Виктория Борисова

Ключи от рая

Все на свете творится милостью Божьей да глупостью человеческой.

Пословица

ПРОЛОГ

В начале октября иногда бывают такие дни, когда солнце, будто спохватываясь, выглядывает в небе и пытается согреть землю последним теплом перед долгой зимой. Воздух прохладен и чист, листва еще опадает с деревьев, ложась под ноги прохожим золотисто-багровым ковром, шуршащим при каждом шаге. На фоне ярко-синего неба редкие и легкие белые облачка выглядят словно небрежные мазки кистью художника на картине.

Прелесть прощальной красоты природы кажется особенно щемящей и трогательной, словно последний привет от любимых и любящих перед долгой разлукой. В небе летит пятипалый кленовый лист и машет, словно растопыренная ладонь. Совсем скоро наступит сырое и слякотное время, но пока солнце заглядывает в каждый дом, чтобы прикоснуться, погладить, обнять… И тихо-тихо шепнуть на ухо весть о том, что ничто не вечно, за зимой непременно наступит весна, а за расставанием — новая встреча.

Стандартная московская квартира в старом кирпичном доме на окраине выглядела просторной и светлой. Белые стены, ламинат на полу, письменный стол и удобная кровать с ортопедическим матрацем — все наилучшим образом организовано для работы и отдыха. Даже книги на простых деревянных стеллажах выстроены в ряд по алфавиту! Видно, что хозяин привык к порядку и каждая вещь знает свое место.

Правда, женского присутствия в этом доме не чувствуется вовсе. Ни тебе подушечек и рюшечек, ни кокетливых занавесок, ни фотографий в рамочках, ни картин на стенах — все очень строго и даже аскетично. Похоже не то на рабочий кабинет, не то на келью монаха-отшельника, — впрочем, довольно комфортабельную. Впечатление нарушает лишь огромная, чуть ли не в полстены, панель плазменного телевизора да еще странные приспособления повсюду — какие-то ручки, подъемники, блоки…

Высокий, очень худой молодой мужчина в инвалидной коляске склонился над письменным столом. Лицо его сосредоточенно, словно он обдумывает нечто очень важное, густые брови сошлись над переносицей. Перед ним раскрыта толстая тетрадь, и строчки бегут по белому листу, словно рука не поспевает за мыслью. Почерк неровный, почти нечитаемый, похожий на кардиограмму, и кажется, что на бумаге отражается биение сердца.

«Сегодня я жду гостей. В моей теперешней жизни это бывает редко, и я очень волнуюсь. В последние годы я общался с людьми лишь в силу необходимости и, не буду скрывать, не чувствовал ни малейшего желания. Когда-то давно я читал о башне из слоновой кости, куда удалялись ученые и мудрецы, чтобы земная суета не отвлекала их от мыслей о вечном. Помнится, еще и завидовал, глупый!

Есть определенная ирония судьбы в том, что моя квартира, где я родился и прожил всю жизнь, стала такой же башней для меня. Теперь, когда каждый выход из дома стал настоящим приключением, тяжелым и небезопасным путешествием, я превратился в отшельника. Даже ненадолго покидая свое убежище, я чувствую себя очень уязвимым, словно улитка, лишенная раковины, или черепаха, потерявшая панцирь. Иногда мне кажется, что виной тому не только физическое увечье, хотя и оно доставляет множество мелких, но унизительных неприятностей. Чего стоят одни лестницы или бордюры на тротуарах! Любой здоровый человек (такой, каким я сам был всего несколько лет назад) легко преодолевает их, даже не замечая на своем пути, а для меня они становятся непреодолимой преградой.

Но еще больше угнетает другое. Сам процесс общения с людьми тяготит безмерно! Любое слово, жест или взгляд ранит меня, и, наверное, сам я стал похож на рака-отшельника, прячущего свое тело в тяжелой раковине. Лишь возвращаясь под защиту знакомых стен, я испытываю облегчение. Здесь я — дома и я — один.

Но сегодня случай особый. Те, кто соберется у меня, очень много значат в моей жизни, — наверное, даже больше, чем самые близкие кровные родственники. Я от души надеюсь, что они придут. Не все, правда, — одного из нас уже нет в живых, но меня не оставляет странное чувство, что сейчас он будет незримо присутствовать среди нас… И мы снова будем вместе, как и в тот день, что перевернул нашу жизнь, разделив ее на “тогда” и “теперь”. Все мы оказались на краю гибели, всего лишь в одном шаге от небытия… И, что самое страшное, совершили это по собственной воле.

Теперь я с ужасом думаю: а что, если бы все удалось? И этот день действительно стал бы последним для меня и моих товарищей по несчастью? Теперь, став старше, чувствую, что безмерно виноват перед ними. Вполне возможно, я подтолкнул их к тому, чтобы пойти на этот роковой шаг. Недаром же сказано в Библии: “Кто соблазнит одного из малых сих…”

И потому теперь, когда моя жизнь действительно близится к концу, я снова хочу увидеться с ними, а главное — попросить прощения. Кто знает, сколько мне осталось еще? Это даже странно, что я жив до сих пор. Срок, что отмерили мне врачи, давным-давно истек. Смерти я не боюсь (мне ли бояться ее!), но, боже мой, как хочется жить… Несколько лет назад я сам бы не поверил, что у человека, запертого в четырех стенах и прикованного к инвалидной коляске, может быть столько планов, надежд, и — горечи за то, что многим из них не дано будет осуществиться.

Я не ропщу, нет. Знаю, должен быть благодарен Богу и судьбе за то, что Он дал мне прожить эти годы, за все, что я успел сделать, понять и осмыслить, а главное — что остановился на самом краю и все-таки не совершил страшного греха по своей юношеской глупости и гордыне.

С тех пор прошло ровно тринадцать лет. Помнится, и день был такой же — ясный, солнечный, прохладный, из тех, что называют “золотой осенью”.

Все как тогда. Все повторяется».

* * *

В парке у пруда парочки прогуливаются по дорожкам, дети кормят уток, а те доверчиво подплывают к самому берегу и чуть ли не из рук выхватывают угощение. Старые развесистые ивы склоняют ветки к самой воде, а чуть дальше гордо возвышаются липы, посаженные чуть ли не в екатерининские времена.

Молодая женщина с коляской устроилась на лавочке под старым раскидистым деревом. Одета она очень просто — в джинсы, майку и легкую курточку-ветровку, на лице ни грамма косметики, светлые волосы небрежно собраны в хвостик на затылке… Ее чуть полноватая фигура и простое русское лицо с широко распахнутыми глазами, мягкими губами и округлостью щек не вписываются в стандарты красоты, растиражированные глянцевыми журналами, но во всем облике, в каждом движении и взгляде светятся тихая женственность и нежность, делающие ее похожей на Мадонну с картин старых мастеров.

Под кружевным одеяльцем чуть посапывает сладко спящее крохотное чудо… Мама одной рукой покачивает коляску и одновременно читает роман в чуть обтрепавшемся бумажном переплете. Если приглядеться, можно различить на обложке силуэты мужчины и женщины, слившиеся в страстном объятии.

Женщина читает увлеченно, но вот ее взгляд упал на узкий продолговатый конверт, заложенный между страницами книги. Вдруг, словно спохватившись, она посмотрела на часы — и лицо ее вмиг стало озабоченным и серьезным, даже слегка испуганным. Она словно вспомнила о чем-то важном… Куда только девалось умиротворенное и мечтательное, даже, может быть, чуть рассеянное выражение! Теперь губы плотно сжаты, между бровей прорезалась тонкая морщинка.

Пора возвращаться домой… А жаль. Погода хорошая, в другое время она бы с удовольствием посидела здесь подольше, но сегодня не получится. Леночка, старшая, вот-вот вернется из школы. Надо успеть покормить ее, выслушать; как прошел день, с кем сегодня дочка поссорилась и помирилась, усадить за уроки…

Подумав о дочери, молодая женщина чуть улыбнулась. Еще бы! Леночка такая умница, не по годам рассудительная, хорошо учится и всегда старается помочь по дому. Вот и сегодня рвалась посидеть с малышом сама. Она, конечно, не разрешила — незачем превращать ребенка в няньку, да к тому же сердце все равно будет не на месте. Двое детей одни дома, мало ли что… Но все равно было приятно, что девочка рада позаботиться и о ней, и о братике.

Женщина посмотрела на часы, словно хотела еще раз убедиться, что время вышло. Да, пора! В три часа придет Анна Сергеевна — соседка по дому, много лет проработавшая патронажной медсестрой. Лучшей няни и желать нельзя! Все неопытные мамаши в округе прибегают к ней за помощью и советом, и она никогда никому не отказывает. Вот и сегодня согласилась сразу же, правда, учинила форменный допрос: зачем это вдруг ей так срочно понадобилось уйти, да еще на целый вечер? Что за легкомыслие? Разве тряпки, развлечения и посиделки с подругами стоят того, чтобы оставить трехмесячного малыша? Она ведь грудью кормит, это стресс для ребенка!

