке; Джози присутствовала на месте преступления; Джози была единственной, чью фотографию Питер сначала обвел, а потом вычеркнул, подписав: «Пускай живет». Тем не менее мать девушки считала, что ее показания не могут повлиять на рассмотрение дела, а Диана не видела оснований для того, чтобы включить ее в список свидетелей обвинения. Джордан опустил глаза, снова и снова проигрывая все это в уме, словно видеопленку, на которой была записана какая-то бессмыслица.

В здании бывшей начальной школы, где теперь располагалась старшая школа Стерлинга, не было кафетерия, потому что малыши ели прямо в классах, за партами. Предложить то же самое подросткам школьная администрация посчитала неуместным, поэтому в библиотеке устроили импровизированный кафетерий. Книжки с полок убрали, но на полу остался ковер с буквами алфавита, а на стене возле двустворчатой двери – постер с котом в шляпе.

Джози и ее друзья больше не собирались на большой перемене в кафетерии. Им казалось, что из-за нехватки жизненно важных элементов их компания просто распадется, как молекула на атомы. Джози предпочитала сидеть одна в дальнем закутке библиотеки. Там в несколько ярусов стояли скамьи с ковровым покрытием, на которых, наверное, сидели малыши, пока учительница читала им вслух. Джози нравилось мысленно рисовать себе эту картину.

Сегодня перед началом занятий телевизионщики уже дежурили у дверей. Невозможно было войти в здание, не попав под прицел камер. За последние несколько недель толпа журналистов поредела – наверняка где-нибудь еще уже случилось что-нибудь ужасное, – но по случаю предъявления обвинений все они вернулись. Суд располагался далеко от здания начальной школы, и Джози не представляла себе, как репортеры успеют к началу заседания. Интересно, сколько еще раз, приходя сюда, она будет на них нарываться? Наверное, они явятся на годовщину трагедии. А может, и на выпускной. Джози представила себе статью в таблоидном журнале, которая выйдет через десять лет под заголовком: «Они пережили трагедию в Стерлинге. Как сложились их судьбы?» Сможет ли Джон Эберхард снова играть в хоккей? Или хотя бы просто ходить? Уедут ли из города родители Кортни Игнатио? Где будет сама Джози?

А Питер?

Заседание вела ее мама. Джози об этом, естественно, знала, хотя судьям и не полагалось говорить о таких вещах с домашними, и те чувства, которые возникали у нее в этой связи, колебались в диапазоне от полного облегчения до дикого страха. С одной стороны, мать сама начнет разбираться в событиях того дня и ей, Джози, не придется об этом говорить, а с другой – если мать начнет разбираться, то кто знает, как далеко она зайдет?

В библиотеку, подбрасывая апельсин, вошел Дрю. Он оглядел небольшие группки ребят, сидевших прямо на ковре с подносами на коленях, потом увидел Джози и подсел к ней:

– Что случилось?

– Да ничего особенного.

– Эти шакалы тебя доставали? – спросил Дрю, имея в виду журналистов.

– Я от них убежала.

– Хотел бы я, чтобы они все провалились!

– А я бы хотела, – сказала Джози, откидывая голову назад и прислоняясь к стене, – чтобы все вошло в норму.

– Может, после суда… – Дрю повернулся к ней. – Насчет твоей мамы… Это не странно?

– Мы об этом не разговариваем. Мы вообще почти ни о чем не разговариваем.

Джози взяла бутылочку воды и сделала глоток, чтобы чем-то занять руки и чтобы Дрю не заметил, что они дрожат.

– Он не сумасшедший.

– Кто?

– Питер Хоутон. Я видел его глаза в тот день. Он, черт подери, прекрасно понимал, что делает!

– Заткнись, Дрю, – вздохнула Джози.

– Ну да. Плевать, что говорит какой-то там хитрожопый адвокат, пытаясь спасти его шкуру!

– Думаю, это не тебе решать, а присяжным.

– Боже мой, Джози! Уж от кого, от кого, а от тебя я не ожидал, что ты станешь его защищать!

– Я его не защищаю. Просто говорю тебе, как работает судебная система.

– Вот спасибо, просветила! Только знаешь что? То, как она работает, становится слегка до фонаря, если у тебя из плеча вытащили кусок железа или твой друг истек кровью прямо перед… – Дрю осекся, потому что Джози, опрокинув бутылку, облила их обоих.

– Извини, – сказала она, вытирая воду салфеткой.

– И ты извини, – вздохнул Дрю. – Я, наверное, психанул из-за камер и всего такого.

Он оторвал кусок мокрой салфетки, скатал шарик и бросил в спину толстому мальчику, который играл на тубе в школьном оркестре.

Джози подумала: «О господи! Совершенно ничего не изменилось». Дрю принялся скатывать новый метательный снаряд.

– Перестань! – воскликнула она.

– Что перестать? – пожал он плечами. – Ты же сама хотела, чтобы все вошло в норму!

В зале суда присутствовали телеоператоры от каналов Эй-би-си, Эн-би-си, Си-би-эс и Си-эн-эн, а также репортеры, представляющие «Тайм», «Ньюсуик», «Нью-Йорк таймс», «Бостон глоуб» и «Ассошиэйтед пресс». На прошлой неделе Алекс встретилась с журналистами в своем кабинете и решила, кто из них будет присутствовать на заседании, а кому придется ждать на улице. Сейчас она видела горящие красные лампочки камер, сигнализирующие о том, что идет запись, слышала скрип авторучек репортеров, стенографирующих ее слова. Имя Питера Хоутона прогремело на всю страну, и благодаря ему ей, Алекс, тоже перепало пятнадцать минут славы. «А может, и шестьдесят, – подумала она. – Для того чтобы просто зачитать формулировку обвинения, потребуется час».

– Мистер Хоутон, – начала судья Кормье, – на основании статьи 631:1-А вы обвиняетесь в имевшем место шестого марта две тысячи седьмого года предумышленном причинении смерти другому лицу, а именно Кортни Игнатио. На основании статьи 631:1-А вы обвиняетесь в имевшем место шестого марта две тысячи седьмого года предумышленном причинении смерти другому лицу, а именно, – Алекс опустила глаза и посмотрела на имя, – Мэттью Ройстону.

Эти слова были ей так привычны, что она могла машинально произносить их даже во сне, но она специально фокусировалась на них, стараясь говорить ровно и торжественно, чтобы имя каждого убитого ребенка прозвучало достаточно весомо. Зал был набит до отказа. Среди присутствующих Алекс узнавала родителей и одноклассников погибших. Одна женщина, чье лицо было ей незнакомо, сидела в первом ряду, прямо за скамьей подсудимых, держа в руках небольшую фотографию улыбающейся девочки.

Джордан Макафи расположился рядом со своим клиентом в оранжевой тюремной робе и в наручниках. Питер Хоутон делал все возможное, чтобы не смотреть на Алекс, продолжавшую читать:

– На основании статьи 631:1-А вы обвиняетесь в имевшем место шестого марта две тысячи седьмого года предумышленном причинении смерти другому лицу, а именно Джастину Фридману… На основании статьи 631:1-А вы обвиняетесь в имевшем место шестого марта две тысячи седьмого года предумышленном причинении смерти другому лицу, а именно Кристоферу Макфи… На основании статьи 631:1-А вы обвиняетесь в имевшем место шестого марта две тысячи седьмого года предумышленном причинении смерти другому лицу, а именно Грейс Мерто…

Женщина с фотографией встала, перегнулась через ограждение и, нависнув над Питером и его адвокатом, так ударила рамкой по столу, что стекло треснуло.

– Ты ее помнишь?! – надрывно закричала она. – Ты помнишь Грейс?!

Макафи резко обернулся. Питер пригнул голову, не поднимая глаз. Нарушение порядка в зале суда было для Алекс довольно привычным явлением, но она не помнила, чтобы когда-нибудь у нее так перехватывало дыхание. Боль этой матери, казалось, заполнила собой все свободное пространство и довела до кипения эмоции остальных присутствующих. Алекс спрятала задрожавшие руки.

– Мэм, – сказала она. – Я прошу вас сесть…

– Ты смотрел ей в лицо, когда стрелял в нее?! Ты! Ублюдок!

«А в самом деле, – подумала Алекс, – смотрел?»

– Ваша честь! – воскликнул Макафи.

Несколько часов назад прокурор уже выразила сомнение в способности Алекс беспристрастно рассматривать это дело. Тогда, поскольку никто не был вправе требовать от нее, судьи Кормье, обоснований принятого решения, она просто заявила, что без труда сможет провести черту между личным и профессиональным. Она думала, достаточно просто посмотреть на Джози не как на дочь, а как на одного из сотен свидетелей преступления. Она не знала, что в итоге ей придется на саму себя взглянуть не как на судью, а как на мать, которая могла оказаться на месте этой кричащей женщины. «Ты сможешь, – сказала Алекс сама себе. – Просто вспомни, зачем ты здесь».

– Уведите, – пробормотала она, и дюжие блюстители порядка подхватили женщину под руки.

– Ты сгоришь в аду! – прокричала та, идя по проходу.

Репортеры проводили процессию взглядами своих телекамер, а Алекс намеренно не стала этого делать: она не сводила глаз с Питера Хоутона даже в тот момент, когда его адвокат отвлекся.

– Мистер Макафи, – сказала она.

– Да, Ваша честь?

– Пожалуйста, попросите вашего подзащитного показать руки.

– Извините, Ваша честь, но, я думаю, моего клиента уже достаточно…

– Сделаете то, что я вам сказала, мистер Макафи.

Джордан кивнул Питеру. Тот поднял руки, закованные в наручники, и разжал кулаки. На ладони блеснул кусок стекла, выпавший из рамки. Адвокат, побледнев, забрал осколок.

– Спасибо, Ваша честь, – пробормотал он.

Алекс оглядела зал и, прокашлявшись, произнесла:

– Если подобные инциденты, препятствующие работе суда, будут повторяться, мне придется перевести рассмотрение дела в закрытый режим.

Пока она дочитывала формулировки обвинения, в зале царила такая тишина, что было слышно, как разрываются сердца и как надежда вспархивает к стропилам потолка.

– На основании статьи 631:1-А вы обвиняетесь в имевшем место шестого марта две тысячи седьмого года предумышленном причинении смерти другому лицу, а именно Мэделин Шоу. На основании статьи 631:1-А вы обвиняетесь в имевшем место шестого марта две тысячи седьмого года предумышленном причинении смерти другому лицу, а именно Эдварду Маккейбу. На основании статей 631:1-А и 629:1 вы обвиняетесь в попытке преднамеренного убийства, совершенной путем нанесения огнестрельного ранения другому лицу, а именно Эмме Алексис. Вы обвиняетесь в незаконном хранении огнестрельного оружия и пронесении его в здание школы. Вы обвиняетесь в незаконном хранении взрывных устройств. Вы обвиняетесь в незаконном использовании взрывного устройства. Вы обвиняетесь во владении украденными предметами, а именно огнестрельным оружием… – Последние формулировки Алекс зачитывала охрипшим голосом. – Мистер Макафи, – сказала она, закончив, – ваш клиент признает себя виновным?

– Мистер Хоутон не признает себя виновным ни по одному пункту, Ваша честь.

По залу суда, как вирус, распространился шепот – тот, который всегда возникает, когда подсудимый заявляет о своей невиновности. Алекс не понимала удивления публики. Что еще обвиняемому остается делать? Сказать: «Да, это все я»?

– Учитывая тяжесть предъявленных вам обвинений, по закону вы не имеете права на освобождение под залог, следовательно, остаетесь под стражей.

Объявив заседание закрытым, Алекс вернулась в свой кабинет и там, за запертыми дверями, принялась расхаживать из стороны в сторону, как спортсмен после тяжелой дистанции. В своей способности рассмотреть это дело справедливо она нисколько не сомневалась. Но если ей уже сейчас, на предъявлении обвинений, было настолько трудно, то каково же будет потом, когда прокурор начнет в подробностях озвучивать события того дня?

– Элеанор, – сказала Алекс, нажав на кнопку связи с секретарем, – освободите мое расписание на ближайшие два часа.

– Но у вас…

– Все отмените, – отрезала Алекс.

У нее перед глазами по-прежнему стояли лица родителей погибших, отмеченные общим шрамом страшной потери. Алекс сняла мантию и по служебной лестнице спустилась на парковку, но не для того, чтобы покурить. Она села в машину и поехала к начальной школе. Остановившись на пожарном проезде и заметив на учительской стоянке фургон телевизионщиков, Алекс сначала запаниковала, но потом увидела, что номера нью-йоркские, значит без мантии ее вряд ли узнают.

Единственным человеком, имевшим право просить судью Кормье взять самоотвод, была Джози, но Алекс надеялась, что рано или поздно дочка ее поймет. Для нее это первое громкое дело в главном суде первой инстанции. К тому же своим возвращением к нормальной деловой жизни она хотела показать Джози пример здорового отношения к произошедшему. Правда, был все-таки один факт, который Алекс приходилось игнорировать, чтобы оставить дело за собой. Он мучил ее, как шип, как заноза, царапал по живому, с какой бы стороны она на него ни посмотрела: что бы Джози ни пережила в тот день, у Алекс было больше шансов узнать об этом от прокурора или от адвоката, чем от самой Джози.

Она вошла в здание школы:

– Мне нужно забрать дочь.

Секретарша протянула ей лист, в котором надо было заполнить графы: «Имя, фамилия ученика», «Время ухода», «Время прихода», «Причина». «Джози Кормье, 10:45, ортодонт», – написала Алекс, чувствуя на себе взгляд секретарши: ей явно хотелось знать, почему судья Кормье стоит перед ее столом, вместо того чтобы заниматься рассмотрением дела, новостей о котором все с таким нетерпением ждут.

– Пожалуйста, скажите моей дочери, что я жду ее в автомобиле, – сказала Алекс, выходя из офиса.

Меньше чем через пять минут Джози открыла дверцу машины и села:

– Вообще-то, я не ношу скобки.

– Нужно было придумать что-то очень быстро, – объяснила Алекс. – Это первое, что пришло мне в голову.

– А зачем ты приехала на самом деле? – спросила Джози, включая вентилятор посильнее.

– Разве для того, чтобы пойти с дочерью на ланч, нужна причина?

– Еще даже одиннадцати нет.

– Тогда мы просто погуляем.

– Ладно. Как хочешь.

Алекс отъехала от тротуара. Джози сидела от матери в каких-нибудь двух футах, но с тем же успехом могла бы находиться на другом материке. Она неподвижно смотрела в окно – на мир, который проносился мимо.

– Закончилось? – спросила она.

– Предъявление обвинений? Да.

– Так ты поэтому приехала?

Могла ли Алекс описать Джози все, что чувствовала, глядя на безымянных матерей и отцов, между которыми не стояли их дети? Если твой ребенок погиб, можешь ли ты по-прежнему называть себя родителем?

А если ты потеряла дочь, потому что просто по глупости позволила ей от тебя ускользнуть?

Алекс доехала до конца дороги, ведущей к реке. Весной она всегда несла свои воды с бешеной скоростью. Тот, кто видел реку только на фотографии, мог захотеть искупаться. С первого взгляда трудно было понять, что, войдя в этот поток, человек не сможет дышать, даже если его сразу же не унесет.

– Мне захотелось тебя увидеть, – призналась Алекс. – Сегодня в суде были люди… которые, наверное, каждую ночь жалеют о том, что, когда могли, не забирали своих детей среди дня из школы, чтобы провести с ними время. Вечно откладывали до другого раза. – Алекс повернулась к дочери. – У этих людей другого раза уже не будет.

Джози молча теребила какую-то нитку. Тишина так затянулась, что Алекс начала мысленно себя проклинать: наивно было многого ожидать от этого спонтанного возвращения к материнству. Во время заседания суда Алекс попала под сокрушительное воздействие собственных эмоций и вместо того, чтобы затормозить их, позволила им собой руководить. Так всегда бывает, если начинаешь копаться в своих чувствах, когда нужно заниматься фактами. Тот, кто не умеет скрывать свои чувства, рискует, что о него вытрут ноги.

– Значит, просто прогуливаем, – сказала Джози тихо. – Без ланча.

Алекс с облегчением откинулась на спинку кресла.

– Как хочешь, – ответила она, шутливо копируя тон дочери, и подождала несколько секунд, пока Джози не встретилась с ней взглядом. – Я бы хотела поговорить с тобой о деле.

– Я думала, тебе нельзя.

– И все-таки я хотела, чтобы мы это обсудили. Будь это даже самая шикарная возможность для карьерного роста, какая только может быть, если я увижу, что дополнительно осложняю тебе жизнь, то возьму самоотвод. И ты по-прежнему можешь приходить ко мне в любое время и о чем угодно меня спрашивать.

Они обе на секунду представили себе, что Джози именно так всегда и делала, хотя на самом деле она уже много лет не разговаривала с матерью доверительно.

– Даже о предъявлении обвинений? – искоса поглядев на Алекс, спросила она.

– Даже о предъявлении обвинений.

– Что Питер сказал в суде?

– Ничего. За него говорит адвокат.

– Как он выглядел?

Алекс задумалась. Впервые увидев Питера в тюремной робе, она была поражена тем, как он вырос. За последние годы она несколько раз сталкивалась с ним: он сидел за задней партой на классных мероприятиях, недолго работал вместе с Джози в копировальном центре, как-то раз проехал мимо на машине. Но для нее, Алекс, он почему-то оставался все тем же маленьким мальчиком, который когда-то ходил с ее дочкой в подготовительный класс. Она вспомнила его арестантскую одежду, резиновые шлепанцы, наручники и ответила:

– Он выглядел как подсудимый.

– Если он будет признан виновным, то никогда не выйдет из тюрьмы, да?

Сердце Алекс сжалось. Джози пыталась не показывать этого, но как ей было не бояться, что когда-нибудь случившееся повторится? Будучи судьей, Алекс не могла обещать дочери осудить Питера, к тому же собственно суд еще даже не начался. Сейчас она чувствовала себя канатоходцем, который отчаянно пытается не упасть с веревки, протянутой между личной ответственностью и профессиональной этикой.

– Тебе не нужно об этом беспокоиться…

– Это не ответ, – сказала Джози.

– Да, скорее всего, он проведет жизнь за решеткой.

– А к нему будут пускать посетителей?

Алекс потеряла логическую нить размышлений дочери.

– Почему ты спрашиваешь? Неужели ты хочешь его видеть?

– Не знаю.

– Не могу поверить, что после…

Джози не дала ей договорить:

– Когда-то мы были друзьями.

– Но вы уже много лет не дружите, – возразила Алекс и вдруг поняла, почему дочь, которой естественно было бы бояться выхода Питера Хоутона на свободу, хочет навестить его в тюрьме: наверное, дело в угрызениях совести. Видимо, Джози думает, будто что-то сказанное или, наоборот, не сказанное ею могло довести Питера до того состояния, под влиянием которого он взялся за оружие. Сама Алекс, как никто другой, была знакома с чувством вины.

– Дорогая, о Питере есть кому позаботиться. Для этого существуют специальные люди, это их работа. Тебе о нем беспокоиться не нужно. – Алекс слегка улыбнулась. – Заботься о себе самой, хорошо?

Джози отвернулась.

– У меня следующим уроком тест, – сказала она. – Можешь отвезти меня обратно?

Алекс молча развернула машину. Было уже слишком поздно пытаться что-то исправить: сказать дочери, что о ней тоже есть кому позаботиться, что она не одна.

В два ночи, укачивая младенца, который ревел уже пять часов кряду, Джордан сказал жене:

– Напомни-ка мне, зачем мы завели ребенка?

Селена сидела за кухонным столом или, точнее, лежала, опустив голову на руки.

– Потому что ты хотел, чтобы кто-нибудь унаследовал мои замечательные гены.

– По-моему, он унаследовал от нас черт знает что!

Вдруг Селена выпрямилась.

– Эй, – прошептала она, – он уснул.

– Слава богу! Забери его у меня.

– Еще чего! Он же в кои-то веки успокоился, после того как весь день с ума сходил.

Джордан сердито посмотрел на Селену и сел в кресло напротив нее, не выпуская сына из рук.

– Он такой не один.

– Мы опять говорим о твоем деле? А то, если честно, Джордан, я так вымоталась, что не успеваю следить за сменой тем. Особенно если ты говоришь намеками.

– Я просто не понимаю, почему она не взяла самоотвод. Ей напомнили о дочери, а она это проигнорировала. И, что еще удивительнее, Ливен тоже.

Селена, зевнув, встала:

– Дареному коню в зубы не смотрят, мой милый. Судья Кормье для тебя лучше, чем Вагнер.

– И все-таки что-то не дает мне покоя.

– Может, небольшие опрелости? – снисходительно улыбнулась Селена.

– Даже если девчонка сейчас ничего не помнит, то может вспомнить потом. И каким же образом Кормье собирается оставаться беспристрастной, зная, что мой подзащитный застрелил парня ее дочки, а та стояла рядом и все видела?

– Ну подай прошение о том, чтобы Кормье отстранили, – предложила Селена. – Или подожди, пока это сделает Диана. – (Джордан молча поднял на жену глаза.) – На твоем месте я бы держала рот на замке, – добавила она.

Он протянул руку и схватил ее за пояс, так что халат развязался.

– Когда это я молчал?

– Все однажды бывает в первый раз, – рассмеялась Селена.

На каждом этаже изолятора строгого режима было по четыре камеры размером шесть футов на восемь с койкой и унитазом. Питеру потребовалось три дня, чтобы привыкнуть без боли в животе испражняться при надзирателях, расхаживающих по коридору. Зато теперь он, наверное, умел ходить в туалет по команде, и это свидетельствовало о том, что он адаптировался.

В конце коридора был маленький телевизор, перед которым стоял всего один стул. На нем сидел тот, кто находился в изоляторе дольше всех, а остальные выстраивались у него за спиной, как бездомные в очередь за супом. Программ, которые бы всех устраивали, было немного. Чаще всего смотрели Эм-ти-ви, а еще включали ток-шоу Джерри Спрингера. Питер объяснял это тем, что его товарищам по несчастью было приятно осознавать: каких бы дров они ни наломали, на свободе есть кто-то еще глупее их.

Весь изолятор лишался просмотра телевизора, если один из заключенных совершал какой-нибудь проступок. Например, Сатана Джонс (на самом деле его звали Гайлорд, но он свернул бы шею любому, кто произнес бы его настоящее имя даже шепотом) однажды нарисовал на стене своей камеры двух надсмотрщиков, исполняющих горизонтальный танец. Тогда всем запретили смотреть телевизор целую неделю, и центром притяжения стал противоположный конец коридора: душ с пластиковой занавеской и телефон, с которого можно было звонить за доллар в минуту, причем каждые десять секунд слушать: «Этот звонок совершается из Службы исполнения наказаний округа Графтон», – на случай если кто-нибудь имел счастье это забыть.

Питер начал качать пресс. Вообще-то, он ненавидел это, как и любые другие физические упражнения, но если просто сидеть и пухнуть, то все начнут пользоваться твоей неспособностью за себя постоять. Еще можно было заниматься на тюремном дворе во время прогулок. Питер пару раз выходил – не для того, чтобы бегать, играть в баскетбол или втихаря покупать сигареты и наркотики, контрабандой пронесенные в тюрьму. Ему просто хотелось подышать не тем воздухом, который только что выдохнул кто-нибудь из других заключенных.

Со спортивной площадки, к сожалению, было видно реку. Кому-нибудь этот вид, вероятно, показался бы бонусом, но на самом деле он только дразнил. Иногда, при определенном направлении ветра, до Питера даже долетал запах ледяной воды и влажной почвы. Питеру невыносимо было думать, что он больше никогда не спустится к этой реке, не пройдется босиком по кромке, не поплавает и даже не сможет утопиться, если уж на то пошло.

Питер сел на койку, после того как сто раз выполнил упражнение ситап. Это было даже забавно, что за месяц выполнения этих упражнений он здорово окреп и, пожалуй, мог бы дать пинка под зад Мэтту Ройстону и Дрю Жирару одновременно. На койке лежал бланк заказа, предоставленный тюремным магазином. Раз в неделю заключенным полагалось покупать вещи первой необходимости, такие как ополаскиватель для рта и туалетная бумага, по непомерно задранным ценам. При этом Питеру вспоминался Сент-Джон, куда он ездил однажды с родителями: в тамошнем бакалейном магазине кукурузные хлопья стоили долларов десять, потому что были в диковинку. Шампунь, конечно, даже в тюрьме в диковинку не был, но в тюрьме заключенные полностью зависели от администрации, а значит, приходилось платить три с четвертью за бутылку «Перта» или шестнадцать за маленький вентилятор. Альтернатива была одна: понадеяться, что кто-нибудь, кого переводят в другую тюрьму, завещает тебе свое богатство, но Питеру виделось что-то стервятническое в том, чтобы подбирать чужие пожитки.

Послышался топот тяжелых ботинок по металлическому настилу коридора.

– Хоутон, тебе почта, – сказал надзиратель и бросил в камеру два конверта, которые улетели под койку.

Питер протянул руку и подобрал их, царапнув ногтями цементный пол. Первое письмо было ожидаемое – от матери. Она писала ему три-четыре раза в неделю. В основном обо всяких глупостях: как хорошо у нее разросся паучник, о чем пишет местная газета. Сначала Питер даже думал, уж не использует ли мать какой-то тайный язык, чтобы передать ему под видом всякой ерунды нечто очень важное, способное поднять его дух. Но потом понял, что она просто заполняет страницы словами, и перестал даже открывать ее письма. Никаких угрызений совести по этому поводу он не испытывал, поскольку знал: она пишет не для того, чтобы он читал, а для того, чтобы сказать самой себе, что она написала ему письмо.

На родителей Питер не сердился. Во-первых, ему было не привыкать к их недогадливости. Во-вторых, понять его могли только те, кто был в тот день в школе, а они не спешили забрасывать его посланиями.

Уронив письмо матери на пол, Питер посмотрел на адрес, написанный на втором конверте. Адрес был незнакомый: писали не из Стерлинга и вообще не из Нью-Гэмпшира. «Элена Баттиста, – прочел он, – Риджвуд, Нью-Джерси». Питер разорвал конверт и пробежал письмо глазами:

Питер!

У меня такое ощущение, будто я Вас уже знаю, потому что отслеживаю информацию о случившемся в старшей школе Стерлинга. Сама я школу уже окончила и учусь в колледже, однако мне кажется, я Вас понимаю, поскольку была примерно в таком же положении. Сейчас я пишу работу о том, к чему может привести травля одних школьников другими. С моей стороны, наверное, самонадеянно рассчитывать на то, что Вы согласитесь со мной разговаривать… но возможно, если бы я, когда была старшеклассницей, знала кого-то похожего на Вас, моя жизнь была бы другой. Может быть, никогда не поздно???

Искренне Ваша,

Элена Баттиста

Питер похлопал разорванным конвертом по колену. Джордан категорически запрещал ему контактировать с кем-нибудь, кроме родителей, но от родителей толку не было совсем, да и от самого Джордана, честно говоря, мало. Адвокат даже чисто физически присутствовал в тюрьме недостаточно часто и недостаточно подолгу, чтобы Питер мог рассказать обо всем том, что его беспокоило. А Элена была студенткой. Разве это не круто, когда студентка хочет с тобой пообщаться? К тому же раскрывать ей какие-то тайны совершенно не обязательно. Питер взял бланк заказа и поставил галочку напротив графы «Открытка почтовая».

Процесс должен был состоять из двух частей: разбирательство по поводу того, что произошло 6 марта, – звездный час обвинения, и разбирательство по поводу того, что послужило причиной случившегося, – тут наступала очередь защиты. Имея это в виду, жена адвоката опрашивала всех, кто вступал в какие-либо отношения с Питером Хоутоном за семнадцать лет его жизни. Через два дня после предъявления ему обвинений в главном суде первой инстанции Селена сидела во временном кабинете Артура Макаллистера, директора старшей школы Стерлинга. Этот толстяк с бородой песочного цвета, не показывающий зубы при улыбке, напомнил Селене Тедди Ракспина – забавного говорящего медведя из мультиков времен ее детства. Ощущение странности ситуации только усилилось, когда он начал отвечать на вопросы о том, какие меры школа принимает для защиты детей-аутсайдеров от травли.

– Мы не смотрим на такие вещи сквозь пальцы, – заявил Макаллистер, как Селена и ожидала. – У нас все под контролем.

– Если ребенок приходит к вам и жалуется, что его обижают, каковы бывают последствия для обидчика?

– Как показывает наш опыт, Селена… Вы ведь позволите называть вас Селеной? Так вот. Как показывает наш опыт, от вмешательства администрации тому, кого дразнят, становится только хуже. – Макаллистер задумался, потом продолжил: – Я знаю, что люди говорят о произошедшем. Проводят параллели со школой «Колумбайн», с тем, что случилось в Падьюке, и с другими подобными трагедиями. Но я уверен: если Питера и обижали, то само по себе это не могло привести его к тому, что он совершил.

– Предположительно, совершил, – машинально поправила Селена. – Вы как-то регистрируете случаи травли?

– Если дело доходит до того, что детей приводят ко мне, то да.

– Кого-то из учеников приводили к вам в связи с травлей Питера Хоутона?

Макаллистер встал, вытащил из ящика папку и принялся листать ее содержимое:

– Вот. Нашел. Самого Питера приводили ко мне в этом году два раза. Его оставляли после уроков, за то, что он дрался в коридоре.

– Просто дрался? – уточнила Селена. – Или защищался?

После того как Кейти Риккобоно вонзила нож в грудь крепко спящего мужа – сорок шесть раз, – Джордан обратился к доктору Кингу Ва, специалисту по синдрому избиваемой женщины. Эта разновидность посттравматического стрессового расстройства возникает у женщин, которые регулярно подвергаются физическому и психологическому насилию. Они настолько привыкают бояться за свою жизнь, что грань между реальностью и воображением для них стирается и они могут увидеть угрозу, даже когда источник этой угрозы спит, как было в случае Джо Риккобоно, который лежал без чувств после трехдневной пьянки. Тогда Кинг помог Джордану выиграть дело. За годы, прошедшие с тех пор, он приобрел репутацию одного из ведущих специалистов по синдрому избиваемой женщины и много раз выступал как свидетель защиты в судах разных штатов. Его консультации стали роскошью, которую могут позволить себе не многие.

Джордан явился в бостонский офис Кинга без записи, рассчитывая обезвредить секретаршу доброго доктора своим обаянием. Он, однако, не был готов к тому, что вход в кабинет охраняет предпенсионного возраста дракон по имени Рут.

– Запись возможна только на следующие полгода, – сказала она, не потрудившись даже взглянуть на Джордана.

– Но я не на прием, а по личному вопросу.

– Это, конечно же, все меняет, – ответила Рут тоном, ясно показывающим, что это не меняет ничего.

Джордан понял: говорить этой женщине комплименты, рассказывать анекдоты про тупых блондинок или даже хвастаться своим адвокатским послужным списком – все это дохлый номер.

– Я по срочному семейному делу, – сказал он.

– Сюда все приходят по срочным семейным делам. Вы такой не один.

– Речь о нашей общей семье, – сымпровизировал Джордан. – Я брат доктора Ва. – Встретив молчаливый взгляд Рут, он добавил: – Названый брат.

Подняв тонкую бровь, секретарша нажала кнопку телефона. Через секунду он зазвонил.

– Доктор, к вам человек, который называет себя вашим братом. – Повесив трубку, она сказала Джордану: – Проходите.

Джордан открыл массивную дверь из красного дерева. Кинг ел сэндвич, положив скрещенные ноги на стол.

– Джордан Макафи, – улыбнулся он. – Я так и думал. Ну и как там поживает наша мама?

– Откуда мне, черт возьми, знать?! Вас она всегда любила больше, – пошутил Джордан, пожимая доктору руку. – Спасибо, что согласились меня принять.

– Мне всегда было интересно, кому хватит хуцпы назваться моим братом.

– Хуцпа? Вы это слово в китайской школе выучили?

– Ага. Мы там занимались идишем сразу после арифметики на счетах. – Доктор указал Джордану на кресло. – Ну как дела?

– Хорошо. Хотя, наверное, не так хорошо, как у вас. Ваше лицо я каждый день по телевизору вижу.

– Работы у меня действительно хоть отбавляй. Если честно, следующий пациент придет через десять минут.

– Знаю. Поэтому и вломился к вам именно сейчас. Мне бы очень хотелось, чтобы вы освидетельствовали моего клиента.

– Джордан, старик, я бы рад вам помочь, но работы, связанной с судами, у меня и так скопилось почти на шесть месяцев вперед.

– Это особое дело, Кинг. Множественное убийство.

– Множественное убийство? Скольких же мужей она замочила?

– Мужей – ни одного, и это не она, а он. Мальчик. Его годами травили, пока он не открыл стрельбу в старшей школе Стерлинга.

Кинг разломил свой сэндвич с тунцом и протянул половину Джордану:

– Ладно, братишка. Поговорим об этом за ланчем.

Джози окинула взглядом серый кафельный пол, стены из шлакобетонных блоков, металлическую решетку, отделявшую диспетчерскую от зоны ожидания, и тяжелую дверь с автоматическим замком. Изнутри здание полиции было очень похоже на тюрьму, и Джози сначала спросила себя, не видят ли полицейские в этом своеобразной иронии, а потом вспомнила про Питера и опять запаниковала.

– Мне тяжело здесь находиться, – сказала она матери.

– Знаю.

– Зачем я ему снова понадобилась? Я ведь уже объяснила ему, что ничего не помню.

Как говорилось в электронном письме, которое они получили, у детектива Дюшарма возникло еще несколько вопросов. И Джози сделала вывод: теперь он знает что-то, чего не знал на момент их предыдущего разговора. Но, по словам мамы, повторный допрос – это формальность. Обвинение просто должно убедиться в том, что заполнило все пробелы, какие могло заполнить. Тем не менее не прийти было нельзя. Не хватало еще, чтобы Джози помешала следствию.

– Ты только ответишь, что по-прежнему ничего не помнишь, и все, – сказала Алекс дочери и ласково дотронулась до ее колена, которое уже начинало трястись.

Джози хотелось встать, выскочить за дверь и броситься бежать. Она промчалась бы по парковке, потом через улицу, потом через игровую площадку средней школы и исчезла бы в лесу, подступавшем к городскому пруду. Она стала бы карабкаться по склону горы, которую видела из окна своей комнаты, когда деревья стояли без листьев. Она забралась бы высоко-высоко и… И тогда, может быть, раскрыв руки, бросилась бы вниз.

Вдруг это западня?

Вдруг детектив Дюшарм уже знает… все?

– Джози, – произнес чей-то голос, – это очень хорошо, что ты пришла. Спасибо.

Подняв глаза, она увидела детектива Дюшарма прямо перед собой. Ее мама встала, Джози тоже попыталась, честное слово, попыталась, но ей не хватило храбрости.

– Ваша честь, я вам очень благодарен за то, что вы привезли дочку.

– Джози очень расстроена, – сказала Алекс. – И по-прежнему ничего не помнит.

– Я должен услышать это от нее самой.

Детектив присел на корточки, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом Джози. Она отметила про себя, что у него красивые глаза. Пожалуй, немножко грустные. Как у бассета. А еще подумала о том, каково ему было выслушивать рассказы многочисленных пострадавших и свидетелей. Это, наверное, очень тяжело, когда помочь ничем не можешь, а только впитываешь чужое горе.

– Обещаю, – сказал он мягко, – это ненадолго.

Джози представила себе, что начнется, когда дверь кабинета закроется. Вопросы будут все более и более каверзными, напряжение станет нарастать, как давление на пробку в бутылке шампанского. Джози даже не знала, что больнее: не помнить ничего, как бы ты ни старалась выудить факты из глубин своей памяти, или помнить все от первого до последнего ужасного момента.

Краем глаза Джози увидела, что мама опять села.

– Ты разве не пойдешь со мной?

В прошлый раз, когда детектив приходил домой, мать использовала тот же предлог: как судья, она не может присутствовать при полицейском допросе. Но ведь после предъявления обвинений у них состоялся разговор, и мама пообещала, что судейские и материнские обязанности не окажутся взаимоисключающими. Иными словами, Джози имела наивность подумать, будто их отношения начинают меняться.

Алекс только открыла и закрыла рот, как рыба, вытащенная из воды. «Тебе стало некомфортно? Добро пожаловать в клуб», – подумала Джози, и эта мысль отпечаталась у нее в сознании, словно рубец.

– Могу я предложить тебе кофе? – спросил детектив и тут же покачал головой. – Или лучше колы? Я не знаю, в твоем возрасте уже пьют кофе или я рискую угостить тебя запретным плодом?

– Я бы выпила кофе, – сказала Джози и, стараясь не смотреть на мать, проследовала за детективом Дюшармом в недра полицейского отделения.

Там, в переговорной комнате, Патрик налил кофе в кружку:

– Молока? Сахара?

– Сахара, – сказала Джози, и он высыпал в ее чашку содержимое двух пакетиков.

Она осмотрелась: пластиковый стол, лампы дневного света – стандартное служебное помещение.

– Что? – спросил Патрик.

– В каком смысле «что»?

– Почему ты так смотришь?

– Просто это не похоже на место, где из людей выбивают признания.

– Ну почему же не похоже? Если из тебя есть что выбить… – Джози побледнела, и Патрик расхохотался: – Шутка. На самом деле я выбиваю из людей признания, только когда играю копа на телевидении.

– Вы играете копа на телевидении?

– Проехали, – вздохнул детектив и потянулся за магнитофоном, стоявшим на середине стола. – Мне придется записывать наш разговор, как и в прошлый раз. Потому что голова у меня дырявая. – Он нажал на кнопку и сел напротив Джози. – Тебе, наверное, все говорят, что ты очень похожа на маму?

– Да нет, никто не говорит. – Джози склонила голову набок. – Вы вызвали меня, чтобы спросить об этом?

– Нет, – улыбнулся он.

– Я, кстати, совершенно на нее не похожа.

– Похожа, особенно глаза.

Джози опустила взгляд:

– Они совсем другого цвета.

– А я не цвет имел в виду. Джози, расскажи еще раз, что ты видела шестого марта в школе.

Она сцепила под столом руки, впившись ногтями в ладонь, чтобы что-нибудь причиняло ей еще большую боль, чем те слова, которые приходилось произносить.

– В тот день у меня был тест по химии. Я почти всю ночь готовилась. Утром, когда проснулась, думала о нем. Как приехала в школу, не помню.

– Ты помнишь, отчего у тебя случился обморок в раздевалке?

Джози закрыла глаза, представив себе кафельный пол, серые шкафчики, одинокий носок, валяющийся в углу душевой… И вдруг все залил красный цвет. Красный, как гнев. Красный, как кровь.

– Нет, – сказала Джози, но слезы пронзили ее голос, как свет пронзает кружево. – Я сама не понимаю, почему плачу, когда думаю об этом.

Она терпеть не могла, когда ее видели в таком состоянии; она терпеть не могла быть такой, но особенно ее бесило то, что слезы могли политься в любой момент. Просто от перемены ветра.

– Пожалуйста, – прошептала Джози, беря салфетку, которую детектив ей протянул, – можно, я пойду?

Патрик заколебался. Его жалость накрыла Джози, как сеть, тяжесть которой она ощутила и которая удерживала в себе только сказанные ею слова, в то время как остальное: стыд, злость, страх – просачивалось наружу.

– Конечно, – сказал детектив. – Иди.

Алекс притворялась, будто читает местный ежегодник, когда Джози выскочила из пуленепробиваемых дверей в комнату ожидания. Девочка рыдала, а Патрика Дюшарма нигде не было видно. «Убью его, – хладнокровно подумала Алекс, – после того как позабочусь о дочери».

– Джози! – крикнула она, но та, не глядя на мать, выбежала из здания на парковку.

Алекс побежала следом и догнала дочку только около машины.

– Оставь меня в покое! – закричала Джози, всхлипывая и отбрыкиваясь, когда мать обняла ее за талию.

– Джози, дорогая, что он тебе сказал? Давай поговорим.

– Не могу я с тобой говорить! Ты не понимаешь! Никто из вас не понимает! – Джози высвободилась и сделала шаг назад. – Те, кто мог понять, умерли!

Алекс задумалась. Она не знала, как правильно поступить. Можно было крепче прижать дочку к себе, чтобы та выплакалась. А можно было дать ей понять, что, какую бы душевную боль она сейчас ни испытывала, у нее есть силы справиться с этим. Когда присяжные не могут прийти к единому мнению, судья призывает их еще раз беспристрастно взвесить все обстоятельства дела и исполнить свой гражданский долг. Может быть, если сейчас произнести речь в подобном духе, это и на Джози подействует, как действует на присяжных?

– Я знаю, Джози, тебе тяжело, но ты сильнее, чем думаешь… – начала Алекс.

Джози с силой ее оттолкнула:

– Перестань так со мной разговаривать!

– Как «так»?

– Словно я какой-то долбаный свидетель или адвокат, на которого ты пытаешься произвести впечатление!

– Ваша честь, простите, что прерываю.

Алекс обернулась и увидела Патрика Дюшарма. Он стоял в каких-нибудь двух футах и слышал каждое слово. Щеки Алекс вспыхнули: ее застали именно в такой ситуации, в какой ни один судья не хочет быть замеченным. Сейчас этот детектив, наверное, вернется к себе в кабинет и всем своим коллегам сделает рассылку: «А знаете, что я подслушал?»

– Ваша дочка, – сказал он, – забыла фуфайку.

Розовая фуфайка с капюшоном висела, аккуратно сложенная, у него на локте. Он отдал ее, а потом, вместо того чтобы сразу же удалиться, положил руку Джози на плечо.

– Не беспокойся, – сказал он и так посмотрел на Джози, словно в тот момент они были единственными людьми на земле. – Мы обо всем позаботимся.

Алекс ожидала, что Джози и на полицейского накричит, но она успокоилась от его прикосновения и кивнула, как будто впервые с того ужасного дня поверив в свою способность пережить случившееся. Увидев, что дочь ощутила хотя бы слабую надежду, Алекс и сама почувствовала облегчение. И сожаление горше миндаля. Ведь это не она помогла своему ребенку успокоиться.

Джози вытерла слезы рукавом фуфайки.

– Ты как? В порядке?

– Думаю, да.

– Ну и хорошо. Всего доброго, Ваша честь.

– Спасибо, – пробормотала Алекс, провожая его взглядом.

Услышав, как дочь села в машину и хлопнула дверцей, Алекс продолжала смотреть вслед детективу Дюшарму, пока тот не вошел в здание полицейского участка. «Как бы я хотела сама…» – подумала Алекс, но нарочно не дала себе закончить.

Как и Питер Хоутон, Дерек Марковиц отлично ладил с компьютерами. Его, как и Питера, природа не наградила ни хорошим ростом, ни развитой мускулатурой, ни ранними признаками полового созревания. Волосы торчали у него на голове маленькими пучками, как у куклы. Рубашку он всегда заправлял в штаны. Популярностью у одноклассников не пользовался. Только в отличие от Питера он не явился в школу с оружием и не застрелил десятерых человек.

Жена адвоката Макафи сидела за кухонным столом в доме семьи Марковиц. Ди Ди Марковиц смотрела на нее ястребиным взором. Селена пришла поговорить с Дереком в надежде сделать его свидетелем защиты, но, если честно, то, что он ей рассказал, скорее, могло быть на руку обвинению.

– А вдруг это я виноват? – говорил он. – Я ведь был единственный, кто мог о чем-то подозревать. Если бы я слушал внимательнее, то, может быть, его остановил бы, но мне казалось, он шутит.

– Думаю, на твоем месте никто не воспринял бы его слова всерьез, – сказала Селена мягко и совершенно искренне. – Человек, который пришел в школу в тот день, был не тот Питер, которого ты знал.

– Ага. – Дерек кивнул сам себе.

– Вы закончили? – спросила Ди Ди, выступая вперед. – У Дерека сейчас начнется урок игры на скрипке.

– Почти, миссис Марковиц. Я хотела спросить Дерека еще о том, каким Питер был раньше. Как вы познакомились?

– В шестом классе мы оба числились в футбольной команде, но играть ни фига не умели.

– Дерек!

– Извини, мама, но это правда. – Он поднял глаза на Селену. – Зато никто из этих придурков-спортсменов не сумеет написать HTML код, даже если от этого будет зависеть его жизнь.

– Меня ты тоже можешь записать в технологически отсталые, – улыбнулась Селена. – Так, значит, вы подружились, когда вместе играли в футбол.

– Мы вместе сидели на скамейке запасных, потому что на поле нас не выпускали, – сказал Дерек. – А подружились мы позже, когда он перестал общаться с Джози.

– С Джози? – удивились Селена и чуть не выронила ручку.

– Ну да, с Джози Кормье. Она тоже учится в нашей школе.

– И они с Питером дружат?

– Дружили. Она была единственной, кто с ним вообще разговаривал. Но потом она перешла на сторону крутых ребят, а его кинула. – Дерек посмотрел на Селену. – Но ему было плевать. Он говорил, она стала сучкой.

– Дерек!

– Извини, мам, но это тоже правда.

– Прошу прощения, – извинилась Селена и вышла из кухни в ванную, где достала телефон и позвонила домой.

– Это я, – сказала она, когда Джордан взял трубку, а потом, помолчав немного, спросила: – Почему так тихо?

– Сэм спит.

– Надеюсь, ты не включил ему мультики, чтобы он дал тебе перечитать документы, которые ты готовишь к представлению в суд?

– Ты специально звонишь упрекнуть меня в том, что я паршивый отец?

– Нет. Я звоню сказать, что Питер и Джози были лучшими друзьями.

В изоляторе строгого режима к Питеру пускали одного посетителя в неделю, но некоторые люди были не в счет. Адвокат мог приходить сколько нужно, и на репортеров, как ни странно, ограничения тоже не распространялись. Питер только подписал бумагу, в которой говорилось, что он добровольно соглашается общаться с прессой, и Элене Баттисте разрешили его посетить.

Она была горячей штучкой. Это Питер сразу заметил. Надела не какой-нибудь бесформенный свитер, а обтягивающую кофточку на пуговицах, а если наклонялась, то даже грудь было видно. Глядя на длинные густые кудри и карие оленьи глаза этой девушки, Питер никогда бы не подумал, что в школе ее дразнили. Так или иначе, сейчас она сидела перед ним – это был факт.

– Поверить не могу, – сказала она, садясь вплотную к красной разделительной линии и словно бы не решаясь смотреть Питеру в лицо, – поверить не могу, что мне удалось с вами встретиться!

Питер сделал вид, будто слышал такое каждый день.

– Ага, – сказал он. – Классно, что вы приехали.

– О боже! Это же меньшее, что я могла сделать! – воскликнула Элена.

Питер вспомнил истории о фанатках, которые писали заключенным и даже выходили за них замуж прямо в тюрьме. «Интересно, – подумал он, – надзиратель, который ее сюда вел, расскажет всем, что к Хоутону приходила обалденная девчонка?»

– Вы не возражаете, если я буду делать записи? – спросила Элена. – Это нужно для моей работы.

– Классно! Пишите.

Она достала ручку, сняла колпачок зубами и открыла блокнот на чистой странице. – Как я вам уже говорила, я пишу о последствиях травли в школе.

– С чего вдруг такая тема?

– Видите ли, когда я сама была школьницей, мне иногда казалось, что покончить с собой проще, чем вернуться на следующий день в класс. И однажды я поняла: если я так думала, то есть, наверное, и другие люди, которые думают так же. С тех пор я изучаю эту проблему. – Она наклонилась, позволив сомкнутым полушариям грудей выглянуть из кофточки, и посмотрела Питеру в глаза: – Я надеюсь опубликовать свое исследование в каком-нибудь психологическом журнале.

– Было бы классно, – сказал он и поморщился: «Боже мой, сколько раз я уже сказал слово „классно“? Она, чего доброго, примет меня за умственно отсталого».

– Для начала вы, может быть, скажете мне, как часто это происходило? Я имею в виду издевательства над вами.

– Да, пожалуй, каждый день.

– А что именно делали ваши одноклассники?

– Обычные вещи, – сказал Питер. – Запихивали меня в шкафчик в раздевалке, выбрасывали мои книги из окна автобуса.

И он перечислил Элене тот долгий список издевательств, который уже тысячу раз приводил Джордану. Про то, как его толкали на лестнице, как срывали и топтали его очки, как забрасывали оскорблениями.

Элен растаяла:

– Представляю, как вам было тяжело!

Питер не знал, что на это сказать. Ему хотелось, чтобы новая знакомая не теряла интереса к его истории, но не хотелось показаться ей тряпкой. Вместо ответа он решил просто пожать плечами.

Элена перестала писать:

– Питер, могу я вас еще кое о чем спросить?

– Конечно.

– Даже если это немножко не по теме? – (Питер кивнул.) – Вы планировали убивать их?

Она опять подалась вперед и разомкнула губы, как будто ответ Питера был для нее причастием, которое она всю жизнь готовилась принять. Он слышал шаги надзирателя за дверью и как будто бы даже чувствовал через трубку вкус дыхания Элены… Ему хотелось придумать удачный ответ: показаться достаточно грозным и таинственным, чтобы у девушки появилось желание прийти еще. Он улыбнулся, как ему показалось, обольстительно и ответил:

– Скажем так: это нужно было остановить.

В приемной зубного врача, у которого лечился Джордан, журналы лежали на полках до тех пор, пока не истлеют. Актриса, чья свадьба освещалась на страницах этих древних изданий, уже успела родить двоих малышей с библейскими или «фруктовыми» именами, а президент, претендующий на звание «Человек года», уже покинул свой пост. Поэтому, когда Джордан пришел запломбировать зуб и, ожидая своей очереди, наткнулся на свежий номер журнала «Тайм», он был так поражен, словно выиграл в лотерею.

На обложке была фотография школы Стерлинга с высоты птичьего полета: дети, как муравьи, толпились у выходов из здания. Заголовок гласил: «Старшая школа. Новая линия фронта?»

Джордан стал рассеянно пролистывать статью, не ожидая обнаружить в ее подрубриках что-то, чего бы он еще не знал или не видел в других газетах. Вдруг рядом с многократно публиковавшейся фотографией Питера из классного альбома Джордан заметил подзаголовок «Что происходит в голове убийцы». Он начал читать, но уже через несколько секунд вскочил на ноги.

– Черт подери! – пробормотал он, направляясь к двери.

– Мистер Макафи, – сказала секретарша, – доктор готов вас принять.

– Назначьте мне другое время.

– Не забирайте, пожалуйста, наш журнал…

– Запишите на мой счет! – крикнул Джордан, сбегая по лестнице к своей машине.

Как только он повернул ключ в замке зажигания, зазвонил телефон. Это оказалась не Диана Ливен, решившая позлорадствовать – ее звонка Джордан почти ожидал, – а Селена:

– Ты уже вышел от зубного? По пути домой заскочи, пожалуйста, в аптеку, купи подгузников, а то они закончились.

– Я еду не домой. У меня тут возникли более серьезные проблемы.

– Дорогой, – возразила Селена, – более серьезных проблем быть не может.

– Потом объясню, – сказал Джордан и отключил телефон, чтобы Диана, даже если захочет, не смогла до него дозвониться.

Он установил личный рекорд, доехав до тюрьмы за двадцать шесть минут.

– Мне нужно пронести вот это с собой. – Он хлопнул журналом по столу дежурного на контрольно-пропускном пункте.

– Извините, сэр, но проносить предметы, в которых содержатся металлические скобы, не разрешается.

Еле сдерживая раздражение, Джордан приподнял одну ногу, положил на нее журнал и, балансируя на второй ноге, стал вырывать скрепки.

– Вот. Теперь я могу идти к своему подзащитному?

Войдя в сопровождении охранника в ту комнату, где всегда проходили его встречи с клиентами, Джордан принялся шагать из угла в угол. Как только Питера привели, он сунул ему раскрытый журнал:

– Каким местом ты думал, черт подери?!

Питер разинул рот:

– Она… она не говорила, что пишет для них! – Он пробежал разворот глазами. – Поверить не могу…

Джордан почувствовал, как вся кровь вдруг прилила к голове. Наверное, именно так с людьми и случаются удары.

– Да ты хоть понимаешь, какие серьезнейшие обвинения тебе предъявлены?! Как ужасно твое положение?! Какие улики против тебя собраны?! Неужели ты думаешь, что это, – он ударил ладонью по раскрытому журналу, – поможет тебе добиться чьего-то сочувствия?

– Спасибо за лекцию, – нахмурился Питер. – Но вероятно, если бы вы были здесь несколько недель назад, чтобы ее мне прочитать, нам бы не пришлось сейчас вести этот разговор.

– То есть из-за того, что я приезжаю к тебе, как ты считаешь, недостаточно часто, ты решил мне в отместку пообщаться с прессой?

– Она не пресса, она мой друг.

– Заруби себе на носу, – сказал Джордан, – друзей у тебя нет.

– Тоже мне новость! – огрызнулся Питер.

Джордан раскрыл рот, чтобы еще раз накричать на своего подзащитного, но не смог. У парня действительно никогда не было друзей. Подтверждение тому – разговор Селены с Дереком Марковицем. Все дружки либо просто отвернулись от Питера, либо повели себя как предатели, сделав его секреты достоянием миллионов. Если он, Джордан, действительно хотел справиться с этой работой, то должен был стать Питеру не только адвокатом, но и доверенным лицом, а пока он только обманывал парня, как и все, с кем тот имел дело до сих пор.

– Послушай, – тихо сказал Джордан, садясь рядом с Питером, – больше так не поступай. Если кто-то зачем-то захочет с тобой связаться, ты должен сказать об этом мне. А я, в свою очередь, буду приезжать к тебе почаще. Хорошо?

Питер пожал плечами в знак согласия. Следующие несколько секунд адвокат и клиент сидели молча, не зная, что говорить дальше.

– Ну и чем займемся? – наконец спросил Питер. – Мне опять рассказать про Джоуи? Или будем готовиться к разговору с психиатром?

Джордан медлил с ответом, ведь сегодня он приехал в тюрьму только затем, чтобы отругать Питера за интервью. Можно, конечно, расспросить парня о детстве и о школе, о чувствах, которые тот испытывал, когда его травили. Но и это сейчас почему-то казалось неуместным.

– Вообще-то, я хотел с тобой посоветоваться, – сказал Джордан. – На Рождество жена подарила мне компьютерную игру «Agents of Stealth». Дело в том, что я не могу пройти дальше первого уровня.

Питер искоса посмотрел на своего адвоката:

– А вы регистрируетесь как Дроид или как Регал?

А черт его знает! Джордан на самом деле даже не вынул диск из коробки.

– Как Дроид, – наугад ответил он.

– Тогда неудивительно, что вас сразу же убивают. Надо попасть в Легион Пирфорус – нужно, чтобы вас призвали на службу. Для этого надо сначала пройти обучение. Понимаете?

