Роберт Янг

ВЕЛИКАНША

Сборник рассказов.

Иллюстрация на обложке Г. Крепакса; внутренние иллюстрации М. Хантера.

ВЕЧНОСТЬ ДЛЯ ВЛЮБЛЕННЫХ

Они встретились случайно, однажды вечером в Нью–Канаверал, небольшом городке, выросшем вокруг новой космической исследовательской базы. Девушка вышла из ресторана, неудачно ступила на лед, поскользнулась, и он подхватил ее — такую хрупкую, что порыв ветра мог запросто унести ее. Глаза у нее были огромные, в пол лица, а волосы сияли, словно солнце. Он же был высокий сероглазый блондин, и горечь одиночества застыла в глубине его глаз.

Одно дело — узнать, как двое познакомились, и совсем другое — что они потом сказали друг другу. Но, зная их прошлое и. что еще важнее, их будущее, можно попробовать реконструировать их разговор.

— Спасибо, — поблагодарила она; и чуть помедлив: — Кажется, мы знакомы?

Он покачал головой.

— Не думаю. Я Клэй Эванс.

Ее голубые глаза вспыхнули.

— Я вас знаю! Видела на базе. Вы пилот «Селены‑1».

— Так называемый пилот. На самом деле скорее пассажир. Моя задача — всего лишь нажать кнопку, потом расслабиться и получать удовольствие от полета. Могу я пригласить вас на чашечку кофе? Конечно. — кивнула она. — Меня зовут Джанет Мартин.

Они вошли в ресторан и сели за столик у окна. На улице падал легкий мартовский снег, мимо проезжали автомобили. Официантка принесла кофе.

Они сидели и разговаривали… Она рассказала, что работает секретарем на базе и очень сильно скучает по дому, по маленькому городку, в котором выросла. Он рассказал о предстоящем полете вокруг Луны, о том, что с самого детства мечтал о звездах.

— Вы очень храбрый, наверное. — летите в космос, не зная, вернетесь или нет.

— Нет. я не храбрый, — ответил он. — Мне страшно Я плохо сплю, часто просыпаюсь, а иногда смотрю ночью на звезды и думаю о том, что скоро стану одной из них — искусственной звездой, про которую рассказывают по радио и показывают по телевидению. А потом, когда ко мне присоединится «Селена‑2», мы станем двойной звездой, летящей к Луне.

Все знали, что в космосе нельзя находиться в одиночку — и неважно, сколько длится полет. Доказательство тому — шесть сошедших с ума пилотов: четверо русских и два американца. Двое в одном корабле — тоже не вариант, русские это уже пробовали. Единственный выход — двум кораблям лететь вместе, причем каждый должен быть достаточно велик для того, чтобы принять второго пилота, если у него случится срыв Психологи уже много лет как подтвердили верность этого решения, но до недавнего времени у ученых не было возможности точно рассчитать траектории такого полета.

Они сидели за столиком у окна и разговаривали, глядя друг другу в глаза, разговаривали до самого закрытия ресторана, а потом на автобусе поехали на Базу. Они уже любили друг друга, и так сильно, что любовь окружила их почти осязаемой аурой. Ни для кого не стаю сюрпризом, когда в начале апреля они объявили, что собираются пожениться.

Свадебная церемония прошла в часовне на базе за день до великого события — запуска «Селены‑1». Джордж Симмонс. пилот «Селены‑2», был шафером. Свадьба обещала стать сенсацией и потому собрала множество репортеров. Одному из фотографов удалось запечатлеть счастливую пару прямо на ступенях часовни в тот самый момент, когда на них посыпались первые горсти риса. Когда смотришь на это фото сегодня, кажется, что новобрачные похожи на одинокие миниатюрные фигурки, заключенные в круглое стеклянное пресс–папье со снегом внутри.

Великое событие обещало стать еще большей сенсацией. Прибыла огромная толпа репортеров и фотографов, три крупнейших телеканала прислали съемочные группы, чтобы освещать запуск корабля в прямом эфире. Конечно, там была Джанет, и ее показывали почти так же часто, как и готовящийся к старту корабль. Клэй появился прямо перед тем, как взойти на борт, но телеоператоры успели отснять отличные кадры — как он поднимается по трапу, как машет Джанет у самого люка.

Через час около сорока миллионов телезрителей увидели, как «Селена‑1» поднимается со стартовой площадки и на один волшебный телевизионный миг зависает в воздухе, прежде чем начать восхождение в небо. Затем, опять же благодаря теле волшсбству, зрителям явили лицо Джанет. Классический крупный план. Одна — единственная слеза катилась по щеке, превращаясь в золото в свете утреннего солнца — трогательное и одновременно пророческое мгновение.

Спустя три часа и четыре минуты, точно перед завершением первого этапа полета. Центр управления получил от Клэя сообщение:

— Вас понял. Пусть корабль–близнец остается на Земле. Отклонение от Луны семьдесят тысяч миль Повторяю: вас понял. Пусть корабль–близнец остается на Земле. Отклонение от Луны семьдесят тысяч миль.

Эти его слова вошли в историю.

«Я упаду на Солнце, — должен был добавить он. — Повторяю: Я упаду на Солнце».

Да. он должен был так сказать — но не сказал. Из–за Джанет. Он. безусловно, знал, что без гравитационного поля Луны. которое могло бы скорректировать курс корабля, про последний этап полета лучше не думать.

Как показали дальнейшие события. Джанет это тоже знала.

Предполагалось, то «Селена‑1» сделает три витка вокруг Луны, причем третий — уже вместе с «Селеной‑2». Потом ступени лунной траектории, вспыхнув, отошли бы и выбросили оба корабля в космос. Близнецы все еще могли встретиться, ведь расчеты, которые сбили с курса «Селену‑1», были заложены и в систему навигации «Селены‑2». Но зачем посылать на верную смерть еще одного космонавта? И база приняла решение отменить запуск.

Тем не менее. «Селена‑2» взлетела точно по расписанию. Все были потрясены. А больше всех Джордж Симмонс, который должен был управлять кораблем, но остался на Земле.

Бог знает, как ей это удалось Возможно, на руку сыграло то, что была ночь и что она работала на Базе. Даже когда поспешная проверка показала, что среди персонала отсутствует только Джанет, никто не мог до конца поверить в происшедшее.

Но поверить скоро пришлось: в динамиках зазвучал ее голос. Ее первые слова тоже вошли в историю. Она произнесла их прямо перед встречей близнецов, перед тем, как ступени лунной траектории отошли, выбросив оба корабля в космос.

— Любимый, я не могла оставить тебя одного!

Их разговоры долго витали в эфире. Радиолюбители всего мира настраивались на их волну. Радиостанции делали записи. Мир слушал голоса влюбленных, как никого и никогда прежде.

Когда они оставили позади Луну, ее орбиту, Клэй сказал:

— Теперь, когда все кончено и ничего уже нельзя изменить, я радуюсь, что ты прилетела. Мы больше никогда не будем одиноки.

— Никогда. — подтвердила она.

Позже, уже возле орбиты Венеры. Клэй сказал:

— Космос похож на сад, правда?

— Да. — ответила Джанет. — Только сад звезд. Голубые — незабудки, желтые — нарциссы, красные — розы.

Когда у них закончились запасы еды, наступило время поэзии.

— Сравню ли с летним днем твои черты? — спрашивал Клэй. — Но ты милей, умеренней и краше. Ломает буря майские цветы, и так недолговечно лето наше![1]

— Все вмиг переменилось в этом мире, — отвечала Джанет. — Шаги твои впервые услыхала, и для меня не стало больше смерти, от пропасти спасла меня любовь[2].

Но самые пронзительные слова прозвучали в финале — последние слова путников, тщетно пытающихся отыскать одинокий оазис Земли в звездно–черной пустыне космоса.

— Счастье мое! Мы станем солнцем!

Пер. М. Литвиновой–мл.

ВЕЛИКАНША

Строфа

Хилл остановился у подножия горы, чтобы перевесить свой двухмиллиметровый «веслих». Как–никак, увесистая штука, будет мешать на подъеме. «Веслих» удобно расположился по диагонали: обе руки свободны, ничто не давит ни на походный рюкзак, ни на ремень с висящей на нем флягой, рацией и запасной обоймой. Прочее оружие осталось за ненадобностью в «мотыльке»: если Шейду не проймешь «веслихом», то другим и подавно.

От владений Шейды Хилла отделял крутой горный хребет Спрашивается, зачем идти пешком, если можно перелететь? Причин две. Во–первых, на лету непросто прицелиться, а во–вторых, хотелось застать добычу врасплох. Заметив нежданного гостя, Шейда насторожится, и вся операция пойдет прахом. Конечно, долина огромная, и хозяйка может почивать на другой её стороне, вдали от места приземления Однако опыт приучил Хилла не рисковать: играй своими картами и не бери лишнюю из колоды.

Он начал взбираться на холм. Острые носки черных «Беовульфов» легко впивались в землю. Росшие там и сям деревца служили отличной опорой. Сланцевые уступы заменяли ступени. Месяц без алкоголя — и вот, он в отменной физической форме.

У самой вершины Хилл замедлил шаг и дальше двигался крадучись. Впереди открылся ровный участок, поросший кустарником с крупными алыми ягодами. Хилл миновал его на четвереньках и, затаившись в густой траве, стал высматривать пристанище добычи.

Очертания долины тонули в полуденном зное, дальний склон расплывался синеватой дымкой. С северных гор к подножию зеленых холмов катила воды причудливо петляющая река. Вдоль берегов плотной стеной стоял лес. Местами из земли торчали каменные громады, а на северо–востоке, за рекой, в полуденных лучах Капеллы поблескивало крохотное озерцо, окруженное похожими на секвойю деревьями.

И никаких следов Шейды. Но Хилл доподлинно знал, что она здесь. Худжири рассказывали: она, как малое дитя, резвится и спит, когда захочет. Наверное почивает сейчас в укромной лощине.

Глаза скользнули по соседнему склону, потом обратно. Впереди почти перпендикулярно склону торчал отвесный утес. Взгляд охотника устремился вниз, к раскинувшейся в полукилометре долине, и уперся в обнаженное тело спящей девушки.

Величественный горный хребет съежился, когда Хилл попытался соотнести увиденное с ожидаемым. Позже он понял, что габаритами спящая красавица была даже еще больше, чем показалась вначале.

Зрелище сбивало с толку. Шейда спала как самая обыкновснная девушка, утомленная дневными заботами: одна рука — на лице, прячет глаза от солнца, другая покоится на животе, колено прижато к груди, приоткрывая холмик лобка. Роскошная копна темных волос, полные груди с розоватыми сосками, длинные стройные ноги — все это слабо ассоциировалось с внушающими ужас размерами.

Туман в голове рассеялся, уступив место шоку. В своих рассказах худжири ни разу не обмолвились о красоте Шейды. Может, не замечали в свете ее зверств. Впрочем, неважно. Главное, цель найдена — ничего не подозревающая и уязвимая. Правда, с такого расстояния ее не достать. Но и спуститься на равнину — пара пустяков… Первый выстрел разбудит великаншу. А второй вышибет ей мозги.

Хилл победно улыбнулся. Дело плевое, а выгода двойная. За работу ему заплатит Галактический совет, и худжири пообещали пятьсот голов скота тому, кто избавит их от монстра — порождения нелепой прихоти. По галактическим меркам пятьсот голов сулили целое состояние. Душа пела от мысли, сколько шикарной обуви можно накупить. Руки тряслись в предвкушении.

Угрызения совести длились секунду; настоящее раскаяние придет позже.

Хилл отодвинулся от края участка и встал. Слева, чуть поодаль, начинался пологий склон. Ступив на него, охотник стал спускаться, лавируя среди высоких, в человеческий рост, ягодных кустов. Многие ветви были поломаны, ягоды рассыпаны по земле. Внезапно холм вздрогнул так, что Хилл едва не потерял равновесие…

У подножия Хилл взял «веслих» на изготовку и осмотрел местность через прицел. На приличном расстоянии от склона из земли вырастал не замеченный прежде каменный массив. Укрытие — лучше не придумаешь. Хилл направился туда, не сводя глаз с лощины, где дремала Шейда. Странно, что отсюда ее не видать… Странно? Как бы не так! Он, опытный охотник, попался в расставленную ловушку, как последний дурак. Потрясенный, Хилл застыл, не в силах шевельнуться. Потом испуганно рванул в сторону, но поздно. Таинственный массив пришел в движение, устремив к нему глыбоподобный «утес». Каменные пальцы сомкнулись на груди. Выбитый из рук «веслих» улетел к подножию горы. От чудовищной хватки из легких вышибло весь воздух. Небо, еще секунду назад такое ослепительно–синее,. вдруг потемнело…

Антистрофа

Воспевая монстров, созданных примитивными расами, и охотников, что бесстрашно сражаются с ними, нужно понимать, что по сути мы прославляем одно и то же.

Худжири с Первобытной планеты придумали Шейду, чтобы пугать детишек, а в итоге испугались сами. У костра рассказывали байки одна страшнее другой; легенда о Шейде росла как снежный ком, а вместе с ней росла и героиня. Для пущего эффекта её поселили в необитаемой долине, расположенной всего в двух днях пути от урожайных полей и пастбищ. По замыслу создателей Шейда не была людоедкой. Она питалась орехами, ягодами и плодами диких яблонь. Вот только по жестокости ее забавы мало уступали людоедству. Ей внушили, что мир — это огромный манеж, а люди — куклы.

Постепенно хѵджири уверовали в собственные басни. Среди примитивных народов не бывает скептиков: если верят, то все без исключения. В случаях, когда привнести зерно сомнения некому, рождается парадокс. Целый народ свято верит в то, чего не существует. Как следствие, возникает когнитивный диссонанс, под его давлением реальность сдает позиции, и вымысел становится явью.

Ясным погожим днем Шейда нагрянула к худжири, уселась возле деревушки и стала играть домами и спрятавшимися в них людьми. Она переворачивала жилища вверх дном, поднимала туземцев высоко над землей и швыряла головой вниз. Катала телеги взад–вперед, пока не отваливались колеса. Вырывала с корнями деревья и пересаживала их на сельскую площадь. Посреди священной аллеи усопших вождей прорыла канал, перенаправив ручей, веками омывавший окрестности деревни. Разрушила ротонду — усладу и гордость местных вождей, разнесла в щепки сарай, где хранились инструменты общины. Наигравшись вволю, Шейда зевнула и улеглась спать, напоследок сбив ногами чудом уцелевшие постройки. Голову пристроила на кургане, где покоились десять поколений усопших вождей. Проснувшись после обеда, великанша отыскала новую деревню и её тоже смела с лица земли, сокрушаясь, что не нашла ни одного человечка поиграть. Перевернув силосную башню, она вернулась в долину.

За первым набегом последовали другие. Деморализованные худжири побросали дома и разбежались по лесам, пещерам и лощинам. Шейда выслеживала беглецов и снова начинала свои жуткие игры.

Наконец весть о бедах худжири достигла отделения Галактического Совета. Оттуда она попала прямиком в штаб.

Изучение космоса в последние годы привело к открытию целого ряда сверхсуществ. Для борьбы с ними был создан специальный отряд. Кроме того, после досконального и кропотливого исследования истории человеческой расы выяснилось, что фантазии примитивных народов зачастую становились явью, и многие мифические персонажи существовали в реальной жизни. После убийства одного из них Галактический Совет и придумал название для бойцов спецотряда.

Когда поступил сигнал о проказах Шейды, под началом Галактического Совета служило с десяток «беовульфов». Как назло, большинство находились на задании, из свободных сумели разыскать только Нормана Хилла.

Итак, знакомьтесь: Норман Хилл, убийца гогмагогов. гренделей и фафниров. Завсегдатай межгалактических борделей, мазохист…

Безумец Норман Хилл.

Строфа

В проблесках сознания Хиллу чудилось, будто он лежит в тесной колыбели, подвешенной к огромному маятнику, который раскачивается с угрожающей амплитудой. В такт покачиванию слышались глухие удары, напоминающие раскаты грома.

Хилл боялся открыть глаза и разрушить иллюзию — единственное, что еще спасало его от безумия.

Когда туман в голове рассеялся, нахлынула боль. Ломило грудь, особенно левую половину. Внезапно «маятник» остановился, и «колыбель» сменилась чем–то твердым. С ритмичными интервалами дул ветер, но израненное тело не ощущало заветной прохлады

Хилл лежал, не шевелясь, и мучительно вспоминал. Надо признать, он облажался: наверное, Шейда засекла «мотылька», пока собирала ягоды, проследила, куда он сядет и, быстро сообразив что к чему, притворилась спящей, чтобы заманить незваного гостя в долину. Сам виноват — слишком буквально воспринял россказни худжири о несмышленом дитя. Шейда оказалась неглупа, даже очень, и вдобавок обладала развитой интуицией: сразу поняла, что, увидев ее, Хилл не поверит собственным глазам и предпочтет реальности стереотип.

Смирившись с поражением, Хилл разлепил веки.

Была глубокая ночь. Он лежал в огромном коробе с прутьями вместо стен. Судя по характерному запаху, клетка служила темницей уже не в первый раз. Сквозь прутья можно было видеть залитую лунным светом густую листву. Превозмогая боль, Хилл встал. Прутьями оказались стволы, расположенные почти вплотную. Пол и крышу заменяли перевязанные лианами сучья.

Внезапно его осенило: он в клетке, подвешенной на дереве. Далеко внизу, на расстоянии километра, в мерцании звезд знакомо поблескивало озеро. Выходит, Шейда пронесла пленника через всю долину.

Но где же сама тюремщица? Отправилась навестить худжири?

Услышав ритмичные завывания ветра, Хилл опустил взгляд. От подножия дерева к лесу тянулся гладкий гранитный монолит. На равнине он примыкал к поистине гигантскому массиву с двумя выпирающими вершинами. Оттуда уходил на север, к озеру, где разветвлялся надвое; на юге его венчал огромный валун, окаймленный густой чащей…

Снова подул ветер; величественные вершины вздымались и опускались. Сегодня худжири повезло — Шейда осталась дома.

Хилл перетянул ноющие ребра пластырем, найденным в походной аптечке. По счастью. Шейда не забрала ни рюкзак, ни пояс, только вдребезги разбила рацию. Он откопал сухпаек, молча поел и запил водой из фляги. Потом снова закинул за спину рюкзак и принялся изучать темницу.

Выводы напрашивались неутешительные. Стягивающие стволы лианы оказались на удивление прочными, а ножа под рукой не было. Прутья намертво крепились к крыше и полу и никак не желали ломаться. После тщательных поисков обнаружилась дверь: шесть вертикальных бревен, еще два поперек, на петлях из прочных лиан.

Хилл понимал, что впустую тратит время. Даже сумей он выбраться из темницы, с такой высоты ему не слезть.

Осознав всю тщетность своих усилий, он растянулся на полу и забылся беспокойным сном. Утром его разбудил громкий всплеск и оглушительное фырканье. Шейда купалась в озере. Вода струилась по необъятной груди, густые волосы рассыпались по плечам. Алебастрово–белая, как у худжири, кожа была неподвластна палящему солнцу.

Стоя по пояс в воде, великанша принялась расчесывать спутанные пряди «позаимствованными» у крестьян пахотными вилами. Длинные, но очень редкие железные зубья не справлялись с буйной гривой девы. Кое–как пригладив шевелюру, Шейда швырнула «гребень» на берег и по горло погрузилась в воду. Волосы ровной пелериной накрыли поверхность, и прическа приказала долго жить. Почувствовав на себе пристальный взгляд, Шейда подняла голову… и улыбнулась.

Наконец она выбралась на сушу: потоки воды сбегали по обнаженному телу и срывались с крутых бедер. Попрежнему улыбаясь, Шейда двинулась к клетке. Хилл испуганно прижался к стенке. На фоне насыщенных утренних красок лицо тюремщицы казалось совсем огромным. С высоты горного хребта она смотрелась юной красавицей, в озере плескалась прелестная великанша, вблизи же Хилл увидел чудовище Брови — как поросшие чащей гранитные уступы. Нос точно отвесная скала. Родинка на щеке походила на язву, за массивными губами хищно поблескивали желтоватые зубы.

В следующий миг огромная ладонь заслонила свет. Хилл, не в силах пошевелиться, наблюдал, как длиннющие пальцы распутывают лианы, подпирающие дверь.

Створка распахнулась. Шейда достала пленника и осторожно поставила на землю Взгляд охотника скользнул по бледным столпам ног, по темнеющему бугорку Венеры, поднялся по необъятному животу к алебастровым холмам грудей и уперся в улыбающееся лицо.

Улыбка тут же сменилась оскалом. Хилл покрылся мурашками. Следом нахлынул страх пополам со сладостным предвкушением.

Большим пальцем ноги великанша подтолкнула пленника.

Тот ринулся прочь из леса, на равнину. Трава пела под ногами. Покрытое синяками тело и сломанные ребра вторили ей в унисон. Прочь из леса, туда, к горной гряде, не надеясь добежать, нет, просто иного пути не было. — туда, где у подножия валялся заветный «веслих» (если только Шейда не нашла его первой, хотя это маловероятно). Этот «Веслих» сулил спасение.

Земля содрогнулась, и беглеца накрыла гигантская тень. Он заметался по сторонам, лишь бы снова не попасть в громадную ладонь. Но игра состояла в другом. Шейда перешагнула добычу и резко выставила поперек дороги правую ногу. Хилл с разбегу налетел на неё и упал, обливаясь кровью.

Раздался жуткий звук, словно тысячи электрических пил вонзились в сталь. Шейда смеялась.

Хилл распластался перед ней в раболепном экстазе. Но в следующий миг вновь ощутил прикосновение большого пальца и бросился бежать. Суть игры прояснилась. Он сам играл в нее не раз с красотками из межгалактического борделя. Только на смену искусственной гравитации пришла настоящая, мягкий садизм уступил место изощренному, но это лишь усиливало остроту ощущений.

Куда же он раньше смотрел? Как не сообразил, что психологически НС годится для этой миссии?

И куда смотрел Галактический совет?

Антистрофа

Галактический совет зрил в корень.

Помимо анкетных данных досье Хилла содержало нарытый особым отделом компромат. Вкупе пороки героя перевешивали добродетели. В резюме черным по белому значилось, что охота на великаншу–садистку станет для Хилла последней.

Зачем же Галактический совет послал его на верную смерть? Возможно, их возмутили его извращенные пристрастия? Или они увидели в них отражение своих сокровенных помыслов?

Независимо от истинных мотивов, официальный довод был не придерешься: худжири требовалась помощь, а из свободных охотников под рукой был только Хилл.

Безумец Норман Хилл.

Строфа

Он распростерся на полу камеры Тело превратилось в сплошной синяк, минимум три ребра сломаны, из разбитого носа сочится кровь.

Солнце стояло в зените. Хилл был не против продолжать игру, но Шейде забава наскучила и она вернула пленника в клетку. А сама исчезла. Наверное, отправилась к худжири за новой игрушкой — на случай, если старая испортится.

Эта мысль жгла как огнем.

Каким–то чудом рюкзак и пояс остались на месте. Собравшись с силами, Хилл привалился спиной к прутьям и поел. Немного — из экономии.

Вопрос, зачем? Ведь завтра припасы не понадобятся. Завтра он умрет.

Умрет

Но разве не именно этого он хотел всегда? Умереть? Не за смертью ли наведывался в межгалактический бордель? Всякий раз, когда толстая шлюха острой «шпилькой» впивалась ему в грудь, разве не мечтал, чтобы каблук вонзится в самое сердце? Не жаждал гибели и оргазма в те мгновения, когда путаны в шипованных, купленных им же ботинках. расхаживали по его обнаженному телу?

Да, хотел, желал — но сиюминутно. Не после. Потом, невзирая на мучительный стыд, боль и раскаяние, в душе воцарялся покой.

Как сейчас. Нет. умирать Хилл не хотел. Почти.

С горы в долину стекал теплый ветерок, клетка мерно покачивалась. Хилл невидящим взглядом смотрел на озеро. Внимание привлекла вещица на берегу. Затуманенным сознанием он не сразу узнал «гребень» Шейды.

Но даже узнав, долго не мог понять причину внезапно вспыхнувшего интереса. В памяти то и дело всплывали утренние забавы Шейды, странная очередность ее «ходов», которая объяснялась стандартной скоростью беглеца и его приверженностью к прямым, не хаотичным маршрутам — как того и требовали правила. Надо признать: Хилл избрал тактику, и мучительница ей следовала.

А если поменять правила, не сделает ли она очередной ход по инерции?

Вот тогда Хилл понял, почему смотрит на «гребень».

Карта не бог весть какая, но других все равно нет. Как только Шейда вернется, он разыграет партию. Разыграет любой ценой.

Однако сыграть ему в тот день не довелось. Шейда явилась затемно; то ли устала, то ли боялась потерять игрушку в сгущающихся сумерках. Долго разглядывала его сквозь прутья решетки, глаза — как две бледные луны на сумеречном лике. Чарующее дыхание отдавало ароматом диких ягод.. К своему ужасу Хилл осознал, что мечтает поскорей начать игру. Мечтает вновь очутиться на земле, подгоняемый большим пальцем, но не затем, чтобы воплотить в жизнь свой план и сбежать, нет. Хотелось заново испытать блаженное подчинение чужой воле

Хилл сидел без сна в темноте, обливаясь холодным потом. а Шейда мирно посапывала неподалеку. Из носа опять потекла кровь, сломанные ребра пиками выпирали на кардиограмме боли. От ровного дыхания великанши шелестели листья в кронах. Хилл вдруг понял, как одинок. Один в ночи, во Вселенной — на веки вечные…

Антистрофа

Нет. он был не одинок. В призрачных тенях за спиной ветер времени шуршит страницами «Половой психопатии». На сцену выходят персонажи Крафта–Эбинга. Вспыхивают софиты — пляска смерти начинается. Шлюха исполняет пируэт, садист танцует ригодон, мазохист приседает в менуэте. Фетишист вальсирует с ботинком, содомит — с овцой.

Гомосексуалисты льнут друг к дружке. А Руссо и Бодлер взирают на это действо из–за кулис.

Строфа

Утро застало Шейду за купанием. Из своей темницы Хилл внимательно следил, куда упали вилы.

Остатки припасов и воды он прикончил еще до рассвета, пока мучительница спала. Пока она купалась, успел заново перевязать ребра. Рюкзак решил не брать — нет смысла. Снял с ремня пустую флягу; контейнеры, а рацию выкинул давным–давно. Все равно проку от нее никакого. Центр ГС на Первобытной планете состоял из одного человека, модульного блок–поста и «мотылька», которого Хилл позаимствовал для миссии.

Надежды, что Шейда начнет игру как обычно, не оправдались. Великанша достала узника из клетки и с высоты своего гренадерского роста швырнула на середину озера.

Удар пришелся на левый бок. Хилл едва не потерял сознание от боли. Оттолкнувшись от дна, он сбросил ботинки и, вынырнув на поверхность, отчаянно погреб к противоположному берегу — ведь именно этого ждала Шейда. Расчет оказался верен. От се довольного смеха закладывало уши. В следующий миг могучая рука ухватила его за шиворот и снова закинула в воду. На сей раз он всплыл спиной вверх, как утопленник, в надежде показать, что не приспособлен для таких игр. Если продолжать в том же духе, «игрушка» просто–напросто умрет

Шейда разгадала посыл, а может, ей наскучила забава. Так или иначе, она выловила полумертвого пловца из воды и положила на поросший травой берег Он распластался на правом боку, тяжело дыша. Неподалеку, в густых зарослях, виднелись вилы. Похожие попадались в руинах местных деревень во время подготовки к миссии. Обычно их венчал длинный деревянный штырь, чтобы цеплять к запряженным в плуг волам. У «гребня» Шейды никакого штыря не было — наверное, сломался.

Передышка получилась короткой. Большой палец у же вовсю подталкивал недавнего пловца. Он распластался у ее ног, еле сдерживаясь, чтобы не припасть к ним губами. Шейда радостно захохотала и вновь шевельнула пальцем. Хилл вскочил и бросился бежать в сторону леса, хотя умом понимал — не успеет. Так и случилось. Правая нога великанши преградила ему путь. Он рухнул как подкошенный, борясь с желанием раболепно подчиниться. Нет, билось в голове, эту шлюху ты должен прикончить, пока она не прикончила тебя! Собравшись с силами, он встал и помчался на равнину, на бегу считая шаги. Бах — правая нога вновь перекрыла дорогу. Но Хилл дернулся в сторону; смягчив удар. Потом снова побежал, кропотливо высчитывая шаги. На тот же счет Шейда выставила ногу.

Хилл мчался по равнине. Не переставая считать, метался вдоль озера, раздираемый противоречивыми желаниями продолжить игру и поскорей добраться до вил, чтобы положить конец кошмару.

Но мало просто подобрать вилы. Надо сделать это вовремя.

Шейда хохотала без остановки. Потревоженные птицы слетели с крон и в испуге носились по небу. Хилл отчетливо их видел, когда в шестой раз подряд рухнул навзничь. Он тщательно отмерил три последних «хода», четвертый приведет его к «гребню».

Хилл лежал, тяжело дыша. Шейда опустилась рядом на корточки. Колени — два гранитных вала, соски — бутоны диких роз. Волосы черными грозовыми ту чами обрамляют лицо.

Хилл вскочил и ринулся за «гребнем», тщательно выверяя каждый шаг. Подошвы носков стерлись, голые ступни кровоточили. Но он словно не чувствовал, подбираясь все ближе к заветной цели. Позади содрогнулась земля — Шейда снова вступила в игру. Хилл бежал, не меняя скорости, а когда до вил осталось несколько метров, удвоил темп. Подхватив вилы, поставил их зубьями вверх. Шейда уже занесла ногу, готовясь обрушить на тропу свой могучий вес. Хилл не дрогнул, в последний момент выпустил рукоять и метнулся в сторону.

ХРЯСЬ!

От оглушительного вопля птицы разлетелись прочь. Озеро покрылось мелкой рябью. Шейда с грохотом плюхнулась на землю и, задрав правую ногу, с криком вытащила из пятки острые зубья. Хилл собрался, понимая: еще секунда, и вилы полетят в него. Однако вышло иначе. Шейда отложила «гребень» и мрачно покосилась на беглеца. Тот не мешкая бросился наутек.

Антистрофа

Беги. Норман, беги.

Без оглядки уносись прочь.

Беги от кошмаров прошлого и терзаний будущего.

Беги от матери, родившей тебя: от матери, забывшей тебя.

Беги. Норман, беги.

Мчись во весь опор!

Строфа

Добежав до густого леса, обрамлявшего реку. Хилл нырнул в прохладный сумрак. Остановился у самой воды. Ноги не слушались, словно ходули, пятки кровоточили. Хилл растянулся на берегу перевести дух.

Но в следующий миг вскочил от грохота за спиной.

И стал ждать следующего шага. Спустя минуту он раздался, слабый, почти неслышный. Отлично. Шейда здорово хромала. Значит, есть шанс добраться до хребта и отыскать «веслих».

Хилл ступил в реку и, когда вода дошла до груди, поплыл. Руки от боли не слушались, но он упрямо греб к другому берегу. С трудом выбрался на сушу и распластался лицом вниз, жадно втягивая свежий утренний воздух, который громкими всхлипами рвался наружу. Громовой раскат тяжелой поступи заставил его подскочить. Забыв про окровавленные ноги, он поспешил в лес. Оттуда бегом на равнину. Впереди уже маячил знакомый хребет. Утес, с которого Хилл совсем недавно обозревал окрестности, ярко вырисовывался на фоне зеленого склона. «Туда, скорее». — стучало в мозгу.

За спиной затрещали деревья. Шейда вломилась в лес. Раздался пронзительный вопль, но Хилл не обернулся. Звери повыскакивали из нор и наперегонки бросились в горы. Беглец совсем выбился из сил и едва не упал от очередной могучей встряски. За ней через какое–то время последовала вторая, слабее.

Внезапно свет заслонила гигантская тень. Равнину накрыли очертания огромной головы и плеч. Солнце низко сияло в небе, поэтому тень получилась длинной; Шейда попрежнему отставала.

Утес стремительно приближался. Хилл мчался, не чувствуя под собой ног. не обращая внимания на негодующий крик. Тень еще не достигла хребта, и трава у подножия купалась в ярком свете. Не сбавляя скорости. Хилл рыскал глазами по сторонам. Неподалеку, в зарослях тускло блеснул металл. «Веслих»! Схватив оружие, беглец метнулся вправо и стал взбираться на кустистый склон. Чтобы поразить мишень, нужно забраться как можно выше.

В следующий миг затылок обожгло горячее дыхание. Хилл обернулся, вскинул ствол и крепко уперся ногами в пологий уступ. Шейда нависла над ним во всем своем гигантском великолепии, заслонив утреннее небо. Волосы спадали грозовыми тучами, руки подняты, пальцы выгнулись как исполинские когти. На темном провале лица горели безжалостные, не ведающие пощады глаза. Давным–давно Хилл видел, как маленькая девочка в припадке ярости сурово расправлялась с куклой. Сначала выдрала ей волосы, затем руки, потом схватила за ноги и методично колотила головой об пол, пока та не отлетела.

Дуло «веслиха» уставилось Шейде в лоб. Оставалось только спустить курок, но пальцы не подчинялись. Хилл беспомощно взирал на громадное, чарующее тело, вспоминал восхитительную игру. Какая шлюха в галактическом борделе может сравниться с такой всепоглощающей жестокостью? Какая обувь может восполнить примитивный диктат босой исполинской ноги?

С гневным воплем Шейда потянулась к добыче. Хилл направил ствол ей в шею, зажмурился и выстрелил.

Она ничком повалилась на склон. Все происходило очень медленно, и Хилл успел увернуться. Волосы разметались вокруг головы, погребая под собой кусты и деревья.

Хилл нарвал на берегу цветов — синих, желтых, оранжевых. — и вплел их в пряди покойницы. Земля покраснела от крови, вытекающей из огромной раны на шее. Он просидел возле нее весь день. Вечером в последний раз поднялся по склону и перебрался на другую сторону гряды.

«Мотылек» уцелел; то ли Шейда о нем забыла, то ли пренебрегла. Хилл уселся за штурвал и взмыл в ночное небо. В вышине загорались звезды, отовсюду веяло покоем. Пойду я на гору мирровую и на холм фимиама[3]…

Внизу проплывала залитая звездным светом земля: поля, реки, холмы, поросшие цветами пригорки… Теперь нужно продать пятьсот голов скота и забрать у Галактического совета обещанное вознаграждение. Хилл точно знал, как потратит деньги. Знал, как проведет остаток жизни. Он снова станет завсегдатаем борделей, еще большим, чем прежде. И, как приговоренный, будет искать ее призрак среди шлюх.

Антистрофа

Ее призрак среди шлюх.

Пер. Анны Петрушиной

ГОДЫ

Дойдя до университетского городка, старик в нерешительности замер. Стояла поздняя осень. Сырой ветер дул с запада. Он шуршал мертвыми листьями, что лохмотьями свисали с ветвей академических вязов и кленов, ворошил сухую траву и проносился сквозь оголившиеся кусты. Скоро выпадет снег, старый год умрет, а новый с неизбежностью зародится.

Старик дрожал, но не от холода. Его пугали видневшиеся вдали здания университета. Он со страхом смотрел на идущих по дорожке студентов — длинноволосых, небрежно одетых молодых людей, длинноволосых девушек в свитерах и джинсах. Но он пересилил себя и продолжил путь, заставив старческие глаза вглядываться в лица девушек. На это путешествие ушли все его накопления, и он не собирался возвращаться с пустыми руками.

Казалось, никто из студентов его не замечает, как будто его не существовало (в каком–то смысле так и есть, предположил он). Время от времени ему приходилось сходить с дорожки. чтобы не столкнуться с одним из них. Но он привык к подобному безразличию. В каждом поколении молодежь неизменно надменна и себялюбива, и это естественно, так и должно быть. Весь мир принадлежал им, и они это знали.

Старик утратил часть своего страха. Университетские здания оказались куда менее величественными по сравнению с тем, какими их рисовала память. Она — в лучшем случае неважный художник. Она все искажает, преувеличивает. Она добавляет никогда не существовавшие детали и пропускает действительные. Но было и еще одно обстоятельство Нельзя увидеть что–то во второй раз в точности таким, каким видел это впервые, потому что та твоя часть, которая интерпретировала изначальные впечатления, уже навсегда мертва.

Старик жадно всматривался в лица торопящихся мимо девушек, отыскивая Элизабет. Ему хотелось увидеть лишь одно её лицо. Он желал взять с собой в обратную дорогу её лучезарную молодость, чтобы последние годы его жизни перестали быть такими тусклыми, чтобы одиночество, навалившееся после смерти жены, ослабило свою хватку. Хоть ненадолго. Этого будет достаточно.

Когда он наконец отыскал ее лицо, оно потрясло его до глубины души. «Такая молодая. — подумал он. — Такая нежная и прекрасная». Его удивило, как легко он ее узнал. Наверное, память все–таки не настолько скверный художник.

Его сердце пустилось вскачь, горло сжало тисками. Классическая реакция, только в его случае умноженная в тысячу раз. В глазах потемнело. Он с трудом различал Элизабет…

Она шла рядом с высоким молодым человеком, глядя на него и помахивая книгами. Но старик не хотел смотреть на ее спутника. Момент был слишком дорог, чтобы упускать хотя бы деталь. К тому же ему было боязно на него смотреть. Годы…

Пара приближалась, смеясь и беззаботно болтая, им было тепло и безопасно в оазисе их молодости. На Элизабет не было ни шляпки, ни шейного платка. Рыжевато–золотистые волосы танцевали на ветру, разбиваясь мимолетными волнами о берега ее детских щек. Губы — словно осенний лист, лежащий на прелестном ландшафте ее лица. Глаза — осколки летнего неба. На ней был бесформенный серый свитер и пятнистые брюки из грубой хлопчатобумажной ткани. Длинные и быстрые ноги спрятаны от солнца. Но память его не подвела.

Он заплакал — не стесняясь, как плачет подвыпивший человек. «Элизабет! Элизабет, дорогая, любимая…»

Она не замечала его, пока они едва не столкнулись. Тут она, кажется, ощутила его взгляд и заглянула в его глаза. Она остановилась, и её лицо побелело. Её спутник замер рядом. Старик тоже не шевелился.

Щеки Элизабет снова порозовели. Лазурь ее глаз потемнела от отвращения. Пухлые губы сжались:

— Какого черта ты на меня пялишься, грязный старикашка!

Её спутник возмутился. Он сердито заслонил Элизабет и встал перед стариком:

— Наверное, стоит расквасить тебе нос!

Старик у жаснулся. «Да ведь они ненавидят меня. — подумал он. — Глядят как на прокаженного. Я не ожидал, что они узнают меня — да и не хотел этого. Но такое… Господи милосердный, нет!»

Он попытался заговорить, но ему было нечего сказать. Он стоял молча и вглядывался в странно знакомое лицо юноши.

— Грязный старик. — повторила Элизабет. Она взяла юношу под руку; и они зашагали прочь.

Старик беспомощно смотрел им вслед, зная, что хотя он еще жив и будет жить дальше, с этого момента он уже мертв.

«Почему же я не вспомнил. — подумал он. — Как мог я забыть того бедного старика?»

Едва волоча ноги, он вернулся в рощицу у окраины университетского городка, где полыхало поле времени, ступил в его пылающие объятия и промчался назад сквозь годы, превратившие его из высокого юноши в нечто непристойное.

Заплатив охраннику вторую половину взятки и покинув станцию времени через запасной выход, он поехал на кладбище, где покоилась Элизабет Он стоял долго у могилы под резкими порывами ветра, снова и снова перечитывая надпись на гранитной плите.

1952–2025

В ПАМЯТЬ О МОЕЙ ЛЮБИМОЙ ЖЕНЕ

Но время–вор еще не закончило своего дела. Оно трепанировало его череп, вырезало воспоминания и украло мягкие летние ночи, сонные цветы и туманные вечера. Оставило лишь обнаженные поля и холмы с оголенными деревьями.

Он прочел надпись в последний раз.

— Грязная старуха. — процедил он.

Пер. Сергея Кошелева

ДОМ, ЗАБЫТЫЙ ВРЕМЕНЕМ

Сидя в вольтеровском кресле у ярко пылающего камина, она снова услышала приглушенное хлопанье кожистых крыльев в застывшем горячем воздухе.

— Эй, покажитесь. — проговорила она. — Знаю, я вам не нравлюсь, но вы всё–таки мои гости, так что покажитесь и составьте мне компанию, пока решаете, как избавиться от меня.

Очевидно, ее приглашение их удивило. По крайней мере. как только она заговорила, хлопанье крыльев стихло.

«Должно быть, — подумала она. — им встречались только те люди, кого страшит мысль о смерти. Или, возможно, они привыкли к ненависти, и теперь ее отсутствие их тревожит. В дружелюбной обстановке им труднеё делать свое черное дело».

Она открыла глаза, вглядываясь в пустоту комнаты. Когда долго живешь в пустоте, к тебе приходит умение видеть ее, различать в ней образы. Элизабет Дикенсон их различала В последние годы она вообще стала специалистом по пустоте.

Элизабет нацепила очки в роговой оправе — когда зрение начало портиться, пришлось извлечь их из бабушкиного комода. Очки не могли полностью компенсировать её дальнозоркость, но всё–таки в них лучше, чем без них. Взяв книгу, она открыла её наугад и опустила взгляд на знакомые слова: «всё вмиг переменилось в этом мире. Шаги твои впервые услыхала, и для меня не стало больше смерти, от пропасти спасла меня любовь».

Закрыв книгу; она тихо уронила ее на пол подле кресла, сняла очки и положила на желтый плед, укутывающий ноги. Когда–то и она услышала шаги, звучавшие в туманном отдаленном будущем. Но позволила ему уйти, и больше он никогда не возвращался

— Хлоп–хлоп! — завели крылья свою мрачную шарманку. Она снова оглядела пустоту комнаты. Мебели в доме почти не осталось, только вольтеровское кресло, табуретка для ног и в комнате наверху кровать со столбиками. Впрочем, пустота появилась еще раньше, чем исчезла мебель. Часть мебели Элизабет продала, чтобы заплатить налоги, остальное пустила на растопку. Книги тоже сожгла — кроме той, что лежала сейчас на полу возле кресла. Что же касается мостов, то она их сожгла гораздо раньше.

Теперь, когда дом наконец–то обрел себя и очутился в своем времени, дрова найти несложно. Но их нельзя заказать. потому что невозможно оплатить деньгами со счета, которого еще не существует. То же и с деревьями во дворе: несомненно, это её собственность, но нельзя деревьями топить камин или кухонную печь — надо нанять кого–то, чтобы их спилили и порубили на дрова. А если она всё же найдет способ не замерзнуть насмерть, то всё равно умрет от голода, ведь всё припасы давно уже закончились. Неудивительно, что за ней пришли Крылатые Гоблины.

На каминной полке стояли часы без стрелок. У всех часов в доме Элизабет не было стрелок — они исчезли раньше, чем сами часы. А от календарей она избавилась давным–давно.

Дом был больше похож на корабль времени — корабль, который она сама отправила в плаванье к далеким островам прошлого. Но океан времени на поверку оказался темной, бездонной, опасной рекой. Еще до отправления на борт успели пробраться крысы памяти, и долгие годы одинокими ночами она слушала, как они скребутся за стенами. Но ничего. Гоблины всё исправят. Элизабет Дикенсон радовалась их появлению.

Жутковатое хлопанье крыльев снова затихло. Но она знала: они всё еще здесь, в комнате. Чувствовала их присутствие. «Чего же они ждут?» — спрашивала она себя. Впервые услыхав шорох крыльев. Элизабет поняла: за ней пришли. Почему же тогда они не возьмутся за дело, не покончат со всем сразу? Откинувшись в кресле, она закрыла глаза. Хлопанье крыльев усилилось.

«Лягу я спать, глаза затворю. — проговорила она про себя. — Гоблинам душу доверю свою. Если во сне я случайно умру, гоблины душу мою заберут…»

Дом был с историей. В 1882 году Теодор Дикенсон приехал в городок Свит Кловер, дабы основать «Зерновой комбинат Дикенсона», и влюбился в этот дом с первого взгляда. (Так происходило в той временной плоскости, о которой мы говорим сейчас, в другой же плоскости этот дом выстроил он сам). Большой особняк из красного кирпича в викторианском стиле стоял в полукилометре от городка, неподалеку от пыльной дороги, которую когда–то назовут улицей Лип. На первом этаже располагались большая библиотека, просторная гостиная, огромная столовая, впечатляющих размеров кухня и компактная кладовка, на втором — шесть больших спален. Подвал тоже был большой и совершенно сухой. Вокруг особняка раскинулись обширные нетронутые угодья, которые в руках опытного садовода обещали превратиться в прекрасный ухоженный сад.

Примериваясь к покупке дома. Теодор провел опрос местных жителей. Всплыло несколько неоднозначных фактов, все местные прекрасно знали этот дом, но никто не мог вспомнить, кем и когда он построен. В доме давным–давно никто не жил, и для большинства горожан это служило явным признаком присутствия приведений. Поскольку владельцы так и не объявились, управа конфисковала дом и теперь стремилась продать его почти за бесценок, лишь бы покупатель заплатил наличными. Этот факт перевесил всю неоднозначность предыдущих, и Теодор, недавно получивший скромное дядюшкино наследство, немедленно воспользовался щедрым предложением: купил дом вместе с обширным участком и спустя некоторое время въехал в новое жилище вместе с женой Анной.

Супруги немедленно взялись за работу. Наняли маляров, каменщиков и плотников, дабы отреставрировать особняк внутри и снаружи. В 1882 году викторианский стиль мебели уже утратил популярность, однако в маленьких городках наподобие Свит Кловера всё еще считался модным. Исходя из этого. Теодор и Анна обставили дом викторианской мебелью, самой лучшей, какую только смогли купить, перемежая её, впрочем, современными произведениями искусства. Чисто из сентиментальных чувств они оставили несколько сохранившихся древних предметов интерьера и бережно их отреставрировали. Теодор выписал из–за границы клавесин, надеясь, что супруга будет музицировать. Однако Анна совершенно не вдохновилась, и инструмент оказался предоставлен самому себе — стоял в дальнем углу гостиной, собирая пыль и рискуя постепенно прийти в негодность.

А вот «Зерновой комбинат Дикенсона», напротив, расцветал на глазах. Несмотря на экономический кризис, под чутким руководством Теодора заводик, первоначально размещавшийся в нескольких шатких сараях, превратился в крупное предприятие, которое принесло городку невиданное благосостояние. В 1888 году, как будто в награду за труды. Анна подарила супругу сына, которого назвали Нельсон. Теодор начал готовить наследника к руководству комбинатом буквально как только ребенок встал на ноги. Процесс обучения продолжался в отрочестве и юности, а комбинат тем временем пережил еще три кризиса и стал одной из самых стабильных компаний штата.

Нельсон оказался столь же умным и проницательным бизнесменом, как и его отец. В 1917 году он женился на Норе Джеймс, скромной девушке двумя годами старше его, но, как выражался Теодор, «с хорошей аристократической закваской». В городке судачили, что Нельсон якобы женился только затем, чтобы не подпасть под мобилизацию. Однако это были всего лишь слухи. При желании Теодор мог бы избавить от воинской повинности всех молодых людей Свит Кловера, не говоря уже о собственном сыне. Так или иначе, на войну Нельсон не пошел, и в 1919-ом, когда отец внезапно скончался от удара, стал главой и комбината, и Дома Дикенсонов (так теперь жители городка называли особняк из красного кирпича). Спустя несколько месяцев умерла и мать Нельсона. С её уходом привычный уклад жизни, сложившийся в доме за тридцать семь лет, стал другим.