Разговор получился неприятный, молодая женщина краснела так, что даже уши горели, бормоча что-то невнятное в свое оправдание, но держалась стойко, как партизан. Рассказать о том, куда и зачем собирается, она не смогла бы никому на свете — даже самым близким, даже мужу. Хорошо еще, что он ни слова не сказал против! Надо — значит надо…

Она встала, поудобнее пристроила сумку на плече и зашагала по дорожке, толкая перед собой коляску.

* * *

На окраине Москвы, рядом с парком, вдали от шума центральных городских улиц и оживленных магистралей, стоит трехэтажное кирпичное здание, окруженное кованой ажурной оградой. Дом, хоть и не похож ни на помпезные новоделы, ни на модернистские архитектурные фантазии, выстроен крепко и добротно. Видно, что немало денег кто-то вложил сюда… И не только денег. Несмотря на бешеную дороговизну московской земли, где застраивается каждый пятачок, здесь вовсе не чувствуется тесноты и скученности. Просторная территория вокруг здания обустроена с большой заботой и любовью — это чувствуется в каждой мелочи. Вокруг разбиты клумбы, высажены деревья и кусты, а дорожки, выложенные желтоватым камнем, кажется, так и манят неспешно прогуляться… Чуть поодаль, в глубине, притулилась маленькая нарядная церковка. Крест сияет над куполами в синеве неба, и солнце, словно любуясь, золотит его яркими лучами.

Трудно поверить, что дом этот, такой уютный, утопающий в зелени, с ярко-зеленой крышей и кокетливыми занавесками на окнах, на самом деле страшное место! Каждый человек, кто знает, что находится там, внутри, проходя мимо, отводит глаза и шепчет: «Не дай бог…»

Там — хоспис. Последний приют обреченных, измученных тяжкой болезнью людей, кому уже не помочь, и единственное, что можно сделать, — это хоть немного облегчить их страдания и скрасить последние дни.

Говорят, что его выстроил на свои деньги один очень авторитетный бизнесмен — из тех, кто каким-то чудом умудрился уцелеть после лихих разборок девяностых, а теперь не любит вспоминать о бандитском прошлом. Сейчас Иван Петрович Старицкий вполне респектабельный гражданин, уважаемый член общества… А когда-то он был известен в узких кругах как Колобок. Несмотря на детскую кличку и улыбчивую круглую физиономию, наводящую на мысль о добродушном характере и весьма невеликих мыслительных способностях, был Иван Петрович человеком умным, хитрым и жестоким. Тот, кто по недомыслию или излишней самонадеянности имел несчастье перейти ему дорогу, на свете заживался недолго.

А сам Колобок, хоть и нажил немало врагов, как и сказочный его прототип, «и от бабушки ушел, и от дедушки ушел». В самом деле, всех умудрился оставить с носом — и конкурентов, и бывших подельников, и даже борцов с организованной преступностью…

А вот от судьбы не ушел. После того как целый год его собственный девятилетний сын медленно и мучительно угасал от лейкемии, стал Колобок совсем другим человеком. В церковь, говорят, ходит, грехи замаливает… Хоспис выстроил по западному образцу, деньги на него жертвует щедро и зорко следит за тем, чтобы никому из нуждающихся не было отказу ни в чем.

Только все равно нет покоя в душе бывшего «авторитетного бизнесмена». Каждый раз, когда он навещает «подшефное», как он сам выражается, заведение, на лице его появляется странное выражение — испуганное и виноватое, словно он боится не успеть сделать что-то самое главное. Говорят, что каждую неделю ездит он на исповедь к своему духовнику, отцу Николаю, в отдаленный приход где-то в Калужской области и говорит с ним по нескольку часов, затворившись в келье…

Много чего еще говорят о нем, но слухи слухами, а хоспис — вот он. Для многих измученных тяжкой болезнью он стал последним прибежищем, последней возможностью уйти с достоинством, не отягощая собой родных и близких, и, может быть, успеть еще примириться со своей участью и взглянуть на прожитую жизнь с улыбкой…

В хосписе работают особые люди. И врачи, и сестры, каждый день наблюдая смерть, проникаются трепетным отношением к жизни. А те, кто не может, надолго не задерживаются. За больными ухаживают в основном монахини и послушницы. Мать Агриппина, настоятельница Троицкого монастыря, часто посылает сюда девушек, желающих оставить мирское житье ради служения Богу. Не все выдерживают этот искус, но среди тех, кто сумел, многие просятся остаться здесь. И хоть косо смотрит церковное начальство на такое вольнодумство (мол, не пристало монахиням жить вне монастыря и заниматься делом пусть и богоугодным, но все-таки мирским), мать Агриппина многим дает благословение.

Вот на дорожке, ведущей к воротам, появилась высокая женщина в монашеском одеянии. Глаза опущены долу, и легкие, быстрые семенящие шаги странно не гармонируют с крупной, статной фигурой. Уже подходя к воротам, она задержалась на мгновение, посмотрела на небо…

Бледные губы вдруг тронула улыбка — и строгое лицо с полукружиями черных бровей вдруг преобразилось, стало почти девичьим. В глазах светится такая радость, словно все, что видит она вокруг, — неожиданный и прекрасный подарок. «Слава Тебе, Господи! — шепчет она. — Слава Тебе!»

Скрипнула железная калитка. Женщина вышла за ворота и, перекрестясь на церковь, заспешила к автобусной остановке.

* * *

Ох уж эти московские пробки! В час, когда день лишь только начинает клониться к вечеру, все магистрали в большом городе парализованы многокилометровыми заторами. Каждый день сотни, тысячи людей проводят несколько часов запертые в тесных железных коробках, а мощные автомобили, словно в насмешку, вынуждены двигаться с черепашьей скоростью.

Пробки уравнивают всех: богатых и бедных, ухоженных мужчин, вальяжно восседающих за рулем дорогих иномарок, гламурных девиц в спортивных машинах и работяг в потрепанных «Жигулях». Лишь немногие избранные гордо несутся вперед с мигалками, а прочим остается лишь уныло материться вслед.

В мощном джипе-«Лексусе» за тонированными стеклами исправно работает кондиционер, создавая почти стерильную атмосферу. Светловолосый широкоплечий молодой мужчина в отлично скроенном сером костюме удобно устроился на заднем сиденье, просматривая какие-то бумаги. Лоб чуть нахмурен, лицо сосредоточенно, словно окружающая суета его и вовсе не касается. Сразу видно: занят человек важными делами, ни минуты старается не упустить, и время его — на вес золота, а то и дороже.

Наконец он сложил документы в папку, посмотрел на часы — и досадливо поморщился. «Черт! Не успеем!» — пробормотал он себе под нос и чуть тронул водителя за плечо.

— Сережа… Вот здесь, у метро, меня высади. На сегодня все, машину в гараж поставишь — и свободен!

В глазах шофера появилось искреннее удивление. Конечно, пробки — зло неизбежное, и стоять в них неприятно, даже унизительно, но представить шефа в метро казалось почти невероятным. Даже перед самой важной встречей он никогда так не торопился! Интересно, что же сегодня предстоит всесильному хозяину холдинга «Интертрейд», если он просто сам не свой, весь на нервах?

— Может, все-таки подождете? — осторожно спросил он. — Сейчас этот затор рассосется — в пять минут долетим!

Но шеф только головой покачал.

— Нет. Сегодня мне опаздывать никак нельзя.

— Конечно, Алексей Сергеевич, как скажете…

Сергей послушно притормозил у кромки тротуара. Шеф выпрыгнул наружу с неожиданной для его габаритов легкостью, махнул на прощание рукой и бодро зашагал к метро.

* * *

Мужчина в инвалидной коляске отодвинул тетрадь в сторону. Откидывая худой рукой с тонкими нервными пальцами слишком длинные волосы со лба, он смотрит за окно — туда, где сияет пронзительно-ясный осенний день, где по бульвару ходят люди… Вот пробежал рыжий ирландский сеттер, сосредоточенно вынюхивая что-то в траве и подняв пушистый хвост, словно флаг, вот стайка подростков прошла, галдя, словно птичий базар, вот степенно прогуливаются под ручку старичок со старушкой…

Стрелка на больших настенных часах вплотную приблизилась к цифре четыре. Мужчина покосился на них с явной досадой, словно не успел закончить важное дело, закрыл тетрадь и убрал ее в ящик. С некоторым сожалением он оглядел свой рабочий стол. Видно, что за ним он привык проводить большую часть своей жизни… Книги, бумаги, компьютер-ноутбук — вот что составляет весь его мир, где он привык чувствовать себя полновластным хозяином.