Джордан бросил взгляд на раскрытый журнал, все еще лежавший на столе. Его дело теперь стало еще сложнее, зато отношения с подзащитным, возможно, могли стать проще.

– Да. Кажется, начинаю понимать.

– Вам это не понравится, – сказала Элеанор, протягивая Алекс документ.

– А что это?

– Это прошение о том, чтобы вы отстранились от рассмотрения дела Хоутона. Обвинение настаивает на слушании.

Слушание предполагало присутствие прессы, присутствие пострадавших, присутствие родителей жертв. Значит, прежде чем дело двинется дальше, судья Кормье должна была стать объектом пристального внимания общественности.

– Никакого слушания пресса не получит! – категоричным тоном заявила Алекс.

Секретарша, поколебавшись, рискнула заметить:

– На вашем месте я бы дважды подумала…

Алекс посмотрела ей в глаза:

– Можете идти.

Дождавшись, когда Элеанор выйдет, Алекс закрыла глаза. Она не знала, как поступить. Предъявление обвинений действительно далось ей тяжелее, чем она ожидала. Правдой было и то, что чем лучше она исполняла свои судейские обязанности, тем заметнее росло расстояние между ней и Джози. Поскольку до сих пор она, судья Кормье, считала себя непогрешимой и даже не сомневалась в своей способности беспристрастно рассмотреть это дело, сейчас она оказалась в крайне неприятном положении. Одно дело взять самоотвод до начала разбирательства, другое дело – теперь. Если она даст задний ход на данном этапе, ее сочтут непоследовательной (в лучшем случае) или некомпетентной (в худшем). Ни то ни другое не помогло бы ей упрочить профессиональную репутацию.

Отказ от проведения слушания, на котором настаивала Диана Ливен, означал бы, что Алекс боится. Лучше было не прятать голову в песок и позволить оппонентам высказать свою точку зрения.

– Элеанор, – сказала Алекс, нажав кнопку связи с секретарем, – назначайте заседание.

Она взъерошила пальцами волосы и снова их пригладила. Очень хотелось закурить. Пачка, завалявшаяся в ящике стола, оказалась пустой. «Черт!» – пробормотала Алекс и вдруг вспомнила про свой экстренный запас в багажнике. Взяв ключи, она торопливо вышла из кабинета и стала спускаться по служебной лестнице на парковку. При открывании двери раздался такой звук, будто что-то твердое ударилось обо что-то живое.

– О господи! – вскричала Алекс, увидев человека, сложившегося пополам от боли. – Вы целы?

Патрик Дюшарм, морщась, разогнулся:

– Здравствуйте, Ваша честь. Пора бы мне уже перестать на вас натыкаться. В прямом смысле слова.

– Просто незачем было стоять у пожарного выхода.

– Незачем было так распахивать дверь. Кстати, где сегодня горит?

– Что горит?

– Не знаю. Но выход-то пожарный. – При этих словах Патрик кивнул другому полицейскому, который шел к патрульной машине.

Алекс сделала шаг назад и скрестила руки:

– Я думала, мы с вами уже поговорили о… в общем, поговорили.

– Ну, во-первых, сейчас мы говорим не о деле, если вы не выражаетесь настолько иносказательно, что я вас не понимаю. Во-вторых, относительно того, что это дело будете рассматривать именно вы, есть некоторые сомнения, если верить редакционной статье «Стерлинг ньюс».

– В редакционной статье пишут обо мне? – спросила Алекс ошарашенно. – И что же?

– Если я вам расскажу, то мы будем опять говорить о деле, ведь так? – Детектив Дюшарм улыбнулся и пошел к своей машине, но Алекс его задержала:

– Постойте! – Когда он обернулся, она убедилась, что поблизости никого нет, и сказала: – Можно задать вам один вопрос? Не для протокола. – (Патрик медленно кивнул.) – Вам не показалось, что Джози… не знаю… была не совсем в порядке, когда вы с ней разговаривали?

Он прислонился к кирпичной стене здания:

– Вы лучше знаете свою дочь.

– Ну да. Но может быть, вам, как человеку чужому, она сказала что-то, чего не хотела говорить мне? – Алекс посмотрела на асфальт у себя под ногами. – Иногда так бывает.

Алекс почувствовала на себе взгляд Патрика, но ей не хватило мужества этот взгляд встретить.

– Можно кое-что вам рассказать? Тоже не для протокола. – (Алекс кивнула.) – До перевода сюда я работал в Мэне. Там я однажды расследовал дело, которое оказалось для меня не просто делом. Вы понимаете, о чем я?

Алекс понимала. Она невольно уловила в его голосе нотку, которой раньше не слышала: эта была душевная боль, гудевшая, как бесконечно вибрирующий камертон.

– Одна женщина очень много значила для меня, а для нее очень много значил ее сынишка. Когда ему причинили зло, я стал землю рыть и горы сворачивать, думая, что никто не расследует это дело лучше, чем я. Ни для кого другого результат не имел такого значения. – Патрик прямо посмотрел в лицо Алекс. – Я был уверен, что смогу отделить свои чувства по поводу случившегося от профессиональных соображений.

У Алекс пересохло в горле, и она сглотнула:

– И как? Смогли?

– Нет. Потому что, если расследование касается кого-то, кого любишь, оно перестает быть работой.

– И во что же оно превращается?

– В месть, – подумав, ответил Патрик.

Однажды утром, когда Льюис сказал Лейси, будто едет навестить сына, она села в свою машину и поехала следом. Узнав от Питера, что отец у него не бывает, она до сих пор молчала об этом: не выдала своей осведомленности ни в день предъявления обвинений, ни в последующие дни. С Льюисом она говорила все меньше и меньше, чтобы, открыв рот, невольно не выплеснуть накипевшее.

Сейчас Лейси тщательно следила за тем, чтобы между ней и мужем были еще две машины. Давным-давно, когда он только ухаживал за ней, она иногда ехала за ним до его квартиры, или наоборот. Они играли друг с другом, помахивая задним дворником, как собака хвостом, и мигая фарами по правилам азбуки Морзе.

Льюис двигался на север, в направлении тюрьмы. У Лейси мелькнула мысль: может быть, Питер зачем-то обманул ее? Нет, вряд ли. Но и муж ей раньше никогда не врал… Начался дождь. После светофора Льюис посигналил и свернул на маленькую парковку перед банком, художественной мастерской и цветочным магазином. Подъехать близко было нельзя – Льюис тут же узнал бы машину жены, – поэтому Лейси припарковалась за соседним зданием. «Может, ему нужен банкомат?» – подумала она, вылезая и прячась за бензоколонкой, но муж зашел в цветочный магазин и через пять минут вышел с букетом розовых роз. У Лейси перехватило дыхание: неужели он завел роман? Она не думала, что ситуация в их маленькой семье может стать еще хуже, что процесс разрушения может зайти еще дальше.

Спотыкаясь, Лейси вернулась в свою машину и заставила себя продолжить преследование. Возможно, отчасти она и сама была виновата: с головой ушла в проблемы Питера и не выслушала мужа в какой-то момент, когда ему хотелось поговорить… Просто все, что он мог ей рассказать о своих семинарах и публикациях по экономике или о текущих событиях, утратило для нее всякий смысл. А как иначе, если сын сидит в тюрьме? Как Льюис мог… Размышляя о своих взаимоотношениях с мужем, Лейси всегда смотрела на себя как на свободный дух, а на Льюиса – как на якорь. Это тоже оказалось миражом: цепь, связывавшая их, порвалась.

Лейси вытерла глаза рукавом. Муж, конечно, скажет, что по-прежнему любит ее, а с другой женщиной у него только секс. Она не поверит. Еще он скажет, что каждый человек по-своему переживает горе, латает дыру в сердце, как умеет.

Льюис включил поворотник и свернул на кладбище. У Лейси в груди загорелся медленный огонь. Это же извращение! Встречаться с любовницей в таком месте! Льюис вышел из машины – с розами, но без зонта. Несмотря на то что дождь усиливался, Лейси не хотела отступать, пока не узнает правды. Соблюдая дистанцию, она пошла за мужем на новый участок кладбища, где еще не было памятников и свежие холмики выглядели как бурые лоскуты на зеленом одеяле стриженого газона.

У первой могилы Льюис остановился, преклонил колено и положил на землю розу. Потом то же самое сделал у второй, третьей и так далее, пока вода не потекла с волос на лицо, пока рубашка не вымокла до нитки. Пока не были возложены все десять цветков. Когда Льюис возлагал последнюю розу, Лейси подошла и встала сзади.

– Я знаю, что ты здесь, – сказал он, не оборачиваясь.

Лейси было трудно говорить. Она бы обрадовалась тому, что муж ей не изменяет, если бы не узнала, как он проводит время, предназначенное для посещения Питера. Уже даже не понимая, сама ли она плачет, или небо делает это за нее, Лейси укоризненно произнесла:

– Как ты смеешь приходить сюда и не приходить к собственному сыну?

Льюис поднял лицо:

– Ты знаешь, что такое теория хаоса?

– Плевать я хотела на твои теории, Льюис! Меня Питер беспокоит, а не…

– Существует мнение, что если рассматривать время линейно, то мы можем объяснить только последний момент. А все, что к нему ведет, может проистекать из любой комбинации событий. Ребенок бросает камушек на пляже, и в этот момент где-то в совершенно другой части планеты происходит цунами. – Льюис встал и засунул руки в карманы. – Я брал его на охоту, Лейси. Я учил его выслеживать добычу, хотя ему это не нравилось. Я чего только ему не говорил. Вдруг что-то из этого заставило его…

Льюис сложился пополам и зарыдал. Лейси обняла мужа, чувствуя, как дождь барабанит по плечам и спине.

– Мы делали все, что могли, – сказала она.

– Этого было недостаточно. – Льюис дернул головой, указывая на могилы: – Посмотри! Посмотри!

Лейси посмотрела. Под проливным дождем, от которого одежда и волосы прилипли к телу, она окинула взглядом кладбище и увидела лица детей, которые были бы живы, если бы ее ребенок не родился. Она схватилась руками за живот. Боль разрезала ее надвое, как в цирковом фокусе, только ей – она это знала – не суждено снова стать целой.

Один из ее сыновей принимал наркотики, другой убил десятерых. Потому ли, что они с Льюисом оказались неподходящими родителями для мальчиков, которые у них родились? Или им вообще нельзя было никого рожать? Дети сами ошибок не делают. Они только падают в ямы, к которым их подводят взрослые. Лейси и Льюис были уверены, что ведут сыновей правильно, но, может, стоило остановиться и спросить дорогу? Может, тогда им не пришлось бы увидеть, как сначала Джоуи, потом Питер делает шаг и летит в пропасть?

Лейси вспомнила, как ставила Питеру в пример школьные оценки Джоуи. Как уговорила его записаться в школьную футбольную команду, потому что Джоуи очень нравился футбол. Все начинается с семьи: и толерантность, и ее противоположность. Лейси поняла: прежде чем Питера отвергли одноклассники, он привык чувствовать себя лишним дома.

Она с силой зажмурила глаза. Теперь до конца жизни она будет для всех матерью Питера Хоутона. Когда-то она этого и желала, но с желаниями нужно быть осторожной. Если хочешь делить с ребенком плоды его успехов, будь готова взять на себя ответственность и за его ошибки. В понимании Лейси это означало, что сейчас нужно в первую очередь не цветы на могилы возлагать, а поддерживать Питера.

– Мы ему нужны, – сказала она. – Как никогда.

– Я не могу пойти к нему, – покачал головой Льюис.

Лейси отстранилась:

– Почему?

– Потому что каждый день я думаю о пьяном водителе, который врезался в машину Джоуи. И я не могу скрыть от себя то, как сильно хотел, чтобы вместо Джоуи погиб Питер. Потому что он заслуживает смерти. Родители всех этих ребят думают то же самое, – сказал Льюис. – И знаешь… я их понимаю.

Лейси, вся дрожа, сделала шаг назад. Льюис скомкал и засунул в карман бумагу, в которую был завернут букет. Дождь падал, как занавес, сквозь который они уже не могли ясно видеть друг друга.

Джордан сидел в пиццерии, расположенной недалеко от тюрьмы, и ждал Кинга Ва. У того уже десять минут назад должна была закончиться беседа с Питером Хоутоном, и Джордан не знал, считать ли эту задержку хорошим или дурным знаком.

Доктор влетел в помещение вместе с порывом ветра, который трепал его плащ, как парус.

– Может получиться, – сказал он, сев на диванчик напротив Джордана и взяв кусок пиццы с его тарелки. – С психологической точки зрения я не вижу существенной разницы между подростком, подвергавшимся продолжительной травле, и взрослой женщиной с синдромом избиваемой женщины. У обоих мы наблюдаем разновидности посттравматического стрессового расстройства. – Съев почти весь кусок, Кинг бросил корку обратно на тарелку Джордана. – Знаешь, что Питер сказал мне?

– Что в тюрьме погано?

– Так все говорят. Он сказал: «Лучше умереть, чем еще один день думать о том, что могло случиться со мной в школе». Кого это тебе напоминает?

– Кейти Риккобоно, – сказал Джордан. – После того, как она сделала мужу тройное шунтирование кухонным ножом.

– Она не просто Кейти Риккобоно, – поправил Кинг, – а первая официально признанная носительница синдрома избиваемой женщины.

– Значит, Питера мы пытаемся сделать первым официально признанным носителем синдрома затравленной жертвы. Давай начистоту, Кинг: думаешь, присяжные оправдают человека с синдромом, которого даже не существует?

– Избитых женщин они неоднократно оправдывали, хотя сами таковыми не являлись. Зато в школе учились все. – Доктор потянулся за бокалом с колой, стоящим перед Джорданом, и сделал глоток. – Ты, кстати, знал, что единичный инцидент травли в детстве может оказаться не менее травматичным для личности, чем единичный случай сексуального насилия?

– Да ладно! Серьезно?

– Подумай об этом. Общий знаменатель – унижение. Какое твое самое сильное воспоминание о старших классах?

Джордану пришлось покопаться в памяти, чтобы вспомнить хоть что-нибудь. Потом по его лицу медленно расплылась улыбка.

– Как-то раз на физкультуре мы сдавали нормативы. Нужно было залезть по канату под потолок. Тогда у меня было не такое могучее телосложение, как сейчас…

– Ну конечно, – фыркнул Кинг.

– Поэтому я боялся, что не смогу взобраться. Но оказалось, проблема не в этом, а в том, чтобы спуститься: веревка натерла мне между ног и у меня там кое-что встало.

– Ну вот, – сказал Кинг. – Опроси любых десять человек, и пять из них вообще не вспомнят о старшей школе ничего конкретного. Их память блокирует этот пласт информации. А оставшиеся пять вспомнят какой-нибудь конфуз или болезненный момент. Такие вещи пристают, как клей.

– И ужасно угнетают, – заметил Джордан.

– Ну, в большинстве своем мы, повзрослев, понимаем, что в масштабе целой жизни это все мелочи.

– А если кто-то не понял?

Кинг посмотрел на Джордана:

– Такие становятся Питерами Хоутонами.

В гардеробную дочери Алекс зашла лишь потому, что Джози взяла у нее черную юбку и не вернула, а эта юбка сейчас была нужна Алекс. Она собиралась на ужин с Уитом Хобартом, своим бывшим боссом, который уже вышел на пенсию. Судье Кормье был нужен совет: на сегодняшнем слушании обвинение подало прошение о ее отстранении от дела Хоутона.

Кроме юбки, Алекс нашла еще и тайничок с сокровищами. Сев на пол, она открыла коробку. На ладонь невесомо легла бахрома костюма, в котором Джози выступала, когда занималась в джазовой студии, лет в шесть или семь. Шелк был прохладным на ощупь. Ниже лежал костюм тигра, который Джози однажды надевала на Хэллоуин, а потом решила оставить для других подобных случаев. Это был первый и последний опыт Алекс по части кройки и шитья, вернее, склеивания: промучившись какое-то время, она плюнула и сменила иголку на клеевой пистолет. В тот год Джози собиралась, нарядившись, ходить по округе и стучаться в двери, чтобы ей давали угощение. Алекс, работавшая тогда еще государственным защитником, думала пойти с дочкой, но одного из клиентов в очередной раз арестовали. В итоге Джози пошла с соседскими детьми, а когда мама наконец вернулась домой, высыпала на кровать собранные в наволочку конфеты: «Возьми себе половину, раз уж ты пропустила все веселье».

Алекс пролистала атлас, который Джози сделала в первом классе (все континенты раскрашены, странички заламинированы), просмотрела ее старые табели, надела на запястье резинку для волос. На дне коробки лежал листок, на котором корявым детским почерком было написано: «Дарагая мама я тибя очен люблю! Чмоки!» Алекс потрогала буквы пальцами. Интересно, почему Джози в свое время не отдала ей эту открытку? Долго ждала праздника, а потом забыла? Или из-за чего-то разозлилась?

Алекс встала, бережно водрузила коробку на место и, повесив юбку на руку, вернулась в свою комнату. Она знала: другие родители чаще всего роются в вещах своих детей, ища презервативы или наркотики. А она сама, Алекс, просто хотела прикоснуться к тому, что прошло мимо нее.

Один из недостатков холостяцкой жизни заключался для Патрика в том, что ему всегда было жалко времени на приготовление нормальной еды. Зачем возиться со свежими продуктами, кастрюльками и сковородками, если ел он один, стоя у раковины, и все равно никто бы не сказал ему: «Какая вкуснотища, Патрик! Где ты взял рецепт?»

Свое питание он организовал по-научному четко: по понедельникам покупал пиццу, по вторникам – что-нибудь в «Сабвее», по средам заказывал еду в китайском ресторане, в четверг готовил себе суп, в пятницу приносил бургер из бара, где пил пиво после работы, в выходные доедал то, чем питался в будни. Есть в одиночестве было, конечно, грустно (есть ли фраза печальнее, чем «мясное ассорти на одного»), но благодаря регулярному посещению одних и тех же заведений Патрик обзавелся кое-какими знакомыми и не чувствовал себя совершенно одиноким. Сэл из пиццерии бесплатно давала ему чесночные булочки как постоянному клиенту. А парень из «Сабвея» при появлении Патрика сразу же выкрикивал: «Итальянскую индейку с сыром, майонезом, оливками и маринованными огурчиками!» – и они пожимали друг другу руки.

Сегодня была среда. Патрик сидел в «Золотом драконе» и ждал, когда будет готов его обед навынос. Он посмотрел, как Мэй передает его заказ на кухню (и зачем только производят такие огромные сковороды вок?), затем перевел взгляд на висевший над баром телевизор: начинался бейсбольный матч с участием «Ред сокс». За стойкой сидела какая-то женщина. В ожидании своего напитка она методично надрывала по периметру салфетку.

Даже глядя на нее со спины, детектив Дюшарм благодаря своим профессиональным навыкам мог многое о ней сказать: во-первых, что у нее классная задница, во-вторых, что такие роскошные волосы следует распускать по плечам, а не скручивать в тугой узел. Бармен, кореец по имени Спайк[22] (после первой бутылки «Циндао» это начинало казаться Патрику забавным), налил даме в бокал «Пино нуар» – это свидетельствовало о вкусе, соответствующем определенному положению в обществе. Очевидно, она считала, что разноцветные напитки с бумажными зонтиками ей не положены по статусу.

Патрик подошел и, протянув Спайку двадцатку, сказал:

– Я угощаю.

Женщина обернулась, и Патрик на секунду прирос к полу, не понимая, как эта таинственная незнакомка могла оказаться судьей Кормье. Ему вспомнилась ситуация из школьного прошлого: он увидел на парковке симпатичную девушку и мысленно внес ее в свой потенциальный донжуанский список, а потом узнал в ней маму одноклассника.

Судья Кормье забрала двадцатидолларовую бумажку у бармена и вернула Патрику:

– Вы не можете меня угощать.

– Ну тогда вы угостите меня, – сказал Патрик, садясь на соседний стул.

– Это тоже невозможно. – Она огляделась по сторонам. – Полагаю, нам с вами вообще нежелательно разговаривать на людях.

– Если не считать карпов в аквариуме возле кассы, то свидетелей нет. Думаю, вы в безопасности. Кроме того, мы ведь только разговариваем, причем не о деле. Вы ведь еще не разучились разговаривать вне зала суда?

– А что вы, собственно, здесь делаете? – спросила Алекс, беря свой бокал.

Патрик понизил голос:

– Мы собираемся накрыть китайскую мафию с крупной партией наркотиков. Они импортируют опиум-сырец в сахарных пакетиках.

Глаза Алекс расширились.

– Правда?

– Была бы правда, я бы вам не сказал, – улыбнулся Патрик. – На самом деле я просто заказал еду навынос и жду. А вы?

– У меня назначена встреча.

До этого момента Патрик не понимал, что получает удовольствие от общества судьи Кормье. Ему нравилось выводить ее из равновесия, что, кстати, было совсем не трудно. Она напоминала ему великого и могучего волшебника из страны Оз: много рева, и свиста, и звона колокольчиков, а отдернешь занавес – там обычная женщина. С классной задницей. Патрик почувствовал, как кровь прихлынула к лицу.

– Счастливая семья… – сказал он.

– Что, простите?

– Так называется блюдо, которое я заказал. Я просто пытался помочь вам возобновить светскую беседу.

– Вы заказали всего одно блюдо? Обычно люди, которые приходят в китайский ресторан, этим не ограничиваются.

– Меня дома дети не ждут.

Алекс провела пальцем по краю бокала:

– У вас нет детей?

– Я не женат.

– Почему?

Патрик покачал головой и слегка улыбнулся:

– Мне это ни к чему.

– Боже мой! – воскликнула судья Кормье. – Хорошо же она вас обработала!

У Патрика отвисла челюсть. Неужели у него все написано на лбу?

– Боюсь, с такими аналитическими способностями вы отнимете у меня хлеб, – рассмеялся он.

– Это женская интуиция.

– Из вас вышел бы отличный полицейский. – Взгляд Патрика упал на ее руку, на которой не было кольца. – А сами вы почему не замужем?

– Мне это ни к чему, – его словами ответила Алекс.

Некоторое время она молча пила вино, а Патрик барабанил пальцами по стойке, наконец он сказал:

– У нее уже была семья.

– У него тоже, – призналась Алекс, отодвигая пустой бокал, и, когда Патрик к ней повернулся, посмотрела ему прямо в глаза.

Ее собственные глаза были серые, как сумерки, как серебряные пули, как конец зимы, как тот цвет, который заливает небо, когда молния режет его пополам. Раньше Патрик этого не замечал и вдруг понял почему:

– Вы сегодня без очков.

– Я рада, что покой жителей Стерлинга оберегает такой наблюдательный полицейский.

– Обычно вы носите очки.

– Только на работе. Они нужны мне для чтения.

«А когда я тебя вижу, ты почти всегда на работе», – подумал Патрик. Видимо, до сих пор он не замечал, насколько Алекс привлекательна, потому что в его присутствии она бывала в прямом и переносном смысле застегнута на все пуговицы. А сегодня он увидел ее за барной стойкой, и судья Кормье показалась ему похожей на оранжерейный цветок. И вместе с тем очень… человечной.

– Алекс! – вдруг донеслось откуда-то сзади.

Мужчина, окликнувший Алекс, имел щеголеватый вид: хороший костюм, дорогие ботинки, седины на висках не больше, чем нужно, чтобы выглядеть солидно. В общем, типичный успешный адвокат. Наверняка богат и разведен. Засиживается за работой допоздна и, перед тем как заняться любовью, говорит об уголовном кодексе. Засыпает на своей половине, а не крепко обняв… «Боже правый! – одернул себя Патрик, опустив глаза. – Куда это меня понесло? Какое мне дело до того, с кем встречается судья Кормье? Даже если она встречается с мужчиной, который почти годится ей в отцы».

– Уит, – сказала Алекс, – я так рада!

Она поцеловала своего друга в щеку и, не выпуская его руки, повернулась к Патрику:

– Уит, это детектив Патрик Дюшарм. Патрик, это Уит Хобарт.

Хорошее, крепкое рукопожатие Уита только еще сильнее взбесило Патрика. Ему было интересно знать, что еще судья о нем скажет. Хотя что она, собственно, могла сказать? Старыми друзьями они не были. Правда, оба имели отношение к делу Хоутона, но по этой причине им, строго говоря, вообще не полагалось общаться. Патрик понял, что именно эту мысль Алекс и пыталась до него донести.

Из кухни вышла Мэй с бумажным пакетом, аккуратно запечатанным степлером:

– Пожалуйста, Пэт. Ждем вас на следующей неделе.

Патрик физически ощутил на себе взгляд Алекс.

– Счастливая семья, – сказала она и в качестве утешительного приза наградила его едва заметной улыбкой.

– Приятно было встретить вас, Ваша честь, – вежливо попрощался он и, выходя, так распахнул двери, что створки ударились о стену снаружи. Не успев дойти до машины, он понял, что больше не голоден.

Главным событием, которое освещалось в одиннадцатичасовом выпуске местных новостей, было слушание в главном суде первой инстанции, на котором решался вопрос об отстранении судьи Кормье от дела Хоутона. Джордан с Селеной лежали в темноте, прижимая к животам миски с кукурузными хлопьями, и смотрели, как мать парализованной девочки плачет в камеру:

– Никто не думает об интересах наших детей! Если все скомкается из-за какой-то юридической ерунды… второй раз они этого не перенесут!

– Питер тоже, – сказал Джордан.

Селена отложила ложку:

– Кормье будет судьей по этому делу, даже если ей придется ползти к кафедре на четвереньках.

– Да, а найти того, кто выстрелит ей в коленную чашечку, я вряд ли смогу.

– Давай смотреть на вещи оптимистично. Показания Джози не могут ничем навредить Питеру.

– Господи! Точно! – Джордан сел так резко, что молоко выплеснулось на одеяло, и поставил миску на прикроватную тумбочку. – Это гениально!

– Да что гениально-то?

– Диана не может вызвать Джози как своего свидетеля, поскольку в ее показаниях нет ничего полезного для обвинения. Но мне-то ничто не помешает сделать ее свидетельницей защиты!

– Включить дочку судьи в наш список? Шутишь?

– Нет, я серьезно! Джози дружила с Питером, а друзей у него всегда было мало. Все по-честному.

– Но ты же не хочешь на самом деле…

– Конечно, я не буду использовать ее показания. Но прокурору об этом знать не обязательно. – Джордан улыбнулся. – Как, впрочем, и судье.

Селена тоже отставила свою миску в сторону:

– Если ты включишь Джози в свой список свидетелей, то Кормье придется отказаться от рассмотрения этого дела.

– Именно.

Селена потянулась к мужу, взяла его обеими руками за лицо и чмокнула в губы:

– Красавец!

– Что-что?

– Ты меня слышал.

– Ага, – улыбнулся Джордан, – но с удовольствием послушал бы еще.

Он обнял Селену, одеяло соскользнуло на пол.

– Какой ты все-таки прожорливый! – пробормотала она.

– А разве ты не за это меня полюбила?

– Ну уж точно не за шарм и не за грацию, дорогой! – рассмеялась Селена.

Джордан, наклонившись, принялся целовать жену, надеясь, что она забудет о своем первоначальном намерении просто подразнить его.

– Давай сделаем второго ребенка, – прошептал он.

– Но я еще первого кормлю!

– Тогда давай порепетируем, как мы будем его делать.

Джордан считал, что никто в целом мире не сравнится с его женой. Величавая и вместе с тем потрясающе сексуальная, она была умнее его, хотя прямо он бы этого, конечно, никогда не признал, и так хорошо понимала его, что Джордану поневоле пришлось оставить свой скепсис и поверить: ясновидение действительно существует.

Он уткнулся лицом в ямку между шеей и плечом Селены, где кожа имела цвет кленового сиропа, а вкус был еще более сладким.

– Джордан, а ты не боишься за наших детей? – вдруг спросила она. – Я имею в виду… Ты сам знаешь. Притом, чем ты занимаешься и что мы видим…

Он перекатился на спину:

– Ну вот… Такой момент испортила!

– Я серьезно.

– Конечно, я думаю об этом, – вздохнул Джордан. – Я беспокоюсь о Томасе. И о Сэме. И о том, кто еще может появиться. – Он приподнялся на локте и нашел в темноте глаза Селены. – Но может быть, мы для того их и рожаем.

– В смысле?

Джордан посмотрел через плечо жены на мигающий зеленый индикатор радионяни:

– Может быть, они сделают мир лучше.

Алекс пригласила Уита не затем, чтобы он принял решение вместо нее. Она уже сама все решила, а от него хотела получить одобрение и оправдание – бальзам на свои раны. И он действительно сказал: «Ничего, будет у тебя и другой громкий процесс. Важнее сохранить отношения с Джози».

Она быстро вошла в свой кабинет, зная, что первый шаг самый легкий: написать заявление о самоотводе – это пустяк по сравнению с тем, что начнется завтра, когда она перестанет быть судьей по делу Хоутона и ей придется быть просто матерью.

Элеанор поблизости не оказалось, но у Алекс на столе уже лежали какие-то бумаги. Она села и начала их просматривать.

Джордан Макафи, молчавший на вчерашнем заседании, как рыба, теперь сообщал о своем намерении вызвать Джози в качестве свидетельницы. У Алекс внутри вспыхнул огонь. Для этого чувства у нее даже слова не нашлось. Это был животный инстинкт, который пробуждается, когда мы понимаем, что кого-то, кого мы любим, взяли в заложники. Втянув Джози в эту историю, Макафи совершил тяжкий грех, и теперь Алекс принялась горячечно размышлять о том, как отстранить его от дела или вовсе лишить лицензии. Если честно, она не слишком беспокоилась даже о том, насколько законным будет ее возмездие. Но вдруг Алекс застыла: она поняла, что нужно не Джордана Макафи на край света гнать, а прятать Джози. Как мать, она не допустит, чтобы кто-нибудь снова причинил ее ребенку боль. Может, ей стоило даже сказать этому адвокату спасибо: благодаря ему она почувствовала, что все-таки способна быть хорошей матерью.

Алекс открыла ноутбук и начала печатать. Когда она подошла к столу своего секретаря, сердце колотилось, а рука, держащая бумагу, дрожала. Но это ведь нормальное состояние для того, кто готовится прыгнуть с обрыва?

– Позвоните судье Вагнеру, – сказала она.

Самому Патрику никакой ордер нужен не был, но, услышав от другого полицейского, что тот едет в суд, он сказал:

– Я как раз туда собираюсь. Могу взять все, что надо.

На самом деле он еще минуту назад никуда не собирался, и добрым самаритянином, готовым проехать сорок миль, только чтобы услужить коллеге, не был. Просто поездка в суд давала ему повод лишний раз встретиться с Алекс Кормье.

На парковке Патрик сразу увидел ее «хонду». «Хорошо, – подумал он, – значит, она, наверное, у себя в кабинете». Но, приглядевшись, он заметил, что в машине кто-то сидит. И это была сама судья. Она сидела, неподвижно глядя в лобовое стекло. Дворники работали, хотя дождя не было. Судья Кормье, видимо, сама не понимала, что плачет.

Патрик испытал то неприятное чувство в глубине желудка, которое всегда возникало у него, если, прибыв на место преступления, он видел слезы жертвы. «Я опоздал, – подумал он. – Опять».

Патрик подошел к машине, но судья его не заметила. Только когда он постучал, она подпрыгнула на фут и поспешно вытерла глаза. Он жестом попросил ее опустить стекло.

– У вас все в порядке?

– Да.

– Вообще-то, по виду не скажешь.

– Ну и не смотрите! – огрызнулась Алекс.

Патрик зацепился пальцами за раму окна:

– Послушайте, вам, наверное, нужно с кем-нибудь поговорить. Давайте я куплю вам кофе.

– Вы не можете покупать мне кофе, – вздохнула судья.

– Хорошо. Тогда я вам его просто сварю, – сказал Патрик и, обойдя машину, сел на пассажирское сиденье.

– Вы при исполнении, – заметила Алекс.

– Я имею право на обеденный перерыв.

– В десять часов утра?

Патрик протянул руку к ключам, вставленным в замок зажигания, и завел машину:

– Выезжайте с парковки и поворачивайте налево, ладно?

– Это еще зачем?

– Бога ради! Неужели вы не знаете, что с вооруженным человеком лучше не спорить?

Несколько секунд Алекс пристально смотрела на него:

– Вы ведь не собираетесь угнать мой автомобиль вместе со мной? – При этих словах она тронулась с места.

– Потом напомните мне, чтобы я себя арестовал, – сказал Патрик.

Отец научил Алекс все всегда доделывать на сто процентов. Поэтому она решила: «Если слетать с катушек, так по полной программе. Раз уж я отказываюсь от главного дела в своей карьере и беру отпуск, то почему бы мне до кучи не выпить кофе с полицейским, который это дело расследует?»

Еще через несколько минут Алекс мысленно констатировала: если бы не Патрик Дюшарм, она никогда бы не узнала, что «Золотой дракон» открывается в десять утра. Если бы не он, ей пришлось бы в одиночестве ехать домой, чтобы начать жизнь с чистого листа.

Работники ресторана, по-видимому, хорошо знали детектива Дюшарма. Во всяком случае, никто не возразил, когда он протопал прямо на кухню, чтобы приготовить для Алекс кофе.

– Насчет того, в каком состоянии вы меня увидели… – проговорила она неуверенно. – Вы ведь никому не…

– Вы про тот небольшой эмоциональный срыв, который произошел с вами в машине?

Не зная, что ответить, Алекс посмотрела на кружку, которую он поставил перед ней. Из собственного опыта она знала: если кому-то покажешься слабой, это будет использовано против тебя.

– Быть судьей иногда очень трудно. От меня все ждут, что я должна вести себя хладнокровно и с достоинством, даже когда у меня грипп и мне хочется заползти под одеяло и умереть или когда кассир нарочно недодает мне сдачи. Я никогда не могу позволить себе совершить ошибку.

– Ваша тайна в полной безопасности, – успокоил ее Патрик. – От меня никто в правоохранительных органах не узнает, что у вас на самом деле есть чувства.

Алекс посмотрела на свой кофе, а потом, подняв глаза на Патрика, спросила:

– Сладкий?

– Что, моя дорогая? – ответил он, склонившись к ней, и рассмеялся, когда ее лицо вытянулось. Только после этого он подал ей сахарницу. – Если серьезно, то я все понимаю. У нас у всех на работе бывают паршивые дни.

– И тогда вы тоже сидите в машине и плачете?

– В последнее время нет, но было время, когда я с досады переворачивал ящики с вещдоками. – Патрик налил сливок в молочник и поставил его перед Алекс. – Вы знаете, одно другому не мешает.

– Что не мешает чему?

– Судья тоже может быть человеком.

Алекс налила сливок в кофе:

– Скажите это всем, кто хочет, чтобы я взяла самоотвод.

– Разве не вы всегда напоминаете мне о том, что мы с вами не должны говорить о деле?

– Раньше напоминала, только теперь это меня не касается. Скоро широкой общественности станет известно, что я больше не участвую в процессе над Питером Хоутоном.

Патрик посерьезнел:

– Вы из-за этого так огорчились?

– Нет, это решение я приняла сама и не сегодня. Зато сегодня я выяснила, что Джози внесена в список свидетелей защиты.

– Зачем? – сказал Патрик. – Она же ничего не помнит! Что она может такого сказать?

– Не знаю. – Алекс посмотрела на него. – Что, если это из-за меня? Вдруг адвокат включил ее в свой список только затем, чтобы вынудить меня отстраниться, раз до сих пор я проявляла упорство и не делала этого добровольно? – К своему стыду, Алекс поняла, что опять начинает плакать, и опустила взгляд в надежде, что Патрик этого не заметит. – Вдруг Джози придется встать и при всех, в зале суда, заново пережить тот день? – Патрик передал Алекс бумажный платочек, она вытерла глаза. – Извините, обычно я так себя не веду.

– Любая мать, чья дочь так близко видела смерть, имеет право на эмоциональный кризис. Послушайте, я говорил с Джози два раза. Я знаю ее показания вдоль и поперек. Поверьте, зачем бы Макафи ни включил ее в свой список, она не может сказать ничего такого, что причинило бы ей боль. Вам теперь незачем беспокоиться о конфликте интересов – в этом положительная сторона вашей ситуации. Джози сейчас гораздо нужнее хорошая мама, которая рядом, чем хороший судья.

– Да, – печально улыбнулась Алекс, – ей, бедняжке, теперь придется терпеть мое присутствие.

– Перестаньте!

– Это правда. Наши с Джози отношения – это сплошная цепь взаимных непониманий.

– Зато хоть что-то вас связывает, – заметил Патрик.

– Когда между нами была настоящая связь, мы обе уже и не помним. Сейчас даже у вас лучше получается разговаривать с ней, чем у меня. – Алекс опять уставилась в кофейную кружку. – Что бы я ей ни говорила, все не то. Она смотрит на меня так, словно я с другой планеты. Словно я не имею права быть заботливой матерью после случившегося, потому что не была ею раньше.

– А почему вы не были?

– Я работала. Очень много.

– Да мало ли родителей, которые очень загружены работой…

– Но я хороший судья и паршивая мать.

Сказав это, Алекс запоздало прикрыла рот рукой: огорчительная правда уже лежала перед ней, как ядовитая змея, свернувшаяся в клубок на барной стойке. И как только Алекс умудрилась признаться малознакомому человеку в том, в чем она открыто не признавалась даже себе самой? Это было все равно что нарисовать яблочко для стрельбы на своем самом уязвимом месте.

– Тогда, может быть, вам попробовать разговаривать с Джози так же, как с людьми, которые приходят к вам в суд?

– Ой, она терпеть не может, когда я дома веду себя как юрист! К тому же в суде я разговариваю мало. Больше слушаю.

– Вот и хорошо, Ваша честь, – сказал Патрик. – Это тоже может помочь.

Однажды, когда Джози была еще совсем маленькой, Алекс на какое-то время выпустила дочку из поля зрения и та попыталась самостоятельно залезть на табурет. Из другого конца комнаты Алекс увидела, что табурет зашатался, и с ужасом поняла, что не успеет вовремя подскочить. Сделав над собой усилие, чтобы не закричать, тогда малышка точно упала бы с перепугу, Алекс стала молча ждать, казалось бы, неизбежного.

Но Джози благополучно взобралась на табурет, встала на нем и дотянулась до выключателя, который и был ее первоначальной целью. Алекс молча смотрела, как дочка то включает, то выключает свет и каждый раз широко улыбается оттого, что способна одним движением изменить мир.

– Поскольку мы не в суде, я бы хотела, чтобы вы называли меня Алекс.

– А я бы хотел, чтобы вы называли меня ваше величество король Камеамеа. – (Алекс не выдержала и рассмеялась.) – Но если это вам трудно запомнить, то можно просто Патрик. – Он взял кофейник и подлил ей еще кофе в кружку. – Бесплатная добавка.

Он добавил ровно столько сливок и сахара, сколько в прошлый раз добавила она сама. Подмечать детали – профессиональное качество детектива. Но по мнению Алекс, его главное достоинство как полицейского заключалось не в этом, а в том, что он наравне со всеми другими блюстителями порядка имел право использовать силу, однако предпочитал обезоруживать людей добротой. Более мощного средства воздействия Алекс не знала.

Джордан не указал этого навыка в своем резюме, но, вообще-то, он прекрасно танцевал под песни Wiggles. Ему больше всех нравилась «Hot Potato», а Сэм особенно заводился под «Fruit Salad». Джордан включил малышу его любимый диск, пользуясь тем, что жена принимает ванну на втором этаже. Боясь, как бы ребенок, перенасытившись телевизионной продукцией, не научился писать имя мультяшного динозаврика раньше, чем свое собственное, Селена предпочитала, чтобы отец занимался с малышом чем-нибудь более интеллектуальным: например, разучивал Шекспира или решал дифференциальные уравнения. Но сам Джордан был убежден: рано или поздно телевидение все равно превращает человеческий мозг в кашу, если смотреть его достаточно долго. Однако от небольшой танцевальной вечеринки особого вреда не будет.

Маленький ребенок всегда весит столько, сколько нужно, поэтому, после того как выпустишь его из рук, кажется, что тебе чего-то не хватает. «Фруктовый салатик… ням-ням!» – напевал Джордан, кружась вокруг Сэма, пока малыш не раскрыл рот и не выдал руладу заливистого смеха.

Вдруг в дверь позвонили, и Джордан вместе со своим крошечным партнером протанцевал в прихожую. «Приготовим фруктовый салатик!» – пропел он, открывая, и только потом увидел, кто стоит на пороге.

– Судья Кормье?

– Извините, что прерываю.

О том, что она взяла самоотвод, Джордан уже знал: днем эта радостная новость стала общеизвестной.

– Ничего-ничего. Проходите, пожалуйста.

Обернувшись, адвокат Макафи посмотрел на разбросанные игрушки, которые нужно было убрать, прежде чем жена выйдет из ванной. Пока он просто запихнул все, что мог, за диван, провел судью в гостиную и выключил DVD.

– Ваш сын?

– Да. – Джордан взглянул на ребенка и понял, что он сейчас как раз решает: закатить концерт из-за того, что музыку выключили, или пока не надо. – Сэм.

Судья Кормье протянула руку, и малыш ухватил ее за большой палец. Этот карапуз очаровал бы, наверное, даже Гитлера, но судья Кормье, похоже, только сильнее разнервничалась.

– Зачем вы включили мою дочь в список свидетелей?

Ах вот почему она явилась!

– Джози была другом Питера, – ответил Джордан, – и мне может понадобиться, чтобы она рассказала, какой он человек.

– Они дружили десять лет назад. Будьте честны. Вам это понадобилось, чтобы отстранить меня от дела.

Джордан поудобнее усадил Сэма у себя на коленях:

– Ваша честь, при всем уважении к вам я никому не позволю вмешиваться в мою работу. Особенно судье, который больше не имеет отношения к этому процессу.

В глазах Алекс что-то вспыхнуло.

– Ну разумеется, – сказала она отрывисто и, повернувшись, вышла.

Спросите любую девчонку, хочет ли она пользоваться популярностью среди одноклассников. Скорее всего, вы услышите «нет», но если она окажется в пустыне и ей предложат на выбор стакан воды или титул королевы класса, она выберет последнее…

Услышав стук в дверь, Джози быстро сунула дневник под матрас – худшего места для тайника было не придумать.

В комнату вошла мама, и в первую секунду Джози не могла понять, что здесь не так. Потом догадалась: за окном еще светло. Обычно мать возвращалась с работы к обеду, а сейчас было еще только 15:45. Джози совсем недавно пришла из школы.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала Алекс, садясь рядом с дочерью на кровать. – Я взяла самоотвод.

Джози посмотрела на мать расширенными глазами. Видано ли это, чтобы судья Кормье отказывалась от возможности проявить свои профессиональные способности? К тому же они ведь уже это обсудили: никакого самоотвода мама брать не собиралась.

Внутри у Джози все тошнотворно замерло, как в тот раз, когда учительница задала ей вопрос, а она витала в облаках и все прослушала. Неужели мать узнала о чем-то, чего до сих пор не знала?

– Что случилось? – спросила Джози, молясь, чтобы мама не заметила, как дрожит ее голос.

– Вот об этом-то я и хочу поговорить. Ты в списке свидетелей защиты. Тебя могут вызвать в суд.

– Что?! – вскричала Джози, и на один миг жизнь словно оставила ее: ни дыхания, ни сердцебиения, ни мужества. – Я не пойду в суд! Я не могу! Мама, пожалуйста, не заставляй меня!

Алекс протянула к дочери руку, и очень вовремя: Джози была уверена, что еще секунда – и она просто растворится в воздухе. «Сублимация, – вспомнилось ей, – переход из твердого состояния в газообразное». Это определение Джози выучила для теста, который так и не состоялся из-за всего того, что произошло.

– Я говорила с детективом и знаю, что ты ничего не помнишь. Но очень-очень давно ты дружила с Питером. Только по этой причине тебя и включили в список свидетелей.

Джози отстранилась:

– Ты клянешься, что мне не придется идти в суд?

Алекс заколебалась:

– Милая, я не могу…

– Поклянись!

– А давай мы с тобой сходим к адвокату Питера?

– Что это даст?

– Ну, может, он увидит, как ты нервничаешь, и решит обойтись без тебя.

Джози легла. Несколько секунд мама гладила ее по голове, и она вроде бы даже услышала шепот: «Мне очень жаль». А потом Джози встала и закрыла за матерью дверь.

– Мэтт, – прошептала Джози, как будто он мог услышать и ответить.

Мэтт. Она вдыхала это имя, словно кислород, и представляла себе, что оно распадается на множество крошечных частичек, проникает в клетки ее крови и заставляет ее сердце биться.

Питер разломил карандаш и воткнул ту половину, в которой был ластик, в кусок кукурузного кекса.

– С днем рожденья меня… – тихо пропел он и замолчал: нет смысла петь себе поздравительную песню, когда и так знаешь, какое счастье тебя ждет.

– Эй, Хоутон! – сказал надзиратель. – У нас для тебя подарок!

Питер увидел парня немногим старше себя. Он без конца качался с пятки на носок и обратно, из носа текли сопли.

– Поделись с ним кексом, – буркнул надзиратель, вталкивая мальчика в камеру.

Питер сел на нижнюю койку, чтобы новичок знал, кто тут главный. Парень стоял, крепко прижав к себе одеяло, которое ему дали, и смотрел в пол. Когда он поправил на переносице очки, Питер понял: с ним что-то не так… Стеклянный взгляд, постоянно жующие губы… Видимо, парень из тех, у кого особые образовательные потребности.

Питер понял, почему этого умственно отсталого запихнули именно к нему: он вряд ли станет его насиловать.

– Эй, ты, – сказал Питер, сжимая кулаки.

Парень повернул голову в его сторону:

– У меня есть собака. А у тебя?

Питер представил себе, как надзиратели смотрят эту комедию на своем мониторе. Наверное, они ждут от Питера, что он будет это терпеть? Так или иначе, чего-то они от него определенно ждут.

Он протянул руку и снял с парня очки. Стекла были толстые, как стенки бутылки из-под колы, оправа черная пластмассовая. Парень схватился за лицо и завопил, как будто затрубил в рог. Питер положил очки на пол и наступил на них, но от его резиновых шлепанцев толку оказалось мало. Тогда он принялся колотить очками о решетку до тех пор, пока стекла не разбились.

Надзиратели прибежали оттаскивать Питера от парня, которого он и не касался. Под гул голосов других заключенных, решивших подбодрить товарища по несчастью, Питеру надели наручники и поволокли к начальнику тюрьмы.

Несколько минут Питер, сгорбившись, сидел на стуле, а надзиратель смотрел, как он дышит. Наконец начальник пришел:

– Что это было, Питер?

– Мой день рождения. Я просто хотел побыть один.

Питер вдруг почувствовал своеобразный комизм своего положения: до стрельбы он мечтал о том, чтобы его оставили в покое. Тогда никто не смог бы сказать, что он не вписывается в компанию. Но как оказалось, начальнику он этого, конечно, говорить не собирался, он даже сам себе не слишком-то нравился.

Начальник тюрьмы стал говорить о дисциплинарном взыскании. О том, какие последствия оно возымеет в случае обвинительного приговора, о тех немногих привилегиях, которые будут отняты. Питер намеренно не слушал.

Он думал о том, как рассвирепеют другие заключенные, когда из-за него их лишат телевизора на неделю.

Он думал о том, верит ли Джордан в синдром затравленной жертвы, который сам придумал, и поверит ли кто-нибудь еще.

Он думал о том, почему те, кто видел его в тюрьме, то есть мать и адвокат, никогда не говорят ему правду: что он останется за решеткой навечно и умрет в такой же камере, в какой сидит сейчас.

Он думал о том, что лучше бы ему получить пулю в лоб.

Он думал о том, что ночью в тюрьме ты слышишь, как летучие мыши хлопают крыльями в цементных углах и крики, хотя вроде бы все заключенные не настолько глупы, чтобы кричать.

В субботу, в 9:00, Джордан был в одних пижамных штанах, когда в дверь позвонили.

– Это какая-то шутка? – спросил он, открыв.

Судья Кормье натянула на лицо улыбку:

– Мне очень жаль, что мы вас разбудили и вы встали не с той ноги. Но вы же знаете: когда ваш ребенок беспокоится… вы и сами перестаете понимать, что делаете.

Рядом с судьей стояла, продев руку ей под локоть, ее юная копия. «Так вот, значит, ты какая, Джози Кормье», – подумал Джордан, изучая девочку, дрожавшую как осиновый лист. Каштановые волосы разметались по плечам, голубые глаза избегают встретиться с ним взглядом.

– Джози очень напугана, – сказала судья. – Я подумала, мы, может быть, зайдем на минутку и вы ее успокоите, после того как выслушаете и решите, поможет ли вам то, что она знает, или нет.

– Джордан? Кто там пришел?

Он обернулся: Селена с Сэмом на руках стояла в коридоре. На ней была фланелевая пижама, то есть формально она встречала гостей одетая.

– Судья Кормье хочет, чтобы мы поговорили с Джози о ее показаниях, – произнес Джордан с нажимом, давая жене понять, что у него большие проблемы, ведь все, кроме, может быть, самой девочки, прекрасно понимали: он заявил о своем намерении ее вызвать только для того, чтобы добиться отстранения судьи Кормье.

– Видите ли, – начал Джордан, снова поворачиваясь к Алекс, – в данный момент я не совсем готов решать рабочие вопросы.

– И все-таки вы, наверное, представляете себе, зачем вам нужны показания Джози. В противном случае вы не включили бы ее в список свидетелей.

– Почему бы вам не позвонить моему секретарю и не назначить встречу…

– Нам очень хотелось поговорить с вами сейчас. Прошу вас. Я пришла не как судья, а просто как мать.

Селена вышла вперед.

– Проходите, пожалуйста, – сказала она, свободной рукой обнимая Джози за плечи. – Вы, наверное, Джози, да? А это Сэм.

Джози застенчиво улыбнулась малышу:

– Привет, Сэм.

– Дорогой, почему бы тебе не принести нашим гостям кофе или сока?

Джордан уставился на жену, не понимая, что она задумала.

– Конечно. Пожалуйста, проходите.

Дом, к счастью, выглядел совсем не так, как во время прошлого нежданного визита судьи Кормье. В раковине не было грязной посуды, стол не был завален бумагами, куда-то таинственно исчезли разбросанные игрушки. Что тут Джордан мог сказать? Его жена – фанатик чистоты.

На кухне он выдвинул два стула для Джози и для судьи.

– Какой кофе вы любите? – спросил он.

– Спасибо, ничего не нужно, – ответила Алекс, сжимая под столом руку дочери.

– Мы с Сэмом пойдем в гостиную поиграем, – сказала Селена.

– Зачем? Оставайся! – Джордан устремил на жену умоляющий взгляд, означавший: «Не уходи, а то она меня распотрошит!»

– Нет, мы лучше не будем вас отвлекать.

Джордан тяжело опустился на стул напротив своих посетительниц, хотя стоя ему думалось лучше.

– Что я могу вам сказать? – начал он, собравшись с силами. – Бояться совершенно нечего. Я только хотел задать несколько простых вопросов о вашей дружбе с Питером.

– Мы не дружим, – возразила Джози.

– Я знаю, но раньше-то дружили? Как давно вы знакомы?

– С детского сада или даже раньше, – ответила Джози, бросив взгляд на мать.

– Хорошо. Вы играли у вас дома? Или у него?

– И там и там.

– У вас были общие друзья, с которыми вы проводили время?

– Нет.

Слушая этот разговор, Алекс благодаря своему адвокатскому опыту поняла: «У него ничего нет. Все это ерунда».

– А когда вы перестали общаться?

– В шестом классе, – сказала Джози. – У нас как бы вкусы разошлись.

– А после этого вы продолжали как-то контактировать?

Джози заерзала:

– Только виделись в коридоре, и все такое…

– Но еще вы ведь работали вместе?

Джози опять посмотрела на Алекс:

– Недолго.

Мать и дочь выжидающие уставились на Джордана. Его это позабавило, поскольку свои вопросы он сочинял на ходу.

– Какие отношения были у Питера с Мэттом?

– Никаких, – сказала Джози, однако ее щеки порозовели.

– Может быть, Мэтт говорил или делал что-то, что обижало Питера?

– Может быть.

– Хотелось бы поконкретнее. – (Джози покачала головой, плотно сжав губы.) – Когда ты в последний раз видела Мэтта и Питера вместе?

– Не помню, – прошептала она.

– Они дрались?

Ее глаза наполнились слезами.

– Не знаю.

Она посмотрела на мать, а потом медленно опустила голову на руки, сложенные на столе.

– Милая, ты бы подождала нас в комнате, – произнесла судья ровным голосом.

Алекс и Джордан проводили Джози взглядами: она села на стул в гостиной, вытерла глаза и, опершись локтями о колени, стала наблюдать за игравшим на полу малышом.

– Послушайте, – вздохнула судья Кормье, – я больше не имею отношения к этому делу. Я знаю, что именно для того, чтобы меня отстранить, вы и включили Джози в список свидетелей. Но сейчас речь не об этом. Я пришла к вам как к человеку, у которого тоже есть ребенок. Если Джози под присягой письменно покажет, что ничего не помнит, вы подумаете еще раз о том, стоит ли вызывать ее в суд?

Джордан бросил взгляд в сторону гостиной: Селена уговорила Джози тоже сесть на пол и присоединиться к игре. Сейчас девочка толкала к ногам малыша самолетик. Когда Сэм расхохотался так, как хохочут только младенцы, Джози тоже чуть-чуть улыбнулась. Селена, поймав взгляд мужа, вопросительно подняла брови. Джордан получил то, чего хотел: Кормье взяла самоотвод. Теперь можно было проявить великодушие и уступить ей.

– Хорошо, – сказал он судье. – Вы можете принести мне ее письменные показания под присягой.

– Молоко надо было довести до кипения, а не дать ему подгореть, – сказала Джози, оттирая губкой черноту со дна кастрюльки.

– Ну где же мне было это знать! – ответила Алекс, беря полотенце.

– Видимо, пудинг нам пока не осилить. Может, стоило начать с чего-нибудь попроще? – предположила Джози.

– С чего, например?

– С тостов, – улыбнулась Джози.

Теперь мама много времени проводила дома, и ее обуревала жажда деятельности. В частности, она решила научиться готовить, а это если и было хорошей идеей, то только для пожарных, которые боятся остаться без работы. Даже когда Алекс все делала вроде бы по рецепту, результат совершенно не соответствовал ожиданиям. Джози начинала ее расспрашивать, и тогда выяснялось, что мама использовала разрыхлитель вместо пищевой соды или обычную муку вместо кукурузной («Кукурузной у нас не было», – жаловалась Алекс).