Хотя… не совсем. Нельсон унаследовал сентиментальность, свойственную как матери, так и отцу, и не собирался разрушать несколько архаичную атмосферу своего жилища. С другой стороны, он хотел, чтобы в доме появились и свидетельства его собственного существования. Теодор и Анна противились любым переменам, когда речь шла о мебели, и Дом Дикенсонов по большей части был обставлен всё теми же викторианскими предметами интерьера которые супруги купили в самом начале, все эти предметы, сработанные на совесть, сохранились в прекрасном состоянии и выглядели точно так же, как и в день покупки. Нельсон любил их все вместе и каждый в отдельности, но. к счастью — или к несчастью — любовь эта имела пределы. Каждый день фабрики выпускали новую мебель, и, конечно, они с Норой имели полное право покупать что–то современное, не отставая от своих не столь состоятельных соседей. Тем более что привносить новое и вместе с тем сохранять старое — достойный подход к убранству дома, указывающий на хороший вкус и известную долю смелости. Так что Нельсон и Нора начали заменять некоторые — далеко не всё — викторианские предметы интерьера мебелью, произведенной после Первой мировой войны, стараясь гармонично сочетать старое и новое. Завершив проект, они оба были приятно изумлены. Никакой разнородности, одно сплошное очарование — очарование двух миров, спаянных воедино изяществом и подлинным вкусом.

В 1920 году Нора родила мальчика, и его назвали Байрон — в честь её любимого поэта. Он тоже был единственный сын, но на том сходство с отцом заканчивалось, и начиналось сходство с обладателем основоположника байронизма. Он даже выглядел, как Джордж Гордон Байрон; ну и, разумеется, вел себя столь же буйно. По сути, единственное, что отличало его от поэта — упорное нежелание писать стихи. И это отличие воодушевляло Нельсона; ведь несмотря на Великую Депрессию, он видел, что его сын досконально изучил анатомию комбината. Вторая мировая война, конечно, вмешалась в планы отца, но не разрушила их окончательно. Понятно, что Байрон стал героем войны; там же он вступил в короткий «военный» брак, подаривший ему ребенка — девочку. После того, как жена оставила младенца в корзине у дверей управления демобилизации и сбежала с любовником, заботы о ребенке полностью легли на плечи отца. Нисколько не колеблясь. Байрон принес дочку в Дом Дикенсонов. Родителям ничего не оставалось, как любить ее и лелеять. После этого Байрон окончательно успокоился, отправился работать на комбинат, а страстность своей натуры тешил лишь бешеной ездой на спортивных автомобилях. которые как раз начали входить в моду.

Девочку назвали Элизабет. С самого детства она была чувствительна, застенчива и одиночество предпочитала любой компании, кроме компании отца. К отцу она относилась с огромным почтением. И это неудивительно, учитывая атмосферу. в которой она выросла: антикварная мебель, литографии Карриера и Айвза, дедушкины часы… Естественно. старое она предпочитала новому, и естественно, пожелала играть на клавесине, который пылился в дальнем углу гостиной. Играя Баха, она чувствовала себя, как рыба в воде. Она любила Куперена[4] и Скарлатти. Но не музыка была главной её страстью. Едва научившись говорить, она начала читать, а в девять лет написала первое стихотворение. В двенадцать в её жизни появились три женщины, которым суждено было остаться с ней навсегда, а одна из них стала для неё примером для подражания. Вот эти трое: Элизабет Барретт Браунинг, Кристина Джорджина Россетти и Эмили Дикинсон[5]. Нежно подшучивая, Байрон называл дочку «Элизабет Джорджина Дикинсон».

Байрон старательно трудился на комбинате, но было очевидно, что деловой хватки отца и деда он не у наследовал. Однако ему пришлось взять на себя руководство компанией — летом шестидесятого года Нельсон и Нора погибли: их яхта попала в бурю на озере Эри. Байрон и шестнадцатилетняя Элизабет торжественно отсидели поминальную службу, торжественно выслушали соболезнования на кладбище под тентом над двумя гробами, потом сели в машину и торжественно поехали в огромный пустой дом.

Горевали они недолго Комбинат теперь целиком лег на плечи Байрона, и эта внезапно свалившаяся ответственность совершенно лишила его душевной и физической энергии. Что же касается Элизабет… Она, конечно, любила деда и бабушку, но основная доля её любви всегда предназначалась отцу, так что её скорбь ограничилась написанием оды в память о погибших. Закончив её, она взялась за другие стихи более насущной тематики, а потом лето закончилось, и она отправилась в пансион благородных девиц.

Она никогда не любила школу, а пансион и вовсе терпеть не могла. Учеба лишала её привычного уединения. В Доме Дикенсонов её комната была святая святых, и всё её существо противилось тому, чтобы делить жилище с двумя однокурсницами. Тем не менеё, она честно старалась это преодолеть и писала стихи по ночам, прячась с карманным фонариком под одеялом. По большей части она сочиняла короткие лирические строфы, представляя себе, что пишет в манере Эмили Дикинсон. «Летним днем я нашла свое счастье, — написала она однажды ночью, — отплясывая с собственною тенью».

Летом шестьдесят второго она познакомилась с Мэтью Пирсоном, инженером, которого её отец нанял на должность главного экспедитора. Достаточно молодой для своей профессии Мэтью всё же был на десять лет старше Элизабет. Он считался завидным женихом, но те, кто знал Элизабет, вряд ли могли предположить, что она в него влюбится. Однако это произошло — она влюбилась. Это была ее первая и последняя любовь, и память о вечере их встречи она увековечила в таких строках:

На холмы пустынной жизни я взбиралась одиноко.

Озаренный светом солнца, он явился предо мною.

Небо осени сияло в его ярко–синем взоре.

Зимний лес делился тенью с облаком его волос.

Дела на комбинате шли неважно. Байрон смирил свой буйный нрав, взял себя в руки и давал волю безумству, лишь гоняя на спортивных автомобилях по холмам за городом. Его новый «феррари» идеально подходил для этого. Но умение держать себя в руках не всегда равнозначно умению держать компанию на плаву: к сожалению, с момента смерти отца Байрон нисколько не продвинулся в изучении бизнес–стратегий и планов продвижения. Комбинат пал жертвой научно–технического прогресса. До появления Мэтью Пирсона, которого Байрон нанял по совету юрисконсульта компании Кертиса Хэннока, всё рабочие процессы на комбинате происходили точно так же, как во времена Нельсона Дикенсона. Естественно, компания не могла конкурировать со своими продвинутыми собратьями. Реорганизацию необходимо было начать еще лет десять назад, вводя инновации постепенно, шаг за шагом. Но этого не произошло, и вовсе не потому, что Нельсон так сильно цеплялся за традиционные методы производства. Просто Байрон не проявил вовремя инициативу и не выступил с новыми идеями, когда компания в них так нуждалась. Теперь же спасти комбинат могли только радикальные перемены, причем проводить их следовало срочно, а денег на это не хватало. Мэтью Пирсон знал, как выбраться из кризиса, однако Байрон, не вняв совету Кертиса Хэннока. отказался брать займы на покупку и установку нового оборудования. Пытаясь выкарабкаться, компания хваталась за мелкие контракты, от которых отказывались конкуренты, рассчитывающие на крупную рыбу. Дела шли всё хуже, работники сокращались, а Байрон всё чаще устраивал бешеные гонки на своем «феррари».

Любовь Элизабет вначале была безответной: девушка жила романтическими мечтами и воображением. Мэтью же об этом даже не подозревал. Но внезапно всё изменилось, и между ними вспыхнуло сильнейшее чувство. Однажды вечером Байрон пригласил Мэтью в Дом Дикенсонов, чтобы поговорить о нововведениях на комбинате. По чистой случайности Мэтью подошел к лестнице, ведущей на второй этаж, как раз в тот момент, когда Элизабет, одетая в белое девчоночье платье, спускалась вниз. При всей поэтичности своей натуры, она не знала, что такое бывает — при правильном освещении и определенном внутреннем состоянии. в какой–то момент высокая, стройная девушка, не красавица, но с четкими, нежными чертами лица и грациозной осанкой, в глазах смотрящего превращается в сказочную принцессу. Так оно и случилось. Холодным дождливым вечером Мэтью впервые вошел в Дом Дикенсонов, и дом принял его в свои объятия, окружил теплом, очаровал старинными интерьерами — правда, с некоторыми вкраплениями привнесённой Байроном современной техники. Во всём этом Мэтью увидел невероятную прелесть, возможно открытую только ему одному. Но это первоначальное ощущение от встречи с Элизабет осталось с ним до его последнего дня.

Мэтью стал частым гостем в доме. Свои визиты он не стремился оправдывать необходимостью обсудить плачевное состояние комбината. А после того, как в конце шестьдесят третьего он признался Элизабет в чувствах, никакие оправдания уже и не требовались. Впрочем, Мэтью они и вовсе были не нужны, а вот Элизабет, предпочитавшая приватность даже в самых обыденных вещах, хранила свою любовь в глубокой тайне, так же, как и стихи, которые писала в своей комнате в пансионе. Весной шестьдесят четвертого она закончила учебу, и они с Мэтью объявили о помолвке. Сообщение об этом появилось в местной газете ровно в тот же день, когда Байрон Дикенсон на полной скорости влетел в опору моста. Рулевая колонка разбитого «феррари» раздавила ему грудь и аккуратно срезала макушку.

Хуже всего было с цветами. Элизабет любила дикие цветы, а вот культивированные на дух не выносила. Больше всего она ненавидела хризантемы. Но хризантемы были в каждом букете, в каждом принесённом венке. И цветочная композиция с уродливой золочёной надписью «От дочери», заказанная по телефону, почти вся сплошь состояла из хризантем. Лучше бы там были фиалки и незабудки, горечавка и донник, тысячелистник и наперстянка, лютики, вероника, люпины…

«Как выразить мою любовь, бескрайнюю любовь к тебе? Словами? О, нет, слова пусты, они избиты и мертвы. Пусть скажет о любви рассвет, и солнца луч, и синь небес».

Шел дождь. Торжественно–печальная процессия автомобилей проследовала на кладбище. Гроб установили внутри бетонной будки — эти сооружения кладбищенские власти придумали для того, чтобы сделать проводы в мир иной максимально комфортными для провожающих. Будка была выкрашена в травянисто–зеленый цвет, внутри пахло сыростью и затхлостью. Скорбящие, частью друзья Байрона, частью враги, выстроились рядами позади двух стульев, стоящих у гроба. На одном из стульев сидела Элизабет, на другом Мэтью Пирсон. Друзья и враги у Байрона кое–какие имелись, что же касается родных, то кроме дочери у него было лишь несколько кузенов, которые жили так далеко, что их прибытие на похороны даже не рассматривалось.

Элизабет молча слушала банальные слова священника. Она не знала про существование бетонной будки, думала, что будет стоять под трепещущим на ветру тентом. Ей бы хотелось и вовсе стоять под дождем, чувствовать его на своем лице. В дожде есть поэзия, он приносит умиротворение и покой. В бетонной будке — только безразличие и смерть.

— Прах к праху …

Нет, только не прах. Мой отец никогда не станет прахом. Он станет ветром. Проезжая по ночным холмам, вы услышите его голос. Он будет говорить с вами сквозь открытое окно автомобиля, он расскажет вам множество удивительных историй. Он станет ветром, мой отец!

Священник протянул ей цветок — конечно же, хризантему. Она поднялась и бережно положила цветок на гроб. «Вот тебе колокольчик, отец. Я сорвала его на лугу, к югу от города. Сорвала потому, что он напомнил мне твои глаза — нежные, глубокие, понимающие глаза, которые я никогда больше не увижу…»

Мэтью стоял рядом.

— Элизабет, милая, ты в порядке?

— Да. — Она посмотрела ему в лицо. — Твои глаза тоже похожи на колокольчики.

Он взял ее за руку.

— Пошли. Элизабет. Нам пора.

Притихший Дом Дикенсонов дремал под дождем — Байрон и Элизабет уволили всех слуг, только дважды в неделю приходила уборщица. Мэтью помог Элизабет выйти из машины и проводил до порога.

— Для меня невыносимо оставлять тебя сегодня. — сказал он, — но по отношению к компании было бы нечестно пропустить аукцион Шварца и Берхарда.

— Почему же ты не отправишь кого–нибудь вместо себя?

— Потому что нельзя рисковать. У компании не так много денег, а купить надо именно то, что необходимо. Не грусти, это всего на два дня.

— Два дня… Как два столетия. — Она изо всех сил постаралась изобразить храбрую улыбку. — Ну что ж, раз надо… поезжай.

— Вот что мы сделаем. Я попрошу миссис Бартон прийти и побыть с тобой, хотя сегодня не ее день. Но…

— Ничего подобного ты не сделаешь! Если я захочу послушать банальности, то включу телевизор. Уезжай скорее. Я же не маленькая девочка.

— Ну, хорошо. Я остановлюсь в отеле «Уилтон». Если что, сразу звони. — И он поцеловал ее на прощание.

— Пока, — тихо сказала Элизабет.

Беда в том, что на самом деле она была маленькая девочка.

Проводив взглядом машину, она вошла в дом, сняла шляпу и пальто. Не глядя по сторонам, прошла в гостиную и поднялась по лестнице в свою комнату. Окна были открыты, и занавески промокли от дождя. Небольшой относительно современный письменный стол, за которым она писала стихи и в ящике которого их прятала, стоял возле антикварной кровати, по возрасту превосходившей дом. На подушке лежала открытая книга — она тоже была старше, чем дом: «Сонеты» Элизабет Баррет Браунинг.

Элизабет села на кровать, взяла книгу и прикоснулась к поблекшим буквам … «Как когда–то Электра урну с прахом, подняла я торжественное сердце и к ногам твоим высыпала пепел. Этой скорби во мне сейчас так много — посмотри, как пылают эти угли, красный цвет пробивается сквозь серый»[6].

Наконец–то Элизабет смогла заплакать. Она лежала на кровати поверх шелкового покрывала. Свет дня плавно перетек в сумерки, и вот уже в комнату на цыпочках вошла ночь. Около полуночи дождь прекратился, взошли звёзды. Лежа на спине, Элизабет видела их в оконном проеме. Сосчитала драгоценные камни в поясе Ориона, провела взглядом по хвосту Малого Пса, ощутила туманную магию Волос Вероники. И наконец заснула.

Ответы на свои вопросы она нашла в теплом сиянии раннего солнца, в сладком дуновении утреннего ветра, и выбросила вчерашний день из головы. «Встав из утренней постели, я пойду навстречу дню. Я пойду туда, где город ветром солнечным омыт. Брызги солнца колют кожу, будоражат и манят. Мрак и прах для тех, кто верит в миф о смерти. Смерти нет».

Она шла по аллее в тени клёнов, чьи кроны пели чудесные песни, шелестя на ветру. На станции она села на электричку, что в девять сорок пять, в городе оказалась чуть позже полудня и решила пока не ехать в отель «Уилтон». Она отправится туда позже, когда Мэтью вернется с аукциона. Это гораздо лучше, чем сидеть и ждать его в пустом номере, как перепуганная маленькая девочка. Тем более что она хорошо знает город, не так ли? О да, спасибо, вполне хорошо.

Элизабет зашла в небольшое кафе, съела чизбургер и выпила стакан молока. Потом купила билет на дневной спектакль из двух частей. Первая часть была про девушку, которая встретила свою любовь на одном из островов Тихого океана, вторая — про Моисея. Обе ей очень понравились. Выйдя на улицу, она обнаружила, что уже вечер — ну, не совсем вечер, на востоке ещё виднелись проблески дневного света. И всё же, не тот час, чтобы в одиночку разгуливать по улицам большого города.

Элизабет легко нашла «Уилтон», она бывала в нём раньше с отцом. Долгие годы Дикенсоны останавливались здесь, когда дела приводили их в город. Здесь же всегда ночевали и руководящие работники комбината. Элизабет помнила, каким роскошным когда–то было лобби отеля — с толстыми коврами и большими уютными креслами с бархатной обивкой. Теперь же, хотя кресла и ковры никуда не делись, лобби выглядело обшарпанным, дешевым и безнадежно устаревшим. Как будто с тех пор, как она сюда приезжала в последний раз, прошло не несколько лет, а целое столетие.

В лобби никого не было. И за стойкой рецепции её никто не встретил. Ну что ж, она прекрасно знала, где хранится книга регистрации. Она быстро заглянет туда, только и всего. Где же его фамилия? А, вот она… или нет? Написано как–то странно. Но кто еще это может быть, если не он? Напротив фамилии значилось — номер 304.

Лифт поднял ее наверх, и скоро она уже пересекала холл, застелённый ковром. Ковер был потертый, стены отчаянно нуждались в покраске. Нужный номер находился в самом конце. Прежде чем Элизабет успела подойти к нему, дверь распахнулась, и в холл вышла молодая женщина с ярко–рыжими волосами.

Женщина как будто только что сошла с конвейера завода. где таких, как она. собирают, как новые «форды» или «шевроле». Увидев ее, Элизабет сразу почувствовала себя неуклюжей, неуместной и инстинктивно прижалась спиной к стене. Много лет спустя, вспоминая эту минуту, она представляла себя существом из прошлого, кем–то вроде Эмили Дикинсон, которой внезапно продемонстрировали некий аккуратно упакованный аппарат, какого она не могла увидеть даже в самом фантастическом сне. Возможно, в самой глубине сознания, куда не добралась игра в маленькую девочку, Элизабет действительно впервые почувствовала себя выпавшей из времени. Ведь когда еще могла начаться вся эта путаница?

Молодая женщина не смотрела на Элизабет. Она ее просто не видела. С тем же успехом Элизабет могла быть картиной на стене, ростовым портретом высокой стройной девушки с обманчиво строгим выражением лица, голубыми глазами и изумленным детским взглядом. А вот мужчина, который стоял в дверях номера — тот самый, которого Элизабет собиралась (хотя теперь уже не собиралась) навестить — прекрасно ее видел. Он вышел в холл — в сером костюме, встревоженный, с алым отпечатком помады на щеке.

— Элизабет, я никак не мог подумать, что ты… — начал он и запнулся. — Что с тобой? Ты выглядишь странно.

Портрет Элизабет Дикенсон не шелохнулся.

Мэтью беспомощно стоял перед портретом.

— Лиз, со мной произошла одна из тех невероятных историй. которые случаются, когда ничего подобного не ждешь. — наконец заговорил он. — Разбирая старую корреспонденцию, я наткнулся на письмо с логотипом «Уилтона» и естественно подумал, что это вполне респектабельный отель. Я даже не представлял, что он превратился в настоящую дыру, пока не увидел всё это собственными глазами, а ведь я уже заплатил за две ночи вперед. Один из коридорных сказал мне, что никто из нашей компании здесь не останавливался, но я всё–таки решил рискнуть. Я даже вообразить не мог, что они… что они пришлют мне проститутку.

Портрет оставался неподвижным.

— Заходи и садись. Лиз. Ты же бледная, как привидение. Поверь, это совсем не то, что ты думаешь, и не имеет к нам никакого отношения…

Портрет ожил и превратился в девушку. Девушка повернулась и пошла прочь. Мэтью следовал за ней до лифта, отчаянно доказывая, что всё не так, как выглядит, что она ошибается, и при этом след помады на его щеке разгорался всё ярче и ярче.

Элизабет вошла в лифт и молча смотрела, как двери, закрываясь, стирают его страдальческое лицо. Часом позже, садясь в поезд, следующий в Свит Кловер, она навсегда оставила на перроне маленькую девочку, которой когда–то была.

Дом Дикенсонов, задраив все двери для внешнего мира, встал на якорь, как большой корабль посреди реки времени.

Элизабет Дикенсон сидела в вольтеровском кресле у холодного камина. Телефон звонил, наверное, десять раз подряд, но она не подняла трубку.

Вскоре звонки прекратились, потом начались снова. Элизабет не шелохнулась.

Рядом на табуретке для ног стоял поднос, на нем — тарелка с остатками тоста, которым она позавтракала, и полчашки остывшего кофе. Часы показывали 16:16. Значит, сейчас день Первый день после женщины с рыжими волосами.

На подъездной дорожке взвизгнули шины, хлопнула дверца автомобиля. Телефон, наконец, замолчал, но начал звенеть дверной звонок. Он звонил, звонил и звонил.

— Я знаю, что это ты. Мэтт. — прошептала Элизабет. — Уходи Пожалуйста, уходи!

Звон прекратился. Его сменил стук медного дверного молока. Бесплотная душа Элизабет бросилась в холл и ухватилась за защелку, изо всех сил стараясь сдвинуть её и отпереть дверь. Но сил не хватало. «Помоги мне, помоги же! — кричала она той себе, что осталась в комнате. — Еще мгновение — и он уйдет, и тогда будет поздно!»

Но тело, управляемое разумом, не двинулось с места.

«Почему ты хочешь, чтобы он ушёл? Потому что ты видела в нем отца, и значит то, что он сделал — вдвойне отвpaтитcльнo. Или потому, что в глубине души ищешь повод навсегда затвориться в этом доме и писать свои стихи?»

Элизабет Джорджина Дикинсон не ответила.

Стук в дверь прекратился. Хлопнула дверца автомобиля. Еще раз взвизгнули шины.

Тишина.

Элизабет встала, подошла к резному бюро в стиле шератон[7] взяла телефонную трубку и набрала номер конторы Кертиса Хэннока.

— Это Элизабет Дикенсон. — сказала она секретарше. — Извините, вы пытались связаться со мной сегодня?

— О да, мисс Дикенсон. По правде говоря, звонили битый день. Пожалуйста, останьтесь на линии — мистер Хэннок хочет с вами поговорить.

— Элизабет? Где же, прости меня Господи, ты бродила, девочка моя?

— Это неважно. Что вы хотели, мистер Хэннок?

— Конечно, увидеть тебя, а как иначе я смогу прочитать тебе завещание отца? Что, если я заеду завтра примерно в полтретьего?

— Хорошо. Мне надо связаться с кем–нибудь еще?

— Нет. Это касается одной тебя. Значит, в два тридцать, договорились? Береги себя, девочка.

Элизабет повесила трубку и постояла немного, глядя в стену. Наверное, пора готовить ужин. Она прошла на кухню, пожарила яичницу с беконом и сварила кофе. Кухня, огромная, обставленная по–современному, со множеством блестящих аппаратов, была, как другой мир — мир, совершенно ей чуждый. Байрон переоборудовал кухню основательно, но, надо отдать ему должное, ничего из старой мебели и предметов, купленных еще во времена Теодора Дикенсона, он не выбросил, всё это хранилось в подвале дома вместе с другими предметами разных эпох, которые Байрон, повинуясь здравому смыслу, заменил новыми.

Покончив с ужином, Элизабет вымыла посуду, вытерла её и у брала в шкаф. Потом смотрела телевизор в библиотеке, не зажигая свет и не обращая внимания на время от времени звонивший телефон. Один раз позвонили в дверь, что она тоже проигнорировала. В половине одиннадцатого она отправилась в постель и долго лежала без сна в темноте своей спальни. Около трех часов утра усталость, наконец, взяла своё, и она уснула.

Кертис Хэннок появился ровно в полтретьего. Лысеющий, с острым взглядом, он сел напротив неё за большой чиппендейловский[8]стол.

— Мэтт попросил меня передать тебе вот это, — он протянул ей конверт, который он взяла и тут же выронила. — Он сказал, если ты не ответишь на письмо, он больше тебя не потревожит. Хочешь прочитать сейчас или позже?

Она не дотронулась до лежащего на столе конверта.

— Позже.

— Как знаешь. — Хэннок открыл портфель, вытащил бумаги, разложил их и одну начал читать. Закончив, перешел к объяснениям. — Это значит, что твой отец завещал тебе всё, что имел, или, точнеё, дом и комбинат. С сожалением должен сообщить, что его банковские сбережения полностью исчерпаны… — Хэннок поднял глаза. — Что касается дома, то здесь всё в порядке — нет долгов по налогам, нет ипотеки, и право собственности бесспорно. С комбинатом другая история…

— Я хочу, чтобы вы его продали. — перебила его Элизабет.

— Попридержи коней, девочка. Дай мне сказать, а потом уже принимай решение. Комбинат сейчас переживает не лучшие времена. И твой отец, как ты знаешь, принял на работу Мэтта в надежде вдохнуть в компанию новую жизнь.

Беда в том, что финансовое положение компании не позволило Байрону предоставить Мэтту достаточной свободы действий. Мэтт сделал всё, что в его силах, но этого оказалось недостаточно. Я советовал твоему отцу занять денег на покупку нового оборудования, но он меня не послушал. Я бы посоветовал тебе, Элизабет, ровно то же самое, но, к счастью, сейчас в займах нет необходимости. За вычетом расходов на похороны и даже с учетом оплаты налога на наследство, страховая премия твоего отца составит около двадцати тысяч долларов, и всё эти деньги теперь твои. Вложи всё до цента в комбинат, девочка моя, дай Мэтту возможность вытянуть компанию из ямы! Клянусь, это самое разумное, самое правильное вложение и самая надежная гарантия стабильного будущего. Ужасная глупость — даже допустить мысль о продаже компании!

— Возможно, мистер Хэннок, но я всё равно хочу; чтобы вы её продали, и чем скорее, тем лучше. Вырученные деньги, сколько бы их ни было, прошу приложить к страховке отца и высылать мне ежегодно на мое содержание. Разумеется, равными платежами.

Лицо Хэннока побагровело, ноздри затрепетали.

— Черт возьми. Элизабет, ты же толковая девушка! При необходимости ты и сама могла бы управлять компанией, а уж с Мэттом в роли директора дела сразу пойдут на лад. Послушай моего совета, вложи деньги в комбинат и дай Мэтту карт–бланш. Ты перестанешь уходить в себя, снова почувствуешь вкус к жизни. Уж слишком ты замкнутая, девочка моя, и всегда такая была. А теперь как следует обо всём подумай. Уж не знаю, чем там Мэтт так тебя обидел, но, по–моему, ты делаешь из мухи слона. Послушай меня, девочка, прости его. Забудь, и начните всё с чистого листа.

Элизабет встала.

— Простите, мистер Хэннок. Но я не могу.

Он собрал бумаги в портфель и тоже поднялся.

— Мэтт, скорее всего, уволится, сама понимаешь. — Он пожал плечами. — Будем на связи, девочка.

Она проводила его до двери. Когда он повернулся, чтобы уйти, Элизабет тронула его локоть.

— Как вы ду маете… Мэтт… он найдет другую работу?

Хэннок посмотрел на неё в у пор.

— Наверное, сейчас уже поздно тревожиться об этом, правда? — Внезапно глаза его наполнились состраданием. — Да, да, конечно, он найдет работу. Береги себя, девочка моя.

— До свидания, мистер Хэннок.

Он уехал, а Элизабет вернулась в библиотеку. Конверт всё еще лежал на чиппендсйловском столе. Некоторое время она смотрела на белый прямоугольник, затем решительно взяла в руки, и, не распечатывая, порвала на мелкие кусочки и выбросила в мусорную корзину. На мгновение ей показалось, что она ощущает запах дыма. Иллюзия, конечно… но ведь дыма без огня не бывает: это горели сожженные ею мосты.

В первый же месяц своего отшельничества Элизабет заказала памятник на могилу отца. Но не пошла на кладбище даже после того, как этот памятник установили. Продукты и всё необходимое она заказывала по телефону. Счета оплачивала чеками, передавая их в конвертах почтальону. Она отменила подписку на газеты и журналы, перестала слушать радио и смотреть телевизор. Ее контакты с внешним миром ограничились редкими телефонными звонками от Кертиса Хэннока, случайными письмами от бывших подруг, на которые, впрочем, она никогда не отвечала, кратким общением с курьерами и огромным водопадом слухов, который обрушивала на неё дважды в неделю миссис Бартон, когда приходила убираться.

Шли месяцы, и у Элизабет сложился свой собственный распорядок дня. Она вставала в полседьмого утра, готовила завтрак, ела, мыла посуду и прибиралась на кухне, потом возвращалась в свою комнату и до полудня писала стихи. В полдень готовила себе скромный обед, а после обеда занималась участком: когда трава подрастала, включала отцовскую газонокосилку: секатором подравнивала живую изгородь, надежно скрывающую дом от чужих глаз: полола свой маленький огород возле гаража. Около четырех она шла домой и готовила ужин. Иногда она тушила фасоль или запекала мясо. Тогда, конечно, приходилось включать духовку на несколько часов раньше, но по большей части она предпочитала простые, легкие в приготовлении блюда. По вечерам она играла на клавесине Баха, Куперена или Скарлатти, с каждым днем оттачивая свое мастерство. В воскрееёнье устраивала себе выходной. Вставала в восемь или даже в полдевятого, спускалась вниз, съедала легкий завтрак и неспешно выпивала две или три чашки кофе. Затем ставила в духовку воскресное блюдо — какое именно, она решала заранеё, — садилась в вольтеровское кресло в гостиной и до полудня читала Библию. Около часа дня она обедала, мыла посуду и убирала кухню, после чего шла в библиотеку, брала с полки книгу и возвращалась в кресло в гостиной. Читала она бессистемно, повинуясь настроению, бросая одно и начиная другое, и получалось, что возле кресла лежало одновременно с полдюжины книг. Она прочла «Пармскую обитель», «Моби Дика», «Замок» Кафки, «Маленьких мужчин» Луизы Олкот, «Ребекку с фермы Саннибрук», Кейт Уиггин, «Улисса» и «По направлению к Свану» Пруста. Кое–что из этого она, конечно, читала и раньше, но теперь смысл заключался не собственно в чтении: книги, новые и старые, составляли ей компанию, без которой она вряд ли бы справилась, что, к счастью, понимала сама.

Лето плавно перетекло в осень. Прислали квитанцию на оплату школьного налога, и сумма привела Элизабет в ужас. Городской налог уже отнял у неё 364 доллара 65 центов, а теперь за школы округа надо платить еще 502 с мелочью. В приступе ярости она собралась было продать дом, но потом подумала про населяющие его вещи, столько бережно хранившиеся ее предками, и продала одну из машин Байрона — «крайслер» шестьдесят первого года выпуска, который всё равно пылился в гараже. Кертис Хэннок позаботился о продаже. После оплаты налогов осталось еще несколько сотен — Элизабет попросила Хэннока сохранить их до первого января, когда придет расчет по окружному налогу и налогу штата.

Выпал снег, и Элизабет позаботилась о том, чтобы подъездную дорожку к дому чистили всю зиму. Не то чтобы она ждала гостей — знакомые давным–давно перестали звонить в её дверь, и, хотя она в конце концов начала подходить к телефону, большинство звонков было от «не туда попавших». Просто надо было думать о доставке провизии, не говоря уже о молочнике и миссис Бартон. Последняя с каждым новым визитом приносила всё больше новостей и отличалась удивительной разговорчивостью. Иногда, провожая её, Элизабет впадала в отчаяние и теряла надежду на то, что старую даму удастся–таки выпроводить.

«Тема: Амелия Келли только что родила еще одного, так что теперь их уже четыре, а муж без работы, и как только они все живут на пособие! Тема: Новые хозяева зернового комбината остановили производство до послепраздников, и бедные работники остались без получки на Рождество! Тема: Сид Уэстовер снова слег с радикулитом, а значит готовьтесь к долгой, холодной зиме. Его спина — самый точный синоптик: никогда не ошибается! Тема: Говорят, что Мэтт Пирсон, ну, тот самый, что уволился с комбината после смены владельца, вернулся в родной город и сейчас вовсю крутит роман со своей старой любовью. Говорят, свадьба не за горами. Тема: Ну разве не ужас? Младший Гилберт на машине своего папаши врезался в трактор с прицепом и убился насмерть».

В середине января Элизабет сообщила пожилой даме, что из–за постоянно растущих налогов и подорожаний вынуждена с ней расстаться. «Пф!» — фыркнула миссис Бартон, получив расчёт и покидая дом.

В середине марта Элизабет позвонил Кертис Хэннок. Он бы сообщил раньше, сказал он, но сам узнал только что: четвертого марта погиб Мэтт Пирсон. В последнеё время он работал в Вэллейвилском филиале компании «Фулкрас Индастриз». Помогал выгружать токарный станок, тот сорвался с полозьев, перевернулся и задавил несчастного насмерть.

Шли годы, долгие одинокие годы, они проходили мимо медленной и грустной чередой. Есть два времени (запомните, это важно), мировое время и время дома — настоящее и прошедшее.

Элизабет вставала. Элизабет одевалась, Элизабет спускалась по лестнице. Элизабет писала стихи, играла Баха, плакала по ночам в подушку…

Элизабет Джорджина Дикинсон старела.

Участок, за которым раньше заботливо ухаживали, с каждой весной всё больше зарастал сорняками. На когда–то ярких подоконниках и карнизах облупилась краска, кирпичи потемнели от влаги и грязи. Каждую неделю на крыльцо, видавшее лучшие времена, доставляли коробку с провизией — Элизабет забирала её и мгновенно скрывалась в доме. Она уже не знала, солнце на улице или дождь, ориентировалась во времени по звяканью молочных бутылок или по лаю собак. Лицом к лицу с темнотой она встречалась только зимой, когда выходила в гараж за дровами: их каждый год исправно доставлял фермер, которого она никогда не видела.

Впрочем, город, в котором она жила, Элизабет тоже никогда не видела. Да. Свит Кловер стал частью большого города. Он и раньше был его частью, только об этом никто не знал — частью гигантского мегаполиса раскинувшегося от Кливленда, штат Огайо, до Буффало, штат Нью–Йорк. Мегаполис с легкостью проглотил городок Свит Кловер, и всё зеленые луга вокруг него, и все цветы, и все деревья. Элизабет не знала, что фермер, который доставляет ей дрова, в буквальном смысле уже не фермер, а главный поставщик. Его имя и телефон занесены в базу данных местного бюро услуг, служба информации которого дает Элизабет его номер, когда она спрашивает где купить дрова для камина.

Но одну вещь Элизабет знала очень хорошо: её недвижимость втрое выросла в цене. Бесчисленные незнакомые люди по телефону назойливо упрашивали ее продать дом и участок, а её налоги взлетели до небес, причем так высоко, что на их уплату уходило всё её содержание. Она думала, что во всём виноват дом, но ошибалась. Дело было в земле. Её участок был последним островком зелени в городе, и городские власти хотели превратить его в общественный парк. Наверное, хорошо, что Элизабет об этом не знала, потому что разбивка общественного парка означала бы, что её дом сметут с лица земли, а дом был ее миром А может, наоборот, было бы лучше, если б она знала о парке. Тогда бы она подумала о своем завещании и сделала бы так, чтобы ее собственность попала не в столь кощунственные руки. Но всё это, по большому счету, не имело никакого значения. Потому что вскоре в стране произошли бы изменения и город полнил бы землю для своего общественного парка, практически не прилагая к тому усилий.

Осенью доставили квитанцию на оплату школьного налога — 1540 долларов 19 центов. Четыре месяца она жила в режиме строжайшей экономии, но, когда ей удалось, наконец, накопить нужную сумму, пришла квитанция на оплату городского налога и налога штага — точнеё, теперь они объединились и назывались «налог мегаполиса». Вместе с неоплаченным школьным налогом общая сумма составила 2536 долларов 21 цент. Надо было как–то изыскать эти деньги. Если Элизабет их не соберет, то следующий налог станет совершенно неподъемным. Ее единственный контакт во внешнем мире, Кертис Хэннок, умер много лет назад, так что обратиться к нему за помощью она не могла. А поскольку её содержание выплачивалось равными платежами, забрать со счета больше, чем обычно, ей бы не удалось. Оставалось только одно. Нет, нет, не заложить дом, об этом речи не шло! Продать что–что из имущества, вот что она собиралась сделать. Надо было решить, с какими вещами ей легче расстаться, но с этой проблемой она справилась быстро: конечно, с «новыми».

Элизабет провела инвентаризацию мебели, картин, посуды, бытовой техники, всяких мелочей и, наконец, книг, определяя примерный возраст каждого предмета. Переписала их в хронологическом порядке, затем разделила на четыре основные группы: «до-Дикенсоновский период», «Теодор и Анна», «Нельсон и Нора» и, наконец, «Байрон и Элизабет». Вряд ли стоит объяснять, чем она собиралась пожертвовать в первую очередь.

Она прошлась по дому, тщательно инспектируя каждую вещь в отдельности. За редким исключением, всё, что купили они с отцом, превратилось в рухлядь. Про никудышнеё состояние некоторых предметов, она, конечно, знала — например, про холодильник, отдавший концы десятилетия назад, или про телевизор, который начал барахлить через год после начала ее отшельничества, а она не потрудилась его починить. Но Элизабет и помыслить не могла, что «современная» мебель окажется в столь плачевном виде. «Что же я выручу за это барахло?» — спрашивала она себя. И сама же отвечала: увидим.

«Увидим» означало то, чего она не делала уже много лет, — встретиться лицом к лицу с человеком. Но выбора не было. Когда явился коллекционер, которому бюро услуг перенаправило ее предложение, она встретила его на пороге. Трудно сказать, кто из них был более ошеломлен. Коллекционер увидел перед собой высокую худую даму с суровым лицом и серебристыми волосами, чья одежда, безупречно чистая, устарела лет как минимум на пятьдесят. Элизабет же недоуменно взирала на коротышку с брюшком наподобие арбуза, с круглым лицом, волосами травянистого цвета, в волосатой рубашке, ярко–зеленых коротких штанах и черных туфлях с длинными змееподобными носами, напоминающими корни небольшого дерева. Так или иначе, первым в себя пришел коллекционер. Элизабет провела его в гостиную, где он направился прямиком к клавесину и сказал:

— Это беру за пару сотен баксов.

Элизабет покачала головой.

— Эта вещь не продается. Пойдемте, я покажу вам то, что можно купить.

Она водила его из одной комнаты в другую, с большим трудом отвлекая от предметов эпох Теодора–Анны и Нельсона–Норы. Когда они вернулись в гостиную, коллекционер сказал:

— За рухлядь на кухне два бакса, за барахло из гостиной шесть баксов, за книжки — десятка… за клавесин дам две сотни, за кровати, викторианские, шератоновские и в стиле ампир — по двести баксов, за настенные часы со второго этажа — полтинник, и за напольные тоже, за буфет хепплу–айт[9]из столовой — двести, за книжный шкаф с бронзовой отделкой — сотня баксов.

— Но эти вещи не продаются, — повторила Элизабет — К тому же, вы предлагаете очень низкие цены.

Коллекционер пожал плечами.

— Стандартные цены двадцать первого века, леди. Антиквариат сейчас неходовой товар.

Элизабет осенило.

— Я только что вспомнила — в подвале тоже есть кое–что. Не хотите посмотреть?

— Показывайте.

Он предложил ей по сотне долларов за каждый предмет, великодушно согласившись не трогать древнюю плиту и раковину до-Дикенсоновской эпохи, и даже пообещал прислать «своих амбалов», чтобы те переместили этот антиквариат ей на кухню. Но это предложение, объяснил он, действует только, если она продаст ему всё, что он перечислил раньше, плюс коллекцию венецианского стекла, которую он заметил в одном из шкафов на кухне. Элизабет вздохнула.

— Думаю, у меня нет выбора. — сказала она и распрямила плечи. — Хорошо. Но кровать из моей спальни я не отдам. И за всё, включая коллекцию стекла, я хочу получить тысячу бак… простите, долларов. Если хотите, добавлю еще ковер из гостиной.

Коллекционер сморщил нос.

— Идет. Тыща баксов за всё.

Дом казался голым после того, как «амбалы» выполнили свою работу и убыли. На месте проданной мебели зияли тоскливые пустоты. Самая страшная пустота образовалась там, где прежде стоял клавесин. Дрожащими руками Элизабет вложила чек коллекционера, свой чек и налоговые квитанции в конверт, надписала его и вместе с еще одним чеком — на этот раз на двадцать центов за марку — положила на почтовый ящик на двери. Сверху, чтобы бумаги не унес ветер, придавила небольшим камушком, который хранила специально для таких случаев. Счет за газ должен прийти со дня на день, почтальон, который его принесёт, заберет письмо и отправит по назначению. Она всё еще произносила про себя слово «почтальон», хотя знала, что доставкой почты теперь занимается багрово–волосатая женщина, которая ездит на чем–то вроде скутера, в желтой униформе, похожей на костюм аквалангиста. Элизабет однажды видела через окно холла, как эта дама, тарахтя, подъезжает к крыльцу; и этого одного раза ей хватило. Впрочем. Элизабет редко смотрела в окна. Даже зимой деревья и разросшийся кустарник скрывали мир, простирающийся за границами её владений, стирали его, делали несуществующим, и это ее вполне устраивало. Новый мир привлекал её ещё меньше, чем тот, который она покинула более чем пол–века назад.

Идея путешествия во времени никогда прежде не приходила ей в голову, она и теперь не мыслила такими категориями. Просто с течением дней она заметила, что дом, утратив всяческие связи с «будущим», обрел некую новую, свежую атмосферу. Ощущение свежести и новизны усиливалось, и, чтобы придать ему еще большую четкость, она начала переносить в гараж предметы, которые не вписывались в эту атмосферу. Постепенно это выкорчевывание лишнего стало для неё своего рода одержимостью — вечера не проходило, чтобы она не отнесла в гараж хотя бы одну выпадавшую из времени вещь. Исключение она сделала для «современного» стола в спальне, за которым всё еще писала стихи. Некоторые предметы из «будущего» тоже сопротивлялись уничтожению — например, электроприборы. Электричество в дом провели в эпоху Нельсона и Норы, но с тех пор многое менялось, и старая проводка не сохранилась. Первым импульсом Элизабет было уничтожить всю электропроводку, но, к счастью, ей хватило здравого смысла отказаться от замены электрического света свечами, которые пришлось бы покупать ящиками. Хотя свет она включала редко. Иногда вечерами обходилась даже без свечей, обнаружив, что может читать и при свете камина. Отправляясь спать, она зажигала свечу и поднималась с ней по лестнице, воображая, что уютное тепло в доме — это не результат работы автоматического электрокотла, который она сама и установила в 1990 году вместо газового отопления, а от очага, который остался в гостиной.

Однажды вечером, читая в вольтеровском кресле. Элизабет почувствовала дискомфорт. Что–то в доме (не считая письменного стола, электричества и телефона на шератоновском бюро) не совсем вписывалось в воссозданную ею атмосферу эпохи «Нельсон–Нора». Она внимательно осмотрелась по сторонам, надолго задержала взгляд в темном углу, затем снова опустила глаза на книгу, которая лежала у неё на коленях. Книга называлась «Громы мелодии. Новые стихотворения Эмили Дикинсон». Безусловно, стихи Эмили Дикинсон принадлежали миру Нельсона и Норы. Да, но именно этот сборник датировался 1945 годом, в сорок пятом эти стихи были опубликованы впервые. То есть, миру Нельсона и Норы они не принадлежат. Значит, от них надо избавиться.

Как и от других книг, на дату издания которых Элизабет прежде не обращала внимания. Их было около десяти. Одну задругой она бросала книги в камин. «Громы мелодии» оставила напоследок. Слеза скатилась у неё по щеке, когда она безжалостно отдала драгоценный томик на расправу огню. Обложка потемнела, скукожилась; страницы стали красными, потом почернели. Хлопья пепла взлетели, как маленькие еерые призраки, и устремились вверх, в дымоход.

Внезапно весь дом вздрогнул, и комната наполнилась теплым свечением. Свет исходил от старомодных ламп с абажурами, отделанными кистями, от люстры из картона с нарисованными на нем свечами и лампочками в форме пламени. Пустоты заполнились мебелью, возникшей из ниоткуда — мебелью Нельсона и Норы вперемежку с мебелью Теодора и Анны, и всё это прекрасно гармонировало с лампами и люстрой. Унылые коричневые стены нарядились в цветастые обои, потускневшее дерево засияло. На мохеровом диване, которого мгновение назад не было, сидел молодой мужчина и читал газету. В комнату вошла женщина чуть старше его, она несла поднос с небольшим чайничком и двумя изящными чашками. Пара была одета в одежду, которая была в моде после Первой мировой войны.

Элизабет замерла Молодой мужчина — это же её дед, а женщина — бабушка! Это Нельсон и Нора, и они счастливы в доме, который теперь принадлежит им, который они только что с большим вкусом обставили новой мебелью, сохранив при этом наследие прошлого.

Иллюзия — если это была иллюзия — исчезла. Свет потускнел, а потом и вовсе угас. «Новая» мебель превратилась в пустоту; стены снова стали уныло–коричневыми, дерево утратило свой блеск. Нельсон и Нора растворились в воздухе. Видение длилось всего минуту, и эта минута прошла.

Элизабет оглядела стены и у видела что электрических светильников больше нет. И у часов на каминной полке пропали стрелки.

Она зажгла свечку и прошлась по комнатам первого этажа. Стрелок не стало везде, а некоторые часы — новые, которые она не заметила и не успела отнести в гараж — исчезли. Исчезли и шкафы, которые Байрон поставил, когда обновлял кухню. Исчез линолеум на кухонном полу. Элизабет поднялась наверх и не обнаружила своего письменного стола, в ящике которого хранила все свои стихотворения.

По крайней мере, её кровать была на месте. Простыни, одеяла и подушки тоже никуда не делись. Понятно, что кровать из до-Дикенсоновских времен в любом случае не исчезла бы, но белье и подушки были относительно новые. Возможно, происходящее с домом затрагивает только значимые предметы? Перепуганная, с колотящимся сердцем Элизабет разделась, забралась под одеяло, задула свечу и закрыла глаза. Лежа в темноте, она старалась себя успокоить. Слишком долго она прожила в одиночестве — в этом всё дело. Она позволила одержимости прошлым взять верх над здравым смыслом. Конечно, утром к ней вернется разум, и всё придет в норму.

Но утро не наступило.

Она проснулась в кромешной тьме, и вначале не могла поверить своим глазам, ведь она проспала самое меньшее восемь часов. Зажгла свечу, встала, подошла к окну. Чернота лежала перед ней, сплошная чернота, без единого просвета, без малейшего проблеска.

Стоя возле оконной рамы, она вдруг осознала, что в доме очень холодно. Неужели электрокотел перестал работать? Надев голубой халат она поспешила вниз. Гостиная была, как холодильник, кухня — как морозильная камера. Освещая дорогу свечой, Элизабет спустилась в подвал. Электрокотёл исчез так же, как и водопроводные трубы и электропроводка.

Ну что ж, по крайней мере чайник у неё полон воды.

Она дрожала, отчасти от страха, но больше от холода. Вернувшись в кухню, затопила дровяную печь. Когда та разогрелась, отправилась в гостиную и разожгла камин. Стало теплее, и она немного успокоилась. Вспомнила, что на улице лежит снег, нашла на кухне кастрюлю и вышла на заднее крыльцо. Но свет свечи внезапно сжался в маленькую бледную полусферу, и Элизабет поняла, что видит вокруг себя не больше, чем на полметра. Холод стоял невыносимый, темнота пугала. Вдруг пришла страшная мысль: дом уже не стоит на земле, и если сделать шаг с крыльца, это будет шаг в пропасть. Содрогнувшись. она вернулась в кухню и плотно закрыла за собой дверь.

«А как же быть с дровами, — подумала она. — Если я не смогу попасть в гараж, откуда взять дрова? Как поддерживать огонь?»

Ответ был единственный — жечь мебель.