Но сегодня все это безжалостно сгребается прочь. Компьютер — в чехол, книги — по полкам, а листы с записями и вовсе отправляются в большой полиэтиленовый пакет. После, после будет время разобраться!

Всего одно движение — и письменный стол раскладывается, превращаясь в обеденный. Видно, что хозяин давно уже привык обходиться без посторонней помощи. Он подкатил к стенному шкафу, достал белую скатерть, накрыл ею стол и довольно ловко принялся расставлять тарелки, бокалы, раскладывать столовые приборы…

Коляска сновала по комнате быстро, и скоро вся квартира приобрела совсем другой вид — торжественный и даже нарядный. На столе красуется ваза с большим букетом поздних осенних астр, и кажется, что цветы в самом деле похожи на звезды, в честь которых получили свое имя, блестят начищенные ножи и вилки, полотняные салфетки сложены «лодочкой» у каждого прибора…

Мужчина оглядел дело своих рук и, кажется, остался вполне доволен. Но это еще не все… Для каждого из гостей он приготовил особенный подарок.

Из коробочки, обитой синим бархатом, он достал фарфоровую фигурку смешного зайца, с умильной рожицей взирающего на морковку, и чуть улыбнулся, поставив ее у одного из приборов. Зойка… Почему-то ее всегда хотелось называть зайкой. Смешная девчонка с прозрачно-светлыми окошками глаз, так ясно и доверчиво распахнутыми в мир, и пухлым ртом, чуть приоткрытым, словно от удивления… Интересно, какая она стала теперь?

Возле другой тарелки он поставил маленькую коробочку с конфетами в золотистых обертках. Швейцарский шоколад, насилу нашел! Хорошо еще, Интернет выручает и заказать можно все, что угодно. Маринка когда-то очень любила такие, но теперь… Неизвестно, разрешено ли ей это. Все-таки она уже не принадлежит этому миру, и даже зовут ее как-то по-другому. Очень интересно было бы расспросить бывшую подругу полузабытой богемной юности о ее теперешнем монашеском житье-бытье, но неизвестно еще, захочет ли она рассказывать!

На белую скатерть кольцом легли резные деревянные четки с кисточкой. Старинные… Прикупил по случаю на аукционе — спасибо все тому же Интернету. Вещь, конечно, недешевая, но ведь и случай сегодня особый! Лешка еще в университете очень увлекался восточной философией. Странно это, конечно, для паренька, родившегося в среднерусском городке. Белобрысый, нескладный, лопоухий и веснушчатый, он больше всего напоминал Иванушку-дурачка из сказки. Простецкая заурядная внешность, провинциальный выговор, семья где-то в глубинке… И вместе с тем — удивительно острый ум, почти феноменальная память, интуиция, склонность к блестящим, но порой парадоксальным умозаключениям. А еще — мучительная душевная болезнь, подтачивающая силы, выпивающая кровь по капле. Как там у Булгакова? «Шизофрения, как и было сказано».

Своей болезни он мучительно стыдился, скрывал ее, как только мог, и в самые тяжелые моменты когда накатывала депрессия, прятался от всех, забивался в угол и пытался пережить, справиться сам, чтобы только не выставлять напоказ позорное клеймо психа.

Хозяин задумчиво улыбнулся, покачал головой… Все-таки иногда случаются самые невероятные вещи! И Лешкина судьба — еще одно тому подтверждение. Когда-то он мечтал о том, чтобы в следующей жизни родиться совсем другим — сильным, красивым, удачливым и богатым. Он искренне верил, что для этого надо всего лишь умереть, покончив с постылым существованием, — и тут же откроются новые перспективы. Хотя теперь, кажется, он еще в этой жизни достиг всего, чего хотел.

Если судить по фотографиям в журналах и телеинтервью, хозяин торгового дома «Интертрейд» выглядит совсем иначе, чем пятнадцать лет назад… Холеный, излучающий уверенность, он кажется ходячим воплощением то ли американской, то ли уже российской мечты: человек, который начал с нуля и всего добился сам.

Только в глазах иногда мелькает что-то прежнее.

* * *

Человек в инвалидной коляске чуть задержался у стола. Теперь он больше не улыбается, и возле губ залегла скорбная складка. Когда-то их было пятеро, но Влад не придет сегодня. И подарков ему больше не нужно. Фотография, вырезанная из газеты, в черной рамке, перед ней — рюмка водки, накрытая по обычаю куском черного хлеба…

Кажется, теперь все правильно.

Пронзительно заулюлюкала трель домофона. Хозяин подкатил к входной двери и снял трубку.

— Алло? — голос было дрогнул, но он справился с волнением и заговорил нарочито бодрым тоном. — Ну, что, все в сборе? Заходите!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НОЧЬ НАКАНУНЕ

Мне смерть представляется ныне

Исцеленьем больного,

Исходом из мира страданья.

Древнеегипетский текст «Спор разочарованного со своей душой»

Тринадцать лет назад

Ох, недаром осеннее ненастье с давних пор навевает на человека тоску! Кажется, сама природа грустит и плачет в предчувствии долгой и холодной зимы. Увядает трава, осыпаются с деревьев листья, и не всем живым тварям суждено пережить тяжелое время.

С неба моросит мелкий частый дождик, и луна чуть видна из-за туч… В такую ночь хорошо сидеть в теплом доме, смотреть на огонь в камине, завернувшись в пушистый плед, и чтобы собака свернулась у ног или кот уютно мурчал на коленях. А главное — чтобы рядом был кто-то близкий и в любой момент можно было прикоснуться и почувствовать тепло другого человека. Ведь по-настоящему отогреть может только оно…

Плохо бесприютному, плохо скитальцу, но еще хуже тому, чья душа мается тоской и одиночеством, кто не находит себе места в этом мире.

Глава 1

Марина

Ветер швыряет в лицо холодные капли дождя, и палые листья шуршат под ногами при каждом шаге… Девушка в промокшем плаще, надвинув капюшон на глаза, идет по бульвару, не глядя по сторонам. Кажется, она настолько погружена в себя, что даже не замечает непогоды.

Вот девушка присела на скамейку, достала пачку сигарет и зажигалку. Черт, не горит! Она чиркала снова и снова, но безуспешно.

— Девушка! Можно вам помочь?

Маленький огонек осветил строгое бледное лицо с тонкими чертами. Девушка торопливо прикурила и только потом посмотрела на незнакомца. Короткая, почти под ноль, стрижка, челюсть шире лба, кожанка чуть не трескается на крутых плечах, золотая цепь поблескивает на шее… «Бандюган, не иначе», — равнодушно подумала она. Впрочем, это уже не имеет никакого значения.

— Поздновато гуляешь, красотуля! Может, проводить? Или ко мне поедем?

Девушка не удостоила докучливого кавалера даже взглядом, лишь коротко бросила:

— Отвали.

— Да ты… — возмутился было парень, но, посмотрев в ее лицо, белое и неподвижное, словно маска, заглянув в пустые глаза, вдруг почувствовал себя так, будто на него пахнуло холодом. Да не просто холодом — могилой… Ну ее, припадочная какая-то. Мало ли что выкинет! Засунув руки в карманы кожанки, он зашагал прочь и скоро исчез в темноте.

Девушка даже не обернулась в его сторону. Она курила жадно, взатяг, словно это сейчас было для нее важнее всего на свете. Когда сигарета догорела до самого фильтра и маленький огонек погас, она отбросила окурок в сторону, но с места не поднялась. Устала, ноги гудят… Умом она понимала, что время уже позднее, еще немного — и метро закроется, а потому надо встать и идти, возвращаться к себе «на квартиру» (она даже в мыслях никогда не называла домом комнату в коммуналке, где коридор заставлен всяким хламом, штукатурка падает на голову и вечно пахнет то кошками, то вчерашними щами). Даже там она живет на птичьих правах, и не сегодня-завтра придется освободить жилплощадь (вот еще одно очень подходящее слово!), но это все ерунда, глупости! Трущобная богема неприхотлива в быту. Если есть где спать и куда повесить гитару — то все не так уж плохо. Другое дело, что там ее никто не ждет, и потому возвращаться в эту постылую конуру совсем не хочется.

Если честно, то и родной дом вряд ли был намного лучше этого убогого обиталища. Марина родилась в далеком городке за Уралом, выросшем вокруг крупного горно-обогатительного комбината. Все его жители были так или иначе связаны с ним и кроме как «кормильцем» родной завод не называли. Маринины родители тоже трудились там. Папа был теплоэнергетиком (Маринка в детстве никак не могла выговорить это длинное и сложное слово), а мама — инженером промышленной вентиляции.