Джози, не зная, как реагировать, когда мама вываливает на блюдо кирпич подгоревшего пирога с таким видом, будто это Святой Грааль, решила предложить ежевечерние кулинарные тренинги – сначала просто из чувства самосохранения, но потом оказалось, что это довольно весело. Когда мама не вела себя как всезнайка, поскольку о приготовлении пищи не знала ничего, с ней можно было очень даже неплохо пообщаться. К тому же Джози нравилось контролировать ситуацию – любую, будь то процесс приготовления шоколадного пудинга или процесс соскребания его остатков со дна кастрюли.

Сегодня они приготовили пиццу. Все почти получилось, но, когда Алекс вынимала ее из духовки, пицца попала прямо на нагревательный элемент. Пришлось воспользоваться запасным вариантом – пожарить сыр на гриле. Салат из пакетика Алекс испортить не могла, как бы ни старалась. Ну а про десерт после катастрофы с пудингом оставалось только забыть.

– Откуда у тебя такие кулинарные умения? Ты что, Джулия Чайлд? – спросила Алекс.

– Джулия Чайлд умерла.

– Тогда Найджела Лоусон.

Джози, пожав плечами, выключила воду и сняла желтые резиновые перчатки.

– Просто мне суп поднадоел, – сказала она.

– Разве я не говорила тебе, чтобы ты не включала духовку, когда меня нет дома?

– Говорила, но я не слушала.

Однажды, когда Джози училась в пятом классе, всем дали задание построить мост из палочек от мороженого. Это был конкурс, в котором побеждал тот, чье сооружение выдержит наибольшую нагрузку. Джози ездила на другой берег реки Коннектикут, старательно зарисовывала арки и опоры настоящих мостов. В день сдачи работ в класс пришли два военных инженера. Они испытывали каждое строение на прочность с помощью специальной машины. Всех родителей пригласили смотреть, но мама Джози была, конечно же, в суде и оказалась единственной матерью, не пришедшей на это мероприятие. Так, по крайней мере, Джози думала до нынешнего момента. А теперь она вдруг вспомнила: мама пришла. На последние десять минут, но пришла. Наверное, пропустила испытание моста Джози (это был полный провал: конструкция застонала и с треском рухнула), но помогала собирать обломки.

Серебристая кастрюлька блестела, как новенькая. Молоко в пакете еще осталось.

– Можем начать сначала, – предложила Джози и, не услышав ответа, обернулась.

– Я бы с радостью, – тихо сказала ее мама, и теперь они обе имели в виду не пудинг.

В этот момент в дверь постучали, и связь между ними – хрупкая, как севшая на руку бабочка, – оборвалась.

– Ты кого-то ждешь? – спросила Алекс.

Джози никого не ждала. Открыв дверь, она увидела детектива, который ее допрашивал. Полицейские, насколько она знала, приходят домой только к тем, у кого серьезные проблемы. «Дыши», – сказала Джози себе. Только потом она заметила в руках у детектива бутылку вина.

– О, – произнесла Алекс, выйдя из кухни посмотреть, кто пришел, – Патрик…

Патрик? Обернувшись, Джози заметила, что мама покраснела.

Детектив протянул ей бутылку:

– Кажется, это стало для нас яблоком раздора…

– Пойду-ка я заниматься, – сказала Джози, охваченная острым чувством неловкости.

Пускай себе мама гадает, какие еще занятия дочь имеет в виду, если уроки давно сделаны.

Поднимаясь по лестнице, Джози нарочно громко топала, чтобы не слышать ничьих слов. В своей комнате она включила музыку на максимум, бросилась на кровать и стала смотреть в потолок.

Джози полагалось возвращаться домой до двенадцати часов ночи. Сейчас она после школы вообще никуда не ходила, а раньше было так: Мэтт привозил ее к полуночи, к этому времени Алекс должна была неслышно и невидимо, как пар, удалиться на второй этаж, оставив их одних в гостиной. Джози не знала, зачем мама ввела такие правила: разве что затем, чтобы дочка делала «это» в собственном доме, а не где-нибудь в машине или на улице. Джози вспомнила, как они с Мэттом входили в темную комнату и сплетались телами, дыша в унисон. Мысль о том, что в любой момент мама может спуститься за водой или аспирином, только заводила их.

В три-четыре часа утра, когда в глазах стоял туман, а щеки Мэтта кололись, Джози целовала его на прощание у входной двери, а потом смотрела ему вслед. Свет фар медленно исчезал, как огонек дотлевающей сигареты. На цыпочках поднимаясь по лестнице и проходя мимо маминой комнаты, Джози думала: «Ты совсем меня не знаешь».

– Если я не разрешила вам угостить меня бокалом вина в ресторане, то почему вы решили, что я приму у вас целую бутылку?

– Я и не собираюсь отдавать ее вам, – улыбнулся Патрик. – Я просто открою ее, а вы, может быть, позаимствуете часть содержимого.

Сказав это, он прошел в дом, словно уже неплохо в нем ориентировался. Войдя на кухню, он втянул носом запах подгоревшей пиццы и убежавшего молока и стал шарить по ящикам в поисках штопора.

Алекс обхватила себя за плечи не потому, что ей было холодно, а потому, что внутренности непривычно свело, как будто в ее тело поместили вторую солнечную систему. Патрик взял в шкафчике два бокала и, наполнив их, произнес тост:

– За вольную гражданскую жизнь!

У вина был насыщенный бархатистый вкус. Вкус осени. Алекс закрыла глаза. Ей хотелось ухватиться за этот момент, продлить его, чтобы он закрыл собой то, что было раньше.

– Ну и как вам, – спросил Патрик, – сидеть без работы?

Алекс задумалась:

– Сегодня я смогла приготовить сэндвич с жареным сыром, не спалив сковородку.

– А шитьем вы на досуге не занялись?

– Нет, этим пускай занимается прокуратура. – Алекс слегка улыбнулась собственному каламбуру, но шутливое настроение рассеялось, когда она представила себе физиономию Дианы Ливен. – Вы испытываете чувство вины?

– Из-за чего?

– Из-за того, что вы, допустим, на полсекунды забыли о произошедшем.

Патрик поставил бокал на стол:

– Иногда, когда я перебираю вещдоки и натыкаюсь на отпечаток пальца, или ботинок, или фотографию кого-нибудь из погибших детей, то смотрю на эту вещь чуть дольше, чем необходимо. Это, наверное, нелогично, но мне почему-то кажется, что так надо. Что кто-то должен подумать о них лишнюю минуту. – Он посмотрел на Алекс. – Ведь когда человек умирает, останавливается не только его жизнь, верно?

Алекс осушила свой бокал до дна:

– Расскажите, как вы нашли ее.

– Кого?

– Джози. В тот день.

Патрик встретил взгляд Алекс, и она поняла: с одной стороны, он признает за ней право знать, что пережила ее дочь, а с другой – ему не хочется, чтобы она испытала боль.

– Джози была в раздевалке, – начал Патрик. – И я сначала подумал… Я принял ее за мертвую, потому что она лежала лицом вниз, вся в крови, рядом с Мэттом Ройстоном. Но потом она пошевелилась, и… – Его голос дрогнул. – Я в жизни своей не видел ничего прекраснее.

– Вы ведь знаете, что вы герой, да?

– Я трус, – помотал головой Патрик. – Я вошел в здание школы только потому, что, если бы этого не сделал, меня бы всю жизнь мучили кошмары.

Алекс содрогнулась:

– Мне тоже снятся кошмары, хотя меня там и близко не было.

Патрик забрал у нее бокал и посмотрел ей на руку, словно хотел предсказать будущее по линиям ладони.

– Может, вам стоит попробовать не спать? – спросил он.

Вблизи его кожа пахла хвоей и мятой. Алекс ощутила, как ее сердцебиение отдается в кончиках пальцев, и подумала, что Патрик, наверное, тоже это почувствовал. Она не знала, чего ожидать от следующего момента. Очевидно, чего-то случайного, непредсказуемого и неловкого. Алекс собиралась высвободиться, но Патрик задержал ее пальцы.

– Алекс, хотя бы ненадолго перестань быть судьей, – прошептал он и поцеловал ее.

Когда возвратившиеся чувства кружат вас в цветном водовороте, вам остается только одно – держаться за человека, который рядом. Алекс закрыла глаза, ожидая худшего, но ничего плохого не произошло. Все просто стало по-другому. Сложнее, запутаннее. Поколебавшись, она ответила на поцелуй Патрика, потому что, если хочешь найти то, чего тебе не хватает, иногда нужно сначала выпустить ситуацию из-под контроля.

Месяц назад

Когда кого-то любишь, ваша близость начинает приобретать форму устоявшейся модели. Ты можешь этого даже не понимать, но ваши тела исполняют заученный танец: прикосновение к бедру, поглаживание по голове, отрывистый, как стаккато, поцелуй, потом еще один, более долгий, потом скользящее движение его руки под твоей блузкой. Это рутина, но не в плохом смысле слова. Просто вы приспосабливаетесь друг к другу и поэтому, когда целуетесь, уже не задеваете друг друга зубами, носами или локтями.

У Мэтта и Джози была своя устоявшаяся модель. Сначала он наклонялся к ней и смотрел так, словно больше ничего в целом мире не видел. Это действовало на нее гипнотически, и она тоже видела только его. Потом он целовал ее – очень медленно и едва касаясь ее рта. Раззадоренная этим, она отвечала ему более энергичным движением губ. Дорожка его поцелуев спускалась по шее на грудь, пальцы ныряли за пояс джинсов. Прелюдия длилась минут десять, а потом Мэтт скатывался с Джози и доставал из бумажника презерватив, чтобы они могли заняться сексом.

Она в принципе ничего не имела против. Ей, честно говоря, даже нравилась такая модель. Это напоминало катание на «американских горках»: точно знаешь, что за крутым подъемом будет крутой спуск и что остановить аттракцион невозможно.

Мэтт и Джози лежали в ее гостиной, в темноте. Телевизор работал, чтобы заглушать звуки. Джози уже успела раздеться, Мэтт накрыл ее, как волна прилива, и, спустив трусы, устроился между ее ног.

– Эй, – сказала она, когда он попытался войти в нее, – ты ничего не забыл?

– Нет, Джо. Сегодня я не хочу, чтобы между нами было еще что-то.

Джози уже прекрасно знала, что от его слов, как и от его прикосновений или поцелуев, она тает. Она и сама терпеть не могла тот резиновый запах, который наполнял воздух, когда Мэтт разрывал пакетик и зависал на руках… А могло ли что-то быть приятнее, чем ощущение Мэтта внутри себя? Джози чуть пошевелилась, подстраиваясь под его тело, и ее ноги задрожали.

Когда ей исполнилось тринадцать и у нее началась менструация, у них с мамой не было никакого задушевного разговора. Та просто дала ей книжку со статистическими данными и сказала: «Каждый раз, занимаясь сексом, ты можешь забеременеть или не забеременеть. Пятьдесят на пятьдесят. Не думай, что, если ты сделаешь это без защиты всего один раз, риск будет невысоким. Не обманывай себя».

Джози остановила Мэтта.

– Думаю, мы не должны этого делать, – прошептала она.

– Заниматься сексом?

– Заниматься сексом без… ну, ты понимаешь. Без всего.

Мэтт был разочарован. Она это сразу поняла по тому, как застыло на секунду его лицо. Тем не менее он отстранился и достал презерватив. Джози открыла и помогла надеть.

– Когда-нибудь… – начала она, но он поцеловал ее, и она забыла, что хотела сказать.

Лейси начала рассыпать по газону кукурузу еще в ноябре, чтобы помочь оленям пережить голодную зиму. Многие соседи не одобряли такой благотворительности, особенно хмурились те, чьим садам выжившие олени летом наносили ущерб. Но для Лейси это был вопрос очищения кармы. Льюис упорно продолжал охотиться, а она делала что могла, чтобы нейтрализовать последствия его разрушительной деятельности.

На ней были массивные ботинки, потому что снег еще не растаял, но холод уже отступил, и по жилам деревьев, наверное, снова потек сок. А значит, весна была не за горами. Выйдя во двор, Лейси сразу почувствовала запах свежесваренного кленового сиропа, доносящийся с соседского участка. Вдыхая воздух, наполненный кристаллами карамели, она поднесла ведро кормовой кукурузы к качелям: Льюис поставил их для мальчиков, когда они были маленькими, и до сих пор не убрал.

– Привет, мам.

Лейси обернулась: рядом с ней стоял Питер, глубоко засунув руки в карманы джинсов. На нем была только футболка и стеганая жилетка, так что, наверное, он совсем окоченел.

– Привет, дорогой. Что-нибудь случилось?

В последнее время Лейси могла пересчитать по пальцам те случаи, когда Питер выходил из своей комнаты, а тем более из дома. Она знала: все подростки прячутся в свои норы и там, за закрытыми дверями, предаются каким-то загадочным увлечениям. Питер, например, не вылезает из компьютера. Он постоянно в Сети, но не просто лазает по всяким сайтам, а занимается программированием. Разве это плохо?

– Ничего. Что ты делаешь?

– То же, что делала всю зиму.

Лейси посмотрела на сына: всем своим видом он резко контрастировал с суровой красотой пейзажа. На фоне горного хребта его черты казались слишком тонкими, а кожа была белой, почти как снег. «Он не вписывается», – подумала Лейси и поймала себя на том, что очень уж часто делает такой вывод, когда видит Питера вне стен его комнаты.

– На вот, – она протянула ему ведро, – помоги мне.

Питер стал пригоршнями бросать зерна на землю:

– Можно тебя кое о чем спросить?

– Конечно.

– Это правда, что ты первая пригласила папу на свидание?

Лейси улыбнулась:

– Если бы я этого не сделала, мне бы, наверное, пришлось ждать целую вечность. У твоего отца множество достоинств, но умение понимать намеки в их число не входит.

Лейси встретила Льюиса на митинге в поддержку легализации аборта. Прекрасно зная, какое счастье женщина может найти в материнстве, она была реалисткой. Ей много раз приходилось видеть мам, слишком молодых, слишком малообеспеченных или слишком обремененных другими заботами, чтобы с достаточно высокой степенью вероятности обеспечить новорожденному счастливую жизнь. Поэтому в тот день она пришла вместе с подругой к зданию законодательного собрания в Конкорде, на ступенях которого уже стояла группа женщин с плакатами: «Мы не за аборт, мы за право выбора!»

Оглядев митингующих, Лейси, к своему удивлению, обнаружила среди них, в самой гуще толпы, одного мужчину. В хорошем костюме, при галстуке, он выглядел совершенно не так, как обычно выглядят оппозиционно настроенные молодые люди. «Ух ты!» – подумала Лейси, пробираясь к нему. «Вы здесь в первый раз?» – спросила она. «Да, в первый», – ответил он. «И я тоже», – сказала она.

Вскоре их разделил поток прибывших на митинг. Одну страницу из той стопки, которую держал Льюис, сдуло ветром. Лейси поймала лист и хотела отдать, но толпа помешала. По отверстиям, оставленным дыроколом, можно было заключить, что это титульная страница какой-то работы. Название навевало сон: «Распределение ресурсов, выделяемых штатом Нью-Гэмпшир на образование. Критической анализ». Зато ниже был указан автор: «Льюис Хоутон, колледж Стерлинга, факультет экономики».

Лейси позвонила Льюису и сказала, что готова вернуть ему лист. Он сказал, что это не обязательно (можно напечатать заново).

– И все-таки я должна вернуть вам эту страницу, – настаивала она.

– Зачем?

– Чтобы вы за обедом объяснили мне, в чем суть вашей работы.

Когда они встретились в суши-баре, Лейси узнала, что ни в каком митинге Льюис участвовать не собирался: он просто пришел на прием к губернатору.

– Как же ты сказала ему, – спросил Питер, – что он тебе нравится?

– Насколько я помню, на третьем свидании я просто схватила его за грудки и поцеловала. Может быть, я сделала это только для того, чтобы он заткнулся. А то он все болтал и болтал про беспошлинную торговлю. – Лейси оглянулась через плечо и вдруг поняла, почему сын стал расспрашивать ее обо всем этом. – Питер, – сказала она, невольно расплываясь в улыбке, – тебе кто-то нравится?

Питер так покраснел, что и без ответа все стало ясно.

– Ты не скажешь, как ее зовут?

– Нет, – произнес он с нажимом.

– Ну и не надо. – Лейси взяла его под руку. – Ах, как я тебе завидую! Первые месяцы, когда вы только друг о друге и думаете, – это ни с чем не сравнится… То есть любовь, конечно, во всех своих проявлениях прекрасна… но влюбленность…

– У меня все не так, – сказал Питер. – У меня это односторонне.

– Наверняка она просто нервничает, как и ты.

Питер скорчил гримасу:

– Мама, она даже не замечает, что я существую. Я не… не принадлежу к ее компании.

Лейси посмотрела на сына:

– Тогда твоя первая задача – изменить эту ситуацию.

– Как?

– Найди повод заговорить с ней. Может быть, там, где ее друзей обычно не бывает. И попытайся сделать так, чтобы она увидела тебя с какой-нибудь новой стороны.

– С какой, например?

– С внутренней. – Лейси похлопала Питера по груди. – Если расскажешь ей о своих чувствах, ее реакция может тебя удивить.

Питер опустил голову и пнул снежный ком у себя под ногами. Потом застенчиво поднял глаза:

– Правда?

Лейси кивнула:

– У меня получилось именно так.

– Ладно, – сказал Питер. – Спасибо.

Он вернулся в дом. Проводив его взглядом, Лейси снова переключила внимание на оленей. Кормить их нужно было, пока снег не растает. Если уж начал о ком-то заботиться, нужно продолжать, а то сделаешь только хуже.

Джози и Мэтт лежали на полу в гостиной, почти голые. От него пахло пивом, от нее, наверное, тоже. В гостях у Дрю они оба выпили – не очень много, но достаточно, чтобы сознание слегка затуманилось и чтобы прикосновение знакомых рук вызывало ощущение пожара во всем теле.

Джози, как в тумане, медленно кружилась в приятном знакомом танце. Вот первый поцелуй – короткий. Вот второй – более долгий и жадный. Вот рука Мэтта расстегнула на ней лифчик. Лениво распластавшись под ним, как безвольная добыча, она позволила стащить с себя джинсы. Но потом Мэтт вдруг сделал не то, что обычно делал: поцеловал ее еще раз – аж до боли. Она попыталась его отстранить, издав приглушенный стон.

– Расслабься, – пробормотал Мэтт и укусил Джози за плечо.

Затем Мэт завел ее руки за голову и сильно сжал скрещенные запястья, а потом навалился на нее, и она почувствовала его эрекцию. Все шло не так, как всегда, но, честно говоря, ей это даже нравилось. Казалось, будто горячее сердце переместилось в низ живота и бьется между ног. Такого чувства Джози еще никогда не испытывала. Она царапнула Мэтта ногтями по спине, прижимая его к себе.

– Да, – простонал он и, раздвинув ей бедра, резко в нее вошел.

Толчки были такими сильными, что, пытаясь выползти из-под него, Джози натерла себе ляжки о ковер.

– Погоди, – говорила она, но Мэтт, зажав ей рот, налегал все сильнее и сильнее, пока она не почувствовала, как он кончил.

Горячая липкая сперма пролилась на ковер. Мэтт взял лицо Джози обеими руками, и она увидела, что он плачет:

– Черт подери, как же сильно я тебя люблю!

– Я тоже тебя люблю, – отвернувшись, произнесла Джози.

Еще минут десять она полежала в его объятиях, а потом сказала, что устала и пойдет спать. Поцеловав на прощание Мэтта у входной двери, она прошла на кухню, взяла средство для чистки ковров и принялась тереть мокрое пятно, молясь о том, чтобы следа не осталось.

# include ‹stdio.h›

main  ( )

{

int time;

for (time=0; time‹infinity (1) ; time ++)

{ printf (“I love you|n”); }

}

Питер выделил текст и удалил его. Ему казалось, что это круто – открыть электронное письмо и увидеть надпись: «Я тебя люблю» во весь экран, но он не знал, не покажется ли это кому-нибудь (кому-то, кто ни фига не смыслит в программировании на языке С++) просто странным.

Электронную почту он выбрал потому, что при таком способе общения ему не пришлось бы переживать отказ публично. Только вот мама советовала выразить свои чувства, а он не очень-то ладил со словами. Иногда он просто думал о том, как легко и естественно Джози двигается, вспоминал, как развевались ее волосы, когда она облокачивалась на открытое окно машины, воображал, будто за рулем этой машины он сам.

«Мой путь был бесцельным, пока я не доехал до Т-образного перекрестка», – написал Питер и снова, застонав, удалил. Получилось тупо, как на открытке. Даже хуже: на открытке такого бы никто не напечатал. «Что бы я хотел сказать ей, если бы кишка не была тонка?» – спросил он себя и занес руки над клавиатурой.

Я знаю, ты не думаешь обо мне.

И ты никогда не представляла нас вместе.

Но может быть, арахисовое масло было просто арахисовым маслом до того, как кто-то додумался совместить его с желе. А еще была просто соль, но перец усилил ее вкус. А какой смысл в хлебе без масла?

«Черт, что это еще за кулинарная книга?!»

Сам по себе я совершенно обыкновенный. Но может, вместе с тобой я стал бы особенным?

Над завершающей фразой тоже пришлось помучиться. Написать «твой друг Питер Хоутон»? Строго говоря, это было бы неправдой. «Искренне твой Питер Хоутон»? Это правдиво, но как-то избито. Оставалось только написать очевидное:

С любовью, Питер Хоутон.

Он перечитал написанное и, не успев себя остановить, нажатием клавиши «Enter» отправил свое сердце Джози Кормье.

Кортни Игнатио маялась от скуки.

Они с Джози, конечно, дружили и все такое, но делать было совершенно не фиг. Они уже посмотрели на DVD три фильма с Полом Уокером, залезли на сайт сериала «Остаться в живых», где нашли биографию горячего парня, игравшего Сойера, прочитали все номера «Космополитена», еще не сданные в макулатуру. Однако по «Хоум бокс офис» ничего интересного не показывали, шоколад в холодильнике закончился, а в колледже Стерлинга не намечалось вечеринки, на которую можно было бы тайком проникнуть. Уже вторую ночь подряд Кортни ночевала в доме Кормье, поскольку ее заумный старший брат увез родителей в захватывающий тур по престижным университетам Лиги плюща на Восточном побережье. Кортни положила себе на живот плюшевого бегемотика и хмуро посмотрела в его глаза-пуговки. Она пыталась вытянуть из Джози подробности последней ночи с Мэттом, но та не ответила даже на самые главные вопросы: большой ли у Мэтта член и умело ли он им пользуется? И вообще, набросилась на нее, словно Хилари Дафф, и сделала вид, будто никогда не слышала слова «секс».

Сейчас Джози принимала душ. Слыша, как в ванной бежит вода, Кортни повернулась на бок и принялась разглядывать фотографию Джози с Мэттом. Немудрено возненавидеть Джози, когда Мэтт, этот супербойфренд, не спускает с Джози глаз на вечеринках, боясь далеко отойти, а перед сном звонит ей и желает спокойной ночи, даже если они расстались полчаса назад. Накануне Кортни лично это слышала. Она, Кортни, ходила на свидания с несколькими парнями из хоккейной команды, но Мэтт отличался от них тем, что он действительно предпочитал проводить время с Джози, а не с кем-нибудь еще. И все-таки Кортни почему-то не завидовала своей подруге. Может, дело было в выражении лица Джози, которое иногда сползало, словно маска или цветные контактные линзы, и в такие минуты проглядывало то, что скрывалось под этой маской. Даже если их с Мэттом пара и правда была самой крепкой во всей старшей школе Стерлинга, то не потому ли Джози держалась за Мэтта, что без него не знала, кто она такая?

Компьютер Джози сообщил о получении нового письма. Только сейчас Кортни поняла, что он не выключен и даже не отключен от Сети. Кортни села за стол и подвигала мышкой, чтобы экран загорелся. Может, Мэтт прислал что-нибудь шаловливое? Было бы забавно попереписываться с ним от лица Джози.

Но адрес показался Кортни незнакомым, хотя у них с Джози были почти одинаковые списки контактов. Тему отправитель не указал. Кортни щелкнула на ссылку, думая, что там какой-нибудь спам типа предложения увеличить пенис за тридцать дней, рефинансировать ипотеку или купить ленточный картридж для принтера.

Имейл открылся, и Кортни начала читать.

«Ого! – пробормотала она. – Ни фига себе!»

Перенаправив письмо по адресу RTWING90@yahoo.com, Кортни написала:

Дрю, разошли это всем!

Дверь ванной открылась. Джози вышла в халате и с полотенцем, обернутым вокруг головы. Кортни выключила компьютер. «До свидания», – сказал автоматический голос.

– Что такое? – спросила Джози.

– Ничего, – улыбнулась Кортни, развернувшись в кресле, – просто проверила свою почту.

Джози не спалось. Мысли бурлили в голове, как вода в горном ручье. Хотелось с кем-нибудь поговорить о своей проблеме, но с кем? С мамой? Щас! Мэтт тоже отпадал. Может, с Кортни или с кем-нибудь из девочек? А вдруг, если Джози озвучит свои опасения, они тут же оправдаются?

Дождавшись, когда дыхание Кортни стало ровным, Джози вылезла из постели, зашла в ванную и, закрыв дверь, заглянула в свои пижамные штаны.

Ничего.

Месячные задерживались уже на три дня.

Во вторник после школы Джози сидела на диване у Мэтта в подвале и писала за него эссе по социологии на тему «Злоупотребление властью в американской истории», пока они с Дрю занимались поднятием штанги.

– Есть масса всего, о чем можно написать: Уотергейтский скандал, нарушение прав человека в тюрьме Абу-Грейб, расстрел студенческой демонстрации в Кентском университете.

– Бери что попроще, Джо, – проговорил Мэтт, напрягаясь под тяжестью штанги.

– Давай, девочка, поднажми, – сказал Дрю, стоявший за его головой для страховки. – А то попрут тебя из университетской команды в двухгодичный колледж.

Мэтт состроил гримасу и выпрямил руки.

– Теперь посмотрим, как ты это выжмешь, – проворчал он.

Наблюдая игру его мускулов, Джози отметила про себя, что эти руки достаточно сильны, чтобы поднимать тяжести, и вместе с тем достаточно нежны, чтобы обнимать ее. Вытерев пот со лба и скамьи, Мэтт уступил место Дрю.

– Напишу что-нибудь про закон «О патриотизме»[23], – сказала Джози, грызя кончик карандаша.

– Я о твоих же интересах забочусь, чувак, – сказал Дрю. – Тебе надо подкачаться если не для тренера, так для Джози.

Она подняла глаза:

– Дрю, твой идиотизм – это у тебя врожденное или приобретенное?

– У меня искусственный интеллект. Нет, правда: Мэтту расслабляться нельзя, а то ведь у него появилась конкуренция.

– Ты о чем? – Джози посмотрела на Дрю, как на сумасшедшего, но в глубине души забеспокоилась.

Дело было не в том, действительно ли она уделила внимание кому-то, кроме Мэтта, а в том, не подумал ли он чего-нибудь в этом роде.

– Это недоразумение, Джози, – ответил Дрю, ложась на скамью и беря штангу.

– Про Питера Хоутона вернее и не скажешь, – рассмеялся Мэтт.

– Собираешься ему воткнуть?

– Собираюсь, – ответил Мэтт, – только еще не придумал как.

– Может, тебе нужны стихи для вдохновения? – поинтересовался Дрю. – Эй, Джо, подай-ка мою тетрадку. Там за обложкой имейл.

Джози взяла рюкзак Дрю, валявшийся в противоположном углу дивана, порылась среди книг и нашла сложенный листок. Это была распечатка электронного письма, адресованного ей и разосланного всей старшей школе Стерлинга. Откуда оно взялось? И почему Джози его не видела?

– Прочти, – сказал Дрю, не прекращая своих упражнений.

Поколебавшись, Джози начала читать:

– «Я знаю, ты не думаешь обо мне. И ты никогда не представляла нас вместе». – Слова стали застревать в горле, как камни, и она замолчала, но парни продолжали наизусть.

– «Сам по себе я совершенно обыкновенный», – продекламировал Мэтт.

– «Но может, вместе с тобой…» – подхватил Дрю, корчась от смеха; штанга с грохотом упала обратно в свое гнездо. – Вот черт! Не могу качаться, когда меня так разбирает.

Мэтт плюхнулся на диван рядом с Джози, положил руку ей на плечи и большим пальцем коснулся груди. Джози отодвинулась, потому что не хотела, чтобы Дрю видел, как они обнимаются, но Мэтт именно этого и хотел, а потому снова придвинулся к ней.

– Тебе посвящают стихи! – улыбнулся он. – Плохие, но даже Елене Прекрасной для начала, наверное, посвятили что-нибудь типа лимерика.

Джози покраснела. У нее в голове не укладывалось, что Питер мог написать ей такое, надеясь, по-видимому, на какой-то отклик. Подумать только! Она нравится Питеру Хоутону, и теперь все это знают! Нет, она не могла позволить им думать, будто он ей симпатичен.

Или ей его жалко.

Еще обиднее, чем само письмо, было то, что кто-то решил выставить Джози на посмешище. Зайти в ее почту могла любая из девчонок, мог Мэтт. Они все знали пароли друг друга. Вопрос заключался не в том, как это сделали, а в том – зачем? Зачем кому-то из друзей понадобилось так ее унижать?

Честно говоря, Джози знала ответ. Эти ребята не были настоящими друзьями. Те, кто входит в круг популярных, не дружат между собой, а только заключают союзы. Если хочешь быть в безопасности, никому не доверяй. Любой из твоих приятелей может сделать из тебя мишень для насмешек, потому что в этот момент никто не будет смеяться над ним самим.

Как ни тяжело было Джози, она понимала: за ее реакцией пристально наблюдают. Взорваться, обвинив друзей во взломе ее почты и нарушении личного пространства, означало бы обречь себя на провал. Нет, эмоции следовало оставить при себе. По своему социальному положению Джози стояла настолько выше Питера, что его письмо не могло обидеть или огорчить ее, а лишь слегка позабавить. Иными словами, хочешь плакать – смейся.

– Законченный лузер! – сказала Джози невозмутимым тоном, как будто ей было так же весело, как Мэтту и Дрю, но, когда выбрасывала скомканную распечатку в корзину, ее руки дрожали.

Мэтт, все еще потный, положил голову ей на колени:

– Так о чем я решил писать эссе?

– О коренном населении Америки, – ответила Джози рассеянно. – О том, как правительство нарушило соглашение и отняло у индейцев землю.

Она вдруг поняла, что догадывается, каково это – быть вырванным из родной почвы, навсегда утратить свой дом.

– Где бы мне тоже достать девчонку, которая повысит мою успеваемость? – спросил Дрю, садясь.

– Проконсультируйся у Питера Хоутона, – ухмыльнулся Мэтт. – Он у нас эксперт по любовным делам. – Дрю хохотнул, а Мэтт потянулся к руке Джози, держащей карандаш, и поцеловал костяшки пальцев. – Ты меня балуешь.

Шкафчики в старшей школы Стерлинга располагались в шахматном порядке в два ряда. Когда тот, кому достался верхний, забирал свою одежду или книги, то стоял почти на голове у того, кому достался нижний. Шкафчик Питера был не только в нижнем ряду, но еще и в углу, так что вообще не подберешься – вечно мешали чужие локти.

Поскольку в его распоряжении было всего пять минут на переход из класса в класс, Питер первым вышел в коридор, как только прозвенел звонок. Все было тщательно рассчитано: если добежать до своего шкафчика раньше других, то не так сильно рискуешь пересечься с кем-нибудь из крутых ребят. По коридору Питер шел, опустив голову и глядя в пол.

Он стоял на коленях, запихивая в шкафчик учебник социологии и доставая оттуда учебник математики, когда рядом вдруг остановились чьи-то черные туфли на танкетке. Подняв лицо, он проследовал взглядом от ажурных чулок, твидовой мини-юбки до асимметричного джемпера и водопада длинных светлых волос. Кортни Игнатио стояла, скрестив руки на груди с таким видом, будто замучилась ждать Питера, хотя на самом деле он ее совершенно не задерживал.

– Вставай, – сказала она. – Не хватало еще из-за тебя опоздать.

Питер поднялся и закрыл шкафчик. Ему не хотелось, чтобы Кортни увидела, что внутри он приклеил фотографию, где они с Джози сняты еще детьми. За этой карточкой пришлось лезть на чердак, куда два года назад мама сослала все старые фотоальбомы. С тех пор она больше не распечатывала снимков, а хранила их на дисках. Джози и Питер сидели на бортике песочницы во дворе начальной школы. Рука Джози лежала у Питера на плече – вот почему из нескольких фотографий он выбрал именно эту.

– Слушай сюда. Мне совершенно не нужно, чтобы кто-нибудь увидел, как я тут с тобой разговариваю, но Джози – моя подруга, и поэтому я согласилась ей помочь. – Кортни оглядела коридор, проверяя, нет ли свидетелей. – Ты ей нравишься. – (Питер только вытаращил глаза.) – Ты тормоз, что ли? Я говорю, ты нравишься ей. Мэтт ее уже достал. Она просто не хочет кидать его, пока не будет уверена, что с тобой все серьезно. – Кортни взглянула на Питера. – Я говорила ей: «Это социальное самоубийство», но, видимо, любовь еще не на такое людей толкает.

Питер почувствовал, как вся кровь прихлынула к голове. В ушах зашумел океан.

– С какой стати я должен тебе верить?

Кортни тряхнула волосами:

– Плевать я хотела, веришь ты мне или нет. Я просто передаю тебе ее слова. Что делать – сам решай.

Кортни зашагала прочь и исчезла за поворотом как раз в тот момент, когда прозвенел звонок. Теперь Питеру грозило опоздать, а опаздывать он не любил: все взгляды устремлялись на него, и ему казалось, будто его кожу клюют вороны. Но сейчас, в свете новых потрясающих обстоятельств, это его не беспокоило.

Самым вкусным блюдом в школьном кафетерии были картофельные крокеты во фритюре. От них прямо в считаные секунды набухала талия и округлялось лицо, но, когда буфетчица вынула из кипящего масла большую ложку золотистых шариков, Джози не смогла устоять. Иногда она спрашивала себя: если бы они были такими же полезными, как брокколи, ей бы все равно их хотелось или они казались такими вкусными именно благодаря тому, что вредили здоровью?

Подружки Джози в основном пили только диетическую газировку. Если ты брала что-нибудь сытное, насыщенное углеводами, тебя считали либо обжорой, либо булимичкой. Обычно Джози съедала только три шарика, а остальное отдавала парням, но сегодня она так проголодалась (уже целых два урока истекала слюной), что не удержалась и съела еще один. Лишний картофельный шарик – это, конечно, не мороженое с маринованным огурцом, и все-таки усиление аппетита настораживало.

Кортни дотронулась пальцем до лужицы жира, вытекшего из крокетов:

– Фу! И почему топливо такое дорогое, если в одной порции этой картошки достаточно масла, чтобы заправить грузовик?

– Машины не подсолнечным маслом заправляют, Эйнштейн, – объяснил Дрю.

Джози нагнулась и раскрыла рюкзак, чтобы найти там яблоко, взятое из дома. Она так увлеченно копалась среди учебников, тетрадок и косметики, что не заметила, как разговор между Кортни, Дрю и кем-то еще внезапно оборвался.

Возле их стола стоял Питер Хоутон с бумажным пакетом в одной руке и открытой упаковкой молока в другой.

– Привет, Джози, – сказал он ей, как будто она слушала, а не умирала тысячей смертей в этот самый момент. – Я подумал, может, перекусим вместе?

У Джози вдруг возникло такое чувство, будто ее тело превратилось в камень и она уже не может ни пошевелиться, ни спасти свою душу. Так она и останется сидеть на пластиковом стуле посреди кафетерия, и через много лет все будут смотреть на нее как на уродливую горгулью вроде тех, которыми украшены водостоки старых церквей: вот, мол, она – эта несчастная, мы знаем ее печальную историю.

Джози услышала у себя за спиной какой-то шорох, но обернуться не смогла бы, даже если бы от этого зависела ее жизнь. Она посмотрела на Питера. Сейчас больше всего на свете ей хотелось владеть каким-нибудь тайным языком, чтобы думать одно, а говорить другое и чтобы тот, к кому она обращается, автоматически распознавал этот код.

– Я… э-э… – проговорила Джози, но Кортни ее прервала:

– Она с удовольствием подсядет к тебе. Когда ад замерзнет.

Вся компания взорвалась от хохота. Почему эта шутка так всех развеселила, Питер не понял.

– Что в пакетике? – спросил Дрю. – Арахисовое масло и джем?

– Соль и перец? – пропела Кортни.

– Хлеб с маслом?

Улыбка сползла с лица Питера. Он понял, в какую глубокую яму упал и стараниями скольких человек эта яма вырыта. Обведя взглядом физиономии Дрю, Кортни и Эммы, он опять посмотрел на Джози. Ей пришлось отвернуться, чтобы никто, включая его самого, не видел, как ей тяжело причинять ему боль и как противно понимать: вопреки всему тому, что он о ней возомнил, она ничем не отличается от других.

– Мне кажется, Джози должна сначала посмотреть, от чего отказывается. Заценить, так сказать, пробник, – сказал Мэтт, и только теперь она заметила, что он уже не сидит рядом с ней, а стоит за спиной у Питера.

В следующую секунду Мэтт просунул большие пальцы в петли его штанов и одним плавным движением спустил их до лодыжек. При резком голубоватом свете люминесцентных ламп кожа Питера казалась бледной, как луна. Крошечный пенис, похожий на спиралевидную ракушку, торчал из гнезда редких волос. Питер быстро прикрыл гениталии пакетом, выронив при этом молоко, которое пролилось на пол.

– Глядите! – воскликнул Дрю. – Преждевременное семяизвержение!

Весь кафетерий завертелся пестрой каруселью. Джози слышала смех и тоже пыталась смеяться. Мистер Айлс, учитель испанского, человек без шеи, подскочил к Питеру, натягивающему штаны. Схватив его одной рукой, а Мэтта другой, он рявкнул:

– Вы, двое, уже все выяснили или продолжим в кабинете директора?

Питер убежал, но это ничего не изменило: минуту его «славы» видели все и теперь смаковали веселые воспоминания. Дрю поздравил Мэтта с успехом:

– Дай пять, чувак! Еще никогда у нас за ланчем не было такой офигенной развлекательной программы!

Джози опять наклонилась к своему рюкзаку, делая вид, что ищет яблоко, но на самом деле аппетит у нее пропал. Ей просто не хотелось сейчас ни с кем общаться. И чтобы на нее смотрели, не хотелось тоже.

Пакет с ланчем Питера Хоутона так и остался валяться на полу у ее ног. Джози заглянула внутрь: сэндвич, кажется, с индейкой, упаковка претцелей, морковка, нарезанная тонкими ломтиками кем-то, кому на Питера не наплевать.

Джози сунула пакет в свой рюкзак, чтобы отдать Питеру или положить возле его шкафчика, но, вообще-то, она знала, что не сделает ни того ни другого, а просто будет таскать этот пакет, пока его содержимое не завоняет. Тогда Джози отправит ланч Питера Хоутона в мусорное ведро, представив себе, будто заодно избавляется от связанных с ним воспоминаний.

Выскочив из столовой, Питер бежал по узкому коридору как ошпаренный до своего шкафчика. Там он упал на колени и уперся лбом в холодный металл. Каким же идиотом надо быть, чтобы поверить Кортни Игнатио и подумать, что Джози могла на него запасть, что ей вообще есть до него хоть какое-то дело?! Несколько минут Питер, зажмурив глаза, бился лбом о дверцу, а потом нажал нужные цифры и открыл шкафчик. Сорвав и скомкав их с Джози детскую фотографию, он зашагал по коридору. Его остановил мистер Маккейб.

– Питер, с тобой все в порядке? – нахмурился учитель и зачем-то положил руку Питеру на плечо, словно не замечал, что любые прикосновения для Питера сейчас нестерпимы. Ему казалось, что кожу прокалывают сотни иголок.

– Я в туалет, – проскрипел Питер, высвобождаясь, и понесся дальше.

В туалете он заперся в кабинке, бросил фотографию в унитаз и помочился на нее.

– Да пошла ты!.. – произнес он сначала шепотом, потом громче и наконец так громко, что стенки кабинки задрожали: – Пошли вы все!

Как только Алекс вышла, Джози достала термометр изо рта и поднесла к лампе на прикроватном столике. Прищурившись, она прочитала крошечные цифры и, услышав, что мама возвращается, сунула градусник обратно в рот.

– Хм, – сказала Алекс, подходя с термометром к окну, – кажется, ты заболела.

Джози застонала, как ей показалось, вполне убедительно.

– Ты уверена, что я могу оставить тебя одну?

– Да.

– В случае чего звони мне. Я прерву заседание и приеду.

– Хорошо.

Алекс села на кровать и поцеловала Джози в лоб:

– Хочешь сока? Или, может, супчика принести?

Джози помотала головой.

– Думаю, мне просто нужно поспать. – И прикрыла глаза, чтобы до матери быстрее дошло.

Дождавшись звука отъезжающей машины, Джози на всякий случай полежала еще минут десять. Потом встала, включила компьютер и ввела в поисковую строку «Гугла» словосочетание «абортивные средства», которое означало прерывание беременности медикаментозными средствами. Она нашла это словосочетание в Интернете вчера.

Дело было не в том, что она не хотела ребенка. И даже не в том, что она не хотела ребенка от Мэтта. Главное, она пока совершенно точно не хотела сталкиваться с необходимостью такого решения.

Если рассказать маме, та сначала раскричится, а потом потащит Джози к врачу. Честно говоря, не криков и не упреков она боялась больше всего. Невыносимо было сознавать, что, если бы семнадцать лет назад мама сама это сделала, у Джози сейчас не возникло бы такой проблемы. Поскольку она бы попросту не появилась на свет.

Теоретически можно было попробовать совершенно подавить в себе чувство собственного достоинства и еще раз обратиться к отцу. Он не хотел, чтобы родилась она, и, вероятно, согласился бы помочь предотвратить повторение такой ошибки.

Как бы то ни было, почти все возможные варианты пугали Джози одинаково сильно. Пойти к врачу, поговорить с родителями – и то и другое казалось слишком решительным шагом.

Может, проблему удастся решить как-нибудь потихоньку? Для начала нужно было полазить по Интернету, но только не в школе. Поэтому пришлось прогулять. Джози уселась в кресло перед компьютером, подогнув под себя одну ногу, и с изумлением обнаружила, что по ее запросу выпало почти 99 000 результатов.

Кое-какие рецепты она уже знала: сунуть внутрь себя вязальную спицу, выпить слабительного или касторки. Кроме этих широко известных народных средств, ей встретились и неожиданные советы: спринцеваться калием, проглотить корень имбиря, съесть неспелый ананас. Еще могли помочь многочисленные травы: аир тростниковый, полынь, шалфей и гаультерия – из них нужно было делать масляные настои. А из клопогона кистевидного и мяты болотной советовали приготовить коктейль. Джози даже не представляла себе, где все это взять – не в аптеке же, на полке рядом с аспирином.

«Эффективность растительных средств – 40–45 %», – писали на сайте. Джози показалось, что это не так мало и для начала можно попробовать. Она придвинулась поближе к экрану и стала читать:

Приступать следует не позднее шестой недели…

Помните: эти рецепты не являются надежным средством прерывания беременности…

Для поддержания результата пейте чаи не только днем, но и ночью…

Соберите кровь, разбавьте ее водой и осмотрите на предмет наличия сгустков и фрагментов ткани, чтобы проверить, вышла ли плацента…

Джози поморщилась.

Заварите 1 чайную ложку высушенной травы в стакане воды, пейте 3–4 раза в сутки. Следует отличать пижму от якобеи: последняя в ряде случаев оказывалась смертельной для коров, которые съедали ее на пастбище.

Просмотрев еще несколько подобных рецептов, Джози наконец нашла кое-что менее… средневековое. Витамин C! Он, уж конечно, не мог ей повредить! Джози щелкнула на ссылку:

Принимайте 8 граммов аскорбиновой кислоты ежедневно в течение 5 дней. На шестой или седьмой день начнется менструация.

Джози встала из-за компьютера и открыла мамин ящик с лекарствами. Там она нашла большую бутылку витамина С, а еще пузырьки с добавками, содержащими ацидофильные бактерии, витамин В12 и кальций.

Открыв бутылку, Джози задумалась. На всех сайтах она читала одно и то же предупреждение: «Прежде чем воспользоваться данным средством, убедитесь в том, что вы действительно беременны». Джози прошлепала обратно в свою комнату и достала из рюкзака тест на беременность, который купила еще вчера по дороге из школы и до сих пор даже не вынула из пластиковой упаковки.

Дважды прочитав инструкцию, она так и не поняла, как можно так долго писать на палочку. В итоге просто села, нахмурившись, на унитаз и помочилась, держа тест между ног. Потом вставила его обратно в чехол, вымыла руки и, присев на край ванны, стала ждать. Сначала появилась одна синяя линия, потом перпендикулярно ей нарисовалась вторая. Это был плюс, обозначавший положительный результат. И крест, который Джози теперь должна была нести.

Когда на середине подъездной дорожки в снегоуборочной машине закончился бензин, Питер пошел в гараж за запасной канистрой, но она оказалась пустой. Он перевернул ее, и только одна капля упала на пол между его кроссовками. Обычно родителям приходилось раз по шесть просить Питера расчистить тропинки, ведущие к передней и задней дверям дома, но сегодня он сам взялся за дело без напоминания. Ему хотелось… нет, ему было совершенно необходимо выйти на воздух, чтобы движение отвлекло его от мыслей. Но, посмотрев на закатное солнце, он опустил веки, и перед глазами снова все завертелось. Он снова почувствовал холодный воздух, который ударил ему в зад, когда Мэтт Ройстон стащил с него штаны. Снова увидел молоко, разлившееся на кроссовки, и отведенный в сторону взгляд Джози.

Питер поплелся к соседу напротив. Мистер Уэзерхолл был копом в отставке, и это сразу чувствовалось: перед домом стоял здоровенный флагшток, летом газон всегда бывал безукоризненно подстрижен, а осенью на нем не лежали листья. Видимо, мистер Уэзерхолл даже ночью собирал их граблями.

Выйдя на пенсию, сосед почти все время смотрел передачи по телеканалу «Гейм шоу нетворк» или наводил армейский порядок в саду. Поскольку мистер Уэзерхолл не позволял траве отрастать выше чем на полдюйма от земли, у него всегда был при себе лишний галлон бензина, который Питер по просьбе отца несколько раз одалживал у него для газонокосилки или снегоочистителя.

Дверной звонок пропел мотив гимна «Hail to the Chief», и мистер Уэзерхолл открыл дверь.

– Как дела, сынок? – спросил он, хотя прекрасно знал, как Питера зовут.

– Хорошо, мистер Уэзерхолл. Я хотел спросить, нет ли у вас лишнего бензина, который я мог бы взять для снегоуборочной машины.

– Ты заходи, заходи. – Сосед придержал дверь, и Питер прошел в дом, пахнущий сигарами и кошачьим кормом.

На столике перед диваном «Лейзи бой» стояла миска с чипсами «Фритос». Ведущая телевикторины Ванна Уайт открыла для игрока гласную букву.

– «Большие надежды»! – крикнул мистер Уэзерхолл в телевизор, проходя мимо. – Вы что, совсем кретины?! – Он провел Питера в кухню. – Подожди здесь. Мой подвал не годится для приема гостей.

«Не дай бог, если я увижу, что на какую-нибудь дальнюю полку упала пылинка», – подумал Питер, облокачиваясь о столешницу. Мистер Уэзерхолл нравился ему. Старый полицейский предпочитал казаться суровым, но на самом деле, похоже, просто скучал по своей работе. Когда Питер был маленьким, Джоуи и его друзья любили подстроить мистеру Уэзерхоллу какую-нибудь пакость: то завалят снегом его расчищенную подъездную дорожку, то выведут собаку на его газон, чтобы она сделала там свои дела. А однажды в Хэллоуин – Джоуи было лет одиннадцать – они забросали его дом яйцами и были пойманы с поличным. Мистер Уэзерхолл поволок их к себе для воспитательной беседы. А потом Джоуи сказал: «Этот чувак просто псих. Он держит пушку в банке с мукой».

Питер прислушался: на лестнице, ведущей вниз, было тихо. Мистер Уэзерхолл все еще копался в подвале. Питер бочком подошел к мойке, возле которой стояли четыре банки из нержавейки. На самой маленькой было написано «Сода», а далее в порядке их возрастания: «Коричневый сахар», «Сахар», «Мука». Питер осторожно открыл банку с мукой.

Из нее вырвалось белое облачко.

Он покашлял и помотал головой. Значит, Джоуи соврал.

Но на всякий случай Питер решил заглянуть и в банку с сахаром. Лениво приподнял крышку и застыл, увидев 9-миллиметровый полуавтоматический пистолет.

Тот самый «Глок 17», который мистер Уэзерхолл носил при себе на службе. Питер это сразу определил, потому что разбирался в оружии: в доме, где он рос, оно было. Только охотничья винтовка или дробовик не шли ни в какое сравнение с этим компактным орудием убийства. Отец Питера говорил, что, если человек не работает в полиции и держит дома пистолет, он идиот: такое оружие скорее навредит ему, чем защитит. Ствол пистолета такой короткий, что немудрено забыть о безопасности. Прицелиться так же легко, как показать на человека пальцем.

Питер потрогал пистолет. Холодный, гладкий. Как завороженный, Питер дотронулся до курка, взял пистолет в руку, почувствовал, какой он легкий и аккуратный.

Шаги.

Питер быстро нахлобучил на банку крышку и развернулся, сложив руки. Показалась голова мистера Уэзерхолла, прижимающего к груди канистру с бензином.

– Ну вот, – сказал он. – Вернешь полную.

– Верну, – ответил Питер.

Выходя из кухни, он с огромным трудом сдержался, чтобы не обернуться и не бросить взгляд туда, где стояла банка.

Мэтт заехал к Джози после уроков: привез куриный суп из местного ресторана и комиксы.

– Почему ты не в постели? – спросил он.

– Ты позвонил в дверь. Кто бы тебе открыл, если бы я лежала?

Утром по телефону Джози сказала ему, что у нее обычная простуда, но он суетился так, будто с ней приключилось нечто ужасное. Уложил ее в постель, подоткнул одеяло, сунул миску супа:

– Считается, что это помогает выздоравливать.

– А комиксы зачем?

– Они тоже не помешают, – пожал плечами Мэтт. – В детстве, когда я болел, мама всегда их мне давала. И мне как бы становилось лучше.

Он сел на кровать рядом с ней. Джози принялась листать комикс. Как, интересно, Чудо-Женщине удавалось с такой легкостью вытворять всякие смелые фокусы? Если у тебя пятый номер, разве будешь прыгать с крыш и бегать за преступниками без хорошего бюстгальтера на толстых бретельках? Подумав об этом, Джози вспомнила, что в последние дни ей больно надевать лифчик: грудь стала очень чувствительной. Перед глазами опять возник тест на беременность, который она, завернув в бумажное полотенце, выкинула в мусорный бак на улице, чтобы мама не нашла.

– В пятницу вечером Дрю устраивает тусовку. Его родители сваливают в Фоксвудс на уик-энд, – сказал Мэтт и нахмурился. – Надеюсь, к тому времени ты поправишься и сможешь пойти. Кстати, что у тебя все-таки?

Джози посмотрела на него и сделала глубокий вдох:

– Дело не в том, что у меня, а в том, чего у меня нет. Месячных. Уже две недели. Сегодня я сделала тест на беременность.

– Дрю говорил с каким-то парнем из колледжа. В общаге можно будет купить пару кегов пива. Отвечаю: отвязная будет вечеринка.

– Ты меня слышал?

Он снисходительно улыбнулся ей, как улыбаются ребенку, которому показалось, что небо падает:

– По-моему, ты усложняешь.

– Тест положительный.

– Наверное, просто стресс.

Джози недоуменно разинула рот:

– А если не стресс? Если так и есть?

– Тогда будем думать вместе. – Мэтт наклонился и поцеловал Джози в лоб. – Детка, – сказал он, – ты от меня не отделаешься.

Через несколько дней, когда снова выпал снег, Питер специально вылил бензин из снегоуборочной машины и направился к соседу напротив.

– Только не говори мне, что горючее снова закончилось, – сказал мистер Уэзерхолл, открывая дверь.

– Отец все никак не наполнит нашу канистру.

– Пусть уж как-нибудь найдет время, – ответил мистер Уэзерхолл и прошел вглубь дома, оставив дверь открытой для Питера. – Главное, во всем соблюдать распорядок, тогда никаких проблем не будет.

Телевизор в гостиной был, как и в прошлый раз, включен. Шла передача «Match Game». «Большая Берта „такая большая“, – говорил Джин Рэйберн, – что может заниматься скайдайвингом с бланком вместо парашюта».

Мистер Уэзерхолл спустился в подвал, а Питер, как только хозяин скрылся из виду, открыл банку с сахаром. «Глок» по-прежнему лежал там. Питер, затаив дыхание, вытащил пистолет.

Закрыв банку крышкой, Питер поставил на место, а пистолет засунул дулом вниз себе за пояс джинсов. Под стеганой курткой, которая и так топорщилась, ничего не было заметно. В оставшееся время Питер на всякий случай заглянул в навесные шкафчики и в ящик для столовых приборов. Там оружия не оказалось. Зато, проведя рукой по пыльному верху холодильника, Питер нащупал гладкий металлический предмет – второй пистолет.

– Всегда, знаешь ли, лучше держать при себе запасную канистру бензина, – сказал мистер Уэзерхолл с нижних ступенек лестницы.

Услышав его шаги, Питер вытянул руки по швам. На лбу выступил пот. Пистолет остался лежать на холодильнике.

– Что это с тобой? – спросил хозяин дома, пристально глядя на Питера. – Вид у тебя какой-то бледный.

– Засиделся вчера за домашней работой. Не выспался. Еще раз спасибо за бензин.

– Скажи отцу, что выручаю его в последний раз, – сказал мистер Уэзерхолл, провожая Питера.

Как только сосед закрыл дверь, Питер бросился бежать, снег летел у него из-под ног. Поставив канистру с бензином возле снегоуборочной машины, он ворвался в дом, закрылся у себя в комнате, достал из-за пояса пистолет и сел.