Надо сказать, реакция Элизабет на происходящее отличалась от реакции нормального человека. Она очень много времени провела в одиночестве, и потому сразу не подумала о том, что катастрофа, случившаяся с ней, могла случиться и с другими, и даже со всем миром. Когда эта мысль, наконец, оформилась, она поспешила в гостиную, впервые за долгое время желая услышать человеческий голос. Однако желание не могло осуществиться. На шератоновском бюро не осталось ни пылинки, напоминающей о том, что там когда–то стоял телефонный аппарат.

Элизабет стояла неподвижно, изо всех сил сжимая кулаки.

— Нет, я не буду кричать. — сказала она. — Не буду. Нет.

Может быть, где–то в недрах дома сохранился радиоприемник, от которого она не успела избавиться? Может, его батарейки сохранили хотя бы немного заряда для того, чтобы поймать ближайшую станцию? Эта мысль подарила надежду, правда, совсем ненадолго. Она прекрасно знала: если приемник и был, то исчез, как телефонный аппарат и всё, что несовместимо с эпохой Нельсона и Норы. Кроме того, даже если бы он каким–то чудом сохранился вместе с заряженными батарейками, то от этого всё равно не было бы никакого толка: радиоволны вряд ли способны проникать туда, куда не проходит свет.

Проникать? Но сквозь что? Она нахмурилась, пытаясь во всём разобраться. Возможно, на уровне подсознания она понимает, что произошло, но подсознание не хочет мириться с неприятными фактами?

Элизабет закрыла глаза и постаралась представить себе ситуацию в виде образа.

Вначале она не увидела ничего. Потом постепенно перед внутренним взором возникла река. Широкая река, чьи воды неспешно текли меж размытых берегов. Посредине реки возвышалась скала. Камень был влажный, значит, еще недавно его скрывала вода, но сейчас ее уровень опустился. Элизабет ждала каких–то новых деталей, но картинка не менялась. Подождав еще некоторое время, она открыла глаза, так ни в чем и не разобравшись.

Огонь затухал, она подбросила еще поленьев. Вспомнила. что так и не позавтракала, пошла на кухню и сварила немного кофе. Подняла одну из решеток древней дровяной печи и пожарила кусок хлеба прямо на открытом огне. Еды у неё хватит, чтобы продержаться неделю — может быть, две, если расходовать запасы экономно. И еще у неё есть пакетов двадцать фруктового сока, им она будет утолять жажду, раз нет воды. Правда, на соке не сваришь кофе, но без кофе она обойдется. «Почему я сейчас думаю о таких глупостях? — спросила она себя. — Как будто еще важно, жива я или нет».

Позже она нашла в подвале старый топор, принесла его наверх и начала рубить на дрова мебель, как обычно сохраняя то, что старше. Точно так же она поступила с книгами — на растопку пустила издания, которые, как и отправившаяся в топку мебель, принадлежали эпохе Нельсона и Норы. Взяв в руки томик Эмили Дикинсон «Дальнейшие стихи», она на секунду замешкалась, но потом решительно положила книгу на стопку других, приготовленных к сожжению.

Она посмотрела на вольтеровское кресло и табуретку для ног. Нет, их она никогда не сожжет. Так же, как и свою кровать. Эти три предмета, вместе с часами без стрелок на каминной полке и дровяной печью на кухне — самые старые в доме. По сути, они и есть дом.

Аккуратно сложив книги и порубленную на куски мебель возле камина, Элизабет приготовила скудный ужин. Потом села у огня с «Сонетами» Элизабет Баррет Браунинг. Всю, условно говоря, ночь она провела в вольтеровском кресле, греясь у камина, в который то и дело подбрасывала книги и дерево, и кутая ноги в желтый плед. Холод не отступал, но и не усиливался. Ветра не было, хотя, даже если бы он дул, она бы его не услышала: все звуки заглушал гул огня в камине. Потом она решила, что наступило утро, пошла на кухню и приготовила завтрак. В следующие три «дневных периода», как она решила их называть, она разломала всю оставшуюся мебель эпохи Нельсона и Норы, и сожгла вместе с книгами той же эпохи. С огромным сожалением она отправляла в камин последние томики. Ей казалось, что она разрушает не просто целую эпоху; но целую жизнь, целый образ жизни, и это разрушение было еще более ужасным из–за того, что последней она бросила в огонь книгу Эмили Дикинсон «Одинокий пес».

Она смотрела, как скручивается обложка, как чернеют страницы. «Слова, слова. — подумала она. — Твоя жизнь. Эмили, как и моя, это одни слова, слова, слова — слова, написанные в наших одиноких комнатах, в тайне, в тишине и душевных муках. А за окнами поют птицы, и влюбленные, взявшись за руки, гуляют по аллеям. О Мэтт, Мэтт, слов недостаточно, чтобы наполнить существование смыслом, слова питают душу, но сердце остается голодным; узоры, которые мы создаем из слов, это всего лишь узоры, ничего больше. Бессмысленные узоры, жизнь, которая осыпается, как осенние листья, и падает на запыленные колени смерти».

Страницы съежились, превратились в пепел, обложка рассыпалась в прах. Пламя потухло, в комнате стаю темно. Дом Дикенсонов внезапно снова содрогнулся, и всё вокруг озарилось светом газовых светильников. Викторианский столик с мраморной столешницей материализовался у пустой стены, на нем сияли свечи в готическом канделябре. В дальнем утлу гостиной возник знакомый клавесин. Плетеные ковры с яркими узорами как по волшебству расстелились на голом полу. Под чистым свежевыкрашенным потолком засияла огнями роскошная люстра, стены и дерево посветлели, викторианская софа из розового дерева раскинулась посреди прежде пустого пространства. Молодая женщина, одетая по моде девяностых годов девятнадцатого века, сидела на софе и вязала крючком в свете лампы со стеклянным абажуром. С кухни неслись божественные ароматы, и где–то в доме музыкальная шкатулка играла «Колыбельную» Брамса.

Видение было мимолетным, как и в первый раз. — как будто пролистываешь книгу, и перед тобой на мгновение возникает картинка. Но книга захлопнулась, и комната стала как прежде: полной теней, темной, освещенной лишь слабым светом догорающих углей, необитаемой — не считая сидящей в вольтеровском кресле старой женщины, которая, несмотря на слабое зрение, сумела среди пролистываемых страниц времени у видеть собственную прабабушку.

Сквозь полусон Элизабет почувствовала, что в комнату снова прокрался холод. Значит, пришло время ломать оставшуюся мебель и жечь книги.

Она порубила мебель — всю, кроме вольтеровского кресла, табуретки для ног и кровати. — и сложила деревяшки возле камина вместе с книгами, сохранив только «Сонеты» Элизабет Баррет Браунинг. Потом завела часы на каминной полке, надеясь услышать их ритмичный ход. «Тик–так, тик–так», — заговорили часы, отсчитывая несушествующее время.

Третье и последнеё видение явилось спустя два «дневных периода». Камин еще пылал, но скормить ему было нечего, кроме остатков чиппендейловского комода. Дом дрогнул, но на этот раз его не заливало ярким светом, просто тени побледнели, и в комнату тихо вступили сумерки. Элизабет подошла к входной двери, открыла ее и выглянула на улицу.

Смеркалось, но света хватило, чтобы оглядеться вокруг. На земле лежал снег, но не тот, что раньше. Земля стала какой–то другой. Деревья изменились, и заросли кустарника исчезли. И улица была уже не улица, а просёлочная дорога, на другой стороне которой росли высокие липы. Неподалеку виднелись небольшие деревенские домики. Элизабет слышала звон колокольчиков, какие вешают на шею коровам. И в этот момент она поняла, кто она, кем всё это время была.

«Я умерла прежде, чем родилась. — подумала она. — Прежде, чем увидеть свет дня, я вдохнула воздух ночи. Мое солнце зашло до того, как я впервые открыла глаза. И это я, только я одна виновата в том, что время сыграло со мной такую шутку».

Она вошла в Дом Смерти и закрыла за собой дверь. Внимательно прислушалась к тишине и, наконец, с глубокой радостью различила хлопанье крыльев.

Что есть дом, в котором жило несколько поколений? Это сумма живших в нем поколений, а она, в свою очередь, складывается из тех вещей, которые оставило после себя каждое поколение. Возьмем число восемь и предположим, что оно появилось путем таких вычислений: 2+2=4; 4+2=6; 6+2=8. В Доме Дикенсонов было время Теодора, время Нельсона и время Байрона. А прежде всех них было время старой женщины в вольтеровском кресле. Пусть ее время равняется двум, время Теодора — четырем, время Нельсона — шести, а время Байрона — восьми.

А теперь давайте представим себе дерево. Ствол состоит из колец, и по их количеству можно судить о возрасте дерева. Теоретически, если убирать годовые кольца одно за другим, дерево должно постепенно становиться всё моложе и моложе. В случае с деревом это невозможно. Но дом — не дерево. «Годовые кольца» такого дома — вещи, оставленные жившими в нем людьми: кресла, диваны, столы, часы, книги. Эти «кольца» можно убрать, наверное, не полностью, но по крайней мере так, чтобы «кольцо» потеряло принадлежность к тому или иному временному периоду. И, если дом обставлялся строго по периодам, то, убирая «кольца», можно обмануть законы времени.

А теперь пойдем от восьмерки назад: 8–2=6; 6–2=4; 4–2=2. Подумайте: что связывает с настоящим временем такую сложную структуру, как дом, где жило несколько поколений одной семьи? Конечно, присутствие вещей, принадлежащих настоящему времени. И присутствие людей, живущих в настоящем. Заброшенный и необитаемый дом, в конечном счете, приобретает репутацию «дома с привидениями». Соседей это тревожит, город ищет возможность быстрее избавиться от такой достопримечательности. Таким образом, люди вступают во взаимодействие с силами времени, которые тоже не особо благоволят заброшенным домам. Дело в том, что о существовании таких домов очень легко забыть, и дурную славу о них распространяют специально для того, чтобы привлечь к ним внимание. Такой дом действительно преследуют призраки, но не из прошлого, а из будущего — могущественные крылатые приспешники сил времени.

Но бывает, что дом теряет связь с настоящим, не будучи заброшенным и необитаемым. О таких домах силы времени неминуемо забывают. Тогда дом возвращается в самый подходящий для него временной момент, синхронизируется с ним и находится в нем, пока этот момент не проходит, после чего оказывается в пустоте и в безвременье. В обычных случаях там он и остается, и память о нем стирается из сознания людей. Но Дом Дикенсонов нельзя назвать «обычным случаем»: его «годовые кольца» были настолько индивидуальны, и их «убирали» так точно, что он возвращался в прошлое не один, а три раза. В третий раз причинно–следственные связи полностью нарушились — да так, что исчезла первоначальная отправная точка. Тогда силы времени пробудились, обнаружив, что цикл изменился без их ведома, и немедленно отправили своих приспешников исправлять ситуацию. Задача у них была такая: сделать так, чтобы двойка равнялась восьмерке, воздействовать на теорию вероятностей таким образом, чтобы Дом Дикенсонов построил Теодор, и тогда первоначальный интерьер датировался бы более поздним периодом. А ключом ко всёму была старая женщина, дремлющая в вольтеровском кресле.

Приоткрыв глаза, старая Элизабет Дикенсон увидела комнату, освещенную слабым огнем камина, и трепещущие крылья цвета лаванды.

— Ну же. — сказала она с нетерпением. — Давайте. Делайте свое дело, и покончим с этим. Почему вы заставляете ждать старую женщину?

Тишина, и снова — жуткое хлопанье кожистых крыльев. Элизабет опять задремала. Пламя в камине гудело, пожирая остатки чиппендейловского комода. Что–то холодное и шелковистое коснулось ее щеки, но она не пошевелилась и не открыла глаза.

— Облачите меня в саван, если так нужно. — пробормотала она. — Укройте одеялом из сырой земли. Делайте свое дело скорее.

Хлопанье крыльев усилилось, и этот шум действовал на неё, как снотворное.

— Прости меня, Мэтт. — прошептала она. — Сама не зная, я держала твою жизнь в своих руках. Сама не зная, я позволила тебе умереть.

Она глубже вжалась в кресло. Здесь так тепло, так покойно…

«Лягу я спать, глаза затворю, гоблинам душу доверю свою. Если во сне я случайно умру; гоблины душу мою заберут…»

В дверь громко стучали.

Медная колотушка мерно ударялась в обшивку двери.

Молодая Элизабет Дикенсон открыла глаза.

Серебристая паутина окутывала ее и вольтеровское кресло. Взмахнув рукой, она скинула паутину, и как будто пелена упала с глаз. Часы на каминной полке показывали четыре девятнадцать.

Мэтт, подумала она. Пришел просить прощения. Её бесплотная душа бросилась в холл и ухватилась за защелку; изо всех сил стараясь сдвинуть её и отпереть дверь. Но сил не хватало. «Помоги мне, помоги же! — кричала она той себе, что осталась в комнате. — Еще мгновение — и он уйдет, и тогда будет поздно!»

Но тело, управляемое разумом, не двинулось с места.

Внезапно череда долгих, одиноких лет пронеслась перед ее внутренним взором — долгие, одинокие годы, ведущие вниз, вниз, назад, назад, в леденящую черноту… Она увидела старуху у камина. И две надвигающиеся страшные крылатые тени.

И всё же она не шевельнулась.

Образ старухи у камина померк, на смену явился образ молодого человека, раздавленного токарным станком.

— Мэтью, нет!

Она вскочила на ноги и бросилась в холл. Дернула защелку, рывком распахнула дверь. Мэтт стоял на крыльце в лучах вечернего заходящего солнца. Вот он увидел Элизабет, и его глаза засияли. Мгновение — и она упала в его объятия.

«Все вмиг переменилось в этом мире. Шаги твои впервые услыхала, и для меня не стало больше смерти, от пропасти спасла меня любовь».

Пер. Марии Литвиновой

ЗВЕЗДЫ ЗОВУТ, МИСТЕР КИТС

Хаббарду уже доводилось видеть куиджи, но хромую куиджи он встречал впервые.

Правда, если не считать ее искривленной левой лапки, она, в сущности, не отличалась от прочих птиц, выставленных на продажу. Тот же ярко–желтый хохолок и ожерелье в синюю крапинку, те же прозрачно–синие бусинки глаз и светло–зеленая грудка, так же причудливо изогнутый клюв и то же странное, нездешнее выражение. Она была около шести дюймов длиной и весила, должно быть, граммов тридцать пять.

Хаббард вдруг спохватился, что уже давно молчит. Девушка с высокой грудью, в наимоднейшем полупрозрачном платье вопросительно смотрела на него из–за прилавка.

— Что у нее с лапкой? — спросил он, откашлявшись.

Девушка пожала плечами.

— Сломали во время погрузки. Мы снизили на нее цену, но все равно ее никто не купит. Покупатель желает, чтобы они были первый сорт, без всяких изъянов.

— Понятно, — сказал Хаббард. И стал вспоминать то немногое, что знал о куиджи: родом они из Куиджи, полудикого захолустья Венерианской тройственной республики; с первого или со второго раза запоминают все, что им скажешь; отзываются на сколько–нибудь знакомое слово; легко приспосабливаются к новым условиям, однако размножаются только у себя на родине, поэтому для продажи приходится доставлять их на Землю с Венеры; по счастью, они очень выносливы и выдерживают ускорение и торможение, перелет им не опасен.

Перелет…

— Выходит, она была в космосе! — вырвалось у Хаббарда.

Девушка скорчила гримаску и кивнула.

— Космос — для птиц, я всегда это говорила.

От него, конечно, ждали, что он рассмеется. Он даже и попытался было. В конце концов, откуда девушке знать, что он бывший космонавт. С виду он самый обыкновенный человек средних лет, немало таких слоняется в этот февральский день по магазинам стандартных цен. И все–таки рассмеяться не удалось, хотя он старался изо всех сил.

Девушка как будто ничего не заметила.

— Интересно, почему одни только чокнутые летают к звездам, — продолжала она.

Потому что только они способны справиться с одиночеством, да и то лишь на какое–то время, — чуть не сказал Хаббард. Но вместо этого спросил:

— А что вы с ними делаете, если их никто не покупает?

— С кем, с птицами? Ну, берут бумажный мешок, накачивают туда немного природного газа… совсем немного… а потом…

— Сколько она стоит?

— Вы про хромую?

— Да.

— Значит, вы вивисектор, да?.. Шесть девяносто пять, и еще семнадцать пятьдесят за клетку.

— Я ее беру, — сказал Хаббард.

Нести клетку было неудобно, чехол то и дело сползал, и всякий раз куиджи издавал громкий писк — в аэробусе, а потом и на улице предместья все оборачивались и пялили глаза, и Хаббард чувствовал себя дурак–дураком.

Он надеялся проскользнуть в дом и подняться к себе в комнату так, чтобы сестра не углядела его покупку. Напрасная надежда. От Элис ничего не скроешь.

— Ну–ка, на что это ты выбросил свои денежки? — вопросила она, появляясь в прихожей в ту самую минуту, как он переступил порог.

Хаббард покорно обернулся и ответил:

— Это птица куиджи.

— Птица куиджи!

На лице Элис появилось то самое выражение, которое он уже давно определил как «настырно–воинственное и обиженное»: она раздула ноздри, поджала губы и втянула щеки. Сорвала чехол и острым глазом впилась в клетку.

— Ну, как вам это понравится? — воскликнула Элис. — Да еще хромая!

— Но ведь это не чудовище какое–нибудь, — сказал Хаббард.

— Просто птица. Совсем маленькая пичуга. Ей не нужно много места, и я позабочусь, чтобы она никому не мешала.

Элис смерила его долгим ледяным взглядом.

— Да уж постарайся! — процедила она. — Прямо не представляю, как к этому отнесется Джек. — Она круто повернулась и пошла прочь. — Ужин в шесть, — бросила она через плечо.

Он медленно поднимался по лестнице. Его охватила усталость, ощущение безысходности. Да, правильно говорят: чем дольше пробудешь в космосе, тем меньше надежды вновь найти общий язык с людьми. Космос большой, и в космосе к тебе приходят большие мысли; там читаешь книги, написанные большими людьми. Там меняешься, становишься другим… и в конце концов даже родные начинают видеть в тебе чужака.

А ведь, право же, стараешься быть точно таким, как все, кто окружает тебя на земле. Стараешься и говорить то же, что они, и поступать так же. Даешь себе слово никогда никого не называть крабом. Но рано или поздно с языка неизбежно срывается что–нибудь непривычное для их ушей либо поступаешь не так, как у них принято, и в тебя впиваются враждебные взгляды, и всюду враждебные лица, и в конце концов неизбежно становишься отверженным. Разве можно цитировать Шекспира в обществе, чей бог — какой–то розовощекий филантроп за рулем кадиллака с крылышками? Разве можно признаться, что любишь Вагнера, когда твоя цивилизация упивается ковбойскими опереттами?

Разве можно купить хромую птицу в мире, который забыл (а быть может, никогда и не знал), что значат слова «почитай все живое».

Двадцать пять лет, думал Хаббард. Я отдал лучшие свои годы. А что получил взамен? Четыре стены, отгораживающие меня от всего мира, и жалкую пенсию, которой не хватает даже на то, чтобы сохранять чувство собственного достоинства.

И все–таки он не жалеет об этих годах; величественное, неторопливое течение звезд, непередаваемый миг, когда в поле твоего зрения вплывает новая планета — из золотого, зеленого или лазурного пятнышка превращается в шар и заслоняет собою весь космос. И прибытие, когда новый мир доверчиво приветствует тебя, возвещает о красотах — упоительных и пугающих, о неведомых горизонтах, о цивилизациях, что и во сне не снились темному человеку–крабу, который никогда не узнает вдохновения и ползает по дну глубокого океана земной атмосферы, придавленный ее миллионнотонной тяжестью.

Нет, он не жалеет об этих годах, хоть они и дорого ему дались. За все стоящее приходится платить дорогой ценой, а если у тебя не хватает смелости платить, на всю жизнь остаешься нищим. Тогда ты нищий духом и умом.

Господство духа над плотью, глубокий и чистый поток мысли: беспрепятственно проходишь по надежным коридорам знания, с трепетом вступаешь в храмы, воздвигнутые из слов; и в редкие ослепительные мгновения взору открывается звездный лик божества.

И те, другие мгновения тоже, когда душе, потрясенной одиночеством, открываются бездонные глубины ада…

Хаббард вздрогнул. И вновь медленно опустился на дно океана. Перед ним была унылая дверь его комнаты. Он неохотно взялся за ручку, повернул ее.

Напротив двери — шкаф, битком набитый старыми, очень старыми книгами. Справа — какая–то развалина, которую он искренне почитал за письменный стол, только в ящиках хранились не бумаги, не перья, не бортовой журнал, а нижнее белье, носки, рубашки и прочее снаряжение, все то, что смертный обычно наследует от предков. Кровать, узкая и жесткая, с его точки зрения именно такая, как полагается, стояла у окна, точно несгибаемый спартанец, на полу из–под края покрывала чуть выглядывали запасные башмаки.

Хаббард поставил клетку на стол, снял пальто и шляпу. Куиджи одобрительно оглядел свой новый мир, припадая на левую ногу, соскочил с жердочки и принялся клевать зерна пиви из посудинки, которая продавалась вместе с клеткой. Хаббард некоторое время наблюдал за ним, потом сообразил, что невежливо смотреть, как другой ест, даже если этот другой всего лишь птица; повесил пальто и шляпу в стенной шкаф, прошел через коридор в ванную и умылся. Когда он вернулся, куиджи уже покончил с трапезой и теперь задумчиво себя рассматривал: в клетке было и зеркальце.

— Пожалуй, пора дать тебе первый урок, — сказал Хаббард. — Поглядим, как ты справишься с Китсом. «Красота — это истина, истина есть красота — только это и ведомо вам на Земле, только это вам надобно знать».

Куиджи, склонив голову на бок, глядел на него синим глазом. Стремглав убегали секунды.

— Ладно, — сказал наконец Хаббард, — попробуем еще раз: «Красота — это истина…»

— Истина есть красота — только это и ведомо вам на Земле, только это вам надобно знать!

Хаббард отшатнулся. Слова эти сказаны были почти без выражения, довольно скрипучим голосом. Но все равно они звучали четко и ясно, и это впервые в жизни — если не считать разговоров с другими космонавтами — он слышал слова, которые не имели никакого отношения к телесным нуждам или отправлениям. Он провел ладонью по щеке — оказалось, рука слегка дрожит. Ну почему он давным–давно не догадался купить куиджи?!

— По–моему, — сказал он, — прежде чем двигаться дальше, надо дать тебе имя. Пускай будет Китс, раз уж мы с него начали. Или, пожалуй, лучше Мистер Китс, ведь надо же обозначить, какого ты пола. Конечно, я действую наобум, но мне не пришло в голову спросить в магазине, мужчина ты или женщина.

— Китс, — сказал Мистер Китс.

— Прекрасно! А теперь попробуем строчку — другую из Шелли.

(Краешком сознания Хаббард уловил, что к дому подъехала машина, слышал голоса в прихожей, но, поглощенный Мистером Китсом, не обратил на это никакого внимания.)

Скажи, звезда с крылами света,

Скажи, куда тебя влечет?

В какой пучине непроглядной

Окончишь огненный полет?

— Скажи, звезда… — начал Мистер Китс.

— Значит, это правда. Только этого не хватало в моем доме — птицы куиджи, которая декламирует стихи!

Хаббард нехотя обернулся. На пороге стоял его зять. Обычно Хаббард запирал дверь. А сегодня забыл.

— Да, — сказал Хаббард. — Она декламирует стихи. Разве это запрещено законом?

— …с крылами света… — продолжал Мистер Китс.

Джек помотал головой. Ему было тридцать пять, выглядел он на все сорок, а соображения — как у пятнадцатилетнего.

— Нет, не запрещено, — сказал он. — А надо бы запретить.

— Скажи, куда тебя влечет?..

— Не согласен, — сказал Хаббард.

— В какой пучине непроглядной…

— И еще нужен бы закон, чтобы запрещалось приносить их в дома, где живут люди.

— Окончишь огненный полет?

— Ты что, хочешь сказать, что мне нельзя держать ее у себя?

— Не совсем так. Но предупреждаю, держи ее от меня подальше! Сам знаешь, они носители микробов.

— Ты тоже, — сказал Хаббард. Он не хотел этого говорить, но не удержался.

Джек раздул ноздри, поджал губы и втянул щеки. Забавно, подумал Хаббард, после двенадцати лет совместной жизни у мужа и жены становится совершенно одинаковое выражение лица.

— Держи ее подальше от меня, вот и все! И от детей тоже. Я не желаю, чтобы она отравляла их мозги трескучей болтовней, которой ты ее учишь!

— Можешь не волноваться, я буду держать ее подальше от детей.

— Мне уйти, что ли?

— Да.

Джек так хлопнул дверью, что в комнате все задрожало. Мистер Китс чуть не проскочил меж прутьев клетки. Хаббард в бешенстве кинулся было из комнаты.

Но сразу остановился. Стоит ли давать им тот самый повод, которого они только и ждут, чтобы выставить его из дому? Пенсия у него ничтожная, с нею никуда не переселишься — разве что в Заброшенные дома, — а наниматься куда попало на работу просто ради денег — это не по нем. Рано или поздно он неминуемо выдаст себя перед сослуживцами, как случалось с ним всегда и везде, и либо оговором и напраслиной, либо насмешками его все равно выживут с работы.

С тяжелым сердцем он шагнул назад, в комнату. Мистер Китс уже немного успокоился, но его бледно–зеленая грудка все еще поднималась и опускалась слишком часто. Хаббард склонился над клеткой.

— Извини, Мистер Китс, — сказал он. — Наверно и у птиц, как у людей: будь как все, не то плохо тебе придется.

К ужину он опоздал. Когда он вошел в столовую, Джек, Элис и дети уже сидели за столом, и до него донеслись слова Джека:

— Я сыт по горло его наглостью. В конце концов, куда бы он девался, если бы не я? Докатился бы до Заброшенных домов!

— Я с ним поговорю, — сказала Элис.

— Хоть сейчас, — сказал Хаббард, сел к столу и вскрыл свой пакет с синтетическим ужином.

Элис бросила на него оскорбленный взгляд, нарочно приберегаемый для таких случаев.

— Джек только что мне рассказал, как грубо ты с ним обошелся. Не мешало бы тебе извиниться. В конце концов, это ведь его дом.

У Хаббарда внутри все дрожало от напряжения. Обычно, всякий раз как его попрекали, что он живет здесь из милости, он отступал. Но сегодня он почему–то не мог отступить.

— Да, конечно, вы дали мне крышу над головой и кормите меня, и за то и за другое я плачу вам слишком мало, так что от меня нет никакой выгоды. Но подобная щедрость вряд ли дает вам право покушаться на частицу моей души всякий раз, как я пытаюсь отстоять свое человеческое достоинство.

Элис тупо на него поглядела. Потом сказала:

— Кому нужна частица твоей души? Почему ты так странно говоришь, Вен?

— Он так говорит, потому что он был астронавтом, — прервал Джек. — В космосе они все так разговаривают… сами с собой, конечно. Это помогает им не спятить… или не замечать, что они уже спятили!

Восьмилетняя Нэнси и одиннадцатилетний Джим разом захихикали. Хаббард отрезал небольшой кусочек от своего почти настоящего бифштекса. Все внутри дрожало еще мучительнее. А потом он подумал о Мистере Китсе и дрожь унялась. Он холодно огляделся. Впервые за многие годы он не боялся.

— Если вот это сборище соответствует норме, — сказал он, — тогда мы, наверно, и в самом деле спятили. Слава богу! Значит, еще не все потеряно!

У Джека и Элис лица стали точно туго натянутые маски. Но оба промолчали. Ужин продолжался. Хаббард обычно ел мало. Он редко бывал голоден.

Но сегодня у него был отличный аппетит.

Назавтра была суббота. Субботним утром Хаббард всегда мыл машину Джека. Но нынче он не стал этого делать. После завтрака он ушел к себе и три часа провел с Мистером Китсом. На сей раз занялись Декартом, Ницше и Хьюмом. Правда, с прозой Мистер Китс справлялся не так блестяще. Из каждой темы он запоминал лишь одну — две фразы, не больше.

Его сильным местом явно была поэзия.

Днем Хаббард по обыкновению побывал на космодроме, смотрел, как садятся и взлетают межпланетные гиганты ближних линий. «Пламя» и «Странник», «Обещание» и «Песнь». Хаббард больше всех любил «Обещание». Когда–то он и сам всплывал на нем, — кажется, что это было очень, очень давно, а ведь на самом деле прошло не так уж много времени. Каких–нибудь два — три года, не больше… Переправлял снаряжение и людей на орбитальные сортировочные станции, на Землю доставлял бокситы с созвездия Центавра, руду с Марса, хром с Сириуса и прочие полезные ископаемые, в которых нуждается человек, чтобы питать свою хитроумную цивилизацию.

Сначала ходишь в ближние рейсы, это как бы прелюдия, а потом становишься пилотом орбитальной станции. Тут можно проверить, по силам ли тебе пугающее мгновение, когда всплываешь со дна и начинаешь вольно плыть по усеянному звездными островами океану космоса. Если ты справился с этим, не испугался и не отступил, значит, годишься для работы на больших кораблях, что уходят в дальние и длительные рейсы.

Вся беда в том, что, сколько ни старайся, с годами твой внутренний мир как бы ссыхается. И мало–помалу становится все труднее выносить одиночество дальних перелетов; одиночество растет и подавляет тебя, и тогда уже не спасают ни коридоры знаний, ни храмы, воздвигнутые из слов, оно подавляет тебя, и ты теряешь над собой власть — чем дальше, тем чаще, и в конце концов тебя списывают с корабля и обрекают до конца жизни ползать по дну океана. Если бы водить космический грузовик дальнего следования было сложно и ты все время был бы занят делом, а не просто нес долгую одинокую вахту в кабине, заполненной самоуправляющимися приборами, или если бы перелеты на межзвездных лайнерах и иных космических кораблях стоили не так дорого и каждый грамм груза не был бы на счету… ведь сейчас и думать нечего взять с собой хоть что–нибудь сверх самого необходимого… вот тогда все было бы иначе.

Если бы… думал Хаббард, стоя в снегу у ограды космодрома. Если бы… думал он, глядя, как приземляются корабли, как к ним подкатывают огромные автопогрузчики и наполняют свои прожорливые бункеры рудой, бокситом, магнием. Если бы… думал он, наблюдая, как малые корабли уходят сквозь голубизну ввысь, туда, где по беззвучному океану плывут гигантские орбитальные станции…

Тени становились длиннее, день клонился к вечеру, и он, как всегда, заколебался — не пойти ли к Маккафри, начальнику космодрома. И, как обычно, — и все по той же причине, решил, что не стоит. Причина была та же, что заставляла его избегать общества таких же, как и он сам, бывших космонавтов: встречи эти пробуждали слишком острую, слишком мучительную тоску.

Он повернулся, прошел вдоль ограды к воротам и, дождавшись аэробуса, отправился домой.

Наступил март, зима незаметно перешла в весну. Дожди смыли снег, по канавам побежали грязные ручьи, лужайки обнажились. Прилетели первые малиновки.

Хаббард приколотил для Мистера Китса жердочку у окна. И Мистер Китс сидел там весь день, только время от времени залетал в свою клетку подкрепиться зернами пиви. Больше всего он любил утро: по утрам солнце, золотое, ослепительное, поднималось над крышей соседнего дома, и, когда ослепительная волна ударяла в окно и вливалась в комнату, он принимался стремительно летать, в радостном исступлении выписывал восьмерки, петли, спирали, громко щебетал, садился на жердочку и даже ухитрялся подскакивать на одной ножке — золотая пылинка, крылатая живая частица самого солнца, частица утра, оперенный восклицательный знак, утверждающий каждое новое чудо красоты, которое дарил день.

Благодаря урокам Хаббарда репертуар его становился все обширнее. Стоило произнести фразу, в которой было хотя бы одно уже знакомое ему слово, способное вызвать какой–то отклик, и он отвечал любой цитатой, от Ювенала до Джойса, от Руссо до Рассела или от Эврипида до Элиота. У него было пристрастие к двум первым строкам «Берега у Дувра», и он часто декламировал их сам по себе, без всякого повода.

Все это время сестра и зять не докучали Хаббарду, просто оставили его в покое. Даже о том, что он уклоняется от своей субботней обязанности — перестал по утрам мыть машину, — ничего не сказали, даже о Мистере Китсе ни разу не помянули. Но Хаббарда было не так–то легко провести. Они выжидали, и он это понимал, выжидали какого–нибудь подходящего случая, выжидали, когда он забудет об осторожности, чтобы с ним рассчитаться.

Он не слишком удивился, когда, вернувшись однажды с космодрома, увидел, что Мистер Китс притулился на жердочке в углу клетки — он был весь какой–то несчастный, взъерошенный, и в его синих глазах застыл испуг.

Позднее, за ужином, Хаббард заметил, что по столовой крадется кошка. Но он ничего не сказал. Кошка — психологическое оружие: раз уж хозяин дома позволил, чтобы ты держал милую тебе зверушку, ты вряд ли можешь возразить, если он завел любимчика другой породы. Хаббард просто купил новый замок и сам вставил его в дверь своей комнаты. Потом купил новую задвижку для окна и всякий раз, уходя из дому, проверял, хорошо ли заперты окно и дверь.

И принялся ждать следующего их шага.

Ждать пришлось недолго. На этот раз им незачем было изобретать, как бы избавиться от Мистера Китса, удобный случай сам подвернулся.

Однажды вечером Хаббард спустился в столовую и, едва взглянув на них, понял, что час настал. Это можно было прочесть и по лицам детей — не столько по тому, как они на него смотрели, сколько по тому, как избегали встречаться с ним взглядом. Газетная вырезка, которую сунул ему Джек, словно бы даже разрядила напряжение.

«Куиджи–лихорадка поразила семью из пяти человек, Дитвил, штат Миссури. 28 марта 2043 года. Сегодня доктор Отис Фарнэм определил заболевание, которое одновременно уложило в постель мистера и миссис Фред Крадлоу и их троих детей, как куиджи–лихорадку.

Недавно миссис Крадлоу купили в местном магазине стандартных цен пару птиц куиджи. Несколько дней назад вся семья Крадлоу стала жаловаться на боль в горле и на ломоту в руках и ногах. Пригласили доктора Фарнэма. То обстоятельство, что куиджи–лихорадка лишь немногим серьезнее обыкновенной простуды, не должно влиять на наше отношение к этому дикому не нужному заболеванию, — сказал доктор Фарнэм в своем заявлении для печати. — Я давно возмущался, что у вас совершенно бесконтрольно продают этих внеземных птиц, и я намерен немедленно обратиться во Всемирную медицинскую ассоциацию с предложением, чтобы во всем мире все птицы, доставленные с Венеры и находящиеся в магазинах стандартных цен, а также купленные разными людьми, которые содержат их у себя дома, были подвергнуты тщательнейшему осмотру. Куиджи не приносят никакой пользы, и без них на Земле будет только лучше».

Хаббард дочитал и невидящим взглядом уставился в стол. В глубине его сознания жалобно пискнул Мистер Китс.

Джек сиял.

— Вот видишь, я говорил, что они — разносчики микробов, — сказал он.

— Доктор Фарнэм — тоже разносчик, — возразил Хаббард.

— Ну что ты говоришь! — вмешалась Элис. — Какие микробы может разносить доктор?

— Те самые, которые разносят все надутые, беспринципные людишки, скажем вирусы «жажда славы»… «необдуманные действия», «ненависть ко всему непривычному»… Этот провинциал, обыватель на все готов, лишь бы добиться известности. Дай ему волю, он бы собственными руками истребил всех птиц куиджи во всем мире.

— Что ни толкуй, а на этот раз не вывернешься, — сказал Джек. — В статье ясно сказано, что держать птиц куиджи опасно.

— И собак, и кошек тоже… И автомобили. Если ты прочтешь о несчастном случае, об автомобильной катастрофе в Дитвиле, штат Миссури, ты что же, расстанешься со своей машиной?

— Ты про мою машину лучше молчи! — закричал Джек. — И чтоб завтра же утром здесь и духу не было этой паршивой птицы, а не то убирайся отсюда сам!

Элис потянула его за руку.

— Джек…

— Заткнись! Надоели мне его пышные слова. Воображает, что раз он когда–то был космонавтом, так мы ему в подметки не годимся. Задирает перед нами нос оттого, что мы живем на Земле. — Джек повернулся лицом к Хаббарду и продолжал, тыча в него пальцем: — Ну хорошо, скажи мне, раз уж ты такой умник! Долго бы, по–твоему, просуществовали космонавты, если бы не было нас, которые ходят по земле и потребляют и используют все, что вы привозите с этих проклятых планет? Не будь потребителя, во всем небе не летал бы ни один корабль. Цивилизации, и той бы не было!

Хаббард смерил его долгим взглядом. Потом встал из–за стола и произнес то самое слово, которое он обещал себе никогда не бросать в лицо прикованному к Земле смертному — самое страшное ругательство в языке космонавтов, сокровенный смысл которого непостижим для тупых подслеповатых тварей, ползающих по дну океана…

— Краб! — сказал он и вышел из комнаты.

Когда он поднялся по лестнице, руки его все еще дрожали. Он помедлил перед своей дверью, пока дрожь не унялась. Не надо Мистеру Китсу видеть, как он подавлен.

Он поймал себя на этой мысли и задумался. Не следует чересчур очеловечивать животных. Хоть и кажется, что в Мистере Китсе много человеческого, он всего лишь птица. Он может разговаривать, и у него есть характер и свои симпатии и антипатии, но все–таки он не человек.

Ну а Джек разве человек?

А Элис?

А их дети?

Н‑ну… разумеется.

Почему же тогда он предпочитает общество Мистера Китса?

Потому что Элис, Джек и их дети живут в другом мире, в мире, который Хаббард давным–давно покинул и в который уже не в силах вернуться. Мистер Китс тоже не принадлежит к тому миру. Он тоже отверженный, и с ним возможно то, в чем больше всего нуждается человек, — общение.

И он весит всего каких–то тридцать пять граммов… Хаббард как раз вставлял новый ключ в новый замок, когда мысль эта пришла ему в голову и словно прозрачным ледяным вином омыла его душу. Руки его вдруг снова задрожали.

Но теперь, это было уже неважно.

— Садись, Хаб, — сказал Маккафри. — Тысячу лет тебя не видел.

Хаббард так долго шел по космодрому и так долго ждал в переполненной приемной, в глубине которой холодно мерцало матовое стекло двери, что уже не чувствовал прежней уверенности. Но ведь Маккафри старый друг. Кто же его поймет, если не Маккафри? Кто еще ему поможет?

Хаббард сел.

— Не стану отнимать у тебя время на пустые разговоры, Мак, — сказал он. — Я хочу снова летать.

В руке у Маккафри был зажат карандаш. Рука опустилась, и острый кончик карандаша дробно, отрывисто застучал по столу.

— Наверно, незачем напоминать, что тебе уже сорок пять, и самообладание изменяло тебе много раз, больше, чем допускают правила, и что, если ты полетишь и оно снова тебе изменит, ты лишишься жизни, а я — работы.

— Да, об этом напоминать незачем, — сказал Хаббард, — ты знаешь меня двадцать лет, Мак. Неужели ты думаешь, я просил бы разрешения лететь, если бы не был твердо уверен, что справлюсь?

Маккафри поднял карандаш, снова опустил. Острый его кончик застыл, уткнувшись в одну точку, а в ушах все еще звучало озабоченное постукивание.

— А откуда у тебя такая уверенность?

— Если самообладание мне не изменит, я скажу тебе, когда вернусь. А если изменит, ты скажешь, что я украл корабль. Тебе это нетрудно уладить.

— Все нетрудно… только ведь меня совесть заест.

— А когда ты сейчас смотришь на меня, твоя совесть молчит?

Карандаш снова застучал по столу. Тук–тук–тук… тук–тук…

— Говорят, у тебя есть акции «Межзвездных сообщений», Мак, ты вложил в это дело капитал.

Тук–тук–тук… тук–тук…

— Я оставил на «Межзвездных» кусок души. Значит, ты вложил капитал и в меня.

Тук–тук–тук… тук–тук…

— Я знаю, что доход или убыток может зависеть от каких–нибудь ста или двухсот фунтов. Я не виню тебя, Мак. И я знаю, пилоты — товар дешевый. Чтобы научиться нажимать на кнопки, много времени не требуется. Но все равно, подумай, сколько денег сэкономят «Межзвездные», если пилот сумеет прослужить не двадцать лет, а сорок.

— Ты в первую же минуту сможешь сказать, не ошибся ли, — задумчиво сказал Маккафри. — Как только вынырнешь на поверхность.

— Верно. В первые же пять минут мне все станет ясно. А через полчаса узнаешь и ты.

Маккафри вдруг решился.

— На «Обещании» нет пилота… — сказал он. — Будь здесь завтра утром в шесть ноль — ноль. Секунда в секунду.

Хаббард встал. Дотронулся до щеки и почувствовал, что она мокрая.

— Спасибо, Мак. Я никогда этого не забуду.

— Уж пожалуйста, старый ты журавль! И постарайся вернуться в целости и сохранности, не то не знать мне покоя до конца моих дней.

— До встречи, Мак.

Хаббард поспешно вышел. До шести ноль–ноль еще столько дел. Соорудить специальный ящичек, побеседовать напоследок с Мистером Китсом…

Господи, как давно он не поднимался на рассвете. Он уже забыл этот цвет спелого арбуза, в который окрашивается восточный край неба на заре, забыл, как неторопливо, спокойно и величественно свет заливает землю. Забыл все самое прекрасное, все кануло в прошлое. Это ему только казалось, что он помнит. Чтобы понять, как много утрачено, надо пережить все заново.

В пять сорок пять он сошел с аэробуса у ворот космодрома. Сторож был новый, он не знал Хаббарда. По просьбе Хаббарда он вызвал Мака. Тот сразу же распорядился, чтоб его пропустили. Хаббард пустился в долгий путь по космодрому, стараясь не смотреть на высокие шпили кораблей ближнего следования, которые, точно волшебные замки, возвышались на фоне лимонно–желтого неба. За годы, проведенные на Земле, он отвык от космического комбинезона и неуклюже шагал в тяжелых башмаках. Руки он засунул в глубокие, вместительные карманы куртки.

Мак стоял возле «Обещания» на краю стартовой площадки.

— В шесть ноль девять встретишься с «Канаверал», — сказал он. И больше не произнес ни слова. Что тут было говорить?

Перекладины трапа были просто ледяные, руки сразу онемели. Казалось, трапу не будет конца. Нет, вот и конец. Задохнувшись, Хаббард шагнул в люк. Помахал Маку. Потом закрыл люк и шагнул в тесную кабину управления. Закрыл за собой дверь кабины. Сел в кресло пилота и пристегнулся. Потом достал из кармана куртки ящичек с дырками. Вынул из него Мистера Китса, выдвинул крохотный матрасик, тонкими ремешками пристегнул к нему Мистера Китса и поместил обратно в клетку — теперь можно не бояться ускорения.

— Звезды зовут, Мистер Китс, — сказал Хаббард.

Он включил сигнал готовности, и тотчас башенный техник начал отсчет. Десять… Числа, подумал Хаббард… Девять… Он словно вел счет годам… восемь… словно вел счет прошедшим годам… Семь… Одиноким, беззвездным годам… Шесть… Скажи, звезда… Пять… с крылами света… Четыре… Скажи, куда тебя влечет?.. Три… В какой пучине непроглядной… Два… Окончишь огненный полет?.. Один…

Теперь ты уже знаешь, как будет в полете — по тому, как беспомощно распласталось отяжелевшее тело, как ощущает оно каждой клеточкой нарастающую скорость; знаешь по тошноте, которая подступает к горлу, и по первым, словно бы испытующим уколам страха где–то в мозгу; знаешь по тому, как сгущается тьма в иллюминаторе, и, прорываясь сквозь нее, в тебя впиваются первые колкие лучи звезд.

Но вот наконец корабль вынырнул из глубин и поплыл, словно бы без всяких усилий, по океану Вселенной. Далеко–далеко сияли звезды, точно сверкающие бакены, указывающие путь к каким–то неведомым берегам.

По кабине прошла легкая дрожь — это заработал аппарат искусственного тяготения. Все неприятные ощущения как рукой сняло: Хаббард смотрел в иллюминатор, и ему было страшно. Один, думал он. Один в океане Вселенной. Он впился пальцами в ворот комбинезона, страх распирал его и душил. ОДИН. Слово это белым лезвием ничем не смягченного ужаса все глубже вонзалось в мозг. ОДИН. Скажи это вслух, приказал он себе. Скажи вслух! Пальцы его отпустили воротник, охватили ящик с дырками и принялись неловко расстегивать тонкие ремешки. Скажи!

— Один, — хрипло произнес он.

— Ты не один, — отозвался Мистер Китс, соскочил со своего матрасика и примостился на ящике. — Я с тобой.

И вот уже нет белого лезвия, медленно затихает боль. Мистер Китс взлетел и уселся перед иллюминатором. Синей бусинкой глаза глянул в космос. Бодро взъерошил перышки.

— Я мыслю, значит, я существую, cogito ergo sum, — сказал он.

Пер. Раисы Облонской

В ЭТОМ ХОЛОДНОМ МИРЕ

Утром мне позвонил Симмс, владелец компании, которая строила наш новый дом. Рабочие, выравнивая землю на вершине холма, нашли небольшой латунный ящик.

— Внутри может быть что–то ценное, — сказал Симмс, — и мы хотели бы открыть его в вашем присутствии.

Я ответил, что сейчас приеду.

Еще одно преимущество быть пенсионером: можешь делать все что хочешь и когда заблагорассудится. Но вместе с тем это и недостаток: свободного времени навалом, а потратить его не на что.

На пенсии я не так давно, всего полгода. Большинство пенсионеров из нашей части страны переезжают во Флориду; чтобы провести «золотые годы» у моря. Я не из таких. Много лет назад мы с сестрой продали землю, которую завещал нам отец, но я сохранил для себя самый высокий холм. Его склоны поросли кленами, дубами и белой акацией, а с вершины открывается чудесный вид на озеро и долину. Я всегда любил наш холм и теперь, отойдя от дел, решил поселиться на его вершине.

Я слишком долго был вдали от моего холма. Дальше всего, пожалуй, судьба забросила меня во время Второй Мировой Войны — армейское начальство, пытаясь извлечь максимум из моих способностей, помотала меня по всем Соединенным Штатам, а потом отправила за границу. Когда война окончилась, я устроился в одну компанию, переехал в город поближе к работе и даже купил там дом. Но жить всегда мечтал на холме. Как только новый дом будет построен, мы с Клэр переедем туда. Клэр — моя жена. С городом нас больше ничего не связывает: дети давно выросли, завели семьи и разъехались кто куда. Летом возле дома будут рассыпаться звездочками в траве маргаритки, раскрываться белые кружевные зонтики купыря. Осенью — цвести астры и золотарник, а зимой выпадать снег. Возможно, моя жизнь на холме и будет немного скучноватой, но только не из–за бесконечной череды жарких, липких и совершенно безликих дней.

Я спросил Клэр, не хочет ли она прокатиться со мной на холм, но она отказалась — собиралась пройтись по магазинам. Выехав из города на автостраду, примерно через час я свернул в сторону Фэйсбурга. Ехал по родному городку и боролся с воспоминаниями. До холма было чуть больше километра: я вел машину по бывшей отцовской земле, на которой теперь росли чужие дома. Наконец передо мной возник холм — вырос на пути, как только что приземлившееся зеленое облако.

Строители накатали на склоне холма что–то вроде дороги, но мне не хотелось терзать подвеску моего «шевроле–каприз». Я оставил машину и зашагал вверх меж дубов, акации и кленов. Солнце припекало даже сквозь листву, обжигало спину, так что я изрядно вспотел.