Семья жила небогато, но весело. В доме часто собирались друзья. Мама пекла пироги и печенье «поцелуйчики», на столе появлялась бутылка красного вина — одна на всю компанию, но и этого вполне хватало. В воздухе висел сигаретный дым, гости спорили до хрипоты и пели под гитару, а маленькая Маринка терла слипающиеся глаза кулачком и все не хотела идти спать, как мама ни уговаривала.

Она и сама не помнит, когда впервые взяла гитару в руки. На ее прикосновение струна отозвалась глубоким и чистым звуком, и девочка испытала странное чувство восторга и ужаса одновременно. Это было почти чудо! Тронь — и запоет…

С тех пор гитара стала ее неразлучной спутницей. Девочка пошла в музыкальный кружок при заводском клубе и старательно осваивала нотную грамоту. «Мариночка у нас способная, — говорила мама, — ей надо в институт культуры поступать. Вот соберемся с деньгами и пианино купим!»

Не собрались. Хотя Марина действительно оказалась способной… Гитара в ее руках словно становилась чутким живым существом, отзываясь на каждое движение длинных и гибких пальцев. Вскоре она и сама стала сочинять стихи, аккуратно записывая их в школьную тетрадку, и подолгу подбирала музыку…

К пятнадцати годам девушка превратилась в настоящую красавицу. Куда только девался неуклюжий подросток, «щенок о пяти ногах», как шутливо говорила мама! Стройная точеная фигурка, волосы падают на плечи иссиня-черной смоляной волной, а глаза совсем светлые, почти прозрачные… «Девка-то как писаная выросла!» — судачили соседки. В любой компании Марина стала настоящей звездой, лихо исполняя песни Высоцкого и «Поворот» модной тогда «Машины времени». Парни заглядывались на нее, но она словно бы не замечала их, живя в собственном мире. Там были музыка и стихи, любимые книги и мама с папой, кошка Матрена…

А главное — ожидание и предчувствие будущего. Так еще не раскрывшийся бутон терпеливо ждет того момента, когда ему суждено будет стать прекрасным цветком.

И все бы хорошо… Только вот мама вдруг стала какая-то грустная, бледная, жаловалась на слабость и головную боль и подолгу лежала в постели. Поначалу казалось, что она просто устает на работе, и Марина, как могла, старалась помогать по дому, чтобы дать ей отдохнуть.

Для всей семьи начался настоящий ад. Больница, бесконечные обследования, врачи, прячущие глаза, операция, долгое, мучительное лечение… Но все это не помогло. Мама слабела с каждым днем. К концу она сама на себя стала не похожа — высохшая тень с тихим шелестящим голосом, косыночка на лысой голове… Волосы выпали от химиотерапии, под глазами залегли черно-синие тени, и не верилось уже, что совсем недавно эта женщина смеялась, пела, наряжалась и пекла печенье. Казалось, что за эти страшные, черные два года она исстрадалась и измучилась настолько, что и сама хотела, чтобы все это поскорее кончилось.

«Ах, мама, мама, зачем ты ушла так рано?» Ее не стало в тот год, когда Марина закончила школу. Мела февральская метель, на улицах лежали сугробы, но мама почему-то вдруг немного приободрилась и даже заговорила о том, что хотела бы сходить в лес и увидеть, как зацветут ландыши. «Мне бы только до весны дожить!» — повторяла она, и на бледных запавших щеках появлялся слабенький, но живой румянец. Марина поверила в чудо, и они с мамой подолгу сидели, рассматривая старые фотографии, мечтали, строили какие-то планы…

Но до весны мама так и не дожила. Она умерла в промозглый и ветреный мартовский день. С неба падали хлопья мокрого снега, а Марина с отцом, обнявшись, шли домой из больницы и плакали. Казалось, что все кончено и весна теперь уже больше никогда не наступит…

А время шло, и надо было как-то жить дальше. Впереди были выпускные экзамены, но вместо того, чтобы заниматься, Марина уходила на берег реки и подолгу сидела, глядя на серебристую гладь. Словно сами собой в голове складывались слова и нанизывались на мелодии, словно бусины на нитку…

Ты возьми меня, река,

Душу грешную,

Утоли мою печаль

Безутешную,

Утопи мою тоску

В темном омуте,

Вспоминайте вы меня,

Да не вспомните…

Странные получались песни — не то языческие заговоры, не то молитвы. «Ни черта не понятно, но круто!» — говорили друзья. Все чаще и чаще ее просили петь свое, и Марина пела. В такие моменты ей казалось, что душа улетает куда-то далеко-далеко, голос сливается с гитарным ритмом в одно целое и даже горе отступает ненадолго.

Домой теперь она не спешила — после смерти мамы там стало пусто и холодно. Друзья после похорон почти не наведывались, а на столе вместо красного вина все чаще появлялась бутылка водки.

Отец пил в одиночестве и все смотрел перед собой прозрачными детскими глазами, словно не понимая, где он и что происходит. Марина видела, что он все глубже погружается в алкогольный дурман, но помочь ему не умела. Да и чем тут поможешь?

Сроки подачи документов в институт культуры Марина пропустила и зачем-то поступила в местный политех на отделение тяжелого машиностроения. Всего одного семестра ей оказалось достаточно, чтобы понять, что инженера из нее не выйдет.

Зато в институте появились новые друзья из ансамбля политической песни «Но пасаран». Вместе они ездили по городам и весям, выступали где придется — в сельских клубах, а то и вовсе под открытым небом. Программа была отработана хорошо: сначала что-нибудь про борьбу за мир и солидарность, а уж потом — что душа просит.

Той зимой, перед самым Новым годом, в городе случилось настоящее событие — рок-фестиваль. Приехали даже известные музыканты из Москвы и Питера! Выйдя на сцену, Марина волновалась ужасно, даже коленки тряслись. Еще бы — первое настоящее выступление, а раньше так, самодеятельность… Было так страшно опозориться, что она даже хотела малодушно сбежать, но, увидев зал и сотни глаз, устремленных на нее, стряхнула застенчивость и запела. Больше не было ничего вокруг — только она сама и гитара… Да еще голос, летящий вверх, поднимающий ее над толпой.

Когда Марина закончила петь, на минуту наступила тишина, а потом зал взорвался аплодисментами. В этот миг, стоя на деревянной, наспех сколоченной эстраде, она почувствовала себя совершенно счастливой. Будто крылья за спиной выросли…

Тот фестиваль, наверное, стал поворотной точкой в ее судьбе. После первого курса Марина бросила институт и поехала покорять Москву. На что она рассчитывала — и сама не знала. В кармане лежали пятьдесят рублей и адрес, что оставил ей веселый лохматый бас-гитарист из группы со странным названием «Перелом Пересвета». «Там все наши люди! — объяснил он. — Будешь в Москве — заходи обязательно!»

Столица встретила ее не то чтобы с распростертыми объятиями, но вполне гостеприимно. В квартире на шестом этаже старого дома в самом центре (Марина и представить себе не могла, что в Москве бывают такие дома!) на дверях не было замка. Пока Марина стояла, раздумывая, что делать дальше, навстречу ей вышла хозяйка — женщина лет тридцати пяти в кожаных штанах, с буйной гривой кудрей, крашенных в душераздирающую рыжину.

— Привет! А ты откуда взялась? — весело спросила она.

— Из Ново-Октябрьска, — несмело ответила Марина, — мне ваш адрес Андрей дал. Кочкин.

— Кочкин… Кочкин… — женщина нахмурила лоб, — не помню. Да разве упомнишь всех? Ну и черт с ним. Ладно, заходи, чего в дверях-то стоишь! Меня Вера зовут. Или просто Верыч — для друзей.

Так для Марины началась новая жизнь — непривычная, непонятная, но зато очень интересная. Обитатели странной квартиры жили как птицы небесные: встанут — поют, что бог пошлет — то и поедят.

Люди приходили и уходили когда хотели, оставались жить неделями и месяцами. Сердцем и душой этой разношерстной компании, конечно, была сама Вера. Она вечно кого-то кормила, обогревала, утешала, устраивала «квартирники», хлопотала, договаривалась… Сюда же захаживали и знаменитые музыканты, перед которыми Марина почти благоговела.

И новые песни рождались сами по себе. Марина еле успевала записывать. Она охотно исполняла их для всей буйной компании, когда просили, а просили все чаще и чаще.

Я небо несу в ладонях,

Иду, земли не касаясь,

Закутавшись в звездный полог,

Как будто в цветную шаль…

Даже Вера одобрительно качала рыжей гривой.