Черный увесистый предмет из легированной стали удивительно напоминал игрушечный пистолетик, хотя резоннее, наверное, было бы удивиться тому, как точно игрушечные пистолетики имитируют настоящие. Питер снял затвор и достал магазин. Закрыл глаза, приставил пистолет к виску и прошептал: «Бум». Потом стянул с подушки наволочку, завернул «глок» в нее и сунул под матрас. Вспомнилась сказка про принцессу на горошине. Только Питер не был принцем, и кусок металла в кровати не мог помешать ему спать. Наоборот, мог сделать его сон спокойнее.

Джози снилось, что она стоит посреди роскошного вигвама: своды завешаны лоснящимися оленьими шкурами, которые крепко сшиты золотыми нитями и расписаны красной, охристой, фиолетовой и синей краской: рисунки повествуют об охоте и любви, о приобретениях и потерях. Пол щедро устлан шкурами буйвола, угли мерцают, как рубины. Подняв глаза, Джози сквозь дымовое отверстие увидела падающие звезды.

Внезапно она почувствовала, что ступни скользят. Она куда-то катится и не может остановиться. Вигвам исчез. Осталось только небо. То ли Джози с чего-то вдруг возомнила, что способна ходить по облакам, то ли, когда она подняла голову, почва просто ушла у нее из-под ног. Она начала падать, кувыркаясь в воздухе. Юбка превратилась в парашют, воздух засвистел между ног.

Джози не хотела ничего видеть, но все-таки приоткрыла глаза: земля с пугающей скоростью неслась ей навстречу. Зеленые и коричневые прямоугольники полей, в первую секунду напоминавшие почтовые марки, быстро увеличивались, становясь все менее схематичными. Вот школа. Вот дом. Вот под этим участком крыши находится спальня. Джози приготовилась к неизбежному удару, но во сне падающий человек никогда не ударяется. Никому никогда не снится момент собственной смерти. Вместо грохота послышался всплеск, одежда надулась, как колокол медузы, и Джози ступила в теплую воду.

Она проснулась, тяжело дыша, и действительно почувствовала какую-то влагу. Села, приподняла одеяло и увидела под собой лужу крови. После трех положительных тестов на беременность, после трех недель задержки у нее случился выкидыш.

Славабогуславабогуславабогу… Джози зарылась лицом в одеяло и заплакала.

В субботу утром Льюис сидел за кухонным столом, методично поедая вафлю из непросеянной муки в процессе чтения последнего выпуска журнала «Экономист», когда зазвонил домашний телефон. Формально Лейси была ближе к трубке, но она мыла посуду.

– Ответь, пожалуйста, ты, – сказала она, подняв руки, с которых капала пена.

Льюис встал и подошел к телефону:

– Алло?

– Мистер Хоутон?

– Совершенно верно.

– Это Тони из магазина «Бернсайдс». Экспансивные пули, которые вы заказывали, доставлены.

Льюис знал оружейный магазин «Бернсайдс». Осенью он покупал там патроны и растворитель. Пару раз, когда везло, привозил тушу оленя для взвешивания. Но сейчас был февраль, сезон закончился.

– Я ничего не заказывал, – сказал Льюис. – Это какая-то ошибка.

Он повесил трубку и вернулся к недоеденной вафле. Лейси поставила в сушилку только что вымытую большую сковороду.

– Кто звонил?

Льюис перевернул страницу журнала:

– Ошиблись номером.

У Мэтта был матч в Эксетере. Джози почти всегда приходила на домашние игры его хоккейной команды, а на выездные – редко. Но в этот раз она попросила у мамы машину и выехала из дому рано утром, чтобы успеть перехватить Мэтта в раздевалке перед матчем. Как только она просунула голову в приоткрытую дверь, ей в нос ударил резкий запах пота. Мэтт, уже успевший надеть нагрудник, хоккейные штаны и коньки, стоял к ней спиной. Свитер он еще не надел. Другие парни заметили Джози раньше его.

– Ройстон, – сказал один из них. – Кажется, здесь президент твоего фан-клуба.

Мэтт не любил, когда Джози заглядывала к нему перед игрой. После игры явка была обязательной: ему нужно было с кем-то отпраздновать победу. Но от подготовки к матчу отвлекать Мэтта не следовало, и он ясно дал понять, чтобы до игры Джози к раздевалке не приближалась, а то и парни будут недовольны, и тренер, который всегда говорит, что перед выходом на лед игроки должны сосредоточиться. И все-таки сегодняшний случай был, как посчитала Джози, особенным.

По лицу Мэтта пробежала тень, когда товарищи по команде заулюлюкали:

– Мэтт, хочешь, я помогу тебе надеть бандаж?

– Эй, парню нужна палка побольше!

– Завидуйте молча! – рявкнул Мэтт, пробираясь к двери.

От нескромных взглядов и пошлых шуточек парней у Джози раскраснелись щеки. Мэтт схватил ее за руку и вывел в коридор:

– Я ведь просил тебя не лезть ко мне перед игрой!

– Знаю, но это важно.

– Вот что важно! – Мэтт кивнул в сторону ледовой арены.

– Со мной все в порядке, – быстро произнесла Джози.

– Хорошо.

Она многозначительно на него посмотрела:

– Да нет, Мэтт… Я хочу сказать… Со мной все в порядке. Ты оказался прав.

Поняв, о чем идет речь, он обнял ее за талию, оторвал от пола и поцеловал. Его хоккейная форма была твердой, как доспехи. Джози подумала о рыцарях, которые прощались со своими дамами перед боем.

– Не забывай об этом! – сказал Мэтт и улыбнулся.

Часть вторая

Если идешь мстить, вырой две могилы: одну врагу, другую себе.

Китайская пословица

Стерлинг – тихий городок. По главной улице не шныряют наркодилеры, людей, живущих за чертой бедности, очень мало. Преступности почти нет.

Тем сильнее оказался для местных жителей шок от случившегося.

«Как такое могло здесь произойти?» – недоумевали люди.

Лучше бы спросили себя, почему такое до сих пор не происходило.

Оказалось, что для этого достаточно одного доведенного до отчаяния подростка с пистолетом в руке.

Такие живут не только в трущобах. Откройте глаза! Возможно, следующий кандидат сейчас сидит в своей комнате на втором этаже вашего дома или растянулся перед телевизором у вас в гостиной. Но вы предпочитаете думать, что с вами ничего подобного случиться не может. У вас иммунитет. Такого человека, как вы, живущего в таком прекрасном благополучном месте, эта беда никогда не коснется.

Если рассуждать так, то жить проще, да?

Пять месяцев спустя

О человеке можно многое сказать по его привычкам. Джордан, например, встречал потенциальных присяжных, которые каждое утро садились с чашкой кофе к компьютеру и благоговейно прочитывали весь номер «Нью-Йорк таймс» онлайн. А другие вообще не следили за новостями – берегли себя от депрессии. У некоторых сельских жителей был телевизор, но показывал он только зернистую картинку бесплатных каналов, потому что прокладывание кабеля в деревенскую глушь стоило слишком дорого. Кто-то раскошелился на тарелку, которая ловила хоть японские сериалы, хоть «Час молитвы с сестрой Мэри Маргарет» в три часа ночи. Кто-то смотрел Си-эн-эн, кто-то «Фокс ньюс».

Процесс отбора кандидатов в присяжные по делу Питера Хоутона длился шестой час. Уже не первый день Джордан сидел в зале суда вместе с судьей Вагнером и Дианой Ливен. Люди один за другим входили, садились на свидетельское место и отвечали на разнообразные вопросы защиты и обвинения. Задача заключалась в том, чтобы отобрать двенадцать человек (плюс одного запасного), которых трагедия в школе Стерлинга как можно меньше затронула лично. На роль присяжных требовались люди, способные, если придется, участвовать в долгом заседании, не беспокоясь о своих домашних делах или о маленьких детях, оставшихся без присмотра. Но, располагая временем, эти люди не должны были просидеть минувшие пять месяцев, припав к экрану телевизора и без разбора впитывая в себя всю информацию по делу Хоутона. Джордан мысленно шутил, что ему бы хотелось отыскать тринадцать счастливцев, живущих где-нибудь в лесу.

Был август. Уже несколько недель дневные температуры доходили почти до ста градусов по Фаренгейту. К тому же в зале суда сломался кондиционер, а судья Вагнер, когда вспотеет, пах нафталином и грязными носками.

Джордан уже снял пиджак и расстегнул пуговицу под галстуком. Даже Диана Ливен, всегда напоминавшая ему женщину-робота из «Степфордских жен», скрутила волосы в пучок и закрепила их карандашом.

– Где мы остановились? – спросил судья Вагнер.

– На номере шесть миллионов семьсот тридцать тысяч, – пробормотал Джордан.

– Номер восемьдесят восемь, – объявил секретарь.

Вошел мужчина в рубашке с коротким рукавом, штанах болотного цвета и мокасинах. Волосы уже редели, на пальце было обручальное кольцо. Все это Джордан отметил в своем блокноте.

Диана, встав, представилась и пошла по своему бесконечному списку вопросов. По ответам нужно было выяснить, нет ли каких-нибудь обстоятельств, которые помешали бы человеку рассуждать непредвзято. То есть, грубо говоря, не погиб ли его ребенок от пули Питера Хоутона. Даже если нет, Диана имела право на немотивированный отвод. И ей, и Джордану разрешалось отвергнуть пятнадцать кандидатов, опираясь только на собственное чутье. До сих пор они оба воспользовалась такой возможностью по разу: она отмела тихого лысого коротышку-программиста, а он – бывшего моряка-спецназовца.

– Кто вы по профессии, мистер Алстроп? – спросила Диана.

– Архитектор.

– Вы женаты?

– В октябре будет двадцать лет.

– Дети есть?

– Двое: мальчик четырнадцати лет и девочка девятнадцати.

– Они учатся в государственной старшей школе?

– Сын да, а дочка уже в колледже, – ответил кандидат и с гордостью добавил: – В Принстон поступила.

– Вам что-нибудь известно об этом деле?

Ответ «да» не лишал кандидата шанса быть выбранным. Важнее было установить, сложилось ли у него какое-то определенное мнение, независимое от того, что говорит пресса.

– Я только в газетах об этом читал, – ответил Алстроп, и Джордан прикрыл глаза.

– Есть ли какая-нибудь газета, которую вы читаете каждый день?

– Раньше я читал «Юнион лидер», но в последнее время их передовицы стали меня бесить. Сейчас я стараюсь прочитывать основные статьи «Нью-Йорк таймс».

Джордан задумался: газета «Юнион лидер» славилась консерватизмом, а «Нью-Йорк таймс» продвигала либеральные взгляды.

– А телевизор вы смотрите? У вас есть любимые программы?

Ни прокурор, ни адвокат не захотели бы видеть среди присяжных человека, который по десять часов в сутки смотрит «Суд ТВ». Как и того, кто сутками смотрит приключения Пи-Ви Германа.

– «Шестьдесят минут», – ответил Алстроп. – И «Симпсоны».

«Нормальный парень», – подумал Джордан и встал, принимая у Дианы эстафету:

– Что вы запомнили из прочитанного в газетах об этом деле?

Алстроп пожал плечами:

– В старшей школе стреляли. Одному из учеников предъявлено обвинение.

– Вы знакомы с кем-нибудь из детей, которые учатся в этой школе?

– Нет.

– А с кем-нибудь из учителей?

– Нет, – помотал головой Алстроп.

– Вы говорили с кем-нибудь, кто имеет отношение к делу?

– Нет.

Джордан подошел к кандидату поближе:

– По правилам дорожного движения, действующим в этом штате, вы можете повернуть направо на красный свет, предварительно остановившись. Вам это известно?

– Конечно.

– А если бы судья сказал вам, что поворачивать нельзя, пока не загорится зеленый, хотя прямо перед вами светится табло: «Поворот направо при красном сигнале»? Как бы вы поступили?

Алстроп посмотрел на судью Вагнера:

– Наверное, сделал бы так, как он говорит.

Джордан улыбнулся сам себе. Его совершенно не интересовало, как этот человек водит машину. Вопрос был задан для того, чтобы выяснить, способен ли кандидат свернуть с колеи привычных норм. Адвокат хотел видеть в коллегии присяжных достаточно широко мыслящих людей, которые понимают: правила не всегда такие, какими кажутся. От человека требовалась способность слышать новые указания и следовать им.

Когда Джордан закончил допрос, они с Дианой подошли к судейской скамье. Судья Вагнер спросил:

– Видите ли вы основания для того, чтобы отвергнуть этого кандидата?

– Нет, Ваша честь, – ответила Диана, а Джордан помотал головой.

– Итак?

Диана кивнула, Джордан оглянулся на Алстропа, все еще сидевшего на свидетельском месте.

– Он мне подходит, – сказал адвокат.

Алекс проснулась, но решила не показывать виду. Сквозь ресницы она смотрела на мужчину, растянувшегося на ее кровати. Эти отношения длились уже четыре месяца, но до сих пор казались ей чем-то загадочным. Что-то непостижимое виделось Алекс и в созвездии веснушек на плечах Патрика, и в рельефе его позвоночника, и в резком контрасте между чернотой волос и белизной простыни. Было такое чувство, будто он проник в ее жизнь путем диффузии: в корзине с бельем вдруг оказалась его рубашка, наволочка запахла его шампунем, а стоило ей взять телефон, чтобы ему позвонить, он уже был на линии.

Алекс так долго жила без мужчины, проявляя здравый смысл, решимость, независимость… Ах, ладно, кого она обманывала? Кому нужны эти эвфемизмы, которыми она прикрывала свое упрямство? В общем, она привыкла думать, что после стольких лет одиночества чье-то вторжение в ее личное пространство принесет беспокойство и дискомфорт. А оказалось наоборот: как раз когда Патрика не было рядом, она чувствовала себя потерянной, словно моряк, который сошел на берег после многомесячного плавания и до сих пор ощущает под ногами колыхание океана.

– Я чувствую, когда ты на меня пялишься, – пробормотал Патрик.

Его лицо потеплело от ленивой улыбки, но глаза остались закрытыми. Алекс наклонилась и скользнула рукой под одеяло:

– А что ты чувствуешь теперь?

– Ох, чего я только не чувствую! – воскликнул он, с молниеносной быстротой хватая Алекс за запястье и притягивая ее к себе.

От его голубых глаз, все еще смягченных сном, веяло ледниками и северными морями. Он поцеловал Алекс, и она оплела его, как виноградная лоза. Вдруг ее ресницы распахнулись.

– Вот дерьмо!

– Вообще-то, у меня в планах было несколько другое…

– Ты знаешь, который час?

Ночью полная луна мешала им спать, и они задернули шторы. Сейчас из крошечной щели лился солнечный свет. Джози на кухне гремела кастрюльками и сковородками.

Патрик потянулся через Алекс к часам, которые оставил на ее тумбочке.

– Вот дерьмо! – повторил он, отбрасывая одеяло. – Я уже час как должен быть на работе!

Он схватил свои трусы, Алекс, тоже выскочив из постели, набросила халат.

– А как же Джози?

Не то чтобы они скрывали от Джози свои отношения. Патрик часто заходил после работы, или оставался на обед, или проводил в доме весь вечер. Несколько раз Алекс пыталась поговорить с дочкой о нем и вообще о том, не чудо ли это, что она снова встречается с мужчиной. Но Джози делала все возможное, чтобы избежать разговора. Алекс и сама не знала, к чему все это приведет, но одно она знала точно: они с дочерью очень долго жили вдвоем и теперь появление Патрика может заставить девочку почувствовать себя третьей лишней. Этого Алекс допускать не собиралась. Она наверстывала утраченное время, думая в первую очередь о дочке. Поэтому, если Патрик оставался в доме на ночь, он должен был исчезнуть прежде, чем Джози проснется и обнаружит его.

Только сегодня все пошло не по плану. Было ленивое летнее утро четверга, часы показывали почти десять.

– Может, пора ей сказать? – предложил Патрик.

– Что сказать?

– Что мы… – Он посмотрел на Алекс.

Алекс в свою очередь уставилась на Патрика. Она не могла закончить начатое им предложение, потому что действительно не знала ответа на свой вопрос. Не так она представляла себе этот разговор. Ее потянуло к Патрику, потому что она чувствовала себя в яме, а он помог ей выбраться. Но когда это судебное разбирательство закончится, захочет ли он продолжать отношения? Захочет ли она?

– Мы вместе, – решительно произнес Патрик.

Алекс отвернулась и запахнула халат. Если перефразировать недавние слова Патрика, то у нее в планах было несколько другое. Откуда у него взялась такая уверенность? Конечно, если бы ее спросили, чего она хочет от этих отношений, она сказала бы: «Любви». Она хотела, чтобы было к кому возвращаться домой. Хотела мечтать о путешествии, в которое они отправятся, когда им стукнет шестьдесят. Хотела, чтобы он был рядом, когда она будет подниматься по трапу самолета. Но признаваться в этом ему она не собиралась. Вдруг она признается, а он только посмотрит на нее пустыми глазами. Вдруг думать о таких вещах еще слишком рано?

Нет, если бы Патрик спросил ее прямо сейчас, она бы не ответила – побоялась бы, что он не ответит взаимностью.

Алекс заглянула под кровать в поисках тапочек, но вместо них нашла ремень Патрика и бросила его ему. Может быть, она открыто не говорила с Джози об этих отношениях не потому, что хотела защитить ее, а потому, что хотела защитить себя.

– Не обязательно делать из этого государственную тайну, – сказал Патрик. – Ты имеешь полное право… сама понимаешь…

Алекс подняла на него глаза:

– Заниматься сексом?

– Если честно, я подразумевал не только это, – признался Патрик.

– Еще я имею право не афишировать свою личную жизнь, – заявила Алекс.

– Как жаль! А я уже внес аванс за рекламный щит с нашей совместной фотографией! Придется забрать деньги.

– Да уж пожалуйста.

– Лучше потрачу их на что-нибудь ювелирное для тебя.

Алекс опустила глаза, чтобы Патрик не видел, как она анализирует сказанные им слова, ища в них свидетельство готовности к серьезным отношениям.

Ох, как же это тяжело, когда ты не держишь руль в собственных руках!

– Мама! – крикнула Джози снизу, из кухни. – Я блинов испекла. Ты будешь?

– Ладно, – вздохнул Патрик, – если хочешь продолжать прятаться от Джози, тогда просто отвлеки ее, и я потихоньку уйду.

– Я постараюсь задержать ее в кухне, а ты, – она взглянула на Патрика, – давай скорее.

Алекс уже хотела выйти из комнаты, но Патрик поймал ее за руку:

– Эй… До свидания, – наклонился и поцеловал ее.

– Мама! Все остынет!

– До скорого, – сказала Алекс, высвобождаясь.

Когда она спустилась в кухню, Джози уже уплетала блинчики с черникой.

– Как вкусно пахнет! Поверить не могу, что этот аромат меня раньше не разбудил! – начала Алекс и вдруг заметила, что стол накрыт на троих.

– Ну и какой кофе он пьет? – поинтересовалась Джози, сложив руки домиком.

Алекс резко опустилась на стул напротив дочери:

– Вообще-то, я пока не хотела тебе говорить.

– Во-первых, я большая девочка. Во-вторых, этому блестящему детективу не стоило оставлять машину у нас перед домом.

– Он пьет черный, без молока, два кусочка сахара, – ответила Алекс, теребя салфетку под тарелкой.

– В следующий раз буду иметь в виду.

– Что ты об этом думаешь? – тихо спросила Алекс.

– О черном кофе?

– О следующем разе.

Джози потыкала вилкой большую черничину, лежащую на блине:

– А разве у меня есть выбор?

– Да, – сказала Алекс. – Если ты против, я не буду с ним встречаться.

– Он тебе нравится? – поинтересовалась Джози, глядя в тарелку.

– Да.

– А ты ему?

– По-моему, тоже.

Джози посмотрела на мать:

– Тогда тебе должно быть все равно, что думают другие.

– Мне не все равно, что думаешь ты. Я не хочу, чтобы тебе казалось, будто из-за него ты стала для меня менее важной.

– Просто будь ответственной. – Джози медленно улыбнулась. – Каждый раз, занимаясь сексом, ты можешь забеременеть или не забеременеть. Пятьдесят на пятьдесят.

Алекс вздернула брови:

– Вот это да! А я думала, ты меня и не слушала, когда я произносила эту речь.

Джози подобрала пальцем капельку кленового сиропа, упавшую на стол, и, не поднимая глаз, спросила:

– Так ты… любишь его?

Эти слова прозвучали болезненно и задели Алекс за живое.

– Нет, – быстро ответила она; убедив Джози, она, наверное, и себя смогла бы убедить в том, что чувства, которые она испытывает к Патрику, имеют отношение к страсти, но не… к любви. – Мы же знакомы всего несколько месяцев.

– Я думала, это не кредит. Здесь льготного периода не бывает.

Алекс решила идти по минному полю этого сложного разговора так, чтобы по возможности не причинять боли ни Джози, ни себе. Для этого нужно было делать вид, будто ничего серьезного не происходит. Будто ее роман с Патриком – просто каприз, причуда.

– А я думала, что так уж внезапно – бац по голове, и готово! – любовь на людей не сваливается.

– В любом случае в жизни это бывает не как в кино, где все сразу складывается идеально. – Джози понизила голос, словно теперь просто мыслила вслух. – Скорее, это случается само по себе, а затем ты без конца думаешь обо всем том, что может пойти не так.

Алекс посмотрела на дочь и застыла:

– Ох, Джози…

– Не надо.

– Я не хотела тебя…

– Давай оставим это, и все. – Джози выдавила из себя улыбку. – Кстати, он ничего. Для такого старого человека.

– Он всего на год моложе меня, – сказала Алекс.

– Надо же! Моя мать – совратительница малолетних! Ешь блины, а то остынут.

– Спасибо. – Алекс придвинула тарелку, но при этом смотрела в глаза Джози, чтобы та поняла, за что мама благодарит ее на самом деле.

В этот момент Патрик крадучись спустился по лестнице и с площадки показал Алекс поднятый кверху большой палец.

– Патрик! – крикнула она. – Джози испекла нам блинов!

Селена знала: согласно официально признанной педагогической теории, между мальчиками и девочками различий нет. Но она также знала: любая мама или воспитательница по секрету – не для протокола – скажет тебе совершенно другое. Сидя на скамейке в парке, Селена наблюдала, как ее сын общается в песочнице со своими сверстниками. Две девочки готовили пиццу из песка и камушков, а мальчик, сидевший рядом с Сэмом, колотил самосвалом о деревянный бортик песочницы. «Да уж, никакой разницы», – подумала Селена.

Когда Сэм отвернулся от разрушителя самосвала и, подражая девочкам, стал насыпать в ведерко песок для куличика, она улыбнулась и подумала: «Интересно! Вот бы это означало, что он вырастет свободным от стереотипов и будет спокойно заниматься тем делом, которое ему по душе! Но так ли просто все это работает? Можно ли, глядя на маленького ребенка, понять, кем он станет?»

Иногда, наблюдая за Сэмом, Селена замечала, как в его глазах мелькает что-то от того взрослого мужчины, в которого он однажды превратится. А эти девочки? Вырастут образцовыми домохозяйками, как Бетти Крокер, или бизнес-леди, как миссис Филдс? А этот мальчик? Куда приведет его тяга к разрушительной деятельности? Кем он станет: алкоголиком или наркоманом? А Питер Хоутон? Толкал ли он других детей, давил ли жуков – словом, делал ли что-нибудь, что выдавало бы в нем будущего убийцу?

Мальчик переключился на землеройные работы: видимо, решил выкопать туннель до Китая. Сэм, бросив куличики, потянулся к оставленному без присмотра самосвалу, потерял равновесие и ударился о край песочницы коленкой. Селена тут же подлетела к нему, чтобы подхватить его на руки прежде, чем он заревет. Сэм оглядел других детей, понимая, что у него есть зрители. И хотя от боли рожица покраснела и сморщилась, как изюминка, он не заплакал.

Девочкам было проще. Они могли сказать: «Мне больно!» – или: «Это неприятно!» – и их жалоба считалась бы социально приемлемой. Мальчики так не говорят. Они не умеют выражать свои чувства ни в детстве, ни когда подрастают. Прошлым летом Джордан ездил на рыбалку со старым другом, чья жена только что подала на развод. «О чем вы говорили?» – спросила Селена, когда муж вернулся. «Ни о чем, – ответил он, – мы ловили рыбу». У Селены в голове не укладывалось, как можно провести с человеком шесть часов и ни о чем не разговаривать. Как можно сидеть с другом бок о бок в маленькой лодке и не расспросить его о том, как он переживает кризисный этап, не тревожится ли о будущем.

Сэм теперь катал самосвал по остаткам пиццы. Селена понимала: изменения не заставят себя долго ждать. В ближайшие несколько лет малыш будет с радостью обнимать и целовать ее, весело бежать к ней, как только она протянет к нему руки. Но потом он заметит, что его друзей матери уже не переводят через дорогу, что другие мальчики не делают в песочнице куличиков, а строят города и роют пещеры. В средних классах, если не раньше, Сэм начнет запираться у себя в комнате, смущенно увертываться от материнских прикосновений, отвечать на вопросы ворчливо и односложно – словом, вести себя по-мужски.

«Может, мы сами виноваты, что мужчины становятся такими, – подумала Селена. – Может, способность к эмпатии просто атрофируется, как мышца, когда ее не используют».

Джози сказала маме, что нашла себе на лето волонтерскую работу: будет подтягивать по математике учеников младшей и средней школы. Например, Энджи, которая завалила алгебру, потому что тяжело переживала развод родителей. Или Джозефа, который никак не мог освоить дроби, потому что болел лейкемией и много пропустил. Каждый день за обедом мама расспрашивала Джози о работе, и Джози придумывала новые истории. Ни Джозефа, ни Энджи на самом деле не существовало. А у Джози не было никакой работы.

Сегодня она, как и вчера, и позавчера, вышла утром из дому, села в автобус и поздоровалась с водителем Ритой, которая все лето работала на этом маршруте. На остановке, ближайшей к школе, все вышли, а Джози осталась сидеть. Она доехала до конечной, а оттуда прошла еще милю пешком до кладбища «Висперинг пайнс».

Ей нравилось это место. Там она не встречала людей, с которыми не хотела разговаривать. Разговаривать там вообще было совершенно не обязательно. Джози зашагала по извилистой дорожке, которую знала так хорошо, что с закрытыми глазами могла бы сказать, где она нырнет вниз, а где отклонится влево. Куст ярко-голубой гортензии стоял ровно на полпути до могилы Мэтта, а запах жимолости свидетельствовал о том, что осталось пройти всего несколько шагов.

Мэтту уже поставили памятник из белого мрамора, на котором было красиво выгравировано имя. Проросла трава. Джози села на земляной холмик – такой теплый, словно почва специально берегла для нее впитанную с лучами солнца энергию. Джози достала из рюкзака бутылку воды, сэндвич с арахисовым маслом, пачку соленых крекеров.

– Представляешь? Через неделю начинаются занятия! – сказала Джози Мэтту. Она иногда так делала – не потому, естественно, что ждала ответа. Просто после месяцев молчания она как будто бы снова с ним разговаривала, и от этого ей становилось легче. – Нашу школу, настоящую, еще не откроют. Обещают только ко Дню благодарения, если успеют закончить ремонт.

Что и зачем делают со школьным зданием – это было для Джози загадкой. Проезжая мимо, она видела, что спортзал и столовую полностью разобрали. Неужели люди в администрации думали, будто, уничтожив место преступления, они заставят учеников забыть о случившемся? Какая наивность!

Джози где-то читала, что привидения могут не только привязываться к определенным местам, но и преследовать определенных людей. В это она верила, хотя вообще никогда особенно не интересовалась паранормальными явлениями. Она знала: бывают воспоминания, от которых можно убегать всю жизнь, но так и не убежать.

Джози легла на спину, и ее волосы рассыпались по свежей траве.

– Тебе нравится, что я прихожу? – прошептала она. – Или ты прогнал бы меня, если бы мог?

Слышать ответ она не хотела. И думать об этом не хотела тоже. Широко распахнув глаза, она посмотрела на небо и смотрела до тех пор, пока ей не стало больно от этой сияющей голубизны.

Расхаживая по отделу мужской одежды универмага «Филен», Лейси проводила рукой по ворсистому твиду или по традиционно синему в тонкую полоску сирсакеру, из которого были сшиты спортивные куртки. Она целых два часа добиралась до этого бостонского универмага, чтобы выбрать Питеру костюм для суда. «Брукс бразерс», «Хьюго Босс», «Кельвин Кляйн», «Эрменеджильдо Зенья». Здесь была представлена одежда из Италии, Франции, Великобритании, Калифорнии. Посмотрев на один из ценников, Лейси ахнула, но в следующую секунду поняла, что цена не имеет значения. Ведь, скорее всего, она в последний раз покупает одежду своему сыну.

Методично прочесав отдел, Лейси взяла трусы-боксеры из тончайшего египетского хлопка, комплект белых маек «Ральф Лоран», кашемировые носки, брюки цвета хаки, рубашку оксфорд с воротником на пуговицах, так как Питер не любил, когда уголки торчали из круглого выреза джемпера, и синюю спортивную куртку, как велел Джордан. «Оденьте его так, будто отправляете в академию Филлипса в Эксетере», – сказал адвокат.

Лейси вспомнила, как в одиннадцатилетнем возрасте Питер вдруг возненавидел пуговицы. Если с верхом дело обстояло достаточно просто, то найти брюки, которые он согласился бы надеть, было гораздо сложнее. Лейси куда только не ездила, разыскивая клетчатые фланелевые пижамные штаны на резинке, которые могли сгодиться для повседневной носки. А в прошлом году Лейси видела, что и некоторые другие дети тоже ходят в школу в таких штанах. Неужели Питер стал законодателем моды? Или эта причуда просто возникла у него немного не вовремя?

Даже собрав все необходимое, Лейси продолжала ходить по отделу: провела пальцами по радуге шелковых носовых платков, словно тающих от прикосновения, и выбрала тот, который больше подходил к глазам Питера; перебрала кожаные ремни – черные, коричневые, с тиснением, из кожи аллигатора – и галстуки – полосатые, в крапинку, с геральдическими лилиями. Лейси нашла купальный халат, такой мягкий, что слезы выступили у нее на глазах. И тапочки из овечьей шерсти. И красные плавки. Наконец гора одежды в ее руках стала весить, как ребенок.

– Позвольте, я помогу вам, – сказала продавщица, забирая у Лейси часть вещей. Она положила их на прилавок и начала аккуратно складывать одну за другой. – Я знаю, каково это. – Продавщица сочувственно улыбнулась. – Когда мой сын уезжал, я думала, не переживу.

Лейси расширила глаза: неужели она не единственная женщина, которой приходится переживать весь этот ужас? Может быть, матери, чьи дети причинили им такое горе, распознают друг друга по каким-то только им заметным признакам, как члены тайного общества? Потому-то продавщица и выделила ее из толпы покупателей?

– Вам кажется, что вы расстаетесь на целую вечность, – продолжала женщина, – но поверьте, не успеете оглянуться, как он уже приедет на Рождество, а потом и на летние каникулы. Снова начнет опустошать ваш холодильник, и вы будете мечтать о том, чтобы занятия в колледже длились круглый год.

Лицо Лейси застыло.

– Ну да. В колледже.

– У меня дочь учится в Университете Нью-Гэмпшира, а сын в Рочестерском, – сказала продавщица.

– Гарвард. Мой сын едет в Гарвард.

Они только раз говорили о том, куда бы Питер хотел поступить. Он решил изучать информатику в Стэнфордском университете, а Лейси пошутила, что будет выбрасывать рекламные брошюры всех колледжей западнее Миссисипи: мол, это слишком далеко. Тюрьма в Конкорде находилась в шестидесяти милях от Стерлинга.

– В Гарвард? – сказала продавщица. – Он у вас, наверное, умник!

– Да, – сказала Лейси и продолжила свой рассказ об отъезде Питера в колледж.

Она лгала до тех пор, пока во рту не стало приторно, как от лакричной конфеты. Пока не поймала себя на том, что почти верит в собственную ложь.

В начале четвертого Джози перевернулась на живот, раскинула руки и уткнулась лицом в траву. Ей казалось, будто она держится за землю, чтобы не упасть с нее. В каком-то смысле так оно и было. Джози сделала глубокий вдох. Обычно она ничего не чувствовала, кроме запаха почвы и сорняков, но иногда после дождя ей слышался едва уловимый аромат льда и шампуня, словно Мэтт там, внизу, все еще был Мэттом.

Убрав в рюкзак обертку от сэндвича и пустую бутылку, Джози пошла по извилистой тропинке к воротам. У въезда на кладбище стояла машина. За все лето Джози только дважды встретила похоронную процессию, и оба раза ее слегка затошнило. Она ускорила шаг, надеясь, что успеет выйти и сесть в автобус, прежде чем начнется служба. Но, подойдя чуть ближе, она поняла, что у ворот стоит не катафалк и что машина даже не черная. Этот был тот же самый автомобиль, который сегодня утром был припаркован на их подъездной дорожке. Прислонившись к машине и скрестив руки на груди, стоял Патрик.

– Что вы здесь делаете?

– Я мог бы спросить у тебя то же самое.

– У нас свободная страна, – пожала плечами Джози.

Она ничего не имела против Патрика Дюшарма самого по себе. Просто по многим причинам он действовал ей на нервы. Она не могла смотреть на него, не думая о Том Дне. Но теперь приходилось с этим мириться, ведь Патрик стал еще и любовником ее матери – какое странное словосочетание! – а это, пожалуй, еще сильнее выводило из равновесия: влюбленная мама была на седьмом небе от счастья, а дочке приходилось тайно посещать могилу своего парня.

Патрик отклеился от машины и сделал шаг навстречу Джози.

– Твоя мама думает, что ты сейчас обучаешь детишек делению в столбик, – сказал он.

– Это по ее просьбе вы за мной шпионите?

– Наблюдаю, – поправил Патрик.

Джози фыркнула. Она не хотела его обидеть, просто не удержалась. Привычка на все реагировать насмешливо была для нее чем-то вроде силового поля, выключив которое она рисковала показать собеседнику, что вот-вот распадется на части.

– Я хотел с тобой поговорить. Твоя мама не знает, что я здесь.

– Я опаздываю на автобус.

– Естественно, я отвезу тебя, куда ты скажешь, – сказал Патрик с некоторым раздражением. – Знаешь, при моей работе у меня часто возникает желание повернуть время назад: предотвратить изнасилование, попасть в дом раньше грабителя. Я понимаю, какое чувство возникает, когда, что ни говори и ни делай, ничего уже не изменишь. Я понимаю, каково просыпаться среди ночи и вспоминать один и тот же момент так отчетливо, будто переживаешь его заново. И кстати, готов поспорить, что мы с тобой вспоминаем один и тот же момент.

Джози сглотнула. За прошедшие месяцы она вытерпела много бесед с людьми, желающими ей помочь: с врачами, психологами, даже с другими ребятами из школы, но никому не удалось так точно поймать суть того, что она чувствовала. Говорить об этом Патрику она не собиралась, чтобы не признаваться в собственной слабости, хотя подозревала, что он и сам заметил.

– Не делайте вид, будто нас с вами что-то объединяет.

– Но у нас действительно есть кое-что общее. Твоя мама. – Патрик посмотрел Джози в глаза. – Она мне нравится. Очень. И я хотел бы знать, что ты против этого ничего не имеешь.

У Джози ком подступил к горлу. Она попыталась вспомнить, как Мэтт говорил ей, что она ему нравится. Скажет ли ей кто-нибудь когда-нибудь такое опять?

– Моя мама – большая девочка. Она может сама решать, с кем ей т…

– Не надо.

– Чего не надо?

– Говорить то, о чем ты потом пожалеешь.

Джози сделала шаг назад, ее глаза сверкнули.

– Если вы решили найти к ней подход через меня, то не трудитесь. Конфеты и букеты надежнее. На меня ей плевать.

– Это неправда.

– По-моему, вы еще не настолько давно с нами знакомы, чтобы разбираться в наших отношениях лучше нас самих.

– Джози, она безумно любит тебя, – возразил Патрик.

У Джози в горле словно бы застряла та правда, высказать которую оказалось еще тяжелее, чем проглотить.

– Не так, как вас. Она счастлива. Она счастлива, а значит… и я должна быть счастлива за нее…

– Но ты здесь, – сказал Патрик. – Одна.

Джози кивнула, из глаз хлынули слезы. Смущенно отвернувшись, она почувствовала, как Патрик молча обнял ее. В этот момент он даже понравился ей. Сейчас любое слово, в том числе и доброе, только помешало бы, а он ничего не сказал. Просто дал выплакаться. Боль утихла, и Джози, на секунду задержав голову у Патрика на плече, спросила себя, что это – конец бури или только временное затишье.

– Я гадина, – прошептала она, – я ей завидую.

– Думаю, она поймет.

Джози отстранилась и вытерла глаза:

– Вы скажете маме, что я сюда хожу?

– Нет.

Джози удивленно подняла глаза. Она ожидала, что Патрик примет мамину сторону.

– Но ты все-таки ошибаешься, – заметил он.

– В чем?

– На самом деле ты не одна.

Джози обернулась: могилы Мэтта отсюда не было видно. Но этот земляной холмик постоянно стоял у нее перед глазами. Как и весь Тот День.

– Привидения не считаются.

– Зато матери считаются, – улыбнулся Патрик.

Больше всего на свете Льюис ненавидел лязг, который издают, закрываясь, металлические двери. Через каких-то полчаса он должен был выйти из тюрьмы, но это значения не имело. Сейчас важным казалось лишь то, что заключенные выйти отсюда не смогут. И что один из этих заключенных – тот самый мальчик, которого он, Льюис, учил кататься на велосипеде без дополнительных колес. Мальчик, который в начальной школе смастерил ему в подарок пресс-папье, до сих пор лежащее у него в кабинете. Мальчик, который на его глазах сделал первый вдох.

Льюис знал, что это свидание будет тяжелым. Не случайно уже много недель подряд он обещал себе непременно навестить сына, и каждый раз вырисовывалось какое-нибудь неотложное дело. Но когда надзиратель открыл дверь и ввел Питера, Льюис понял: оказывается, он недооценивал то потрясение, которое придется испытать.

Питер возмужал. Может быть, не подрос, но окреп: плечи расширились, руки обросли мускулатурой. При неестественном свете полупрозрачная кожа казалась голубоватой. Руки ни секунды не находились в покое: сначала теребили одежду, потом края стула.

– Какие люди! – воскликнул Питер.

Джордан сочинил шесть или семь спичей, репетируя то, как будет объяснять сыну свое долгое отсутствие. Но сейчас смог выговорить только одно слово:

– Прости.

Питер сжал губы:

– За что? За то, что кинул меня на шесть месяцев?

– За то, что, наверное, не уделял тебе должного внимания все восемнадцать лет.

Питер откинулся на спинку стула и в упор посмотрел на отца. Тот заставил себя ответить на этот взгляд. Стоило ли ждать от Питера отпущения грехов, если он сам, Льюис, не был уверен, что сможет ответить тем же? Питер провел рукой по лицу и покачал головой. Потом на его губах наметилась улыбка. Льюис расслабился: до сих пор он не знал, чего ожидать. Можно было внушать себе что угодно: что его извинения обязательно будут приняты и что, в конце концов, отец здесь он. Но все это очень легко забывается, когда сидишь в тюремной комнате свиданий и слева от тебя женщина, ласкающая своего возлюбленного ножкой, выставленной за красную разделительную линию, а справа мужчина, непрерывным потоком изрыгающий ругательства.

Улыбка на лице Питера застыла, превратившись в оскал.

– Да пошел ты! – сказал он, будто плюнул. – На фига ты явился! Тебе на меня насрать! Ты извиняешься не для того, чтобы я это услышал, а для того, чтобы быть собой довольным. Ты пришел сюда ради себя, а не ради меня.

У Льюиса возникло такое чувство, словно голову наполнили камнями. Шее стало тяжело ее держать, поэтому он подался вперед, облокотился о колени и подпер лоб руками.

– Я ничего не могу делать, Питер, – прошептал он. – Ни работать, ни есть, ни спать. – Он посмотрел на сына. – Сейчас в колледж приходят новые студенты. Я смотрю на них из окна: они озираются по сторонам или слушают гидов, которые проводят для них ознакомительную экскурсию… Как я ждал, что однажды проведу такую экскурсию для тебя!

После рождения Джоуи Льюис написал несколько статей о резком изменении коэффициента счастья вследствие некоего толчка. Он утверждал, что важную роль в этом процессе играет не только само событие, сделавшее человека счастливым или несчастным, но и то, в каком состоянии он тогда находился. Например, появление ребенка – это большая радость для супругов, которые мечтали и готовились стать родителями, но тяжелое потрясение для шестнадцатилетнего парня, чья девушка по неосторожности от него забеременела. Холод – это прекрасно, если вы собрались кататься на лыжах, и очень досадно, если вы рассчитывали позагорать на пляже. Если в прошлом богатый человек сейчас испытывает крайнюю нужду, то даже один доллар может безмерно осчастливить его, а шеф-повар изысканного ресторана не побрезгует червяками, если окажется на необитаемом острове. Отцу, который когда-то надеялся увидеть сына образованным, успешным и независимым, после резкой перемены обстоятельств приходится радоваться просто тому, что мальчик жив и что можно ему сказать: «Все это время я не переставал любить тебя».

– Но ты же знаешь, как сейчас многие относятся к высшему образованию, – произнес Льюис, выпрямляясь. – Говорят, нечего его переоценивать.

Питера удивили эти слова.

– Да уж, – он слегка улыбнулся, – тебе теперь не придется, как другим родителям, выкладывать за меня по сорок тысяч в год. Для моего содержания тебе достаточно будет заплатить налоги.

– О чем еще мечтать экономисту! – пошутил Льюис, хотя понял, что это совсем несмешно.

Понял он и другое: это тоже своего рода счастье – что угодно говорить и что угодно делать, лишь бы сын продолжал вот так улыбаться. Как будто у него еще может быть какой-то повод для улыбки. Даже если на самом деле каждое слово царапает тебе горло, как кусок стекла.

Патрик сидел, положив скрещенные ноги на прокурорский стол, а Диана Ливен изучала отчеты по баллистической экспертизе.

– Было два неиспользованных дробовика, – объяснил Патрик, – и два одинаковых пистолета «Глок 17», зарегистрированных на соседа напротив, полицейского в отставке.

Диана оторвала взгляд от бумаг:

– Превосходно.

– Ну да, вы же знаете нас, копов. Мы не любим запирать оружие в сейфы, откуда его в случае чего трудно будет быстро достать. Почти все выстрелы в школе произведены из пистолета А: судя по бороздкам, собранные нами пули вышли именно из его ствола. Из пистолета В, как говорят эксперты, тоже стреляли, но пули мы не нашли. Он лежал на полу в раздевалке, его заклинило. В момент задержания Хоутон все еще держал в руках пистолет А.

Диана откинулась на спинку стула:

– Макафи спросит вас, зачем Хоутону вообще понадобилось доставать пистолет В, если пистолет А до тех пор прекрасно справлялся со своей задачей.

– Может, – пожал плечами Патрик, – он выстрелил Ройстону в живот из пистолета В, пистолет В заклинило, и тогда он взял пистолет А. Или еще проще: не исключено, что из пистолета В Хоутон выстрелил в самом начале. Ведь ту пулю так и не нашли. Она могла застрять, например, в стекловолоконной изоляции кафетерия. Когда этот «глок» заклинило, парень сунул его за пояс и переключился на другой, а к концу, когда совсем разошелся, выбросил или выронил случайно.

– «Или» – терпеть не могу это слово. Всего три буквы, а сколько неопределенности…

В дверь постучали. Секретарша просунула голову в кабинет:

– Пришел свидетель, которому назначено на два часа.

Диана объяснила Патрику:

– Я готовлю Дрю Жирара к даче показаний. Поприсутствуете?

Парик пересел на другой стул, освободив свидетелю место напротив прокурора. Мальчик, тихо постучавшись, вошел:

– Миз Ливен?

Диана приблизилась к нему, обойдя стол:

– Дрю, спасибо, что пришел. – Она указала на Патрика. – Помнишь детектива Дюшарма?

Дрю кивнул в знак приветствия. Патрик внимательно посмотрел на парня: выглаженные брюки, рубашка, показная вежливость. Странно. На допросах одноклассники отзывались о нем как о самоуверенном хаме, считающем себя звездой хоккея. Но у него на глазах убили друга, да и сам он получил пулю в плечо. Тот мир, где он чувствовал себя хозяином, рухнул.

– Дрю, – начала Диана, – мы пригласили тебя, потому что ты получил повестку в суд. В один из дней на следующей неделе тебе нужно будет дать показания. Мы тебя, конечно, известим… ну а пока я хотела бы убедиться, что ты не будешь нервничать. Я объясню, как работает система и какие вопросы тебе будут задавать. Если у тебя самого есть какие-то вопросы, я отвечу. Хорошо?

– Да, мэм.

Патрик подался вперед:

– Как плечо?

Дрю обернулся, неосознанно искривив плечевой пояс:

– Продолжаю ходить на физиотерапию и всякое такое, но вообще уже гораздо лучше. Только вот… – Он не договорил.

– Что? – спросила Диана.

– Я пропускаю весь следующий хоккейный сезон.

Диана и Патрик переглянулись: это обстоятельство должно было вызвать у присяжных сочувствие к свидетелю.

– Думаешь, со временем тебе удастся снова начать играть?

Дрю покраснел:

– Врачи говорят, что нет, но, по-моему, они ошибаются. – Помолчав, он добавил: – В будущем году я поступаю в колледж и, вообще-то, рассчитывал получить стипендию как спортсмен.

Повисла неловкая пауза: ни Диана, ни Патрик не решились заверить парня в оправданности его надежд.

– Значит, так, Дрю, – сказала прокурор, – в суде я сначала спрошу, как тебя зовут, где ты живешь и был ли в школе в тот день.

– Ладно.

– Давай порепетируем. Когда ты пришел в школу тем утром, какой у тебя был первый урок?

Дрю сел прямее:

– История Америки.

– А второй?

– Английский.

– Куда ты пошел после английского?

– Третьим уроком у меня окно. Почти все, у кого окно, зависают в кафетерии.

– Ты тоже туда пришел?

– Да.

– Кто был с тобой? – спросила Диана.

– Пришел я один, но там уже собралось несколько человек наших. – Дрю посмотрел на Патрика: – Там были мои друзья.

– Как долго ты пробыл в кафетерии?

– Не знаю. Может, с полчаса.

Диана кивнула:

– Что произошло потом?

Дрю посмотрел на свои брюки и провел большим пальцем по стрелке. Патрик заметил, что рука у него дрожит.

– Мы все просто… разговаривали, и вдруг я услышал, как что-то громко бахнуло.

– Ты понял, откуда идет этот звук?

– Нет, я вообще не сообразил, что это.

– Ты что-нибудь увидел?

– Нет.

– Итак, – спросила Диана, – что ты сделал, когда услышал тот звук?

– Я пошутил, что, может быть, на кухне что-то загорелось или макароны с сыром оказались радиоактивными и взорвались.

– После этого ты остался в кафетерии?

– Да.

– А потом?

Дрю посмотрел на свои руки:

– Раздался такой звук… как будто фейерверк, но, прежде чем кто-нибудь успел что-нибудь понять, в кафетерий вошел Питер с рюкзаком и с пистолетом. Он открыл стрельбу.

Диана подняла руку:

– Я остановлю тебя на секунду, Дрю. На суде, когда ты будешь давать показания, я попрошу тебя посмотреть на обвиняемого и сказать, он ли это. Понятно?

– Да.

Патрик поймал себя на том, что воспринимает те события не так, как воспринял бы любое другое преступление. Он даже не смотрел на то, о чем сейчас говорил Дрю, как на предысторию того ужасного видео с камеры наблюдения. Из всех друзей этого парня он представлял себе именно Джози: вот она сидит за длинным столом, слышит звуки, похожие на фейерверк, и даже не подозревает, что будет дальше…

– Как давно ты знаком с Питером? – спросила Диана.

– Мы оба выросли в Стерлинге. Всю жизнь учились в одной школе.

– Вы друзья? – (Дрю мотнул головой.) – Враги?

– Нет, – сказал он. – На самом деле нет.

– У тебя когда-нибудь были с ним проблемы?

Дрю поднял глаза:

– Нет.

– Ты его дразнил?

– Нет, мэм.

Патрик почувствовал, как руки сами сжались в кулаки. Он опросил сотни детей и знал, что Дрю Жирар запихивал Питера Хоутона в шкафчик в раздевалке, ставил ему подножки на лестнице, бросал ему в волосы бумажные шарики. Все это, разумеется, не оправдывало Питера… и тем не менее. Один мальчишка гнил в тюрьме. Еще десять человек разлагались в могилах. Десятки детей лежали в больницах и реабилитационных центрах. Сотни – среди них была и Джози – не могли говорить о Том Дне без слез. Родители этих ребят, такие как Алекс, надеялись, что Диана, действуя от их лица, добьется справедливости. А этот маленький засранец сидел тут и бессовестно врал.

Диана оторвалась от бумаг и пристально посмотрела на Дрю:

– Итак, если тебя спросят, не обижал ли ты Питера, что ты ответишь под присягой?

Дрю поднял глаза, и Патрику стало ясно: парень до смерти боится, что они знают больше, чем показывают. Выронив ручку, Диана посмотрела на Патрика. Другого приглашения ему не требовалось. Он мгновенно вскочил со стула и схватил Дрю за горло:

– А ну-ка послушай меня, сопляк! Ты это брось. Мы знаем, как ты издевался над Питером Хоутоном. Его травили, и ты был в этой травле заводилой. Десять человек убито. Восемнадцать, вероятно, никогда не смогут вернуться к нормальной жизни. Сколько в этом городе семей, которых это несчастье так или иначе коснулось, я даже сосчитать не берусь. Не знаю, какой у тебя план. Может, ты решил разыгрывать мальчика из хора, чтобы не навредить своей репутации, а может, просто боишься сказать правду. В любом случае заруби себе на носу: если на суде под присягой ты соврешь, я позабочусь о том, чтобы ты отправился в тюрьму за препятствование правосудию.

Патрик выпустил Дрю и, отвернувшись, посмотрел в окно. За лжесвидетельство он не имел права ни арестовать мальчишку, ни тем более посадить, но тому не обязательно было это знать. А испуг мог вправить паршивцу мозги. Сделав глубокий вдох, Патрик наклонился, поднял упавшую ручку и передал Диане.

– Я спрошу еще раз, Дрю, – произнесла она ровным голосом. – Ты когда-нибудь обижал Питера Хоутона?

Парень сглотнул и посмотрел на Патрика, а потом начал говорить.

– Это лазанья на гриле, – объявила Алекс, когда Патрик и Джози взяли в рот по кусочку. – Как вам?

– Я не знала, что такая бывает, – медленно произнесла Джози, отделяя макароны от сыра, как будто снимая с него скальп.

– В чем же секрет приготовления этого блюда? – спросил Патрик и потянулся к графину, чтобы налить себе еще воды.

– Вообще-то, это была обычная лазанья, просто часть ее упала в духовку и пригорела. Я хотела начать заново, но потом решила: пускай будет так, с дымком. – Алекс широко улыбнулась. – Ловко я придумала, правда? Я полистала кулинарные книги, и знаешь, Джози? Кажется, до меня так никто не делал.

Патрик кашлянул в салфетку:

– Не сомневаюсь.

– Мне нравится готовить, – сказала Алекс. – Я люблю брать рецепты и видоизменять их, чтобы посмотреть, что получится.

– Рецепты как законы, – отозвался Патрик. – Стоит попробовать соблюдать их, прежде чем совершить правонарушение…

– Я не хочу есть, – внезапно сказала Джози, оттолкнула тарелку и бегом поднялась к себе.

– Завтра начинается суд, – объяснила Алекс и пошла за дочерью, даже не извинившись, потому что знала: Патрик поймет.

Джози захлопнула дверь и громко включила музыку. Стучать не имело смысла. Алекс повернула ручку, вошла и убавила громкость на музыкальном центре.

Джози лежала ничком на кровати, накрыв голову подушкой, и даже не пошевелилась, когда Алекс села рядом:

– Хочешь поговорить?

– Нет, – невнятно произнесла Джози, не поднимая головы.

Алекс сняла подушку:

– И все-таки попытайся.

– Просто… Господи, мама! Ну что со мной не так?! Такое ощущение, будто для всех земля снова вертится, а я никак не могу запрыгнуть на эту карусель. Даже вы двое… Вы наверняка тоже думаете о завтрашнем суде, но при этом улыбаетесь и смеетесь… Вы хоть на какое-то время можете выбросить из головы то, что случилось, и то, что случится. А у меня это, пока я бодрствую, ни на секунду из головы не выходит. – Она посмотрела на мать полными слез глазами. – Все живут дальше. Все, кроме меня.

Алекс погладила руку Джози и вспомнила тот восторг, который испытывала от самого факта физического существования своей дочки, когда та только родилась. Каким-то образом ей удалось из ничего произвести на свет это крошечное, теплое, извивающееся, совершенное создание. Она часами лежала на кровати, положив Джози рядом, гладя ее кожу, трогая маленькие, как жемчужинки, пальчики на ножках, осторожно щупая пульсирующий родничок.

– Однажды, – сказала Алекс, – когда я была государственным защитником, один парень с моей работы закатил на День независимости вечеринку для всех коллег и их семей. Я поехала с тобой, хотя тебе было всего три года. Был фейерверк, и я на секунду от тебя отвлеклась, а когда повернулась, ты исчезла. Я закричала, и тогда кто-то указал мне на бассейн: ты лежала на дне. – (Джози села, заинтересованная историей, которую раньше не слышала.) – Я бросилась в воду, достала тебя, сделала искусственное дыхание. Ты отплевалась и задышала. А потом начала на меня сердиться и размахивать кулачками. Ты кричала, что искала русалок, а я все испортила.

Джози подтянула колени к подбородку и слегка улыбнулась:

– Правда?

Алекс кивнула:

– Тогда я сказала тебе, чтобы в следующий раз ты брала меня с собой.

– И он был – следующий раз?

– Это ты мне скажи. – Алекс подумала, а потом добавила: – Почувствовать себя так, будто ты тонешь, можно и без воды, верно?

Джози покачала головой, и по щекам покатились слезы. Она придвинулась к матери и обняла ее.

Патрик понимал: это ни к чему хорошему не приведет. Уже во второй раз в жизни он так близко подошел к женщине и ее ребенку, что начал думать, будто действительно сможет войти в их семью.

Оглядев развалины кошмарного обеда, он принялся очищать нетронутые тарелки. «Лазанья на гриле» черным кирпичом присохла к блюду. Патрик составил посуду в мойку, пустил теплую воду и, вооружившись губкой, стал тереть.

– О боже мой! – воскликнула Алекс, подходя к нему со спины. – Ты идеальный мужчина!

Патрик повернул голову:

– Ничего подобного! – Он потянулся за полотенцем. – Как Джози?