Бульдозер на гребне холма елозил взад–вперед, сглаживая строптивые горбы и выравнивая впадины. Билл Симмс, хозяин компании, разговаривал возле своего грузовика с крупным мужчиной. Двое рабочих неподалеку возились с мотором экскаватора. Увидев меня. Симмс подошел, и мы обменялись рукопожатием.

— Рад, что вы согласились приехать, мистер Бентли. Очень любопытно узнать, что в этом ящике. Он там. — Симмс махнул рукой в ту сторону; где заканчивалась выровненная земля и начиналась развороченная экскаватором. Мы направились туда и крупный мужчина пошагал за нами.

— Это Чак Блэйн, прораб. — объяснил Симмс.

Мы с Блэйном кивнули друг другу. Рабочие оставили в покое мотор экскаватора и тоже присоединились к нам.

Ящик лежал на земле, его латунь от времени позеленела. В длину он был сантиметров сорок, в ширину около тридцати, а в высоту около пятнадцати. Как и говорил Симмз, крышка была запаяна. Я никогда прежде не видел этого ящика, но все равно меня как будто что–то кольнуло. И на миг даже возникло ощущение дежавю.

— Что ж, давайте посмотрим, какие сокровища он хранит, — сказал я.

Блейн высмотрел место, где припой отслоился, просунул под крышку узкий конец ломика и надавил. Я присел на корточки и заглянул внутрь.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: то, что внутри, принадлежит Роуну.

Я знал только его фамилию — Роун. Имени он никогда не называл, да мы и не спрашивали. Вначале я принял его за бродягу–сезонника. Так уж он выглядел: высокий, тощий, оборванный, лицо серое от угольной пыли. Он постучал в нашу дверь, и мама тоже приняла его за нищего. Я в тот момент колол дрова на заднем дворе.

Такие бродяги в те дни то и дело стучались к нам в дверь. Через Фэйрбург проходили железнодорожные линии Пенси и Нью–Йорк Централ, и поезда проходили совсем близко от нашей фермы. Иногда товарняки останавливались, когда требовалось отцепить вагон–другой, и нищие безбилетники выбирались в городок попрошайничать. Они старались не мозолить глаза, поэтому стучались в двери домов на окраинах. Наш дом стоял в удалении от городка и близко к железнодорожным путям, и к нам попрошайки захаживали чаще, чем к другим в округе. Обычно бродяга поднимался на крыльцо, сжимая в одной руке узелок с пожитками (никогда не видел, чтобы они носили узелки на палке за спиной, как в комиксах), стучал, а когда моя мать открывала дверь, снимал шляпу и говорил:

— Нет ли у вас чего–нибудь поесть, мэм?

Мама никогда не отказывала. Она жалела нищих. Некоторые предлагали ей в ответ помочь по хозяйству, но чаще всего просто ели и уходили.

Мать приготовила Роуну бутерброд и налила стакан молока. Он поблагодарил и уселся на ступеньку веранды. Видимо, он был ужасно голоден — такие огромные куски откусывал и так жадно глотал молоко. Узелка у него с собой не было, и еще мне показатось, что его рваный и грязный костюм еще недавно был новым.

Стоял теплый сентябрьский день, и я только что вернулся из школы. Я совсем запарился с этими дровами и больше отдыхал, чем работал. Покончив с едой. Роун приоткрыл дверь кухни, убрал туда пустой стакан, снял пиджак, взял у меня колун и начал рубить дрова. Лицо у него было узкое, нос тонкий и длинный, глаза светло–серые. Глядя, как он размахивает колуном, можно было понять, что он никогда прежде не держал его в руках. Но он быстро приноровился.

Мама смотрела на него через дверь кухни. Он колол, колол и колол. Через некоторое время она сказала:

— Хватит. Вы уже давно отработати свой скромный обед.

— Все в порядке, мэм. — возразил Роун и взял еще одну чурку.

Во двор, громыхая, въехал старый пикап: это из города вернулся отец, куда он ездил за кормом для цыплят. Я бросился помогать отцу с разгрузкой. Высокий и худощавый, он был вдвое сильнее, чем казался со стороны, и на самом деле не нуждался в моей помощи. Но делал вид, что она ему нужна.

Перетаскав мешки в амбар, он бросил взгляд на Роуна:

— Он что, переколол все дрова?

— Ну… я тоже немного…

— Мама его накормила?

— Она дала ему бутерброд и молоко.

Мы зашли в дом. Мама только что почистила картошку и поставила её на печку.

— Черт. — буркнул отец. — Может, пригласить его на ужин?

— Я поставлю еще одну тарелку.

— Позови его, Тим. И забери у него чертов топор.

Я вышел во двор, передал Роуну слова отца и встал перед ним так, чтобы он больше не мог колоть дрова. Он опустил колун, прислонил к поленнице. Его светлые глаза напомнили мне холодное зимнее небо.

— Меня зовут Роун. — сказал он.

— А меня Тим. Я хожу в шестой класс.

— Вот как.

Его волосы — насколько позволяла видеть шапка — были каштановые и явно нуждались в уходе.

— Прости, где тут у вас можно помыть руки? — Он говорил медленно, как будто взвешивал каждое слово.

Я показат ему уличный умывальник. Он помыл руки, потом умылся, снял шапку и причесался расческой, которую вытащил из кармана рубашки. Еще ему не помешало бы побриться, но с этим он ничего не мог поделать. Потом он надел пиджак и сунул шапку в карман. Я заметил, что он смотрит через мое плечо.

— Это твоя сестра?

У обочины только что остановился новенький «форд-А». От него к дому шла Джули. Через секунду «Форд» уехал. Джули дружила с Эми Уилкинс и после школы часто засиживалась у нее. Иногда Джули привозил отец Эми. Он работал на почте. Мы считали, что Уилкинсы богатые, по крайней мерс, по сравнению с нами.

— Откуда вы знаете, что это моя сестра? — спросил я Роуна.

— Похожа на тебя.

Проходя мимо. Джули быстро взглянула на него. Его присутствие нисколько её не смутило, она привыкла к нищим сезонникам. Ей было всего девять, и она была страшно тощая Я расстроился из–за того, что сказал Роун. В мои одиннадцать лет я считал её настоящей уродиной и нс хотел быть похожим на нее. Джули зашла в дом, а мы с Роуном если на ступеньку и стали ждать. Скоро мама позвала нас ужинать.

Роун ел совсем не как бродяга. Наверное, бутерброд и молоко уже утолили его голод. На ужин были котлеты, и мама приготовила из их сока соус, чтобы поливать им картошку. Роун все время смотрел на маму — не знаю почему. Да, она была очень красивая, но я, её сын, принимал это, как данность. В тот вечер она зачесала волосы назад и собрала их в пучок низко на затылке. Зимой кожа у нес была молочно–белая, весной, когда начинались работы в поле, покрывалась легким загаром, а летом становилась золотистой.

Роун уже успел представиться моим родителям.

— Откуда вы? — спросил отец. — Из какой части страны?

Роун замялся, потом ответил:

— Из Омахи.

— Несладко там сейчас?

— Ну; вроде того.

— Мне думается, совсем несладко.

— Пожалуйста, передайте соль, — попросила Джули.

Мама протянула ей солонку и спросила:

— Не хотите еще картофеля, мистер Роун?

— Нет. благодарю вас, мэм.

Джули глянула на него через стол.

— А это правда, что вы ездите в товарняках зайцем?

Он посмотрел на нее непонимающе.

— Она спрашивает, прячетесь ли вы под товарные вагоны, чтобы вас не заметили проводники. — объяснил я.

— Ах, это. О да. Езжу зайцем.

— Знаешь, Джули, вообше–то это не твое дело, — заметила мама.

— Ну я же просто спросила…

На десерт мама испекла пирог с кокосовым кремом. И каждому положила по большом) куску. Роун попробовал немного и поднял глаза на маму.

— Можно у вас спросить, мэм?

— Конечно.

— Вы испекли этот пирог на дровяной печи?

— А как иначе? Другой печки у меня нет.

— Мне кажется. — сказал Роун, — одна из главных проблем человечества заключается в том, что оно упорно ищет чудес неизвестно где и не замечает тех, что у него перед носом.

Кто бы мог ожидать таких речей от нищего бродяги? Мы сидели молча, разинув рты. Потом мама улыбнулась:

— Спасибо, мистер Роун. Это самый приятный комплимент из всех, что я слышала.

Ужин завершился в полном молчании. Затем Роун посмотрел на маму, потом на отца.

— Я никогда не забуду вашей доброты. — и он поднялся из–за стола. — А теперь, с вашего позволения, я пойду.

Никто из нас ничего не сказал. Слова просто не шли на ум. Мы молча сидели и слушали, как он идет по кухне, как открывается и закрывается задняя дверь. Потом мама сказала:

— Бродяжничество у них в крови.

— Видимо, да. — согласился отец.

— Ну, я рада, что в твоей крови его нет. — И она перевела взгляд на нас с Джули. — Джули, помоги мне с посудой. Тим. у тебя, наверное, домашние задания не сделаны?

— Совсем немного, мама.

— Быстрее начнешь, быстрее закончишь.

Но я остался сидеть за столом. Как и Джули. Мы не хотели ничего пропустить. Я слышал далекий стук колес товарняка и ждал, что он замедлит ход, но этого не случилось. Дом слегка дрожал, когда поезд проходил мимо. Может, следующий остановится, чтобы отцепить или прицепить вагоны, и тогда Роун сможет поехать дальше.

— Эмма. — сказал отец, — в понедельник на комбинате начинается переработка винограда, так что я снова при деле.

— Ох, опять эти бесконечные часы без отдыха…

— Ничего, я привык.

— Кстати, мистер Хендрикс сказал, что я могу снова поработать у него на сборе винограда. Начну на следующей неделе.

— Может быть. — проговорил отец. — если мы постараемся, то уже в этом году сможем купить газовую плиту.

— Нам столько всего нужно! Да и у детей одежда поизносилась.

Осенью у нас всегда появлялись деньги — отец работал на комбинате, где делали сок, мама собирала виноград. Работа была сезонная, и, если сосчитать её по дням, получалось три месяца в году. Но мы всегда держались на плаву, потому что продажа кукурузы, помидоров и гороха тоже приносила какой–то доход. Ферма у нас была небольшая, да еще и на холмистом участке, но на ровной и пригодной для обработки земле отец умудрялся собирать такой урожай, что мы не чувствовали себя бедняками. Кроме того, у нас были куры и корова.

Мы с Джули словно приклеились к стульям — старались задержаться за столом как можно дольше. Но ничего не получилось

— Иди доделывай домашние задания, Тим, — сказала мама. — А ты, Джули, помогай убирать со стола.

До того, как отец купил за двадцать пять долларов пикап, мы с Джули ходили в школу пешком — старенький «Форд-Т» постоянно ломался, и отец не хотел рисковать. Когда появилась более–менее нормальная машина, он стал возить нас в город по утрам, но возвращались мы все равно сами, если позволяла погода. Отец считал, что такие прогулки нам только на пользу.

Мы ехали в школу, сегодня была очередь Джули сидеть у окна, поэтому именно она увидела Роуна. На полпути от фермы до города она закричала:

— Папа, смотри, там под деревом этот человек!

Отец замедлил ход и глянул в окно поверх её головы.

— Да, недалеко же он ушел…

Он поехал дальше, но внезапно нажат на тормоза и остановился

— Черт возьми, мы не можем оставить его так!

Отец сдал назад, мы выпрыгнули из пикапа и побежали к дереву. Трава была мокрая от росы. Роун лежат на боку. Шапку он натянул на уши и поднял воротник пиджака. Он спал и дрожал во сне, потому что земля была очень холодная.

Мой отец легонько толкнул его ногой. Роун проснулся и сел, все еще дрожа от холода. Если бы тогда он успел прыгнуть в товарняк, сейчас был бы уже далеко.

— Ты собираешься остаться здесь? — спросил отец.

Роун кивнул:

— На некоторое время.

— Хочешь найти работу?

— Да. Если где–нибудь есть.

— Есть, — сказал отец. — Недели на три–четыре. Сейчас комбинат нанимает много работников. Платят там тридцать центов в час, и работы полным–полно. Это на другом краю города. Почему бы тебе не пойти туда и не попытать счастья?

— Обязательно пойду; — ответил Роун.

Отец помолчал. Я видел по его лицу, что он пытается принять какое–то важное решение. Наконец он сказал:

— Я знаю, тебе негде остановиться. Можешь до первой получки ночевать у нас в амбаре, если хочешь.

— Вы, вы очень добры.

— Иди на ферму и скажи Эмме, что я просил приготовить для тебя завтрак. Я отвезу детей в школу, потом вернусь, и мы вместе поедем на комбинат.

Мой отец был добрый и мягкий человек. Большинство проехало бы мимо, не обратив на Роуна никакого внимания. Наверное, мы всегда были такие бедные именно из–за отцовской мягкости и доброты. Но как там бы ни было, именно из–за неё той осенью в нашем доме появился Роун.

Роун легко устроился на работу. В сезон созревания винограда на комбинате нанимают всех, кто готов работать. По выходным Роун завтракал, обедал и ужинал вместе с нами, ночевал в амбаре, а в понедельник утром они с отцом садились в пикап и ехали на работу. Мама давала им обеды в коробке и даже раздобыла где–то еще один термос, чтобы у Роуна тоже был кофе. По воскресеньям она пекла пирог и заворачивала каждому с собой по большому куску.

В тот вечер они пришли домой после девяти. Их лица и руки потемнели от виноградного сока, рубахи были в пятнах. Таким мой отец всегда возвращался с работы в сезон прессования. Он занимался заготовкой «сыров» — отпрессованной плодовой массы. Начальник назначил Роуна ему в помощники. Отцу платили не тридцать центов в час, а тридцать пять, ведь это был очень тяжелый труд.

Я хорошо знал, что это за работа, потому что приносил отцу обеды по субботам, а иногда и по воскресеньям. Приходил и смотрел, как там все делается. После того, как виноград в ящиках доставили на завод, его выкладывают на конвейер. Потом, полив водой, сваливают в котлы и кипятят, пока не получается месиво из кожицы, косточек и мякоти. Затем по толстым резиновым трубам смесь перекачивают на первый этаж, где мой отец или другой «сыродел» открывает и закрывает клапаны резиновых труб и ровным слоем выкладывает смесь на специальные куски ткани, ровно расстеленные на деревянных листах. Потом смесь надо аккуратно обернуть тканью — так получается «сыр». Когда «сыров» набирается много и получается достаточно высокая стопка, их все помещают под пресс, и начинается выжимка сока. Неудивительно, что за такую работу завод платит тридцать пять центов, а не тридцать.

Роун и отец ужинали на кухне. Мы с Джули стояли в дверях и смотрели, как они едят. Они смыли сок с лиц, но на ладонях следы все равно остались. Мама приготовила тушенку из вяленого мяса, сварила много картошки и испекла торт.

Закончив есть. Роун сказал «спокойной ночи» и отправился спать в амбар. Отец устроил ему постель на чердаке, если только постелью можно назвать одеяла, расстеленные на сене. Вдобавок он дал Роуну одно из своих бритвенных лезвий. А поскольку они были примерно одного роста и сложения, снабдил его рабочими штанами и старой рубахой.

На следующий день мама отправилась на сбор винограда, а значит, нас с Джули после школы ждала работа по дому. Джули это не нравилось, ведь теперь она не могла часами просиживать у Эми. Ей надо было кормить кур, а мне — доить корову. Если честно, я рассчитывал на что–то другое, ведь дойка коров — чисто девчачье занятие. Но правила всегда устанавливала мама.

Первую зарплату отец и Роун получили через две недели. В пятницу вечером, когда они вернулись домой. Роун положил на кухонный стол две купюры по десять долларов.

— Это за две недели, что я у вас прожил, — сказал он маме.

— Нет, это слишком много, — возразила она. — Хватит и по пять в неделю.

Она взяла одну из десяток. После работы на виноградниках её лицо загорело до оттенка светлой бронзы. Потом она взяла вторую купюру. — А это — за следующие две недели. Если, конечно, вы хотите остаться.

— Но даже десять долларов в неделю мало! — возразил Роун. — Я заплатил бы больше, но мне еще надо купить одежду.

— Даже и не подумаю брать с вас лишнее.

Роуни пытался еще спорить, но мама не обращала на его слова внимания. Взглянув на отца, она сказала:

— Нэд, у нас в доме есть свободная комната, почему мистер Роуни спит в амбаре?

— И правда…

— Комната очень маленькая, — обратилась она к Роуну, — и матрас там довольно жесткий. Но все же это лучше, чем спать в амбаре. После ужина Тим покажет вам комнату.

Роун молча смотрел на нее и не двигался с места. За стол он сел, только когда мама поставила перед нами разогретый в печи мясной рулет.

После ужина я проводил Роуна в его комнату, и правда очень маленькую. В ней не было ничего, кроме письменного стола и кровати. Он вошел и тронул матрас, потом сел на него.

— Жесткий, да? — спросил я.

— Нет. — ответил он. — Мягкий, как гагачий пух.

Через две недели мама получила деньги за сбор винограда В субботу утром мы погрузились в пикап и поехали в город. Мама купила нам школьную форму, пальто и теплые боты. Отец остался работать на ферме, поэтому машину вел Роун. Сезон сбора винограда закончился, но ни Роуна, ни отца пока не уволили. По пять дней в неделю они работали, складируя ящики из–под винограда, которые надо было вернуть фермерам.

Наши обновки здорово ударили по маминому карману, а школьный налог и проценты банку пробили дыру в семейном бюджете. Несмотря на все наши труды, мы остались почти такими же бедными, как и были.

Раз в месяц мама стригла меня и отца, а потом подравнивала волосы Джули. Работа на виноградниках выбила маму из режима, и волосы у нас с отцом свисали уже за воротник. Я ничуть не удивился, когда после воскресного обеда помыв вместе с Джули посуду, мама объявила, что пора постричь двух лохматых медведей.

Она поставила стул в центре кухни, взяла ножницы и машинку для стрижки.

— Ты первый, Нэд.

Отец сел на стул, она набросила ему на плечи старую простыню, закрепила её булавкой и принялась за дело.

Когда–то она стригла нас ужасно, и ребята в школе смеялись надо мной. Потом они перестали смеяться, потому что со временем мама научилась стричь лучше профессионального парикмахера. Вот и сейчас после стрижки мой отец выглядел, как с рекламной картинки.

— Твоя очередь. Тим.

Она постригла меня, потом позвала Джули. Хоть я и считал сестру уродкой, её волосы всегда меня восхищали — такого же цвета, как у мамы, мягкие, чистый шелк. На этот раз они сильно отросли, так что маме пришлось укоротить их сантиметра на три.

Все это время Роун стоял в дверях кухни и смотрел, как мама нас стрижет. В его глазах, холодных, как зимнее небо, появился легкий голубой оттенок. Закончив с Джули, мама сказала:

— А теперь вы, мистер Роун.

Волосы у него были намного длиннее, чем у меня. Когда я обрастал, мама всегда говорила, что я похож на музыканта. Роуну она такого не сказала. Волосы у него были волнистые, и она сохранила завитки на макушке. После стрижки он даже отдаленно не напоминал нищего бродягу.

— Благодарю вас, мэм, — сказал он, когда она убрала с его плеч простыню. — Ненадолго перейдите в гостиную, я здесь подмету.

Мама так и сделала. В тот вечер она приготовила сливочную помадку. Мы сидели вокруг радиоприемника, слушали Джека Бенни и Фреда Аллена.

В начале ноября похолодало. Теперь, собираясь в школу; мы с Джули надевали теплые пальто. Ночами подмораживало, и последние листья падали с деревьев. Я никак не мог дождаться первого снега.

Джули взяла в библиотеке книгу под названием «Машина времени». Она всегда брала книги не по возрасту. Неудивительно, что она притащила её Роуну и спросила, читал ли он её и о чем в ней речь. Конечно же, Роун эту книгу читал.

Мы сидели в гостиной, мама штопала носки, а папа дремал. Джули забралась на подлокотник кресла Роуни.

— Уэллс сделал вот что, Джули, — начал он. — Взяв за образец капиталистов и рабочих своей эпохи, он превратил их в элоев и морлоков. Богатых сделал еще богаче, а бедных — еще беднее. Условия работы на заводах и фабриках того времена были гораздо тяжелее, чем сейчас. Конечно, не все фабрики тогда располагались под землей, хотя были и такие, но Уэллс решил, что в книге все их поместит под землю.

— Но он превратил рабочих в людоедов!

Роун улыбнулся:

— Здесь, я думаю, он зашел слишком далеко. На самом деле Уэллс не собирался предсказывать будущее. Своей книгой он просто старался привлечь внимание к тому, что происходит в настоящем.

— А вы как думаете, мистер Роун, какое оно — будущее? — спросила мама.

Он помолчал, потом ответил:

— Мэм, если мы с вами захотим предсказать будущее с некоторой долей точности, прежде всего мы должны забыть слово «экстраполяция». Можно принимать во внимание войны, потому что они были всегда. Что же до остального, то существует слишком много непредсказуемых факторов, которые мешают увидеть образ будущего, основываясь на том. что мы знаем сейчас, то есть на фактах из прошлого и настоящего.

— Что же это за непредсказуемые факторы?

Роун снова замолчал. Потом сказал:

— Представьте, что вы, ваш муж, Тим и Джули сидите здесь в гостиной. Семья из четырех человек. На какое–то время к вам присоединился посторонний — я. Семья — неотъемлемая часть современного жизненного уклада. Если исходить из этого факта, мы получим будущее, в котором семья останется незыблемой. Но что если некие силы, о существовании которых мы не подозреваем, выйдут из тени и начнут активно действовать, разрушая патриархально–матриархальную гармонию, которая и связывает семьи воедино? В результате семьи начнут разрушаться? Уэллс пишет, что семьи существуют только для противостояния внешним опасностям. Если опасности ничтожны, то и семья не требуется. Но ведь могут появиться опасности иного рода. Представьте себе, например, что нынешние моральные устои перестанут существовать. Возникнут другие понятия о том, что хорошо и что плохо. Я не хочу сказать, что современные мужчины и женщины — святые. Отнюдь! И все же разводы сейчас происходят крайне редко. Возможно, некоторые просто не решаются развестись, но таких единицы. В большинстве случаев люди живут в браке, потому что хотят этого. А что если дух времени изменится? Мужчины и женщины начнут вести себя чересчур свободно, и разводы станут обыденным явлением? Дети будут расти в неполной семье или, если родители вступят в новые браки, сразу в двух семьях. Представьте себе, какое у них будет представление о семейной жизни.

— Но в наше время нет абсолютно никаких предпосылок для подобных предсказаний!

— Именно это я и имею в виду, мэм, когда говорю о непредсказуемых факторах. Если развивать мою мысль дальше, крушение семейных устоев неминуемо приведет к росту цинизма и у родителей, и у детей. Сам институт брака может полностью исчезнуть и семейная жизнь вместе с ним. Тогда роль семьи на себя возьмет государство. Дети, вместо того, чтобы расти с родителями, будут помещены в специальные учреждения; а воспитанием их разума и чувств займутся наставники, начисто лишенные всякой привязанности. И прекрасные семейные сцены, вроде той, что мы сейчас видим и принимаем как данность, навсегда останутся в прошлом. Они будут либо забыты обществом новой формации, либо сохранятся в истории как малозначащие иллюстрации прежней жизни, имеющие ценность не большую, чем, скажем, стоимость десятка яиц.

Мама поежилась.

— Какую мрачную картину вы нарисовали, мистер Роун.

— Да. Мрачную. Но все это, конечно, произойдет не сегодня и не завтра. Даже когда разрушительные процессы станут явными, потребуется долгое время, прежде чем сформируется новое общество.

Он протяну л «Машину времени» обратно Джули.

— Здесь есть еще одна вещь, которую я не понимаю, Роун, — сказала она. — Как он путешествует во времени?

Роун улыбнулся.

— Уэллс не отрыл нам этой тайны, верно? Но он и не мог открыть, потому что сам этого не знал. Поэтому он просто запутал читателей разговорами о том, что время — это четвертое измерение. С одной стороны это так, а с другой — не совсем.

Уэллсовский путешественник появляется в будущем ровно в той точке, из которой он отбыл из прошлого. Но, пока он путешествует, Земля под ним потихоньку вращается и смещается, правда, не сильно, потому что он движется гораздо быстрее. Например, если бы мы отправились в путешествие во времени прямо из этой гостиной, то оказались бы в будущем в восьмистах километрах западнее. Значит, если бы мы захотели вернуться ровно в ту точку, откуда началось путешествие, то есть, сюда, нам надо было бы проехать на восток восемьсот километров, а потом еще восемьсот, чтобы скомпенсировать расстояние, потерянное при перемещении во времени. Но сложности на этом не заканчиваются. Перемещение во времени с огромной скоростью может вызвать завихрение и создать петлю во временном потоке. В этом случае путешественнику, чтобы вернуться обратно, придется ждать, пока в будущем или прошлом не пройдет ровно столько времени, сколько прошло в настоящем. К тому же, Джули, путешествие во времени — не такая уж простая штука. В одиночку и на такой примитивной машине, как та, что описал Уэллс, ты вряд ли чего–то добьешься. Если считать, что время связано со светом, то для настоящего путешествия понадобится фотонное поле, которым кто–то должен управлять. С помощью этого поля оператор может отправить путешественника в будущее или в прошлое, а потом, когда тот разберется с пространственно–временными потерями, забрать его обратно.

Я не понял почти ничего, а Джули, конечно, и того меньше. Но она выглядела довольной.

Роун поднялся.

— А теперь извините меня, ребята. Я пойду я спать.

— Спокойной ночи. Роун. — Джули поцеловала его в щеку.

— Спокойной ночи, мистер Роун, — сказала мама, и я тоже пожелал ему доброй ночи. Отец по–прежнему крепко спал в своем кресле.

Первый снег выпал в середине ноября. Мы с Джули надели теплые боты. Роун увлекся фотографированием — позаимствовал у мамы фотоаппарат и купил к нему пленку. С работы ни Роуна, ни отца все еще не уволили, но я знал, что скоро это закончится. Я боялся, что тогда Роун уедет, и видел, что и Джули думает о том же. В школе мы рисовали открытки ко Дню Благодарения. Учительница велела перечислить на обратной стороне все, за что мы благодарны миру. Джули принесла свою открытку домой и отдала маме, а мама показала всем нам. Там было написано:

Я благодарна за:

Маму

Папу

Брата Тимоти

И Роуна

На лицевой стороне открытки она нарисовала ярко–красную индейку, которая больше походила на моржа, чем на птицу. Мама прикрепила открытку к кухонной стене.

В День Благодарения к нам на ужин пришли бабушки и дедушки — родители мамы и родители отца. Друг друга они недолюбливали, но мама надеялась, что по случаю праздника они все–таки не затеют ссоры. Они и не затеяли, правда, вовсе не из–за Дня Благодарения, а потому что объединились против общего врага. И тех. и других раздражало, что у нас дома живет какой–то бродяга. И за ужином, и после они подозрительно косились на Роуна и смотрели на него сверху вниз.

На той же неделе в суботу утром к нашему дому подъехал на грузовичке мистер Хайби, хозяин магазина бытовой техники. Мама вышла посмотреть, в чем дело. Всю ночь шел снег, и мы с Джули лепили во дворе снеговика. Отец уехал в город за мукой — мама как раз собиралась печь хлеб.

Роун в амбаре возился с трактором, но, заслышав шум мотора, поспешил навстречу грузовичку. Мистер Хайби, толстенький коротышка, подрулили к двери кухни и выпрыгнул из кабины.

— Доброе утро, мистер Роун. Мне нужна ваша помощь, чтобы занести её в дом.

— Сначала давайте вынесем старую, — сказал Роун — Придержи–ка дверь, Тим.

Я держал дверь кухни. Роун и мистер Хайби вытащили во двор дровяную печь: на фоне белого снега она казалась еще чернее. Мама и Джули стояли на ступеньках и молча наблюдали за происходящим.

Мистер Хайби открыл дверцы грузовика — и мы увидели ее.

— Тим, придержи дверь, — попросил меня Роун.

Вдвоем они внесли её в кухню и поставили на пол. Туда, где раньше стояла старая печь. Новенькая, чистенькая, белая, она купалась в солнечных лучах, льющихся сквозь кухоннос окно, и свст отражался от её блестящей гладкой поверхности.

Вслед за мной на кухню вошли мама и Джули. Обе молчали. Мистер Хайби вышел во двор, перекрыл газ, потом принес на кухню свои инструменты, трубки, шланги и клапаны, и вместе с Роуном они подключили новую газовую плиту. Потом мистер Хайби снова вышел во двор, пустил газ, попрощался с нами, и Роун помог ему убрать инструменты в грузовичок. Мы слушали, как машина отъезжает. И как возвращается Роун. Мама стояла у кухонного стола неподвижно.

— Это вовсе не намек на то, что вы плохо готовите, мэм, — улыбнулся Роун.

— Я знаю. — кивнула мама.

— Вот этот правый кран надо затянуть потуже. Погодите, я сбегаю в амбар и принесу разводной ключ.

Он вышел, а я повернулся к маме и хотел было радостно воскликнуть: «Ух ты. значит, мне больше не надо колоть дрова!»

Но промолчат, потому что увидел, что мама плачет.

В следующую пятницу отца и Роуна уволили. Мы с Джули спустились на завтрак в полном унынии. Мама сварила овсянку. Раскладывая кашу по мискам, она не смотрела нам в глаза. Отец стоял у задней двери и глядел вверх, на маленькое окошко.

— Где Роун? — спросила Джули. Она боялась, что он уже уехал. Того же боялся и я.

— Он взял пикап и поехал в город. Заказал что–то в мастерской жестянщика и хочет теперь забрать.

— И что он заказал? — спросил я.

— Не знаю. Он не говорил.

Мы так и не у знали, что это было. Роун. когда вернулся, ничего нам не рассказал; наверное, спрятал в амбаре то, что привез из города.

Прошли выходные, началась новая неделя. Роун не заговаривал о своем отъезде, и мы уже начали думать, что он останется с нами навсегда. Но в четверг вечером он пришел в гостиную и объявил:

— Я собираюсь в путь. Мне пора.

Некоторое время все молчали. Потом отец сказал:

— Тебе незачем уезжать. Можешь перезимовать с нами здесь. А когда начнется сезон, ты наверняка получишь работу.

— Это не из–за работы. Просто… в общем, есть причина.

— Вы хотите уехать прямо сейчас? — спросила мама.

— Да. мэм.

— Но там идет снег.

— Нет, мэм. Уже закончился.

— Мы… мы бы хотели, чтобы вы остались.

— И я бы хотел. Если б только мог. — Голубые отблески уже не светились в его глазах, но в них не было и прежней зимней стужи.

Послышался гудок поезда, и весь дом будто содрогнулся от этого звука.

— Я приготовлю бутерброды в дорогу, — сказала мама.

— Нет, мэм, спасибо. В этом нет надобности.

На нем был его старый костюм.

— А где ваша новая одежда? — спросила мама. — Вы не возьмете её с собой?

Роун покачал головой.

— Нет. Я путешествую налегке.

— Но та куртка, что вы купили… вы должны её взять. Вы же замерзнете в пиджаке!

— Нет. мэм. Не так уж сейчас и холодно.. Я… хочу поблагодарить вас всех за вашу доброту. Я. — он запнулся, потом взял себя в руки и продолжил, — я вообще не знал, что бывают такие люди, как вы. Я — Он снова замолчат и больше уже ничего не мог выговорить.

Отец встал и пожал Роуну руку. Мама подошла и поцеловала его в щеку, потом быстро отвернулась.

— Тебе еще причитается плата за неделю. — сказал отец. — Дай мне свой адрес, я перешлю деньги.

— Я попросил перечислить их на твой счет.

— Я не возьму!

Роун едва заметно улыбнулся.

— Если не возьмешь, сделаешь богатых еще богаче.

Всс это время мы с Джули молча сидели на диване и не могли пошевелиться. Она очнулась первая: вскочила, подбежала к Роуну, обняла его крепко за шею. А следом за ней подбежал и я. Роун расцеловал нас обоих.

— Ну, прощайте, ребята.

Джули заплакала. Я — нет. Почти. Роун быстро вышел из гостиной. Задняя дверь открылась, потом закрылась, и наступила тишина, в которой были слышны только всхлипывания Джули.

Я долго лежал в постели без сна, прислушиваясь к поездам. Всё ждал, что какой–нибудь товарняк замедлит ход, но все они с грохотом проносились мимо. Пассажирские составы не останавливались в городе ночью, только по утрам. Сквозь сон я слышал их гудки и стук колес.

Я проснулся на рассвете, надел новое пальто и теплые боты. Было очень холодно. Я вышел во двор и начал искать следы Роуна — они были четко видны в полусвете наступающего утра. Нет, он не пошел в сторону железнодорожных путей, он направился через поле в город. Примерно в ста метрах от дерева, под которым он когда–то спал, следы заканчивались.

Я стоял на морозе, как истукан. Первые лучи солнца упали на землю. Было видно, что Роун остановился: следы отпечатались ступня к ступне. Возможно, некоторое время он просто стоял на месте. И еще мне показалось, что там, где он стоял, снег сперва подтаял, а потом замерз.

Я подумал, что он зачем–то прыгнул вперед на метр–полтора и продолжал идти. Но дальше был только белый нетронутый снег. Потом я решил, что он мог пойти назад — пятясь задом и ступая в собственные следы. Но тогда он должен был где–то повернуть налево или направо, и я бы у видел это по ответвляющимся следам, а их не было. К тому же, зачем ему совершать такие нелепые поступки?

Получается, он просто исчез в ночи. Растворился в воздухе.

Я постоял у дерева еще немного и пошел домой. Маме я про следы ничего не рассказал — пусть лучше думает, что Роун прыгнул в товарняк. Отцу и Джули я тоже ничего не сказал. Я спрятал эти странные следы в глубине моей памяти, и там они оставались все эти годы. И остались бы навсегда, если бы не латунный ящик, отрытый на вершине холма.

Сначала я взял в руки альбом. На первой странице была наклеена фотография удивительно красивой женщины — моей матери. Рядом — фото милой маленькой девочки и мальчика со светлыми волосами. Под снимком матери — фотография высокого худощавого мужчины. Мой отец.

Я полистал альбом, там были фотографии мамы, меня и Джули, наш дом, амбар, заснеженные поля и высокий холм, на котором я сейчас стоял.

Под альбомом лежала открытка с красной индейкой, похожей на моржа. Помню, она куда–то исчезла с кухонной стены. Я перевернул её и прочитал знакомые слова:

Я благодарна за:

Маму

Папу

Брата Тимоти

И Роуна

Еще я нашел пару носков, которые заштопала ему мама. Бритву, которую подарил ему отец. Записную книжку — в ней не было ни одной записи, но между страниц лежали две пряди волос: одна каштановая, мягкая, как шелк, другая — светлая, цвета спелой пшеницы.

Должно быть, когда он только прибыл сюда, его ограбили. Я уверен, его не могли прислать в прошлое без специально отпечатанных денег. Потерянный, без гроша в кармане, он вынужден был прятаться под вагонами и ездить зайцем в товарняках. А потом ему пришлось ждать, пока петля, созданная им во времени, распрямится, и время, которое прошло в будущем, сравняется с тем временем, которое прошло в настоящем.

Наверное, если бы мы не приютили его, он бы умер с голоду.

А может, ему просто не разрешили ничего брать с собой в будущее. И его отправили в прошлое не просто так, а с определенной целью. А может, он просто должен был изучить, как жили люди в тридцатые годы двадцатого века. Армстронга, Олдрина и Коллинза тоже отправили на Луну только затем, чтобы изучить её.

Я посмотрел на фотоальбом и открытку, на бритву и штопаные носки. На записную книжку, которую все еще держал в руках.

В какой же холодный мир ты возвращался, Роун, если воспоминания о нас так дороги тебе?

Я аккуратно сложил все вещи в ящик в том же порядке, как они лежали, и закрыл крышку. Где–то внизу грохотал товарняк.

— У вас в машине есть паяльник и припой? — спросил я Симмса.

— Хотите снова запаять ящик?

Я кивнул.

Симмс ничего не стал спрашивать.

Паяльника нет, но есть небольшая газовая горелка. Дик, — обратился он к экскаваторщику, — принеси, пожалуйста. горелку из машины. Она не тяжелая.

Дик принес горелку. Чак Блейн зажег её, и через пару минут крышка снова была запаяна. Симмс подозвал одного из рабочих:

— Ларри, отнеси, пожалуйста, ящик вниз, к машине мистера Бентли.

— Нет, — сказал я и опустил ящик в землю, туда, где его нашли.

«Надеюсь, больше никто не потревожит тебя. Роун».

Потом я выпрямился и сказал:

Попросите, пожалуйста, бульдозериста похоронить его здесь.

Пер. Марии Литвиновой

КОМНАТА С ВИДОМ

Планета сияла и переливалась хрустальной причиной и следствием. Легкий звон стекла на летнем ветру навсегда воплотился в здешней архитектуре. Единственный отпрыск одинокой звезды, планета была мертва и необитаема.

Донант давно потерял счет времени. Сколько он уже идет? Час, может больше. На бесконечных сплошь застроенных улицах царило полное безвременье, а часы он забыл в корабле, прихватив в дорогу лишь компас. Впрочем, от компаса куда больше толку: стрелка ни на йоту не отклонялась от магнита в сердце корабля, с таким подспорьем не заблудишься — даже в городе, занимающим всю планету.

Даже в мертвом городе.

Донант был картографом и по долгу службы частенько мотался по неизученным районам галактики, где цивилизации попадались редко, а города — и того реже. Впрочем, к ним он тоже привык. Знал как свои пять пальцев процветающие города равнины[10] – столицы Марса и Венеры, коллективные постройки Земли. Но то были города с четкими границами, а не бесконечное сверкающее великолепие, простирающееся от моря до моря. Но главное отличие — вокруг ни живой души…

В глаза бросилось диковинное сооружение, разительно отличавшееся от других. Тоже вырезанное из цельного хрусталя, оно чем–то приковывало внимание. Глядя на призму фасада, Донант решил, что усопший архитектор руководствовался больше эмоциями, нежели чертежами.

В полуденном свете фасад строения сиял и вспыхивал миллионами радуг. Острые линии образовывали застывший водопад из окон, балконов, карнизов и барельефов. Ослепительное, но на удивление пошлое зрелище.

У подножия водопада зиял треугольный вход без дверей. Поколебавшись, Донант поднялся по хрустальной лестнице и очутился в огромной зале. Вопреки ожиданиям, благоговейного восторга не испытал.

Сквозь призму стен сочился яркий свет, смешиваясь с падающими из–под купола бликами. В центре на квадратном пьедестале, окруженном бесчисленными рядами кресел, стояла высокая статуя. Вдоль кресел ярус за ярусом до самого купола поднимались балконы. Все вокруг — кресла, статуя, стены, купол, — были из чистого хрусталя. Чистое, мертвое совершенство.

Зал советов, сообразил Донант. Очень похоже на зал советов.

Он двинулся по центральному проходу в сторону пьедестала. Дизайн кресел лишь подтверждал догадку, родившуюся в ходе вынужденной экскурсии — когда–то город населяла раса гуманоидов, очень похожих на землян.

Пьедестал оказался трибуной и одновременно основанием статуи. Для пущего удобства ораторов в хрустальной платформе были вырублены ступени. Подниматься Донант не стал. Сказать ему было нечего, да и некому. Остановившись в конце прохода, запрокинул голову и стал разглядывать фигуру на постаменте.

Статуя изображала женщину, настоящую красавицу. При всей чужеродности ее красота завораживала. Миниатюрная, но очень женственная, с мелкими, безукоризненными чертами лица. На красавице была простая белая туника, открытые участки тела покрашены — нет, скорее пропитаны, — розовато–золотистым оттенком под цвет человеческой кожи. На секунду Донант даже забыл, что перед ним статуя.

Но особенно причудливой была поза. Правая рука изваяния грациозно застыла вдоль тела, левая держала на весу горизонтальную перекладину с привязанными к ней двумя чашами. Перекладина была чуть перекошена, одна чаша — ниже другой.

Весы, сообразил Донант. Примитивные весы.

Он вытянул шею, силясь заглянуть в чаши, но с такого близкого расстояния было не разобрать. Гонимый любопытством, Донант вернулся к выходу и повторил попытку. Но обзора все равно не хватало. Удалось различить лишь блеск хрусталя в одной чаше и что–то пронзительно зеленое в другой.

Отыскав лестницу, ведущую на балконы, он стал взбираться наверх, минуя ярус за ярусом, пока не добрался до самого купола. Теперь содержимое весов было как на ладони. В первой, перевешивающей, чаше лежал хрустальный куб, во второй, легкой, зеленый нож.

Именно любопытство вынудило Донанта приземлиться здесь. Исчезнувшие цивилизации не входили в его компетенцию. По крайней мере, официально. Но его всегда влекли тайны вымерших планет, а нынешняя влекла вдвойне. Безлюдный город, хрустальный куб и зеленый нож…

Очутившись на улице, Донант вплотную занялся головоломкой. Планета явно необитаема, значит, ее жители либо переселились, либо погибли. Переселиться они могли только на другую звезду, посредством межгалактических полетов.

Впрочем, этот вариант отметался сразу. Чтобы додуматься до путешествия в космос, нужен толчок, некий краеугольный камень. Воображение зреет поэтапно. Без Луны, ставшей первым таким толчком, люди вряд ли решились бы лететь на Венеру и Марс, и уж тем более на Меркурий и Плутон. Не будь этих этапов, воображение замерло бы на ранней фазе развития, и человек никогда бы не преодолел расстояние в четыре световых года, отделявшее его от Альфы Центавра. Вместо этого он продолжал бы жить на Земле, строя все новые города, тратя энергию и ум не на развитие космический кораблей, а на совершенствование зданий и строительных материалов, чтобы, обретя совершенство, хоть как–то оправдать свое существование.

У этой планеты нет луны. Единственный отпрыск своего солнца, от ближайшей звезды ее отделяло расстояние в сорок один световой год. Значит, эмигрировать в космос местные не могли.

Тогда второй вариант — все до единого вымерли, да так, что даже косточек не осталось.

Но почему?

Донант окинул взглядом сверкающие улицы, безукоризненные здания. Хрустальная брусчатка под ногами слегка вибрировала от рокота подземных агрегатов. Но вокруг — ни души, не пылинки. Только закрытые двери и пустые окна.

В чем причина? Чума? Мировая скорбь? Упадок нравов?

Донант снова покачал головой.

Блуждая по хрустальному лабиринту, он забрел в другой квартал. Здания тут казались более функциональными с виду, но походили одно на другое как две капли воды, и стояли бок о бок, словно ряд красоток с одинаковым макияжем, одного размера бюстом и шаблонной улыбкой. Сразу от тротуара в каждый дом вела чуть утопленная в стену дверь с хрустальной решеткой.

Жилые дома, сообразил Донант. Ну или здешний аналог. Параллельно с этой мыслью возникла новая: если проблема не разрешима в целом, нужно сконцентрироваться на частностях. В данном случае, на конкретном доме.

Выбрав здание наобум, он шагнул к двери, но едва успел дотронуться до гладкой поверхности, створка отворилась сама собой, под потолком вспыхнули невидимые лампочки, освещая пустое фойе. Донант переступил через порог, и дверь сразу захлопнулась.

Обстановка внутри оказалась неброской и все из того же материала, что и сама планета. У стены на четырех тонких, как стебелек, ножках стоял голубой столик. Рядом несколько стульев в тон, и голубое облако кушетки.

На противоположной стене — вертикальный ряд кнопок. Донант подошел и нажал нижнюю. Его догадка мигом подтвердилась: стена вертикально разъехалась на две части. Но вместо кабины лифта взору предстал длинный коридор со множеством дверей по бокам.

Донант нахмурился. Будучи человеком логичным, он всегда стремился к ясности вещей. Пока же планета представлялась начисто лишенной всякой логики, отыскать которую было необходимо, чтобы улететь отсюда со спокойной душой. Тем временем, створки бесшумно слились в идеально ровную стену.

Рассерженный, он ткнул в предпоследнюю кнопку. После секундной заминки половинки стены снова разъехались. Донант улыбнулся. Проблемы с логикой у него, а не у архитекторов. То, что он принял за обычное фойе, на самом деле оказалось фойе–лифтом.

Коридор второго этажа смотрелся братом–близнецом первого. Будучи человеком методичным, Донант решил начать исследование с цоколя, как того требовала методичность. Поэтому, когда створки захлопнулись, снова нажал на нижнюю кнопку, и уже через секунду стоял в нужном коридоре.

На минуту он замер, прислушиваясь. Ничего, лишь слабый рокот незримого оборудования. Двери чудного лифта опять слились в гладкую стену. Донант медленно двинулся вперед. Из невидимого источника сочился мягкий свет, казалось, он идет прямо из хрустальных перегородок.

У первой же двери Донант остановился. Створка была гладкой, точь–в–точь как входная, и практически сливалась со стеной. По логике, нужно лишь чуть подождать, и она сама откроется.

Но на сей раз ожидания не оправдались. Все правильно, хмыкнул про себя Донант. Это уличная дверь пускает всех без разбору, квартирная же настроена на бывших жильцов, их био — или эмоциональное поле. А вот посторонним, вроде него, вход запрещен.

Не колеблясь, Донант вытащил карманный автоген, настроил его на максимальную мощность, и стал вырезать кусок створки под свой рост. Хрусталь оказался на удивление прочным, но в итоге пал под яростным натиском бело–голубого луча. По коридору поплыли кольца голубого дыма. Автоматически сработала вытяжка и вскоре дым рассеялся. Наконец, вырезанный кусок грохнулся на пол, стены в коридоре покрылись едко пахнущей влагой.

Донант протиснулся внутрь и очутился в просторной комнате с хорошей вентиляцией и добротной мебелью. Напротив двери помещалось большое овальное окно с видом на дворик. Все стулья в комнате были обращены в ту сторону. Но на самих стульях никто не сидел, в квартире и во дворике тоже никого.

Донант приблизился к окну и выглянул во дворик. Небольшое пространство было обнесено сплошной гладкой стеной, но не из хрусталя, как все в городе, а из металла, тусклого, до боли знакомого.

Свинец.

Донант опустил взгляд. Лужайка поросла неестественно зеленой травой. Слева виднелась клумба. В лучах яркого солнца головки невиданных цветов уныло пожухли. Прямо напротив окна красовалось дерево.

Донант не мог отвести от него глаз. Совершенно невиданное, не похожее на земные вязы и клены, оно гипнотизировало, приковало внимание иным своим качеством. Дерево было мертвым.

Две другие комнаты оказались крохотными и без окон. Из обстановки — только овальные платформы с мягкой стеганой обивкой. Судя по всему, помещения служили спальней. И снова — ни пылинки, ни малейшего признака жизни.

Донант вернулся в коридор.

Что–то тут изменилось. Мгновение спустя он заметил, что вырезанная створка исчезла, а обугленная часть двери, где ее коснулась сварка, приобрела первоначальный цвет.

Прямо на его глазах дверь начала затягиваться, словно рана. И вскоре вновь приняла нетронутый вид, уничтожив все следы недавнего вандализма.

Самоисцеляющееся здание? Самоисцеляющийся город? Значит, разум ему тоже присущ. Строительный материал, несмотря на обманчивую внешность, не имел ничего общего с хрусталем. Скорее всего, сложный сплав, созданный вымершей расой. Сплав, обладающий терапевтическими свойствами, а кроме того — осознанием разрушения.