— Молодец, девчонка! Можешь делать вещи!

Пела Маринка и другое… Само время располагало. После неудавшегося путча в августе девяносто первого года Москва гудела, словно потревоженный улей. На улицах и площадях собирались митинги, газеты пестрели кричащими заголовками, и было совершенно ясно, что возврата к прошлому, к той стране, где родилось и выросло не одно поколение советских людей, нет и уже не будет… И что дальше — непонятно.

Были и надежды, и страхи. А Маринка вспоминала родной город, завод, друзей и соседей, что тяжко трудились, безропотно терпели условия жизни, которые в любой другой стране мира, наверное, отнесли бы к пыточным, а потом так же безропотно и безвременно сходили в могилу. Как мама… А ведь ей едва исполнилось сорок! Теперь завод представлялся уже не кормильцем, а кровожадным Молохом, требующим человеческих жертвоприношений.

Догадайся с трех раз,

Что за дивное диво такое:

Целый мир обучает тому,

Как не следует жить?

Как давно здесь никто

Не видал ни любви, ни покоя.

Все тюрьма да сума,

А забвение — горькую пить!

Ее начали приглашать на сборные концерты, на вечеринки в клубах… Марина радостно отзывалась на любое предложение — не из-за денег (она даже стеснялась их брать поначалу), а ради того, чтобы снова и снова пережить волшебную власть над слушателями и чувствовать, как ее песня находит отклик в сердцах других людей.

А потом пришла любовь. Его звали Егор, он был высок, широкоплеч, играл непонятную музыку и сам себя называл гением-авангардистом. Он очень любил поговорить о высоком искусстве, непонятном обывателю, о том, что деньги — мусор и что «не стоит прогибаться под изменчивый мир…». Да в общем-то, прогибаться ему никогда и не приходилось. Сыну высокопоставленного чиновника незачем опасаться за свое будущее! Все расписано заранее: английская школа, престижный ВУЗ, потом — карьера. И так до самой персональной пенсии, до почтенной старости, убеленной благородными сединами.

Но ведь и «золотой молодежи» хочется иногда пошалить, даже слегка взбунтоваться против родительского диктата, сбежать из чинной и скучной атмосферы высотки на Котельнической, чтобы окунуться в вольную богемную жизнь…

Тогда Марина, конечно, всего этого не знала. Просто увидела красивого парня, заглянула в его глаза, синие-синие, как небо после грозы, — и почувствовала, что пропала. Егор казался ей принцем из сказки, материализовавшимся по невероятному стечению обстоятельств. Когда он улыбнулся, взял ее за руку и увел за собой, Марина шла, не чувствуя под собой земли.

Совсем как в песне.

И были сумасшедшие дни и ночи… Марина и сейчас не могла бы припомнить в деталях, как прожила эти три недели. Чужие квартиры, дешевые забегаловки, нежность и страсть… Как рассказать про любовь? Как передать жар тела и трепет сердца? Сколько слов ни сказано об этом от сотворения мира до наших дней — все впустую!

Марина не думала о будущем, не строила никаких планов, просто была счастлива всем своим существом, до последней клеточки и кровинки. Лишь однажды она испугалась, увидев в руках Егора медицинский шприц. На мгновение перед глазами встала больничная палата, железная кровать, мамина голова на подушке…

— Ты что, болен? — вымолвила она белыми от ужаса губами.

В ответ любимый лишь улыбнулся.

— Нет, с чего ты взяла?

— А это что?

— Допинг, малыш! Особенная штука, скажу я тебе. В жизни надо все попробовать. Хочешь?

Марина кивнула и протянула руку. Какая-то часть ее существа, сохранившая здравый рассудок, предупреждала: не смей, не надо! Но рядом был Егор, и с ним она готова была разделить все, что угодно. Тихий, робкий голос разума послушно затих. Боли от укола она почти не почувствовала, даже когда игла вошла в вену. «Ничего страшного, можно и потерпеть, почти как в поликлинике, когда кровь сдаешь», — успела подумать она.

А потом произошло нечто невероятное. По всему телу растеклось живое и нежное тепло. Казалось, что каким-то невероятным образом под кожей поселилась ласковая чужая жизнь. Появилось чувство невероятного счастья и покоя. Хотелось лечь, не двигаться, чтобы не расплескать это ощущение, словно драгоценную влагу, чтобы оно продолжалось как можно дольше, до бесконечности…

Они с Егором рядом, обнявшись, его синие глаза смотрели прямо в душу, нежные руки касались ее тела. Есть ли на свете счастье больше?

— Что со мной? — спросила она, еле ворочая языком.

— Приход, — отозвался он непонятно. — Ну что, понравилось?

А дальше снова была любовь, и белый порошок, превращаясь в жидкий огонь, текущий по венам, лишь усиливал это чувство, делал его острее и тоньше… Каждый раз казалось, что время умерло, пространство чудесным образом свернулось в одну точку и в целом мире есть место лишь для них двоих.

Но, как заметил кто-то мудрый, ничто не длится вечно. Когда лето сменилось затяжными осенними дождями, они с Егором стали видеться все реже и реже. Он отговаривался вечным недосугом — диплом, институт, семейные проблемы… Но Марина уже чувствовала: что-то главное между ними закончилось. Егор стал очень быстро меняться. Теперь он бывал нетерпим, язвителен, даже груб. Мог устроить скандал при посторонних, накричать… В конце концов он ушел, хлопнув дверью, и больше не появился. Много позже стороной, от общих знакомых Марина узнала, что Егор закончил институт, женился на дочке замминистра и уехал по распределению работать в посольстве где-то не то в Катаре, не то в Кувейте. Даже проститься не пришел, и от этого почему-то было особенно обидно.

Марина страдала, но разыскивать любимого, просить и унижаться не позволяла гордость. Большая и шумная квартира Верыча больше не казалась ей веселой. Хотелось скрыться, спрятаться, чтобы никого не видеть и не слышать, не отвечать на дурацкие вопросы… Как булгаковская Маргарита, теперь она мысленно просила любимого только об одном — чтобы он отпустил ее, дал дышать воздухом…

И песни были уже совсем другие.

Отпусти меня, отпусти!

Милый, дай мне снова дышать.

Не могу я сама уйти,

Не могу за себя решать.

Был всего лишь короткий миг,

И почудилось нам с тобой,

Будто можно волну ловить,

Звезды с неба достать рукой!

Не догонит волну волна,

Не удержишь звезду в горсти,

Если я тебе не нужна —

Отпусти меня, отпусти!

Вся земля пуста и темна,

И не видно конца пути…

В тишину последнего сна

Отпусти меня, отпусти!

Теперь у нее был только один друг, зато надежный, настоящий, — белый порошок в маленьких пакетиках. Сначала Марина старалась употреблять как можно реже, но постепенно втянулась. В тусовке всегда у кого-нибудь есть с собой маленькая порция счастья… Сначала все друзья и рады угостить, а потом приходится расплачиваться.

Денег у Маринки не было, зато рядом скоро появился Гарик Шпурман — ушлый и шустрый молодой человек с вечной, словно бы приклеенной, улыбочкой на тонких губах и уклончивыми глазами. Как ни старайся — взгляд поймать невозможно, и кажется, что смотрит он то в сторону, то поверх головы, словно там и есть самое интересное… Для Марины он оказался просто незаменимым: договаривался о выступлениях, рассчитывался с устроителями концертов и вечеринок, снял для Марины комнату (хотя сначала обещал отдельную квартиру!)… Но главное — бесперебойно снабжал ее очередной дозой. А еще выдавал денег «на жизнь», каждый раз вздыхая, что дела идут хуже некуда и он опять страдает через свою доброту. Марина догадывалась, что на ней он зарабатывает много больше, но не протестовала. Ей было почти безразлично.

Иногда хотелось бросить все и вернуться домой. Она и поехала… Потом сильно жалела об этом.

Родной город встретил ее холодом и безнадегой. Даже дома выглядели какими-то покосившимися и обветшалыми. Завод встал, отец, как и многие, потерял работу и теперь перебивался случайными заработками в одной-единственной надежде — дотянуть как-нибудь до пенсии. Но еще хуже было другое: за это время из крепкого и нестарого еще мужчины он успел превратиться в трясущегося алкоголика. Маринка даже узнала его с трудом.

Она, как могла, прибралась в доме, оставила отцу немного денег (больше просто не было!) и уехала, чтобы никогда не возвращаться.

«Милый, бедный папа! Что с тобой стало? И жив ли ты теперь?» Марина не видела отца уже три года и чувствовала себя виноватой. Бросила, можно сказать, на произвол судьбы… Но как помочь человеку, который упорно себя толкает в пропасть?