– В порядке. Будет. Во всяком случае, мы обе намерены так говорить, пока это не станет правдой.

– Мне жаль, Алекс.

– Всем жаль. – Она села на стул верхом и оперлась подбородком о спинку. – Я пойду на завтрашнее заседание.

– Кто бы сомневался!

– Думаешь, Макафи действительно может добиться оправдательного приговора?

Патрик сложил полотенце, отошел от мойки и присел на корточки перед стулом Алекс:

– Послушай. Парень явно действовал по плану: на парковке взорвал бомбу, чтобы отвлечь от себя внимание, потом обогнул здание и уже на крыльце уложил первую жертву. Вошел, направился в кафетерий, там застрелил еще несколько человек. После этого преспокойно сел и – черт подери! – сожрал миску кукурузных хлопьев, перед тем как идти убивать дальше. Я просто не представляю себе, как при всех собранных доказательствах можно его оправдать.

Алекс пристально посмотрела на него:

– Скажи мне… Джози повезло?

– Ну да, ведь она жива.

– Да нет, я имела в виду, почему она осталась жива? Она была и в кафетерии, и в раздевалке. Те, кто оказывался рядом с ней, погибали, но почему Питер не выстрелил в нее?

– Не знаю. Вещи, которые для меня непостижимы, происходят постоянно. Некоторые их них ужасны, как эта стрельба в школе. А некоторые, – он накрыл своей рукой руку Алекс, державшуюся за спинку стула, – совсем даже наоборот.

Ее взгляд напомнил ему о том, какое это чудо, что они встретились, что они вместе. Это было как первый крокус, проклюнувшийся из-под снега: зима, казалось бы, никуда не собирается уходить и вдруг неожиданно появляется цветок. Ты смотришь, на него, не отрываясь, словно таким образом снег быстрее растает.

– Патрик, если я тебя кое о чем спрошу, ты обещаешь ответить честно? – (Он кивнул.) – Моя лазанья не совсем удалась, да?

Он улыбнулся ей сквозь прутья спинки стула:

– Тебе не стоит увольняться с работы, чтобы посвятить себя кулинарии.

До середины ночи провалявшись в кровати без сна, Джози выскользнула из дому и легла на газон. Небо нависло так низко, что ей казалось, будто она чувствует, как свет звезд покалывает ей лицо. Вне тесных стен спальни проще было поверить, что в масштабе вселенной человеческие проблемы – пустяк.

Завтра Питера Хоутона будут судить за десять убийств. При мысли о последнем, десятом, Джози чувствовала тошноту. Присутствовать на заседании она, при всем желании, не могла, поскольку была включена в этот дурацкий список свидетелей и поэтому изолирована, а попросту говоря, ей не полагалось быть в курсе событий.

Джози сделала глубокий вдох. Еще в средней школе на уроке социологии им рассказывали, что какой-то народ – может, эскимосы? – считает звезды дырками в небе. Через эти дырки умершие могут смотреть на землю. По идее, такие верования должны были примирять человека со смертью, но Джози становилось не по себе, когда она думала, что сверху за ней шпионят. А еще ей вспомнился глупый анекдот: идет человек мимо высокой ограды психушки и слышит, как пациенты кричат: «Десять! Десять! Десять!» Он заглядывает в дырочку. Психи тыкают палкой ему в глаз и начинают кричать: «Одиннадцать! Одиннадцать! Одиннадцать!»

Этот анекдот рассказал ей Мэтт.

Может, она даже смеялась.

Если верить эскимосам, то умершим, чтобы увидеть живых, нужно приложить усилия. А живые могут видеть умерших в любое время. Стоит только закрыть глаза.

Утром того дня, когда ее сына должны были судить за убийство, Лейси достала из шкафа черную блузку и черную юбку. Она оделась так, будто шла на похороны, что в каком-то смысле было правдой. Руки тряслись. Порвав три пары колготок, Лейси решила идти без них. Это означало, что она сотрет себе ноги, но, может, оно и к лучшему. Пусть эта боль хоть немного отвлечет ее от той боли, которую ничем невозможно унять.

Где Льюис и даже идет ли он в суд, Лейси не знала. Они не разговаривали с тех пор, как она выследила его на кладбище. После того случая он стал спать в комнате Джоуи. А в комнату Питера давно никто не заходил.

Но сегодня утром, выйдя на лестничную площадку, Лейси заставила себя повернуть не налево, а направо и открыть дверь в спальню младшего сына. После полицейского обыска она навела там относительный порядок. Дескать, нельзя допустить, чтобы Питер вернулся в комнату, перевернутую вверх дном. Пустоты бросались в глаза до сих пор: стол без компьютера, как голый, разоренные книжные полки. Лейси подошла и взяла одну из оставшихся книжек. Это оказался «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда. Питеру задали этот роман, и он читал его как раз перед арестом. Интересно, успел ли дочитать?

Дориан Грей сохранял внешний вид чистого молодого человека, в то время как портрет становился старым и безобразным. Наверное, у каждой матери, которая, держа себя в руках, спокойно дает показания в пользу своего ребенка, тоже есть такое своеобразное внутреннее отражение, которое корчится от боли и от чувства вины. Оно позволяет себе плакать, кричать и, тряся сына за плечи, спрашивать: «Что ты наделал?!»

Лейси вздрогнула, когда Льюис открыл дверь. На нем был костюм, который он надевал на конференции и церемонии вручения дипломов. Он молча стоял на пороге, держа голубой галстук. Лейси взяла галстук, накинула ему на шею, аккуратно подтянула узел и поправила воротничок. Льюис задержал ее руку в своей. Для таких моментов, когда ты понимаешь, что уже потерял одного ребенка и сейчас теряешь второго, слов не бывает. Не выпуская руки Лейси, Льюис вывел ее из комнаты Питера и закрыл дверь.

В шесть утра Джордан на цыпочках спустился на кухню, чтобы перечитать записи, сделанные для сегодняшнего заседания. На столе уже стояла миска, а перед ней – коробка с шоколадными хлопьями, которые адвокат Макафи всегда ел, отправляясь в бой. Джордан улыбнулся: Селена, наверное, встала среди ночи, чтобы накрыть для него стол, потому что спать они уходили одновременно. Чтобы взять молоко, он открыл холодильник и увидел на упаковке стикер с надписью: «Удачи!»

Как только Джордан сел, раздался звонок. Он быстро схватил телефон, пока Селена с Сэмом не проснулись.

– Алло?

– Папа?

– Томас, чего это ты встал в такую рань?

– Да я… э-э-э… как бы еще и не ложился.

– Ох уж эта студенческая жизнь! – улыбнулся Джордан.

– Я звоню пожелать тебе удачи. Суд ведь сегодня начинается, да?

Джордан посмотрел на свою миску с хлопьями, и вдруг ему вспомнилось представленное прокуратурой видео с камеры наблюдения: Питер сидит за столиком в кафетерии и ест хлопья, а вокруг трупы. Джордан отодвинул миску от себя.

– Да, – сказал он. – Сегодня.

Надзиратель открыл камеру и протянул Питеру стопку сложенной одежды:

– Собирайся на бал, Золушка.

Питер знал: все это купила мама. Она даже ярлычки специально оставила, чтобы он не подумал, будто вещи из шкафа Джоуи. Одежда была стильной: хоть сейчас иди на игру в поло. Питер никогда на таких мероприятиях не был, но представлял себе, что тамошняя публика одевается именно так.

Дождавшись, когда надзиратель уйдет, Питер снял с себя все тюремное и надел новое белье. Брюки оказались туговаты в поясе. Рубашку он смог правильно застегнуть только со второго раза, а галстук просто сунул в карман, чтобы Джордан потом завязал.

Зеркала в камере не было, но Питер предполагал, что теперь он выглядит как нормальный человек. Если бы его в таком виде выпустили на многолюдную нью-йоркскую улицу или на трибуну футбольной арены, никто бы не стал на него оборачиваться. Никто бы не заподозрил, что под этим египетским хлопком и дорогой шерстью скрывается нечто неожиданное. Словом, все стало бы как раньше.

Перед тем как выйти из камеры, Питер заметил, что в этот раз ему не дали пуленепробиваемого жилета. Вряд ли людей, которые его ненавидели, стало меньше. Наверное, тюремное начальство просто недоглядело. Питер раскрыл рот, чтобы спросить об этом надзирателя, но передумал.

Может, впервые в жизни ему повезло.

Алекс оделась как на работу. Она и правда шла не развлекаться, только обязанности судьи были возложены не на нее. Сегодня ей впервые в жизни предстояло сидеть в зале суда в качестве гражданского лица. «Придет ли та мать, – подумала она, – которая подняла крик на предъявлении обвинений?»

Алекс понимала, что ей будет тяжело выслушивать подробности происходящего и понимать, каким высоким был для нее риск потерять Джози. Алекс перестала притворяться, будто вникает в детали только по долгу службы. На самом деле не вникать было нельзя, ведь однажды Джози все вспомнит и ей понадобится поддержка. Тогда, шестого марта, Алекс не оказалось рядом с дочерью, но теперь она все с ней разделит.

Джози, в юбке и блузке, уже сидела за кухонным столом.

– Я тоже иду, – объявила она, как только мать спустилась.

У Алекс возникло ощущение дежавю: в свое время Джози так же решительно вознамерилась пойти на предъявление обвинений, только казалось, что с тех пор прошло сто лет, – так сильно они обе изменились. Сегодня Джози числилась в свидетелях, но повестку в суд не получила, значит присутствовать ей было незачем.

– Я знаю, что в сам зал мне нельзя, но ведь Патрику тоже?

В прошлый раз, когда Джози просилась в суд, Алекс наотрез отказала. Сейчас она села напротив и спросила:

– Ты представляешь себе, как это будет? Много журналистов с камерами. Ребята в инвалидных креслах. Родители погибших и раненых. Наконец, сам Питер.

Джози тяжело опустила взгляд, словно камень уронила:

– Ты опять пытаешься меня не пустить.

– Я просто не хочу, чтобы ты страдала.

– Страдать пришлось другим, а я уцелела, – возразила Джози. – Именно поэтому и должна идти.

Пять месяцев назад Алекс приняла решение за дочь. Теперь ей стало ясно, что Джози в состоянии решать сама.

– Жди меня в машине, – ответила Алекс тихо.

С трудом дождавшись, когда за Джози закроется дверь, она бегом бросилась наверх, в ванную, и ее стошнило.

Она боялась, что, пережив все заново, дочь испытает такое потрясение, от которого не сможет восстановиться. И ей, матери, опять не удастся защитить своего ребенка. Алекс положила голову на прохладный фаянсовый бортик ванны. Потом встала, почистила зубы, плеснула в лицо холодной водой и поспешила к машине, где ее ждала Джози.

Задержавшись дома из-за няни, которая явилась с опозданием, Джордан с Селеной подъехали к зданию суда в последний момент, и им пришлось пробиваться сквозь толпу, собравшуюся на ступенях. Этого Селена ожидала, но не ожидала, что так много будет журналистов с телеаппаратурой и просто зрителей, в предвкушении потасовки держащих над головой телефоны с включенными камерами.

Джордану сегодня досталась роль злодея. Почти все зрители были из Стерлинга, а поскольку Питера везли по подземному тоннелю, его адвокату приходилось принимать народный гнев на себя.

– Как вы можете спать по ночам? – прокричала какая-то женщина.

А кто-то стоял с табличкой: «Смертную казнь в Нью-Гэмпшире еще никто не отменял».

– Да уж! – пробормотал Джордан. – Чувствую, будет весело.

– Ты все сделаешь как надо, – ответила Селена.

Он не собирался останавливаться и тем не менее остановился, когда увидел мужчину, держащего плакат с двумя большими фотографиями: девочки-дауна и симпатичной женщины. Селена узнала в них Кейтлин Харви и ее маму. Внизу была надпись: «Девятнадцать минут». Джордан посмотрел мужчине в глаза. Селена знала, что ее муж сейчас думает: у него тоже есть жена и ребенок, с ним тоже могло такое произойти.

– Мне жаль, – пробормотал он.

Селена взяла его под руку и потащила вверх по ступеням. Ближе к дверям расположилась другая группа. Это были люди в ярко-желтых футболках с какой-то аббревиатурой на груди. «Питер, ты не один! Питер, ты не один!» – скандировали они. Джордан нагнулся к Селене:

– Это еще что такое?

– Американская ассоциация жертв травли.

– Да ладно! Такая и правда существует?

– В твоих интересах в это поверить, – ответила Селена.

Впервые с тех пор, как они сели в машину, чтобы ехать в суд, Джордан слегка улыбнулся:

– И ты их для нас откопала?

Селена сжала его руку:

– Поблагодаришь потом.

Клиент выглядел так, будто с ним в любую минуту мог случиться обморок. Кивнув помощнику шерифа, Джордан вошел в камеру и сел на скамью.

– Дыши, – скомандовал он.

Питер наполнил легкие воздухом. Его трясло. Этого следовало ожидать. Перед каждым судом Джордан наблюдал у своих подзащитных такую реакцию. Даже самые закоренелые преступники начинали паниковать, когда решалась их судьба.

– Я кое-что принес тебе, – сказал Джордан, доставая из кармана очки.

Оправа была роговая, стекла толстые, как дно бутылки. Обычно Питер носил совершенно другие: проволочные, с тонкими линзами.

– У меня… – произнес он, и его голос оборвался, – у меня уже есть одни.

– Все равно возьми.

– Зачем?

– Эти заметнее, – объяснил Джордан. – Я хочу, чтобы ты выглядел как человек, которому зрение никогда в жизни не позволит застрелить десятерых.

Питер ухватился за металлический край лавки:

– Джордан, что со мной будет?

Иногда адвокаты врут клиентам – просто чтобы те продержались до конца разбирательства. Но сейчас Джордан почувствовал, что должен сказать правду:

– Не знаю, Питер. Перспективы у тебя, мягко говоря, не блестящие. Против тебя собрано очень много улик. Шансов добиться оправдания мало, но я постараюсь сделать все возможное. Хорошо? – (Питер кивнул.) – Твоя задача сидеть тихо и вызывать жалость.

Питер поник головой, лицо искривилось. «Да-да, вот так», – подумал Джордан и вдруг понял, что его клиент плачет.

Он встал и подошел к решетке. Слезы подзащитных тоже были ему не в диковину. Обычно, перед тем как идти в зал суда, он ненадолго оставлял человека одного, чтобы тот мог выплакаться. Эмоции были не его делом, а ничто, кроме дела, его не касалось. Но, слушая рыдания Питера, он уловил в этой горестной песне какую-то ноту, которая зацепила его за живое. Не успев понять, зачем он так поступает, Джордан снова сел на койку и обнял Питера. Мальчик обмяк, прислонившись к нему.

– Все будет хорошо, – сказал Джордан, надеясь, что не лжет.

Оглядев заполненный зал, Диана Ливен попросила пристава выключить свет и запустила со своего ноутбука презентацию. На экране за спиной судьи Вагнера появилось изображение школы: голубое небо, облачка, похожие на сахарную вату, развевающийся флаг, на парковке караван из трех детских автобусов. Диана выдержала пятнадцатисекундную паузу. В зале стало так тихо, что было слышно, как гудит компьютер стенографистки. «О боже! – подумал Джордан. – Мне это еще три недели терпеть».

– Так выглядела старшая школа Стерлинга шестого марта две тысячи седьмого года в восемь часов пятьдесят минут. Занятия только начались. Кортни Игнатио писала тест по химии. Уит Обермейер в приемной директора объяснял причину своего опоздания: у него сломалась машина. Грейс Мерто выходила из медкабинета, где ей дали таблетку тайленола от головной боли. Мэтт Ройстон и его лучший друг Дрю Жирар сидели на уроке истории. Эд Маккейб записывал на доске домашнее задание для своих учеников. Ни эти люди, ни другие ребята и преподаватели не подозревали, что шестое марта две тысячи седьмого года не будет обычным школьным днем. – Диана нажала на кнопку, и на экране появилось новое изображение: Эд Маккейб лежит на полу, из живота вываливаются кишки, плачущий подросток прижимает руки к огромной ране. – А вот так старшая школа Стерлинга выглядела шестого марта две тысячи седьмого года в десять часов девятнадцать минут. Эд Маккейб не успел дать детям задание, потому что Питер Хоутон, семнадцатилетний ученик этой школы, ворвался в здание с рюкзаком, в котором находилось четыре единицы огнестрельного оружия: два обреза и два полностью заряженных полуавтоматических пистолета девятимиллиметрового калибра.

– Джордан, – прошептал Питер, дергая своего адвоката за рукав.

– Не сейчас.

– Но меня стошнит…

– Глотай.

Диана вернула предыдущий слайд – идиллическую картинку:

– Я сказала вам, леди и джентльмены, что никто не знал, чем обернется для школы этот, казалось бы, обычный день. Но нет: один человек знал все. – Она подошла к скамье подсудимых и указала прямо на Питера, неподвижно смотревшего на собственные колени. – Утро шестого марта две тысячи седьмого года Питер Хоутон начал с того, что положил в свой синий рюкзак четыре единицы огнестрельного оружия плюс составные части самодельной бомбы плюс патроны, которых хватило бы для убийства ста девяносто восьми человек. Как следует из собранных нами улик, подъехав к зданию школы, Питер Хоутон установил взрывное устройство в машине Мэтта Ройстона, чтобы отвлечь от себя внимание. В момент взрыва он находился на крыльце и выстрелил в Зои Паттерсон. Затем, в вестибюле – в Алиссу Карр. По пути в кафетерий и в самом кафетерии – в Анджелу Флюг, Мэдди Шоу, которая погибла первой, и в Кортни Игнатио. Когда поднялась паника, пули получили Хейли Уивер, Брейди Прайс, Натали Зленко, Эмма Алексис, Джада Найт и Ричард Хикс. Потом, окруженный умершими, умирающими и плачущими, Питер… Знаете, что он сделал? Он сел за столик и стал есть из миски воздушный рис. – Диана подождала, пока информация не дойдет до сознания слушателей. – Подкрепив силы, Питер Хоутон взял пистолет и вышел из кафетерия. В коридоре его жертвами стали Джаред Вайнер, Уит Обермейер, Грейс Мерто и Люсия Ритолли, учительница французского, решившая вывести детей в безопасное место; в мужском туалете – Стивен Бабуриас, Мин Хорука и Тофер Макфи. В женском туалете Питер Хоутон убил Кейтлин Харви, после чего поднялся на второй этаж, где выстрелил в Эда Маккейба, учителя математики, Джона Эберхарда и Трея Маккензи. В спортзале его выстрелами были поражены Остин Прокиов, тренер Дасти Спирс, Ноа Джеймс, Джастин Фридман и Дрю Жирар. Наконец, в раздевалке обвиняемый убил Мэттью Ройстона, выстрелив в него дважды: сначала в живот, потом в голову. Вероятно, вы запомнили имя этого юноши: ему принадлежала машина, взорванная Питером Хоутоном в самом начале кровавого марафона. – Диана повернулась к присяжным. – Все это длилось девятнадцать минут, но собранные нами факты указывают на то, что последствия будут ощущаться вечно. А фактов, леди и джентльмены, много. Много свидетелей, чьи показания вы услышите. Еще до окончания этого процесса они развеют любые разумные сомнения в том, что Питер Хоутон сознательно и преднамеренно, действуя по заранее обдуманному плану, убил десять человек и покусился на жизнь еще девятнадцати. – Диана подошла к Питеру. – За девятнадцать минут можно постричь газон перед домом, покрасить волосы или посмотреть один период хоккейного матча. За девятнадцать минут можно поставить пломбу, испечь лепешки к завтраку или разложить по стопкам выстиранное белье семьи из пяти человек. А Питер Хоутон знает, что за те же девятнадцать минут можно заставить мир заскрежетать и остановиться.

Джордан, держа руки в карманах, подошел к присяжным:

– Миз Ливен сказала вам, что шестого марта две тысячи седьмого года Питер Хоутон вошел в здание старшей школы Стерлинга с полным рюкзаком заряженного оружия и стрелял во многих людей. Это правда. Это подтверждается многочисленными свидетельствами, оспаривать которые мы не станем. Мы знаем, что это трагедия не только для тех, кто погиб, но и для тех, кто продолжает жить, ощущая на себе последствия. Однако есть факты, о которых миз Ливен вам не сказала. В то утро Питер Хоутон вошел в школу не с намерением совершить массовое убийство, а с намерением защитить себя от издевательств, которым он подвергался в течение двенадцати лет. Возьмем для примера его самый первый школьный день. Отправляя Питера в подготовительный класс, мама дала ему с собой ланч-бокс с Суперменом на крышке. Но ланч-бокс у него тут же отняли и выбросили в окно автобуса. Конечно, у всех есть неприятные детские воспоминания: со многими из нас кто-нибудь когда-нибудь жестоко обошелся. Большинству удалось это преодолеть и благополучно жить дальше. Но издевательства над Питером Хоутоном были не эпизодами, а закономерностью. С пятилетнего возраста изо дня в день его дразнили, мучили, травили, запугивали. Этого ребенка запихивали в шкафчик в раздевалке, окунали головой в унитаз, ему ставили подножки, его били и пинали. Его любовное письмо разослали всей школе, а потом посреди кафетерия, полного людей, с него сдернули штаны. Питер жил в мире, где, что бы он ни делал, как бы тихо и незаметно себя ни вел, ему всегда доставалась роль жертвы. В результате он стал искать убежище от этой реальности в реальности виртуальной: создал собственный сайт и разрабатывал компьютерные игры, в которых действовали такие люди, каких он хотел бы видеть вокруг себя. – Джордан провел рукой по перилам балюстрады, за которой сидели присяжные. – Один из свидетелей, чьи показания вы услышите, – доктор Кинг Ва, психиатр, осматривавший Питера и беседовавший с ним. Доктор докажет вам, что мальчик страдает посттравматическим стрессовым расстройством. Это редкий случай, но это реально существующая болезнь, которая делает человека неспособным отличать отдаленную угрозу от угрозы непосредственной. Мы с вами можем пройти по коридору и увидеть драчливого подростка, не обращающего на нас внимания. Но Питер при виде того же самого человека почувствует учащенное сердцебиение и прижмется к стене, потому что уверен: его обязательно заметят, ему причинят физическую и душевную боль. Доктор Кинг Ва ознакомит вас с результатами исследований, проводившихся с участием других жертв школьной травли, а также на конкретных примерах объяснит вам, какое воздействие оказывали на Питера те издевательства, которым он систематически подвергался в старшей школе Стерлинга. – Джордан снова повернулся лицом к присяжным: – Если помните, несколько дней назад, когда мы решали, сможете ли вы объективно рассмотреть обстоятельства этого дела, я задавал каждому из вас один и тот же вопрос, проверяя, способны ли вы слушать то, что говорится в зале суда, и применять закон в соответствии с указаниями судьи. Сколько бы полезной информации вы ни почерпнули из уроков граждановедения в восьмом классе или из вечерних телепередач «Закон и порядок», вы не узнаете, по каким правилам следует действовать, если, находясь здесь, не будете вникать в предъявляемые доказательства и выслушивать инструкции суда. – Джордан посмотрел в глаза каждому присяжному. – Например, когда мы слышим слово «самооборона», большинство из нас представляют себе человека, держащего пистолет у виска жертвы или нож у горла. Это непосредственная физическая угроза. Но в понятие самообороны может входить не только это. Мы предъявим вам факты, и вы поймете, леди и джентльмены, что юноша, открывший стрельбу в школе, не был хладнокровным убийцей, хотя прокуратура предпочитает, чтобы вы смотрели на него именно так. – Джордан вернулся на свое место, встал позади Питера и положил руки ему на плечи. – В действительности он был запуганным мальчиком, который давно просил защиты… и не получал ее.

Мама говорила Зои Паттерсон: «Не грызи ногти!» – но та все равно продолжала их грызть. Даже сейчас, когда на нее смотрели сотни глаз и – вот уж совсем кошмар! – десяток телекамер. Она сидела на свидетельском месте и уже ответила прокурору, как ее зовут, где она живет и как начался для нее тот ужасный день.

– Какой урок был у вас после французского?

– Математика, с мистером Маккейбом.

– Вы пошли на это занятие?

– Да.

– В котором часу оно началось?

– В девять сорок.

– Доводилось ли вам видеть Питера Хоутона до этого урока математики?

Зои не удержалась и искоса взглянула на подсудимого. Вообще-то, тогда она училась в старшей школе первый год и совсем не была знакома с Питером. Даже сейчас, после того как он в нее выстрелил, она бы, наверное, не узнала его, если бы он вдруг случайно встретился ей на улице.

– Нет, – сказала она.

– На уроке математики произошло что-нибудь необычное?

– Нет.

– Вы пробыли до конца занятия?

– Нет, – ответила Зои. – Меня записали к ортодонту на десять пятнадцать. Поэтому без десяти десять я вышла из класса, отметилась у секретаря и стала ждать маму.

– Где вы ее ждали?

– На крыльце. Она должна была подъехать на машине.

– Итак, вы отметились в листке выбытия?

– Да.

– И вышли на крыльцо?

– Да.

– Там был кто-то, кроме вас?

– Нет, ведь урок еще не закончился.

Прокурор достала большую фотографию школы и парковки с высоты птичьего полета, сделанную до того, как там все разломали. Зои как-то проезжала мимо, но сейчас видела только сплошной забор вокруг всей территории.

– Покажите, пожалуйста, где вы стояли. – (Зои показала.) – Прошу зафиксировать в протоколе: свидетельница указала на переднее крыльцо здания старшей школы, – заявила Диана. – И что же произошло, пока вы стояли на ступенях и ждали маму?

– Раздался взрыв.

– Вы поняли, где он произошел?

– Где-то за школой. – Зои еще раз опасливо взглянула на большую фотографию, как будто там опять могло что-то взорваться.

– Что произошло потом?

Зои почесала ногу:

– Он… он вышел из-за угла и стал подниматься по ступенькам.

– Под словом «он» вы подразумеваете обвиняемого – Питера Хоутона?

Сглотнув, Зои кивнула:

– Он поднялся, я посмотрела на него, и тогда он… он направил на меня пистолет и выстрелил. – Она часто заморгала, чтобы не заплакать.

– Куда он вам выстрелил, Зои? – мягко спросила Диана.

– В ногу.

– Питер при этом что-нибудь сказал?

– Нет.

– В тот момент вы знали, кто он такой?

– Нет, – покачала головой Зои.

– Его лицо показалось вам знакомым?

– Ну да, я видела его в школе…

Диана Ливен повернулась к присяжным спиной и слегка подмигнула Зои. Та сразу почувствовала себя чуть лучше.

– Какое оружие он использовал? Маленькое или большое? Он держал его одной рукой или двумя?

– Маленькое.

– Сколько раз он выстрелил?

– Один.

– Сказал ли он что-нибудь после выстрела?

– Не помню, – ответила Зои.

– Как вы отреагировали?

– Я хотела убежать, но нога как будто загорелась, поэтому я упала со ступенек и тогда повредила еще и руку.

– Что сделал обвиняемый?

– Вошел в здание школы.

– Вы видели, куда именно он направился?

– Нет.

– Как ваша нога? – спросила прокурор.

– Я по-прежнему хожу с палочкой, – ответила Зои. – Вместе с пулей в рану проник кусочек ткани джинсов, и пошла инфекция. Рубец прилегает к сухожилию, и это до сих пор очень чувствительно. Врачи не уверены, стоит ли делать вторую операцию: она может навредить.

– Зои, в прошлом учебном году вы занимались спортом?

– Да, ходила на футбол. – Она посмотрела на свою ногу. – Сегодня наша команда опять начинает тренироваться после летнего перерыва.

Миз Ливен повернулась к судье:

– У меня все. Зои, может быть, мистер Макафи тоже хочет задать вам несколько вопросов.

Адвокат встал. Этого момента Зои боялась особенно. Если с прокурором они репетировали, то, о чем ее спросит защитник Питера, она даже не подозревала. Между тем ей казалось, будто она на экзамене, где нужно давать правильные ответы.

– Когда вы увидели Питера с пистолетом в руке, – начал адвокат, – он находился от вас на расстоянии примерно трех футов?

– Да.

– Он не выглядел так, будто бежит именно к вам?

– Наверное, нет.

– Он выглядел как человек, который просто поднимается по ступенькам?

– Да.

– А вы просто стояли на этих ступеньках и ждали, когда за вами приедут, верно?

– Да.

– Значит, будет справедливо, если мы скажем, что вы оказались в неудачном месте в неудачное время?

– Протестую! – воскликнула миз Ливен.

Судья, крупный мужчина с гривой седых волос, внушавший Зои некоторый страх, покачал головой:

– Отклоняется.

– У меня больше нет вопросов, – сказал адвокат, и тогда миз Ливен снова встала:

– Что вы сделали, после того как Питер вошел в здание?

– Я стала звать на помощь. – Зои посмотрела в зал, ища мать. Ей хотелось увидеть маму, чтобы найти в себе силы сказать то, что сейчас нужно было сказать. Мамино лицо помогало ей не забывать: все позади, и это главное, даже если иногда чувствуешь совершенно другое. – Сначала никто не выходил, – пробормотала Зои. – А потом вышли сразу все.

Майкл Бич видел, как Зои Паттерсон вышла из комнаты, где находились свидетели. Там собралась пестрая компания: от лузеров, таких как сам Майкл, до популярных, таких как Брейди Прайс. Как ни странно, они не спешили разбиваться на привычные группки: в одном углу ботаники, в другом спортсмены и так далее. Нет, все просто сидели за одним длинным столом. Эмма Алексис, красивая девчонка, которая раньше всегда тусовалась с крутыми ребятами, а теперь была парализована ниже пояса, подъехала на своем кресле прямо к Майклу и попросила у него половину глазированного пончика.

– Что Питер сделал, когда вошел в спортзал? – спросила прокурор.

– Стал размахивать оружием, – ответил Майкл.

– Какое это было оружие?

– Маленький пистолет.

– Питер что-нибудь при этом говорил?

Майкл бросил взгляд в сторону адвоката:

– Он сказал: «Все качки сюда!»

– И что произошло?

– Один парень к нему побежал, как будто хотел сбить его с ног.

– Кто это был?

– Ноа Джеймс. Он… он был… из выпускного класса. Питер в него выстрелил, и он упал.

– Что было дальше? – продолжала прокурор.

Майкл сделал глубокий вдох и ответил:

– Питер сказал: «Кто следующий?» – и тогда мой друг Джастин потащил меня к двери.

– Вы с Джастином давно дружили?

– С третьего класса.

– Что произошло после того, как Питер сказал те слова?

– Он, видимо, заметил какое-то движение, развернулся и начал стрелять.

– Вы были ранены, Майкл? – (Майкл плотно сжал губы и помотал головой.) – А в кого попала пуля? – мягко спросила Диана.

– Когда началась стрельба, Джастин был впереди меня. И вдруг он… он упал. Полилась кровь, и я попытался ее остановить: прижал руки к ране на животе, как делают в кино. В этот момент я ни на кого, кроме Джастина, не обращал внимания и вдруг почувствовал, что к моей голове приставлен пистолет.

– Что произошло?

– Я закрыл глаза. Я думал, он убьет меня.

– А потом?

– Послышался шум. Когда я открыл глаза, он достал из пистолета одну штуку с пулями и вставил другую.

Прокурор подошла к столу и подняла руку, в которой был пистолетный магазин. От одного вида этого предмета Майкл содрогнулся.

– Вот это он вставил в пистолет? – спросила миз Ливен.

– Да.

– Рассказывайте, пожалуйста, дальше.

– Он не выстрелил в меня, – сказал Майкл. – Трое ребят побежали через зал в раздевалку, он побежал за ними.

– А Джастин?

– Я смотрел на его лицо, пока он умирал, – прошептал Майкл.

С тех пор первым, что Майкл видел, просыпаясь, и последним, что он видел, засыпая, был тот момент, когда свет в глазах Джастина погас. Оказалось, человек умирает не постепенно. Это происходит в одну секунду, как будто кто-то быстро задергивает штору.

Прокурор подошла поближе:

– Майкл, вы нормально себя чувствуете? – (Он кивнул.) – Вы с Джастином отличались спортивными достижениями?

– Скорее, наоборот, – признался Майкл.

– Вы пользовались популярностью среди одноклассников?

– Нет.

– Вас и Джастина когда-нибудь обижали в школе?

Впервые за все это время Майкл посмотрел на Питера Хоутона:

– А кого не обижали?

Ожидая, когда ее позовут высказаться в защиту сына, Лейси вспомнила момент, когда впервые поняла, что собственного ребенка можно ненавидеть. В тот день Льюис пригласил на ужин известного экономиста из Лондона, и Лейси взяла выходной, чтобы сделать уборку. Как акушерка, она всегда отличалась ловкостью, аккуратностью и добросовестностью, но из-за большой занятости на работе образцовой хозяйкой не была: туалеты вычищались нерегулярно, под шкафами и диванами скапливалась пыль. Обычно ее это не беспокоило: дескать, когда у дома жилой вид, это уютнее, чем стерильная чистота. Но если приходили гости, включалось тщеславие.

Тем утром Лейси успела встать, приготовить завтрак и прибраться в гостиной, прежде чем Питер, учившийся в десятом классе, вошел в кухню и, дымясь от гнева, плюхнулся на стул.

– У меня закончилось чистое белье! – заявил он.

Вообще-то, в доме действовало такое правило: твоя бельевая корзина заполнилась – возьми и постирай. Лейси не загружала Питера работой по хозяйству, и это единственное требование казалось ей вполне разумным.

– Возьми что-нибудь папино, – сказала она.

Он с отвращением отверг это предложение, и тогда Лейси решила: «Пускай разбирается сам. У меня других дел по горло».

Обычно она позволяла Питеру разводить в комнате какой угодно беспорядок, но в тот день все-таки не смогла пройти мимо его корзины для белья. «Мальчик в школе, а я так и так посвятила день домашнему хозяйству. Ладно уж, сделаю это за него», – подумала Лейси, и к моменту возвращения сына с занятий она умудрилась не только пропылесосить ковры, натереть полы, приготовить обед из четырех блюд и привести кухню в порядок, но и трижды загрузить стиральную машину его бельем. Все было выстирано, высушено, рассортировано и разложено стопками на кровати: отдельно штаны, отдельно футболки, отдельно трусы. Оставалось только вернуть все это в шкаф и ящики комода.

Питер пришел домой хмурый, как туча, и прямиком протопал к себе наверх. Лейси в этот момент сидела, по локоть запустив руку в унитаз, и орудовала щеткой. Было бы неплохо, если бы работу, которую она проделала, заметили, но вместо благодарности она услышала стон:

– О господи! Мне что, теперь все это убирать? – Питер так хлопнул дверью своей спальни, что стены содрогнулись.

У Лейси потемнело в глазах: она пошла навстречу своему донельзя избалованному сыну, сделав вместо него его работу, и вот как он ее благодарит?! Сняв резиновые перчатки и бросив их в раковину, Лейси решительно поднялась по лестнице и распахнула дверь в комнату Питера:

– В чем проблема?

Он гневно уставился на мать:

– В чем проблема? Посмотри на этот бардак!

У Лейси внутри как будто что-то щелкнуло и загорелось.

– Бардак? – повторила она. – Весь бардак я за тебя убрала. Хочешь посмотреть, что такое бардак на самом деле?

Одним движением руки Лейси разрушила пирамиду сложенных футболок. Потом швырнула на пол трусы, а штанами запустила в компьютер, опрокинув башню из компакт-дисков, которые, переливаясь, рассыпались по всей комнате.

– Ненавижу тебя! – крикнул Питер.

– Я тебя тоже! – не задумываясь, ответила Лейси.

А потом она вдруг поняла, что они с сыном теперь одного роста. Она ругалась с ребенком, чьи глаза находятся на одном уровне с ее глазами. Попятившись, Лейси вышла и почти сразу расплакалась, как только Питер захлопнул за ней дверь. Конечно же, она сказала это сгоряча. На самом деле она его любила. Просто то, как он повел себя по отношению к ней, вызвало у нее прилив гнева, похожего на ненависть. Лейси постучала, он не ответил.

– Питер, – произнесла она, – Питер, мне жаль, что я так сказала.

Она прислонилась ухом к двери, но ничего не услышала. Тогда она спустилась на первый этаж, дочистила туалет, а потом весь вечер двигалась как зомби: подавала ужин и обменивалась с английским профессором какими-то репликами, не вникая в то, что говорит. Питер к столу не вышел, и до конца дня она его не видела, а на следующее утро пришла будить. В комнате был наведен идеальный порядок: одежда сложена и убрана по местам, постель застелена, пирамида из дисков выстроена заново. Самого Питера не было.

Когда Лейси спустилась, он сидел за кухонным столом и ел хлопья. Они оба предпочли не смотреть друг другу в глаза: почва между ними была еще слишком зыбкой. Лейси просто поставила перед ним стакан сока, он поблагодарил. Больше они никогда не возвращались к тому, что наговорили друг другу накануне. Лейси просто поклялась себе, что, как бы тяжело ей ни было с сыном-подростком, как бы эгоистично он себя ни вел и как бы ее ни обижал, она никогда не позволит себе испытать настоящую ненависть к собственному ребенку.

А теперь дети, которых он покалечил, давали показания в соседнем помещении, и Лейси надеялась, что ее успеют вызвать в зал суда прежде, чем она нарушит однажды данное себе обещание.

Сначала Питер не узнал эту девушку. Ее волосы были острижены, чтобы не мешали накладывать повязки. Лицо, собранное хирургами чуть ли не по кусочкам, покрывали шрамы. При помощи медсестры поднявшись по пандусу и усевшись на свидетельское место, она напомнила Питеру рыбу, которая только что очутилась в аквариуме и осторожно двигается по периметру, оценивая, насколько опасна новая среда обитания.

– Назовите, пожалуйста, свое имя для протокола, – попросила прокурор.

– Хейли, – тихо сказала девушка. – Хейли Уивер.

– В прошлом году вы учились в выпускном классе старшей школы Стерлинга?

Расплющенные губы девушки округлились, шрам на виске, напоминающий шов бейсбольного мяча, окрасился гневным красным цветом. Веки опустились, и по впалой щеке покатилась слеза.

– Я была королевой выпуска, – проговорила она и качнулась вперед, плача.

Питер почувствовал такую боль в груди, будто она вот-вот разорвется. Он подумал, что было бы неплохо умереть прямо сейчас, чтобы избавить всех от этих мучений. Поднять глаза он боялся: тогда ему пришлось бы снова увидеть Хейли Уивер.

Однажды в детстве Питер играл в мяч в родительской спальне и разбил прабабушкин флакон из-под духов. Мама, собрав и склеив осколки, сказала: «Я понимаю, что ты не нарочно», и поставила флакон обратно на трюмо. Потом каждый раз, заходя в эту комнату, Питер видел на стекле следы склеек и думал, что, если бы его тогда наказали, ему, наверное, было бы не так тяжело, как теперь, когда он видит эти шрамы.

– Мы ненадолго прервемся, – сказал судья Вагнер, и Питер опустил голову на стол: она стала такой тяжелой, что не было сил ее держать.

Свидетели защиты и свидетели обвинения дожидались своей очереди в разных помещениях. Отдельную комнату предоставили полицейским. Считалось, что все эти люди не должны общаться друг с другом, но, если человек выходил, чтобы купить себе кофе с пончиком, никто не возражал. Пользуясь этим, Джози сидела в кафетерии часами.

Там она увидела, как Хейли пьет через соломинку апельсиновый сок из стакана, который держит Брейди. Они оба обрадовались, что встретили ее, а она обрадовалась, когда они ушли. Было физически больно улыбаться, делая вид, будто не смотришь на шрамы, уродующие лицо бывшей королевы школы. Хейли сказала, что ей уже сделали три операции в нью-йоркской клинике пластической хирургии и что врач отказался взять деньги. Брейди не выпускал руку своей подруги и время от времени проводил пальцами по ее волосам. В такие моменты Джози хотелось плакать: она понимала, что он по-прежнему видит Хейли такой, какой эту девушку больше никто никогда не увидит.

Были в кафетерии и другие люди, которых Джози после тех событий ни разу не видела: учителя, мисс Ритолли и тренер Спирс. Диджей школьного радио, отличник, весь в прыщах… Они входили в кафетерий и выходили из него, а Джози все сидела, держа обеими руками чашку кофе.

– Почему ты не вместе со всеми нами? – спросил Дрю, без приглашения плюхаясь за столик.

Джози подняла глаза:

– Я свидетель защиты.

То есть, как все наверняка о ней думали, предательница.

– А-а… – протянул Дрю понимающе, хотя Джози была уверена, что он ничего не понял. – И как ты? Готова?

– Мне не к чему готовиться, меня не вызовут.

– Тогда зачем ты приехала?

Прежде чем Джози успела ответить, Дрю замахал кому-то рукой. Оказалось, вошел Джон Эберхард.

– Чувак! – обрадовался Дрю, и Джон направился к ним.

Он заметно хромал, но все-таки передвигался на собственных ногах. Когда он наклонился, чтобы ударить ладонью по ладони друга, Джози увидела на его черепе уродливый след от пули.

– Где ты пропадал? – спросил Дрю, двигаясь, чтобы Джон сел рядом. – Я надеялся, что мы еще летом увидимся.

– Я… Джон, – послышалось в ответ.

Улыбка на лице Дрю поблекла, как выцветшая краска.

– Черт подери! Что это с ним такое? – пробормотал он.

– Он тебя слышит! – буркнула Джози и, встав со своего стула, наклонилась над Джоном:

– Привет, Джон! Я Джози.

– Джо-о-оз…

– Да, Джози.

– Я… Джон…

Джон Эберхард с девятого класса стоял на воротах звездной хоккейной команды, и после каждой победы тренер хвалил его рефлексы.

– Ке-е-ед… – протянул он и пошевелил ногой.

– Сейчас. – Джози поправила расстегнувшуюся липучку на его кроссовке. – Вот так.

Вдруг ей стало невыносимо находиться в этом кафетерии, видеть этих людей. Сказав: «Мне пора», она поднялась, ничего перед собой не видя, повернула за угол и с кем-то столкнулась:

– Извините.

В ответ послышался голос Патрика:

– Джози? С тобой все в порядке? – (Она пожала плечами, потом помотала головой.) – Согласен: я задаю глупые вопросы. Мне, если честно, тоже не по себе. – Патрик держал в одной руке чашку кофе, а в другой пончик. – Будешь? – спросил он, протягивая пончик Джози.

Она взяла, хотя аппетита у нее не было.

– Ты только пришла или уже уходишь?

– Пришла, – соврала она, не зная зачем.

– Тогда составь мне компанию на пять минут.

Патрик подвел ее к столику у стены, противоположной той, возле которой сидели Дрю и Джон. Джози почувствовала на себе их взгляды. «И о чем это она болтает с копом?» – конечно же, подумали они.

– Терпеть не могу ждать, – признался Патрик.

– Зато вы хотя бы не нервничаете из-за того, что вам придется давать показания.

– Еще как нервничаю.

– А разве вы не постоянно этим занимаетесь?

– Частенько, – кивнул Патрик, – но от этого мне не становится легче говорить в присутствии стольких людей, которые на меня смотрят. Не знаю, как твоя мама может терпеть это часами.

– И что же вы делаете, чтобы преодолеть страх перед выходом на сцену? Представляете себе судью в нижнем белье?

– Этого судью – нет, – ответил Патрик и густо покраснел, поняв, какой вывод Джози могла сделать из его ответа. Он взял пончик, откусил немножко и опять протянул ей. – Если серьезно, то, входя в зал суда, я внушаю себе: «Говори правду – точно не ошибешься. А все остальное – дело Дианы». – Он отхлебнул кофе. – Взять тебе чего-нибудь попить? Или еще пончик?

– Нет, ничего не нужно.

– Тогда я тебя провожу. Идем.

Для свидетелей защиты, поскольку их было очень немного, отвели совсем маленькую комнату. Спиной к Джози сидел незнакомый ей мужчина азиатской внешности: он что-то печатал на своем ноутбуке. Пока Джози отсутствовала, пришла какая-то женщина, но ее лица Джози не видела. Перед дверью Патрик остановился.

– Как вы думаете, как там, в зале, идет дело? – спросила Джози.

– Как-то идет, – ответил Патрик.

Она быстро прошла мимо пристава, охранявшего вход, и направилась к окну, возле которого читала, перед тем как выйти. Но в последний момент решила сесть за стол, поставленный посреди комнаты. Недавно пришедшая женщина уже сидела за этим столом, сложив руки, и смотрела прямо перед собой невидящими глазами.

– Миссис Хоутон, – пробормотала Джози.

Мама Питера повернула голову и прищурилась, словно фокусируя взгляд:

– Джози?

– Мне так жаль…

Миссис Хоутон кивнула.

– Ну… – Джози остановилась, словно перед прыжком с обрыва, – как у вас дела?

В ту же секунду она спохватилась: разве дела Хоутонов могли идти хорошо? Мама Питера, наверное, из последних сил крепилась, чтобы не превратиться в пену и не растаять в воздухе. Как, впрочем, и Джози.

– Не ожидала тебя здесь увидеть, – сказала миссис Хоутон мягко.

Под «здесь» она подразумевала не здание суда, а именно эту комнату, где собрались те немногие, кто добровольно или по необходимости стоял на стороне Питера. Джози прокашлялась, прежде чем произнести слова, которых она не произносила уже несколько лет. В разговоре с любым другим человеком она и сейчас не решилась бы их сказать. Даже одна не решилась бы, опасаясь эха.

– Он мой друг, – ответила она.

– Мы побежали, – сказал Дрю. – И все побежали, поднялась паника. Я хотел укрыться где-нибудь подальше от кафетерия, поэтому направился в спортзал. Двое моих друзей услышали выстрелы, но не поняли, где стреляют. Я схватил их и сказал, чтобы шли за мной.

– Кто были эти ваши друзья? – спросила Ливен.

– Мэтт Ройстон и Джози Кормье.

Алекс вздрогнула, услышав имя дочери. Опасность, которая ей угрожала, сейчас казалась такой… реальной, такой непосредственной! Дрю нашел Алекс взглядом и в этот момент смотрел прямо на нее.

– Куда вы пошли?

– Мы подумали: если пробраться в раздевалку, то можно будет вылезти наружу через окно, под которым растет клен.

– Удалось ли вам пробраться в раздевалку?

– Джози и Мэтту – да, а меня ранили раньше.

Отвечая на вопросы Дианы, Дрю рассказал о своем ранении, которое поставило крест на его хоккейной карьере. Потом прокурор посмотрела ему прямо в лицо:

– Вы знали Питера Хоутона раньше?

– Да.

– Откуда?

– Мы учились в одном классе.

– Вы были друзьями?

Алекс взглянула на Льюиса Хоутона, который сидел по другую сторону от прохода, за скамьей подсудимых, и без отрыва смотрел сыну в затылок. Алекс вспомнилось, как когда-то давно она пришла к Хоутонам забрать Джози и отец Питера открыл дверь. «А вот и судья», – улыбнулся он.

Вы были друзьями?

– Нет, – ответил Дрю.

– У вас были с ним какие-нибудь проблемы?

– Нет, – поколебавшись, сказал Дрю.

– Вы никогда не ссорились?

– Иногда ссорились слегка.

– Вы над ним смеялись?

– Бывало. Но мы просто прикалывались.

– Вы причиняли ему физическую боль?

– Когда мы были младше, я, пожалуй, немного толкался.

Алекс посмотрела на Льюиса Хоутона: он сидел, зажмурив глаза.

– А в старшей школе вы продолжали обижать его?

– Да, – признался Дрю.

– Вы когда-нибудь угрожали Питеру Хоутону оружием?

– Никогда.

– Грозились ли вы убить его?

– Нет… Мне просто… В общем, мы вели себя, как дети.

– Спасибо, – сказала Диана Ливен.

Встал Макафи. Он оказался лучшим адвокатом, чем Алекс предполагала. Во всяком случае, держался хорошо: шепотом разговаривал с Питером, в особенно тяжелые моменты клал мальчику руку на плечо, многое записывал, когда Диана допрашивала своих свидетелей, а потом показывал записи подзащитному. Хотя его очередь говорить еще не настала, Макафи уже сейчас старался сделать так, чтобы присутствующие видели в Питере Хоутоне человека, в то время как обвинение упорно делало из парня монстра.

– Вы говорите, у вас не было никаких проблем с Питером, – повторил адвокат.

– Не было.

– Но у него были проблемы с вами, верно?

Дрю промолчал.

– Мистер Жирар, вы должны ответить, – сказал судья Вагнер.

– Иногда, – признался Дрю.

– Вы когда-нибудь толкали Питера локтем в грудь?

Дрю отвел глаза в сторону:

– Может быть. Случайно.

– Разумеется. Очень легко случайно отставить локоть, когда…

– Я протестую!

Макафи улыбнулся:

– Это было неслучайно, правда, мистер Жирар?

Диана Ливен взяла со своего стола ручку и уронила ее на пол. Дрю обернулся на шум. На его скулах обозначились желваки.

– Мы просто шутили, – сказал он.

– Вы когда-нибудь запихивали Питера в шкафчик раздевалки?

– Может быть.

– Тоже просто шутили?

– Да.

– Хорошо, – продолжал Макафи. – Вы ставили ему подножки?

– Наверное.

– Позвольте, я угадаю: и это тоже была шутка?

– Да, – угрюмо процедил Дрю.

– Еще в подготовительном классе вы приобрели привычку шутить над Питером таким образом, верно?

– Мы просто никогда не были друзьями, – сказал Дрю. – Он был не такой, как мы.

– «Мы» – это кто? – спросил Макафи.

Дрю пожал плечами:

– Мэтт Ройстон, Джози Кормье, Джон Эберхард, Кортни Игнатио и другие ребята вроде них. Мы уже несколько лет тусуемся вместе.

– Питер знал всех членов этой вашей группы?

– Конечно, у нас же маленькая школа.

– Значит, он был знаком и с Джози Кормье?

Алекс затаила дыхание.

– Да.

– Вы когда-нибудь видели, как Питер разговаривал с Джози?

– Не знаю.

– Примерно за месяц до трагедии, когда вся ваша компания собралась в кафетерии, Питер подошел к Джози и заговорил с ней. Вы можете рассказать нам об этом?

Алекс подалась вперед, чувствуя на себе чей-то взгляд, который жег кожу, как солнце в пустыне. Не поворачивая головы, она поняла, что на нее смотрит Льюис Хоутон.

– Я не знаю, о чем они говорили.

– Но вы при этом присутствовали, так?

– Да.

– И Джози – ваша приятельница? Она не из тех, кто общался с Питером?

– Да, – подтвердил Дрю, – она наша.

– Вы помните, чем закончился тот разговор в кафетерии? – спросил Макафи, и Дрю опустил глаза. – Я помогу вам, мистер Жирар. Мэтт Ройстон подошел к Питеру сзади и стянул с него штаны в тот момент, когда он пытался поговорить с Джози Кормье. Я верно говорю?

– Да.

– В кафетерии было полным-полно людей, так?

– Да.

– А Мэтт стянул с Питера не только джинсы, но и трусы, верно?

– Да, – ответил Дрю, скривив рот.

– И вы все это видели?

– Да.

Макафи повернулся к присяжным:

– Позвольте, я снова угадаю. Это была шутка, верно?

В зале воцарилась полная тишина. Алекс заметила, как Дрю посмотрел на Диану Ливен: он словно умолял, чтобы она его спасла. Этот парень оказался первым, не считая Питера, кого принесли в жертву. Джордан Макафи вернулся на свое место и взял какой-то листок:

– Мистер Жирар, вы помните, в какой день с Питера сняли штаны?

– Нет.

– Позвольте продемонстрировать вам вещественное доказательство номер один. Вам это знакомо? – (Взяв протянутый ему листок, Дрю пожал плечами.) – Это письмо, которое вы получили по электронной почте третьего февраля, за два дня до того, как с Питера спустили штаны в школьном кафетерии. Скажите, пожалуйста, кто прислал вам это письмо?

– Кортни Игнатио.

– Этот текст изначально предназначался для нее?

– Нет, – ответил Дрю, – для Джози.

– А кто его написал?

– Питер.

Макафи продолжал наседать:

– О чем он говорил в этом письме?

– О Джози. О том, как он на нее запал.

– В романтическом смысле?

– Наверное, – сказал Дрю.

– Что вы сделали с этим письмом?

Дрю поднял глаза:

– Разослал всей школе.

– Позвольте мне уточнить, – произнес адвокат. – Вы взяли письмо глубоко личного содержания, написанное не вами и адресованное не вам, письмо, в котором Питер выразил свои самые сокровенные чувства, и разослали его по электронной почте всем ученикам вашей школы?

Дрю не ответил. Джордан положил листок на ограждение свидетельского места и ударил по нему ладонью:

– Ну так как, Дрю? По-вашему, это была хорошая шутка?

Дрю Жирар так потел, что не удивился бы, если бы все вокруг стали показывать на него пальцем. Он чувствовал, как струи пота сбегают между лопатками и затекают под мышки. Еще бы! Сука-прокурорша так его подставила! Отдала на растерзание этому гребаному адвокату! Теперь все всю жизнь будут считать его, Дрю, полным засранцем, хотя он, как и все в их школе, просто хотел поприкалываться.

Он встал, готовый пулей вылететь не только из зала, но, пожалуй, и из города, однако в этот момент к нему подошла Диана Ливен:

– Мистер Жирар, мы еще не совсем закончили.

Он, поникнув, снова плюхнулся на стул.

– Вы давали обидные прозвища кому-нибудь, кроме Питера Хоутона?

– Да, – устало ответил Дрю.

– Бывает, что ребята дразнят друг друга, верно?

– Иногда.

– Еще кто-нибудь из тех, кого вы обзывали, стрелял в вас?

– Нет.

– Вы когда-нибудь видели, чтобы еще с кого-нибудь, кроме Питера, стягивали штаны?

– Конечно, – ответил Дрю.

– А кто-нибудь из тех, с кого стягивали штаны, в вас стрелял?

– Нет.

– Вы рассылали шутки ради еще чьи-нибудь письма?

– Раз или два.

Диана сложила руки:

– Кто-нибудь из этих людей в вас стрелял?

– Нет, мэм.

Прокурор вернулась на свое место:

– У меня все.

Дасти Спирс понимал ребят вроде Дрю Жирара, потому что и сам в свое время был таким. Он считал, что у крутых парней две дороги: если везет, они получают футбольную стипендию для учебы в большой десятке университетов, где можно обрасти такими деловыми связями, что потом всю жизнь будешь играть в гольф, а если не везет, то вместо стипендии они получают травму колена, после которой остается только преподавать физкультуру в школе.