Причем не только своего собственного. Уникальный состав реагировал на все, что угрожало его целостности. Теперь понятно, почему в мертвом уже много лет — если не веков — городе царит столь безупречный порядок, а от прежних жителей не осталось ни следа.

До чего аккуратный металл! Убирает не только за собой, но и за своими создателями.

Донант принялся за следующую дверь. Вторая квартира была точной копией первой: три комнаты, мебель в самой большой повернута к овальному окну все с тем же пейзажем — стены, трава, цветы, дерево…

То самое пресловутое дерево. Ошибки никакой. Вот скрюченный ствол, голые ветви, зияющие в слепящем свете точно кости. Но росло оно прямо напротив окна, не левее и не правее, что просто не укладывалось в голове, потому как комната была другая.

Донант внимательно осмотрел лужайку. На редкость неприглядное зрелище. Местами трава выцвела, где–то — окончательно пожухла. Впрочем, ядовито–зеленые участки смотрелись не лучше. Безжизненные, мертвые. Ассиметричные травинки, толстые у основания, резко сужались, острым концом кренясь набок.

Внезапно на ум пришла статуя в зале советов. Статуя с весами, где лежали хрустальный куб и зеленое лезвие.

А может, кирпич и травинка?

В глаза бросилась новая странность. Когда Донант только вошел в здание, солнце уже садилось. По идее, лужайке пора давно погрузиться в тень, но единственную тень давало мертвое дерево, и падала она аккурат на…

Донант поспешил прочь из комнаты, шагнул в лифт и нажал кнопку шестого этажа. Там, войдя в первую попавшуюся квартиру, обнаружил хорошо знакомую гостиную, все то же овальное окно, за которым на уровне пола виднелось дерево, лужайка, цветы. Нимало не удивленный, он с размаха ударил ногой в стекло. Оно рассыпалось, засыпав белым порошком пол. Уникальный сплав моментально поглотил белые крупинки, как поглощал грязь, пыль и мертвую плоть. Дерево, лужайка и цветы на деле оказались панелью с хитросплетением проводов, трубок и резисторов. Теперь Донант знал, почему вымер город.

Корабль взмыл на три километра вверх и плавно заскользил в вышине. Донант настроил сканер на радиус в пять тысяч километров и ввел характеристики искомого пункта назначения. Внизу мелькали бесконечные дома и улицы, улицы и дома, океаны и дамбы, заводы по обработке пищи, добываемой из водных глубин. Корабль двигался на запад, навстречу заходящему солнцу, а следом летел угасающий день.

Два относительных часа спустя сканер наконец загудел. В сгущающихся сумерках Донант начал снижение к зеленой точке, изумрудной звездой горящей посреди мертвого города.

Малогабаритный корабль опустился прямо на безжизненную лужайку. Донант выбрался из кабины и подошел к дереву, иссохшим, непогребенным трупом смотревшемуся в полумраке. Донант замер под голыми ветвями, размышляя о расе, погубившей дерево, и тем самым обрекшей себя на смерть.

Им предстоял нелегкий выбор, и они сделали его, свидетельство чему — статуя в зале советов. Они бросили на разные чаши весов природу и город, и город перевесил. Решение было необратимо — созданный жителями планеты совершенный строительный материал уничтожал грязь, материю и в итоге уничтожил плодородную почву.

Но что мешало выбрать иной металл? Впрочем, Донант догадывался о причине. Да, удивительный сплав помог воплотить в жизнь архитектурную утопию. Но главная проблема — перенаселение. Из какого материла ни строй, итог один — рано или поздно застроишь планету целиком. Единственный выход — контроль за рождаемостью, а он, как известно, противоречит инстинкту самосохранения любой расы.

Строители не учли простую истину — машины способны выполнять функции физического фотосинтеза, чего не скажешь о фотосинтезе духовном. Человек не может жить лишь во имя собственных творений, ему нужны новые источники вдохновения, чтобы вновь и вновь воскрешать волю к жизни. Творения же природы всегда самобытны и не поддаются имитации.

В красоте здания советов и прочих построек сквозила пошлость, ибо их творцы утратили мерило ценностей и стояли на пороге творческой импотенции. А за творческой всегда следует импотенция сексуальная.

Синойкизм, мелькнуло в голове Донанта. Возведенный в крайность, массовый порыв к заселению окончился страшной трагедией, которая даже не снилась древним грекам. Правда в том, что человек не может существовать один, как не может существовать в замкнутом пространстве только с себе подобными.

Сначала он превратит плодородные земли в города, а пропитание будет добывать из морских глубин. Потом построит сложное общество и научится жить с соседями в мире и согласии. Пока полностью не утрачена связь с круговоротом жизни и смерти, еще можно худо–бедно держаться, производить потомство, веселиться, любить, творить. Но рано или поздно город поглотит планету, и человек окажется на грани вымирания. В порыве отчаяния он начнет цепляться за последний клочок земли как за соломинку, транслировать этот оставшийся оплот живой природы на миллионы одинаковых квартир, но будет уже поздно.

Донант осторожно дотронулся до ствола. От прикосновения пальцев кора мгновенно осыпалась трухой. В набежавшей тени трава под ногами была серой и безжизненной.

Он медленно возвращался на корабль. На краю лужайки стояла трехмерная камера на треноге. Зрачок объектива равнодушно следил за путником, ярко поблескивая в лучах заходящего солнца. За высокими свинцовыми стенами, не оправдавшими свое предназначение, простирался хрустальный город, пустой и безмолвный.

Корабль взмыл ввысь. Вскоре тень от хрустальных построек накрыла умирающую лужайку и скелет дерева. Здания слились в унылую массу. Донант ввел координаты, чтобы приземлиться среди живых зеленых миров. И резко нажал на пуск.

Пер. Анны Петрушиной

НЕБЕСНЫЙ НАДЕЛ

Ракета ждала на краю трилового поля.

«Какая же она высокая, — подумал Дерт. — словно подросла за ночь».

Он сел на ступеньку крыльца, не в силах отвести глаз от изгибов стройного металлического тела, от её холодной сияющей красоты. Утренний ветерок с холмов приносил аромат цветущего канта, но Дерт его не чувствовал. Ястреб–киддар спикировал и пронёсся над самой пашней, но Дерт его не заметил. Он видел только ракету — высокую, гордую — и взгляд его ласкал каждую линию её великолепного корпуса.

«Звездная Дева. — мечтательно повторял он про себя её имя. — Звездная Дева Делюкс». Он еще не привык, что ракета принадлежит ему — вся, от кончика надменного носа до изящных опор с металлическими подошвами.

Дерт почувствовал за спиной присутствие Лори, но не стал оборачиваться. Он и так знал, что там у видит — большие унылые глаза, хрупкое тело, обезображенное беременностью, и бесформенный балахон, стирающий все воспоминания о былой миловидности жены.

— Что–нибудь приготовить на завтрак? — слабым голосом спросила Лори.

— Ничего. — Он не мог оторвать взгляд от ракеты.

— Но ты еще не завтракал, а уже обед скоро. Неужели не проголодался?

— Нет аппетита. У тебя схватки не начались?

— Нет Дерт. Но уже скоро.

— Когда?

— Через несколько дней. Трудно сказать точно, ты же знаешь.

Он не ответил, продолжая сидеть и смотреть на ракету. Через минуту Лори ушла в дом. Тогда, наконец, он оторвал взгляд от корабля и перевел на скудную песчаную почву под ногами, в которую долгие годы вкладывал труд, заставляя приносить богатый урожай. Заботился, обихаживал, ублажал, чтобы в один прекрасный день сбежать от неё. И вот этот день настал, а он вынужден сидеть на крыльце, прикованный к дому. А великолепная ракета, на которую он откладывал столько лет, стоит рядом, прикованная к земле.

Нет, это невыносимо. Он поднялся, прошёл к ангару с техникой, безучастно застыл в воротах. Автоматическая техника — трактор, культиватор, комбайн — безмолвно громоздилась во тьме, зарастая пылью в ожидании нового хозяина. Фосфоресцирующие паутины арахнидов мерцали по углам, натянутые меж стропил невидимыми нитями.

Дерт повернулся, чтобы уйти. Издалека донёсся прерывистый рев мотора. Дерт увидел, как с шоссе на песчаный проселок сползает тяжелая грузовая машина. За рулем сидел Фенвик, сосед по ферме. Дерт дождался, пока грузовик подъедет и остановится, потом подошел к нему.

Из кабины высунулся водитель:

— Вот, собрался в лавку и решил заскочить к тебе, перекинуться парой слов.

— Молодец, что заехал.

— Что, Дерт, скоро отчаливаете?

— При первой же возможности.

— И как себя чувствует обладатель такой ракеты?

Дерт переступил с ноги на ногу.

— Да так, ничего особенного.

— Я её сразу увидел, как только выехал на шоссе. Красивая, глаз не оторвать. Я себе тоже такую возьму. Вот только продам новый урожай. Как долго её доставляли?

— Недолго. Пришла с Земли своим ходом и села, считай, почти во дворе.

— Она доставит тебя прямо к звездам! — Фенвик задрал голову. — В это трудно поверить. Ведь до них чертовски далеко!

— Для неё — нет. Она путешествует под пространством.

— Это как?

— В инструкции написано: нажимаешь зеленую кнопку — и она у ходит под пространство. А когда выныривает, перед тобой звезда, которую ты выбрал на картинке.

— Так просто?

— Проще некуда. И у каждой звезды с той картинки есть хотя бы одна пригодная для жизни планета. Нажимаешь другую кнопку — и ракета идет на посадку.

— Ты уже выбрал куда лететь?

— Пока еще нет. Переселенцам предлагаются сотни звезд. Может слетаю к ним ко всем… если Лори когда–нибудь разродится.

— Не можете лететь, пока не родила, да?

— Лекарь сказал, ускорение убьет её.

Фенвик покачал головой.

— Это плохо, — сказал он. — Очень плохо. Ракета стоит, а время идет… Ладно, мне ещё нужно успеть в лавку засветло. — Он нажал кнопку разворота. — Удачи тебе. Дерт. Кто знает, может, встретимся на новом месте. Ведь у меня тоже будет ракета!

Грузовик медленно развернулся во дворе. Дерт смотрел, как машина взбирается обратно на шоссе и тяжело ползет под кобальтовой бескрайностью неба. Вскоре она растворилась вдали, а Дерт продолжал стоять посреди двора, сунув руки в карманы и глядя на пустое шоссе.

А что ему остается делать? Ракета оплачена, заправлена и готова к старту. А он только и может стоять да пялиться на неё. И ждать, когда Лори, наконец…

Он пнул пыльную землю. Ракета прибыла уже неделю назад, и он измучился ждать. Должно быть, лекарь ошибся, и Лори переходила срок. Она уже раздулась, как молочный бронт, того и гляди лопнет. Сколько ещё она будет раздуваться? И сколько ещё дурнеть?

Он снова пнул землю, потом резко повернулся и пошёл через поле. Ноги проваливались в суглинистую почву, превращая каждый шаг в испытание, но Дерт не сдавался. Все же это лучше, чем бессмысленное сидение на крыльце днями напролет.

Однообразие пейзажа нарушали лишь редкие приземистые холмы, ощетинившиеся зарослями канта. Они были чуть выше дюн — отутюженные ветром пережитки прошлого, когда вокруг была одна пустыня. Но однажды сюда пришёл человек, вооруженный скреперами, экскаваторами и инженерными знаниями, и создал обширную сеть оросительных каналов, связанную с расположенными на другой стороне планеты морями.

Добравшись до ближайшего холма. Дерт поднялся до середины зеленого склона и сел передохнуть. Дурманящий аромат цветущего канта обволок его, наполняя ноздри терпким ароматом и вызывая легкое головокружение. Дерт откинулся на спину, утонув в сплетении стеблей и голубых цветов, и заложил руки за голову.

Ракета стояла на краю поля. Сейчас солнце полностью освещало её, и на фоне неба она казалась грациозной богиней в сверкающем золотом платье. У Дерта перехватило дыхание. Такой он её еще не видел — восхитительно совершенной. лучащейся светом, готовой сорваться с места. До этого он видел её только вблизи. С момента её прибытия он не отходил от дома. Чувство близости, которое возникало, когда он полировал взглядом её бока или изучал, позабыв о времени, плавные изгибы и потайные складки её корпуса, не давало возможности взглянуть на неё так, как сейчас.

Кобальтовое небо вдруг стало не таким мрачным, а солнце — почти ласковым. Дерт расслабился на ковре из канта и закрыл глаза. Полдень навевал ленивые грезы…

Когда он собрался обратно, тени от холмов уже совсем вытянулись. В теле чувствовалась странная невесомость, ноги больше не ощущали вязкой податливости почвы. Он дошел до ракеты, которая успела переодеться в платье с медным отливом, и замер, очарованный её высоким великолепным корпусом. Протянул руку, чтобы погладить её платье…

— Дерт!

Иллюзия исчезла. Рука безвольно опустилась.

— Дерт!

Он повернулся к дому; его щеки горели. Лори стояла на крыльце, худое тело, деформированное огромным животом, смотрелось карикатурно. Внезапно его окатило волной ненависти.

— Чего тебе?! — крикнул он.

— Пора ужинать. Дерт. Я уже трижды звала тебя. Что случилось?

— Ничего! — Он пошел к дому, с трудом переставляя ноги.

Лори на кухне хлопотала у плиты.

— Я приготовила рагу. — сказала она. — Ты проголодался?

Он отвел глаза.

— Нет.

— Что с тобой, Дерт? Ты не заболел?

— Когда человек не работает, у него нет аппетита.

Дерт уселся за стол и принял из рук жены миску с темным дымящимся варевом. С отсутствующим видом стал помешивать, уставясь в одну точку. Лори села напротив.

— Дерт, почему ты больше не смотришь на меня?

Вздрогнув, он поднял глаза. Почувствовал, что щеки снова зарделись. Она пристально смотрела на него, и ему с трудом удалось не отвести взгляд.

— Я стала совсем уродиной?

— Конечно, нет.

— Раньше ты смотрел на меня — до того, как прилетела ракета. Ну. хотя бы изредка. А теперь даже не взглянешь.

— Лори, столько всего навалилось. Просто нет времени смотреть на тебя.

— Но ведь ты ничем не занят. Сидишь сложа руки днями напролет, безразличный ко всему на свете. Витаешь где–то в облаках и…

— Я думаю. Лори! Думаю… — с отчаянием произнес он. Если она заплачет, он не выдержит. — Думаю о новом участке, который мы найдем среди звезд. Там будет такая жирная почва, что трил вырастет до неба. Мы построим дом с двумя, а может даже тремя, спальнями. И нам не понадобится никакой лекарь, потому что там не нужно делать еженедельные уколы и принимать таблетки от лихорадки. Ты только подумай. Лори!

Её глаза прояснились, хотя капельки слёз еще блестели на ресницах.

— Наверное, это будет чудесно. — мечтательно улыбнулась она.

— Чудесно? Ну еще бы! Ракете мы отведем специальный участок рядом с домом. Она будет стоять и ждать, готовая унести нас туда, куда мы захотим. Куда угодно! Такая высокая. прекрасная, сверкающая…

— Но я думала, мы продадим её, как только подберем участок.

— Продадим? Её?! — Дерт вскочил на ноги. — Лори, ты в своём уме? Как тебе такое вообще могло прийти в голову?

Я…

— Но. Дерт, ты же сам говорил, что продашь её, чтобы у нас были деньги на обустройство!

— Я не мог такого сказать!

— Говорил, Дерт.

— Наверное, был не в себе, если сказал! Ну а сейчас ты почему плачешь?

— Я… я не знаю. Дерт. Я… я боюсь чего–то, но не знаю чего.

Он сел, борясь с подкатывающей тошнотой. На измождённом лице Лори поблескивали влажные следы от слез. Узкие плечи тряслись.

— Не плачь. Лори, — сказал он. — Нет причин плакать.

— Ничего не могу с собой поделать. С тобой что–то случилось. Дерт.

— Ничего не случилось. Лори. — Борясь с отвращением, он погладил её костлявое плечо.

— Ты меня больше не любишь. У тебя кто–то есть.

— Откуда?! Вокруг на многие километры ни души.

— Я слышу, как ты встаешь по ночам. Я слышу, как иногда уходишь из дома и не возвращаешься до утра. Куда тебя носит. Дерт?

Он почувствовал, как вспыхивает лицо. Как же трудно врать и притворяться! Он ждет слишком долго, вот в чем беда. Не надо было ждать.

— Я думаю все время о новом наделе. — наконец проговорил он. — Иногда из–за этого не могу уснуть. Тогда встаю и иду на крыльцо. Что в этом плохого?

Она не ответила, но её плечи перестали трястись.

— … Ты нервная из–за ребенка. — быстро продолжал он. — Он скоро родится, и мы подберем участок. Потом застолбим его, и все будет хорошо. Прекрасно, как трил.

— Ты правда так думаешь. Дерт?

— Ну конечно! А сейчас идем спать.

Он помог ей подняться, стараясь не обращать внимания на её нелепое тело и заплаканное лицо.

Внезапно он понял, что не будет больше ждать.

Он лежал на спине, стараясь не шевелиться. Лежал очень долго. Тьма за окном сгустилась, в комнате стало совсем темно. Потом посветлело, когда из–за горизонта выплыл край большой луны.

Лори мерно посапывала. Дерт дождался, пока её дыхание станет глубоким, выскользнул из–под одеяла и осторожно оделся в полутьме. Стараясь не шуметь, собрал вещи и на цыпочках вышел из спальни. Открыл дверь во двор и как будто попал под серебряный дождь.

Дерт застыл на крыльце, затаив дыхание. Он отчетливо видел её в неверном свете луны. Сейчас она была в серебряном платье. Высокая, изящная, великолепная, с четко очерченными изгибами стройного тела. Чарующая звездная богиня под лунным светом, желающая только одного…

… только одного — сбежать с ним.

Он протянул вперёд руки и побежал к ракете.

Пер. Сергея Гонтарева

ЭМИЛИ И ЕЁ ПОЭТЫ

С первого дня работы, едва прибегая в музей, Эмили совершала утренний обход своих владений. Официально её должность называлась «ассистент куратора», и отвечала она за Зал Поэтов. Но сама считала себя вовсе не простым ассистентом, а счастливейшим существом из смертных. Ведь волею судеб она была приближена к Бессмертным — великим поэтам, про которых один из них написал так: «чьих шагов далекое эхо все звучит в коридорах времен»[11]

Поэты в музейном зале располагались не в хронологическом, а в алфавитном порядке. Эмили начинала обход с самого левого пьедестала, от буквы А, и двигалась дальше по плавному полукругу. Альфреда — лорда Теннисона — она оставляла, как сладкое, напоследок. Ну, или почти напоследок. Лорд Альфред был её любимец.

Каждого она приветствовала, и каждый отвечал в свойственной ему манере. Но для лорда Альфреда Эмили всегда припасала особую фразу, а то и две. Например, «сегодня просто чудесный день для сочинения стихов, не так ли?» или «надеюсь, работа над «Королевскими идиллиями» идет лучше, чем вчера?» Конечно, она знала, что Альфред ничего не собирается писать. Антикварная ручка и стопка желтоватой бумаги на небольшом бюро возле его кресла — всего лишь бутафория. Да и таланты андроида простираются не дальше умения декламировать строки, сочиненные его живым прототипом несколько столетий назад. Но что плохого в том, чтобы немного притворится? Особенно если Теннисон отвечает так: «По весне кичится голубь блеском радужной каймы, по весне к любовной грезе чутки юные умы»[12] Или вот так: «О, волшебница сада, явись на зов! Ночь окончилась — поспеши; в блеске шелка, в мерцании жемчугов по ступеням сойди в тиши, солнцем стань, златокудрая, для цветов, и томленье их разреши»[13]

Эмили пришла работать в Зал Поэтов с великими надеждами. Как и совет директоров музея, который, собственно, и выдвинул эту идею, она искренне верила, что поэзия не умерла. Как только люди поймут, что волшебные строки можно просто слушать, а не выискивать среди пыльных страниц, — да к тому же слушать из уст движущейся модели автора в полный рост, — они сразу ринутся в Зал Поэтов. И ни силы ада, ни высокие налоги не встанут на пути их похода в музей.

Но и сама Эмили, и совет директоров просчитались. Среднестатистического жителя двадцать первого века оживший Браунинг волновал настолько же мало, насколько и его стихи в книгах. Что же касается исчезающего вида литераторов, то свои поэтические блюда они предпочитали подавать традиционным способом и несколько раз публично заявляли, что вкладывать бессмертные фразы великих поэтов в уста анимированных манекенов — технологическое преступление против человечества.

Годами никто не заходил в Зал Поэтов, но Эмили всё также вдохновенно ждала посетителей за столиком у входа. И, пока не наступило утро, когда небо поэзии обрушилось, она свято верила: однажды кто–нибудь, оказавшись в украшенном фресками фойе, пойдет не налево, в Зал Автомобилей, и нс прямо, в Зал Электроприборов, а направо — по коридору, ведущему в её вотчину. Войдет и спросит: «А что, Ли Хант[14]здесь? Мне всегда хотелось знать, почему Дженни поцеловала его. Может, он расскажет?» Или: «Уилл Шекспир сильно занят? Давно мечтаю поговорить с ним о меланхоличном принце датском». Но годы летели, и кроме самой Эмили по правому коридору ходили только руководители музея, уборщики и ночной сторож. Понятно, что за долгое время она близко узнала каждого из поэтов и глубоко сочувствовала их невостребованности. В некотором смысле, у неё с ними одна судьба…

В то утро, когда небо поэзии рухнуло, Эмили, не подозревая о надвигающемся бедствии, совершала традиционный обход. Роберт Браунинг в ответ на её приветствие произнес обычное: «А утро к нам приходит в семь, холм блещет жемчугом–росой»[15]. Уильям Купер печально воскликнул: «Горько, горько все равно вблизи своих идти на дно»[16]. Эдвард Фицджеральд — немного нахально, как сочла Эмили — выпалил: «Неверный призрак утра в небе гас, когда во сне я внял призывный глас: «В кабак, друзья! Пусть бьет вино ключом, пока ключ жизни не иссяк для нас»[17]. Минуя его пьедестал. Эмили ускорила шаг. Она никогда лично не встречалась ни с кем из совета директоров музея и не имела возможности высказать свое мнение о присутствии Эдварда Фицджеральда в Зале Поэтов. Она не верила, что у него есть право считаться бессмертным. Да, это правда, свои пять переводов Хайяма он наделил собственными живыми метафорами, но разве это сделало его истинным поэтом? По крайней мере, не таким, как Мильтон или Байрон. И уж точно не таким, как Теннисон.

При мысли о лорде Альфреде Эмили зашагала еще быстрее, и две хрупкие розы румянца расцвели на её впалых щеках. Она не могла дождаться встречи и у слышать его сегодняшнее приветствие. Записи, скрытые внутри Альфреда, всегда звучали немного иначе — не так, как у других поэтов. Наверное потому, что лорд Альфред — новая модель. Хотя Эмили не любила думать о своих подопечных как о роботах.

Наконец она достигла священной территории и взглянула в молодое (все андроиды изображали поэтов в возрасте от двадцати до тридцати лет) и одухотворенное лицо. Доброе утро, лорд Альфред. — прошептала она.

Чувствительные синтетические губы сложились в почти человеческую улыбку. Неслышно включилась запись, рот приоткрылся, и Альфред заговорил:

Видишь, стало в саду светать.

И звезда любви в вышине

Начинает меркнуть и угасать

На заре, как свеча в окне[18]

Эмили прижала руку к груди. Слова, будто птицы, парили над заброшенным лесом её разума. Она была настолько очарована, что ей и в голову не пришло выдумывать очередную шутку о нелегком труде поэта. Она стояла молча, смотрела на фигуру андроида, и её душу переполняло чувство, похожее на трепет. Наконец она заставила себя двинуться дальше, автоматически здороваясь с Уитменом, Уайльдом, Уилсоном…

К удивлению, она обнаружила, что у стенда с технологическими экспонатами её ожидает куратор музея мистер Брэндон, поручивший ей в свое время управлять Залом Поэтов. Еще больше она удивилась, заметив в его руках толстенную книгу — мистера Брэндона никак нельзя было назвать увлеченным книгочеем.

— Доброе утро, мисс Мередит. — кивнул он. — У меня для вас хорошие новости.

Эмили сразу подумала про Перси Биши Шелли — у него часто случались проблемы с воспроизведением записи. Она несколько раз сообщала об этом мистеру Брэндону, советовала написать в компанию «49 Андроидс Инкорпорейтед» и заказать механизм на замену. Наверное, он получил ответ.

— Да, мистер Брэндон?

— Как вы знаете, мисс Мередит, Зал Поэтов всегда был нашей головной болью. Лично мне идея с самого начала казалась очень непрактичной, но я всего лишь простой куратор, и не мне принимать решения. Совет директоров пожелал видеть в музее андроидов, бодро декламирующих стихи — что ж, они их получили. Но теперь рад сообщить вам, что совет–таки взялся за ум. Даже они в конце концов поняли, что поэты, как и считают все современные люди, давным–давно мертвы. А Зал Поэтов…

— Но, но я уверена, что у людей скоро вновь проснется интерес к поэзии, — прервала его Эмили, стараясь хоть как–то утихомирить дрогнувшее над ней небо.

— …Зал Поэтов, — продолжил мистер Брэндон, — постоянно и неоправданно расходует финансовые ресурсы. К тому же он занимает место, которое столь необходимо для растущей экспозиции Зала Автомобилей. И Совет директоров принял верное решение: начиная с завтрашнего утра, Зал Поэтов перестает функционировать, а освободившееся место будет передано под экспонаты Эпохи Хрома в истории автомобильного искусства. Это, безусловно, самая важная эпоха…

— Но поэты? — опять перебила его Эмили. — Что станет с ними?

Небо рушилось, и его голубые осколки падали вниз обрывками благородных слов и некогда гордых фраз.

— Естественно, мы уберем их в хранилище. — губы мистера Брэндона тронула сочувственная у лыбка. — Ну а если интерес к ним все–таки проснется, нужно будет только распаковать их и…

— Но они же задохнутся! Они умрут!

Мистер Брэндон взглянул на неё сурово:

— Не кажется ли вам, мисс Мередит, что вы говорите… э-э… глупости? Разве андроид может задохнуться? Или умереть?

Щеки у Эмили пылали, но она не сдавалась:

— Стихи… я хотела сказать, стихи лишатся дыхания, если их не читать вслух. Поэзия умрет, если никто не будет её слушать.

Мистер Брэндон раздраженно поморщился. На его желтоватой коже проступил слабый румянец.

— По–моему, вы оторвались от реальности, мисс Мередит. Я разочарован. Мне казалось, вы обрадуетесь, что вам предстоит руководить залом новых прогрессивных экспонатов, а не скучать в мавзолее мертвых поэтов.

— Вы хотите сказать, я возглавлю отдел Эпохи Хрома?

Мистер Брэндон ошибочно принял её ужас за благоговейный трепет. Его голос потеплел.

— Ну конечно. — кивнул он. — Вы же не думаете, что мы отдадим этот зал кому–то другому? — Он слегка поежился, словно мысль об этом вызвала у него дискомфорт. Отчасти так и было: человеку со стороны пришлось бы платить более высокую зарплату. — К новым обязанностям приступайте уже завтра, мисс Мередит. Вечером начнет работать команда грузчиков, они уберут экспонаты, а у тром придут декораторы и обновят интерьер вашего зала. Если повезет, послезавтра мы уже примем первых гостей… Вы хорошо знаете Эпоху Хрома, мисс Мередит?

— Нет. — безжизненным голосом ответила Эмили. — Совсем не знаю.

— Я так и подумал, и потому принес вам это, — мистер Брэндон протянул ей толстую книгу. — Называется «Анализ хромированных мотивов в искусстве двадцатого века». Прочитайте очень внимательно, мисс Мередит. Это важнейшая книга нашего столетия.

Небо окончательно рухнуло. Эмили беспомощно стояла среди голубых обломков. Через некоторое время она осознала, что тяжелый предмет в её руках — толстый том под названием «Анализ хромированных мотивов в искусстве двадцатого века» и что мистер Брэндон давно ушел.

Эмили едва дотянула до конца рабочего дня. Попрощавшись с поэтами, она прошла сквозь электронные двери и оказалась на сентябрьской улице. Она плакала не переставая и не могла унять слезы в аэротакси по дороге домой.

Собственная квартира показалась ей тесной и уродливой — точно такой, как до появления Великих Поэтов в её жизни. Экран видео смотрел из темноты как бледный безжалостный глаз морского глубоководного чудовища.

Она съела безвкусный ужин и рано легла спать. Но заснуть не удалось. Она лежала и смотрела на большое рекламное табло на другой стороне улицы. Оно подмигивало ей, посылая короткие сообщения. Подмигивание первое: «Принимайте таблетки «Соми». Подмигивание второе: «Ззззззззззззззз».

Сон никак не приходил. Она была леди Шалот и плыла по реке в Камелот в белоснежном платье. Но вдруг оказалось, что она совсем не леди, а несчастная девочка, и прячется в воде от соседских мальчишек, заставших её за купанием нагишом. Она отчаянно надеялась, что им надоест издевательски над ней хохотать и они убегут прочь — тогда она сможет вылезти из холодного водного плена и взять одежду. Раз шесть подряд ей приходилось опускать в воду пылающее от стыда лицо, и вот, наконец, они ушли. Посиневшая от холода, спотыкаясь и дрожа, она выбралась на берег, долго и яростно сражалась с непокорными рукавами, но все–таки ей удалось спрятаться в своем платьишке из полиэстера. Со всех ног она помчалась домой, в деревню: скорее, скорее, скорее… но опять все изменилось, и она уже не бежала, а плыла в ладье в Камелот, одетая в белоснежное платье. «В виду альтанов и садов, и древних башен и домов, она, как тень, у берегов, плыла безмолвно в Камелот»[19]. Рыцари и народ Камелота, собравшиеся у реки, прочитали её имя. начертанное на ладье, и явился сам Ланселот — Ланселот или лорд Альфред, он принимал то один, то другой облик, но в конце концов оказалось, что они оба — один человек. «Лицом как ангел хороша», — прошептал Ланселот–Альфред, и Эмили, леди Шалот, услышала его, хотя и была давно мертва. «Да упокоится душа волшебницы Шалот…»

Бригада грузчиков работала всю ночь, и Зал Поэтов полностью преобразился. Андроиды исчезли, им на смену пришли сияющие арт–объекты двадцатого столетия. Там, где прежде сидел Роберт Браунинг, погруженный в мечты об Э. Б. Б[20], теперь стояло нечто с табличкой «Файердом‑8». А на священной территории Альфреда, лорда Теннисона, вольготно расположился длинный низкий предмет обтекаемых форм с труднопроизносимым названием «Тандербёрд».

Подошел мистер Брэндон. Его глаза сияли так же ярко, как и столь любимая им хромированная отделка.

— Ну что, мисс Мередит? Как вам новая экспозиция?

Эмили чуть было не высказала все, что об этом думает, но вовремя прикусила язык. Увольнение навсегда лишит её общества великих поэтов, а оставшись в музее, она, по крайней мере, будет знать, что они где–то рядом.

— Экспозиция? Она… просто… ошеломляет. — нашлась Эмили.

— Точно! А что здесь будет после работы декораторов! — Мистер Брэндон едва сдерживал восторг. — Завидую вам белой завистью, мисс Мередит. У вас самая потрясающая экспозиция во всём музее!

— М–м–м… да, пожалуй, — кивнула Эмили и обвела недоумевающим взглядом своих новых подопечных. — Вот только почему они выкрашены в такие невыносимо яркие цвета?

Искры в глазах мистера Брэндона померкли.

— Похоже, вы даже не открывали «Анализ хромированных мотивов в искусстве двадцатого века», — заметил он с укоризной. — Ведь если бы взглянули хотя бы на отворот суперобложки, то знали бы, что цветовая гамма американских автомобилей той эпохи подбиралась специально для усиления сияния хромированных деталей. Соединение двух этих факторов и положило начало новой эре автомобильного дизайна, которая продолжалась больше века.

— Они похожи на пасхальные яйца, — заметила Эмили. — Неужели люди и правда в них ездили?

Глаза мистера Брэндона обрели свой обычный тусклый оттенок, а его утренняя восторженность лопнула, как мыльный пузырь.

— Конечно, ездили! Как же с вами сложно, мисс Мередит! Я решительно не приветствую вашу точку зрения! — Он резко повернулся и вышел из зала.

Эмили вовсе не хотела с ним ссориться. Она даже подумала, не стоит ли ей пойти и попросить прощения. Но, как ни силилась, не смогла. «Тандербёрд» вместо Теннисона — эта перемена совершенно выбила её из колеи.

Утро складывалось из рук вон плохо. Она беспомощно наблюдала за работой декораторов. Пастельный оттенок стен постепенно сменили яркие кричащие цвета: оконные створки спрятались за хромированными полосками венецианских жалюзи. Систему непрямого мягкого освещения полностью разрушили, и с потолка теперь свисали флуоресцентные лампы, а деревянный паркет безжалостно выложили синтетической плиткой. К полудню зал стал напоминать огромную сияющую уборную. «Не хватает только хромированных унитазов», — с горьким цинизмом подумала Эмили.

Она тревожилась, удобно ли поэтам в ящиках. После обеда, не выдержав, поднялась по лестнице на чердак, в хранилище, но никаких ящиков не обнаружила. В пыльном просторном помещении под крышей все было как и раньше: те же древние реликвии, пролежавшие там не один год. Внезапно у неё возникло страшное подозрение, и она помчалась вниз, к мистеру Брэндону; который как раз руководил грузчиками, выравнивавшими положение одного из автомобилей.

— Где поэты? — воскликнула Эмили.

Виноватое выражение на лице мистера Брэндона бросалось в глаза так же явно, как пятно ржавчины на хромированном бампере автомобиля, возле которого он стоял.

— Нет, в самом деле, мисс Мередит, — начал он, — вам не кажется, что вы слишком…

— Где они? — повторила Эмили.

— Мы… мы перенесли их в подвал. — Его лицо залилось краской, ярко–алой, как крыло хромированного автомобиля.

— Но почему?

— Мисс Мередит, вы неконструктивно относитесь к нашим нововведениям. Вы просто не…

— Почему их отнесли в подвал?

— Боюсь, мы немного откорректировали наш план. — мистер Брэндон уставился в пол, словно увлекшись дизайном новой плитки. — Поскольку отношение общества к поэзии, по всей видимости, не изменится, и поскольку реконструкция зала потребовала больше затрат чем мы предполагали, мы…

— Вы решили сдать их в металлолом! — Эмили побледнела. Слезы ярости обожгли ей глаза и хлынули по щекам. — Ненавижу вас! — выкрикнула она. — Вас и ваш совет директоров! Вы как вороны — тащите все блестящее в свое гнездо, то есть в музей, и ради этого выбрасываете бесценные экспонаты. Ненавижу; ненавижу, ненавижу!

— Пожалуйста, мисс Мередит, перестаньте витать в облаках… — начал мистер Брэндон, но тут же обнаружил, что разговаривает с воздухом: Эмили уже мчалась прочь, издалека доносились её быстрые шаги и шорох пышного платья в цветочек. Мистер Брэндон пожат плечами, не равнодушно, а с сожалением. Он все еще помнил, как много лет назад в Зале Электроприборов к нему подошла хрупкая большеглазая девушка и с застенчивой улыбкой спросила, не найдется ли для нее работы. Он всегда считал, что проявил редкую сообразительность, предложив ей стать ассистентом куратора. На эту дутую должность никто не претендовал: ассистенту, платили меньше, чем уборщице. Но она согласилась, и он, выдохнув, переложил на неё заботу о Зале Поэтов, а сам занялся более интересными вещами. Выходит, сообразительность ему не помогла… И еще он подумал, что за последние годы многое в Эмили изменилось: выражение загнанности постепенно исчезло из глаз, поступь стала уверенной и быстрой, а улыбка радостной и яркой, особенно по утрам. Злясь на себя, мистер Брэндон снова пожал плечами. Ему казалось, что они сделаны из свинца.

Поэтов свалили в самый дальний угол подвала лучи полуденного солнца проникали сквозь высоко расположенное окно и слабо освещали их лица.

Эмили разрыдалась.

Пришлось повозиться, прежде чем она нашла Альфреда. Усадив его на списанный в утиль стул двадцатого века, она села напротив, лицом к лицу. Глаза андроида смотрели на нее вопросительно.

— «Локсли–холл», — попросила она.

Здесь останусь я, покуда разгорается восток.

Вы ступайте; нужен буду — громко протрубите в рог.

Всё как встарь: кричат бекасы; темный берег пусть и гол;

Стылый блик дрожит над морем, озаряя Локсли–холл…[21]

Он дочитал поэму до конца, и Эмили попросила «Смерть Артура», а потом — «Вкушающих лотос». Пока он читал, её сознание словно раздвоилось: одна часть внимала стихам, другая — скорбела о судьбе поэтов.

Где–то на середине поэмы «Мод» Эмили очнулась и поняла, что прошло очень много времени, а значит, пора расставаться с Альфредом. Глянув в оконце, она увидела серые сумерки, поспешно встала и, осторожно ступая, добралась до лестницы. Наощупь нашла выключатель, зажгла свет и поднялась на первый этаж, оставив Альфреда наедине с Мод. Музей был погружен во тьму, только в фойе горела дежурная лампочка.

В её тусклом свете Эмили остановилась и задумалась. Должно быть, никто не заметил, что она спустилась в подвал, и мистер Брэндон, предполагая, что она пошла домой, отдал ключи от музея ночному сторожу и ушел сам. Но где же сторож? Чтобы выйти на улицу, надо найти его и попросить отпереть дверь.

Другой вопрос, хочет ли она уходить?

Эмили подумала о поэтах, грубо сваленных в кучу в подвале, и о сияющих автомобилях, занявших место на священной территории, по праву принадлежащее великим бардам… Вдруг её внимание привлек металлический блеск одного из предметов, выставленных в небольшом стенде неподалеку от двери. Там находилась экипировка пожарных прошлого столетия. Огнетушитель, небольшой крюк, лестница, свернутый в спираль шланг, топорик… именно топорик привлёк её внимание отблеском на своём лезвии.

Не совсем понимая, что делает, он подошла к стенду, взялась за рукоятку топора и подняла его. Не такой уж и тяжелый, она с ним управится. Туман в сознании рассеялся, мысли обрели четкость. С топором в руках Эмили двинулась по коридору туда, где раньше был Зал Поэтов. Отыскала в темноте выключатель, повернула его — и новые флуоресцентные лампы взорвались ослепительным сиянием, обрушив свет на каждую деталь того, что называлось «главным вкладом человека в искусство двадцатого столетия».

Автомобили стояли бампер к бамперу, будто мчались в неподвижной гонке по кругу. Рядом с собой Эмили обнаружила серую машину без хромированных деталей — очевидно, более старая модель, нежели её разноцветные соплеменники. Для начала сойдет, решила Эмили. Осмотрев свою жертву, она подняла топор и уже собиралась обрушить его на лобовое стекло, как внезапно замерла. У неё возникло странное ощущение: здесь что–то не так.

Опустив топорик, она сделала шаг назад и заглянула в открытое окно машины. Чехлы на сидениях из поддельной леопардовой шкуры, приборная панель, рулевое колесо… Кажется, она начала понимать, что здесь неправильно.

Она пошла по кругу, заглядывая в окна автомобилей. Ощущение неправильности нарастало. Машины отличались по размеру, цвету, хромированной отделке, числу лошадиных сил, вместимости — но все их объединяло одно: в них не было водителя. А без водителя автомобиль так же мертв, как и поэты в подвале.

Сердце у Эмили забилось, топор выпал из рук, да так и остался на полу. Она выбежала в коридор, поспешила в фойе и только открыла дверь, ведущую в подвал, как её остановил оклик. Она узнала голос ночного сторожа и остановилась. с нетерпением ожидая, пока он подойдет поближе и у знает её.

— А, это вы, мисс Мередит, — сказал сторож. — Мистер Брэндон не предупредил, что кто–то останется работать на ночь.

— Наверное, он просто забыл. — Эмили сама удивилась, с какой легкостью ложь слетела с её губ. И тут же её озарила мысль: а зачем останавливаться на одной лжи? Даже несмотря на то, что в подвал ведет грузовой лифт, работа предстоит нелегкая. Что ж, придется соврать еще раз. — Мистер Брэндон сказал, что я могу рассчитывать на вас, если понадобится помощь. — продолжила она. — Боюсь, что помощь мне сейчас очень, очень нужна!

Ночной сторож нахмурился. Он хотел было процитировать пункт из устава профсоюза, гласящий, что ночной сторож не должен заниматься деятельностью, напрямую не связанной с его профессиональными обязанностями. — а именно работать. Но увидел в глазах Эмили выражение, которого прежде никогда не замечал: холодную и твердую решимость.

— Ну хорошо, мисс Мередит. — вздохнул он. — Уговорили.

— И как они вам? — спросила Эмили.

Мистер Брэндон застыл в оцепенении. Глаза у него вылезли из орбит, а челюсть отпала сантиметров на пять. Но он нашел в себе силы прохрипеть:

— Анахронично.

— О, это только потому, что они одеты в наряды своего времени, — махнула рукой Эмили. — Позже, когда позволит бюджет, мы купим им современную одежду.

Мистер Брэндон бросил взгляд на водителя аквамаринового «Бьюика» и попытался представить себе Бена Джонсона в костюме пастельных тонов, сшитом по моде двадцать первого века. И, к собственному удивлению, понял, что это будет очень и очень неплохо. Его глаза встали на место, и он снова обрел дар речи.

— А знаете, мисс Мередит, возможно, в этом что–то есть. Думаю, совету директоров это понравится. Если честно, мы не горели желанием сдавать поэтов в металлолом, мы просто не могли найти им практического применения. Но теперь…

Сердце Эмили забилось от радости. В конце концов, когда речь идет о жизни и смерти, проявить практичность — не самая высокая цена…

Мистер Брэндон вышел из зала, и она начала свой утренний обход. Роберт Браунинг приветствовал её традиционно: «А утро к нам приходит в семь, холм блещет жемчугом–росой», хотя его голос звучал немного приглушенно из салона «Паккарда» 1958 года.

Печальные строки Уильяма Купера прозвучали чуть веселее — видимо, ему понравилось новое роскошное обиталище: «Но горько, горько все равно вблизи своих идти на дно!»

Эдвард Фицджеральд, казалось, мчался с огромной скоростью на «Крайслере» 1960 года. Эмили, не замедляя шаг, сурово сдвинула брови, услышав, как он громко декламирует Хайяма.

Альфреда, лорда Теннисона, она спасла из подвала последним. Он выглядел очень естественно за рулем «Форда» 1965 года: случайный наблюдатель наверняка решил бы, что водитель полностью поглощен дорогой, и видит перед собой только хромированный задний бампер идущей впереди машины. Но Эмили знала, что это не так. На самом деле сейчас он видит Камелот, и остров Шалот, и Ланселота с будущей королевой Гвиневерой, которые скачут на коне по цветущим полям старой Англии.

Ей очень не хотелось отвлекать его от раздумий, но она верила, что он не рассердится.

— Доброе утро, лорд Альфред. — сказала она.

Благородная голова великого поэта повернулась к Эмили, их взгляды встретились. Его глаза почему–то сияли ярче обычного, и голос звучал необыкновенно живо и весело:

Уходит старое и уступает

Путь новому;

Так Бог устроил мир…[22]

Пер. Марии Литвиновой

ОБРУЧЕНЫ МЫ ДО ИСХОДА ДНЕЙ[23]

Бетти жила ради тех мгновений, которые проводила с Бобом, а он жил ради мгновений, проведенных с ней. Естественно, количество этих мгновений ограничивалось необходимостью выполнять хозяйственные обязанности в имении Уэйдов, но часто именно эти обязанности и сводили их вместе — например, когда Боб помогал Бетти готовить ужин, который они затем вместе подавали в патио. Их с Бетти глаза встречались над жареным ростбифом, или свиными отбивными, или подкопченными сосисками, и Боб говорил: «Меня еще полюбишь ты, а я смогу дождаться твоей любви, хоть медленный, но рост»[24], а Бетти отвечала ему: «Скажи: люблю и вымолви опять: люблю»[25]

Иногда они так увлекались, что ростбиф, отбивные или сосиски превращались в уголья даже на микроволновом гриле, который теоретически нс способен на такие кулинарные злодеяния. Мистер Уэйд приходил в ярость и грозился извлечь из Боба и Бетти кассеты с памятью. Будучи андроидами, они, конечно, не могли отличить внутренние мотивы поведения человека от внешних и не догадывались, что причины раздражения мистера Уэйда более глубоки и никак не связаны с ростбифом или сосисками. Но Боб и Бетти прекрасно понимали: без кассет они перестанут быть собой и забудут друг друга. Несколько раз после угроз мистера Уэйда они уже почти решались сбежать. И верили, что однажды им это удастся.

Времяпрепровождение на свежем воздухе в семье Уэйдов было своего рода культом. Никто из них — начиная от высокой и стройной миссис Уэйд и заканчивая маленьким, но невероятно активным Дики Уэйдом — и помыслить не мог о том, чтобы летом ужинать в помещении. Помешать им мог разве что проливной дождь с громом и молнией. А ростбиф, приготовленный на гриле, был такой же неотъемлемой частью их каждодневного существования, как портативные телеприемники, установленные на идеально подстриженном газоне, или два изготовленных по спецзаказу «Кадиллака» 2025 года: у мистера Уэйда — золотой, у миссис Уэйд — серебряный. Как миниатюрные космические корабли, автомобили готовились к старту на четырёхполосной подъездной дороге, или отдыхали в гараже, выкрашенном в золотой и серебряный цвет. Дом в стиле ранчо с обширным внутренним двориком и бассейном располагался на участке в полгектара: из окон открывались чудесные виды на заросшие лесом холмы и цветущие долины.

Свежий воздух, как любил повторять мистер Уэйд, «укрепляет тело и развивает ум». Обычно это замечание он сопровождал демонстрацией своих бицепсов и накачанных грудных мышц — он был мезоморф и гордился этим. Затем он доставал из кармана говорящий портсигар (собственно, их изготовлением он и зарабатывал на жизнь) и нажимал маленькую кнопочку, которая одновременно выстреливала сигарету и активировала микрокассету с записью его очередного стихотворения — да, он сочинял стихи. Прикуривая, он слушал:

Язычком огня подожги меня.

Затянись разок или два.

Дыма выпустишь колечко -

Будет счастливо сердечко!

Обычно собственные стихи действовали на него умиротворяюще. Но в этот вечер они почему–то раздражали и оставляли ощущение неудовлетворенности. Проанализировав симптомы, он поставил диагноз: рынок ждет новых портсигаров, а значит, ему предстоит много работы.

День на фабрике выдался утомительный. Мистер Уэйд опустился в «шезлонг бизнесмена», который летом выносили в патио, включил массажное устройство и крикнул Бетти, чтобы она принесла бокал ледяного пива. Бетти в этот момент склонившись над грилем, увлеченно разговаривала с Бобом, так что мистеру Уэйду пришлось звать её дважды. От этого его настроение, и без того невесёлое, испортилось еще больше. Даже холодное пиво, которое Бетти наконец удосужилась подать, не принесло привычной радости.

Чтобы восстановить душевную гармонию, он хозяйским глазом обвёл свои владения. Трое сыновей сидят на корточках, скрючившись над портативными телеприемниками. Сияющий золотой «Кадиллак» поджидает хозяина в гараже, готовый умчать хоть на край света. Красавица жена с объемами 90–60–90 томно возлежит в соседнем шезлонге, впитывая кожей последние лучи заходящего солнца. И наконец, помощники по хозяйству — два не новых, но функционально модернизированных андроида, готовят ужин на микроволновом гриле, и при этом декламируют друг другу древние, давно никому не нужные стихи.