И сама такая же. Марина зябко поежилась, но не холод был тому причиной. Третий день без дозы, совсем скоро начнет ломать не по-детски… По всему телу бежит противный озноб, болят все суставы и мышцы, и голова просто раскалывается.

Но еще хуже было ощущение полной безнадежности и бессмысленности собственного существования. Как жить, если впереди только пустые дни и ночи и ничто больше не доставляет радости? Даже белый порошок оказался обманщиком! Теперь очередная доза уже не приносит блаженства, а лишь избавляет от страданий — и то ненадолго. И новые песни уже не рождаются, словно где-то там, наверху, закрылось маленькое окошко, через которое иногда удавалось увидеть ясный свет, поднимающий ее над собой, куда-то к небу… Больше всего Марина страдала именно из-за этого. Зачем жить, если то, ради чего она родилась, стало недоступно? Люди вокруг только раздражают. Никого не хочется видеть.

Разве что Глеб… Он особенный, не такой, как все.

Марина чуть улыбнулась, вспомнив тот холодный зимний вечер, когда познакомилась с ним. В прокуренном подвале, носившем гордое название «Арт-кафе», яблоку негде было упасть. Здесь собирались молодые дарования, обремененные большими амбициями, но не признанием и деньгами — поэты, художники, музыканты… Собственно, клуб был открыт вовсе не для них. Это заведение было еще одним коммерческим проектом вездесущего Шпурмана. Его идея показать нуворишам настоящую «трущобную богему», воссоздать дух декаданса Серебряного века в Москве разгульных девяностых оказалась довольно прибыльной. Среди новоявленных бизнесменов, разбогатевших на торговле спиртом «Рояль» и куриными окорочками, оказалось немало желающих поглазеть на «людей искусства», словно на зверей в зоопарке.

Зато и творческим личностям теперь было где собираться. Здесь не только спорили, разговаривали «за жизнь» и выпивали, но еще играли, пели… Выходило гораздо лучше, чем на проплаченных концертах. «Ведь не сытую публику потешаем, для себя поем, для друзей… Для души, словом».

В тот раз пела и Марина. «Небо в ладонях» — ее любимое… На Глеба она сразу обратила внимание. Он был совсем не похож ни на лохматых полупьяных «гениев», исполненных сознанием собственного величия, ни на случайных любопытствующих посетителей. На нее только глянул один раз, цепко и внимательно, устроился за столиком, посидел, послушал… Потом подошел и сказал:

— Здорово. Знаешь, ты очень талантливая!

— Правда? — Маринка вспыхнула, как девочка. Почему-то эта похвала тронула ее сердце. Она видела, что Глеб говорит искренне, но дело было не только в этом. Парень был симпатичный, но в его лице она увидела отражение чего-то большего… Наверное, того самого ясного света, которого была лишена с некоторых пор.

Виделись они нечасто, и в отношениях не было ничего даже отдаленно похожего на любовный роман или хотя бы легкий флирт. Зато была какая-то особенная близость. Они могли разговаривать часами обо всем на свете, читали друг другу свои стихи, и некоторые он даже дарил ей — для песен… Глеб знал о ее болезни (с некоторых пор пристрастие к белому порошку Марина стала считать именно болезнью и очень стеснялась ее), но никогда не читал мораль, не произносил правильных и бесполезных слов о том, что надо взять себя в руки и бросить. Знал, что для нее это невозможно.

А сейчас он согласился взять ее с собой в самое последнее путешествие.

Марина сунула руку в карман плаща. За оторвавшейся подкладкой пальцы нащупали маленький пакетик. Это что такое? Она вытащила нежданную находку — и чуть не вскрикнула от радости. Есть еще одна доза — последняя! Ее она берегла на самый крайний случай, даже сделала вид, что забыла о ней. А потом и вправду забыла…

Маринка даже приободрилась. О том, что произойдет через несколько часов, она думала без страха. Даже с любопытством. В самом деле, чего бояться? Она так устала!

А пока можно пойти домой, в давно опостылевшую комнату. Там, по крайней мере, тепло и сухо. Один укол — и станет легко, все тревоги и печали отступят, и несколько часов можно будет провести в приятной полудреме…

Нет, не нужно. Марина вдруг почувствовала, что это было бы неправильно. Повинуясь внезапному порыву, она выбросила пакетик в ближайшую урну и решительно пошла прочь.

На метро еще можно успеть.

Глава 2

Влад

Влад Осташов пришел домой поздно, ближе к полуночи. Весь вечер он провозился в гараже, пытаясь довести до ума старенькую, еще отцовскую «шестерку». Говоря по совести, машина уже давно свое отбегала, сколько ни чини, ни латай… Но завтра — день особый. «Не подведи, старушка! — повторял он, копаясь в двигателе. — Уж ты потерпи еще чуть-чуть, очень надо!»

Квартира — двушка-распашонка хрущевской постройки — встретила его темной и гулкой пустотой. Как всегда… Конечно, давно бы пора привыкнуть, но сейчас стало как-то не по себе. Странно было думать о том, что больше он сюда уже не вернется.

Влад скинул ботинки, в одних носках прошлепал в ванную и долго, старательно мылся, смывая запах бензина и масла. Напоследок он еще постоял под обжигающе-горячим душем, подставляя лицо упругим струям. Хорошо! Даже вылезать жалко…

Он крепко растерся махровым полотенцем, переоделся во все чистое и сел у стола на кухне. Когда-то она казалась такой маленькой, тесной, и мама, помнится, еще сокрушалась, что повернуться негде… А сейчас появилось странное чувство, что для него одного эта кухня (впрочем, как и вся квартира!) стала велика и болтается, как слишком просторный ботинок на ноге.

Спать совсем не хотелось. А времени до утра еще много, и как его убить — неизвестно. Влад достал пачку сигарет, закурил и с тоской покосился на бутылку водки в кухонном шкафчике.

Вот чего ему сейчас больше всего не хватает! Но нет, нельзя… С утра голова должна быть ясной.

Влад резким движением затушил окурок. Он аккуратно вытряхнул пепельницу, сполоснул под краном и поставил на подоконник сушиться. Привычка накрепко въелась в плоть и кровь. Отец — бывший военный, а потом тренер по боксу, кумир всех окрестных мальчишек — не терпел в доме беспорядка. И сына воспитал так же… «Чисто не там, где убирают, а там, где не сорят!» — повторял он. Строг был, конечно, но сына любил по-настоящему. Даже имя ему придумал особенное — Владислав. «Славой владеть будет! — говорил он, — настоящим мужиком вырастет!»

И Влад старался изо всех сил. Отца он почти боготворил. Одного его слова, взгляда или движения бровей было достаточно, чтобы сын убирал свои игрушки, без напоминаний готовил уроки, задыхаясь, обливался холодной водой и отправлялся бегать по утрам в любую погоду… Все — для того, чтобы не подвести отца, не обмануть его доверие и, может быть, иногда услышать сдержанные слова похвалы: «Молодец, сынок!»

Мать почему-то занимала в его мире гораздо меньше места. Тихая, миловидная женщина, она любила комнатные цветы и занавески с оборочками, вела кружок мягкой игрушки в местном Доме пионеров и варила клубничное варенье, так что по всей квартире шел нежный сладкий аромат. Особой нежности между родителями Влад никогда не замечал, но отец всегда таскал картошку с рынка, прибивал полки, делал ремонт в квартире… Словом, брал на себя всю работу, требующую грубой мужской силы. «Женщине тяжелей поварешки ничего поднимать не положено!» — еще одно любимое его выражение.

Так и шло время… В день, когда ему исполнилось восемнадцать, Влад сам отправился на призывной пункт. Вопрос о том, идти или не идти в армию, в семье вообще не обсуждался. Потом можно и в институт поступать, но какой же мужик, если не служил?

Толстый военком с усами, похожий на моржа, удивленно качал головой и все искал какой-то подвох — с чего это вдруг парень вперед приказа рвется? Полгода целых еще мог бы спокойно гулять! Нет, что-то тут не так — или с девочкой какой нашалил некстати, или денег должен, или еще что…

Сразу после призыва Влад попал в Закавказский военный округ. Поначалу было тяжеловато, но после отцовской выучки он всегда умел постоять за себя. Раздражала лишь скука и рутина повседневности. Начищать сапоги и бляху от ремня, тянуть ногу на строевой подготовке и красить траву на газонах перед приездом высокого начальства — разве это настоящее дело? В армию он шел не затем, чтобы тянуть лямку, утешаясь старой мудростью «Солдат спит, а служба идет», и считать дни до приказа!