В суд Дасти Спирс явился при галстуке. Застегнутый ворот рубашки сдавливал горло: в отличие от пресса шея тренера до сих пор выглядела так, как двадцать лет назад, когда он сам играл в местной команде.

– Питер не был спортивным парнем, – сказал Дасти, отвечая на вопрос прокурора. – Кроме как на своих уроках, я его нигде никогда не видел.

– Вы не замечали, чтобы другие дети его дразнили?

– Возня в раздевалке – обычное дело, – пожал плечами Дасти.

– Вы вмешивались?

– Наверное, говорил ребятам, чтобы угомонились. Но это часть процесса взросления, разве нет?

– Вы когда-нибудь слышали, чтобы имя Питера Хоутона упоминалось в связи с какими-то угрозами?

– Протестую! – вмешался Макафи. – Это гипотетический вопрос.

– Протест принимается, – ответил судья.

– Если бы вы услышали, вы бы вмешались?

– Протестую!

– Принимается.

– Так или иначе, о помощи Питер не просил, верно? – не растерялась прокурор.

– Верно.

Она села, встал адвокат Хоутона – один из тех скользких типов, которых Дасти не переваривал. В школе такие не могут ногой по мячу попасть, но, когда пытаешься их научить, так усмехаются, будто точно знают, что через несколько лет начнут зарабатывать в два раза больше тренера.

– Принята ли в вашем учебном заведении какая-либо политика в отношении травли одних учеников другими?

– У нас такое не разрешается.

– Вот как, – сухо сказал Макафи. – Приятно слышать. Но предположим, вы почти ежедневно наблюдаете эту самую травлю у себя под носом – в раздевалке. Согласно школьным правилам, как вы должны действовать?

Дасти недоуменно уставился на адвоката:

– Это в правилах и написано. Сейчас у меня их при себе нет.

– А при мне, по счастью, есть, – ответил Макафи. – Посмотрите на фрагмент, который я отметил в качестве вещественного доказательства номер два. Здесь изложена политика старшей школы Стерлинга в отношении травли одних учеников другими?

Дасти взял протянутый ему лист:

– Да.

– Вы получаете эти правила каждый год в августе. Верно?

– Да.

– Это последняя версия документа, утвержденная в две тысячи шестом/две тысячи седьмом учебном году?

– Думаю, да, – ответил Дасти.

– Мистер Спирс, я прошу вас внимательно изучить этот документ, первую и вторую страницу, и найти то место, где говорится, что вы, как учитель, должны делать, если стали свидетелем травли.

Дасти, вздохнув, принялся читать. Обычно, когда ему вручали распечатку школьного устава, он запихивал ее в ящик стола, где лежали меню доставки еды. Самое важное он знал и так: не пропускать дни повышения квалификации, согласовывать изменения в расписании с администрацией, не оставаться наедине с девочками.

– Здесь написано, – сказал Дасти, – что школьный совет стремится создать всем учащимся и преподавателям безопасные условия для обучения и работы. Физические или словесные угрозы, сексуальное домогательство, притеснение младших старшими, запугивание и оскорбления не допускаются. – Дасти поднял глаза. – Это отвечает на ваш вопрос?

– Нет, не отвечает. Скажите мне, какие меры вы, учитель, должны принять, если один ученик обижает другого?

Дасти стал читать дальше. В документе объяснялось, как следует понимать термины «домогательство», «притеснение», «оскорбление» и так далее. Говорилось, что, если означенное поведение замечено учеником, он должен сообщить об этом учителю или сотруднику школьной администрации. Но о том, какие конкретные шаги учитель или сотрудник администрации должен совершить, ни слова сказано не было.

– Я не могу этого найти, – признался Дасти.

– Спасибо, мистер Спирс, – ответил адвокат. – У меня больше нет вопросов.

Было бы неудивительно, если бы Джордан Макафи пожелал внести Дерека Марковица, единственного друга Питера Хоутона, в список свидетелей защиты. Но для обвинения он тоже представлял ценность – не в силу его человеческих привязанностей, а в силу того, что он видел и слышал. За годы службы в прокуратуре Диана не раз наблюдала, как друзья сдают обвиняемых с потрохами.

– Итак, Дерек, – сказала она успокаивающим тоном, – вы с Питером дружили.

Дерек посмотрел на Питера и постарался улыбнуться:

– Да.

– После школы вы иногда проводили время вместе?

– Да.

– Чем вам нравилось заниматься?

– Мы оба интересуемся компьютерами. Сначала играли в видеоигры, потом начали изучать программирование и создавать игры самостоятельно.

– Питер когда-нибудь создавал компьютерные игры без вашего участия? – спросила Диана.

– Конечно.

– Что происходило, когда он заканчивал работу над своей игрой?

– Мы в нее играли. Еще есть сайты, куда игру можно загрузить, чтобы другие ее оценили.

Подняв глаза, Дерек заметил телекамеры в глубине зала и застыл, разинув рот.

– Дерек, – обратилась к нему Диана. – Дерек? – Она подождала, пока он снова сфокусирует на ней внимание. – Взгляните, пожалуйста, на этот диск с надписью «Вещественное доказательство номер триста два». Вы знаете, что это?

– Это последняя игра, которую Питер создал.

– Как она называется?

– «Прятки-кричалки».

– В чем ее суть?

– Это одна из тех игр, где нужно отстреливать плохих парней.

– А кто в этой игре плохие парни? – спросила Диана.

Дерек опять бросил взгляд на Питера:

– Ну… качки, например.

– Где разворачивается действие игры?

– В школе.

Краем глаза Диана увидела, как Джордан заерзал.

– Дерек, вы были в школе утром шестого марта две тысячи седьмого года?

– Да.

– Какой первый урок у вас был?

– Тригонометрия, повышенный уровень сложности.

– А второй?

– Английский.

– Куда вы пошли потом?

– Третьим уроком была физкультура, но у меня обострилась астма, и доктор дал мне освобождение. На английском я успел закончить работу еще до звонка, и меня отпустили. Я пошел к своей машине.

Диана кивнула:

– Где она стояла?

– За школой, на парковке для учеников.

– Покажите, пожалуйста, на этом плане, каким выходом вы воспользовались, чтобы покинуть здание.

Дерек протянул руку к стенду и указал на одну из задних дверей.

– Что вы увидели, когда вышли?

– Много автомобилей.

– А люди на парковке были?

– Был Питер, – сказал Дерек. – Он вроде бы доставал что-то с заднего сиденья своей машины.

– Что вы сделали?

– Подошел поздороваться. Спросил, почему он приехал в школу так поздно. А он распрямился и посмотрел на меня как-то странно.

– Странно? Что вы имеете в виду?

Дерек покачал головой:

– Не знаю. В первую секунду он как будто меня не узнал.

– Он вам что-нибудь сказал?

– Да: «Поезжай домой. Сейчас тут кое-что случится».

– Вас это не удивило?

– Немножко напомнило сериал «Сумеречная зона».

– Говорил ли вам Питер раньше что-нибудь подобное?

– Да, – тихо произнес Дерек.

– Когда?

Джордан, как Диана и ожидала, выразил протест, который судья Вагнер, как она надеялась, отклонил.

– За несколько недель до того, – ответил Дерек. – Когда мы в первый раз играли в «Прятки-кричалки».

– Что же он сказал?

Парень опустил глаза и пробормотал что-то себе под нос.

– Дерек, – Диана подошла ближе, – говорите, пожалуйста, погромче.

– Он сказал: «Когда это произойдет на самом деле, будет потрясно».

По залу пробежал ропот, как будто пронесся пчелиный рой.

– Вы поняли, что он имел в виду?

– Я подумал… я подумал, он пошутил, – сказал Дерек.

– А шестого марта на стоянке за школой вы видели, что Питер делал в своей машине?

– Нет… – Дерек прокашлялся. – Я только усмехнулся и сказал: «Да ну тебя, мне некогда».

– Что было дальше?

– Я взял в своей машине освобождение от физкультуры, вернулся в школу через ту же дверь и пошел к миссис Уайт, секретарю, чтобы зарегистрировать справку. Она разговаривала с девочкой, которой нужно было идти к ортодонту.

– А потом? – спросила Диана.

– Как только девочка ушла, мы с миссис Уайт услышали взрыв.

– Вы поняли, где он произошел?

– Нет.

– Рассказывайте, пожалуйста, дальше.

– Я посмотрел на экран компьютера миссис Уайт, – сказал Дерек. – На нем появилось сообщение.

– Какое?

– Там высветилось: «Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать!» – Дерек сглотнул. – Потом мы услышали хлопки, как будто кто-то одну за другой открыл много бутылок шампанского. Миссис Уайт схватила меня за рукав и потащила в кабинет директора.

– Там был компьютер?

– Да.

– Что было написано на экране?

– То же самое: «Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать!»

– Как долго вы пробыли в кабинете директора?

– Не знаю. Может, десять минут, а может, двадцать. Миссис Уайт пыталась вызвать полицию, но у нее не получилось. Что-то произошло с телефоном.

Диана повернулась к судейской скамье:

– Ваша честь, сейчас обвинение просит разрешения в полном объеме представить присяжным наше вещественное доказательство номер триста три.

Выкатили телевизор, подключенный к компьютеру, в который вставили диск. На экране появилась надпись: «Прятки-кричалки. Выбери первое оружие». Вышел мальчик, изображенный в технике трехмерной анимации. На нем были очки в роговой оправе и рубашка поло. Он оглядел предложенные ему арбалеты, автоматы «Узи», автоматы Калашникова, биологическое оружие. Взял один из автоматов, второй рукой потянулся за патронами. Его лицо было показано крупным планом: скобки на зубах, веснушки на носу, горячечный взгляд. Потом возникла надпись на синем фоне: «Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать!»

Мистер Макафи нравился Дереку. Во-первых, при самой заурядной внешности он умудрился жениться на обалденной красотке. Во-вторых, он был едва ли не единственным человеком в городе, кто жалел Питера, не будучи его родственником.

– Дерек, – сказал адвокат, – вы с Питером дружите с шестого класса, верно?

– Да.

– Вы проводили вместе много времени как в школе, так и за ее пределами.

– Да.

– Вы когда-нибудь видели, как другие ребята обижали Питера?

– Постоянно, – ответил Дерек. – Они обзывали нас педиками и гомиками, в раздевалке дергали за трусы и запихивали в шкафчики, в коридоре ставили нам подножки и так далее.

– Вы говорили об этом учителям?

– Раньше я пытался, но становилось только хуже. Меня били за то, что я стукач.

– А с Питером вы это обсуждали?

– Такие вещи обсуждать не хочется, – покачал головой Дерек. – Просто приятно, когда рядом есть кто-то, кто понимает.

– Как часто это происходило? Каждую неделю?

– Скорее, каждый день! – фыркнул Дерек.

– Обижали только вас двоих?

– Нет, были и другие.

– Кто приставал к вам особенно часто?

– Качки, – ответил Дерек. – Мэтт Ройстон, Дрю Жирар, Джон Эберхард…

– А девочки участвовали в травле?

– Да. Это были девчонки, которые смотрели на нас, как на жуков на лобовом стекле: Кортни Игнатио, Эмма Алексис, Джози Кормье, Мэдди Шоу.

– Что вы делали, когда вас хватали за грудки и придавливали к шкафчику? – спросил мистер Макафи.

– Высвободиться и дать сдачи мы не могли – не хватало сил. Оставалось только терпеть.

– Справедливо ли будет сказать, что те, кого вы перечислили: Мэтт, Дрю, Кортни, Эмма и компания, цеплялись к кому-то одному больше, чем к остальным?

– Да, – сказал Дерек. – К Питеру.

Адвокат сел, встала женщина-прокурор.

– Дерек, – заговорила она, – вы сказали, что вас тоже обижали.

– Да.

– Но при этом вы не помогали Питеру делать бомбу, чтобы взорвать чью-то машину?

– Нет.

– Вы также не помогали ему обрывать телефонные линии и взламывать школьные компьютеры, чтобы, когда начнется стрельба, никто не смог попросить о помощи?

– Нет.

– Вы не воровали оружие и не складировали его у себя в спальне?

– Нет.

Прокурор подошла на шаг ближе:

– И в отличие от Питера вы, Дерек, не пришли однажды в школу вооруженным и не стали методично, по заранее продуманному плану, убивать тех, кто особенно часто вас обижал?

Дерек повернулся к Питеру и, глядя ему прямо в глаза, сказал:

– Нет. Но иногда хотелось.

За годы работы акушеркой Лейси привыкла к тому, что время от времени ей встречались бывшие пациентки: в магазинах, в банке, на велосипедной дорожке. Они показывали ей своих малышей – теперь уже трех-, семи- или пятнадцатилетних. «Полюбуйтесь своей работой», – иногда говорили мамаши, как будто процесс появления ребенка на свет в какой-то мере влиял на то, кем он вырастет.

Встреча с Джози Кормье вызвала у Лейси противоречивые чувства. Пока длилось заседание, они играли в виселицу[24] – что, как Лейси отметила про себя, выглядело в данной ситуации довольно символично. Она знала эту девушку сначала новорожденной, потом маленькой девочкой, с которой Питер любил играть. В какой-то момент она всем нутром возненавидела ее – сильнее, чем мог возненавидеть он сам. Это произошло, когда Джози так жестоко от него отвернулась. Наверное, ту травлю, которой мальчик подвергался в средней и старшей школе, начала не Джози, но ведь она и не защитила его, а в глазах Лейси это уже было достаточно тяжкой провинностью.

И вот теперь оказалось, что из Джози Кормье выросла эффектная молодая женщина, которая держится спокойно, разговаривает вдумчиво и совсем не похожа на школьную элиту – пустых девчонок, вечно слоняющихся по «Нью-Гэмпшир-молл». Эти девицы всегда напоминали Лейси пауков – «черных вдов», вечно выискивающих, кого бы они могли уничтожить. К удивлению Лейси, Джози принялась вежливо расспрашивать о Питере: очень ли он нервничает? Тяжело ли ему в тюрьме? Не обижают ли его там?

– Напиши ему письмо, – предложила Лейси. – Уверена, он будет рад.

Но Джози отвела взгляд, и тогда Лейси поняла: девочка не столько интересуется Питером, сколько хочет сделать приятное ей, его матери.

Когда слушание приостановили до следующего дня, свидетелей распустили по домам при условии, что они не будут смотреть новости по телевизору, читать газеты и разговаривать о деле. Лейси, попрощавшись с Джози, решила зайти в туалет, пока Льюис отбивается от журналистов, наверняка столпившихся в вестибюле. Она уже вышла из кабинки и мыла руки, когда на пороге появилась Алекс Кормье.

Шум коридора проник в помещение вместе с ней, но оборвался, как только она закрыла за собой дверь. Взгляды двух бывших подруг встретились в зеркале.

– Лейси, – пробормотала Алекс.

Лейси выпрямилась и вытерла руки бумажным полотенцем. Она не знала, что сказать этой женщине. И не понимала, о чем умудрялась говорить с ней когда-то раньше.

У Лейси на работе, на подоконнике одного из служебных помещений, стоял паучник, который постепенно хирел до тех пор, пока секретарша не передвинула стопку книг, загораживавшую свет. Само растение она передвинуть забыла, и одна его половина, стремясь к солнцу, стала расти в сторону, что выглядело довольно противоестественно. Лейси и Алекс были как этот паучник: Алекс приняла новый курс, а Лейси нет. Она продолжала сохнуть и желтеть, увязая в паутине собственных благих намерений.

– Мне жаль, – сказала Алекс. – Жаль, что тебе приходится все это переживать.

– Мне тоже.

Алекс хотела сказать что-то еще, но, видимо, передумала. А Лейси вообще была не расположена к беседе. Она уже направилась к выходу, когда бывшая подруга все-таки окликнула ее:

– Лейси… Я помню. – Лейси повернулась к Алекс лицом, та, чуть улыбнувшись, продолжила: – Он любил, чтобы на верхнюю половину хлеба ему мазали арахисовое масло, а на нижнюю – зефирный крем. И я не видела ни одного другого маленького мальчика, у которого были бы такие же длинные ресницы. А еще он находил все, что бы я ни уронила: сережку, контактную линзу, булавку… – Алекс сделала шаг навстречу Лейси. – Пока мы о чем-то помним, это существует, правда?

Лейси посмотрела на нее сквозь слезы и, прошептав: «Спасибо», быстро вышла, чтобы не разрыдаться в присутствии этой, в общем-то, чужой женщины, которая могла то, что ей, Лейси, было уже недоступно, – хранить прошлое как драгоценность, а не копаться в нем, ища источник своих бед.

– Джози, – сказала Алекс по дороге домой, – сегодня в суде зачитали электронное письмо. Которое Питер тебе написал.

Джози, остолбенев, посмотрела на мать. Ну конечно! Как можно было не предвидеть, что это письмо непременно всплывет!

– Я понятия не имела, что Кортни его переслала. Я сама прочла его только после всех.

– Надо полагать, было ужасно неприятно, – сказала Алекс.

– Еще бы! Вся школа узнала, что он в меня втюрился!

Мама бросила на нее взгляд:

– Вообще-то, я имела в виду Питера.

Джози подумала о Лейси Хоутон. Они не виделись десять лет, и тем не менее Джози не ожидала, что мама Питера так сильно постарела: осунулась, почти все волосы поседели. Возможно, горе обладало способностью ускорять время? Очень тяжело было видеть Лейси такой. Ведь Джози помнила ее молодой женщиной, которая никогда не жалела времени и не боялась беспорядка, если в результате удавалось подарить кому-то радость. Когда Джози приходила к Питеру играть, его мама могла испечь печенье из всего, что завалялось в кухонном шкафу: из овсяных хлопьев и зародышей пшеницы с добавлением маршмэллоу и тянучек, из порошка рожкового дерева, кукурузного крахмала и воздушного риса. А однажды зимой Лейси устроила в подвале песочницу, чтобы дети могли строить замки. Еще миссис Хоутон разрешала рисовать на хлебе пищевыми красителями и молоком, так что даже процесс приема пищи становился творческим. Джози любила бывать у Питера дома: именно так, по ее представлению, должно было выглядеть настоящее семейное гнездышко.

– Ты считаешь, во всем виновата я? – спросила она, глядя в окно.

– Нет…

– Так сегодня говорили в суде, да? Все случилось потому, что Питер не нравился мне… как я нравилась ему?

– Нет, никто такого не говорил. Адвокат в основном упирал на то, что Питера в школе обижали. И что у него почти не было друзей.

Загорелся красный свет. Алекс остановилась и повернула. Ее запястье непринужденно лежало на руле.

– А все-таки почему ты перестала общаться с Питером?

Быть изгоем – это заразно. Джози вспомнила, как в начальной школе Питер смастерил себе шапочку с антенной из фольги, в которую мама завернула ему бутерброд, и разгуливал так по игровой площадке в надежде поймать радиосигнал от инопланетян. Он не понимал, что над ним смеются. Никогда не понимал.

Джози вдруг отчетливо представила себе картину: Питер стоит, окаменев, посреди кафетерия, штаны спущены до лодыжек, руки кое-как прикрывают причинное место. Она вспомнила комментарий Мэтта: «В зеркале предметы кажутся гораздо больше, чем на самом деле». Может быть, тогда Питер наконец понял, что думают о нем окружающие?

– Я не хотела, чтобы со мной обращались так же, как с ним, – произнесла Джози, отвечая на заданный ей вопрос.

Пожалуй, было бы честнее, если бы она сказала: «У меня не хватило смелости».

Возвращение в тюрьму ощущалось как регрессивное развитие. Пришлось снова сбросить с себя внешние оболочки нормального человека: ботинки, костюм, рубашку, галстук, белье. После того как Питер нагнулся и надзиратель в резиновых перчатках его обыскал, ему опять выдали тюремный комбинезон и шлепанцы, которые сваливались с ног. Это делалось для того, чтобы он выглядел как все другие заключенные и не воображал, будто он чем-то лучше.

Питер лег на койку и закрыл глаза рукой. Сосед, которого вскоре должны были судить за изнасилование шестидесятишестилетней женщины, спросил его, как все прошло, но он не ответил. Возможность держать правду при себе была единственным доступным ему проявлением свободы, и он никому не собирался признаваться в том, что, оказавшись снова запертым в своей камере, с облегчением почувствовал себя… дома.

Здесь никто не смотрел на него, как на микроб в чашке Петри. Здесь вообще никто на него не смотрел.

Никто не говорил о нем, как о животном.

Никто его не осуждал, потому что здесь все были в одной лодке.

По сути, тюрьма не так уж сильно отличалась от школы. Надзиратели, как и учителя, следили за тем, чтобы все сидели на своих местах, были накормлены и не получали серьезных физических повреждений. Остальное никого не волновало. Как и школа, тюрьма представляла собой искусственно созданный социум с собственной иерархией и собственными правилами. Если приходилось что-то делать, это всегда оказывалось бесполезным: в ежедневной чистке туалетов или в катании библиотечной тележки по отделению общего режима пользы было не больше, чем в написании эссе на тему «Что такое государство», зазубривании простых чисел и выполнении других заданий, которые мало кому могли пригодиться в повседневной жизни. И в тюрьме, и в школе, чтобы выжить, нужно было стиснуть зубы и ждать, когда выйдет срок.

Ну и само собой, в тюрьме, как и в школе, Питер не пользовался популярностью.

Он вспомнил свидетелей, которых Диана Ливен сегодня привела, притащила или прикатила в зал суда. Джордан объяснил, что прокуратура хочет разжалобить присяжных. Показать им сломанные жизни, прежде чем пустить в ход тяжелую артиллерию основных улик. Но ему, адвокату, скоро представится возможность показать, что Питеру тоже сломали жизнь. Самого Питера это уже мало беспокоило. Зато он был поражен, когда снова увидел своих одноклассников и понял, что в принципе почти ничего не изменилось.

Питер заморгал, уставившись на плетеный металлический каркас верхней койки. Потом повернулся к стене и сунул в рот угол подушки, чтобы никто не слышал плача.

Да, Джон Эберхард больше не обзовет его пидором и вообще вряд ли сможет разговаривать.

Да, Дрю Жирар уже не будет играть мускулатурой, как раньше.

Да, Хейли Уивер навсегда лишилась своей сногсшибательной красоты.

Но все они остались членами союза, в который ему, Питеру, ход заказан.

Тот День, 6 часов 30 минут

– Питер? Питер!

Он повернулся на бок и увидел отца, стоящего в дверном проеме.

– Ты встал?

Неужели похоже? Питер, застонав, перевернулся на спину. На секунду снова закрыл глаза и стал вспоминать, какой сегодня день. Английскийфранцузскийматематикаисторияхимия. Все это сливалось в сознании в одно бесконечное слово. Один урок перетекал в другой, как кровь, циркулирующая по телу.

Питер сел и взъерошил пальцами волосы. Снизу раздавалась кухонная техносимфония: отец складывал кастрюльки и сковородки в посудомоечную машину. Сейчас он возьмет свою кружку-термос, нальет в нее кофе и предоставит Питера самому себе.

Подметая пол пижамными штанами, которые были ему велики, Питер прошаркал от кровати к столу и сел. Вошел в Интернет, чтобы проверить, оставил ли кто-нибудь новый отзыв на его «Прятки-кричалки». Игра действительно получилась классная, ее стоило послать на какой-нибудь конкурс программистов-любителей. Во всей стране, да и во всем мире наверняка нашлось бы немало ребят, которые не пожалели бы 39 долларов 99 центов за то, чтобы виртуально переписать историю от лица лузера. Питер представил себе, сколько он сможет заработать. Глядишь, ему, как Биллу Гейтсу, даже колледж окажется ни к чему. И однажды бывшие одноклассники начнут ему звонить, делая вид, что дружили с ним.

Питер прищурился и протянул руку за очками, которые всегда лежали рядом с клавиатурой. Но было, черт побери, только полседьмого, поэтому он выронил очечник прямо на функциональные клавиши. Окно браузера уменьшилось, открылась корзина:

Я знаю, ты не думаешь обо мне.

И ты никогда не представляла нас вместе…

У Питера закружилась голова. Он нажал на кнопку удаления, но ничего не произошло.

Сам по себе я совершенно обыкновенный. Но может, вместе с тобой я стал бы особенным?

Он попытался перезагрузиться – бесполезно: компьютер замер. И сам он тоже не мог ни двигаться, ни дышать. Мог только смотреть широко раскрытыми глазами на собственную глупость, доказательство которой было выведено на экране черным по белому. В груди стало больно, и он подумал, что у него, может быть, разрыв сердца или люди всегда так себя чувствуют, когда эта мышца превращается в камень. Неуклюже наклонившись, чтобы вытащить из розетки провод, Питер ударился головой о стол. Из глаз брызнули слезы – от удара, как он сам себе объяснил. Наконец он выдернул вилку, и экран погас.

Но это ничего не меняло. Поднявшись с пола и откинувшись на спинку стула, Питер по-прежнему ясно видел слова, которые сам напечатал, и даже чувствовал пальцами клавиши, которые нажимал, когда подписывал свое письмо.

С любовью, Питер.

Он слышал, как над ним смеются.

Питер поднял глаза. Мама всегда говорила: если произошло что-то плохое, можно посмотреть на это как на неудачу, а можно воспользоваться этим как шансом сменить направление движения. Тогда, вероятно, то, что с ним случилось, – знак?

Часто дыша, Питер вытряхнул из рюкзака учебники, тетради, карандаши, калькулятор и мятые листки с тестами. Под матрасом он нащупал два пистолета, которые хранил на всякий случай.

В детстве я любил посыпать слизняков солью и смотреть, как они растворяются прямо у меня на глазах. Жестокость – это всегда прикольно, пока ты не поймешь, что причиняешь другому существу боль.

Быть неудачником, наверное, не так страшно, когда на тебя никто не обращает внимания. Но в школе, если ты неудачник, тебя в покое не оставят. Ты слизняк, и они сыплют на тебя соль. Причем без зазрения совести – для этого они недостаточно развиты.

На социологии нам рассказывали, что такое злорадство. Только я так и не понял, почему некоторые люди радуются, когда другие страдают. Думаю, это как-то связано с чувством самосохранения. А еще, наверное, дело в том, что члены группы сильнее сплачиваются, если у них есть общий враг. И не важно, действительно ли этот человек им чем-то навредил. Достаточно просто поверить, что они ненавидят его больше, чем самих себя.

Знаешь, почему соль убивает слизняка? Она растворяется в воде, из которой состоит его кожа, и жидкость изнутри тела начинает вытекать. Слизняк умирает от обезвоживания. То же самое происходит с улитками, пиявками и такими людьми, как я.

С любым существом, у которого слишком тонкая кожа, чтобы оно могло себя защищать.

Пять месяцев спустя

За четыре часа, проведенных на свидетельском месте в зале суда, Патрик заново прожил самый страшный день своей жизни. Вот он, находясь в машине, услышал сигнал по радио, вот ему навстречу, как кровь из раны, хлынул из школы поток детей, вот он поскользнулся на луже крови в коридоре. Кругом рушились потолочные панели, раздавались крики о помощи. Некоторые из этих воспоминаний Патрик как будто бы не зарегистрировал, хотя они отпечатались в его памяти: мальчик, умирающий на руках своего друга под баскетбольным кольцом; шестнадцать ребят, которые набились в крошечную кладовку и просидели там три часа, потому что не знали, миновала ли опасность; лакричный запах маркера, которым писали номера на лбах раненых, чтобы потом их можно было опознать.

В ту первую ночь, когда в здании оставались только техники-криминалисты, Патрик прошел по всем классам и коридорам. Время от времени он чувствовал себя кем-то вроде хранителя памяти – человеком, которому поручили облегчить невидимый переход от «было» к «стало». Наступая на пятна крови, он входил в кабинеты, где еще совсем недавно дети и учителя сидели, сбившись в кучу, и ждали, когда их спасут. На спинках стульев висели куртки, как будто дети собирались вернуться. Дверцы шкафчиков продырявлены пулями. В библиотеке кто-то не поленился поставить гнущиеся фигурки зеленого человечка и рыжего коня в пикантную позу. Противопожарная система залила весь коридор водой, но на стенах все еще держались яркие плакаты, зазывающие учеников на весеннюю дискотеку.

Диана Ливен подняла видеокассету – вещдок обвинения № 522:

– Детектив, вам знаком этот предмет?

– Да, это материал с камеры наблюдения, который мне предоставила администрация школы. На пленке зафиксировано то, что происходило в кафетерии шестого марта две тысячи седьмого года.

– Произошедшее отображено на кассете адекватно?

– Да.

– Когда вы в последний раз ее смотрели?

– За день до того, как начались слушания по этому делу.

– Содержание кассеты подвергалось каким-либо изменениям?

– Никаким.

Диана подошла к судье:

– Я прошу продемонстрировать присяжным этот видеоматериал.

В зал снова вкатили телевизор, который уже использовался накануне. Качество изображения было плохое, но фигуры вполне различались. В правом верхнем углу работницы кафетерия плюхали еду в тарелки и ставили их на пластиковые подносы детям, по очереди подходившим к кассе. Этот конвейер напоминал процесс капельного введения лекарства в вену. За некоторыми столиками расположились целые компании. Взгляд Патрика притягивался туда, где сидела Джози со своим парнем.

Он ел ее картошку фри.

В дверь, расположенную слева, вошел мальчик с синим рюкзаком. Лица видно не было, но по субтильному телосложению и сутулости плеч те, кто хорошо знал Питера Хоутона, могли его идентифицировать. Он вышел из кадра, и через несколько секунд раздался выстрел. Одна из девочек упала со стула, на ее белой блузке расцвело кровавое пятно.

Кто-то закричал, потом закричали все, послышались новые выстрелы. Питер опять появился в кадре с пистолетом в руке. Поднялась паника: кто-то побежал, кто-то спрятался под стол. Автомат с газировкой, простреленный в нескольких местах, начал, шипя, выплевывать содержимое на пол. Раненые корчились, некоторые пытались подползти к выходу. Одну девочку затоптали, и она больше не двигалась. Когда в кафетерии остались только те, кто не мог убежать, Питер осмотрелся по сторонам, прошел вглубь зала, сел за столик рядом с тем, за которым сидела Джози, и, высыпав в пластиковую миску какие-то хлопья или зерна из коробки, залил их молоком. Он отправил в рот пять ложек, а потом достал из рюкзака новую обойму, перезарядил пистолет и вышел.

Диана протянула Патрику маленький пакетик с воздушным рисом:

– Вам это знакомо?

– Да.

– Где вы это нашли?

– В кафетерии, на том столике, который вы только что видели.

Лишь теперь Патрик позволил себе отыскать взглядом Алекс. До сих пор он боялся, что не справится со своей работой, если будет думать о том, как те детали, о которых он рассказывает, воздействуют на душевное состояние любимой им женщины. Сейчас он увидел, какая она бледная и как неподвижно сидит. Только благодаря мощному усилию воли он не отвернулся от Дианы, не перемахнул через балюстраду и не опустился на колени рядом с Алекс, чтобы сказать ей: «Все нормально, все почти закончилось».

– Когда вы обнаружили обвиняемого в раздевалке, – продолжала прокурор, – что было у него в руках?

– Пистолет.

– Рядом с ним вы увидели еще какое-нибудь оружие?

– Второй пистолет, в десяти футах.

Диана подняла увеличенную фотографию:

– Вы узнаете это помещение?

– Это раздевалка, в которой Питер Хоутон был арестован. – Патрик указал на два пистолета: один лежал на полу возле шкафчиков, другой немного в стороне. – Это пистолет А, его обвиняемый держал в руке и выронил. А это пистолет В.

Еще на десять футов дальше лежало тело Мэтта Ройстона. Вокруг его бедер расплылась большая лужа крови, верхняя часть головы была обезображена раной. Некоторые из присяжных громко ахнули, но Патрик не обратил на них внимания. Он смотрел на Алекс, а она смотрела на струйку крови рядом с телом Мэтта – на том месте, где нашли Джози с царапиной на виске.

Жизнь состоит из сплошных «если». Она сложилась бы иначе, если бы ты купил лотерейный билет, если бы выбрал другой колледж, если бы вложился в акции, а не в облигации, если бы 11 сентября 2001 года не повел в первый раз ребенка в школу. Если бы хоть один учитель заступился за Питера, когда одноклассники издевались над ним в коридоре. Если бы Питер вложил пистолет себе в рот, а не стал убивать других. Если бы в раздевалке Джози стояла перед Мэттом, сейчас на кладбище покоилась бы она. Если бы Патрик вошел на секунду позже, она все равно могла бы отправиться вслед за своим парнем. Если бы это дело поручили другому детективу, они с Алекс не встретились бы.

– Вы изъяли оружие?

– Да.

– Была ли проведена дактилоскопическая экспертиза?

– Да. В криминалистической лаборатории штата.

– Удалось ли обнаружить отпечатки пальцев на пистолете А?

– Да, на рукоятке.

– Где дактилоскопировали Питера Хоутона?

– В отделении полиции, после задержания.

Патрик рассказал присяжным о сравнении отпечатков по особым точкам, о визуальной схожести папиллярных рисунков и о компьютерной программе, которая признала их идентичными.

– Сотрудники лаборатории сравнивали отпечатки пальцев на пистолете А с отпечатками какого-либо лица, кроме Питера Хоутона?

– Да. Мэтта Ройстона. Его тело было дактилоскопировано.

– Совпадают ли отпечатки на рукояти пистолета А с отпечатками пальцев Мэтта Ройстона?

– Нет, не совпадают.

– Совпадают ли они с отпечатками Питера Хоутона?

– Да, совпадают.

Диана кивнула:

– Удалось ли обнаружить отпечатки на пистолете В?

– Частичный, на курке. Ничего информативного.

– Что вы имеете в виду?

– Информативным для следствия считается такой отпечаток, который можно сопоставить с другим и констатировать совпадение или несовпадение. Люди оставляют отпечатки пальцев на самых разных предметах, но не все пригодны для дактилоскопического анализа. Отпечаток может быть неполным или смазанным, тогда он не имеет ценности для следствия.

– Значит, вы не можете с уверенностью утверждать, кому принадлежит отпечаток пальца на пистолете В.

– Не могу.

– Может ли этот отпечаток принадлежать Питеру Хоутону?

– Может.

– Есть ли какие-либо свидетельства того, что кто-то еще в тот день пронес в школу оружие?

– Нет.

– Сколько всего единиц оружия было найдено в раздевалке?

– Четыре, – ответил Патрик, – один пистолет у обвиняемого, один на полу и два обреза в рюкзаке.

– Подвергались ли они еще какому-либо тестированию, кроме дактилоскопической экспертизы?

– Да, были проведены баллистические испытания.

– Объясните, пожалуйста, в чем их суть.

– Если говорить в общих чертах, то из пистолета производится выстрел в воду. Когда пуля, вращаясь, проходит через ствол, на ней остаются следы, впоследствии позволяющие определить, что она вышла именно из этого оружия. Пули, которыми стреляли в воду, сопоставляются с пулями, найденными на месте преступления. По остатку пороха в стволе также можно определить, применялось ли оружие вообще или нет.

– Вы протестировали все четыре единицы?

– Да.

– Каковы результаты?

– Стреляли только из пистолетов А и В, – ответил Патрик. – Было установлено, что все найденные нами пули вышли из пистолета А. Пистолет В, когда мы его подобрали, находился в неисправном состоянии: в ствол одновременно вошли два патрона и при нажатии на курок оружие заклинило.

– Но вы сказали, что из пистолета В все-таки стреляли.

– По меньшей мере один раз. – Патрик посмотрел на Диану. – Ту пулю так и не нашли.

Прокурор подробно расспросила его о десятерых убитых и девятнадцати раненых, которых он нашел. Он начал с того, как вынес на руках Джози Кормье и передал ее врачам «скорой помощи», а закончил тем, как в морг для экспертизы было доставлено последнее тело. После этого судья объявил, что на сегодня заседание окончено.

Покинув свидетельское место, Патрик немного поговорил с Дианой о завтрашнем дне. Через открытую двустворчатую дверь зала суда он увидел репортеров, которым не терпелось заполучить в свое распоряжение кого-нибудь из разгневанных родителей. Патрик узнал маму Джады Найт – девочки, которая была ранена в спину, когда выбегала из кафетерия.

– Весь этот год, – сказала женщина, – моя дочка будет приходить в школу только к одиннадцати. Раньше она не может там находиться, не может слышать звонок на третий урок. Боится всего. Вся ее жизнь сломана, и наказание для Питера Хоутона должно быть соответствующим.

Если бы Патрик сейчас вышел, толпа журналистов наверняка набросилась бы на него как на единственного свидетеля, выступавшего в тот день. А ему совершенно не хотелось отдавать себя им на растерзание. Поэтому он присел на перила балюстрады, за которой располагались места для зрителей.

– Привет! – окликнули его.

Патрик обернулся, узнав голос Алекс.

– Почему ты все еще здесь?

Он думал, она, как накануне, поспешила на второй этаж, чтобы забрать Джози из комнаты свидетелей.

– А ты?

Он кивком указал на дверь, за которой столпились репортеры:

– Мне сегодня не хочется воевать.

Алекс подошла совсем близко и обняла его. Когда она уткнулась лицом ему в шею и прерывисто вздохнула, он почувствовал, как всколыхнулась его собственная грудь.

– Кому ты врешь? – сказала она.

У Джордана Макафи день не задался. Когда он выходил из дому, ребенок срыгнул на его костюм. Потом, из-за того что журналисты множились, как кролики, и на парковке не осталось мест, он опоздал в суд на десять минут. Судья Вагнер сделал ему замечание. Плюс ко всему Питер неизвестно почему перестал с ним разговаривать: изредка буркнет что-то – и все.

А задача перед Джорданом стояла нелегкая: сегодня он должен был допрашивать рыцаря в сверкающих доспехах, который ворвался в здание и обезвредил злодея с пистолетом. Роль адвоката выглядела на этом фоне не слишком эффектно.

– Скажите, детектив, – произнес Джордан, приближаясь к Патрику Дюшарму, – после того как вы осмотрели школу вместе с судмедэкспертом, вас направили обратно в отделение полиции?

– Да.

– Питера доставили туда же?

– Да.

– Его поместили в тюремную камеру с решеткой и замком?

– В камеру временного содержания, – поправил Дюшарм.

– На тот момент Питеру уже было предъявлено обвинение?

– Нет.

– Это произошло только утром следующего дня, верно?

– Верно.

– Где Питер провел ночь?

– В окружной тюрьме Графтона.

– Детектив, вы вообще разговаривали с моим подзащитным?

– Да, разговаривал.

– И о чем же?

Дюшарм сложил руки:

– Я предложил ему кофе.

– Он принял ваше предложение?

– Да.

– А о случившемся в школе вы его не расспрашивали?

– Я спросил его, что произошло.

– Какой ответ вы получили?

Детектив нахмурился:

– Он сказал, что хочет видеть мать.

– При этом он заплакал?

– Да.

– Он плакал все время, пока вы пытались его допрашивать, не правда ли?

– Правда.

– Вы спросили его о чем-нибудь еще?

– Нет.

Джордан сделал шаг вперед:

– Вы решили не брать на себя лишнего труда, потому что мой подзащитный был не в состоянии внятно отвечать.

– Я просто не задавал ему больше никаких вопросов, – произнес Дюшарм ровным голосом. – В каком он состоянии, я не знал.

– Итак, вы отвели ребенка, семнадцатилетнего мальчика, который плакал и просился к матери, обратно в вашу камеру временного содержания?

– Да. Но я сказал, что хочу помочь ему.

Джордан, посмотрев на присяжных, выдержал небольшую паузу:

– И что же Питер ответил вам?

– Он посмотрел на меня и сказал: «Это они начали».

Кертис Аппергейт уже двадцать пять лет занимался судебной психиатрической экспертизой. Он имел дипломы трех медицинских колледжей Лиги плюща, его толстым резюме запросто можно было бы подпирать дверь. При лилейно-белой коже он заплетал седые волосы в тугие косички на африканский манер и явился на заседание в яркой рубашке дашики. Диана не особо удивилась бы, если бы он назвал ее сестричкой, как обращаются к своим подружкам темнокожие жители бедных кварталов.

– На чем вы специализируетесь, доктор?

– Я работаю с подростками, склонными к насилию. Провожу судебную экспертизу, определяя, больны ли они, какова природа их заболевания и какое лечение необходимо. Я также излагаю суду свои соображения относительно того, в каком психическом состоянии подросток находился в момент совершения преступления. По заданию ФБР я участвовал в составлении обобщенного психологического портрета подростка, способного на массовое убийство. Материалом послужили сведения о трагедиях, произошедших в старшей школе Терстона, в школах «Рокори» и «Колумбайн», а также в колледже Падьюки.

– Когда вас привлекли к расследованию этого дела?

– В апреле.

– Вы ознакомились с досье Питера Хоутона?

– Да, – ответил Аппергейт, – я изучил все, что вы мне передали, миз Ливен: школьное личное дело, медицинскую карту, полицейские отчеты, стенограммы допросов, проведенных детективом Дюшармом.

– Что вы искали во всех этих материалах?

– Признаки психического заболевания, – сказал Аппергейт. – Медицинское объяснение его поведения. Психосоциальный конструкт, аналогичный тому, который я наблюдал у других преступников, совершавших массовые убийства в школах.

Обведя взглядом усталые скучающие лица присяжных, Диана спросила:

– Удалось ли вам в результате проведенного исследования с достаточно высокой степенью достоверности сделать вывод о психическом состоянии, в котором Питер Хоутон находился шестого марта две тысячи седьмого года?

– Да. – Повернувшись к присяжным, Аппергейт громко и с расстановкой произнес: – В тот момент, когда Питер Хоутон открыл стрельбу в старшей школе Стерлинга, он не страдал никаким психическим заболеванием.

– Расскажите, пожалуйста, как вы пришли к такому выводу.

– Под вменяемостью понимается способность человека поддерживать связь с реальностью настоящего момента и адекватно воспринимать собственные действия. Собранные доказательства указывают на то, что Питер на протяжении некоторого времени готовился к совершению преступления: запасался оружием и патронами, составлял список жертв, репетировал свой Армагеддон с помощью собственной компьютерной игры. Он начал стрелять не в результате внезапного затмения, а сообразно тщательно продуманному плану.

– Есть ли другие примеры, указывающие на преступный умысел?

– Подъехав к школе и встретив на парковке друга, он попытался предупредить его об опасности. Потом, перед тем как войти в здание, привел в действие самодельную бомбу в машине – это был отвлекающий маневр, позволивший Питеру пронести в школу оружие. Пистолеты и обрезы он зарядил заранее и постарался спрятать. Для своего преступления он выбрал те места, где ему самому приходилось терпеть роль жертвы. Тот, кто не ведает, что творит, ведет себя совершенно иначе. Питер Хоутон действовал рационально. Как рассерженный, вероятно страдающий, но определенно не психически больной молодой человек.

– Доктор, – начала Диана, продолжая расхаживать перед свидетельским местом, – вы сопоставили собранную информацию с информацией о предыдущих массовых убийствах в школах? Проведенный сравнительный анализ подтвердил ваш вывод о том, что обвиняемый находился в здравом уме и, следовательно, должен нести ответственность за содеянное?

Аппергейт тряхнул своими косичками:

– Те, кто совершал аналогичные преступления ранее, тоже были лишены социального статуса. Это, конечно, не значит, что они жили в вакууме, но их окружение воспринималось ими как некая группа, к которой они сами не относились в той же мере, что и другие. Питер, например, формально был членом футбольной команды, однако никогда не участвовал в матчах. Он умен, но его отметки этого не отражают. У него возникли романтические чувства к девушке, но она не ответила ему взаимностью. Единственная сфера, в которой ему было комфортно, – это мир компьютерных игр, созданных им самим. В этом мире он не просто чувствовал себя хорошо. В этом мире он был… Богом.

– Из этого следует, что шестого марта он находился во власти своей фантазии?

– Ни в коем случае. Находясь во власти фантазии, он не смог бы осуществить свою атаку столь рационально и методично.

Диана повернулась:

– По некоторым данным, доктор, в школе Питер подвергался травле. Вы изучили эту информацию?

– Да.

– Позволяют ли проведенные вами исследования сделать какие-либо выводы о том, как обиды, наносимые одноклассниками, влияют на подростков, подобных Питеру?

– В каждом деле о массовом убийстве в школе, – сказал Аппергейт, – в ход идет эта карта. Высказываются предположения, что именно травля со стороны других учеников привела преступника к внезапному выплеску агрессии. Тем не менее часто, в том числе и в данном случае – таково мое мнение, – значение травли преувеличивается. То, что приходилось терпеть обвиняемому, не многим тяжелее тех обид, которые переживали другие учащиеся.

– Тогда в чем причина?

– Для таких подростков, как Питер, стрельба – это способ публично захватить контроль над ситуацией, в которой они обыкновенно чувствуют себя бессильными, – ответил Кертис Аппергейт. – Это, опять же, означает, что они тщательно планируют свою акцию.

Диана передала право допроса свидетеля Джордану. Он встал и подошел к доктору:

– Когда вы в последний раз разговаривали с Питером?

– Официально мы не представлены друг другу.

– Но вы психиатр?

– Когда в прошлый раз я заглядывал в свой диплом, там было написано именно так, – сострил Аппергейт.

– Я думал, задача психиатра заключается в том, чтобы понять пациента, узнать, что он думает о мире, как воспринимает происходящее.

– Да, это часть нашей работы.

– Исключительно важная часть, не так ли?

– Да.

– Сейчас вы можете назначить Питеру лечение?

– Нет.

– Поскольку для того, чтобы понять, нужно ли лечение и какое, вы должны лично встретиться с пациентом?

– Да.

– Доктор, вы разговаривали с подростком, который устроил стрельбу в старшей школе Терстона?

– Разговаривал.

– А с парнем из колледжа Падьюки?

– Да.

– Из школы «Рокори»?

– Да.

– Но не из школы «Колумбайн»…

– Мистер Макафи, я психиатр, а не медиум и с душами умерших не общаюсь, – сказал Аппергейт. – Но я долго разговаривал с родителями тех двух юношей, покончивших с собой, читал их дневники, изучал видеозаписи.

– Доктор, а с Питером Хоутоном вы хоть раз лично разговаривали? – спросил Джордан.

– Нет, – помолчав, ответил психиатр. – Не разговаривал.

Адвокат сел. Диана обратилась к судье:

– Ваша честь, у стороны обвинения тоже больше нет вопросов.

– Держи, – сказал Джордан, войдя в камеру, куда Питера запирали на время перерывов, и бросив ему сэндвич. – Или ты объявил голодовку?

Питер сердито сверкнул глазами, но сэндвич все-таки развернул.

– Не люблю индейку, – сказал он, откусив.

– Мне все равно, любишь ты ее или нет. – Джордан прислонился к стене. – Лучше скажи, кто сегодня с утра напи`сал тебе в чириос.

– А вы не понимаете, каково это – сидеть там, в зале, и слушать, как все эти люди говорят обо мне, как будто меня нет? Или как будто я глухой?

– Таковы правила игры, – сказал Джордан. – Зато следующий ход наш.

Питер встал:

– Так, значит, для вас это игра?

Джордан закрыл глаза и сосчитал до десяти, чтобы успокоиться.

– Конечно нет.

– Сколько вам платят? – спросил Питер.

– Это не должно тебя…

– Сколько?

– Спроси родителей, – сухо ответил Джордан.

– Вам заплатят вне зависимости от того, выиграю я или проиграю, верно? – (Джордан, подумав, кивнул.) – Значит, вы на самом деле клали на то, чем закончится эта игра, ведь так?

Джордан вдруг с удивлением отметил про себя, что его подзащитный сам демонстрирует задатки отличного адвоката. Умение с помощью круговой логики загонять оппонента в тупик бывает очень полезно в зале суда.

– Что? – произнес Питер обвиняющим тоном. – Теперь вы тоже надо мной смеетесь?

– Нет. Я просто подумал, что из тебя вышел бы классный юрист.

Питер снова плюхнулся на скамью:

– Супер! Может, в тюрьме мне не только школьный аттестат дадут, но еще и адвокатский диплом.

Джордан откусил от бутерброда, который Питер держал в руке:

– Поживем – увидим.

Джордан знал, что доктор Кинг Ва всегда производит на присяжных сильное впечатление своим послужным списком. Он обследовал более пятисот пациентов и выступил как свидетель-эксперт на двухсот сорока восьми судебных процессах, не считая этого. Никто из его коллег, специализирующихся на посттравматическом стрессовом расстройстве, не опубликовал такого количества работ. А еще – это была вишенка на торте – он вел семинары, которые посещал свидетель со стороны обвинения – доктор Кертис Аппергейт.

– Доктор Ва, – начал Джордан, – как давно вы работаете над этим делом?

– Вы обратились ко мне, мистер Макафи, в июне, и тогда же я согласился встретиться с Питером.

– Встретились?

– Да, в общей сложности я беседовал с ним более десяти часов. Кроме того, я изучил полицейские отчеты, а также медицинские карты и школьные личные дела не только самого Питера, но и его старшего брата. Вашего подзащитного я направил на дополнительное обследование к доктору Лоуренсу Герцу, детскому нейропсихиатру.

– Чем занимается детский нейропсихиатр?

– Изучает органические причины симптомов психических расстройств у детей.

– Как доктор Герц обследовал Питера?

– Сделал МРТ его мозга. С помощью магнитно-резонансной томографии доктор Герц выявляет в мозге подростков структурные изменения, не только объясняющие такие серьезные заболевания, как шизофрения или биполярное расстройство, но и биологически обосновывающие те поведенческие отклонения, которые родители обыкновенно приписывают «взыгравшим гормонам». Роли гормонов отрицать не стоит, но необходимо учитывать и то, что у подростка могут быть недостаточно развиты механизмы когнитивного контроля, необходимые для зрелого поведения.

Джордан повернулся к присяжным:

– Вы все поняли? Лично я запутался…

– Перевожу на человеческий язык, – улыбнулся Кинг. – О ребенке можно многое сказать, взглянув на его мозг. Вероятно, вы увидите физиологическую причину того, что, когда вы говорите семнадцатилетнему подростку: «Убери молоко в холодильник», он, кивнув, преспокойно игнорирует вашу просьбу.

– Вы направили Питера к доктору Герцу, потому что заподозрили у моего клиента биполярное расстройство или шизофрению?

– Нет. Но я обязан был это исключить, прежде чем искать другие причины его поведения.

– Доктор Герц прислал вам подробный отчет о результатах обследования?

– Да.

– Ознакомьте нас с ними, пожалуйста.

Джордан передал Кингу снимок, уже зарегистрированный как вещдок.

– По наблюдениям доктора Герца, мозг Питера очень похож на типичный подростковый мозг в том смысле, что префронтальная кора менее развита, чем у взрослого человека.

– Ой! – воскликнул Джордан. – Кажется, я опять потерялся.

– Префронтальная кора – это передняя часть лобных долей. Она, можно сказать, президент мозга, поскольку отвечает за рациональное мышление. Созревает она в последнюю очередь, поэтому тинейджеры так часто попадают в истории. А вот это, – доктор Ва указал на точку в центре, – миндалина. Подростки полагаются на эту область мозга, так как основной центр принятия решений у них еще не заработал на полную мощность. Миндалина играет ключевую роль в формировании эмоций: страха, злобы. С ней же связано то, что принято называть интуицией. Иными словами, именно этот отдел мозга руководит нами, когда мы действуем по принципу: «Мои друзья решили, что это хорошая идея, и я тоже так решил».

Многие из присяжных усмехнулись. А бросив взгляд на Питера, Джордан заметил, что он больше не сидит, сгорбившись, с отсутствующим видом: он выпрямился и внимательно слушает.

– Развитие мозга – удивительный процесс, – продолжил Кинг. – В семнадцать лет человек может быть физиологически не в состоянии принимать взвешенные решения, а уже к двадцати годам он, вероятно, приобретет такую способность.

– Проводил ли доктор Герц еще какие-нибудь тесты?

– Да, он еще раз сделал МРТ в тот момент, когда Питер выполнял несложное задание: смотрел на фотографии людей и определял, какие эмоции они испытывают. Если взрослые, входившие в контрольную группу, справились с этим хорошо, то Питер допустил ряд ошибок. В частности, испуганные лица казались ему то злыми, то растерянными, то печальными. Снимок показал, что, когда Питер выполнял это задание, в его мозге активно работала миндалина, а не префронтальная кора.

– Что из этого можно заключить, доктор Ва?

– Из этого можно заключить, что Питер пока только находится в процессе формирования рационального мышления. В настоящее время он физиологически не способен взвешенно планировать свои поступки.

Джордан посмотрел на присяжных, чтобы удостовериться, что они не пропустили это заявление мимо ушей.

– Доктор Ва, насколько мне известно, вы встречались с Питером и лично?

– Да, в тюрьме. Мы провели десять часовых сеансов.

– Где именно проходили ваши встречи?

– В комнате свиданий. Я объяснил, кто я, и сказал, что меня пригласил адвокат, – ответил Кинг.

– Питер проявлял нежелание общаться с вами?

– Нет, – ответил психиатр и, помолчав, добавил: – По-моему, ему даже нравилось, что есть возможность побыть в чьей-то компании.

– Что бросилось вам в глаза в первую очередь?

– Отсутствие проявления эмоций. Он не плакал, не смеялся, не улыбался и не выказывал враждебности. Мы, психиатры, называем это уплощенным аффектом.

– О чем вы разговаривали?

Кинг с улыбкой посмотрел на Питера:

– О бейсболе. И о его семье.

– Что он вам сказал?

– Что бостонская команда «Ред сокс» выиграет чемпионат. Поскольку сам я болею за «Янкиз», для меня был велик соблазн усомниться в способности Питера к рациональному мышлению.

Джордан улыбнулся:

– Что он сообщил о своей семье?

– Сказал, что живет с родителями и что у него был брат на год старше, который погиб в аварии по вине пьяного водителя. Еще мы говорили о том, чем Питеру нравится заниматься, в основном это было связано с программированием, и о его детстве.

– Какими детскими воспоминаниями он с вами поделился?

– Чаще всего он рассказывал мне о ситуациях, когда ему приходилось терпеть обиды либо от других детей, либо от взрослых, которые, как он считал, могли ему помочь, но не помогали. Питеру угрожали: дескать, не попадайся мне на глаза, если не хочешь зубы с пола собирать; его били: припечатывали к стене в коридоре только за то, что он имел неосторожность встретиться кому-то на пути; его травмировали эмоционально: называли пидором и извращенцем.

– Он сказал, когда эта травля началась?

– В его самый первый школьный день. Как только он вошел в автобус, ему сначала поставили подножку, а потом выбросили в окно его новенький ланч-бокс с Суперменом на крышке. В таком духе отношения Питера с другими детьми развивались и дальше. Незадолго до событий шестого марта его романтические чувства к девушке стали достоянием всей школы, в результате чего он подвергся публичному унижению.