Лицо мистера Уэйда потемнело от гнева. Ну, если они опять сожгут ростбиф …

Он вскочил, бросился к грилю и успел услышать строки — «но разве нас возможно разделить? Твоё, моё, свободу или плен вмещает слово нежное «любить»[26] Заметив его приближение. Боб сразу умолк. Вот так всегда. В присутствии мистера Уэйда они обрывали разговор. Ну, это как раз не страшно, поспешно успокоил себя мистер Уэйд, все равно я терпеть не могу эту поэзию. Но все же почему–то он почувствовал себя задетым. И тогда он сделал то, до чего никогда прежде не снисходил: прочел им, а точнее, бросил в лицо, свои собственные стихи — из ранних шедевров, написанных в те времена, когда он ещё только искал свою Музу:

Мое сердце летит автострадой,

И лежит рука, недвижима.

На руле моей драгоценной.

Моей несравненной машины.

Они смотрели на него без всякого выражения. Конечно, мистер Уэйд понимал, что их лица равнодушны вовсе не из–за отношения к его стихам; просто он упомянул объект, сведений о котором не было в их памяти. Миссис Уолхерст, бывшая владелица Боба и Бетти, не хотела включать понятие «автомобиль» в базу данных своих андроидов. И мистер Уэйд решил не восполнять этот пробел — не столько потому, что дворецкий и горничная не обязаны разбираться в машинах, сколько из–за дополнительных расходов, которые повлекла бы за собой такая модернизация.

И все равно он почему–то чувствовал себя уязвлённым.

— Возможно, мои стихи не бессмертны, — агрессивно заговорил он. — Но они современны и воспевают жизненно важную отрасль экономики!

— Да, мистер Уэйд, — кивнула Бетти.

— Конечно, мистер Уэйд. — вторил ей Боб.

— Ваша проблема заключается в том, — продолжал мистер Уэйд, — что вы без всякого уважения относитесь к нашей экономической системе, которая гарантирует людям благосостояние и свободное время для творчества. Каждый творческий человек, в свою очередь, должен выполнять определенные обязательства перед системой, а именно — создавать такие произведения искусства, которые поддерживали бы стабильность нашей экономики. Возможно, после моей смерти никому не придет в голову делать мою анимированную копию в полный рост. Но созданный мной бренд говорящих портсигаров — это тот фундамент, на котором зиждется будущее. Практичный и экономичный фундамент, а не какие–то там бессмысленные сочетания глупых слов, которых никто уже не хочет слышать!

— Глупых слов?.. — с сомнением переспросила Бетти.

— Да, глупых слов! Вы шепчете их каждый вечер друг другу, хотя должны всего лишь готовить ужин!

Внезапно мистер Уэйд остановился и свирепо принюхался. Что–то явно подгорало. И он знал, что именно. Праведный гнев взял вверх над разумной сдержанностью, он вскинул руки и заорал:

— Обещаю! Нет. клянусь! Клянусь, что я вытащу из вас эти чертовы кассеты и уничтожу их! — Он развернулся и пошагал прочь.

Но, если честно, он сомневался, что выполнит обещание. Ведь тогда придется покупать новые кассеты, а это влетит в копеечку. Он и так уже достаточно потратился на Бетти и Боба, чтобы теперь вкладывать в них еще больше средств!

Уже сидя в патио, он сменил гнев на милость. В любом случае они обошлись ему значительно дешевле, чем новые, сделанные на заказ помощники–андроиды. Ну и что, что они допотопные поэты: они могут выполнять — и выполняют! — работу по дому. Ну ладно, сожгли пару–тройку кусков мяса, прошептали друг другу несколько бессмысленных стихотворных строк. Все равно он на них здорово сэкономил!

Он, можно сказать, даже ввёл новую моду. Теперь все покупают необычных, а порой и эксцентричных андроидов, чтобы потом модернизировать их функционал для выполнения полезных работ. Но первым до этого додумался он. Никто из бизнесменов, присутствовавших на аукционе, который проводился после смерти миссис Уолхерст, не оценил потенциала Боба и Бетти. Мистер Уэйд вспомнил, как будущие покупатели топтались на неухоженной лужайке перед дряхлым викторианским особняком миссис Уолхерст и как к аукционной трибуне привели Бетти и Боба. Какой же хохот поднялся! Да и было чему смеяться. Только представьте: старая скрюченная карга Уолхерст заказала двух поэтов–андроидов! Просто удивительно, что «Андроидс Инкорпорейтед» подрядилась на такую работу, и бог знает в какую сумму это старушке обошлось.

Мистер Уэйд тоже посмеялся, но потом, разглядывая поэтов, крепко призадумался. Ну да, выглядят они уныло — длинные волосы, допотопные наряды… Но всё это можно исправить. Назвать их сокращенными, а не длинными официальными именами, сводить к хорошему парикмахеру, потом к портному или даже к стилисту, чтобы тот подобрал приличную современную одежду или даже униформу. А потом отдать в руки отличного специалиста по андроидной начинке — пусть переквалифицирует поэтов, скажем… э–э–э… ах да… в дворецкого и горничную. Мистер Уэйд давно мечтал о дворецком и горничной! А тут такая экономия! На сбереженные деньги он купит нового автоандроида, о котором тоже давно мечтал, чтобы тот обслуживал «Кадиллаки» его и его жены.

На поэтов никто не претендовал, так что он приобрёл их по стартовой цене. Смена функционала обошлась немного дороже, чем он предполагал, но все равно, если сравнивать с покупкой новых андроидов, он явно провернул удачную сделку. Вспоминать об этом было приятно, и мистер Уэйд почувствовал себя лучше. Он съел три куска ростбифа средней прожарки (Бетти и Боб постарались искупить свою вину), миску зеленого салата и ведерко картошки–фри, запил все это очередным бокалом ледяного пива и наконец вернулся в свое обычное состояние. Встав из–за стола, сработанного в модном сельском стиле, он отправился на вечерний моцион.

Приятно прогуливаться по собственным владениям, особенно если они такие обширные. В свете восходящей луны бассейн сиял, как крышка серебряного портсигара. Огоньки телеприемников расцветали на лужайке яркими хризантемами. Отрывистые выстрелы ковбоев, воюющих с индейцами, гармонично сочетались с отдаленным шумом машин, несущихся по трассе номер 999.

Ноги, как часто случалось по вечерам, сами привели мистера Уэйда к гаражу. Золотой «Кадиллак» висел высоко на гидравлическом подъемнике. Чарли занимался заменой масла. Зачарованный мистер Уэйд присел рядом. Ему не надоедало наблюдать за работой Чарли. Этот андроид обошелся в десять раз дороже, чем Бетти и Боб, но стоил каждого потраченного цента — от козырька синей фуражки работника автосервиса до кончиков маслостойких туфель, начищенных до блеска. И потом, Чарли любил машины. Эта любовь была во всем — в его отношении к работе, в сиянии глаз, в нежных прикосновениях рук к деталям автомобиля. Встроенная любовь, конечно, но все равно искренняя. Когда мистер Уэйд заполнил бланк заказа, вписав туда все свои пожелания, сотрудник компании «Андроидс Инкорпорейтед» в первую очередь обратил внимание на «любовь к автомобилям».

— Мы с некоторой осторожностью относимся к таким моментам, мистер Уэйд. — заметил сотрудник. — Чрезмерная привязанность может дестабилизировать андроида.

— Как вы не понимаете? — вспылил мистер Уэйд. — Если работник любит автомобили, особенно марки «Кадиллак», он будет выполнять свою работу со всей душой, то есть, простите, гораздо лучше. И не только эту работу. Его ящик в гараже будет всегда открытым, и он станет отличным охранником. Вдруг кто–то задумает угнать мою ласточку?

— В том–то и дело, мистер Уэйд. Видите ли, мы не хотели бы, чтобы наши андроиды производили… э–э–э… определенные манипуляции с чсловеческими существами, даже с грабителями. Для нас это плохая реклама.

— А по–моему, хорошая реклама. — отрезал мистер Уэйд. — Короче. Если вы хотите продать мне андроида, будьте добры накачать его любовью к моему «Кадиллаку». Точка!

— Разумеется, сэр. Мы накачаем его, чем только захотите. Просто моя обязанность — сказать вам, что любовь непредсказуема даже у людей, а у…

— Вы собираетесь делать то, что я хочу?

— Конечно, сэр. Для «Андроидс Инкорпорейтед» главное — счастливые клиенты. Итак, какие еще личностные характеристики вы хотели бы видеть в вашем экземпляре?

— Ну… — мистер Уэйд откашлялся. — прежде всего…

— Добрый вечер, мистер Уэйд. — приветствовал его Чарли, протирая штуцер.

— И тебе добрый вечер, — отозвался мистер Уэйд. — Как делишки?

— Неплохо, сэр. Совсем неплохо, — Чарли взял пистолет с маслом и скормил двигателю точно выверенную дозу.

— Как состояние авто, Чарли? Все в порядке?

— Ну… — Синтетическое лицо Чарли было очередным триумфом компании «Андроидс Инкорпорейтед»: он умел — вот как сейчас — хмурить брови. — Не люблю говорить о неприятностях, сэр, но, думаю, вам не стоит ездить по дорогам со свежеуложенным асфальтом. Вы только взгляните на днище машины!

— Тут ничего не поделаешь. Чарли, дорога есть дорога. Ты сможешь это очистить?

— Со временем, сэр. Постепенно Я ведь не боюсь работы. Просто сам акт загрязнения автомобиля кажется мне кощунственным. Не лучше ли объезжать такие дороги?

«Может и лучше, да неохота, и вообще это не твое дело!» — собрался было приструнить его мистер Уэйд, но вовремя сдержался. В конце концов, именно такой реакции он ожидал от своего будущего андроида, заполняя бланк заказа. И надо сказать. «Андроидс Инкорпорейтед» четко выполнила указания.

— Извини, Чарли. — сказал он. — В следующий раз буду осторожнее. — И перешел к главной цели своего визита. — Скажи, Чарли, ты любишь поэзию?

— Да, сэр. Особенно вашу!

Теплая волна удовольствия коснулась больших пальцев мистера Уэйда и, приятно щекоча, поднялась к самым корням волос.

— Работаю над новым стихотворением, Чарли. Вот, хотел узнать твое мнение.

— Читайте, сэр.

— Значит, так:

Кури меня ты утром, и вечером кури,

А если хочешь похудеть —

То больше раза в три.

Мой портсигар удобен,

И вкус мой бесподобен.

— Ого, да это просто шедевр, сэр! Вы всех просто сразите наповал! Знаете, мистер Уэйд, вы, наверное, гений, раз такое придумали!

— Ладно уж, какой там гений…

Чарли снова протер штуцер и наполнил пистолет маслом:

— Очень даже гений, сэр!

— Ну, не знаю.

Мистер Уэйд возвращался к дому летящей походкой. Обычно он никогда не пел, моясь в душе, но в этот вечер изменил традиции и распевал во всю глотку. Перед его мысленным взором проносились картины: люди в супермаркетах и табачных магазинах сметают с полок его говорящие портсигары: «Будьте добры, портсигар Уэйда, пожалуйста!», и все больше и больше заказов поступает на фабрику. Табачные компании сражаются за то, чтобы первыми урвать продукцию с его новыми стихотворениями, лента конвейера движется все быстрее, и девушки–работницы порхают, как в ускоренной съемке…

— Артур!

Мистер Уэйд включил встроенное в душевую кабину переговорное устройство.

— Да. дорогая?

— Я не могу найти Бетти и Боба! Они пропали!

— А ты смотрела на кухне?

— Я сейчас на кухне, их здесь нет, в раковине полно грязной посуды, и пол не вымыт.

— Сейчас приду. — сказал мистер Уэйд.

Он наспех вытерся полотенцем, надел рубашку, шорты и шлепанцы, представляя себе, что скажет этим мерзавцам, когда найдет их. Прямо так и выложит: или вы прекращаете безобразничать и спокойно работаете, или я уничтожаю ваши кассеты!

Внезапно он вспомнил, что уже несколько раз изрекал подобные угрозы — да что там далеко ходить, прямо сегодня вечером.

Неужели? Неужели его слова как–то связаны с тем, что они…

Ну конечно же нет! Они всего лишь андроиды. Какую ценность могут иметь для них эти кассеты?

И все же…

Он встретился с женой на кухне, и вдвоем они обшарили весь дом. Дети со своими телеприемниками разошлись по своим комнатам раньше обычного: они тоже нигде не видели Бетти и Боба. Мистер и миссис Уэйд обыскали участок — опять же безрезультатно. Заглянули в гараж, но обнаружили только Чарли — тот как раз закончил заниматься «Кадиллаком» мистера Уэйда и теперь перешел к машине миссис Уэйд. Нет, ответил Чарли, поглаживая трепещущей рукой серебристый бок автомобиля, он тоже их не видел весь вечер.

— Я думаю, — сказала миссис Уэйд. — они сбежали.

— Глупости. Андроиды не могут сбежать.

— Еще как могут. Многие уже сбежали. Если бы ты хоть раз посмотрел новости вместо того, чтобы разглагольствовать о своем поэтическом даре, ты бы и сам знал это. Совсем недавно сообщали о таком случае — одна из старых моделей вроде твоих, купленных из экономии, сбежала из дома. Механический андроид по имени Келли или Шелли.

— И что, его нашли?

— А как же. То. что от него осталось. Представь себе, он собрался пешком перейти автостраду номер 656!

По сравнению с трассой номер 999, автострада 656 казалась заброшенной проселочной дорогой. Мистера Уэйда начало мутить, его лицо скривилось. Если придется заказывать замену Бобу и Бетти, он вылетит в трубу — ведь он совсем недавно купил Чарли. Какой же он идиот! Надо было их полностью модернизировать.

Отдаленный шум трассы уже не радовал слух, теперь он казался зловещим. Мистер Уэйд встрепенулся и начал действовать.

— Звони в полицию. — велел он жене. — Пусть немедленно приезжают!

Он отправился к своему «Кадиллаку».

— Поедешь со мной, Чарли. Может понадобиться твоя помощь.

Конечно, это всего лишь древние дряхлые поэты, но мало ли? В случае чего Чарли с ними справится, он сгибает коленвал голыми руками.

— Залезай! — приказал мистер Уэйд, и Чарли опустился на пассажирское сидение. Двигатель в семьсот пятьдесят лошадиных сил взревел, шины завизжали.

Чарли растерянно заморгал:

— Мистер Уэйд, пожалуйста, не надо!

— Заткнись! — гаркнул мистер Уэйд.

Дорога огибала поросшие лесом холмы, спускалась в долины, дышащие вечерней влагой. Луна озаряла деревья, траву и каменистый путь, воздух был пронизан лунным светом. Но ничего этого мистер Уэйд не замечал. Его вселенная съежилась до куска пространства, освещаемого фарами «Кадиллака».

Его вселенная еще долго оставалась пустой, и он уже начал думать, что андроиды пошли другой дорогой или, возможно, через окрестные деревеньки. Но, миновав последний поворот, заметил впереди две знакомые фигуры.

Они шли метрах в ста от шоссе, взявшись за руки, плечом к плечу. Мистер Уэйд чертыхнулся. Вот же идиоты! Тупоголовые идиоты! Наверное, ведут беседу о лунном свете или еще какой–нибудь ерунде и движутся навстречу неминуемой гибели!

Поравнявшись с ними, он сбросил скорость. Если они и увидели машину, то ничем этого не выдали. Они мечтательно брели под луной и тихо переговаривались. Мистер Уэйд взглянул на них — и едва узнал их лица.

— Бетти! — позвал он. — Боб! Я приехал отвезти вас домой.

Но они не обратили на него внимания. Ни малейшего. Как будто он был пустым местом.

В ярости мистер Уэйд резко затормозил. И тут до него дошло, что он сам ведет себя, как дурак. Они его не видят, потому что он сидит в «Кадиллаке», а в их базах данных нет информации о машинах! Автомобиль для них просто не существует.

Он вытащил из кармана портсигар, собираясь покурить и успокоиться..

Язычком огня подожги меня.

Затянись разок или два.

Дыма выпустишь колечко -

Будет счастливо сердечко!

Почему–то собственные стихи его разозлили. Он сунул портсигар в карман и, в стремлении поскорее схватить Бетти и Боба, рванулся вперед. Внезапно раздался долгий скрежет — острый край портсигара, торчащий из кармана, прочертил на сияющей эмали правого переднего крыла длинную уродливую черту Мистер Уэйд замер. Инстинктивно послюнил палец, провел по рваной царапине и застонал:

— Ты только посмотри. Чарли! Посмотри, это все из–за них!

Чарли вышел из машины и уставился на крыло «Кадиллака». На его на освещенном луной лице появилось странное выражение.

— Я убью их. — пообещал мистер Уэйд. — Убью собственными руками!

Бетти и Боб удалялись от машины, все так же держась за руки и тихо переговариваясь. Далеко впереди шумела трасса — смертоносная река сияющих огней. Послышался удаляющийся голос Боба: «Обручены мы до исхода дней. Ты видишь ли меня, мой друг с небес, с сверкающей надмирной высоты? Твоим ли голосом мне шепчет темный лес? И разве роза на камнях не ты ?»[27]

Внезапно мистера Уэйда осенило. Просто удивительно, как это раньше не приходило ему в голову! Это же так просто и решает все проблемы! Бетти и Боб будут полностью уничтожены — но, вместе тем, продолжат работать в его имении, причем гораздо лучше, чем раньше! Наверное, подсознательно он уже видел это решение, когда грозился у ничтожить скрытые в них кассеты. Но это лишь полдела! Вторая половина — заменить их записи его собственными стихами!

Его охватило радостное волнение.

— Отлично, Чарли. — сказал он. — Иди и поймай их. Притащи сюда этих выживших из ума ублюдков! Чарли?

Выражение лица Чарли теперь было не просто странное, а пугающее. И его глаза…

— Чарли! — закричал мистер Уэйд. — Я приказываю! Притащи их сюда!

Чарли молча сделал шаг вперед. Потом еще. Только теперь мистер Уэйд заметил у него в руке тридцатисантиметровый гаечный ключ.

— Чарли! — крикнул он. — Я твой хозяин! Ты что, забыл? Я твой хозяин! — он попытался отступить назад, но уперся в крыло автомобиля. В отчаянии поднял руки, чтобы защитить лицо: но они были из плоти и костей, а гаечный ключ — из закаленной стали, так же, как и держащая его рука. Рука андроида опустилась, не отклонившись ни на миллиметр, прямо на искаженное ужасом лицо мистера Уэйда. Безжизненное тело сползло вниз, скользя по крылу машины, да так и осталось лежать на дороге в растекающейся луже крови.

Чарли достал из багажника фонарик и ремонтный набор, опустился на колени у крыла автомобиля и начал закрашивать длинную царапину — бережно, словно обрабатывая рану.

Заброшенная извилистая дорога называлась Уимпол–стрит[28]. Они шли рука об руку; блуждая по миру, который не создавали, и где не было места даже для их призраков.

А перед ними в чужой ночи ревела и дрожала скоростная трасса. Она ждала…

— Как я люблю тебя… — сказала Бетти.

— Год — на пике весны… — отозвался Боб.

И добавил:

Я пожелал быть волею твоей,

Глазами, каждым дюймом существа,

В котором жизнь была бы мне милей,

Чем мыслящая это голова. —

Обручены мы до исхода дней.[29]

Пер. Марии Литвиновой

ГЛОТОК МАРСА

І

Алонсо Шепард, начальник бюро геологоразведки, внес последние данные по Девкалиону, сунул документ в папку с пометкой «Д» и через стол передал секретарше.

— Подшейте, и пора по домам, мисс Фромм. Уже почти полночь.

Мисс Фромм была марсианкой — точнее, представительницей первого поколения рожденных на Марсе, и потому считала себя местной. Шепард, проведший на планете меньше года, считал себя чужаком.

Впрочем, чужачкой казалась и мисс Фромм вопреки её марсианскому происхождению. Наблюдая, как она убирает папку в специальный ящик, он сравнивал её с утонченными женщинами, обитавшими на Марсе тысячи лет назад, в период расцвета цивилизации, с женщинами, чей образ увековечен на картинах, висящих в марсианском зале музея искусств «Метрополитен». Высокая, аппетитная, по собственному заявлению «настоящая секс–машина», мисс Фромм страшно тяготилась сравнением с древними марсианками, чем доставляла Шепарду невероятное наслаждение. Сколько бы он ни пытался взрастить марсианские виноградники, те никогда не будут плодоносить из–за лисичек вроде мисс Фромм, подрывающих корни.

Пристроив папку, секретарша вернулась за стол, уставленный электронными самописцами. На лице, несмотря на поздний час, ни тени усталости. Темные блестящие волосы, как всегда, аккуратно причесаны, серые глаза лучатся энергией и задором, на щеках — легкий румянец, свидетельствующий об отменном здоровье.

— Подать вам пальто, мистер Шепард? А то у вас вид какой–то неважный.

Он только фыркнул. Еще не хватало, чтобы с ним нянчились, тем более мисс Фромм. Погасив в кабинете свет, он нагнал секретаршу у лифта. Они молча спустились на первый этаж геологического бюро Эдома-І и вышли в безлюдную ночь.

На улице Шепард растерялся. Впервые они с мисс Фромм заработались допоздна. Впервые очутились тет–а–тет за порогом. Предложить проводить её или не стоит? В Эдоме-І нет разгула преступности, но час поздний, есть риск нарваться на пьяных.

Шепард попробовал увильнуть от повинности.

— Вы уверены, что благополучно доберетесь домой, мисс Фромм?

Та засмеялась, обнажив щербинку между передними зубами.

— Моя квартира всего в двух кварталах — я не вы, мистер Шепард, мне претит жить за городом, отрицая удобства и здравый смысл.

Слава богу, он тоже не такой, как она, однако колкое замечание его задело.

— Удобство и здравый смысл еще не всё, мисс Фромм.

Она пропустила слова мимо ушей:

— Может, проводите даму? А то мало ли! Потом выпьем по пиву, посмотрим кино.

Этого он и боялся!

— Простите, не хочу опоздать на последний турбопоезд.

— Турбо–херурбо. — передразнила она. — Зачем ехать такую даль, когда есть шанс переспать с настоящей секс–машиной?

За три месяца службы в бюро Шепард свыкся с беспардонностью секретарши, но сейчас она хватила через край.

— Порядочные девушки так не говорят.

— А марсианки с будущими мужьями говорят.

— Повторяю в тысячный раз — я не собираюсь жениться!

— А вы подумайте хорошенько. Такие красотки на дороге не валяются. Грудь девяносто шесть с половиной, талия шестьдесят восемь, бедра — сто. Рост метр семьдесят три. Вес пятьдесят восемь. Без одежды.

Мисс Фромм и раньше озвучивала свои параметры Для марсианок дело привычное. Шепард поначалу негодовал, потом махнул рукой, хотя такая тактика ему не нравилась.

— Поймите. — вздохнул он, — тело, разложенное на цифры, теряет свою привлекательность. Вдобавок, математический подход к сексу лишает его последних крупиц романтичности.

Мисс Фромм снова расхохоталась, обнажив знакомую щербинку, словно гордилась своим несовершенством.

— Да что вы знаете о романтике, мистер Шепард?

— Знаю, что на Марсе она умерла тысячи лет назад! Еще знаю, что у начальников, которых заботит благополучие секретарш, в голове вместо мозгов опилки. Доброй ночи, мисс Фромм!

Он повернулся и зашагал прочь. Несколько секунд за спиной было тихо, потом по мостовой зацокали каблучки — мисс Фромм направилась домой. Звук стремительно удалялся и вскоре стих.

Вот нахалка! Упрекнуть его в отсутствии романтики! Раздосадованный, Шепард шел в сторону турбо–вокзала. С мисс Фромм нужно что–то решать — и срочно.

У огороженных марсианских руин, вокруг которых возвели Эдом-І, он замедлил шаг. Может толика красоты усмирит растрепанные чувства. За пластиковым частоколом в звездном свете белели изящно вытесанные колонны. Обломок остроконечной башни тянулся к яркому диску далекой луны, что висела высоко над прозрачным герметичным куполом, защищавшим город от холода и кислородного голодания. Брусчатка серебряными листьями покрывала бесплодную землю.

Всякий раз при взгляде на руины древних зданий. Шепард представлял некогда обитавших там марсиан. Высокие, утонченные, с благородным выражением на благородных лицах, они мирно бродили под звездами и лунами, не подозревая об уродливых земных постройках, сорняками заполонивших дивный сад величественного города. Одни марсиане несли железные книги и читали прямо на ходу. Другие, сбившись в кучку, беседовали тихими мелодичными голосами. Третьи задумчиво созерцали небо. Охваченные возвышенными идеями, они не догадывались об уродливых, заключенных в купола мегаполисах, что выросли как грибы после дождя на месте археологических памятников; не догадывались о толпах землян, прибывших собирать артефакты, компоновать данные и высасывать последние соки из цивилизации древних, чьи ноги даже не достойны целовать; о невеждах, напивающихся в дешевых забегаловках в тени древних храмов науки, а после лезущих через забор — предаваться страсти в некогда чтимых святынях; словом, о тех, кто всячески осквернял, извращал и втаптывал в грязь печальные, но светлые воспоминания о Марсе.

ІІ

Шепард постарался побыстрее миновать кафе на углу, чтобы не слышать непристойный смех, звон бокалов, оголтелое чириканье дешевых автоматов, завывания и стоны одноруких бандитов вдоль стены.

Какие радужные мечты о Марсе обуревали Шепарда в свое время! Какие мечты! Ему грезилось, как человечество возведет новую цивилизацию на руинах старой и, взяв за эталон вымершую расу, поднимется на новую ступень эволюции. Потрясающая наивность! Ему ли не знать: низменные существа не стремятся дорасти до величественных, а пытаются низвергнуть их до собственного уровня. Ему ли не знать: там, где есть виноградники, обязательно найдутся и лисы. Увы, он не знал. Поэтому прилетел на Марс с горящими глазами, но огонь давно превратился в пепел, а горечь не имеет границ.

Впереди уже маячил вокзал. Шепард прибавил темп. Вокзал мало отличался от других построек Эдома-І — чудовищный стеклянный монолит высотой в полдюжины этажей, — с той лишь разницей, что еще полдюжины этажей располагались под землей. С нижних уровней пневмо–тоннели уходили к четырем соседним городам и промежуточным поселкам. Население в каждом из городов составляло пятнадцать тысяч человек: ближайший. Эдом-ІІ, располагался в ста двадцати километрах к западу. Оставшиеся три, названные, подобно Эдомам, в честь своих регионов, располагались дальше на юге, севере и западе. Шепард жил на стыке двух городов, между Эдомом-І и Эдомом-ІІ, в герметичном поселке Пески.

Конечно, можно было поселиться в уютной квартире неподалеку от бюро. Можно, но он не захотел. На безвоздушной поверхности Марса любоваться особо нечем, а крохи красоты лучше наблюдать из маленького городка, нежели из большого.

На вокзале было малолюдно. Труженики корпораций с хитрыми названиями, где днями напролет просеивают красный песок в поисках артефактов, драгоценных камней и прочего, что можно продать за хорошие деньги, давно разъехались по домам, смотреть допотопный мусор по три–ви. Остальные разбрелись по кафе и прочим увеселительным заведениям.

Купив вечернюю газету. Шепард спустился на шестой у ровень. К его величайшей досаде, последний экспресс уже ушел. Единственная надежда — электрички. Судя по электронному табло, последняя отбывала в два состава — первый, 29-А, отправлялся с восьмого пути в ноль двадцать, а второй, 29-В. — часом позже. Вокзальный циферблат высвечивал время: ноль девятнадцать. У Шепарда оставалась минута, чтобы успеть.

Он пулей рванул вдоль путей, сунул в турникет купюру и, протиснувшись на восьмую платформу; помчался к пневмовагону 29-А. «Поезд следует до станций Красная скала, Закат, Пески, Угодья, Морена, Сухое русло и Эдом-ІІ», — вещал электронный диспетчер. На полу слове Шепард вскочил в вагон. Под свист воздушных клапанов двери захлопнулись, и состав покатил вперед.

Шепард думал, что сел последним, но оказалось — первым и единственным. В душном глухом вагоне пустовали оба длинных ряда кресел. Он примостился с краю и развернул газету. Поезд стремительно набрал скорость, ни на миг не приближаясь к максимально допустимой. Гробовую тишину изредка нару шало шипение воздуха в клапанах.

Шепард лениво пробежался по заголовкам. Обычная белиберда. Департамент автоматизации вот–вот закончит разработку углеводородного фильтра и марсиане смогут наконец сесть за руль без риска удушья для себя и окружающих. Бюро гидропоники готовит к выпуску новую линейку синтетического мяса. Уровень инфляции вырос на одну целую и две десятых процента. Передовая Организация Объединенных Наций постановила устроить на Луне кладбище для выдающихся землян. Шепард зевнул и отложил газету.

— Остановка Красная скала. — ожил диспетчер, — Пассажирам приготовиться к выходу.

Вагон замедлил ход и плавно остановился Двери с шипением распахнулись. Через мгновение поезд тронулся. Шепард так и остался в одиночестве.

Он снова зевнул и, похоже, задремал, ибо вагон, не успев толком разогнаться, начал тормозить. Потом слегка накренился.

— Кандзказа! — заверещал диспетчер, — Кандзказа!

Шепард подпрыгнул на месте. В расписании не значилось никакой Кандзказы. По плану следующая остановка — Закат. Потом Пески. Угодья, Морена и Сухое русло.

Двери открылись, и в вагон вошла девушка.

Внезапно все пространство наполнил странный, до боли знакомый аромат. Не будь Шепард реалистом, то решил бы, что пахнет свежим воздухом.

Девушка была высокой — конечно, не по меркам статной мисс Фромм, — и стройной. Гиацинтовые волосы, разделенные посередине пробором, ниспадали на плечи; они отливали синевой. Овальное личико с аккуратным носом, ртом и подбородком поражало утонченностью. Кожа слегка отсвечивала красным.

Наряд незнакомки интриговал не меньше. Прозрачная голубая юбка, расшитая стразами, спускалась — точнее, ниспадала, до колен. От каждого шага блестящие камни вспыхивали, точно снежинки в метель. Верх из такого же материала с узором подчеркивал, но не выпячивал пышную грудь. Чуть ниже левой ключицы сияла брошь. Золотистые босоножки крепко держались на тонких ремешках, крест–накрест оплетавших красивые ноги до самых икр. С левого плеча свисала кожаная сумка — то ли дамская, то ли деловая, а может, и то, и другое.

ІІІ

Судя по испуганному взгляду, брошенному, когда девушка устраивалась напротив, Шепард застал её врасплох. Двери захлопнулись, состав набрал скорость, и таинственный аромат растворился в потоке стерильного воздуха из вентиляции. Искусственного, как называл его Шепард. Все, чем дышат Марс и его обитатели, разительно отличалось от кислорода.

Из вежливости Шепард отвел взгляд, гадая, не померещилось ли ему: вдруг девушка — всего лишь плод его воображения, фантазия, рожденная в дебрях подсознания. Однако незнакомка по–прежнему сидела напротив. А наряд — ну что ж, наверное, едет с какого–нибудь костюмированного бала.

Вопрос, с какого. И кого изображает. Принцессу древнего Марса? На худой конец, накинула бы пальто — в такой холод и околеть недолго.

Вагон замедлил ход.

— Вистария! — взвизгнул диспетчер. — Вистария!

Шепард не поверил ушам. По маршруту Эдом-І — Эдом‑ІІ нет и не может быть никакой Вистарии, как, впрочем, и Кандзказы. Кстати, а что с диспетчером? Электронная система оповещения должна объявлять остановки, а не вопить как жена рыбака, отчаявшаяся дозваться мужа на обед.

Под мерное шипение открылись двери. Девушка поднялась и направилась к выходу. Вновь все пространство заполнил чарующий аромат. Теперь к нему примешивалась ностальгическая нотка пряности. Внезапно Шепарда осенило: так пахнут виноградники осенью, когда все вокруг дышит сладостью спелых ягод.

Неужели обитатели Вистарии растят под куполом виноград?

Красавиц растят точно!

Едва девушка скрылась из виду, Шепарда охватила тоска. Ему словно протянули волшебный кубок — наберись он духу поднести его к губам, испил бы простых наслаждений, каких искал долго, но тщетно. Однако радужное мерцание на опустевшем кресле напомнило, что уже слишком поздно — теперь не испить из кубка, не отведать волшебного напитка.

Шепард подобрал радужную вещицу. Ею оказалась брошь, которую незнакомка носила на груди. На мгновение его ослепили алые, желтые, зеленые и светло–голубые всполохи, сквозь радужную дымку вдруг проступили гиацинтовые волосы, одухотворенные черты… Шепард рванул на станцию с криком «Подожди!».

Но девушки и след простыл.

За спиной послышалось шипение. Двери захлопнулись, состав тронулся. Допрыгался! Следующая электричка наверняка не скоро, а то и вовсе придется торчать здесь до утра.

Знакомый аромат ударил в ноздри, окутал со всех сторон. По словам моряков, так пахнет земля, когда после долгих скитаний ступаешь на тропический остров. Этот запах не замечаешь, пока не ощутишь под ногами твердую землю, а почуяв, клянешься наслаждаться им каждую секунду… и вновь забываешь, когда привычка вытесняет чувство новизны.

Но Шепард никогда не плавал на судне, да и станция мало походила на остров. Обычные недра поселка, где люди странствуют пневмовагонами и в жизни не видели островов.

Воздух был на удивление холодным. Холодным, чистым и свежим. Шепард поднял взгляд и наткнулся на табличку с названием станции.

Похожая на трапецию вывеска гласила:) — (/ — (—/) — ).) — (/ — (—/) — )?

Шепард сглотнул. Какой странный способ обозначения Вистарии.

Да и станция очень странная. Вроде бы ничего особенного, но… Турникет заменяла резная узорчатая калитка в резной стене. Пол не бетонный, а из прозрачного камня. Никаких лестниц, только спиральная рампа с перилами, восходящая к круглому, словно колодец, просвету в потолке.

Шепард мрачно распахнул калитку и стал взбираться по рампе в расчете встретить хоть кого–нибудь.

Пусто, ни души.

Очередной виток вывел его на поверхность, залитую звездным светом. Ледяной ветер ударил в лицо. Шепард поежился, но не от холода… Над Вистарией не было купола! По–хорошему, он должен был умереть пять минут назад: отказали бы легкие, кровь бы застыла на губах, одеревенели бы конечности. Однако Шепард не умер. Напротив, чувствовал себя по–настоящему живым.

Вдали, по левую сторону, вместо непреложного купола Эдома-І, раскинулся город. Сотни, тысячи башен белели в свете звезд, серебрились в лучах далекой луны. Величественные постройки возвышались над прочими зданиями — тоже шедеврами архитектуры, чью красоту мешало разглядеть расстояние и тьма. Диковинный, недопустимый город окружали строения поменьше, в своем скоплении напоминавшие широкий внутренний двор.

Справа, далеко–далеко, на месте непреложного Эдома‑II, виднелся другой город. Брат–близнец или кровный родственник первого.

Шепард стоял на окраине деревушки, вне всяких сомнений — Вистарии. Скромная дюжина домов, по шесть с каждой стороны, тонула во мраке. Улицы как таковой не было — только дорога, проходящая через деревню от виноградника к винограднику. Виноградники простирались до самого горизонта. Мириады небесных светил озаряли их бесконечные ряды. Воздух переполнял аромат спелых и созревающих ягод. Чуть поодаль вилась широкая лента реки. Нет, не реки, канала.

Шепард покачнулся. Все это мираж или сон, третьего не дано. На Марсе ничто не растет уже многие тысячи лет. Вода вся находится на полюсах и по трубам поступает в герметичные города и поселки. Впрочем, самих городов — раз–два и обчелся: Эдомы, Кидония, Эолида и Пандора. А деревень нет и в помине.

На западе Фобос пустился по небу вскачь. Теперь домики несуществующей деревушки отбрасывали по две тени. Как и сам Шепард.

По дороге, светя фонариком на землю перед собой, брела девушка. Та самая. Наверняка ищет брошь, которую обронила в вагоне. Шепард поднес радужную вещицу к глазам, наблюдая, как та искрится в лунном сиянии. Пальцы коснулись диковинных неземных камней. Настоящие! Как ночь, звезды, отдаленные города, бескрайние виноградники и бредущая по дороге девушка. В сопровождении двух теней. Шепард двинулся ей навстречу. Заслышав шаги, незнакомка вздрогнула и направила луч света прямо ему в лицо.

IV

Шепард протянул брошь.

— Вот, нашел на сиденье.

Девушка взяла украшение и опустила фонарик. Потом произнесла пару фраз на незнакомом языке. Шепард помотал головой.

— Я говорю только на английском, французском или испанском. — И он попробовал завязать беседу на каждом из них, но безуспешно.

На залитом звездным светом личике отразилось недоумение. Девушка снова сказала что–то на своем языке, но наткнувшись на растерянный взгляд, перешла на жесты. Кивнув на круглый просвет станции, она покачала головой и широко развела ладони, показывая, что электричка будет не скоро. Потом тронула Шепарда за плечо и знаком позвала следовать за ней.

Почему бы и нет? Шепард покорно зашагал по дороге, гадая, как его таинственная провожатая не мерзнет на таком холоде. Погода была точь–в–точь как осенью в Японии. После заката там становилось холодно и сыро, очень сыро. Впрочем, эти перепады объяснялись близким соседством с горами и морем. Здесь же, куда ни посмотри — ни моря, ни гор. Только канал и холмы, что виднелись за городом, — приземистые, с редкой порослью деревьев. Ветер шевелил кроны, те раскачивались в холодном потоке света под чередой сменяющихся лун… А вокруг — величественные города, бескрайние виноградники, аромат спелых и созревающих ягод, девушка, бредущая в колдовской марсианской ночи.

Дома тоже ассоциировались с Японией. Одноэтажные, раскидистые, с угадывающимся двориком в центре, с мощеными дорожками, обрамленными цветами и крохотными мерцающими фонтанчиками. Девушка замерла на пороге и приложила палец к губам, призывая гостя помалкивать. Боится потревожить родителей, сообразил Шепард.

Она отперла раздвижную дверь, ведущую в просторную комнату — то ли кухню, то ли гостиную, а может, по совместительству и то, и другое. Свет сочился из голубых сфер под потолком. Пол и стены на треть выложены из оранжевого кирпича. Три распахнутых настежь окна выходили на улицу, четвертое, в верхней части двери, оставалось закрытым. Стены на две трети были из темного дерева без намека на краску. В дальней стене виднелся дверной проем. Посреди комнаты высился прямоугольный каменный стол с четырьмя каменными скамейками. Девушка усадила гостя за стол и налила вина.

Шепард прежде не пил ничего подобного. Напиток приятно обжег горло и мягко угас в желудке. Следом обострилось восприятие, в голове наступила удивительная ясность. Хозяйка устроилась напротив и знаком пригласила снять пальто. Шепард вежливо, насколько позволяли жесты, отказался: из окон нещадно дуло; отопления в комнате не было, и он изрядно продрог. Но шляпу все–таки снял. Девушка повертела её в руках, потом улыбнулась и сказала что–то вроде: «Мы, марсиане, в жизни бы не надели такую безвкусицу».

Шепард ткнул в себя пальцем со словами:

— Алонсо Шепард.

В ответ услышал:

— Тандора.

Тандора. Имя прозвучало волшебной музыкой, рождая ассоциации с крохотными лунами, горделивыми башнями в сиреневой дымке, серебристым каналом, петляющим среди виноградников, ароматом спелых и созревающих ягод. С прошлым…

Ибо он очутился в прошлом. На том самом исчезнувшем Марсе, что нещадно эксплуатировали и разграбляли жадные современники. На том самом Марсе, что должен был вдохновить землян на новые, благородные свершения. Каких–то полчаса назад Шепард разглядывал древние руины и вдруг преодолев временной барьер, вывалился на благословенные берега минувших тысячелетий.

Вспомнился легкий крен перед Кандзказой, странная перемена в «голосе» диспетчера. Наверное, в далекую эпоху междугороднее сообщение тоже ограничивалось подземкой, а маршрут «Кандзказа–Вистария» по протяженности и расписанию совпадал с современным «Закат–Пески». Совпадения и спровоцировали хроносдвиг: отправившись из Эдома-І, пневмовагон 29-А случайно попал в прошлое и стал курсировать между эпохами. Как вариант, в те времена ходил аналог нынешнего состава, и на отрезке между прошлым и будущим они слились воедино. Отсюда и непотребный визг диспетчера.

Конечно, это лишь теория, причем весьма сомнительная, но Шепард нутром чуял, что не ошибается. Если уходить тем же путем, что и пришел, связь между эпохами только окрепнет. А если вернуться, то и вовсе станет неразрывной. В теории.

Тандора снова наполнила бокал. Тот больше походил на цветок, чьи хрустальные лепестки открывались навстречу прохладному эликсиру и щедро дарили гостю божественную влагу. Не буду допытываться, как меня сюда занесло, решил Шепард. Занесло, и слава богу. Где еще можно испить глоток былого величия Марса…

Комнату наполнил сладкий аромат. В кронах плакал ветер. Шелестел виноградными лозами… Нет, не буду допытываться. А не сумею вернуться в свое время, плакать нс стану.

Но попробовать стоило. Вдруг способ найдется. Может, совпадения не ограничиваются составом 29-А и распространяются на 29-В. Так или иначе, скоро всё — ну, почти всё, выяснится. 29-В отбывает с вокзала в двадцать минут второго. Судя по вычурным часам, инкрустированным бриллиантами — подарок мисс Фромм на день рождения, — ждать оставалось недолго.

Исхитрившись, Шепард «спросил» у Тандоры, когда следующий поезд на запад. Та поначалу замешкалась, всем видом показывая, что не хочет отпускать гостя. Потом с недовольной гримаской кивнула в сторону станции и чуть развела ладони, словно говоря: скоро.

Шепард допил вино и поднялся. Тандора встала, обошла стол, положила левую ладонь себе на грудь, правой взяла Шепарда за руку и выжидательно посмотрела в глаза. Он не сразу сообразил, что его спрашивают о новой встрече, а сообразив, с энтузиазмом кивнул в надежде на универсальность жеста. Расчет оправдался, ибо Тандора у лыбнулась и убрала руки. После тронула пальчиком часы, верно угадав их предназначение, и вновь вопросительно заглянула в глаза. Когда?

«Завтра в это же время», — «ответил» Шепард.

Если повезет.

Простившись у порога. Шепард пошагал к станции. В небе горел Фобос, звезды вокруг мерцали свежей росой. Где–то среди них — Земля. Родная планета блестящей голубой точкой сияла на горизонте, затмевая красотой прочие звезды. От изумления у Шепарда захватило дух — Земля была точь–в–точь как в период позднего палеолита, эпоху кроманьонцев, убоя диких лошадей, каменных наконечников и ножей. Эпоху, когда уже изобрели и буквально молились на штихель — первобытный аналог электронной открывалки. Лучший из миров, по обыкновению, ждал за поворотом.

V

Его шаги по рампе эхом отдавались под сводами. На пол–пути Шепард спохватился, что не знает, как пройти через турникет. Однако калитка легко поддалась. Наверное, настоящие турникеты еще не придумали. Тем временем, состав замер у платформы. Шепард присмотрелся, но как ни старался, ничего особенного не увидел. Подождав, не выйдет ли кто, он поднялся в вагон. Двери с шипением захлопнулись, поезд набрал скорость.

Теперь понятно, почему никто не вышел — вагон был пуст. Пользуясь случаем, Шепард огляделся, но странностей так и не обнаружил. Состав ничем не отличался от других, такой же безликий. Немудрено, что когда вагоны слились воедино, пассажиры не почуяли разницы.

Да, но будь оба вагона до хроносдвига заняты пассажирами, процесс вряд ли бы прошел незамеченным.

Наверное, заложенный в совпадениях парадокс исключал такую возможность. Появление Шепарда в одном вагоне с Тандорой — всего лишь случайность, досадная ошибка Времени. Отсутствие других пассажиров — наглядное тому доказательство.

Впрочем, все это теория. По факту, состав 29-А могло навсегда забросить в прошлое, тогда поедет он не в будущее, а к очередному винограднику или в таинственный город, что раскинулся на месте будущего Эдома-ІІ.

Вагон слегка накренился.

— Станция Закат. — ожил диспетчер.

Вместо облегчения Шепард испытал острое разочарование. Пятнадцать минут спустя, поднимаясь по лестнице в Песках, он уже жалел, что не остался в прошлом, куда рвался всей душой. В сравнении с пьянящим запахом виноградников стерильный воздух, казалось, отдавал сыростью. По сравнению с теплым мерцанием звезд в чистом небе здешние светили холодно и враждебно. После вида уютных домиков Вистарии постройки в Песках казались чересчур строгими и банальными. Вконец расстроенный, Шепард добрел до своего безликого жилища, и поднялся по ступеням.

Перед сном плохое настроение как рукой сняло. Кто попал в прошлое раз, попадет и второй. Он нашел волшебное окно и подобрал к нему ключ. А может, это просто сон? Часы уверяли в обратном — куда–то же делись шестьдесят минут жизни. Шепард отчетливо помнил каждое мгновение, каждую незабываемую секунду.

Перед сном захотелось промочить горло. После глотка Марса обычное спиртное показалось безвкусным, но Шепард мужественно выпил все до дна, погасил свет и растянулся на прохладных простынях. Наконец его сморил сон, и все грезы были о Тандоре.

Разбудила его мисс Фромм. Два месяца назад, проспав на работу три дня кряду, он попросил секретаршу звонить ему по видеофону ровно в десять утра. До бюро мисс Фромм служила сержантом в марсианской военной школе, и Шепард успел десять раз пожалеть о своей просьбе, но из двух зол принято выбирать меньшее, поэтому стремление к пунктуальности пересилило неудобства. Сегодня под аккомпанемент назойливого пиканья раскаянье вернулось.

— На работу становись! — скомандовала мисс Фромм. — Поднимайте свои…

Шепард пулей вскочил с кровати.

— Довольно, мисс Фромм. Встаю.

Видеофоны — устройства точные, изображения передают с особым рвением, не упуская ни единой морщинки и пигментного пятнышка, невидимых обычному глазу. Однако лицо мисс Фромм поражало совершенством. Глядя на цветущую девушку, Шепард невольно сравнивал её с утренним цветком, таким же красивым и свежим. Странным образом, сравнение раздражало донельзя.

— Сказал же, встаю. Хватит висеть на линии.

— Я в общем… хотела извиниться за гадости, которые наговорила вчера. Ну, про романтику. Я на самом деле так не считаю, просто брякнула. По–моему, вы самый романтичный человек на свете… Особенно в пижаме.

— Мисс Фромм!

— Кстати! Я сбросила полкило и теперь вешу пятьдесят семь с половиной. Без одежды.

Экран погас.

Шепард со вздохом направился в ванную и включил душ. С мисс Фромм нужно что–то решать.

С секретаршей они столкнулись у входа в бюро, вместе сели в лифт.

— Опять будем трудиться допоздна, мистер Шепард?

Его мысли витали между Марсом нынешним и прошлым. В ясном утреннем свете вчерашние события казались сном, но Шепард был уверен — ему не померещилось.

— Нет, к шести управимся.

— Отлично. Успеете пригласить меня на ужин.