Из его части регулярно отправляли группы пополнения в Афганистан, и Влада отправили с одной из команд — сам напросился. Казалось, что место его именно там… Впервые оказавшись на аэродроме под небом ослепительной яркости и синевы, вдохнув воздух чужой страны, Влад почувствовал: все, шутки закончились. Дальше война будет, дальше — пиф-паф!

Отцу Влад сразу написал все как есть, но маме просил ничего не говорить. Зачем, ведь волноваться будет, плакать, а это совсем ни к чему… Отец ответил сдержанно, но по тону письма Влад сразу почувствовал: он гордится им. Наконец-то.

Мама действительно так ничего и не узнала… Никогда. В тот день, когда под Кандагаром автоколонна, сопровождаемая БТР, напоролась на засаду «духов», в Москве было серое и пасмурное воскресенье, когда хочется остаться дома, телевизор посмотреть или книжку почитать. Мама на кухне готовила ужин, но вдруг побледнела, пожаловалась на усталость, прилегла на диван — и больше не встала. Приехавшие по вызову врачи «скорой» только развели руками и констатировали смерть.

Влад узнал о случившемся много позже, в госпитале. Пуля прошла на волосок от сердца, и даже врачи удивлялись: «Вот везунчик!» А он совсем не казался себе таким уж удачливым. Поначалу весь мир тонул в облаке боли, и спасением от нее было лишь погружение в зыбкий лекарственный туман. Бывало, что очередного обезболивающего укола он ждал, сжимая зубы до хруста…

Но больше всего его мучило странное, даже абсурдное чувство вины. Казалось, что мама не просто умерла, а пожертвовала собой, заступив его место. И как теперь с этим жить — неизвестно.

Когда Влад начал понемногу поправляться, его перевели в военный госпиталь под Подольском. Там, наглядевшись на своих товарищей по несчастью, он понял, что ему и вправду очень повезло: по крайней мере, руки-ноги целы и не придется всю жизнь на протезе прыгать или в инвалидной коляске кататься, надеясь на помощь доброго государства.

Приходил отец — постаревший, совсем седой… И какой-то потерянный. Он сидел у кровати, молчал, будто не зная, что сказать, и больно было смотреть на его сгорбленные плечи. Теперь он уже не казался таким сильным, уверенным, все знающим и умеющим — просто человек, раздавленный свалившимся на него горем. Влад и хотел бы утешить его, но сам не знал как.

А потом наступил тот день, когда открылась дверь в палату и вошла Алька. Тогда, конечно, Влад еще не знал, как ее зовут, — просто новенькая медсестра. Ничего такая, симпатичная… Ладная фигурка в белом халатике, рыжевато-каштановая челка выбивается из-под белой шапочки, а глаза почему-то разные — один карий, другой зеленый.

— Здравствуйте, мальчики! — улыбнулась она, и от этой улыбки как будто стало светлее вокруг.

Влад еще долго не осмеливался подойти к ней. Потом, когда познакомились поближе, он узнал, что вообще-то ее полное имя Александра, но ее так никто никогда не звал. Только Алькой… Даже имя это очень нравилось Владу.

«Аленький… Аленький мой…» — шептал он, задыхаясь от нежности, уткнувшись лицом в ее волосы, вдыхая запах кожи. Впервые у них все случилось в тесной комнатке, предназначенной для отдыха медсестер, ночью, во время Алькиного дежурства. Помнится, она еще волновалась — вдруг кому-нибудь плохо станет? А он был так горд и счастлив, словно только сейчас и начал по-настоящему жить и все еще впереди.

С той ночи Влад мог думать только об Альке, о том, как они поженятся (это казалось само собой разумеющимся!), как будут жить вместе… Он очень быстро пошел на поправку, и скоро настал день, когда его выписали из госпиталя с диагнозом «практически здоров».

Даже отец сразу заметил, что с ним что-то происходит. Еще бы — дома Влад стал появляться редко и большую часть времени пребывал в собственных мыслях, улыбаясь глупо и счастливо.

— Ты прямо как пыльным мешком ударенный! — удивлялся он. Влюбился, что ли?

Влад только кивнул. Надо же, догадался…

— Ну, приведи ее к нам, что ли… Нечего по углам прятаться, чай, не маленький уже!

Впервые увидев Альку, отец ничего не сказал. Только глянул ей в лицо, вежливо поздоровался и сразу ушел к себе в комнату. Алька скоро собралась уходить, и Влад, как всегда, отправился ее провожать. Вернулся он поздно, но отец все еще ждал его.

— Так это и есть твоя девушка? — спросил он.

— Ну да. А что? — вскинулся Влад.

Сейчас он, наверное, впервые в жизни готов был стоять на своем до конца, даже если отец будет против. Но он улыбался — впервые, наверное, с того дня, как мамы не стало.

— Ничего. Хорошая девушка. Правильная.

Свадьбу справляли дома. В тесную квартирку набилось столько народу, что повернуться было негде, но почему-то никто никому не мешал. Весело было, душевно… Гости пили за здоровье молодых, кричали «Горько!» и даже умудрялись танцевать. За полночь явились недовольные шумом соседи, но через несколько минут и они оказались вместе со всеми за столом, нестройным хором выводя: «Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала…» Влад сидел рядом с Алькой, раскрасневшийся, счастливый и совершенно пьяный, хоть и выпил-то всего ничего. Казалось, что их любви действительно мало места во всем мире…

На следующий день Влад проснулся поздно. Алька уже возилась на кухне, перемывая горы посуды, оставшейся после праздничного застолья. Даже это получалось у нее на удивление быстро и ловко, даже весело как-то… Влад напросился помогать, хоть и не мужское это дело. Перекинув через плечо кухонное полотенце, он старательно перетирал тарелки, когда на кухню вышел отец. Почему-то он был при полном параде, в костюме с галстуком и белой рубашке, а в руках держал старую деревянную шкатулку с палехским узором на крышке.

— С добрым утром! — улыбнулась Алька. — Сейчас закончу, и завтракать будем!

Отец чуть тронул ее за плечо.

— Оставь, дочка! Сядь, поговорить надо. И ты иди сюда, молодожен!

Он улыбался, но Владу показалось, что в глазах его мелькнула грусть. Словно отец прощается и с ним, и с прежней жизнью…

— Ну, чего, батя? — Влад опустился на табуретку.

— Не нукай, не запряг! — строго сказал отец. — Ты слушай и не перебивай.

Он протянул шкатулку Альке.

— Вот. Тут от матери осталось кое-что — сережки, колечки… Теперь — тебе!

— Спасибо! — Алька открыла шкатулку и принялась рыться в безделушках. Одно кольцо с аметистом она тут же нацепила на палец и теперь поворачивала руку так и эдак, любуясь игрой света в фиолетовом камне.

— Ой, какое красивое… — протянула она.

— Носи, не сомневайся. Она бы… — тут голос отца на мгновение дрогнул. — Она бы тоже рада была.

Он полез в карман пиджака и выложил на стол ключи от машины.

— А это тебе, сынок! Свадебный мой, так сказать, подарок. Теперь сам будешь ездить.

— Ну, спасибо так спасибо! — обрадовался Влад, но сразу спохватился: — А ты как же?

Отец пожал плечами.

— А мне теперь не надо.

— Что ж так? — осторожно спросил Влад.

Он чувствовал, что отец задумал что-то и теперь его уже не свернуть.

— В деревню поеду. В Порецкое. Знаешь ведь, там дом от деда остался…

Алька охнула от неожиданности, прикрыв рот ладошкой, и тут же принялась уговаривать:

— Да что вы, Александр Петрович! Зачем вам уезжать?

— Для тебя теперь — папа! — поправил ее он. Сядь, не мельтеши. А то забуду что-нибудь.

Но Алька не унималась:

— Оставайтесь, живите с нами! Мы только рады будем…

Отец покачал головой и сказал твердо, как о решенном:

— Нет. Молодой семье надо свое гнездо вить. А за меня не беспокойтесь. Устал я. А там лес, река… Дом еще мой дед строил — сто лет простоит.

Он мечтательно прикрыл глаза, словно воочию видел все это, помолчал недолго и добавил почти весело:

— И нечего носы вешать! Не в могилу ухожу. Будете ко мне в гости приезжать. А детишки пойдут — так никакой дачи не надо!

Так началась их семейная жизнь. Алька сразу же принялась хозяйничать на новом месте. Влад уговорил ее уволиться с работы и устроиться в другую больницу, рядом с домом. Слишком уж ездить далеко, почти два часа на дорогу уйдет! К тому же была и другая, потаенная мысль. Очень уж не хотелось, чтобы Алька, его Алька, работала среди молодых парней. Вдруг еще кто-нибудь влюбится? При одной мысли об этом Влад чувствовал, как сами собой сжимаются кулаки и стискиваются зубы. Нет уж, лучше где-нибудь поближе к дому, да в терапии, чтобы одни старушки вокруг…

Сам Влад устроился охранником в недавно открывшийся рядом с домом продовольственный магазин, гордо именуемый супермаркетом. А что, служба непыльная, а главное — график сутки через трое! Он всегда старался подгадать рабочие смены так, чтобы они совпадали с Алькиными. Очень уж хотелось больше времени проводить рядом с ней.