– Доктор, обращался ли Питер к кому-нибудь за помощью? – спросил Джордан.

– Обращался, но, даже если взрослые вмешивались, результат оказывался обратным желаемому. Однажды, например, Питера сильно толкнули, он попытался дать сдачи. Учитель, увидевший это, отвел мальчиков к директору, и их обоих оставили после уроков. В глазах Питера это было несправедливо: он понес наказание наравне со своим обидчиком за то, что просто хотел себя защитить. – Доктор Ва облокотился на ограждение. – В воспоминаниях последнего года доминирует смерть брата и чувство неспособности соответствовать тем стандартам, которые тот задал – как ученик и как сын.

– Говорил ли Питер о родителях?

– Да. Он их любил, но не ощущал уверенности в том, что они его защитят.

– От чего?

– От проблем в школе, от тяжелых чувств, от мыслей о суициде.

Повернувшись к присяжным, Джордан спросил у своего свидетеля:

– На основании ваших личных наблюдений и на основании выводов доктора Герца удалось ли вам с достаточно высокой степенью медицинской достоверности диагностировать то состояние, в котором Питер находился шестого марта две тысячи седьмого года?

– Да. Питер страдал посттравматическим стрессовым расстройством.

– Объясните, пожалуйста, в чем суть данного заболевания.

Доктор кивнул:

– Это психическое расстройство, которое может возникнуть после того, как человек подвергся притеснениям или мучениям. Например, мы все слышали о том, что солдаты, вернувшиеся с войны, плохо адаптируются к нормальной жизни. Причина – посттравматическое стрессовое расстройство. Люди, которые им страдают, часто видят тяжелые моменты своей жизни во сне, испытывают проблемы с засыпанием, чувствуют себя изолированными от всех. В тяжелых случаях, после серьезных травм, возможны галлюцинации и диссоциативные состояния.

– Вы хотите сказать, что утром шестого марта у Питера были галлюцинации?

– Нет. Но думаю, он находился в диссоциативном состоянии.

– Что это означает?

– Это означает, что человек присутствует где-то физически, но отсутствует ментально, – пояснил Кинг. – И что его чувства, возникшие в связи с каким-то событием, не соотносятся с объективными знаниями об этом событии.

Брови Джордана сомкнулись над переносицей.

– Постойте, доктор. Получается, что в диссоциативном состоянии человек может водить машину?

– Запросто.

– А может ли он смастерить бомбу?

– Да.

– Зарядить пистолет?

– Да.

– Выстрелить?

– Конечно.

– И при этом человек не будет осознавать, что делает?

– Да, мистер Макафи, – сказал Кинг. – Так и есть.

– Когда, по вашему мнению, Питер впал в описанное вами состояние?

– Во время одной из наших бесед он рассказал мне, что шестого марта проснулся рано утром и сразу же подошел к компьютеру, чтобы проверить отзывы на свою игру, которую он выложил в Интернет. При этом он случайно наткнулся на старый документ – письмо с признанием в любви, адресованное Джози Кормье. Несколькими неделями раньше этот имейл был разослан по всей школе, а потом Питера унизили еще сильнее, сдернув с него штаны посреди столовой. Он сказал мне, что, после того как это письмо снова попалось ему на глаза, он уже ничего не помнит.

– Я постоянно натыкаюсь в компьютере на старые файлы, – заметил Джордан, – но не впадаю от этого в диссоциативное состояние.

– Для Питера компьютерный мир всегда был безопасной гаванью. В этой среде он чувствовал себя комфортно, он населял ее персонажами, которые относились к нему с уважением и которых он мог контролировать, в то время как реальная жизнь была ему совершенно неподконтрольна. То, что даже в этой зоне безопасности его поджидало унижение, спровоцировало слом.

Джордан скрестил руки, изображая адвоката дьявола:

– Не знаю… Мы же говорим о простом имейле. Разве можно сравнивать школьную травлю с тем, что испытали люди, пережившие войну в Ираке или теракт одиннадцатого сентября?

– Когда речь идет о посттравматическом стрессовом расстройстве, необходимо помнить: мы все по-разному воспринимаем травмирующие события. У кого-то расстройство спровоцировано жестоким изнасилованием, а кому-то достаточно просто бесцеремонного прикосновения. Дело не столько в самом событии, будь то война, террористическая атака, сексуальное домогательство или школьная обида, сколько в том эмоциональном состоянии, в котором человек на тот момент находился. – Кинг обратился к присяжным: – Вы, вероятно, читали о синдроме избиваемой женщины. Когда женщина убивает крепко спящего мужа, этот поступок кажется нам лишенным всякого смысла, даже если до того момента она на протяжении нескольких лет терпела физическое насилие.

– Протестую! – сказала Диана. – На скамье подсудимых никаких женщин нет.

– Протест отклоняется, – ответил судья Вагнер.

– Даже если женщине в настоящую минуту ничто не угрожает, – продолжил Кинг, – она психологически ощущает угрозу вследствие нарастающего насилия, которому она подвергалась на протяжении длительного времени и которое привело к возникновению посттравматического стрессового расстройства. Жизнь в постоянном страхе перед чем-то, что может случиться, что будет повторяться снова и снова, вынуждает жертву взяться за пистолет. Даже если в этот момент ее мучитель храпит, она все равно ощущает непосредственную опасность. По этой же причине ребенок, который, так же как Питер, страдает посттравматическим стрессовым расстройством, постоянно боится, что обидчик его убьет. Пусть сейчас он не толкает его и не запихивает в шкафчик, это может случиться в любую секунду. Точно так же, как и избитая женщина, затравленный подросток действует даже тогда, когда, на наш с вами взгляд, ему ничто не угрожает.

– Заметен ли такой иррациональный страх для окружающих? – спросил Джордан.

– Вероятно, нет. Если первоначальные попытки ребенка добиться помощи от взрослых оказываются безуспешными, он прекращает их и замыкается в себе. Он минимизирует свое общение с окружающими, поскольку не знает, не обернется ли тот или иной контакт очередным эпизодом травли. У него могут возникнуть мысли о самоубийстве. Он бежит в мир своих фантазий, который ему подвластен. Он погружается туда так часто, что ему становится все труднее и труднее отличать вымысел от действительности. Когда ребенка, страдающего посттравматическим стрессовым расстройством, действительно обижают, его сознание может изменяться: он отрывается от реальности, чтобы не чувствовать боли или унижения. Полагаю, именно это и произошло с Питером шестого марта.

– Несмотря на то что тогда, в его комнате, рядом с ним не было никого из тех, кто его обычно обижал?

– Совершенно верно. Его всю жизнь били, запугивали и осмеивали. Поэтому однажды он решил, что эти ребята убьют его, если он ничего не предпримет. Электронное письмо, попавшееся ему на глаза, спровоцировало диссоциативное состояние. Когда он явился в школу и начал стрелять, он совершенно не осознавал, что делает.

– Как долго диссоциативное состояние может сохраняться?

– По-разному. В случае Питера, вероятно, несколько часов.

– Часов? – переспросил Джордан.

– Да. Я изучил всю цепочку его действий вплоть до момента задержания и не вижу признаков осознанного поведения.

Джордан посмотрел на прокурора:

– Нам показали видеозапись, на которой Питер после первых выстрелов в кафетерии садится за стол и ест воздушный рис. Это подтверждает ваш диагноз?

– Да, это совершенно определенно доказывает, что Питер находился в состоянии диссоциативного расстройства. На пленке вы увидели мальчика, который не осознает, что окружен телами одноклассников, убитых или раненных им, а остальных он обратил в паническое бегство. Нисколько не взволнованный всем этим, он не спеша насыпает воздушный рис в миску.

– Как вы прокомментируете тот факт, что многие из тех, в кого Питер стрелял, не принадлежали к группе популярных? Среди его жертв были дети с особыми потребностями, был мальчик из тех, кого называют ботаниками, и даже учитель!

– Повторяю, – сказал доктор Ва, – здесь не идет речь о рациональном поведении. Питер не взвешивал своих действий. Он стрелял, находясь в отрыве от реальности. В течение этих девятнадцати минут все, кого Питер встречал на своем пути, воспринимались им как потенциальная угроза.

– Когда, по вашему мнению, Питер вышел из диссоциативного состояния?

– Уже после задержания, во время разговора с детективом Дюшармом. Тогда он понял весь ужас ситуации и отреагировал соответственно: заплакал и попросил, чтобы к нему пустили мать. Это нормальная детская реакция, свидетельствующая о том, что ребенок осознает свое положение.

Джордан оперся на ограждение, за которым сидели присяжные:

– Доктор, от некоторых свидетелей мы услышали, что Питер был не единственным в школе, кто подвергался травле. Почему он один отреагировал таким образом?

– Как я уже сказал, люди по-разному воспринимают стресс. У Питера наблюдается крайняя эмоциональная уязвимость – потому-то его и дразнили. Он вел себя не так, как другие парни: не занимался спортом, не казался крутым, проявлял чувствительность. А тех, кто отличается от большинства, не всегда уважают. Особенно в подростковом коллективе. В период полового созревания мы, как правило, стремимся приспосабливаться к среде, а не выламываться из нее.

– Как же так получилось, что эмоционально уязвимый ребенок однажды принес в школу четыре единицы огнестрельного оружия и убил или ранил в общей сложности двадцать девять человек?

– Отчасти это объясняется посттравматическим стрессовым расстройством как реакцией вашего подзащитного на постоянную травлю. Но есть и другая важная причина – специфика того общества, которое породило и Питера, и его обидчиков. Подросток отреагировал на стрессовую ситуацию в соответствии с навязанными ему клише. Он с детства играл в видеоигры, пропагандирующие жестокость – они, увы, не залеживаются на полках магазинов, – слушал песни об убийствах и сексуальном насилии. Его самого постоянно толкали, пинали, били, унижали. Он живет, мистер Макафи, в штате, официальный девиз которого – «Будь свободным или умри». – Кинг покачал головой. – В то утро Питер, по сути, всего лишь стал тем, кого из него лепили уже давно.

Никто этого не знал, но однажды Джози порвала отношения с Мэттом Ройстоном.

В субботу вечером, спустя почти год после того, как они начали встречаться, он за ней заехал. Какой-то парень на пару лет постарше их, футболист, с которым Брейди был знаком, устраивал у себя праздник. «Ты со мной?» – спросил Мэтт, хотя фактически он уже вез ее на эту вечеринку.

Когда они подъехали, дом ходил ходуном, как будто там был настоящий карнавал. Машины гостей стояли и на обочине, и на тротуаре, и на газоне. В окне второго этажа мелькали силуэты танцующих. Одна девочка блевала в кустах возле подъездной дорожки. Мэтт не выпускал руку Джози. Петляя в толпе веселящихся, они прошли в кухню, где стоял кег с пивом, оттуда обратно в гостиную. Стол уже опрокинули набок, чтобы освободить место для танцев. Ребята, на которых они натыкались, были не только из их школы и даже не только из их городка. Некоторые, судя по красным глазам и отвисшим челюстям, уже успели обкуриться. Парни и девчонки обнюхивали друг друга, ища себе пару для секса. Джози никого здесь не знала, но это не смущало ее: главное, она была рядом с Мэттом. Чувствуя жар сотни других тел, они теснее прижались друг к другу. Под музыку, которая пульсировала, как кровь, Мэтт просунул ногу между ног Джози, а она подняла руки, пристраиваясь к нему.

Все пошло наперекосяк, когда ей понадобилось в туалет. Сначала Мэтт настаивал на том, чтобы ее проводить: одной, мол, идти небезопасно, но она отговорила его, сказав, что вернется через полминуты. Как только она отошла на шаг, какой-то парень с серьгой в ухе слишком резко развернулся, и из его стакана выплеснулось пиво.

– Черт! – воскликнул он.

– Ничего страшного, – сказала Джози и, достав из кармана бумажную салфетку, принялась вытирать блузку.

– Давай помогу, – предложил парень.

В этот момент они оба поняли, как это глупо – пытаться собрать такое количество жидкости маленьким кусочком бумаги. Парень засмеялся, Джози тоже. Он все еще слегка касался ее плеча, когда Мэтт подошел и ударил парня по лицу.

– Что ты делаешь?! – вскрикнула Джози.

Парень упал и вырубился. Те, кто был рядом, отскочили на безопасное расстояние, но так, чтобы наблюдать за происходящим. Мэтт настолько сильно сжал запястье Джози, что она испугалась, как бы кость не треснула. Он потащил ее к машине. Они сели и тронулись с места. Тогда Джози, нарушив гробовое молчание, сказала:

– Этот парень просто хотел помочь.

Мэтт сдал назад:

– Хочешь остаться? Хочешь быть шлюхой?

Он вез ее домой, не останавливаясь перед светофорами и разворачиваясь на двух колесах. Скорость была вдвое выше разрешенной. Три раза Джози говорила ему, чтобы ехал медленнее. Потом просто закрыла глаза и стала молиться о том, чтобы скорее оказаться дома.

Наконец машина, взвизгнув тормозами, остановилась. Прежде чем выйти, Джози повернулась к Мэтту и с необычайным спокойствием сказала, что не хочет с ним больше встречаться. Вдогонку он крикнул ей:

– Ну и ладно! На фиг ты мне нужна, проститутка гребаная!

Соврав, что у нее болит готова, Джози быстро прошмыгнула мимо матери в ванную. Там она долго смотрела в зеркало, пытаясь понять, откуда у нее вдруг взялась такая твердость духа и отчего ей тем не менее хочется плакать. Потом она с час пролежала в постели без сна, и все это время из уголков глаз текли слезы: она по собственной воле разорвала эти отношения, но почему-то чувствовала себя несчастной.

В четвертом часу ночи зазвонил телефон. Джози взяла трубку и тут же повесила, чтобы мама подумала, что кто-то ошибся номером. На несколько секунд Джози затаилась, а потом сняла трубку опять и набрала *69 – комбинацию для связи с тем абонентом, от которого поступил последний вызов. Как она и ожидала, высветился номер Мэтта.

– Джози, – сказал он, когда она ему перезвонила, – ты мне врала?

– О чем?

– О том, что любишь меня.

– Нет, – прошептала она.

– Я не могу без тебя жить, – сказал он, и Джози услышала, как он встряхнул пузырек с таблетками.

Она похолодела:

– Что ты делаешь?

– А тебе не все равно?

Джози принялась лихорадочно соображать: водительские права у нее пока были только ученические, ей не разрешалось ездить одной, тем более в темноте. Добежать до дома Мэтта она тоже не смогла бы – он жил далеко, в четырех милях.

– Не двигайся, – сказала она. – Не делай… ничего.

Спустившись в гараж, Джози отыскала старый велосипед, которым уже несколько лет не пользовалась. Пока она крутила педали, начался дождь: одежда и волосы прилипли к телу. Вот наконец она приехала. В комнате Мэтта, на первом этаже, горел свет. Джози постучала в окно, Мэтт открыл, она влезла. На столе стоял пузырек с парацетамолом, а рядом – початый «Джим Бим».

– Ты же не…

Мэтт обнял Джози, обдав ее запахом виски:

– Ну ты ведь мне не велела. Для тебя я готов на все, что угодно. – Он отстранился: – А ты для меня на все готова?

– На все, – поклялась она.

Мэтт опять привлек ее к себе:

– То, что ты сказала в машине… это было не всерьез, правда?

Джози почувствовала себя так, будто вдруг оказалась в клетке и дверца захлопнулась. Мэтт поймал ее за сердце. Теперь она, как любое пойманное животное, могла вырваться только одним способом – принеся в жертву часть себя. В ту ночь Джози тысячу раз сказала: «Прости», потому что сама была во всем виновата.

– Доктор Ва, сколько вам заплатили за проделанную работу? – спросила Диана.

– Мои услуги стоят две тысячи долларов в день.

– Значит, можно сказать, что самым ценным ресурсом, который вы потратили для постановки диагноза Питеру Хоутону, было ваше время?

– Безусловно.

– Вы посвятили общению с обвиняемым десять часов. И вы с доверием относились ко всему, что он рассказывал вам на протяжении ваших долгих бесед?

– Да.

– Но разве вы могли наверняка знать, говорит ли он правду?

– Миз Ливен, я в профессии не первый день и вижу, когда пациент вполне откровенен, а когда лукавит, сознательно пытаясь меня в чем-то убедить.

– Определяя, насколько слова подростка соответствуют истине, вы, наверное, учитываете условия, в которых он находится?

– Конечно.

– А с Питером вы встретились в тюрьме, где он был заперт по обвинению в нескольких убийствах первой степени?

– Да.

– Разве не логично было бы заподозрить, что Питер стремится любой ценой найти выход из этой ситуации?

– С тем же успехом, миз Ливен, можно заключить, что, говоря правду, он уже ничего не теряет.

Диана поджала губы: она бы предпочла, чтобы психиатр просто ответил «да» или «нет».

– Если я правильно поняла, вы поставили диагноз «посттравматическое стрессовое расстройство», исходя, в частности, из того, что Питер обращался за помощью, но не получал ее. Это известно вам с его собственных слов?

– С его собственных слов, подтвержденных его родителями, а также учителями, которые выступали как свидетели с вашей стороны, миз Ливен.

– Подтверждение поставленного вами диагноза вы видите в том, что Питер уходит от реальности в мир своих фантазий, верно?

– Да.

– Под миром фантазий вы понимаете компьютерные игры, о которых обвиняемый вам рассказывал?

– Да.

– Направляя Питера к доктору Герцу, вы предупредили Питера о том, что ему будут делать МРТ мозга?

– Да.

– Не мог ли он умышленно назвать улыбающееся лицо злым, чтобы подтолкнуть вас к постановке выгодного ему диагноза?

– В принципе, мог…

– Кроме того, доктор, вы расцениваете электронное письмо, случайно попавшееся Питеру на глаза шестого марта, как причину его погружения в диссоциативное состояние, под влиянием которого он устроил кровавую…

– Протестую!

– Протест принимается, – сказал судья.

– Этот ваш вывод основывается на чем-то еще, кроме слов самого Питера Хоутона, человека, который обвиняется в убийстве десятерых человек и нанесении ранений еще девятнадцати?

Кинг Ва покачал головой:

– Нет, но любой другой психиатр на моем месте доверял бы пациенту в неменьшей степени.

– Любой психиатр, который не прочь заработать две тысячи баксов за день? – сказала Диана, приподняв бровь, и тут же отказалась от своих слов, не дожидаясь, когда Джордан заявит протест. – Вы утверждаете, что у Питера были суицидальные мысли, – продолжила она.

– Да.

– То есть он хотел себя убить?

– Это типично для пациентов с посттравматическим стрессовым расстройством.

– Как показал детектив Дюшарм, в то утро в здании школы было найдено сто шестнадцать гильз. При себе у Питера осталось тридцать неиспользованных патронов, еще пятьдесят два – в рюкзаке, вместе с двумя обрезами, из которых он не стрелял. Доктор, я прошу вас подсчитать, сколько всего патронов было у обвиняемого?

– Сто девяносто восемь.

Диана в упор посмотрела на Кинга:

– Значит, в те девятнадцать минут у Питера было двести шансов убить себя, вместо того чтобы лишать жизни тех, кто попадался ему навстречу. Ведь так, доктор?

– Да, однако грань между убийством и самоубийством очень тонка. Многие люди, находящиеся в депрессии, собираются выстрелить в себя, но в последний момент направляют пистолет на кого-то другого.

Диана нахмурилась:

– Я думала, Питер находился в диссоциативном состоянии и не мог делать выбор.

– Да. Он нажимал на курок, не осознавая, что делает, и не думая о последствиях.

– Определитесь, доктор. Либо это, либо желание перейти тонкую грань.

Джордан встал:

– Я протестую! Она агрессивно ведет себя по отношению к моему свидетелю!

– Перестаньте, ради бога, Джордан! – огрызнулась Диана. – Со мной это не пройдет!

– Коллеги! – предостерегающе произнес судья.

– Вы также сказали, доктор, что Питер вышел из диссоциативного состояния, когда детектив Дюшарм стал его допрашивать?

– Да.

– Ваш вывод основан на том, что именно в это время обвиняемый начал адекватно реагировать на ситуацию?

– Да.

– Тогда как вы объясните тот факт, что, когда трое полицейских вошли в раздевалку, направили на Питера дула пистолетов и сказали ему опустить оружие, он исполнил их требование?

Доктор Ва задумался.

– Разве под дулами трех пистолетов он повел себя не адекватно? – спросила Диана.

– Он сдался, – ответил психиатр, – поскольку на подсознательном уровне понял, что иначе его убьют.

– Но, доктор, вы же утверждаете, будто он хотел умереть.

Диана села, довольная тем, что Джордану нечем перечеркнуть ее успех.

– Доктор Ва, – сказал он, – вы общались с Питером на протяжении долгого времени, верно?

– В отличие от некоторых моих коллег, – произнес Кинг с нажимом, – я считаю необходимым, прежде чем говорить о человеке в суде, встретиться с ним лично.

– Почему это важно?

– Потому что психиатр должен понять пациента, установить с ним связь.

– Вы всегда принимаете слова пациентов за чистую монету?

– Разумеется, нет, особенно при таких обстоятельствах.

– Но ведь существует много способов проверить рассказ клиента?

– Конечно. Я поговорил с родителями Питера. Кроме того, инциденты травли упоминаются в школьных документах, хотя о принятых мерах там ничего не сказано. То, что электронное письмо Питера было разослано всей школе, подтверждается материалами, которые предоставила полиция.

– Удалось ли вам найти факты, доказывающие, что шестого марта Питер впал в диссоциативное состояние? – спросил Джордан.

– Да. Полиция утверждает, будто Питер составил список жертв. Однако многие из убитых не значатся в этом списке. Более того, Питер даже не знал их имен.

– О чем это свидетельствует?

– О том, что он не целился в конкретных людей. Он действовал механически.

– Спасибо, доктор, – сказал Джордан и кивнул Диане.

Она снова обратилась к свидетелю:

– Питер сказал вам, что его унизили в кафетерии. А упоминал ли он еще какие-либо места, где его обижали?

– Да, это происходило и на игровой площадке, и в школьном автобусе, и в мужском туалете, и в раздевалке.

– А когда Питер начал стрелять, зашел ли он в кабинет директора?

– Насколько мне известно, нет.

– В библиотеку?

– Нет.

– В учительскую?

Доктор Ва покачал головой:

– Нет.

– В кабинет изобразительного искусства?

– Думаю, нет.

– То есть, выйдя из кафетерия, Питер зашел в туалеты, а потом направился через спортзал в раздевалку. Он методично совершил обход тех мест, которые связаны с нанесенными ему обидами, так?

– По видимости.

– Вы сказали, доктор, что он действовал механически. Но разве такая траектория передвижений не свидетельствует о наличии плана?

Когда Питера доставили обратно в тюрьму, надзиратель, который вел его в камеру, вручил ему письмо:

– Пока тебя не было, раздавали почту.

Совершенно растерявшись от такой непривычно щедрой дозы доброты, Питер ничего не ответил. Просто сел на нижнюю койку и, прислонившись спиной к стене, изучил конверт. Он немножко нервничал, помня о разносе, который Джордан устроил ему после интервью журналистке. Но в тот раз адрес был напечатан на принтере, а в этот написан от руки. Точки над «i» напоминали маленькие облачка. Питер порвал конверт и развернул письмо, пахнущее апельсинами:

Здравствуй, Питер!

Ты не знаешь меня по имени, но я номер 9. Перед тем как вынести меня из школы, мне на лбу маркером написали эту цифру. Ты пытался меня убить.

Не ищи меня в зале суда: меня там нет. Мне было невыносимо находиться в этом городе, и месяц назад родители увезли меня в Миннесоту. Через неделю я пойду в здешнюю школу, где многие уже слышали обо мне. Они знают меня только как жертву из старшей школы Стерлинга. У меня нет интересов, у меня нет личности, у меня даже нет истории, кроме той, которую дал мне ты.

Я хорошо училась, но оценки больше меня не волнуют. Какой смысл о них волноваться? Раньше я мечтала поехать в престижный колледж, но сейчас не знаю, буду ли вообще куда-нибудь поступать, потому что до сих пор не сплю по ночам. Я пугаюсь, если ко мне бесшумно подходят сзади, я боюсь фейерверков и громко хлопающих дверей. Я уже достаточно долго хожу к психотерапевту, чтобы наверняка знать: в Стерлинг я не вернусь никогда в жизни.

Ты выстрелил мне в спину. Врачи говорят, мне повезло: если бы в тот момент я чихнула или обернулась, сидеть бы мне сейчас в инвалидном кресле. А так, если я вдруг надену топик на бретельках, все просто таращат глаза на мои шрамы от пули, от швов, от трубок, которые торчали у меня из груди. Мне не привыкать: раньше все пялились на мои прыщи, а теперь центр притяжения внимания сместился.

Я много думала о тебе и считаю, что ты должен сидеть в тюрьме. Это будет справедливо. Восстановится какое-то равновесие.

Кстати, ты, возможно, этого и не знаешь, но я вместе с тобой ходила на французский. Сидела у окна, за второй партой с конца. Ты казался мне каким-то загадочным, мне нравилась твоя улыбка. Я даже хотела, чтобы ты был моим другом.

Анджела Флюг

Питер сложил письмо и сунул в наволочку. Через десять минут достал. Он перечитывал его всю ночь, а когда взошло солнце, мог уже не смотреть в листок, потому что знал каждое слово наизусть.

Лейси оделась специально для сына. Хотя на улице было почти восемьдесят пять градусов по Фаренгейту, она отыскала на чердаке розовой свитер из ангоры, который Питер, когда был совсем маленьким, любил гладить, как котенка. На запястье она надела браслет из скатанных в шарики ярких кусочков иллюстрированного журнала. Этот браслет Питер сделал для нее в четвертом классе. Серая юбка с рисунком не особо подходила к свитеру, зато Питера она однажды развеселила, напомнив ему материнскую плату. Волосы Лейси были заплетены в косу, как в тот вечер, когда она в последний раз поцеловала его перед сном, задев хвостиком по лицу.

Она дала себе обещание: как бы тяжело ей ни было, как бы она ни плакала, отвечая на вопросы, не сводить глаз с Питера. Она будет смотреть на него, как некоторые женщины, когда рожают, смотрят на фотографию белоснежного пляжа. Даже если сердце собьется с ритма, лицо сына заставит ее сосредоточиться. Она покажет ему, что по-прежнему есть кто-то, чей взгляд всегда прикован к нему.

Когда Джордан Макафи ее вызвал, произошло нечто странное. В сопровождении пристава она вошла в зал, но, вместо того чтобы пройти прямо к свидетельскому месту, ее ноги по собственной воле зашагали в другую сторону. Прежде чем Лейси успела сообразить, куда направляется, это поняла Диана Ливен. Встала, чтобы остановить свидетельницу, но передумала.

Держа руки по швам, Лейси быстро подошла к скамье подсудимых и опустилась на колени. Теперь у нее перед глазами не было ничего, кроме лица сына. Она дотронулась до его щеки – теплой и все еще по-детски гладкой. Он щекотнул ресницами подушечку ее пальца. В тюрьме Лейси видела Питера каждый день, но там их всегда разделяла черта. А сейчас она касалась его. Кожей чувствовала, что он живой и настоящий. Это ощущение было как подарок, который время от времени достают из коробки, чтобы полюбоваться и порадоваться. Лейси помнила, как впервые взяла Питера на руки, все еще скользкого от крови и слизи. Красный ротик округлился в крике, ручки и ножки затрепыхались от непривычного ощущения бесконечности пространства. Лейси подалась вперед и сделала то же, что тогда: закрыла глаза и с краткой молитвой поцеловала своего ребенка.

– Мэм, – сказал пристав, дотронувшись до ее плеча.

Она встала, стряхнула его руку и направилась к свидетельскому месту. Открыла дверцу в ограждении и шагнула внутрь. Джордан Макафи поднес ей упаковку бумажных салфеток.

– Вы в порядке? – прошептал он, встав к присяжным спиной.

Лейси кивнула, повернулась к Питеру и улыбнулась так, будто эта улыбка была жертвой, возлагаемой на алтарь.

– Представьтесь, пожалуйста, – сказал Джордан.

– Лейси Хоутон.

– Где вы живете?

– Дом номер тысяча шестьсот шестнадцать, Голденрод-лейн, Стерлинг, Нью-Гэмпшир.

– Кто живет вместе с вами?

– Муж Льюис, – ответила Лейси. – И сын Питер.

– Есть ли у вас другие дети, миз Хоутон?

– У меня был сын Джозеф, но он погиб в прошлом году в аварии по вине пьяного водителя.

– Скажите, пожалуйста, как вы узнали о том, что случилось в школе шестого марта?

– Ночью меня вызвали в больницу. Я акушерка. Утром я, закончив принимать роды, пошла в комнату медсестер. Там все столпились вокруг радиоприемника. Сказали, что в старшей школе был взрыв.

– Как вы отреагировали на это сообщение?

– Попросила кого-то подменить меня и поехала в школу. Хотела убедиться, что Питер не пострадал.

– На чем он обычно ездил на занятия?

– У него есть своя машина.

– Миз Хоутон, расскажите о ваших отношениях с Питером.

– Он мой малыш, – улыбнулась Лейси. – Он всегда был тихим, чувствительным. Больше нуждался в поддержке, чем старший брат.

– Вы были с ним близки, пока он рос?

– Да, очень.

– Как складывались его отношения с братом?

– Хорошо…

– А с отцом?

Лейси ответила не сразу. Она вдруг почувствовала присутствие мужа не менее явственно, чем если бы он сидел рядом с ней, и вспомнила, как он под дождем шел через кладбище.

– Думаю, Льюису был ближе Джоуи, а у меня больше общего с Питером.

– Питер когда-нибудь говорил вам о проблемах в общении с другими детьми?

– Да.

– Протестую! – сказала прокурор. – Это будут показания с чужих слов.

– Пока отклоняется, – сказал судья. – Но будьте внимательны, мистер Макафи.

Джордан опять повернулся к Лейси:

– Почему, как вы думаете, Питеру было тяжело находиться среди сверстников?

– Они дразнили его, потому что он от них отличался. Не любил играть в полицейских, был не очень спортивным, зато артистичным, задумчивым. Из-за этого над ним и потешались.

– Что вы предпринимали?

– Я пыталась придать ему сил. – Лейси говорила, обращаясь к Питеру в надежде, что он примет ее слова в качестве извинения. – А что еще станет делать мать, когда ее ребенка обижают? Я говорила, что люблю его, что ребята просто еще ничего не понимают, а взрослые люди ценят таких, как он, – умных, добрых, способных посочувствовать. Все то, из-за чего его дразнили в пять лет, работало бы в его пользу, если бы ему было тридцать пять, и я это понимала, но не могла просто взять и перенести его на три десятка лет вперед. Ускорить взросление ребенка невозможно, даже если очень хочется.

– Миз Хоутон, в каком году Питер перешел в старшую школу?

– В две тысячи четвертом.

– Там его продолжали дразнить?

– Еще сильнее, чем раньше, – ответила Лейси. – Мне даже пришлось попросить его старшего брата, чтобы он за ним приглядывал.

Джордан подошел ближе:

– Расскажите о Джоуи.

– Его все любили, он был умница, спортсмен. Одинаково легко находил общий язык и со взрослыми, и с ровесниками. Он… В этой школе он был звездой.

– Вы, наверное, очень им гордились.

– Да. Но я думаю, что еще до того, как Питер пошел в школу, из-за Джоуи у учителей и других ребят сложилось определенное представление о том, каким должен быть Хоутон. А Питер их ожиданиям не соответствовал, и от этого ему приходилось особенно тяжело.

Произнося эти слова, Лейси заметила, что лицо сына изменилось, как иногда меняется погода за окном. Почему же раньше, когда была такая возможность, она ни разу не поговорила с ним об этом? Не сказала: «Я тебя понимаю. Из той огромной тени, которую отбрасывал Джоуи, трудно было дотянуться до солнечного света».

– Сколько лет было Питеру, когда Джоуи погиб?

– Он заканчивал десятый класс.

– Смерть старшего сына, конечно же, стала тяжелейшим потрясением для всей вашей семьи.

– Да.

– Вы старались как-нибудь помочь Питеру перенести это горе?

Лейси опустила глаза:

– Я была не в состоянии его поддерживать. Я сама еле держалась.

– А ваш муж? Он ободрял Питера?

– Наверное, мы оба просто старались пережить это потихоньку, день за днем. Думаю, именно Питер не дал нашей семье распасться.

– Миссис Хоутон, Питер когда-нибудь говорил вам, что хочет причинить вред кому-то из своих одноклассников?

У Лейси перехватило горло.

– Нет.

– Вы не замечали в личности Питера каких-нибудь особенностей, позволяющих предположить, что он на такое способен?

– Когда вы смотрите в глаза своего ребенка, – сказала Лейси мягко, – вы видите все то, о чем мечтаете, а не то, чего бы вы не пожелали и врагу.

– Вы находили какие-нибудь признаки того, что Питер готовится совершить преступление?

По щеке Лейси покатилась слеза.

– Нет.

Голос Джордана смягчился.

– А вы искали, миссис Хоутон?

Лейси вспомнила, как прибиралась в столе старшего сына и как выбросила в унитаз наркотики, найденные в одном из ящиков.

– Нет, – призналась она, – не искала. Я думала, так будет лучше. После смерти Джоуи я больше всего хотела сохранить с Питером хорошие отношения: не вторгаться в его личное пространство, не ссориться с ним, оберегать его от той боли, которую могут причинить ему другие. Я хотела, чтобы он как можно дольше оставался ребенком. – Лейси подняла заплаканное лицо. – Но родителям это неподвластно. Работа родителей – помогать ребенку расти.

Из глубины зала донесся шум: какой-то мужчина встал, чуть не опрокинув телекамеру. Раньше Лейси его не видела. Это был лысеющий брюнет с усами. Глаза у него горели.

– Знаете что?! – выпалил он. – Моя дочка Мэдди уже никогда не вырастет. И ее дочь тоже, – он указал на женщину, сидевшую рядом. – И его сын. Сука ты проклятая! Если бы ты делала свою работу лучше, я бы не лишился моей.

– Сэр! – сказал судья, постукивая молоточком. – Сэр, я прошу вас…

– Ты родила монстра! Чертова монстра! – выкрикнул мужчина, когда приставы схватили его за плечи и потащили к выходу из зала.

Однажды Лейси принимала младенца, у которого не было половины сердца. Родители узнали об этом заранее, но решили не прерывать беременность, чтобы провести со своим ребенком хотя бы несколько секунд. Передав новорожденную в руки матери и отца, Лейси почувствовала себя не в силах смотреть на их лица. Сделав для девочки все, что было возможно, она отошла в угол и оттуда наблюдала первое и последнее движение крошечного синего тельца: новорожденная замедленно, как космонавт в невесомости, шевельнула кулачком, а потом пальчики один за другим разжались и она застыла. Сейчас Лейси вспомнила эти пальчики, вспомнила, как ребенок навсегда ускользал из рук родителей.

– Прости! – произнесла она одними губами, повернувшись к Питеру, и, закрыв лицо обеими руками, зарыдала.

Как только судья объявил перерыв и присяжные гуськом покинули зал, Джордан заявил:

– Ваша честь, защита просит о заслушивании. Мы ходатайствуем о признании судебного разбирательства недействительным.

– Как удобно! – сказала Диана, и, хотя она стояла спиной к нему, он почувствовал, что она закатила глаза.

– Позвольте спросить вас, мистер Макафи, на каком основании? – ответил судья.

«На том основании, что это единственная соломинка, за которую я могу ухватиться», – подумал Джордан.

– Ваша честь, отец одной из жертв позволил себе крайне эмоциональное высказывание. Такое поведение нельзя игнорировать, и никакие инструкции с вашей стороны не способны нейтрализовать его воздействие на присяжных.

– Это все?

– Нет. До сих пор присяжные могли не знать о том, что члены семей погибших присутствуют в зале, – продолжал Джордан. – Теперь знают наверняка. И понимают, что эти люди следят за каждым их движением. Это непозволительное давление на присяжных в деле, которое и раньше привлекало к себе пристальное внимание общественности и создавало предельный эмоциональный накал. Разве смогут члены коллегии беспристрастно проанализировать все обстоятельства, проигнорировав те ожидания, которые возлагают на них родственники жертв?

– Вы смеетесь? – вмешалась Диана. – По-вашему, до нынешнего момента присяжные могли думать, что зал набит людьми, которым просто нечего делать? Естественно, здесь собрались те, кого произошедшее лично касается. Просто так сюда никто не пришел бы.

Судья Вагнер поднял глаза на Джордана:

– Мистер Макафи, я не собираюсь объявлять разбирательство недействительным. Ваше беспокойство мне понятно, но, полагаю, проблема будет решена, если я призову присяжных игнорировать любые эмоциональные всплески. Все, кто имеет отношение к этому делу, понимают: эмоции зашкаливают, людям трудно себя контролировать. Зрителей я тоже предупрежу о том, что в случае повторения подобных инцидентов мне придется вести заседание при закрытых дверях.

– В таком случае, Ваша честь, – вздохнул Джордан, – прошу, по крайней мере, запротоколировать мой протест.

– Разумеется. До встречи через пятнадцать минут, – ответил судья и удалился к себе в кабинет, а Джордану оставалось только вернуться за свой стол и ломать голову над чудодейственным средством, способным спасти Питера.

На самом деле ситуация была предельно ясна: что бы ни сказал Кинг Ва, как бы убедительно ни звучал диагноз «посттравматическое стрессовое расстройство», как бы присяжные ни сочувствовали Питеру, жертвам они все равно будут сочувствовать больше. Выходя из зала, Диана улыбнулась Джордану:

– Неплохая попытка.

Любимым уголком Селены в здании суда была комнатка рядом с коморкой технички, заваленная старыми картами. Понятия не имея о том, почему они хранятся здесь, а не в библиотеке, Селена охотно заходила сюда, когда уставала смотреть, как муж вышагивает из стороны в сторону перед присяжными. Если не с кем было оставить Сэма, она кормила его здесь. А сейчас привела сюда Лейси и усадила ее перед своей любимой картой мира – той, в центре которой располагалась фиолетовая Австралия с зеленой Новой Зеландией. Пространство морей украшали красные драконы, а в углах картографы поместили грозовые облака. Селене нравилось изображение старинного компаса, указывающего стороны света, и нравилось думать, что, если сменить точку зрения, мир выглядит совершенно по-новому.

Лейси Хоутон все плакала, и это нужно было как-то остановить – иначе перекрестный допрос обернулся бы катастрофой. Селена села рядом:

– Может, вам чего-нибудь принести? Супа? Или кофе?

Лейси вытерла нос салфеткой и покачала головой:

– Я ничего не могу сделать, чтобы его спасти.

– Это работа Джордана, – сказала Селена, хотя, если честно, не представляла себе, что муж должен сделать, чтобы Питер не попал в тюрьму очень надолго.

Пока она пыталась найти хоть какие-нибудь успокоительные слова, Сэм протянул руку и дернул ее за одну из косичек.

Бинго!

– Лейси, вы не подержите его? – попросила Селена. – Мне нужно достать кое-что из сумочки.

– Вы… разрешите мне взять вашего ребенка на руки?

Селена пересадила Сэма к Лейси на колени. Он уставился на нее, упорно пытаясь засунуть кулачок в рот.

– Га, – сказал он.

По лицу Лейси скользнула тень улыбки.

– Ах ты, маленький, – прошептала она, перехватывая его поудобнее.

В этот момент кто-то постучал:

– Можно?

В комнатушку, слегка приоткрыв дверь, заглядывала Алекс Кормье. Увидев ее, Селена сразу встала:

– Ваша честь, вам нельзя…

– Пусть войдет, – сказала Лейси.

Селена посторонилась, судья вошла и села, поставив на стол одноразовый стаканчик. Когда Сэм ухватил ее за мизинец, слегка улыбнулась:

– Кофе здесь ужасный, но я все-таки принесла.

– Спасибо.

Селена осторожно обошла заваленный картами стол и встала между двумя женщинами, глядя на них с тем же недоумевающим любопытством, с каким смотрела бы на львицу, которая вдруг решила приласкать антилопу, вместо того чтобы ее съесть.

– Ты хорошо выступила, – сказала судья.

– Недостаточно хорошо, – покачала головой Лейси.

– Не думаю, что у прокурора к тебе много вопросов.

Лейси прижала малыша к груди и погладила по спинке.

– Мне кажется, я не смогу еще раз туда войти, – сказала она дрожащим голосом.

– Сможешь и войдешь, – ответила судья. – Ты нужна Питеру.

– Они его ненавидят. И меня тоже.

Алекс Кормье положила руку Лейси на плечо:

– Не все. После перерыва я сяду в первом ряду. Тебе не обязательно смотреть на прокурора. Смотри на меня.

Селена разинула рот. Приглашая в суд ребенка или взрослого человека с хрупкой психикой, они с Джорданом часто сажали в зал кого-нибудь, чье лицо успокаивало бы свидетеля. Давать показания легче, когда видишь, что в зале у тебя есть хотя бы один друг.

Сэм задремал на груди Лейси, посасывая большой палец. Алекс протянула руку и погладила темный пушок на голове малыша.

– Принято считать, – сказала она, – что в юности люди делают ошибки. Но и в зрелом возрасте мы, по-моему, делаем их не меньше.

Войдя в камеру, где Питера держали во время перерывов, Джордан с порога заявил:

– Не переживай, ничего страшного не случилось. Судья скажет присяжным, чтобы не обращали внимания на такие эмоциональные всплески.

Питер сидел на металлической скамье, зажав голову руками.

– Ты меня слышишь? Я понимаю, как этот эпизод тебя огорчил, но никаких юридических последствий он не возымеет…

Питер перебил Джордана:

– Я должен сказать ей, почему это сделал.

– Кому? Маме? К ней нельзя, она свидетель и пока находится в изоляции. – Подумав, Джордан добавил: – Послушай, как только я смогу устроить тебе встречу с ней…

– Да нет. Я всем должен сказать.

Джордан посмотрел на своего подзащитного: глаза сухие, руки, сжатые в кулаки, опущены. Когда Питер поднял взгляд, это уже не был взгляд испуганного ребенка, который сидел рядом с Джорданом в первый день слушаний. Это был взгляд человека, за несколько часов ставшего взрослым.

– Мы обязательно представим события с твоей точки зрения. Но пока потерпи. Понимаю: тебе в это с трудом верится, но мы все исправим. Мы все делаем как надо.

– Не мы, – ответил Питер, – а вы. – Он встал и подошел к Джордану. – Вы сказали, что скоро наша очередь. Но ведь вы имели в виду только себя, правда? Вы не собирались предоставить слово мне, чтобы я вышел и всем рассказал, как все было на самом деле?

– Ты видел, как они отреагировали на твою маму? – спросил Джордан. – Представь себе, что начнется, если на ее место выйдешь ты.

В эту секунду в Питере произошел какой-то надлом. Это была не вспышка гнева и не всплеск подавляемого страха. Это порвалась последняя тончайшая нить надежды. Джордан вспомнил рассказ Майкла Бича, который сидел над раненым другом и смотрел, как его лицо постепенно становится безжизненным. Чтобы увидеть смерть человека, не обязательно быть ее свидетелем.

– Джордан, раз уж мне придется всю оставшуюся жизнь провести в тюрьме, то пусть перед этим они хотя бы услышат мою историю.

«Ни в коем случае, черт подери! Ты будешь сидеть молча и не разрушишь тот карточный домик, который я строю в надежде, что тебя оправдают», – примерно так Джордан собирался ответить своему подзащитному, но в последний момент передумал. Если кого-то и стоило попытаться обмануть, то уж точно не Питера.

– Хорошо. – Адвокат глубоко вдохнул. – Сначала скажи мне то, что собираешься сказать всем.

У Дианы Ливен не оказалось вопросов к матери обвиняемого, что, как понимал Джордан, отчасти объяснялось Божьим милосердием. Вероятно, еще чуть-чуть, и Лейси, не выдержав стресса, лишилась бы рассудка прямо в зале суда. А кроме того, на все, что прокурор могла спросить, уже исчерпывающе ответил отец Мэдди Шоу. Когда пристав проводил Лейси к выходу из зала, судья поднял взгляд от своих бумаг:

– Мистер Макафи, кто ваш следующий свидетель?

Джордан сделал глубокий вдох и объявил:

– Защита приглашает для дачи показаний Питера Хоутона.

По залу пронесся ропот. Оживившиеся журналисты зашуршали блокнотами и защелкали ручками. Находясь под прицелом взглядов людей, чьих близких он убил или ранил, Питер встал. Джордан заметил, как расширились глаза Селены, не ожидавшей такого поворота.

Сев на свидетельское место, Питер, в соответствии с полученными инструкциями, сразу же сфокусировал взгляд на своем адвокате. «Пока что молодец», – подумал Джордан.

– Вы Питер Хоутон?

– Да, – сказал Питер, но его почти никто не услышал, потому что он недостаточно приблизился к микрофону. – Да, – повторил он, наклонившись вперед, и на этот раз система громкой связи издала противный скрежещущий звук.

– В каком вы классе?

– Когда меня арестовали, учился в одиннадцатом.

– Сколько вам сейчас лет?

– Восемнадцать.

– Питер, шестого марта две тысячи седьмого года вы пришли в старшую школу Стерлинга с оружием и убили десятерых человек?

– Да.

– А девятнадцать ранили?

– Да.

– Кроме того, вы нанесли тяжелейший моральный ущерб огромному числу других людей и материальный ущерб муниципальной собственности?

– Я знаю, – сказал Питер.

– Теперь вы этого не отрицаете?

– Нет.

– Вы можете объяснить присяжным, почему вы это сделали? – спросил Джордан.

Питер посмотрел ему в глаза:

– Это начал не я.

– А кто?

– Те, кто всю жизнь не давал мне прохода, называл меня фриком.

– Вы помните имена этих людей?

– Их было слишком много.

– Почему у вас возникло такое ощущение, будто вашу проблему можно решить только путем насилия?

Джордан велел Питеру, что бы он ни говорил, ни в коем случае не выплескивать злость. Держать себя в руках и говорить спокойно. Иначе сказанное могло навредить ему еще сильнее, чем Джордан предполагал.

– Я пытался делать, как советовала мама, – ответил Питер. – Пытался вести себя так же, как они, но это не помогло.

– Что вы имеете в виду?

– Я записался на футбол, но меня никогда не выпускали на поле. А однажды я помог одноклассникам подшутить над учителем – загнал его машину с парковки в спортзал. Меня оставили после уроков, а их нет, потому что они должны были играть в баскетбол.

– Но, Питер, – сказал Джордан, – зачем же так?

Питер облизал губы:

– Я не думал, что все закончится этим.

– Вы планировали убить всех этих людей?

Нужно было ответить так, как они репетировали в камере: «Нет, не планировал».

– Когда я делал это в игре, я побеждал, – опустив глаза, тихо произнес Питер.

Джордан похолодел. Его партнер отошел от своей роли, и теперь он сам не знал, какую реплику подать. А занавес должен был вот-вот опуститься. Лихорадочно прокручивая в уме последние слова Питера, Джордан понял, что они не так уж плохи. Они прозвучали как свидетельство полного одиночества и отчаяния. «Ты еще можешь спасти положение!» – мысленно сказал Джордан сам себе и подошел к Питеру, стараясь взглядом внушить ему: «Соберись! Иди туда, куда я тебя веду!» Нужно было показать присяжным: этот мальчик вышел к ним для того, чтобы выразить раскаяние.

– Но вы ведь понимаете, Питер, что в тот день не победил никто?

Джордан заметил, как в глазах Питера что-то сверкнуло. Маленький огонек возродившегося оптимизма. Видимо он, адвокат, перестарался. Пять месяцев он твердил подзащитному: «Тебя могут оправдать, у меня есть стратегия, я знаю, что делаю…» И вот именно сейчас парень решил ему поверить – не нашел, черт побери, лучшего момента!

– Но ведь игра еще не закончена? – сказал Питер и с надеждой улыбнулся Джордану.

Тот едва не потерял самообладание. Когда двое из присяжных отвернулись, он отошел к своему столу, беззвучно ругаясь. Питер совершил ту же ошибку, которую совершал всегда. Он никогда не понимал, как то, что он говорит или делает, звучит или выглядит со стороны. Вот и сейчас он произвел на всех впечатление маньяка-убийцы, хотя на самом деле просто пошутил, обращаясь к одному из своих очень немногочисленных друзей.

– Мистер Макафи, – сказал судья. – У вас есть еще вопросы?

Джордан хотел задать Питеру тысячу вопросов: «Как ты мог так со мной поступить? Как ты мог так поступить с собой? Как мне теперь убедить присяжных, что ты сказал одно, а думал другое?» Он покачал головой, оценивая положение дел, но судья принял это за ответ и передал слово прокурору.

Джордан встрепенулся. «Постойте! – чуть не вырвалось у него. – Погодите, я придумал!» Он затаил дыхание: если Диана спросит у Питера хоть что-нибудь, хоть второе имя, то он, Джордан, потом снова сможет задавать вопросы. Тогда ему удастся изменить мнение присяжных о своем подзащитном.

Диана полистала свою записную книжку и положила ее на стол обложкой вверх:

– У обвинения нет вопросов, Ваша честь.

Судья Вагнер вызвал приставов:

– Отведите мистера Хоутона на его место. Мы прерываем слушание до понедельника.

Как только присяжные вышли, зал забурлил. Репортеры устремились к Джордану в надежде заполучить цитату для броского заголовка, но тот, схватив свой портфель, почти бегом бросился к задней двери, через которую как раз выводили подсудимого.

– Стойте! – крикнул Джордан двум конвойным, шедшим по обе стороны от Питера, закованного в наручники. – Я должен поговорить с моим клиентом о следующем заседании!

Конвойные переглянулись.

– У вас две минуты, – сказал один из них, но оба остались стоять, где стояли.

Другой возможности поговорить с Питером в ближайшее время ждать не приходилось.

– Ну как? – улыбнулся Питер.

Его раскрасневшаяся физиономия сияла. Джордан задумался, подбирая нужные слова:

– Ты сказал то, что и хотел сказать?

– Ага.

– Ну тогда хорошо.

Джордан стоял и смотрел своему подзащитному вслед, пока его вели по коридору. Перед тем как повернуть за угол, Питер поднял сцепленные руки и помахал. Джордан кивнул, не вынимая рук из карманов.

Выйдя через служебную дверь, он проскочил мимо трех микроавтобусов со спутниковыми тарелками, похожими на огромных белых птиц. У задних стекол сидели продюсеры, редактирующие материал для вечерних новостей. На всех мониторах Джордан увидел себя. А из приоткрытого окна до него донесся голос Питера: «Но ведь игра еще не закончена?» Адвокат закинул портфель за плечо и ускорил шаг. «Закончена», – пробормотал он.

В тот вечер Селена приготовила Джордану «последний обед смертника» – так он называл запеченного гуся, которого по традиции жена подавала ему перед заключительным днем слушаний. Твой гусь готов[25]. Уложив Сэма, Селена поставила перед мужем тарелку и села напротив.

– Даже не знаю, что сказать, – призналась она.

– Я еще не готов. – Джордан отстранил еду.

– Ты о чем?

– Я не могу закончить это дело так.

– Но, милый, после сегодняшнего экспромта Питера уже никакая пожарная команда не спасет.

– Я не могу просто опустить руки. Я внушил ему, что шанс есть. – Джордан с горечью посмотрел на Селену. – Я позволил ему говорить, хотя знал, чем это может обернуться. Теперь я должен что-то придумать. Что-то сказать, чтобы это заявление Питера не было последними словами, которые присяжные о нем услышат.

Селена придвинула тарелку к себе, забрала у Джордана нож с вилкой, отрезала кусочек мяса и обмакнула в вишневый соус.

– Гусь чертовски хорош! – сказала она. – Ты не знаешь, от чего отказываешься.

– Список свидетелей! – Джордан встал и принялся рыться в бумагах, сложенных на другом конце стола. – Среди тех, кого мы еще не вызывали, должен быть кто-то, кто может нам помочь. – Он пробежал глазами список имен. – Кто такая Луиза Херрман?

– Учительница Питера в третьем классе, – ответила Селена с набитым ртом.

– Какого черта мы внесли ее в список?

– Она сама позвонила и сказала, что, если понадобится, она готова прийти и заявить, что в третьем классе он был хорошим мальчиком.

– Это не поможет. Нужны более свежие сведения. – Джордан вздохнул. – Но я никого подходящего не вижу… – Он перевернул страницу и, остановив взгляд на последнем имени, медленно произнес: – Кроме Джози Кормье.

Селена положила вилку:

– Ты хочешь вызвать дочку Алекс?

– С каких это пор ты называешь судью Кормье по имени?

– Но девочка же ничего не помнит!

– Может, уже вспомнила? Мне выбирать не приходится. Вызовем ее и посмотрим, что она скажет.

Селена порылась в стопках бумаг на сервировочном столике, на каминной полке и на стульчике Сэма.

– Вот ее аффидевит. – Селена передала Джордану нотариально заверенную бумагу, в которой Джози под присягой заявляла, что ничего не помнит, а заодно и стенограмму ее последней официальной беседы с Патриком Дюшармом.

– Но они дружат с подготовительного класса.

– Дружили.

– Все равно. До сути дела Диана уже докопалась: Питер запал на Джози и застрелил ее парня. Если мы вытянем из девчонки какие-нибудь хорошие слова о нем, может, она даже скажет, что прощает его, это будет иметь вес в глазах присяжных. – Джордан встал. – Я еду обратно в суд. Оформлять повестку.

В субботу утром, когда в дверь позвонили, Джози была еще в пижаме. Она спала как убитая, и неудивительно, если учесть, что всю неделю ей не удавалось выспаться. Снились шоссе, по которым вместо машин ехали инвалидные кресла, кодовые замки без цифр, королевы красоты без лица. Под конец прошлого заседания в комнате для свидетелей защиты осталась она одна. Это означало, что скоро все закончится и можно будет снова начать дышать.

Открыв дверь, Джози увидела красивую высокую афроамериканку – жену Джордана Макафи.

– Доброе утро, Джози, я должна отдать тебе вот это. – Она улыбнулась и протянула какую-то голубую бумажку. – Мама дома?

Джози развернула листок, гадая, что бы это могло быть. Может, приглашение на вечеринку по случаю окончания процесса? Было бы классно.

– Мама! – крикнула она через плечо.

Вышли Алекс с Патриком.

– Ой, – заморгала Селена.

Алекс невозмутимо скрестила руки на груди:

– В чем дело?

– Ваша честь, извините, что беспокою вас в субботу, но мой муж спрашивает, не сможет ли Джози сегодня с ним встретиться.

– Зачем?

– Дело в том, что на понедельник он вызывает ее в суд для дачи показаний.

У Джози перед глазами все поплыло.

– Для дачи показаний? – повторила она.