На ужин она напрашивалась регулярно, и Шепард по обыкновению собрался ответить вежливым отказом, но вдруг вспомнил, что до электрички в двенадцать двадцать нужно скоротать уйму времени. Конечно, можно съездить домой и вернуться, но перспектива торчать одному в квартире совершенно не улыбалась.

— Хорошо, мисс Фромм. Куда пойдем?

Секретарша недоверчиво ахнула, в серых глазах засияли звездочки.

— Вы серьезно?

— Мисс Фромм, я что–то не пойму. Сперва вы…

— Ресторан «Закат в степи». Надену свое новое шик–платье!

Она сдержала слово. По крайней мере, когда Шепард, промаявшись час в публичной библиотеке, явился в условленное место, на мисс Фромм красовалось облегающее нечто из синтезированного шелка. Пресловутое шик–платье подчеркивало все, что только можно, а особенно то, что нельзя.

Ресторан размещался на крыше бюро гидропоники. Шепард уже бывал там, но никогда не ужинал на закате. Прозрачный купол стирал преграду между небом и землей. С окраины города, где располагалось бюро, открывался потрясающий вид на равнину Тимиамата. Солнце садилось за горизонт, окрасив долину золотом. Небо, неподвластное угасающему дню, из бледно–лилового сделалось багряным. Тонкий ледяной воздух придавал краскам особую яркость.

Отпустив официанта, мисс Фромм счастливо улыбнулась.

— Представляете, сегодня отжалась сорок семь раз. Мой предыдущий рекорд — сорок три.

Шепард не осилил бы и десять.

— Зачем так много?

— Очень полезно для грудных мышц. Видите? — Она с готовностью напрягла обозначенные мышцы. Результат впечатлял — до жути, но ясности не добавил.

— Все равно не понимаю зачем.

— Наращиваю объем, разумеется.

Сразу вспомнилась Тандора. Тандора с её гиацинтовыми волосами и одухотворенным лицом никогда не уподобилась бы дойной корове.

— Хоть убей, не понимаю. — гнул свое Шепард.

— Чтобы понравиться вам, за этим.

Шепард тяжело вздохнул. Ловите нам лисиц[30], пронеслось в голове. Лисенят. Мисс Фромм — крупная лисица и виноградников может испортить куда больше, чем обычная лиса. Небо отливало пурпурным, прихотью атмосферы угасающий свет творил замысловатые узоры в сумерках. Если мисс Фромм и заметила метаморфозы, то виду не подала. Официант принёс им синтезированный суп.

В ожидании горячего Шепард из вежливости спросил, откуда она родом.

— Из маленького городка в районе Эолиды. После военной школы решила осесть подальше от семьи.

— Вы не ладили?

— Напротив. Я их очень любила и люблю, но по традиции в двадцать два марсианки начинают жить самостоятельно. Если уж что–то делать, то на совесть.

Шепард промолчал. Кому какое дело до традиций доморощенных марсианок. Пусть и дальше играют по своим убогим правилам.

Он глянул время. Восемь девятнадцать. Еще целых четыре часа. Надо было ехать раньше. Вдруг волшебное окно не ограничивается полночным экспрессом и всю дорогу стоит настежь распахнутым? С другой стороны, вдруг тот раз был первым и единственным? Тогда не видать больше ни Кандзказы, ни Вистарии.

Ни Тандоры.

VI

Но вот диспетчер объявил Кандзказу, потом Вистарию… С замиранием сердца Шепард выскочил из вагона, нетерпеливо вдохнул насыщенный аромат прошлого. На очередном витке рампы стряхнул с себя последние воспоминания о мисс Фромм. По окончанию ужина и просмотра нового 3D-водевиля в земной постановке она пригласила его на чашечку кофе и явно вознамерилась не отпускать без поцелуя. Насилу удрал. Да, с мисс Фромм нужно что–то решать, и поскорей.

Высоко в небе сияли обе луны: величаво плыл Деймос, Фобос стрелою пронзал скопление звезд. Далёкие города походили на оазисы света и симметрии. Где–то в их недрах благородные мыслители бьются над загадками мироздания, экстраполируют настоящее и знают: близок день, когда атмосфера разрядится окончательно, поставив целую расу на грань вымирания.

Деревушка мирно дремала под звездами, на единственной улочке не было ни души. Вот и заветный дом. Спит ли Тандора? О чудо — сквозь окошко в раздвижной двери виднелся знакомый силуэт. Девушка сидела за каменным столом и ручкой, больше похожей на миниатюрный сварочный аппарат, выводила строки в железной книге. Наверное, пишет стихи. Нет, не наверное, а точно. Окутанный благоуханием спелых и созревающих ягод. Шепард тихонько постучал. Тандора встретила его улыбкой и, приложив палец к губам, провела в дом.

Наполнив бокал, она без лишних промедлений стала обучать гостя родному языку. Шепард не возражал. Напротив, горел желанием освоить благородное наречие. Вино учетверило силы, поэтому он с легкостью впитывал слова, которыми его бомбардировала Тандора, автоматически классифицировал их и влет угадывал значение. Понятно, откуда на Марсе столько великих умов и храмов науки. Питая волшебным эликсиром свои и без того сверхразвитые способности, древние видели истинную природу вещей, как современные земляне — постулаты Лукреция. Тандора снова наполнила бокал чудотворным зельем. Шепард отпил из хрустального цветка, чувствуя, что тонет в синеве её глаз. До чего она хороша и невинна на фоне мисс Фромм! Какой чарующий мелодичный голос! Какие тонкие, прекрасные черты! Такая не опустится до отжиманий, чтобы увеличить грудь. Не станет хвастаться объемами. Не превратится в секс–машину. Нет Тандора — марсианка до мозга костей. На ум пришли строки:

В морях Скорбей я был томим,

Но гиацинтовые пряди

Над бледным обликом твоим,

Твой голос, свойственный Наяде,

Меня вернули к снам родным:

К прекрасной навсегда Элладе

И к твоему величью, Рим![31]

Настало время прощаться. Благодаря магическим свойствам напитка. Шепард освоил достаточно, чтобы проститься с хозяйкой дома на словах, и жестами присовокупил, что вернется завтра — по возможности раньше. Тандора воодушевленно закивала, прижала левую ладонь к груди, правой взяла его за руку — в точности как в прошлый раз. Растроганный Шепард смиренно направился к станции. Тандора грезилась ангелом во плоти. Удостоится ли он права быть с ней? Сумеет ли возвыситься настолько, чтобы завоевать её любовь?

Попытка не пытка.

Весь следующий день Шепард парил как на крыльях, предвкушая целый вечер наедине с Тандорой. На крыльях влетел в пневмовагон, отбывающий с вокзала в шесть восемнадцать, но счастье оказалось скоротечным. Поезд проследовал от Красной скалы прямиком к Закату; а оттуда к Пескам. Подавленный Шепард в толпе пассажиров поплелся к выходу. Дома побрился, принял душ и, движимый голодом, заглянул в настенный холодильник. Тот порадовал обилием морозного воздуха и полным отсутствием еды. Шепард на мгновение задумался. В местных ресторанчиках, не озабочиваясь, подавали синтезированную пищу, поэтому все походы туда не отличались разнообразием, а в свете событий последних дней хотелось чего–то особенного. Наконец, сегодня все равно ехать в Эдом-І, чтобы успеть на заветную электричку. Так почему бы не совместить приятное с полезным и не отужинать в «Закате»?

Вопрос, с кем. «Закат» из тех ресторанов, что принято посещать парами, на одиночек там косо смотрят. Да и после ужина надо скоротать пару–тройку часов. Как насчёт мисс Фромм? Конечно, она ему не пара, но для компании сойдет. Он решительно набрал номер. Похоже, звонок застал секретаршу в душе: темные волосы еще не просохли и влажными завитками спускались на лоб, над верхней губой блестели крохотные капли. Хотя видеофон транслировал только лицо, Шепард не мог отделаться от мысли, что собеседница голая.

Он откашлялся.

— Надеюсь… надеюсь, вы еще не ужинали?

Мисс Фромм уставилась не экран, словно не веря своим глазам, точнее, ушам.

— Нет, мистер Шепард. Только собиралась.

— Может, подождете, сходим куда–нибудь вместе, хорошо?

— Просто отлично!

Мисс Фромм явно раскошелилась на новое шик–платье.

По крайней мере, дверь она отрыла не в желтом, а в голубом, которое обтягивало и подчеркивало всё и вся еще пуще прежнего.

— Представляете, — выпалила она с порога. — у меня получилось! Девяносто девять сантиметров как с куста!

Называется, отжимания не подвели. После ужина они отправились на очередную 3D-пьecy во второсортный театр неподалеку от Эдом–авеню. Мисс Фромм затребовала места на балконе, но Шепард настоял на партере. Однако не смог отказаться от приглашения выпить чашечку кофе. Во–первых, не хотел показаться невежливым, а во–вторых, до электрички оставалась ещё уйма времени. Мисс Фромм достала пиво, приготовила сэндвичи и уселась рядышком на подлокотник дивана, смотреть допотопный хлам по тривизору. Её близость странным образом волновала, мешала сосредоточиться на клише.

Наконец Шепард поднялся, однако мисс Фромм моментально перегородила дорогу.

— Вы как будто торопитесь на свидание, мистер Шепард.

— Все может быть. А теперь извините, мне пора.

Он попытался протиснуться мимо, но мисс Фромм разгадала маневр и в два шага очутилась у двери.

— Без поцелуя я вас не отпущу.

Шепард обреченно вздохнул (ладно, один поцелуй погоды не сделает), обнял девушку за талию и прижался губами к её губам. Внезапно у него подкосились ноги, перед глазами поплыло — эффект от банки пива не заставил себя ждать. Мисс Фромм сцепила руки у него на шее, поэтому высвободиться сразу не удалось.

— Мне действительно пора.

Она не ответила, только жмурилась и тихонько постанывала. Он не мешкая бросился к лифту и в у словленный час уже стоял на вокзале…

Тандора встретила его в дверях и выразительно приложила палец к губам. Шепард извинился за опоздание и шагнул в дом. На столе лежала книга с явно недавними записями. Тут же стоял бокал, наполненный вином. Шепард сделал вожделенный глоток. Дрожь в руках, что преследовала его от самого дома мисс Фромм, мгновенно унялась, в голове прояснилось.

Ясности немало способствовало желание поскорее освоить язык. Обретя навык общения с представителями возвышенного мира, можно устроиться на службу и перебраться сюда окончательно. Чем быстрей он покинет современный Марс, тем лучше…

На прощанье Тандора проводила его до дверей и, поднявшись на цыпочки, поцеловала. Поцелуй был сладостным, истинное воплощение прелестей минувшей эпохи.

— До завтра, — шепнула Тандора. Отстраняясь.

— До завтра, — прошептал он, воспаряя над залитой звездным светом улицей.

Утром, во время дежурного звонка, мисс Фромм ошарашила его новостью:

— Кстати! Я вчера ошиблась в расчетах. Не девяносто девять, а сто один! Представляете?

Шепард сонно заморгал. Вроде только прилег — и уже вставать.

— Нашли что обсуждать с утра, мисс Фромм.

Он снова начал клевать носом, когда из динамика раздалось:

— На работу становись! Поднимайте свой…

Шепард пулей вскочил с кровати.

— Мисс Фромм!

Хмыкнув, она отсоединилась. Да, с мисс Фромм нужно что–то решать. Однако вечером, гонимый скукой и отчаянным нежеланием торчать в пустой квартире, он снова пригласил её на ужин, потом повел в затрапезный театр. На обратном пути она вдруг предложила пролезть между штакетинами в шатком заборе и погулять среди древних руин, дабы «вобрать культуру минувших дней».

Шепард был приятно удивлен. Возможно, с мисс Фромм еще не все потеряно.

За забором, в окружении приземистых построек, высились развалины старинного храма науки. В свете обеих лун стены напоминали огромные покосившиеся надгробия, по счастью не утратившие былого величия и стати. Шепард по обыкновению увидел марсиан, что бродили под звездами, беседовали и на ходу читали громоздкие тома. Одни щеголяли в струящихся белоснежных одеяниях, другие — в шелках пастельных тонов. Тела их были прекрасны, лица — благородны. В толпе высоких, умиротворенных красавиц Шепард заметил Тандору. Та ни на секунду не расставалась со своей книгой и поминутно останавливалась, чтобы сделать очередную запись. Несомненно, она воспевала древний Марс, как Сапфо — Грецию. На ум вновь пришли строчки из «Елены» По:

Психея! Край твой был когда–то

Обетованною страной![32]

Мисс Фромм указала на небольшое здание: три полуразвалившихся стены и крыша.

— Интересно, что там такое?

— Давайте посмотрим. — Шепарда вдруг обуяло любопытство.

Под сводами их окутали бархатные тени. Постепенно Шепард различил каменный выступ с крохотной нишей и ахнул.

— Это же апсида философа! Когда мыслитель сталкивался со сложной проблемой, он затворялся здесь и зажигал трехдневную свечу. Не найдя в положенный срок ответа, зажигал вторую свечу, и всс повторялось заново. Славные были времена!

Мисс Фромм вздрогнула и придвинулась ближе.

— Бр–р–р! У меня от этого мороз по коже. Дайте вашу руку.

Он машинально стиснул её ладонь и открыл рот, чтобы продолжить лекцию, но слова застряли в горле. Она стояла вплотную, тесно прижавшись к нему. Горячее дыхание обжигало щеку. Обернувшись, Шепард коснулся губами её волос, мягких, чарующих, словно летняя ночь. Последовал страстный поцелуй, вселенная вихрем закружилась перед глазами.

Дальше — полное беспамятство. Провал. Сперва Шепарда забросило в созвездие Пегаса, потом в туманность Конской головы. По очерели промелькнули Плеяды… Кассиопея… Волосы Вероники… и чей–то голос неустанно повторял «Шеп, Шеп, Шеп». Путешествие оборвалось посреди М 32. Шепард думал, что никогда не вернется на Марс, а возвратившись, испытал священный ужас. Как будто осквернил чужую могилу.

На обратном пути марсиан уже не было. Он собственноручно изгнал их, уподобившись лисам–вредителям. Всю дорогу до дома оба молчали, даже мисс Фромм. У подъезда Шепард пожелал ей спокойной ночи и зашагал прочь. Довольно, он больше не желает её видеть. Никогда!

Шепард направился прямиком к вокзалу. Пятнадцать минут отделяли его от полуночной электрички в прошлое. Томимый раскаянием, он точно призрак слонялся по пустынному залу.

Пока случайно не набрел на электронный стенд с объявлением:

В СВЯЗИ С НЕДОСТАТКОМ ПАССАЖИРОВ С ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ ОТМЕНЯЕТСЯ ДВОЙНОЙ ЭЛЕКТРОПОЕЗД, СЛЕДУЮЩИЙ ПО МАРШРУТУ ЭДОМ‑I — КРАСНАЯ СКАЛА — ЗАКАТ — ПЕСКИ — УГОДЬЯ — МОРЕНА — СУХОЕ РУСЛО — ЭДОМ-ІІ.

VII

Ошеломленный Шепард перечитал объявление, но разум наотрез отказывался верить безжалостным строчкам.

Волшебное окно вот–вот захлопнется. Расставшись сегодня, они с Тандорой расстанутся навсегда.

Если расстанутся.

Сразу представились убогие, построенные землянами города, потеснившие величественные руины, осквернившие их жилыми домами из стеклоблоков и дешевыми забегаловками. Представились толпы псевдо–марсиан, пирующие на костях цивилизации, недостойные даже целовать ноги древних. Совсем скоро дети будут играть в бейсбол на полях, где прежде соревновались благородные марсиане. Совсем скоро на истертых каменных плитах некогда священных дворов появятся палатки с хот–догами: полуразрушенные классические фасады заслонят вычурные рекламные щиты; на месте храмов науки вырастут супермаркеты…

Он вспомнил, как они с мисс Фромм слились в двуглавое чудовище прямо посреди философской апсиды. Содрогнувшись. Шепард сбежал на платформу и сел в пневмовагон 29-А. Под свист клапанов простился с современным Марсом, с мисс Фромм… и с собой прежним…

Тандора ждала в дверях, не выпуская из рук книгу со свежими пометками. За столом она не стала, как обычно, садиться напротив, а устроилась рядом, как можно ближе.

Шепард ощутил пьянящий аромат гиацинтовых волос.

Перелистнул железные страницы, благоговейно всматриваясь в стихи. Еще немного, и он сумеет их прочесть. Еще немного, и овладеет языком настолько, что сможет отправиться в город и получить работу. А после вернется с предложением руки и сердца. Женившись на Тандоре, он вступит в долгожданный союз с древним Марсом, ибо Тандора и прошлое — единое целое.

Она продолжила урок. После традиционного бокала вина потекли блаженные минуты. Внезапно Шепард заметил, что держит её руку в своей. Неизвестно когда Тандора успела перебраться к нему на колени, но в следующий миг боковая дверь распахнулась, и в комнату ворвались шестеро дочерна загорелых мужчин. Парочка в этот момент целовалась.

Тандора отстранилась, но осталась сидеть. Один из гостей наставил на Шепарда причудливую винтовку.

— Попался, дружок.

Шепард рассвирепел:

— Скажи своим братьям, что я намерен жениться на тебе, безо всяких принуждений.

— Это не братья, а мои супруги. Вот и объясняйся с ними.

Шепард резко высвободился.

— Какого черта…

— Урожай обильный, а помощников в этом году не хватает, и в следующем тоже. Пришлось действовать старым проверенным способом — я заманила тебя и скомпрометировала. Рабочую силу днем с огнем не найдешь. Будешь трудиться на совесть, получишь долю в хозяйстве. Потом — процент с каждой собранной корзины. Собирать нужно много. С этими уроками мы и так выбились из графика.

Шепард разинул рот. Вот почему она так порывалась обучить его. Вот почему не спрашивала, откуда он родом. Тандора видела в нем лишь батрака и временного супруга — не более того.

Под маской возвышенной поэтессы таилась полигамная мещанка. Даже книга предназначалась не для стихов, это был гроссбух для сведения дебета с кредитом.

Превозмогая отвращение, Шепард поднялся. Комната вдруг показалась жуткой… жуткой, убогой, отталкивающей. Не зря говорят, будто развалины Рима обманчивы, ибо сделаны из камня, неподвластного времени. Прочие заурядные постройки пали жертвой огня, хроноса и навеки исчезли с лица земли. Неужели эта истина верна и для Марса? Похоже, так и есть. Всё лучшее марсиане запечатлели в камне, а худшее — в глине и кирпичах. На одно величественное, незыблемое здание приходилась тысяча сгинувших лачуг. Как и у людей. На одного философа цивилизация порождает тысячу ростовщиков. На одного святого — тысячу грешников. На одного поэта — тысячу мещан.

Но в этом — суть мироздания. Залог выживания любой цивилизации. Чтобы выжить, нужна основа, а основа заключается в экономике, которая зиждется на таких, как Тандора с её многочисленными мужьями. На людях, подобных ему и мисс Фромм. На владельцах дешевых забегаловок и стяжателях. Храмы науки есть и на Земле.

Пусть так, но он не собирается платить за истертые плиты, по которым бродили марсианские мыслители.

Шепард попятился к двери. Мужчина с винтовкой мгновенно преградил ему путь.

Выход один. Не мешкая. Шепард выскочил в окно и, преследуемый мужьями Тандоры, бросился наутек. На вокзале чудом успел запрыгнуть в пневмовагон 29-А. точнее его древне–марсианский аналог. Двери захлопнулись, оставив преследователей с носом.

В Песках он уныло поднялся по лестнице и замер под куполом. Его одурачили, но что куда хуже — опустошили.

Всякий раз, глядя на древние руины, он будет вспоминать о коварной Тандоре и её подручных–мужьях, о горделивых башнях и многочисленных постройках, что на поверку безобразней новых зданий, воздвигнутых на обломках минувшей эпохи.

Подавленный, он зашагал к дому. Отворил дверь. Снял пальто и потянулся за бутылкой.

Звонок видеофона застал его со стаканом в руке. В следующий миг на экране возникло лицо самой прекрасной женщины на свете. Поначалу, он даже не понял, чьё именно, пока не увидел знакомую щербинку между зубов.

— Привет. Шеп.

— П-привет. Я думал, ты уже спишь.

— Не могла уснуть, не поговорив с тобой. Звоню уже в третий раз.

— Я ходил… ходил прогуляться.

— Тоже не спится?

— Вроде того.

— Во сколько завтра ужинаем? Как–никак воскресенье.

И правда.

— Наберу тебя в час.

— Хорошо, буду ждать. Кстати, Шеп?

— Да?

«Ты заметил?

— Что?

— Что я ещё девст…

— Мисс Фромм!

Она широко улыбнулась.

— Спокойной ночи, Шеп.

— Спокойной ночи, Рут.

Связь прервалась. Экран потух. Шепард осушил бокал, разделся, и лег спать.

Долго ворочался в темноте. Думал, размышлял. С мисс Фромм нужно что–то решать.

И он наконец решил. Взял и женился на ней.

Пер. Анны Петрушиной

КОСМИЧЕСКАЯ ПТИЦА РУХ

Корабль делал первый виток вокруг планеты, и внезапно пилот Фрост заметил необычный геологический объект. Сначала он принял его за гору — правда, таких гор он никогда не видал: длинная, не слишком высокая и очень гладкая, словно её отшлифовали.

На втором облёте капитан Бейнс осмотрел объект и пришел к такому же выводу. Навигатор Грим и парамедик Робертс с ним согласились.

Это геологическое образование, чем бы оно ни было, вносило некоторое разнообразие в унылый ландшафт мертвого мира — испещренные бороздами пустыни, выщербленные приземистые возвышенности и бесплодные моря. Капитан Бейнс решил, что объект заслуживает более пристального внимания, и на следующем витке приказал пилоту спускаться. Фрост посадил «Трансстар» почти у самого основания горы, в короткой послеобеденной тени.

«Трансстар» был первым в серии исследовательских кораблей, созданных специально для того, чтобы находить обитаемые миры. Система Веган казалась многообещающей — в общей сложности десять планет. Пять из них трансформировались в какой–то момент своего существования. Из последних четыре оказались неспособны поддерживать жизнь, а пятая, на которую опустился корабль, даже не имела атмосферы.

Странное образование определенно не было горой. Это выяснилось сразу, как только «Трансстар» оказался на поверхности. Конечно, размеры более чем внушительные, но вблизи его поверхность выглядела еще более гладкой — как будто её не только отшлифовали, но и отполировали. И цвет молочно–белый.

Бейнс, Фрост и Грим натянули скафандры и вышли на разведку, а Грим остался охранять корабль. Не то чтобы в охране была нужда — того требовали правила.

Космонавты подошли ближе к «горе».

— То, что мы видим, лишь верхушка этой штуки, — взволнованно сказал Фрост. — Остальное спрятано в песке.

Капитан Бейнс согласно кивнул:

— Чем бы это ни было, оно восходит к тем временам, когда здесь дули ветра, а значит, была атмосфера. Но сколько времени прошло с тех пор, одному богу известно. — Он повернулся к Гриму. — Джордж, приведи роботов с корабельного склада. Займемся раскопками.

Грим выполнил поручение. Лопаты не понадобились: на этот случай у каждого из шести роботов имелся ковшеобразный придаток. Капитан выбрал три участка на расстоянии тридцати метров друг от друга, сам остался следить за работой на среднем участке. Фроста и Грима отправил на остальные. Робертс наблюдал за процессом из кабины пилота и время от времени давал советы по четырехсторонней связи. Он очень серьезно относился к своим обязанностям.

Поначалу работа шла медленно, потому что песок стекал обратно в ямы. Но вот роботы достигли более плотного слоя, и процесс ускорился. Бейнс отправил Фроста на «Трансстар» за переносной дрелью. Пилот сломал три сверла, не оставив при этом ни малейшей царапины, и Бейнс затею отменил — слишком дорогой ценой достанутся образцы.

Ближе к полудню Грим, наблюдавший за раскопками в западном секторе, буквально взорвал связь:

— Эрни!., я вижу какие–то символы!

Бейнс поспешил к нему. Роботы на у частке Грима продвинулись куда глубже, чем на его собственном. Два робота быстро расширили яму, и перед людьми открылась надпись на полированном боку. Капитан спустился вниз и осмотрел её. Пять горизонтальных цепочек символов — явно какое–то сообщение. Возможно, человечество уже сталкивалось с этим языком или подобным ему.

— Джордж, сфотографируй надпись, — приказал капитан навигатору. — Отнеси на корабль, и пусть кибер–система «Трансстара» попробует сделать перевод. Идиоматический, если возможно.

Десять минут спустя Грим уже зачитывал перевод по четырехсторонней связи:

«Этот огромный, герметично запечатанный город позволит его строителям, при условии максимально бережного сжигания остатков топлива и максимально эффективной рециркуляции веществ, отсрочить на тысячу лет исчезновение нашего вида. Это достойный памятник нашему технологическому таланту, проявленному во время катастрофы.

А когда наступит неизбежный конец, это станет для нас достойной гробницей».

Экипаж сделал массу снимков запечатанного города и надписи на его боку, провел все необходимые измерения, собрал образцы песка и камней, после чего покинул планету. Напоследок Бейнс приказал еще раз облететь её, чтобы провести аэрофотосъемку.

На душе у капитана было тяжело. Странные мысли одолевали его: глядя вниз на борозды, покрывающие пустыни, он почему–то представил себе гигантскую птицу; царапающую когтями грунт в поисках еды. Глубокие оспины на возвышенностях напоминали следы от клюва.

Бейнс потряс головой, отгоняя видение. «Старею, — подумал он. — Эти шрамы, скорее всего — результат бездумного образа жизни несчастных уродов, гниющих в своей самодельной гробнице».

— Набирай скорость, — приказал он Фросту. — Летим домой.

Космическая птица Рух дождалась, пока незваные гости покинут систему, слетела со своего насеста в черной кроне Древа Космоса и последовала за ними, невидимая и неуловимая для судовых датчиков. Она сильно проголодалась, и ей хотелось отложить еще одно яйцо.

«Трансстар» достиг родной планеты и исчез в её атмосфере. Космическая птица Рух долго кружила на большой высоте. Потом спустилась ниже, чтобы внимательно рассмотреть планету. И тотчас же другая птица Рух взмыла вверх и атаковала гостью.

— Это моя планета! — крикнула вторая птица Рух. — Убирайся! Откладывай яйца в другом месте!

И тут первая птица заметила, что поверхностный слой планеты наполовину съеден, и поняла, что ошиблась: изобилия здесь нет, а если и было, то его безжалостно уничтожили. Покинув атмосферу планеты, она направилась к Малому Магелланову Облаку. Может быть, там найдется еда.

Вторая птица Рух вернулась обратно и продолжила есть. Чуть позже она наткнулась на месторождение нефти, погрузила клюв глубоко в кору и начала пить: по качеству нефть можно было сравнить с драгоценным выдержанным вином. Птица Рух смаковала каждый глоток, пока не выцедила все до капли.

Пер. Сергея Гонтарева

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ

КАПЕЛЛА‑XII

Моя Муза обожает проказничать. Особенно прятаться. Однажды я нашел её в соседнем барс потягивающей неразбавленный джин. Вчера перерыл дом вверх дном, а она в одиночестве сидела на крыльце и глазела на звезды. В десять–то градусов!

— Чего ради тебя потянуло в такую ночь смотреть на звезды? — сурово спросил я (на самом деле, не сурово: Музы очень обидчивы, и если обижаются, то уходят, а разозлятся — и вовсс не возвращаются).

Она указала на созвездие Возничего, где ярко сияла Капелла.

— Там моя родина. Если бы ты прилетел с другой планеты, разве не хотел бы хоть изредка смотреть на неё, пусть даже без шанса различить на небе?

— Только не тогда, когда на улице десять градусов. Я бы подождал весны, а если невмоготу, переехал бы на юг. А если невозможно ни то, ни другое, надел бы пальто.

— Фи. Все писатели слабаки. По меркам Капеллы‑XII сейчас здесь тропическая жара. На Капелле, когда столбик термометра поднимается до десяти, мы обмахиваемся веерами.

— … Бумажными?

— Кондиционеров на плече не носим, если ты об этом.

— Представляю, какая у вас жара летом.

— О лете и говорю. Зимой же так холодно, что воздух замерзает. И чтобы согреться, мы играем в кислородные снежки.

— Все лучше, чем таскать с собой веер.

— Ну да, а так приходится таскать с собой баллон кислорода и ходить в маске. Ладно, я иду в дом, выпью стакан холодного лимонада. Лёд есть?

— Полная морозилка.

Капелла‑XII оказалась и вполовину не такой страшной, как рисовала Муза. Да, там холоднее, чем на Земле, но если здоровье позволяет, в разгар лета можно щеголять в майке, а на экваторе даже джунгли попадаются. Баллоны с кислородом Муза выдумала. Зимой воздух не замерзает, разве что на крайнем полюсе, где обитают только спаразиты, а им воздух не нужен.

Но если климат на Капелле вполне терпимый, то её обитатели — не совсем. Здесь чем меньше скажешь, тем лучше. Хотя уверен: среди нас, если присмотреться, найдутся экземпляры и похуже. Теперь понятно, почему Муза перебралась на Землю. Но в целом разница между расами не столь велика, поэтому я без труда приспособился, как только выучил основной язык.

В число самых увлекательных — на мой субъективный взгляд, — профессий, что процветают на Капелле, входит профессия писателя. Литераторов там пруд пруди, и в их гущу затесался настоящий гигант, полжизни посвятивший сочинению фантастики о Земле. Его цикл так и называется — «Хроники Земли». Примечательно, что автор даже не догадывался о существовании такой планеты. Он её просто–напросто выдумал, но весьма правдоподобно. У выдуманной планеты те же координаты и то же место в Солнечной системе, что и у реальной Земли, сутки на ней длятся двадцать четыре часа, год — триста шестьдесят пять дней. Совпало даже наличие Луны. Куда ни ткни, n всюду угадал, n — это псевдоним фантаста.

После прочтения «Хроник», я решил побеседовать с их создателем, тем более, жил он неподалеку от моего пристанища. Через его агента договорился о встрече.

Если смотреть сверху, ранчо «Тирцина» напоминает алую суповую тарелку. Все постройки скучены в центре. На холмах, опоясывающих долину, орнаментом расположились стада, а зеленое озерцо на юге, хоть убей, походит на капельку горохового супа.

Дворецкий впустил меня в дом (трехэтажное здание с четырьмя куполами и парой башенок), провел в гостиную и удалился. Вскоре из соседней комнаты показался седеющий, но довольно крепкий мужчина лет семидесяти с полутора десятками килограммов книг за плечами: n собственной персоной. Мы обменялись рукопожатиями (в этом Земля и Капелла схожи). Судя по радостному блеску в глубоко посаженных глазах, гости писателя баловали нечасто. Хотя книги по–прежнему приносят солидный доход, самого творца давным–давно забыли. Я назвался корреспондентом еженедельного издания — мне не хотелось, чтобы правда о моём происхождении бросила тень на придуманную автором Землю. Поэтому мне были рады вдвойне — и как гостю, и как журналисту.

n кивком указал на два уютных кресла у широкого окна, откуда открывался вид на красное пастбище с мирно пасущимися капелльскими быками.

— Как видите, — без лишних предисловий начал литератор, — я стал настоящим затворником. Дети выросли и разъехались, жена путешествует по континенту, скупая безделушки, антикварную мебель и всякий хлам. Но я не ропщу.

— Сочинять не бросили?

— Ни в коем случае. Стабильно выпускаю книгу каждые полгода. Содержание, правда, не меняется. — хохотнул n.

— Я ваш давний поклонник, — соврал я, — и всегда восхищался вашим богатым воображением. Особенно мне нравятся «Хроники Земли», хоть они и являются весьма скромной частью вашего творчества. Если не возражаете, давайте обсудим их.

На лице n отразилось легкое разочарование, и немудрено: при всей своей популярности «Хроники Земли» раскупались куда хуже, нежели «Хроники Тирцина», а на Капелле-ХІІ сердце писателя там, где гонорары. Надо сказать, «Тирцин» меня не впечатлил. Не имею ничего против говорящих животных и прыгающих с ветки на ветку супергероев, но вопреки, а может и благодаря, моей страсти к фантастической литературе, мне претят пешие экскурсии в жанр, требующий легкого, почти магического, прикосновения.

n скрыл разочарование за обворожительной улыбкой, смягчившей грубые черты.

— Прошу, продолжайте, — любезно поощрил он.

— Больше всего меня поразил главный герой и его подвиги. Даже не поразил, а озадачил. Возможно, у него есть реальный прототип?

n покачал головой.

— Нет. Я его полностью выдумал.

Значит, моя догадка оказалась верна.

— Что же вас так озадачило в Тоне Картере? — спросил n.

— Опустим тот факт, что он не стареет. Вы объясняете это «генетическими трансформациями, вызванными путешествием в астрал», а в случае с принцессой — «божественными свойствами, заложенными в её трепетной природе». В Картере меня смущает мотивация.

— Мотивация! — изумленно воскликнул n. — По–моему, с ней все предельно ясно. Он глубоко предан второй родине и всячески пытается остановить бессмысленное кровопролитие. К вашему сведению, Тон Картер — идеалист до мозга костей.

— Допустим, но согласитесь, его образ весьма противоречив. Он говорит, что ненавидит войну, а сам, очертя голову, бросается в каждый бой. Говорит, что презирает подлость, но сам никогда не играет в открытую и подставляет других по поводу и без. Наконец, его откровенное предательство…

— Предательство?! — выпалил n вне себя от изумления.

— Давайте сначала, — миролюбиво предложил я. — В «Принцессе Земли» герой попадает на Землю из астрала и сразу оказывается в гуще военного конфликта. Вскоре страна, ставшая его второй родиной, вступает в войну. Картер тут же записывается в добровольцы и яростно сражается с противником. Сражается так яростно и убивает столько плохих парней, что у читателя складывается впечатление, будто Тон выиграл войну в одиночку. Однако при этом он ухитряется остаться в стороне. В прессе о нем ни слова, его как ветром сдувает. Не говоря уже о том, что после войны Тон женился на принцессе Торе, против которой, собственно, и сражались хорошие парни.

— Опуская тот факт, что под воинственным обличьем Тона таится скромный, не жаждущий славы человек, его исчезновению есть логичное объяснение. — холодно парировал n, — Если перечитаете книгу, то узнаете, что сразу после свадьбы Тон попадает в астрал, а оттуда — прямиком на Капеллу-ХII…

— Где томится двадцать три года, прежде чем ему удается спроецировать своё астральное «я» сквозь пространство и время, — подхватил я, — Вернувшись на Землю («Боги Земли: часть I»), Тон узнает что принцесса пропала, а планета вновь втянута в глобальный вооруженный конфликт. Естественно, вторая родина опять ввязывается в войну. Как настоящий патриот — или правильнее сказать шовинист? — Тон откладывает поиски принцессы до лучших времен, а сам всё с тем же пылом бросается в драку, пока его не комиссуют из–за серьезного ранения в живот. Оправившись, он отправляется на поиски принцессы, но при этом так сильно переживает за судьбу страны, что применяет свои телепатические способности для создания супероружия, которое позволило без усилий победить плохих парней. Правда, после войны оружие попадает в руки союзника, а тот на поверку оказывается плохим парнем… К слову, меня слегка обескуражило название, ведь изначально плохие парни не метили в боги.

— Верно, — нехотя признал n. — Просто на «Суперменов» спрос был бы меньше. Литература — мой хлеб, поэтому я предпочёл «Богов». Но мы отклонились от темы, речь шла о мотивации Тона Картера.

— Да, конечно. Итак, в последней главе Тон не находит принцессу, и дальше события разворачиваются уже в «Полководце Земли». По–прежнему незаметный, вопреки заслугам на поле боя и невоспетый за создание сверхоружия. Тон продолжает поиски. Внезапно начинается новая война, правда, не столь глобальная. И снова наш герой, пылая патриотизмом, совершает подвиг за подвигом. Но на сей раз, несмотря на всю его доблесть, хорошие парни вынуждены заключить мир. Не спуская телепатического взора с военных, Тон возобновляет поиски, прочёсывает каждый континент — но тщетно. И снова война, крайне незначительная, и снова Тон кидается в бой, но тут — о чудо! — хороших парней загоняют в тупик и толкают на перемирие. Благодаря телепатии, наш герой полностью контролирует воинскую мощь (что соответствует названию), и в случае малейшей угрозы для второй родины готов развязать третью мировую. Какая ирония — так ненавидеть войну; но при этом так мастерски воевать.

На бледных щеках n выступили красноватые пятна.

— Только военным искусством можно доказать преданность государству! — заявил он, — Мы говорим о расе, у которой война в крови. До появления Картера Земля знала сотни, тысячи войн! Знаете, каких трудов мне стоило создать достоверный фон! Все это отражено в первой «Хронике» через воспоминания персонажей. Резня, мародерство, бессмысленное уничтожение целых городов и наций. Карфаген должен быть разрушен, — n заломил руки, — А чем еще Картер мог помочь второй родине? Только телепатическим контролем над военной машиной. Разве отвага на поле боя и безграничная любовь к принцессе не лучшее доказательство его благородных намерений?

— Допустим, — покладисто согласился я, — Однако в конце книги Картер восстает против хороших парней. Плетет интриги, вмешивается в систему правосудия — как всегда исподтишка, — а в результате подавляет всех морально, эмоционально, умственно и экономически. Как итог, никто у же не понимает над каким горизонтом завтра взойдет солнце. Он что, обозлился на соотечественников, потому что обнаружил принцессу отплясывающей в низкопробном стриптиз–баре в Буффало, и решил отомстить?

n исступленно заломил руки. В оконном стекле на фоне алых пастбищ, где бродил капелльский скот, его лицо, искаженное гримасой боли, казалось воплощением отчаяния.

— Не знаю. — наконец выдавил он, — Тон Картер совсем от рук отбился. Напрасно я сделал его идеалистом — теперь жалею. Даже страшно начинать четвертую книгу. Я надеялся исправить ситуацию, отдав бразды молодому поколению, но теперь… теперь сомневаюсь. Вы же помните, у Тона и принцессы появился сын. Подумывал сделать его героем, но стоит взяться за перо, и перед глазами всплывают чудовищные картины. Анархия, хаос, голод, вселенские катастрофы. Словом, то, что пострашнее войны. Умоляю, помогите: я не знаю, как поступить.

Я встал. Меньше всего на свете мне хотелось повергнуть гиганта, выбить почву у него из–под ног. Бормоча невнятные извинения, я поспешил к двери.

Когда я вернулся. Муза мирно спала в гостевой спальне. Я застыл на пороге, любуясь золотом волос на подушке, лукавым эльфийским личиком. Естественно, меня, как и большинство, не устраивает нынешнее положение вещей, но в глубине души я люблю свою планету, где родился и вырос. Это прекрасная земля надежд и трепетных свершений, рай, что никогда не содрогнется от поступи грозного полководца.

Где бы вы ни были, спасибо, милостивые боги и богини, за то. что сотворили Землю настоящей, а фантазии n так и остались фантазиями.

Бросаю последний взгляд на спящую Музу. Потом тихонько затворяю дверь и поворачиваю ключ в замке. Конечно, если Муза захочет уйти, замок её не остановит, но он — верное доказательство того, что я хочу видеть её рядом. Может, она поймет и останется.

АЛЬФЕРАЦ‑VI

Итак, я прибыл на Альферац‑VI.

— Не забудь зонтик. — напутствовала Муза перед отлетом, — На Альфераце‑VI дождь льёт триста шестьдесят четыре дня в году.

Муза, как всегда, преувеличивает. Уровень осадков здесь не выше, чем на Земле. Да и погода и рельеф местности мало отличаются от земных.

Жить я решил в гостеприимной стране Веспуча, а сочинять — в красочном городке Серилья. Но прежде предстояло освоить веспучианский язык. В этом мне помогала юная красавица Венда. Благодаря ей я научился мастерски спрягать веспучианские глаголы и конструировать веспучианские предложения.

Венда выручала меня во всем: устроила в живописной гостинице и составляла мне компанию в перерывах между занятиями. Венда очень высокая, стройная, с каштановыми волосами и лучистыми серыми глазами. Я обязан ей неменьше, чем Музе.

Вскоре по прибытию меня ждала встреча с бурами — поистине уникальными травоядными животными с шарообразными конечностями вместо ног из–за чего они не ходят, а катаются. Буры покрыты пушистой светоотражающей шерстью однородного оттенка — как правило, голубой, красной или желтой, но иногда попадается зеленая. У этих массивных, приземистых существ по три глаза: два круглых, светящихся, располагаются над передними конечностями, а один прямоугольный невероятных размеров венчает длинную морду. упираясь в чуть скошенный спинной горб.

Для веспучианцев буры — вьючные животные и средство передвижения. На них они ездят верхом, но чаще запрягают в повозки, которые крепят к крупу животного с помощью легкого деревянного шеста. Повозки по–своему уникальны. Деревянные, яркие, трёх метров в длину; они состоят из бочкообразного кузова и передней части. Кузов цилиндрической формы опирается на четыре сочлененные ходули с надувными резиновыми подошвами. К кузову под углом сорок пять градусов, носом вниз, крепится передняя часть, слегка суживающаяся и заканчивающаяся продолговатым багажником.

Внутри кузова есть распределительный механизм, четырьмя независимыми зубчатыми передачами соединенный с четырьмя ходулями снаружи. Когда бур тащит повозку, в распределительном механизме создаются возвратнопоступательные движения, которые передаются посредством шсстсрёнок на ходули и заставляют последние поочередно подниматься, заносить вперёд резиновые подошвы и опускаться. Когда бур поворачивает, на соответствующую переднюю ходулю ложится дополнительная нагрузка, и связь ходули с распределительным механизмом разрывается. Тогда она начинает функционировать как опорная нога, точка разворота — до тех пор, пока нагрузка не вернется к исходной.

Буры обучены четырём простейшим командам — одна, трехсложная, означает «Пошёл!», три односложные — «Тпру!», «Влево!» и «Вправо!». Вожжи в руках возничего крепятся к передним конечностям буров — для дополнительной стимуляции.

Веспучианский прогресс в области транспорта поразил меня до глубины души. Казалось, в плане перевозок веспучианцы превзошли самих себя и вряд ли сумеют удивить чем–то в будущем. Но вообразите моё изумление, когда, возвращаясь с послеобеденной прогулки, я наткнулся на повозку, катившуюся по дороге без помощи бура!

Автоматические повозки здесь делаются преимущественно из металла и разительно отличаются от своих деревянных собратьев. Спереди багажного отсека крепятся две крохотные фары, над ними торчат две заостренные ручки — по–видимому, рычаги управления. Даже звук повозки производят совсем другой. В деревянных тихонько щелкают шестерни, а автоматические беспрерывно фыркают, причем фырканье идет из задней трубы, полуприкрытой тонкими, словно пряжа, проводами.

Не мешкая, я отыскал Венду и поделился с ней ошеломительным открытием. Как выяснилось, на восточном берегу реки Серилья расположился завод по производству локомобилей — так называют эти чудо–повозки. Локомобили не представляют собой ничего нового, пояснила Венда, но все же относительно редки, поскольку владелец и основатель завода лишь недавно внедрил передовые технологии, которые позволяют наладить массовое производство. А виденная мной модель — лишь первая ласточка, предвестница тысяч, если не миллионов, других.

На следующее утро Венда, имевшая доступ как в высокосветские, так и в околосветские круги местного общества, привела меня на завод познакомить с владельцем. Его кабинет находился на двадцать шестом этаже внушительного административного здания. Хозяин, скромный, непритязательный человек среднего роста, лет шестидесяти, решительно замотал головой, заслышав моё подобострастное «господин изобретатель». Звали его Энриг Ордф.

В Серилье меня уже знали как писателя, а поскольку у всспучианцсв слова «писатель» и «журналист» на редкость схожи, мистер Ордф справедливо предположил, что к нему прислали корреспондента местного издания. Я не стал его разубеждать. После ухода Венды он у гостил меня сигарой и закурил сам. Потом встал у огромного окна и поманил меня пальцем.

— Видите вдали здания из гофрированной стали? Наш сталелитейный завод. Большой синий комплекс в центре — штамповочная, рядом — цех цветного литья, с другой стороны — железо–литейный. Вон в тех просторных складах на берегу реки хранятся комплектующие с других заводов и двигатели для локомобилей. А это длинное здание напротив административного — сборочная мастерская. Если приглядеться, можно заметить, как новенькие «ордфы» прямо с конвейера грузят на речные суда в порту.

Я прищурился на ярком свету: глянцевые «ордфы» потоком текли из ворот мастерской на погрузчик, а с него — на четыре баржи.

У меня захватило дух. Не столько из–за масштабов серильского завода, сколько из–за таланта его основателя. Даже заурядный вид и скромная биография инженера, переквалифицировавшегося в предприниматели, не отменяли того факта, что мне выпала чссть стоять рядом с величайшим гением, равных которому на Альфераце‑VІ нет и не предвидится. Увы, я не журналист, иначе бы сочинил потрясающую статью об этом уникуме, но как простому писателю мне оставалось только молча восхищаться и глазеть.

Мистер Ордф шагну л к двери.

— Идемте. Со временем у меня туго, но, думаю, успею показать, как собирают «ордфы».

Миновав вереницу этажей и кабинетов, где сидели администраторы, кураторы, инженеры, технологи, бухгалтеры, секретари и офисные помощницы, мы спустились в вестибюль. Мистер Ордф прямиком направился в сборочный цех, откуда доносился громкий лязг и скрежет. Сразу за дверью к высоким мосткам вела железная лестница. Мой проводник стал карабкаться по ступеням, я последовал за ним.

Внизу творилось нечто невообразимое, но постепенно глаз начал различать детали: движущаяся платформа по всей длине здания оказалась конвейером: странные предметы, висящие прямо под рукой у рабочих — инструментами: а диковинные приспособления всех форм и размеров — деталями для будущих «ордфов».

Прямо при мне из груды запчастей сложился сперва полу цилиндрический, а потом и полномасштабный кузов на одной, двух, трёх, наконец, четырёх опорах. После на заклепках приладили переднюю часть.

— При разработке «ордфов» мы ориентировались на классическую модель повозок. — Ордф повысил голос, силясь перекричать шум. — Она надежна и привычна для покупателей. Внешне локомобили ничем не отличаются от предшественников, но это только внешне. Другое дело внутренняя комплектация. Например, в передней части, помимо багажника располагается топливный бак. Верхняя часть багажника открывается по общему принципу, а внизу расположена трубка для упрощенной заливки топлива. Естественно, трубку держат закрытой во избежание утечки.

К слову, в передней части отсутствовали заостренные ручки, замеченные мною ранее. Я не колеблясь спросил, где они и для чего вообще.

— Их установят позже, — ответил Ордф. — Левая зажигает фары, а правая включает клаксон. Кстати, фары и клаксон тоже поставят после, вместе с аккумулятором.

Шагая по мосткам, мы очутились над большим чаном, до краев наполненным коричневой жижей. Здесь конвейер обрывался и продолжался уже с другой стороны. Специальный подъемник, раскачиваясь взад–вперед, цеплял «ордф», опускал в чан и потом ставил на второй конвейер. Параллельные ряды мощных вентиляторов высушивали краску, и вскоре «ордф» уже сиял глянцевыми коричневыми боками.

Процесс покраски восхищал оперативностью, но кое–что смутило меня.

— Чан только один? — спросил я у Ордфа.

Тот кивнул:

— Грунтовка смешана с глазурью. — Изобретатель явно не понял мой намек.

— В смысле, вы красите все локомобили в коричневый цвет?

— Разумеется!

— А если покупатель захочет красный, синий или желтый?