Алекс шагнула вперед, настроенная, судя по выражению лица, весьма решительно. Патрик вовремя остановил ее, обняв за талию. Свободной рукой он взял у Джози голубую бумагу.

– Я не могу идти в суд, – пробормотала Джози.

Алекс помотала головой:

– Вы приняли у нас аффидевит, в котором моя дочь заявляет, что ничего не помнит.

– Понимаю, как вы огорчены. Тем не менее Джордан вызывает Джози. Мы бы хотели поговорить с ней о ее показаниях заранее: так будет лучше и для нас, и для нее. – Подумав, Селена добавила: – Вы, конечно, можете не идти нам навстречу, но Джози от этого легче не станет.

Алекс стиснула зубы.

– В два, – процедила она и захлопнула дверь у Селены перед носом.

– Ты же обещала! – закричала Джози. – Ты обещала, что мне не придется туда идти и давать показания! Не придется все это терпеть!

Алекс взяла ее за плечи:

– Дорогая, я понимаю: тебе страшно. Понимаю, как ты не хочешь туда идти. Но что бы ты ни сказала, Питеру это уже не поможет. Поэтому все должно пройти быстро и безболезненно. – Алекс перевела взгляд на Патрика. – Какого черта ему понадобилось ее вызывать?!

– Его дело дрянь. Он хочет, чтобы Джози спасла положение.

Джози разразилась слезами.

Джордан открыл дверь своего кабинета, держа Сэма под мышкой, как футбольный мяч. Джози Кормье в сопровождении матери явилась точно в назначенное время. Судья Кормье выражением лица напоминала танк, а девочка, наоборот, вся тряслась.

– Спасибо, что пришли, – сказал Джордан, улыбаясь от уха до уха: ему хотелось, чтобы Джози чувствовала себя комфортно.

Обе гостьи промолчали.

– Вы уж извините. – Джордан указал на Сэма. – Жена должна была подъехать и забрать малыша, чтобы мы могли спокойно поговорить, но попала в пробку: лесовоз на дороге опрокинулся. – Он улыбнулся еще шире. – Селена будет здесь с минуты на минуту.

Он указал на диван и на стулья, предлагая женщинам сесть. На столике возле графина с водой стояла вазочка с печеньем.

– Не хотите ли…

– Нет! – отрезала Алекс.

Джордан сел и стал покачивать ребенка на одном колене:

– Как хотите…

Он уставился на часы, удивляясь тому, как долго могут тянуться шестьдесят секунд, когда ты хочешь, чтобы они пронеслись побыстрее. Наконец дверь распахнулась, и Селена ворвалась в кабинет.

– Прошу прощения, прошу прощения, – забормотала она и протянула руки к малышу.

В этот момент у нее с плеча соскользнул рюкзак, из которого выпала упаковка подгузников. Джози встала, посмотрела на пол и попятилась, запнувшись о ноги матери и о край дивана. Простонав: «Нет!» – она забилась в угол и, закрыв лицо обеими руками, заплакала. Сэм заверещал. Селена прижала его к груди, а Джордан только молча хлопал глазами. Судья Кормье присела на корточки рядом с дочерью:

– Джози, что такое? Что случилось, Джози?

Девочка, сидя на полу, раскачивалась взад-вперед и рыдала.

– Я помню… – прошептала она, подняв глаза на мать, – больше, чем сказала.

Алекс от неожиданности разинула рот, и Джордан решил воспользоваться моментом.

– Что ты помнишь? – спросил он, опускаясь на колени рядом с Джози.

Алекс оттолкнула его и помогла дочери встать. Потом села на диван и налила в стакан воды из графина.

– Все в порядке, все в порядке, – пробормотала она.

Джози прерывисто вздохнула и кивком указала на упавшие вещи Селены:

– Рюкзак. Он упал у Питера с плеча, как сейчас у вас. Молния раскрылась, и… и оттуда вывалился пистолет. Мэтт его схватил. – Ее лицо исказилось. – Он выстрелил в Питера, но промахнулся. А Питер… А он… – Джози закрыла глаза. – Тогда Питер в него выстрелил.

Джордан поймал взгляд Селены. Защита Питера держалась на диагнозе «посттравматическое стрессовое расстройство». Когда человек, получивший травму, находится в таком состоянии, одно событие может послужить толчком к другому, и при этом нередки провалы в памяти. Вот и Джози долгое время ничего не помнила, а потом вместо выпавшей упаковки подгузников вдруг увидела то, что случилось в раздевалке несколько месяцев назад. Она увидела Питера и направленное на него дуло пистолета. Реальную угрозу со стороны человека, который всю жизнь над ним издевался. Разве не об этом постоянно говорил Джордан?

– Как все запуталось! – сказал адвокат Макафи своей жене, когда Кормье ушли. – Но мне это на руку.

Селена не увезла ребенка домой. Сэм уснул в пустом выдвижном ящике, а родители уселись за тот самый стол, за которым меньше часа назад Джози призналась, что недавно начала вспоминать детали произошедшего, но никому ничего не говорила, так как боялась давать показания в суде. Что когда подгузники выпали из рюкзака, воспоминания нахлынули на нее и все прояснилось.

– Знай я об этом до начала слушаний, – стал рассуждать Джордан, – то доложил бы Диане и добился бы от прокуратуры соответствующей реакции. Но поскольку разбирательство уже идет, придется действовать по-другому, что, вероятно, даже лучше.

– Хочешь забить гол на последней минуте?

– Представь себе: Джози говорит все это в суде. Тогда все десять смертей вдруг перестают казаться тем, чем казались до сих пор. Вскрывается подлинная история последнего убийства, и это бросает тень на всю ту картину, которую присяжным представило обвинение. Иными словами, если прокуратура не знала этого, то мало ли чего еще она может не знать?

– К тому же, – заметила Селена, – показания Кинга начинают звучать убедительнее. Мэтт, один из тех, кто мучил Питера, хочет его убить, как он всегда и боялся. Вот только… – Селена задумалась, – Питер все-таки сам принес оружие в школу.

– Ничего, – сказал Джордан. – Мне не обязательно иметь ответы на все вопросы. – Он поцеловал жену в губы. – Мое дело – помешать прокуратуре их найти.

Сидя на скамейке, Алекс смотрела на ребят из колледжа, которые бросали друг другу «летающую тарелку» с таким видом, будто понятия не имели о том, что мир треснул по швам. Джози сидела рядом, подтянув колени к груди.

– Почему ты мне не сказала? – спросила Алекс.

– Я не могла. Ты была судьей по этому делу.

Алекс почувствовала, как в груди что-то больно толкнулось.

– Но, Джози, я же взяла самоотвод, и мы вместе ходили к Джордану… Ты и тогда сказала, что ничего не помнишь… Потому-то я отвела тебя к нотариусу, чтобы ты показала то же самое под присягой.

– Я думала, ты так хочешь… Ты сказала, что, если я подпишу, мне не придется быть свидетельницей. А я так не хотела идти в суд, так не хотела опять видеть Питера!

«Летающая тарелка», подняв облачко пыли, приземлилась прямо у ног Алекс.

– Извините! – крикнул один из студентов и помахал рукой.

Алекс подобрала «тарелку» и бросила ее игравшим. Взмыв вверх, подхваченная ветром, она быстро превратилось в пятнышко на идеально чистом фоне голубого неба.

– Мамочка, – сказала Джози, уже много лет не называвшая мать этим словом, – что теперь со мной будет?

Алекс этого не знала. Ни как судья, ни как адвокат, ни как мама. Она могла только дать разумный совет и надеяться, что он поможет:

– Теперь всегда говори только правду.

Патрику пришлось отлучиться из города: его вызвали на переговоры об освобождении женщины и ребенка, взятых в заложники ополоумевшим главой семейства. В Стерлинг удалось вернуться только к полуночи. Вместо того чтобы поехать к себе, Патрик прямиком направился к Алекс: у нее он чувствовал себя как дома в большей степени, чем в собственной квартире. С работы он несколько раз пробовал позвонить ей, хотел узнать, как прошла встреча с Джорданом Макафи, но связи не было.

Когда Патрик вошел, Алекс сидела одна в темной гостиной. Он сел рядом и несколько секунд тоже молча смотрел в стену. Потом прошептал:

– Ну и чем это мы занимаемся?

Алекс повернула голову, и только тогда Патрик заметил, что она плачет. В ту же минуту он принялся себя укорять: «Нужно было все-таки найти способ дозвониться! Нужно было приехать пораньше!»

– Что случилось?

– Патрик, я все испортила, – сказала Алекс. – Я хотела ей помочь. Думала, я знаю, что делаю. А оказалось, я вообще ничего не знаю.

Патрик задумался:

– Ты о Джози? Где она?

– Спит. Я дала ей снотворное.

– Ты расскажешь мне, что произошло?

– Сегодня у Джордана Макафи она призналась… призналась ему, что забыла не все. Точнее, она все помнит.

Патрик тихонько присвистнул:

– Так, значит, она говорила неправду?

– Не знаю. Думаю, она действительно была очень напугана. – Алекс подняла на Патрика глаза. – Но это не все. По словам Джози, Мэтт выстрелил в Питера первым.

– Что?

– У Питера с плеча соскользнул рюкзак, из которого выпал пистолет. Мэтт схватил этот пистолет и нажал на спусковой крючок, но промахнулся.

Патрик провел рукой по лицу, представляя себе, как «обрадуется» Диана.

– Что будет с Джози? – спросила Алекс.

– В лучшем случае она придет в суд, расскажет правду и весь город возненавидит ее как сторонницу Питера, в худшем – соврет и ее обвинят в лжесвидетельстве. – Патрик помолчал, лихорадочно соображая, как быть. – Ты не волнуйся. От тебя здесь ничего не зависит. А с Джози все будет хорошо. Она справится.

Патрик наклонился и нежно поцеловал Алекс. На губах застыли слова, которых он пока не мог ей сказать. Обещания, которыми боялся ее обнадежить. Почувствовав, что напряжение, сковывавшее спину Алекс, ослабло, он отстранился и прошептал:

– Ты тоже прими снотворное.

Она склонила голову набок:

– Ты разве не останешься?

– Не могу, мне еще нужно работать.

– И ты сюда приехал, только чтобы это сказать?

Патрик посмотрел на нее, жалея о том, что не может объяснить ей, какие дела его ждут.

– До скорого, Алекс, – сказал он.

Она доверилась ему, но, как судья, понимала, что он не имеет права хранить ее секрет. В понедельник утром он должен будет передать Диане новые детали произошедшего в школьной раздевалке. Это его обязанность. Правда, в воскресенье он формально имеет право распоряжаться полученной информацией по собственному усмотрению.

Патрик рассуждал так: если он найдет какие-нибудь улики, подтверждающие заявление Джози, в суде ей будет легче и он станет в глазах Алекс героем. Но не только поэтому ему хотелось осмотреть место преступления еще раз. Он лично вдоль и поперек прочесал маленькое помещение раздевалки и не нашел пули из пистолета В. Если Мэтт стрелял и промахнулся, то она все-таки должна была где-то валяться. Патрику не хотелось говорить об этом Алекс, но однажды Джози им уже солгала. Где гарантия того, что ей можно верить сейчас?

В шесть утра здание старшей школы Стерлинга напоминало спящего великана. Отперев центральную дверь, детектив зашагал по темным коридорам. Здесь уже поработала целая бригада уборщиков, но в свете своего фонаря Патрик все равно то и дело видел следы от пуль на окнах и кровь в щелях на полу. Он шел быстро, раздвигая занавеси из голубого брезента и обходя штабеля стройматериалов. Эхо гулко разносило звук его шагов.

Открыв двустворчатую дверь спортзала, Патрик ступил на исчерченное криминалистами скрипучее полиуретановое покрытие. Щелчок выключателя наполнил зал ярким светом. Когда Патрик был здесь в последний раз, на полу еще лежали клочки одеял с цифрами, соответствующими номерам на лбах Ноа Джеймса, Майкла Бича, Джастина Фридмана, Дасти Спирса и Остина Прокиова. Технические специалисты ползали на четвереньках, фотографируя следы от пуль на цементе и вытаскивая сами пули из баскетбольного щита.

Из дома Алекс Патрик не сразу поехал в школу. Сначала он несколько часов просидел в полицейском участке, рассматривая увеличенный отпечаток пальца, обнаруженный на пистолете В. Тот самый неполный отпечаток, который, как Патрик предполагал раньше, принадлежал Питеру. Что, если на самом деле его оставил Мэтт? Это бы подтвердило последнее заявление Джози. Патрик нашел отпечатки, взятые у трупа Мэтта, и стал сравнивать их с тем неинформативным отпечатком, но ничего определить не смог. Нет, доказательства следовало искать не в отделении полиции, а на месте преступления.

Раздевалка выглядела точно так же, как на фотографии, которую несколькими днями раньше Диана показывала в зале суда. Только тел, естественно, не было. Если коридоры и классы уже убрали и начали ремонтировать, то здесь ничего не трогали. Не слишком пострадав материально, это небольшое помещение теперь ассоциировалось с такими человеческими страданиями, что в администрации единогласно решили разрушить его до основания, как и спортзал с кафетерием.

В плане раздевалка представляла собой узкий прямоугольник. Вход располагался в середине длинной стены, смежной со спортзалом. Напротив стоял ряд металлических шкафчиков, по центру тянулась деревянная скамья. Дверь в дальнем левом углу вела в душевую, у порога которой лежали Мэтт и Джози. В тридцати футах от этого места, в дальнем правом углу, сидел, скрючившись, Питер. Синий рюкзак упал слева от входа.

Если верить Джози, Питер вбежал в раздевалку, где они с Мэттом хотели спрятаться. В руке Хоутон, предположим, держал пистолет А. Вот он уронил рюкзак, и Мэтт, стоявший, видимо, в середине помещения – иначе бы он не дотянулся, – выхватил пистолет В. Выстрелил в Питера пулей, которую так и не нашли, и промахнулся. Это был тот единственный выстрел, факт совершения которого установили эксперты. Когда Мэтт нажал на курок еще раз, пистолет заклинило. Тогда выстрелил Питер. Дважды.

Но вот что не клеилось: труп Мэтта был обнаружен как минимум в пятнадцати футах от того места, где упал рюкзак. Зачем парень попятился, прежде чем стрелять в Питера? Может, выстрел Хоутона отбросил тело так далеко? Нет, это противоречило законам физики. К тому же, если бы, падая, тело переместилось, то к месту обнаружения тянулись бы брызги крови – опять же, от того места, где Мэтт якобы подобрал пистолет В. Однако брызг не было. Ройстон упал там же, где и стоял на момент выстрела.

Патрик подошел к стене, возле которой обезвредил Питера, и всю ее методично ощупал от угла до угла, не пропустив ни единой выбоинки. Обследовав шкафчики снаружи и изнутри, он лег под скамейку и осмотрел ее доски снизу. Посветил фонариком в потолок. В таком маленьком помещении выпущенная Мэттом пуля обязательно должна была оставить вполне заметный след. Но как Патрик ни искал, он не мог найти ни малейшего подтверждения тому, что из пистолета В стреляли – в сторону Питера.

Детектив перешел в противоположный угол раздевалки. На полу еще осталось темное пятно, а рядом – засохший отпечаток ботинка. Перешагнув через этот участок, Патрик оказался в душевой и стал все так же тщательно изучать ее кафельную стену, которая, вероятнее всего, была у Мэтта за спиной. Если бы пуля нашлась здесь, это бы означало, что стрелял точно не Мэтт. Что пистолетом В, как и пистолетом А, орудовал Питер. Что Джози сказала Джордану Макафи неправду.

В душевой, отделанной гладким белым кафелем, работалось легко. Здесь не было ни трещин, ни сколов, ни шероховатостей – ничего, что могло бы походить на след от пули, прошедшей навылет через тело Мэтта. Патрик поискал даже там, где искать не имело смысла: в лейках душа, на потолке. Снял обувь и стал шаркать босыми ногами по полу. Задев мизинцем край решетки водостока, он опустился на колени, чтобы на всякий случай осмотреть и ее. Тогда-то он и заметил на примыкающей к ней плитке пола длинную свежую царапину. Техники-криминалисты, наверное, не обратили на нее внимания, подумав, что рабочие, когда монтировали решетку, просто неаккуратно мазнули раствором. Патрик потер повреждение пальцем, посветил в водосток. Если пуля упала туда, то дело гиблое. Но нет, она не могла проскочить: отверстия слишком маленькие.

Открыв один из шкафчиков раздевалки, Патрик оторвал от дверцы зеркальце и положил его на поцарапанную плитку душевой. Выключил свет, достал лазерную указку, встал туда, где в момент задержания находился Питер, и направил луч на зеркальце. Луч, преломившись, упал на дальнюю стену, на которой следа от пули не осталось. Тогда Патрик принялся наугад указывать на зеркало из разных точек и делал это до тех пор, пока отраженный луч не попал в маленькое окошко, служившее в душевой для вентиляции. Пометив карандашом место, где он сам в тот момент стоял, Патрик достал телефон.

– Диана, – сказал он, когда ему ответили, – завтра не начинайте заседание без меня.

Следующим утром прокурор обратилась к судье:

– Ваша честь, я понимаю, что присяжные уже здесь, но при всей неординарности ситуации я вынуждена просить отложить начало слушаний до прибытия Патрика Дюшарма. Он открыл какие-то новые детали… вероятно, отчасти оправдывающие обвиняемого.

– Вы звонили детективу?

– Несколько раз.

Патрик не брал трубку. Если бы взял, Диана сказала бы ему, как сильно хочет его убить.

– Я возражаю, Ваша честь, – заявил Джордан. – Не сомневаюсь: когда эти факты, реабилитирующие моего подзащитного, подтвердятся, миз Ливен сразу же даст мне знать. Ну а пока я предпочел бы сделать то, что в моих силах. Поскольку присяжные в сборе, я хочу пригласить свидетеля, который уже сейчас готов дать показания.

– Какого еще свидетеля? – удивилась Диана. – У вас больше никого нет.

Джордан улыбнулся:

– А как же дочь судьи Кормье?

Алекс сидела в комнате свидетелей, сжимая руку Джози:

– Не успеешь оглянуться – все уже будет позади.

Судья Кормье не забыла о том, как несколько месяцев назад боролась за право вести это дело. Ей казалось, она скорее поможет дочери профессиональным участием, нежели эмоциональным. А вот теперь Джози готовилась выйти на арену, которую Алекс знала лучше, чем кто бы то ни было, но при этом, как ни парадоксально, она не могла дать своему ребенку никакого особо ценного юридического совета. Будет страшно. Будет больно. А ей, Алекс, оставалось только смотреть, как дочь страдает.

Пристав, вышедшей к ним из зала суда, спросил:

– Ваша честь, девочка готова?

– Просто говори то, что знаешь, – сказала Алекс и, напоследок сжав посильнее руку Джози, тоже встала, чтобы идти в зал.

– Мама, а если то, что я знаю, – это не то, что люди хотят слышать?

Алекс попыталась улыбнуться:

– Говори правду. Это беспроигрышный вариант.

В соответствии с правилами, когда Джози вошла, Джордан передал Диане краткую запись ее предварительных показаний.

– Когда вы это получили? – прошептала прокурор.

– Только в выходные. Мне жаль, что так получилось, – сказал Джордан, хотя на самом деле ни о чем не жалел.

Он подошел к Джози, которая сейчас казалась особенно маленькой и хрупкой. Личико бледное, волосы собраны в аккуратный хвост, руки сложены на коленях. Упорно стараясь ни на кого не смотреть, она зафиксировала взгляд на деревянном ограждении свидетельского места.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Джози Кормье.

– Где вы живете, Джози?

– Дом сорок пять, Ист-Прескотт-стрит, Стерлинг.

– Сколько вам лет?

– Семнадцать.

Джордан подошел еще ближе и пробормотал совсем тихо, чтобы никто, кроме Джози, не слышал:

– Вот видишь? Ничего сложного. – Он подмигнул ей, и ему показалось, что в ответ она слегка приподняла уголки губ. – Где вы были утром шестого марта?

– В школе.

– Какой урок у вас был первым?

– Английский, – тихо ответила Джози.

– А второй?

– Математика.

– Третий?

– У меня было время самоподготовки.

– С кем вы его провели?

– С моим парнем. Мэттом Ройстоном. – Джози отвернулась и часто заморгала.

– Где вы находились?

– Сначала в кафетерии, оттуда пошли в раздевалку за вещами Мэтта, чтобы он подготовился к следующему уроку.

– Что случилось потом?

Джози посмотрела на свои колени:

– Поднялся шум, все забегали, стали говорить про какие-то пистолеты. Мол, кто-то принес пистолет в школу. Наш друг Дрю Жирар сказал нам, что это Питер.

Подняв глаза, Джози встретилась с Питером взглядом и несколько секунд неподвижно смотрела на него, а потом закрыла глаза и отвернулась.

– Вы знали доподлинно, что происходит?

– Нет.

– Вы видели, как кто-нибудь стрелял?

– Нет.

– Куда вы пошли?

– В спортзал, а из спортзала – в раздевалку. Я поняла, что он приближается, потому что услышала выстрелы.

– Кто был с вами, когда вы побежали в раздевалку?

– Я думала, со мной Дрю и Мэтт, но, когда обернулась, Дрю рядом уже не было. Его ранили.

– Вы видели, как это произошло?

Джози покачала головой:

– Нет.

– Вы видели Питера до того, как вошли в раздевалку?

– Нет.

Ее лицо сморщилось, и она вытерла глаза.

– Джози, что было потом? – спросил Джордан.

Тот День, 10 часов 16 минут

– Ложись на пол, – прошипел Мэтт и толкнул Джози, так что она упала за деревянную скамейку.

Укрытие получилось так себе, но спрятаться в раздевалке более надежно оказалось нельзя. Изначально Мэтт планировал выбраться через окошко душевой, подтащив туда скамейку, но времени на это не осталось: выстрелы приближались. Мэтт и Джози сами загнали себя в тупик – в буквальном смысле слова. Она свернулась калачиком, он лег перед ней. Ее сердце стучало ему в спину, и то и дело она забывала дышать. Мэтт нащупал ее руку.

– Если что-то случится, Джо, – сказал он, – я тебя любил.

Джози заплакала: она умрет, они все умрут! А она еще столько не успела сделать! Съездить в Австралию, поплавать с дельфинами, разучить песню Фредди Меркьюри «Bohemian Rhapsody». Окончить школу.

Выйти замуж.

Она вытерла лицо о футболку Мэтта, и в этот момент дверь распахнулась. В раздевалку, запнувшись о порог, влетел Питер с пистолетом в руке. Глаза у него были дикие, на левой кроссовке, как заметила Джози, развязались шнурки. Она поверить не могла, что заметила это. Когда Питер направил оружие на Мэтта, Джози не выдержала и закричала.

Испугавшись то ли просто шума, то ли именно ее голоса, Питер выронил рюкзак. Из открытого кармана при падении выпал еще один пистолет.

Он заскользил по полу и остановился у левой ноги Джози.

Бывают моменты, когда мир настолько замедляется, что ты явственно ощущаешь каждое движение своего тела, каждый поворот, происходящий у тебя в сознании. И ты понимаешь: чем бы дело ни закончилось, ты всю оставшуюся жизнь будешь помнить эту минуту в мельчайших подробностях. Джози, словно бы со стороны, наблюдала, как ее рука протянулась назад, пальцы обхватили холодную черную рукоятку пистолета. С трудом встав, она направила оружие на Питера.

Мэтт, пользуясь тем, что Джози его прикрыла, стал, пятясь, двигаться в сторону душевой. Хоутон по-прежнему направлял пистолет именно на него, хотя Джози была ближе.

– Дай мне покончить с этим, – произнес Питер, обращаясь к ней.

– Пристрели его, Джози! – завопил Мэтт. – Стреляй же, черт возьми!

Питер оттянул назад затвор-кожух, чтобы патрон встал на место. Джози, внимательно за ним наблюдавшая, сделала то же самое. Ей вдруг вспомнилась начальная школа. На переменах другие мальчишки бегали с палками или с камнями и кричали: «Руки вверх!» А Питер, с которым она тогда дружила, что делал? Этого она вспомнить не могла.

– Джози! Стреляй наконец! – рявкнул Мэтт, вытаращив глаза и обливаясь потом. – Черт возьми, ты дура, что ли?

– Не разговаривай с ней так! – крикнул Питер.

– Заткнись, засранец! Думаешь, она тебя пожалеет? – Мэтт повернулся к Джози. – Чего ждешь? Стреляй!

И она выстрелила.

Выстрел оставил на ее большом пальце две широкие царапины. Она вскинула онемевшие, ноющие руки. Несколько секунд Мэтт молча стоял, держась за живот. По серой ткани быстро расплывалось черное пятно. Джози увидела, как губы Мэтта произнесли ее имя, но звука не услышала из-за шума в ушах. Потом Мэтт упал.

Руки Джози затряслись, и она выронила пистолет, чему нисколько не удивилась: сейчас этот предмет вызывал у нее отторжение, не уступающее той силе, которая минуту назад вложила его ей в руку. Джози с криком бросилась к Мэтту и прижала ладони к ране, потому что так вроде бы полагалось делать. Он закричал, корчась от боли. Кровь, пузырясь, потекла у него изо рта вниз по шее. Джози, плача, обернулась к Питеру:

– Сделай что-нибудь!

Он подошел, поднял пистолет и выстрелил Мэтту в голову.

Джози в ужасе отползла назад – подальше от них обоих. Она не это имела в виду! Не может быть, чтобы она этого хотела!

Она посмотрела на Питера и, наверное, в этот самый момент, когда все мысли отключились, поняла, как он себя чувствовал, когда шел по коридору с оружием в руках и в рюкзаке. В их школе каждый играл определенную роль: качка, ботаника, красотки или фрика. Питер сейчас осуществил то, о чем втайне мечтали все: он позволил себе, пускай только на девятнадцать минут, стать тем, кого никто не смеет судить.

– Никому не говори, – прошептал Питер, и Джози поняла, что он предлагает ей выход: скрепив свой союз пролитой кровью, они оба будут молчать.

Она медленно кивнула, и свет погас.

По-моему, человеческая жизнь похожа на фильм, записанный на диск. Ты можешь посмотреть ту версию, которую в кинотеатрах крутят для всех, а можешь выбрать режиссерскую. Тогда ты увидишь картину такой, какой ее видел автор, пока ему не наступили на горло.

Если есть меню, ты сразу включаешь любимые сцены, не пересматривая того, что тебе не понравилось. Жизнь, как и фильм, можно мерить пережитыми эпизодами, а можно просто временем, в течение которого ты торчишь на одном месте.

Хотя нет. Жизнь – это, наверное, даже не кино, а нудная запись с камеры видеонаблюдения. Как ни пяль глаза, все равно почти ничего не разобрать. И без конца повторяется одно и то же.

Через пять месяцев

Алекс пыталась прорваться сквозь толпу людей, которые вскочили со своих мест, взбудораженные признанием Джози. Наверное, где-то здесь были и Ройстоны, узнавшие, что их сына убила ее дочь, но Алекс сейчас было не до этого. Она никого не видела, кроме Джози, для которой ограждение свидетельского места стало мышеловкой и к которой Алекс никак не удавалось прорваться. А ведь она, Алекс Кормье, судья! Ее должны были пропустить! Но нет: два пристава встали у нее на пути, как скала. Вагнер стучал молоточком, хотя на него уже никто не обращал внимания.

– Перерыв пятнадцать минут! – объявил он, и третий пристав увел Питера через служебную дверь. – А вы, юная леди, – обратился судья к Джози, – все еще под присягой.

Ее тоже вывели, через другой выход.

– Джози! – крикнула Алекс ей вслед.

– Идемте, Ваша честь, – сказала внезапно появившаяся Элеанор, беря свою начальницу под руку. – Вам сейчас небезопасно здесь находиться.

Впервые за всю свою сознательную жизнь Алекс позволила себя увести.

Патрик вошел в зал суда, когда буря уже разразилась. Он увидел Джози, плачущую на свидетельском месте, увидел судью Вагнера, пытающегося вернуть контроль над ситуацией. Но главное, он увидел, как Алекс отчаянно пытается прорваться к дочери. Ему так захотелось помочь ей, что он едва не выхватил пистолет из кобуры.

Когда Патрик добрался до центрального прохода, Алекс там уже не было. Он успел заметить, как она проскользнула в комнату за судейской скамьей, и хотел перелезть через ограждение, чтобы догнать ее, но кто-то поймал его за рукав. Патрик с досадой обернулся. Перед ним стояла Диана Ливен.

– Какого черта здесь происходит?! – спросил он.

– Сначала выкладывайте вы.

– Всю ночь я был в школе, проверял показания Джози. Они не подтвердились: если бы Мэтт выстрелил в Питера, на стене остался бы видимый след. Я понял, что она опять врет. Наверное, думаю, оба раза стрелял Питер без всяких провокаций со стороны Мэтта. Я нашел то место, где первая пуля ударилась о пол, и с помощью лазерной указки определил, куда она могла отрикошетить. Тогда мне стало ясно, почему ее так долго не могли найти. – Патрик порылся в кармане и достал пакетик с пулей. – Пожарные по моей просьбе вынули это из ствола клена, который растет за окном душевой. Я сразу же отвез пулю к экспертам и стоял над ними с кнутом до тех пор, пока они не согласились сделать все, что нужно, безотлагательно. Оказалось, это не просто пуля из пистолета В. На ней следы крови и частички ткани, принадлежащей Мэтту Ройстону. А теперь самое интересное: если от дерева построить обратную траекторию ее движения – посмотреть, куда упадет луч, преломившийся там, где она коснулась пола, то получится, что стреляли никак не от той стены, возле которой находился Питер. Выстрел был…

Прокурор устало вздохнула:

– Джози призналась, что это она выстрелила в Мэтта Ройстона.

– Ну, – сказал Патрик, передавая Диане пакетик с пулей, – значит, она наконец-то начала говорить правду.

– Полагаю, ты забыл рассказать мне об этом? – спросил Джордан, прислонившись к решетке камеры временного содержания.

– Нет, – ответил Питер.

– Если бы ты с самого начала сказал правду, дело могло бы закончиться для тебя по-другому.

Питер лежал на скамье, положив руки под голову, и, к недоумению Джордана, улыбался.

– Она снова стала моим другом, – сказал он. – А то, что обещаешь друзьям, нужно выполнять.

Алекс сидела в темном помещении для совещаний, где во время перерывов иногда держали ответчиков. Она понимала: ее дочь пока еще только свидетель, но на следующем процессе будет обвиняемой.

– Зачем? – спросила Алекс.

Темный профиль Джози окаймляла тонкая полоска серебристого света.

– Ты сама велела мне говорить правду.

– А в чем заключается правда?

– Правда в том, что я любила Мэтта. И ненавидела его. Я ненавидела себя за то, что люблю его, но если бы я была не с ним, то была бы никем.

– Не понимаю…

– Где тебе понять? Ты же идеальная. – Джози покачала головой. – А обычные люди… Мы все такие же, как Питер. Просто кто-то скрывает это лучше, кто-то хуже. Не имеет значения, пытаешься ты быть невидимым или всю жизнь выдаешь себя за того, кем, как тебе кажется, тебя хотят видеть окружающие. И в том и в другом случае ты фальшивка.

Алекс вспомнила, что на всех вечеринках, где она бывала, ее всегда первым делом спрашивали: «Чем вы занимаетесь?» Как будто профессия и социальный статус исчерпывающе определяют личность. Никто никогда не спрашивал: «Кто вы на самом деле?» – потому что внутренняя сущность человека слишком неоднозначна и переменчива. Можно быть судьей, или матерью, или мечтателем. Можно быть жертвой или обидчиком. Можно быть одновременно и родителем, и ребенком. Можно сегодня кого-то ранить, а завтра излечить. «Я не идеальная», – подумала Алекс, совершив, вероятно, первый шаг к подлинному совершенству.

– Что со мной будет? – Джози повторила вопрос, который задала матери двумя днями раньше, когда та еще чувствовала себя вправе давать ответы.

– Что с нами будет? – поправила Алекс.

На лице Джози мелькнула и тут же погасла улыбка.

– Я первая спросила.

Дверь открылась, и из коридора в комнату ворвался свет, который нес в себе все то, что должно было случиться. Алекс взяла дочь за руку и глубоко вдохнула:

– Увидим.

Питера признали виновным в восьми убийствах первой степени и двух – второй степени. Присяжные решили, что в случае Мэтта Ройстона и Кортни Игнатио он не действовал предумышленно, а был спровоцирован.

После того как вердикт был вынесен, Джордан зашел к Питеру в камеру временного содержания, откуда его должны были отправить в окружную тюрьму, а после вынесения приговора – в тюрьму штата в Конкорде. Там ему предстояло отсидеть восемь сроков за преднамеренное убийство. Это означало, что живым он не выйдет.

– Ну ты как? – спросил Джордан, положив руку Питеру на плечо.

– Нормально. Я, в общем-то, этого и ожидал.

– Но ведь тебя услышали. Потому и заменили два пункта на непредумышленное убийство.

Питер криво улыбнулся:

– Наверное, я должен сказать вам спасибо за усилия. И пусть у вас все будет хорошо.

– Я навещу тебя, если буду в Конкорде, – сказал Джордан.

Он посмотрел на Питера. За эти несколько месяцев его клиент возмужал. Теперь они были одного роста. Да и в весе парень прибавил. Голос стал ниже. Он начал бриться. Джордан удивился тому, что до сих пор не замечал этого.

– Мне жаль, что получилось не так, как я хотел.

– Мне тоже, – ответил Питер и протянул руку.

Джордан привлек его к себе и обнял:

– Береги себя.

Когда адвокат направился к выходу из камеры, Питер его окликнул:

– Это ваше.

В руке у Питера были очки, которые Джордан принес перед началом слушаний.

– Оставь. Тебе нужнее.

Питер подошел и сунул их Джордану в карман:

– Мне будет приятно, если вы их сбережете. А смотреть мне больше не на что.

Джордан кивнул, вышел из камеры, попрощался с помощниками шерифа и направился в вестибюль, где его ждала Селена. Перед тем как подойти к ней, он надел очки Питера.

– Зачем ты их напялил? – спросила Селена.

– Они мне нравятся.

– У тебя же стопроцентное зрение.

Джордан отметил про себя, что, когда смотришь сквозь линзы, мир как бы загибается по краям и нужно передвигаться осторожнее.

– Не всегда, – ответил он.

После суда Льюис вернулся к своим любимым цифрам. Откопал кое-какие предварительные данные и обработал их с помощью специальной статистической программы. На этот раз его изыскания не имели отношения к счастью: он выяснял, где, кроме Стерлинга, происходили массовые убийства в школах, и прослеживал ситуацию в этих регионах вплоть до настоящего момента, пытаясь понять, как однажды совершенный акт насилия влияет на экономическую стабильность в будущем. Иными словами, если земной шар выбили у тебя из-под ног, какова вероятность того, что однажды ты снова ступишь на твердую почву?

Как и раньше, Льюис преподавал в колледже Стерлинга основы микроэкономики. Был конец сентября, занятия только начались, но он уже вошел в колею, и лекции шли как по маслу. О модели Кейнса и о конкуренции говорилось так легко, словно этот вводный курс ничем не отличался от предыдущих – от тех, которые доктор Хоутон читал, когда его сына еще не осудили.

После того как в колледже подключили беспроводной Интернет, Льюис по необходимости начал расхаживать во время занятий по аудитории – иначе студенты только и делали бы, что играли в онлайн-покер и переписывались друг с другом. Во время одной из лекций он обратил внимание на двоих ребят-футболистов, которые по очереди пускали струю воды из бутылки с клапаном в шею парню, сидевшему впереди, а когда тот оглядывался, смотрели на доску невинными глазами мальчиков из хора. Льюис не растерялся.

– А теперь ответьте мне, что будет, если установить цену выше точки, обозначенной на графике буквой А? – спросил он и, забрав у качков бутылку, добавил: – Спасибо, мистер Грейвс, у меня как раз пересохло в горле.

Парнишка, которому брызгали в шею, тут же поднял руку. Льюис ему кивнул.

– Никто не захочет покупать эту безделушку за такие деньги. Спрос упадет, а значит, продавец снизит цену, чтобы товар не занимал места на складе.

– Совершенно верно, – сказал Льюис и посмотрел на часы. – Ладно, ребята. В понедельник разберем следующую главу из Мэнкью. И не удивляйтесь, если я в качестве сюрприза дам вам небольшой тест.

– Ну вот! Испортили сюрприз! – откликнулась какая-та девочка.

– Ой! – улыбнулся Льюис.

Когда все повставали и начали собираться, он подошел к мальчику, ответившему на вопрос. Парнишка запихивал учебник в рюкзак, который и без того был так набит книгами, что молния не застегивалась. Льюис обратил внимание на давно не стриженные волосы студента и на портрет Эйнштейна на футболке.

– Вы сегодня хорошо работали.

– Спасибо. – Мальчик переступил с ноги на ногу, очевидно придумывая, что бы еще сказать. – Хм… рад познакомиться с вами. – Он протянул руку. – То есть мы все, конечно, уже знаем вас, но я имел в виду лично…

– Да-да. Напомните, пожалуйста, как вас зовут?

– Питер. Питер Гранфорд.

Льюис открыл рот, но ничего не сказал, а только покачал головой.

– Что? – встревожился парень. – Мне показалось… хм… вы хотели сказать что-то важное.

Доктор Хоутон посмотрел на тезку своего сына – на мальчика, который сутулил плечи, словно боясь занять в мире слишком много места, – и почувствовал знакомую боль: грудь сдавило, как от удара молотком. Так бывало всегда, когда Льюис думал о Питере и его загубленной жизни. Почему же он, отец, не смотрел на сына почаще, пока тот был рядом?! Теперь вот приходилось довольствоваться несовершенными воспоминаниями и – еще хуже! – искать черты своего Питера в лицах чужих людей.

Покопавшись внутри себя, Льюис отыскал и надел ту улыбку, которая часто спасала его, когда радоваться на самом деле было совершенно нечему.

– Да, – сказал он, – это важно. Вы напомнили мне одного человека, которого я когда-то знал.

Только через три недели после оглашения приговора Лейси смогла, собравшись с духом, войти в спальню младшего сына. Теперь было ясно, что домой он не вернется, а значит, не имело смысла сохранять комнату в прежнем виде, который Лейси поддерживала пять месяцев, пока еще теплилась хоть какая-то надежда.

Сев на кровать, она поднесла к лицу подушку, все еще пахнущую Питером: интересно, как долго этот запах мог сохраняться? Бросила взгляд на книжную полку, наполовину опустошенную полицией. Открыв выдвижной ящик прикроватной тумбочки, она нащупала атласную закладку, металлические зубы степлера, пульт без батареек, лупу, старые карты с «Покемонами», портативный жесткий диск на цепочке для ключей. Все это Лейси сложила в коробку, принесенную из подвала. Она чувствовала себя как на месте преступления: посмотри, что осталось, и собери из кусочков портрет того мальчика, который здесь жил.

Лейси сложила одеяло и простыни, стянула с подушки наволочку. Как-то раз за ужином Льюис сказал ей, что снос здания ядром стоит десять тысяч долларов. Ломать вообще проще, чем строить. Потратишь меньше часа – и комната будет выглядеть так, словно Питер никогда и не жил в ней.

Сложив постель аккуратной стопкой, Лейси снова села на кровать и окинула взглядом голые стены. Там, где раньше висели постеры, краска была чуть ярче. Задев рукой шов матраса, Лейси подумала о том, как долго она будет считать его матрасом Питера.

Говорят, любовь сворачивает горы и заставляет мир вертеться, что, кроме нее, человеку ничего не нужно. Но она не смогла спасти тех десятерых, которые пришли шестого марта в школу, ни о чем не подозревая. Не спасла Джози Кормье, не спасла Питера. Может, одной любви мало? Нужно что-то еще? Удача? Надежда? Умение прощать?

В здании суда Алекс сказала Лейси: «Пока мы о чем-то помним, это существует». Питера все запомнят по тем девятнадцати минутам его жизни. А как же остальные девять миллионов? Память о них будет хранить Лейси. Это единственный способ не дать прежнему Питеру умереть. Каждому воспоминанию, связанному с выстрелами и криками ужаса, она противопоставит сотню других: вот ее мальчик плещется в пруду, учится кататься на велосипеде, машет ей с башни детского городка. Поцелуи перед сном, разрисованные цветными карандашами открытки ко Дню матери, фальшивое пение в душе. Все эти воспоминания о том времени, когда ее ребенок был просто ребенком, Лейси нанижет на нитку и будет всегда носить на шее, как драгоценное ожерелье. А если она их потеряет, то мальчик, которого она любила, растила и знала, исчезнет уже без следа.

Лейси опять расстелила простыню и покрывало, взбила подушки, вернула на место книжки, игрушки и прочую всячину. Развернула скрученные в трубочку постеры и снова повесила их на стену, стараясь попадать в прежние дырочки. Так она хотя бы не причинит сыну нового вреда.

Ровно через месяц после оглашения приговора, когда свет приглушили и надзиратель совершил последний обход, Питер лег на нижнюю койку, повернулся на бок лицом к стене, стянул с правой ноги носок и пропихнул себе в горло так глубоко, как только смог. Когда стало трудно дышать, он провалился в забытье.

Ему по-прежнему восемнадцать лет, но он снова идет в подготовительный класс. На плечах рюкзак, в руках ланч-бокс с Суперменом. Оранжевый школьный автобус подъехал и, вздохнув, распахнул пасть. Поднявшись по ступенькам, Питер увидел, что других пассажиров нет. Он дошел до конца прохода, сел возле аварийной двери, положил ланч-бокс рядом с собой и стал смотреть в заднее окно. Было так светло, будто солнце специально светило вслед этому автобусу.

«Почти приехали», – сказал кто-то. Питер обернулся, чтобы увидеть водителя, но водителя, как и пассажиров, не оказалось. И вот что странно: во сне Питер не испугался. Он почему-то наверняка знал, что едет именно туда, куда хочет попасть.

6 марта 2008 года

Старшую школу города Стерлинга было не узнать. Новая зеленая металлическая крыша перекликалась со свежей травкой на газоне, со стороны двора к зданию пристроили атриум высотой в два этажа. Возле главного входа повесили табличку с надписью «Безопасная гавань».

До митинга памяти погибших год назад оставалось еще несколько часов, но Патрик, как ответственный за безопасность, смог провести Алекс внутрь уже сейчас.

В коридоре шкафчики заменили открытыми ячейками, чтобы все просматривалось. Шел урок, поэтому в вестибюле Алекс и Патрик встретили только нескольких учителей. На шее у каждого из них висели именные бейджи. Это новое требование, обязательное и для преподавателей, и для детей, показалось Алекс бессмысленным: она считала, что угроза всегда исходит изнутри, а не извне. Но Патрик объяснил: «Людям так спокойнее. Значит, полдела сделано».

У Алекс зазвонил телефон. Патрик вздохнул:

– Я думал, ты им сказала…

– Я сказала.

Она нажала на соединение, и в трубке послышались безостановочные причитания секретаря графтонской коллегии государственных защитников.

– Хватит! – не дослушав, отрезала Алекс. – Я же говорила вам: сегодня считайте меня пропавшей без вести.

Судейский пост она оставила по собственному желанию. Джози, как соучастницу непредумышленного убийства, приговорили к пяти годам тюремного заключения, так как учли, что подсудимая признала свою вину. С тех пор каждый раз, когда перед судьей Кормье оказывался ребенок, она не могла рассматривать дело беспристрастно. Мать брала в ней верх над должностным лицом, и чувства оказывались важнее сопоставляемых фактов. В такой ситуации возврат к адвокатской работе воспринимался как естественный и удобный выход. Алекс не понаслышке знала, что чувствуют ее подзащитные. С некоторыми из них она встречалась, когда приезжала на свидания с дочерью в женскую тюрьму. Клиенты ценили ее за то, что она всегда говорила им правду, не давая ложной надежды. Если Алекс Кормье так сказала, значит так оно и есть.

Патрик привел ее туда, где раньше находилась задняя лестница, ведущая в спортзал и раздевалку. Теперь на месте всего этого возвышался огромный атриум. За стеклянной стеной было видно, как ребята играют в футбол: пользуясь тем, что весна наступила рано и снег уже растаял, учитель вывел их на открытую площадку. Внутри атриума были расставлены деревянные столики, за которыми дети могли перекусить, пообщаться или почитать. Сейчас здесь было почти пусто. К потолку, как дымок, поднимался шепот нескольких ребят, готовящихся к тесту по геометрии: «Углы, дополняющие друг друга до девяноста градусов… Смежные углы… Пересечение…»

Вдоль стеклянной стены стояло десять белых стульев со спинками. Все остальные были без спинок и некрашеные. При первом взгляде казалось, что они не прикручены к полу, а просто забыты теми, кто здесь сидел. Ряд был неровный, промежутки неодинаковые. Никаких табличек не привинтили: все и так знали, почему здесь стоят эти стулья.

Алекс почувствовала, как Патрик подошел сзади и обнял ее за талию.

– Уже скоро, – сказал он.

Алекс кивнула. Увидев, что она хочет подтащить один из свободных табуретов поближе к стеклу, Патрик ее отстранил:

– Давай лучше я.

– Боже мой, Патрик! Я беременная, а не умирающая.

Беременность оказалась для них сюрпризом. Малыш должен был появиться в конце мая. Алекс старалась думать о нем не как о замене старшей дочери, которой предстояло провести в тюрьме еще четыре года, а как о новом существе, которое, может быть, спасет их всех.

Патрик сел рядом. Алекс посмотрела на часы: 10:02.

– Здесь все переделали, – сказала она, глубоко вдохнув.

– Да.

– Думаешь, это хорошо?

Немного помолчав, Патрик ответил:

– Думаю, это необходимо.

Алекс заметила, что тот клен, который рос у окна раздевалки при спортзале, не спилили во время строительных работ. После того как извлекли пулю, в узловатом стволе осталось углубление, но из атриума его видно не было. Возможно, это дерево – высокое, толстое, с извилистыми ветвями – уже росло здесь задолго до строительства школы или даже до основания города.

10:09.

Почувствовав руку Патрика на своем колене, Алекс стала наблюдать за футболистами. Команды выглядели неравносильными: почти сформировавшиеся юноши играли против хрупких мальчиков. Рослый парень, сильным ударом направив мяч в ворота, сбил субтильного соперника с ног, и беднягу чуть не затоптали.

«Все перестроили, но ничего не изменилось», – подумала Алекс и посмотрела на часы еще раз: 10:13.

Последние минуты, конечно, самые тяжелые. Алекс даже не заметила, как встала и прижала ладони к стеклу. Ребенок толкнулся, отвечая на тяжелый удар сердца. 10:16. 10:17.

Нападающий, сбивший худенького мальчика из команды соперников, вернулся и помог ему встать. Они вместе пошли на середину поля, о чем-то разговаривая – о чем, Алекс не слышала.

10:19.

Алекс снова посмотрела на клен. Сокодвижение, наверное, уже началось. Еще несколько недель, и на ветках появится красноватый налет, потом набухнут почки, а из почек брызнут первые листики.

Алекс взяла Патрика за руку. Они молча покинули атриум, прошагали по коридору мимо ячеек с вещами учеников, пересекли вестибюль и вышли через главную дверь, в обратном порядке повторив недавно проделанный путь.

Благодарности

Наверное, многим из вас покажется странным, но первым делом я хочу поблагодарить человека, который научил меня стрелять из пистолета по поленнице на заднем дворе моего дома, – капитана Фрэнка Морана. Спасибо также его коллеге лейтенанту Майклу Эвансу за подробный рассказ об огнестрельном оружии и шефу полиции Нику Джакконе за ответы на многочисленные вопросы о работе полиции. Спасибо детективу Клэр Демарэ, королеве криминалистики, которая незримо руководила моим персонажем Патриком на месте преступления.

Я очень рада, что многие из моих друзей и родных смогли проконсультировать меня как специалисты в той или иной области, разрешили мне использовать в романе их жизненный опыт или просто оказались внимательными слушателями. Спасибо вам, Джейн Пиколт, доктор Дэвид Тоуб, Уайатт Фокс, Крис Китинг, Сюзан Сера, Даг Фейген, Джанин Шейнер, Конрад Фарнем, Крис и Карен ван Лир. Спасибо Гюнтеру Франкенштейну за то, что его семья обогатила фонд библиотеки Хоу города Хановера, и за то, что он разрешил мне использовать в романе свое замечательное имя. Глен Либби терпеливо ответил на мои расспросы о жизни в графтонской тюрьме, а Рэй Флир, заместитель шерифа округа Джефферсон, рассказал мне о массовом убийстве в школе «Колумбайн», за что я им обоим благодарна. Спасибо Дэвиду Плауту и Джейку ван Лиру за их комментарии, Дагу Ирвину за уроки экономики счастья, Кайлу ван Лиру и Акселю Хансену за идею игры «Прятки-кричалки», Люку Хансену за программу на языке С++ и Эллен Ирвин за таблицу популярности.

Как всегда, я признательна сотрудникам издательства «Atria Books», которые делают мои книги лучше. Это Кэролин Рейди, Дэвид Браун, Алисон Маццарелли, Кристин Дюплесси, Гэри Урда, Джин Ли, Лиза Кейм, Сара Брэнем и неутомимая Джоди Липпер. Спасибо Джудит Карр за нескончаемые похвалы в мой адрес. Спасибо Камилль Макдаффи, которая сделала мне имя, – не многие писатели могут этим похвастаться. Поднимаю стаканчик шотландского виски за Лору Гросс, благодаря которой мои книги имеют такой успех. Спасибо Эмили Бестлер (см. посвящение).

Выражаю особую благодарность судье Дженнифер Сарджент, оказавшей мне неоценимую помощь в создании образа Алекс. Спасибо Дженнифер Стерник, моему личному прокурору и одной из умнейших женщин, каких я когда-либо встречала. Благодаря ей мой творческий процесс становится временами даже слишком веселым – да здравствует наш любимый китайский ресторан! – и она сама виновата, что я снова и снова обращаюсь к ней за помощью.

Конечно же, я благодарна своей семье. Спасибо Кайлу, Джейку и Сэмми, которые постоянно напоминают мне о том, что в нашей жизни действительно важно. Спасибо моему мужу Тиму, который сделал меня счастливейшей женщиной на земле.

И наконец, я выражаю признательность людям, ставшим прототипами героев этой книги, – тем, кто пережил невыдуманные трагедии в американских школах, и тем, кто помогал пострадавшим справиться с эмоциональными последствиями. Бетси Бикназе, Денна О’Коннел, Линда Либль и Кевин Браун, спасибо вам за то, что вы не побоялись воскресить тяжелейшие воспоминания и разрешили мне их использовать. И спасибо тысячам ребят, которые чем-то отличаются от большинства своих сверстников, чем-то напуганы или почему-то не пользуются популярностью в классе. Эта книга для вас.

Примечания

1

В большинстве учебных заведений США используется шкала оценивания знаний «A – F», где «A» приблизительно соответствует пятерке, «F» – двойке, а «С» – тройке. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Джон Эмерил – шеф-повар, ресторатор, звезда телеэкрана и автор кулинарных бестселлеров.

3

Хоумран – удар в бейсболе, при котором мяч улетает настолько далеко, что, прежде чем он будет пойман, бьющий успевает пробежать по всем базам и вернуться к своей команде.

4

Кларенс Сьюард Дэрроу (1857–1938) – американский юрист и правозащитник. Фрэнсис Ли Бейли (р. 1933) – американский адвокат, автор книг и телеведущий.

5

Не стреляй! (исп.)

6

Бойскаут первой ступени, набравший по всем видам зачетов не менее 21 очка и получивший по результатам высшую ступень отличия – значок скаута-орла.

7

Тофурки – это соевый заменитель мяса в виде буханки или запеканки с вегетарианским белком.

8

У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт V, сцена 3. Пер. Б. Пастернака.

9

Джон Хинкли – гражданин США, в 1981 г. совершивший покушение на президента Рональда Рейгана.

10

«Боулинг для Колумбины» (Bowling for Columbine, 2002) – документальный фильм Майкла Мура, посвященный массовому убийству в школе «Колумбайн».

11

Парикмахерский квартет – разновидность мужского акапельного вокального ансамбля, популярная в США в 1920–1930-е годы. Изначально так назывались любительские коллективы, собиравшиеся для репетиций в парикмахерских.

12

Евангелие от Матфея, 5: 4.

13

«Поваренная книга анархиста» (The Anarchist Cookbook) – запрещенное в ряде регионов пособие по изготовлению оружия, взрывчатых веществ и наркотиков в домашних условиях. Написано Уильямом Пауэллом и впервые опубликовано в 1971 г. как протест против участия США в войне во Вьетнаме.

14

Мэри Элизабет «Типпер» Гор – жена Альберта Гора, вице-президента США с 1993 по 2001 г., одна из учредительниц организации, выступавшей за усиление родительского контроля над музыкой, которую слушают дети, в частности, за присвоение музыкальным альбомам специального знака, предупреждающего об этически сомнительном содержании песен и присутствии в них нецензурной лексики.

15

Иметь (фр.).

16

«Бэнд-эйд» – лейкопластырь с подушечкой-тампоном, содержащей лекарственную пропитку.

17

«Кью-тип» – ватные палочки.

18

«Роллерблейд» – роликовые коньки.

19

«Крок-пот» – кухонный прибор для длительного приготовления блюд, медленноварка.

20

«Месть придурков» («Revenge of the Nerds») – кинокомедия режиссера Дж. Кэнью (США, 1984).

21

Кукурузный дворец (Митчелл, Южная Дакота, США) – культурно-развлекательный центр, для оформления которого использованы зерна кукурузы и других злаков. Здание было построено в 1892 г. и неоднократно перестраивалось, растительный декор обновляется ежегодно.

22

Одно из значений этого английского слова spike – «добавлять алкоголь в напиток».

23

Федеральный закон США, принятый после теракта 11 сентября 2001 г. с целью расширения полномочий правительства и полиции по надзору за гражданами.

24

Игра, в которой один участник побуквенно угадывает слово, задуманное вторым. При каждой неудачной попытке к нарисованной виселице пририсовывается часть тела повешенного.

25

Выражение «твой гусь готов» в английском языке означает «ваша песенка спета», «ты спекся».

Content

Джоди Пиколт
Девятнадцать минут

Часть первая

6 марта 2007 года

Семнадцать лет назад

Несколько часов спустя

Двенадцать лет назад

День спустя

Шесть лет назад

Десять дней спустя

Год назад

Месяц спустя

Месяц назад

Часть вторая

Пять месяцев спустя

Тот День, 6 часов 30 минут

Пять месяцев спустя

Тот День, 10 часов 16 минут

Через пять месяцев

6 марта 2008 года

Примечания