Ордф засмеялся.

— Да хоть в крапинку, лишь бы коричневую.

Я решил нс настаивать.

Среди общей толчеи внизу моё внимание привлекло несколько человек, ничуть не походивших на простых трудяг. Они щеголяли в черных костюмах с кожаными заплатками на локтях, в черных кепках с длинным остроконечным козырьком и черных тупоносых ботинках. Огрызками желтых карандашей они поминутно строчили что–то в черных записных книжках, наблюдая за сборкой со стороны. Время от времени кто–нибудь из них подбегал к рабочим и принимался бурно жестикулировать и кричать.

Не в силах совладать с любопытством, я поинтересовался, кто эти люди.

— Прорабы, конечно, — с готовностью отозвался Ордф.

— Но зачем так много? — вырвалось у меня. — Разве рабочим нужен столь пристальный контроль?

— Контроль — это далеко не всё. Их основная задача — придумывать, как повысить производительность труда и сократить издержки. Моя цель — сделать «ордфы» доступными для каждого, а для этого нужно постоянно наращивать объемы выпуска. Чем меньше лишних телодвижений, тем выше эффективность рабочих Настанет день, и сборкой полностью займутся автоматы.

— Я, конечно, не специалист, но ведь автоматы — за исключением самых дорогих — ограничиваются элементарным функционалом, а прогресс будет требовать от локомобилей все новых и более сложных усовершенствований, разве нет?

— Только не на моей фабрике! — отрезал Ордф.

— На вашей, может, и нет, но, согласитесь, рано или поздно другие предприниматели построят — если уже не построили — новые заводы. Где гарантия, что они, не обладая вашим идеализмом, не начнут целенаправленно добавлять всё новые комплектующие, менять саму линейку; дабы привлечь максимум покупателей и оправдать высокие расценки? В итоге, локомобили усовершенствуются настолько, что автоматическая сборка перестанет окупаться. По–моему; логично.

— Меня это не тревожит!

— Но вам придется с ними конкурировать, читай — постоянно менять комплектацию локомобилей. Не боитесь окончательно попасть в зависимость от неквалифицированной рабочей силы? А если автоматы вытеснят человеческий труд во всех других отраслях, не останется ли ваше производство белой вороной?

— Чушь! — воскликнул Ордф, но на его лицо набежала тень.

Внизу рабочие сняли верхнюю часть кузова и с помощью лебедки установили громоздкий многоступенчатый агрегат. «Это и есть двигатель, который приводит локомобиль в действие», — объяснил мистер Ордф. Тем временем, кузов обрастал различными приспособлениями, в частности, появился рулевой механизм. Принцип его действия заключался в том, что в ответ на давление, оказываемое на один из двух наугольников, встроенных в бока кузова, он заставлял одну из передних ходулей функционировать в качестве опоры, точки вращения.

Особенно меня заинтересовал двигатель, и мистер Ордф любезно поведал о принципе его работы.

— Суть его работы в том, что он использует серию чередующихся вспышек для перемещения взад–вперед четырех поршней в продолговатых цилиндрах со скоростью, которая зависит от частоты вспышек. Каждый поршень соединяется с соответствующей ходулей посредством шатуна, который сконструирован таким образом, что поднимает ходулю, когда поршень перемещается вперед, и опускает её, когда поршень начинает возвратное движение. Все наши двигатели рассчитаны на работу в режиме, который мы называем «двойным чередующимся ходом»: правая задняя ходуля, правая передняя, левая задняя, левая передняя и так далее. Разумеется, есть масса других комбинаций, но мы обнаружили, что эта обеспечивает наиболее плавный ход и наименьший износ двигателя. Что касается заднего хода и системы торможения, они еще в стадии разработки.

— Откуда берутся вспышки?

— Говоря простым языком, мы испаряем горючую смесь, смешиваем с воздухом и нагнетаем в цилиндры, где она воспламеняется от искры.

— Где берёте топливо?

— Производим из зерна. Естественно, этим занимаемся не мы, а спиртозаводы. В качестве сырья используется пшеница, кукуруза, рожь, овес. По неизвестной пока причине, локомобилям больше по нутру овес.

Прочие манипуляции оказались не столь захватывающими и включали установку аккумулятора, фар, клаксона, выхлопной трубы, фильтров (те самые тонкие, словно пряжа, провода, прикрывающие трубу), сидений и так далее. Последней закрепили приборную панель — аккурат на стыке кузова и передней части.

Наконец мы очутились на огороженной перилами площадке, где конвейер обрывался. После тщательной проверки в «ордфы» заливали топливо, и после этого лязг, скрежет и грохот завода тонул в череде оглушительных фырканий.

Потрясенный, я глазел по сторонам, как вдруг в тени ворот, откуда выплывали готовые «ордфы», заметил парочку в серых костюмах и надвинутых на глаза шляпах. Один лихорадочно что–то строчил в блокноте, другой непрерывно щелкал затвором фотоаппарата.

Увидав незнакомцев, мистер Ордф побледнел.

— Взять этих двоих! — крикнул он ближайшему прорабу. — Они шпионы!

На зов откликнулись сразу шестеро прорабов. Вооружившись гаечными ключами, ломами, молотками, арматурой — словом, всем, что подвернулось под руку, они начали надвигаться на непрошенных гостей. Те бросились наутёк, фотограф даже в спешке обронил камеру.

Мистер Ордф кинулся вниз по зигзагообразной лестнице. В недоумении я поспешил за ним, но не смог угнаться. Пробравшись сквозь толпу рабочих и вереницу рычащих «ордфов», я наткнулся на Ордфа — тот возвращался с реки, а шестеро прорабов подавленно плелись следом.

— Смылись, — хмуро объявил изобретатель с порога. — На реке их ждала лодка.

— Кто они такие, сэр?

— Братья Оджид. Который месяц тут отираются, вынюхивают, крадут мои идеи!

— Вот как! Они тоже выпускают локомобили.

Мистер Ордф презрительно фыркнул:

— Ха!

Видя, как он расстроен, я воздержался от дальнейших расспросов. Да и время поджимало. После неприятной стычки мы направились в административный корпус и церемонно простились.

С удовольствием поведал бы читателю о том, как мистер Ордф разделался с коварными братьями Оджид, как исполнил свою мечту сделать «ордфы» доступными каждому, но увы: писатели ограничены по времени не хуже капиталистов. Вскоре после визита на завод я попрощался с Вендой и отбыл на Землю.

Муза сидела в гостиной и собирала паззл.

— Привет! — сказала она так буднично, словно я вышел из кабинета, а не прилетел с отдаленной планеты. — Как там Альферац‑VI?

— Прекрасно.

Я рассказал ей о бурах, о механических повозках, локомобилях, заводе. Не упомянул только Венду. (В некоторых вопросах Музы весьма щепетильны, поэтому нужно держать ухо востро.)

— Очень похоже на Землю‑II, — заметила Муза дослушав мой отчет.

— Земля‑II?

— Планета Солнечной системы по соседству с нами. Очень жуткое место. Не советовала бы соваться туда.

— Там тоже есть автоматические повозки без буров?

— Там есть автоматические буры без повозок.

Я вытаращил глаза, но эльфийское личико было сама невинность. Через окно гостиной виднелся полуденный холм, тропинки и дома.

— По–моему, ты заливаешь, — пробормотал я.

— Честное слово! Сначала на Земле-ІІ появились автоматические повозки, потом для них придумали буров и постепенно научили их передвигаться самостоятельно. Люди никогда не довольствуются тем, что имеют — разве ты не понял?

Я снова уставился на неё и, наконец, промямлил:

— Ладно, пойду готовить ужин.

Муза иногда преувеличивает, но никогда не врёт. Если говорит, что такая цивилизация существует, значит, так и есть. Похоже, мы единственные во Вселенной любим ходить пешком, а может, нам просто лень придумать альтернативу.

Пер. Анны Петрушиной

ДОКЛАД ОБ ОСОБЕННОСТЯХ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ ПОЛОВ НА АРКТУРЕ-Х

Если Элисон Беннет без умолку трещала о своих похождениях, то Хьюберт Гаррингтон пока не встретил ту единственную. Непонятно, как штаб галактических исследований додумался записать их в одну команду для изучения сексуальной жизни нотантанавитов. Впрочем, в подборе антропологов штаб никогда не отличался особым чутьем, поэтому нынешний расклад был скорее правилом, нежели исключением.

Хьюберт посадил «малютку» посреди огромной поляны и вслед за Элисон ступил в высокую по пояс траву под ласковые лучи местного светила. Полуденное солнце, ослепительно–голубое небо, приятный южный ветерок… Впервые после отлета с базы Герберт воспрянул духом. На фоне умиротворяющих пейзажей можно вытерпеть очень многое, даже озабоченную брюнетку. Тем более что терпеть всего каких–то семьдесят два часа.

Элисон загубила эти робкие надежды на корню. Уперев руки в пышные боки, она окинула ландшафт ехидным взором. Блестящие от росы лесистые склоны и долины тянулись салатовыми грядами к горам цвета нежного бисквита. Но если первозданная красота и достучалась до спрятанного за семью замками сердца Элисон, она вида не подала.

Её взгляд скользнул по колышущейся у ног густой траве.

— Похоже на сено, — сказала Элисон и насмешливо покосилась на Хьюберта. — Когда–нибудь спал на сене?

Природа одарила Хьюберта телом футболиста и душой поэта. Но после длительного общения с Элисон его чувствительность заметно притупилась. Как человек высококультурный он всегда пасовал перед двусмысленностью. Вот и сейчас моргнул и покраснел.

— Ну так как? — не отставала Элисон.

— Может, пару раз. В детстве, — промямлил Хьюберт

— В детстве! Вот умора!

«Стерва». — мысленно ругнулся Хьюберт и сказал:

— Нам надо спешить, если хотим засветло найти деревню. Вдруг поиски затяну тся.

— Не затянутся, — возразила Элисон. — Вон провожатые явились.

Хьюберт обернулся. Через поляну к ним шли тринадцать туземцев. Без сомнения нотантанавиты. Антрополог вживую их ещё не видел, но досконально изучил фотодосье, так что без труда узнал бы представителя инопланетной расы даже в лондонском тумане.

Здешние гуманоиды разительно отличались от людей: полоска ярко–рыжих волос, выбритых на индейский манер, поднималась прямо от широкого носа и шла через голову до середины спины: глаза, посаженные по бокам головы, смотрели на триста шестьдесят градусов; веснушки буквально усыпали их обнаженные тела, отчего те казались кирпично–красными.

Вопреки причудливой внешности, нотантанавиты слыли народом дружелюбным — по крайней мере, так утверждал двадцать второй пункт «Подробного отчета о расах, населяющих Арктур-Х» Однако приближающаяся чертова дюжина особого доверия не внушала. Вылитые краснокожие на тропе войны.

Элисон побледнела как мел.

— Успокойся, — прошептал Хьюберт. — Нам ничего не угрожает. В отчете сказано, что они «дружелюбные». К тому же штаб запретил брать с собой оружие — следовательно, опасности нет.

— Заткнись! — рыкнула Элисон.

Хьюберт рассердился. Одно дело — её двусмысленные фразочки. И совсем другое — хамство в ответ на попытку успокоить. Он даже было открыл рот, чтобы высказать ей то, что он о ней думает, как вдруг заметил её дрожащие руки, испуганный взгляд — и промолчал. Только бы не сорвалась и не сбежала.

Но Элисон справилась. Она не шелохнулась, когда глава «делегации» остановился от них в паре метров и взмахнул копьем. Согласно «Подробному отчету» этот грозный жест подразумевал стандартную процедуру знакомства Поскольку Хьюберт свято верил инструкциям, то отреагировал соответственно. Ткнув себя в грудь, он на ломаном галактическом обратился к аборигену:

— Меня звать Хьюберт.

Потом указал на напарницу:

— Женщину звать Элисон. А тебя?

Наконечник копья уперся в землю.

— Меня звать Титантотум. Моя есть великий вождь… Вы везти подарки великий вождь?

Хьюберт кивнул:

— Мы везти много подарков от великий вождь в небе. Мы хотеть пойти в ваша деревня. Великий вождь понимать?

— Великий вождь понимать. Вы давать подарки, мы вести вас в деревня.

— Сейчас принесу, — вызвалась Элисон, исчезая в корабле.

Титантотум не сводил с неё глаз, точнее один — тот, который видел Хьюберт А может, ему почудилось. С нотантанавитами не поймешь.

— Твоя женщина? — поинтересовался Титантотум.

— Нет. Женщина принадлежать экспедиции.

Титантотум на секунду опешил. Он окинул Хьюберта сначала одним глазом, потом вторым. Внезапно тонкие, чувственные губы вождя растянулись в похабную ухмылку. Он что–то сказал на местном наречии, сопроводив слова — заливистым смехом. После этого захохотали все.

Это заинтриговало и озадачило Хьюберта. Когда Элисон вернулась с чемоданом безделушек, вождь смерил её всё тем же пристальным взглядом и снова обратился к своим спутникам. И снова над поляной разнесся взрыв хохота.

Тем временем Элисон оправилась от шока.

— Ржут как кони, — с привычной дерзостью бросила она. — Интересно, над чем?

— Да явно какая–нибудь пошлость… Ладно, идем.

Титантотум задрал над головой копье и свободной рукой поманил гостей за собой. Хьюберт забрал у Элисон чемодан, и антропологи шагнули за вождем. В следующий момент их окружили нотантанавиты. Трое спереди, трое сзади, и по трое с каждой стороны. Возглавляемая Титантотумом колонна отправилась в путь.

— Они как будто боятся, что мы сбежим, — нервно произнес Хьюберт.

— Глупости! — отмахнулась Элисон. — Нас просто охраняют.

— Но от кого? На планете нет диких зверей. На этот счёт в «Подробном отчёте» на страницу сто одиннадцать…

— Отчёт, отчёт! — В карих глазах Элисон вспыхнуло негодование. — А другие книги ты читаешь? На борту есть Кинси[33] без купюр. Спорим, ты не удосужился его даже полистать.

— Какое отношение порочные пристрастия отдельных предков могут иметь к нашей экспедиции? — сухо спросил Хьюберт.

— А почитать просто так, для души?

Хьюберт не ответил. Элисон улыбнулась:

— Мне понравилось про домохозяйку из захолустья. У её мужа никак не…

— Ничего не хочу слышать, — перебил её Хьюберт.

— Ну и ладно. — Элисон обиженно замолчала.

Воспользовавшись передышкой, Хьюберт решил осмотреться. Протоптанная тропа вилась среди лесов и плодородных полей с пробивающимися ростками местной зелени. «Какой чистый юный мир! — с тоской размышлял Хьюберт, — девственный край, наивно ждущий, когда его осквернят иммигранты. Так непорочная девушка предвкушает, как её подцепят на звездной улице и продадут в галактический бордель».

Антрополог вздохнул. Идеалист по натуре, он остро реагировал на суровые реалии жизни. Ему хотелось надеяться, что в галактике есть что–то выше и благороднее, нежели передовое сельское хозяйство и секс.

Он непроизвольно глянул на Элисон. Следом молнией промелькнула мысль: чего ради такая страстная особа подалась в антропологи? В глаза бросилось нарочитое покачивание бедрами из серии «не проходите мимо». Для женщины под тридцать она была на редкость хороша, но это не повод так демонстративно бравировать своими формами. Даже сейчас: ну зачем, собираясь в гости к примитивному народу, надевать тесные шорты? Зачем натягивать свитер в обтяжку — ни вздохнуть, ни выдохнуть? Перед кем фасонить? Перед местными? Это для них она размалевалась? Хотя нет… Темные, как ночь, ресницы у неё свои, без намека на тушь.

И почему она до сих пор не замужем? Наверное, запретный плод слаще брачных уз.

В следующий миг Хьюберт опомнился и вновь сосредоточился на местности. У подножия небольшой долины начиналась деревня. Отнюдь не маленькая по меркам нотантанавитов. Около шестидесяти домиков из розовой глины хаотично рассыпались вокруг главной площади. В центре возвышалась круглая постройка, формой и текстурой отличавшаяся от других зданий.

Похоже, гостей ждали, ибо население деревни собралось на окраине. Хьюберт впервые увидел местных женщин. По–чему–то в фотоприложении к «Подробному отчету» не было фотографий представительниц слабого пола.

Хьюберт покраснел так, как не краснел никогда. В голове пронеслось одно слово — дыни. Какая сила не даст им упасть и почему в отчёте не отражен столь уникальный феномен?

Он исподтишка покосился на напарницу — узнать, как она воспринимает внезапное открытие. Он ожидал увидеть шок или на худой конец изумление. Однако вместо этого увидел злость. И не только злость, но и зависть.

Впервые за несколько недель Хьюберт испытал счастье. Впрочем, ненадолго. На входе в деревню вождь ткнул пальцем в землян и произнес уже знакомую фразу на своем наречии. Местные — и мужчины, и женщины, и дети — залились звонким смехом.

— Похоже, мы сразили их наповал, — пошутила Элисон, но морщинки у глаз выдавали её обеспокоенность.

Хьюберт тоже не на шутку встревожился: он заметил, как изменилось поведение провожатых. Недоумение на их веснушчатых лицах сменилось мрачным, целенаправленным любопытством.

В деревне Хьюберт замедлил шаг. Но тут же последовал болезненный укол ниже спины. Антрополог подпрыгнул как ужаленный. Вслед за ним Элисон.

— Минуточку! Мы граждане Земли. Вы не имеете права… — начал он и снова подпрыгнул.

Пришлось шагать дальше. Хьюберт злился не столько на туземцев, сколько на штаб и запрет брать оружие. Забота о примитивных народах — это прекрасно, но должна же быть элементарная логика!

Извилистая улочка привела процессию к круглому зданию в центре площади. Издалека оно выглядело вполне безобидным, но разве с окраины разглядишь решетки на окнах? Деревянные, разумеется, но солидные — руками не сломать.

Без лишних объяснений Титантотум распахнул дверь, и пленников втолкнули внутрь. Дверь захлопнулась, громыхнул тяжелый засов.

У антропологов пропал дар речи. С улицы по–прежнему доносились смешки, сквозь прутья решетки на землян таращились любопытные нотантанавиты.

Посреди темницы стоял круглый помост, устланный соломой. Хьюберт поставил чемодан на грязный пол, а сам устроился на помосте. Вскоре к нему присоединилась Элисон.

— Они еще пожалеют! — процедил Хьюберт.

— Ты о чём?

— О парочке шутников, накропавших «Подробный отчёт»! «На редкость дружелюбный народ… Неприхотливые, добрые гуманоиды, ведущие безмятежное существование на экзотических просторах планеты… Ни забот, ни хлопот, только смех, любовь да умиротворенность тихой заводи». Это ж надо было написать подобную чушь, а после выдать за истину в последней инстанции!

— А я предупреждала, что ты тратишь время впустую. Брал бы пример с меня и читал Кинси. А знаешь ли ты, сколько раз…

— Довольно! — Хьюберт с досадой хлопнул себя по коленке. — Хватит дурачиться!

— Хватит так хватит. А если серьезно, что нам делать? «Отчёт» случайно не советует, как выбраться из глиняной тюряги?

— В том–то и дело.

— В чём? — нахмурилась Элисон. — Прости, я наверное туповата, никак не могу уловить ход твоей гениальной мысли.

— Я о тюрьме. Заметила, как местные таращились на нас, как смеялись. В компании с опасными преступниками так себя не ведут. По виду мы почти не отличаемся от них, значит. дело не во внешности.

— Тем не менее, их что–то насторожило, — подхватила Элисон. — Если не физические данные, то тогда…

— Вот именно. Никакая это не тюрьма, это психушка, — заключил Хьюберт.

— Слушай, мы перебрали все варианты, почему нас записали в психи, — полчаса спустя сетовала Элисон. — Ни один не годится. Что дальше?

— Будем думать дальше, — отозвался Хьюберт, — пока не разберемся… И хватит ходить туда–сюда.

— Еще чего! — фыркнула Элисон.

Но через секунду обессилено плюхнулась на помост и угрюмо уставилась в пол.

Солнце садилось, темница погрузилась во мрак. В окне то и дело возникали любопытные физиономии нотантанавитов, но Хьюберт уже привык к этому и не обращал на них внимания. Куда больше его занимала причина, по которой они оказались здесь. Каким бы ни было их отклонение от нормы, оно явно присутствовало у них обоих. А значит, и у человеческой расы в целом…

Впрочем, необязательно. Знакомство нотантанавитов с землянами было весьма поверхностным. Оно ограничивалось хамоватыми межпланетными торговцами, обучившими аборигенов галактическому наречию, и злосчастными авторами «Подробного отчёта» — Артуром Аберкромби и Луэллой Хиггинс. Рассудив, что торговцы здесь ни при чём. Хьюберт сосредоточился на антропологах. По–видимому, те полностью соответствовали психическим нормам туземцев. Оставалось понять, чем предшественники отличались от них с Элисон, и это обещало дать ключ к решению проблемы.

Единственная загвоздка — он лично не знал антропологов и понятия не имел, что это за люди. Его размышления прервал ужин, принесённый женщиной из местных. При взгляде на неё Хьюберт в очередной раз подивился невероятной силе грудных мышц туземки.

Нотантанавитка стала просовывать многочисленные кушанья в окно, а Хьюберт принимал их, хотя есть не собирался — они с Элисон успели перекусить сухпайками из поясных контейнеров. Он бы с удовольствием порасспрашивал нотантанавитку, но та поспешно ретировалась. Даже её походка завораживала…

— Потаскуха! — бросила Элисон. — Хоть бы лифчик надела!

— Это же примитивный народ, — возразил Хьюберт. — Им чуждо наше чувство греха и комплекс вины за собственное тело.

— Бред! — огрызнулась Элисон. — Ты её видел? Ходячая секс–бомба. Так что не надо мне вешать лапшу на уши!

Хьюберт разинул рот, но тут же захлопнул, досадуя, что снова отвлекся. Стоя у окна, он опять погрузился в раздумья. Итак. Артур Аберкромби и Луэлла Хиггинс… Что общего между ними, чего нет у них с Элисон?

Хьюберт повернулся к «сокамернице».

— Ты, случаем, не знакома с авторами «Подробного отчета»?

— Училась вместе с Луэллой. Поэтому и предпочла Кинси… Представляю, что она насочиняла.

— Какая она? — допытыватся Хьюберт.

— В точности как «Отчёт». Брехливая, занудная, скучная. И как только Артур на ней женился?

— Артур?

— Ну да. Аберкромби.

— Но ведь у них разные фамилии

— И что с того? Многие оставляют девичью. Отличный повод потешить самолюбие.

Хьюберт замолчал. Может, всё дело в браке? Нет, вряд ли. Нотантанавиты не настолько наивны, чтобы считать всех мужчин и женщин супругами. Но даже при таком раскладе: что, помимо брачных уз, есть у женатых, чего нет у холостых? Точнее, наоборот: что, помимо свободы, отличает холостых от женатых?

Где–то в недрах сознания прозвенел звоночек. Вспомнился пристальный взгляд, каким вождь окинул гостя на поляне, и громогласный хохот…

Уму непостижимо! Выходит, нотанатанавиты могут определить по глазам… Неужели первый и единственный критерий нормальности здесь — активная половая жизнь?

Хьюберт покраснел как рак.

Судя по женщинам, нотантанавиты — существа весьма сексапильные, и секс для них имеет огромное значение. И вот появляется некто чуждый плотским утехам. Проще говоря — дев… впрочем, не суть. Не покажется ли этот некто странным? И не просто странным. Психом.

Внезапно Хьюберт вспомнил про Элисон, и звоночек стих. Таинственный «сдвиг» у них общий, один на двоих. А Элисон кто у годно, но только не девственница. Теория с треском провалилась.

Хьюберт вздохнул и украдкой покосился на напарницу. Та как завороженная смотрела на площадь. Проследив за её взглядом, он с ужасом увидел два врытых в землю столба, вокруг суетились местные с охапками хвороста.

Хьюберт отказывался верить своим глазам. Элисон вздрогнула и отвернулась.

— Не паникуй. — попытался успокоить он. — Они не посмеют…

— Серьезно? Напряги извилины. Наш случай явно не единичный, иначе не было бы этой тюряги. И меня очень волнует, что сталось с другими заключенными.

— Может, они излечились? — робко предположил Хьюберт.

— Может. Но нам это не светит. Гляди.

Он поднял голову. В сопровождении четырех воинов к ним направлялся Титантотум.

Несмотря на рельефную мускулатуру Хьюберт Гаррингтон был не из тех, кого называют человеком действия. Его апатичная натура предпочитала мягкие кресла и книги теннисному корту; тихие бары помпезным ресторанам, и отдых у камелька игре в мяч. Но в жизни каждого бывают моменты, когда человек переступает через себя и на мгновение становится совершенно иным.

Хьюберт схватил чемодан с безделушками и пару раз замахнулся. Потом жестом велел Элисон отойти.

— Совсем забыли про гостинцы.

Засов скрипнул и с грохотом упал на землю. Дверь приоткрылась. и вождь заглянул внутрь. Повертел головой и, не разглядев ничего в полутьме, распахнул дверь настежь. В тот же миг Хьюберт запустил в него чемодан.

Удар пришелся Титантотуму в грудь; тот отлетел назад и врезался в толпу воинов. Замок на чемодане лопнул, и туземцы рухнули как подкошенные под градом из дешевых ожерелий, циркониевых колец, пластмассовых браслетов и хромированных фонариков. Хьюберт схватил Элисон за руку и рванул наружу. С фонариком наперевес пересёк площадь, волоча спутницу за собой. Никто даже не пытался их остановить. Только когда они уже были в лесу, до них донеслись звуки погони. Фонарик оказался ни к чему: на востоке сияла огромная луна, серебристые потоки дождя расплывались большими, сверкающими лужами.

На окраине долины Элисон совсем выбилась из сил, но Хьюберт упорно тащил её вперед. Под аккомпанемент леденящих кровь криков они миновали лес, поле. Хьюберт сумел бы оторваться, но один, без Элисон. Она бежала все медленней и наконец упала. Он взял её на руки, ощущая кожей жар пышных бедер. Элисон отчаянно сопротивлялась и пыталась вырваться. Наверное решила пожертвовать собой, чтобы не мешать, подумал Хьюберт, пока затуманенным сознанием не уловил негодующие крики. Выскочив на блестящую от росы поляну, он все понял.

Хьюберт осторожно поставил Элисон на землю.

— Грязное животное! — вопила она. — Не смей меня трогать!

Истина с самого начала бросалась в глаза, но он как слепец не хотел ничего замечать: её смущение при виде голых мужчин, негодование от неприкрытых достоинств женщин, рассказы о бесконечных похождениях, нарочитый интерес к Кинси, попытки обесценить неведомое таинство, которое пугало пуще смерти…

Одно — быть девственницей, и сосем другое — стесняться этого настолько, чтобы любые намеки превращать в похабную шутку, сочинять байки про вереницу мужиков и трещать о них без умолку; наконец, делать все что угодно, кроме вполне конкретной вещи, — лишь бы тебя не сочли тем, кто ты есть на самом деле…

Хьюберт прочел немало книг, где отважный герой спасает героиню от судьбы пострашнее смерти, но нигде герой нс спасает себя и героиню от смерти страшнее самой судьбы. Впрочем, некогда придираться к деталям. Времени на объяснения оставалось в обрез.

Поначалу Элисон не поверила, а когда он притянул её к себе, снова начала вырываться. Но вот лес наполнился победным кличем преследователей, и она с рыданиями упала в его объятия.

В деревню их провожали на этот раз со всеми почестями; на площади уже ждал свадебный пир (настоящую свадьбу договорились сыграть позже, с благословления командующего базой). Сияющий Титантотум то и дело повторял:

— Всегда срабатывать. Землянин, нотантанавит, любой человек видеть столбы, костер, воинов и сразу соображать. Потом бежать. Теперь женщина принадлежать ему. Хорошо!

Хьюберт тоже сиял. Напротив него Элисон пила свадебное вино из тыквы–горлянки. Их взгляды встретились, и робкий румянец разгладил морщинки горечи и протеста. Этот румянец сулил в будущем много тайных радостей.

Хьюберт отхлебнул вина и посочувствовал авторам «Подробного отчёта», ведь им так и не довелось узнать о самой прекрасной традиции простого и мирного народа Арктура-Х.

Пер. Анны Петрушиной

90–60–90

Вначале мисс Кэннингэм решила, что этот мужчина средних лет в темно–коричневом костюме ничем не отличается от армии других таких же мужчин в темно–коричневых костюмах. Все они так и впиваются в нее жадными, страстными взглядами, стоит ей только зайти в бар. Но, когда глаза попривыкли к полумраку, она обнаружила в этом мужчине кое–какие странности — и очень удивилась. Во–первых, костюм его был на редкость необычного, нездешнего покроя, а во–вторых, в его взгляде она не увидела ничего жадного или страстного.

Мисс Кэннингэм ездила на спортивном «форд–танде–берд» 1960 года, и на номерах машины значилось «90–60–90». Без малейшего преувеличения или приуменьшения, именно таковы были пропорции ее тела. Так что удивлялась она сейчас неслучайно: девушка привыкла к тому, что мужчины сходу стремятся с ней познакомиться, а вовсе не пялятся как на женщину–бронтозавра из какого–то допотопного болота. Впрочем, в следующий момент она удивилась еще больше: оказалось, что странный персонаж все–таки желает познакомиться. Бармен сообщил: господин в коричневом костюме хочет ее угостить; что она пожелает? Мисс Кэннингэм ответила — «Манхэттен». Что ж, возможно, господину в коричневом нравятся бронтозавры.

Так или иначе, его поведение наводило тоску. Мисс Кэннингэм, хорошо знакомая с правилами игры, слегка поморщилась, когда он подошел к ней и завел все ту же надоевшую шарманку: «Я увидел, что вы сидите одна, я тоже здесь совсем один, вот и подумал, а почему бы…» О, она бы мигом отшила его, хватило бы одного ледяного взгляда. Но ее останавливало любопытство — в его глазах по–прежнему не было ни намека на страстное желание.

С чего бы это? Мисс Кэннингэм почувствовала, что ее самолюбие уязвлено. В конце концов, 90–60–90 — не те цифры, к которым мужчина, особенно мужчина средних лет, смеет относиться без должного внимания. А если он все–таки относится, значит, ему следует пройти вводный курс в американскую культуру.

— Да, я тут одна, — поспешно ответила она. — И меня все это так достало…

— Достало? — мужчина в коричневом костюме казался озадаченным.

— Ну, знаете, осточертело. Каждый день одно и то же, те же фразочки, те же избитые подходы… Я, видите ли, фотомодель.

Мужчина в коричневом костюме кивнул, как будто только и ждал этих слов.

— А я фотограф. Фотограф из будущего.

Мисс Кэннингэм изумленно раскрыла рот. Впрочем, приоткрытые пухлые губки лишь прибавили ей привлекательности.

— Я вам не верю, — наконец, сказала она.

— Конечно. На вашем месте я бы тоже не поверил, если бы не видел доказательств.

Человек в коричневом костюме достал из кармана бумажник с хромированным напылением и вытащил из него следующее: почтовую марку стоимостью четырнадцать центов с изображением Гарри Трумэна; марку за тридцать шесть центов с Дуайтом Эйзенхауэром; марку за пятьдесят девять центов с Лоренсом Велком[34] и билет благотворительной лотереи в пользу ветеранов межгалактических войн. Потом извлек трехмерную фотографию автомобиля — такого длинного, низкого и сияющего, что рядом с ним модное авто мисс Кэннингэм выглядело, как модель Т[35]. Далее появились: металлический календарик, на котором светилась, очевидно, текущая дата (24 октября 2562 года???); стопка небольших и тонких, как шелк, банкнот, на которых значились суммы от пяти до пятисот долларов с изображением персонажей, не знакомых мисс Кэннингэм (она смогла идентифицировать только Йоги Берра[36] на пятидесятидолларовой купюре); пешеходные права (пешеходные права?!); раскладная расческа со встроенным массажером и визитная карточка, на которой значилось: «Джон Дж. Джерролд, фотограф. Универсальная рекламная фотосъемка. Видеофон: ТР 36–4021. Адрес: Годфри–билдинг, офис902».

— Вот видите, — сказал Джон Джерролд, возвращая бумажник в карман. — Я действительно прибыл из будущего.

Мисс Кэннингэм больно ущипнула себя за бедро и ойкнула.

Джерролд рассмеялся.

— Поверьте, это не сон. Хотя вам, конечно, все это может казаться странным и непонятным.

— Не просто странным, а совершенно безумным, — подтвердила мисс Кэннингэм. — И не только то, что вы способны перемещаться во времени. Не могу понять, зачем вы проделали весь этот путь и явились сюда?

— Ради вас, мисс… э–э–э… Кэннингэм. Я не ошибся? Несколько недель я наблюдал за вами через времяскоп, и теперь знаю: вы идеально подходите для работы в нашем новом проекте.

— Какой работы? В каком проекте?

— Хочу, чтобы вы стали моей моделью, — объяснил Джерролд. — И приглашаю вас с собой в две тысячи пятьсот шестьдесят второй год.

Мисс Кэннингэм снова раскрыла рот. Поистине, это был день открытых ртов!

— Но почему я? — спросила она, немного придя в себя. — Почему из всех девушек вы остановились на мне?

Взгляд Джерролда скользнул по ее лицу вниз, опустился еще ниже, а затем быстро вернулся назад.

— По–моему, причина… то есть этих причин две… совершенно очевидны, — проговорил он.

Мисс Кэннингэм взглянула на него недоуменно, но быстро поняла, о чем речь, и гордо распрямила спину.

— Но у вас в две тысячи шестьсот пятьдесят втором наверняка полно девушек с моими данными, — сказала она. — Стоило ли совершать такое далекое путешествие?

— В этом–то все и дело, мисс Кэннингэм, — вздохнул Джерролд. — У нас нет таких девушек. Если честно, у нас нет даже женщин с параметрами 70–60–90. И с 65–60–90 тоже нет.

— Но почему?

— В конце двадцатого века женщины начали сильно меняться. Возможно, это происходило из–за того, что они стали рано прекращать грудное вскармливание или вовсе отказываться от него. А может потому, что они все больше перенимали функции, до этого бывшие исключительно мужской прерогативой… Никто точно не знает. Но факт остается фактом: за несколько веков женский бюст атрофировался, практически полностью исчез. Теперь вы понимаете, почему я хочу, чтобы вы стали моей моделью, мисс Кэннингэм?

— Пока нет, — отрезала мисс Кэннингэм. — Возможно, в вашем времени и нет настоящих женщин, но у нас–то, в шестидесятом, их полным–полно! Я далеко не единственная, на номере чьего авто значится «90–60–90». Поинтересуйтесь в управлении дорожной полиции! Почему бы вам не обратиться к другой девушке с теми же объемами?

— Потому что… — Джерролд замялся, — вы обладаете… э–э–э… определенными исключительными качествами, которых больше нет ни у кого.

Мисс Кэннингэм была обычной женщиной и легко покупалась на лесть.

— И сколько времени это займет?

Джерролд снова замялся, на этот раз ему явно было неловко.

— Э–э–э… у путешествий во времени есть одно неудобство. Человек, побывав в прошлом, не приобретает ничего, что бы уже не хранилось в его генетической памяти, накопленной предыдущими поколениями. Поэтому он может спокойно вернуться в свое время и продолжить дальнейшее существование внутри социума. Другое дело, если человек из прошлого оказывается в будущем. Он сталкивается со многими вещами, которые не являются частью его эволюционной памяти, и, вернувшись к себе в прошлое, он попросту не сможет заново адаптироваться к прежней жизни. Все это способно нарушить пространственно–временной континуум, поэтому такие возвращения строго запрещены.

— Тем самым вы хотите сказать, — поморщилась мисс Кэннингэм, — что я должна отправиться с вами в две тысячи пятьсот шестьдесят второй год и остаться там до конца своих дней?

— Боюсь, что да. Тем не менее, — поспешил добавить Джерролд, — я советую вам хорошенько все взвесить. Как я уже говорил, я наблюдал за вами несколько недель и многое о вас знаю. Например, что вы недавно потеряли работу из–за разногласий с вашим работодателем…

— Ах, этот урод! — воскликнула мисс Кэннингэм. — Он мечтал, чтобы я вышла за него. Всякий раз, как я отправлялась на свидание с кем–то другим, он устраивал дикий скандал. Поверьте, я сама, сама уволилась!

— … с вашим работодателем, — повторил Джерролд. — Теперь вы не только без работы, но еще и по уши в долгах. И, несмотря на вашу квалификацию, у вас нет предложений на ближайшее будущее. Я же предлагаю вам заработную плату втрое выше той, что вы когда–либо получали, и это, мисс Кэннингэм, с индексацией две тысячи пятьсот шестьдесят второго года. То есть, на самом деле, вы будете получать не в три, а в десять раз больше. Кроме того, я гарантирую вам постоянную занятость на ближайшие как минимум десять лет. А если ваши… ваши достоинства сохранятся, то и на более долгий срок. А если что случится со мной, то найдутся сотни фотографов, которые, так же как и я, будут умолять вас работать с ними. Что скажете, мисс Кэннингэм? Вы согласны?

Мисс Кэннингэм задумалась. Она думала о непогашенном кредите за машину, о счете от портного в почтовом ящике, о седом волоске, который нашла сегодня за ухом, когда причесывалась. О толпах поклонников, которые будут страшно разочарованы ее исчезновением, но больше всего она думала об одном старинном изречении, однажды услышанном: «В стране слепых и одноглазый — король». Она немножко переиначила его: «В стране безгрудых и одногрудая — королева».

«Но у меня–то их две!» — воскликнула про себя мисс Кэннингэм и ответила:

— Я согласна.

Они вошли в роскошную фотостудию.

— Что ж, — заметила вышедшая навстречу высокая плоскогрудая девица, — по–моему, вы нашли то, что искали.

Джерролд представил их друг другу:

— Мисс Кэннингэм, это мисс Флинн. Мисс Флинн, это мисс Кэннингэм, ваша новая коллега.

«Мисс Флинн без сомнения ждет участь старой девы», — подумала мисс Кэннингэм.

Однако держалась девушка уверенно и совсем не походила на синий чулок. Если она и была смущена явным физическим превосходством новой коллеги, то не подавала виду: лишь мгновение она казалась ошеломленной, затем быстро взяла себя в руки. Впрочем, ошеломленными казались все, кто видел мисс Кэннингэм, пока движущиеся дорожки мчали ее и Джерролда из агентства путешествий во времени к Годфри–билдинг, где находилась студия фотографа. Особенно — женщины, все без исключения плоскогрудые, хотя и не так вопиюще, как мисс Флинн.

Джерролд явно стремился как можно скорее приступить к работе. Он снабдил девушек одеждой для съемки — тонюсенькими очень откровенными комбинациями — и показал, как пройти в комнаты для переодевания. Мисс Кэннингэм вернулась в студию, чувствуя себя совершенно раздетой. Мисс Флинн была уже там — она поднялась на один из двух пьедесталов, установленных перед задником, изображающим дамский будуар 2562 года в натуральную величину.

По просьбе Джерролда мисс Кэннингэм взошла на второй пьедестал. Девушки теперь стояли совсем близко, и мисс Кэннингэм заметила, что они с новой коллегой одинакового роста. И волосы у них одного цвета, и форма носа одинаковая…

Да они с мисс Флинн невероятно похожи! Просто копии! За одним… о нет, двумя исключениями. Возможно, именно это сходство имел в виду Джерролд, когда говорил о ее «исключительных качествах» там, в баре, в 1960 году? Ну конечно! Теперь все понятно! И мисс Кэннингэм едва сдержала ликующий смех.

Отсняв несколько десятков кадров с разных ракурсов, Джерролд попросил девушек спуститься вниз.

— Завтра нас ждет работа другого рода, — сказал он. — «Интернэшнл Джеографик» заказал мне трехмерные иллюстрации к статье под названием «Сексуальные предпочтения в некоторых культурах середины двадцатого века». Естественно, вы, мисс Кэннингэм, будете главной героиней съемки. А мисс Флинн представит собой… э–э–э… контраст.

Мисс Кэннингэм так и засветилась от гордости. Путешествие в будущее для нее — синоним успеха! Мир в 2562 году — это нектар богов, и с каждым глотком он все слаще!

— А когда опубликуют те фото, которые мы только что сделали? — спросила она с нетерпением.

— Очень скоро, — заверил ее Джерролд. — Знаете, пока я вас разыскивал, я едва не сорвал сроки. Фотографии вы увидите в ближайшем номере журнала «Лоск».

Каждый день мисс Кэннингэм внимательно и дотошно разглядывала автоматы с прессой и спустя несколько дней уже подумывала, что новый номер «Лоска» никогда не выйдет. Но наконец, одним свежим ноябрьским утром, по дороге в фотостудию она, как обычно, остановилась у автомата — и вот он! Новенький, яркий номер журнала за стеклом притягивал взгляд и прямо просился в руки.

Она скормила автомату мелочь, и журнал плюхнулся в лоток. Мисс Кэннингэм подхватила его и поспешно перелистала. Реклама с ее фото стояла на обратной стороне задней обложки, во всю полосу. От одного взгляда на собственное трехмерное изображение у нее перехватило дух. Как она и догадывалась, это была реклама средства по уходу за бюстом…

Вот только не совсем в том смысле, как она думала… или совсем не в том.

Мисс Кэннингем никогда не была склонна к озарениям, но сейчас, на ноябрьской улице, ее посетило сразу два — как удары молнии:

1. Рассуждать о том, что исчезновение женского бюста — результат накопленного наследственного эффекта, страшно глупо. Испокон веков женщины стремились понравиться мужчинам, так было и так будет всегда. Если мужчине нравится большая грудь — женщина будет ее увеличивать, если разонравится — будет уменьшать.

2. Если в 2562 году существуют средства для уменьшения груди — а они, судя по рекламе, существуют, — то умнее всего будет пользоваться ими на всю катушку. Потому что в стране слепых одноглазый — никакой не король. Он просто высокооплачиваемый урод, которого воротилы рекламного бизнеса нанимают на вторые роли для того, чтобы сорвать большой куш.

Мисс Кэннингэм еще раз взглянула на надпись «ДО» под своей фотографией, захлопнула журнал и бросила его в урну.

Пер. Марии Литвиновой

Примечания

1

18 сонет Шекспира (пер. С. Я. Маршака).

2

Начало 9 сонета Элизабет Браунинг из «Сонетов с португальского».

3

Библия. Песня Песней 4:6

4

Французский композитор, органист и клавесинист (1668–1733), один из наиболее значительных представителей известной французской династии Куперенов, насчитывавшей несколько поколений музыкантов.

5

Элизабет Баррет Браунинг (1806–1861) — известная английская поэтесса Викторианской эпохи Кристина Джорджина Россетти (1830— 1894) — английская поэтесса. Эмили Элизабет Дикинсон (1830–1886) — американская поэтесса. При жизни опубликовала менеё десяти стихотворений из тысячи восьмисот написанных.

6

Начало 9‑го сонета Элизабет Баррет Браунинг и знаменитых «Сонетов с португальского» Перевод Я. Фельдмана.

7

Неоклассический столь мебели IX века, отличающийся простотой

формы и тонким изяществом.

8

Томас Чиппендейл — крупнейший мастер английского мебельного искусства эпохи рококо и раннего классицизма. Изготовленная из красного дерева, мебель этого мастера отличалась сочетанием рациональности форм, ясности структуры предмета с изяществом линий и прихотливостью узора.

9

Неоклассический стиль мебели XVIII века, преимущественно из красного дерева, отличающийся изяществом и тонкостью отделки, овальными или веерообразными спинками кресел, изогнутыми ножками и подлокотниками, а также использованием инкрустации Стиль назван в честь британского краснодеревщика Джорджа Хеплуайта.

10

В Библии название «города равнины» объединяло пять населенных пунктов, включая Содом и Гоморру.

11

Из стихотворения Генри Лонгфелло «День окончен» (пер. Самуила Черфаса).

12

Из стихотворения Теннисона «Люксли–холл» (пер. Г. Кружкова).

13

Из поэмы Теннисона «Мод» (пер. Г. Кружкова).

14

Джеймс Генри Ли Хант (1784–1859) — английский эссеист, поэт, драматург и литературный критик. Друг и издатель Шелли и Китса.

15

Из стихотворения Роберта Браунинга «Песнь Пиппы».

16

Из стихотворения Уильяма Купера «Смытый та борт» (пер. Г. Кружкова).

17

Из переводов Омара Хайяма Эдварда Фицджеральда, русский перевод А. Данилевского–Александрова.

18

Из поэмы Теннисона «Мод» (пер. Г. Кружкова).

19

Из поэмы Теннисона «Волшебница Шалот» (пер К. Бальмонта).

Элизабет Барретт Браунинг, известная английская поэтесса, супруга Роберта Браунинга.

20

Элизабет Барретт Браунинг, известная английская поэтесса, супруга Роберта Браунинга.

21

Перевод Г. Кружкова.

22

Из поэмы Теннисона «Смерть Артура» (пер. Г. Кружкова).

23

Из стихотворения Роберта Браунинга «Двое в Кампанье» (пер. А. Иванова).

24

Из стихотворения Роберта Браунинга (пер. Е. Дембицкой).

25

Из португальских сонетов Элизабет Баррет Браунинг (пер. Г. Кружкова).

26

Из стихотворения Роберта Браунинга «Двое в Кампанье» (пер. А. Иванова).

27

Из стихотворения Роберта Браунинга «Двое в Кампанье» (пер. А. Иванова).

28

Уимпол–стрит — улица в Лондоне, на которой жила поэтесса Элизабет Барретт, в замужестве Браунинг.

29

Из стихотворения Роберта Браунинга «Двое в Кампанье» (пер. А. Иванова).

30

«Песнь песней» Соломона.

31

Эдгар По «К Елене» (пер В. Брюсова).

32

Перевод В. Брюсова.

33

Альфред Кинси (1894–1956) — американский биолог и сексолог, основатель института изучения секса.

34

Лоренс Велк A903–1992) — американский музыкант, аккордеонист, телеимпресарио, который с 1951 по 1982 годы вёл собственное популярное телевизионное шоу «The Lawrence Welk Show».

35

Ford Model T, также известный, как «Жестяная Лиззи» — автомобиль, выпускавшийся с 1908 по 1927 годы, впервые миллионными сериями.

36

Йоги Берра — американский бейсболист, игрок Главной лиги бейсбола, впоследствии тренер и спортивный менеджер. На протяжении почти всей своей 19‑летней профессиональной спортивной карьеры играл за клуб «Нью–Йорк Янкиз».

Content

Роберт Янг
ВЕЛИКАНША

ВЕЧНОСТЬ ДЛЯ ВЛЮБЛЕННЫХ

ВЕЛИКАНША

ГОДЫ

ДОМ, ЗАБЫТЫЙ ВРЕМЕНЕМ

ЗВЕЗДЫ ЗОВУТ, МИСТЕР КИТС

В ЭТОМ ХОЛОДНОМ МИРЕ

КОМНАТА С ВИДОМ

НЕБЕСНЫЙ НАДЕЛ

ЭМИЛИ И ЕЁ ПОЭТЫ

ОБРУЧЕНЫ МЫ ДО ИСХОДА ДНЕЙ

ГЛОТОК МАРСА

І

ІІ

ІІІ

IV

V

VI

VII

КОСМИЧЕСКАЯ ПТИЦА РУХ

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ

КАПЕЛЛА‑XII

АЛЬФЕРАЦ‑VI

ДОКЛАД ОБ ОСОБЕННОСТЯХ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ ПОЛОВ НА АРКТУРЕ-Х

90–60–90

Примечания