Те два года, что они с Алькой прожили вместе, он потом вспоминал, как сплошной праздник. Кто бы мог подумать, что можно быть таким счастливым! Они даже не поругались ни разу по-настоящему. Ходили по улице взявшись за руки и все делали вместе: ели, спали, смотрели телевизор по вечерам, разговаривали…

А еще ездили к отцу. Летом купались в быстрой, холодной прозрачной речке, бродили по лесу, собирая крупную, сладкую землянику, которой в тех местах почему-то было великое множество, помогали копаться в огороде, и бывало, что по осени возвращались домой, увозя корзины с крепкими, ароматными яблоками и мешки рассыпчатой деревенской картошки. Каждый раз Влад не хотел брать, но отец умел настоять на своем:

— Бери, бери, не разговаривай! Мне что, одному это есть?

Через год Влад приехал навестить отца. Алька не смогла — вышла на работу вместо заболевшей подруги. Едва переступив порог, Влад заметил, как изменилось все в доме. Откуда-то появились белоснежные занавески на окнах, и пестрые половички, и даже нарядная скатерть на столе…

Теперь здесь даже пахло по-другому — теплом, уютом и домашней едой.

Отец, как всегда, обрадовался его приезду, но вид у него был какой-то смущенный. Это тоже было странно и непривычно. Влад хотел спросить, в чем дело, когда дверь вдруг отворилась и на пороге появилась круглолицая молодая женщина.

— Пойдем покурим! — позвал отец.

Они вышли на крыльцо (это тоже было новостью, раньше отец преспокойно дымил в доме!), и, отводя взгляд, он сказал:

— Это Лида, соседка. Помогать приходит… Иногда.

Домой Влад возвращался в плохом настроении. Умом он понимал, что отец еще нестарый, крепкий мужчина и глупо требовать от него пожизненной верности памяти покойной мамы… Но в душе почему-то все равно было обидно. С тех пор в Порецкое он ездил гораздо реже.

И все равно жизнь была хорошая — простая, спокойная, и Владу хотелось только одного — чтобы так продолжалось и дальше. Ну, разве что еще детишек завести через пару лет — мальчика и девочку.

Все кончилось в холодный, ясный зимний день незадолго до Нового года. Супермаркет, где трудился Влад, торговал допоздна, работы прибавилось, но сотрудники не роптали. Еще бы — выручка хорошая, начальство премии пообещало! Можно и поработать.

Влад вернулся домой со смены за полночь, и сразу понял: что-то не так. На вешалке в прихожей не видно красной куртки, — значит, Алька еще не приходила. А смениться с дежурства она должна была вечером…

Это было странно, но в первый момент Влад не слишком удивился. Мало ли, что там, в больнице! Может, кого из подруг подменяет. Алька часто так делала. Ее и просить не надо было особо. У одной ребенок заболел, у другой свидание, третья с родителями поругалась и в истерике… Влад иногда ворчал из-за ее вечной безотказности, но беззлобно, для порядка.

Наверное, нужно было бы позвонить в больницу — просто услышать ее голос, спросить, как дела, поболтать хоть пару минут. Обычно он так и делал. Но именно в тот день он устал как черт, так что глаза слипались на ходу. Влад скинул в прихожей куртку, тяжелые ботинки и завалился спать. Именно этого он потом долго не мог простить себе. Если бы сразу кинулся искать, может, все сложилось бы по-другому…

Влад заснул, как в омут провалился. Он чувствовал себя таким разбитым, но в этот раз сон не принес отдыха и успокоения. Он задыхался, словно на грудь навалилось что-то тяжелое, ворочался и стонал, но проснуться никак не мог.

Разбудил его телефонный звонок. Влад с трудом открыл глаза. За окном еще не рассвело, и часы на стене показывали половину седьмого. Он чертыхнулся в сердцах на назойливых идиотов, которые трезвонят ни свет ни заря, спать не дают… Но телефон все не унимался.

— Алло! — рявкнул он в трубку.

— Влад, это Лена… Из больницы.

Голос Алькиной лучшей подруги дрожал, и Влад сразу понял: произошло что-то плохое.

— Лена? А что случилось? — осторожно спросил он.

Сонная одурь мигом слетела, и под сердце подкатил нехороший тревожный холодок. Влад хотел было спросить, где Алька, но не успел.

— Приходи скорее! — выпалила Лена и отключилась.

Тот день Влад запомнил в мельчайших деталях. Кажется, до самой смерти не забыть, как одевался, не попадая дрожащими руками в рукава свитера, как бежал по сугробам, не разбирая дороги… Когда приземистое трехэтажное здание больницы показалось за поворотом, он запыхался хуже, чем после многочасового марш-броска, и сердце колотилось, словно пытаясь выскочить из груди…

Ленка встретила его у входа. Она нервно и неумело пыталась закурить, даже не замечая, как по щекам ручьем текут слезы, оставляя грязноватые разводы туши. Увидев Влада, она бросила сигарету и кинулась к нему:

— Ну наконец-то! Тут такое… Даже не знаю, как сказать… — всхлипнула девушка.

— Где Алька? — Влад схватил ее за плечи и бесцеремонно встряхнул. — Да говори ты, чертова кукла, не молчи!

Ленка разрыдалась.

— У нас, в реанимации! — вымолвила она.

Плача и размазывая слезы по щекам, Ленка сбивчиво рассказала о том, что вчера вечером Алька ушла домой, сдав свою смену. Еще торопилась, хотела ужин приготовить… А рано утром ее нашли без сознания, окровавленную и полураздетую. Случайные прохожие оказались людьми совестливыми и не оставили девушку умирать на снегу, а потому вызвали «скорую». Альку привезли в ту же больницу, где все ее так хорошо знали и любили. Врачи делают, что могут, но надежды почти никакой. Даже удивительно, что она до сих пор жива…

Влад слушал ее молча. Он чувствовал себя так, будто по голове ударили чем-то тяжелым. Весь его мир рушился в эти минуты… Наконец он собрался с духом и сказал:

— Проводи меня к ней.

Ленка вздохнула.

— Вообще-то не положено… — начала она. — Реанимация все-таки. И потом… Она ведь все равно без сознания.

— Пошли, — упрямо повторил Влад.

Лена посмотрела ему в лицо — и махнула рукой:

— Ну хорошо, проходи… Только тихо.

Он вошел в палату, неловко придерживая белый халат, накинутый на плечи, и ахнул. Тело, что лежало на кровати, распухшее, посиневшее, обезображенное, опутанное проводами и трубочками, не было Алькой, не могло ею быть! В Афгане и в госпитале он повидал всякое, но то была война…

Он еще долго стоял, пытаясь хоть как-то осознать произошедшее, и тут случилось чудо — Алька очнулась. Она даже узнала его!

— Ты… Пришел. Успел, — вымолвила она разбитыми губами.

— Да, да, я здесь! Я никуда не уйду! — обрадовался Влад.

Алька попыталась отвернуться.

— Не смотри. Я… страшная.

Влад сглотнул комок в горле и быстро заговорил:

— Нет, что ты, Аленька! Не говори так. Ты у меня самая красивая. Не говори ничего, молчи, тебе, наверное, нельзя разговаривать…

Но Алька упорно продолжала, хотя говорить ей было трудно:

— Подвал… трое затащили. Не смогла…

При мысли о том, что какие-то подонки глумились над его Алькой, Влад задохнулся от гнева и бессилия, но быстро сумел взять себя в руки.

Все это сейчас не важно! Главное — чтобы Алька выздоровела, а со всем остальным он потом разберется.

Он опустился на шаткий табурет рядом с кроватью, осторожно взял ее руку в свои, словно хотел отогреть, посмотрел ей в глаза… Теперь он больше не видел изуродованного лица, синяков и ссадин. Перед ним снова была Алька! Влад говорил о том, как любит ее, что она непременно поправится… Кажется, за все время, что они прожили вместе, он никогда еще не произносил таких слов! И Алька слушала, даже чуть улыбалась разбитыми губами. Видеть эту ужасную улыбку было невыносимо, но Влад не отрываясь смотрел ей в лицо, не отпускал ее руку и уже сам не понимал, ее ли он утешает или себя самого.

Постепенно Алька как будто успокоилась. Ее дыхание стало тихим и ровным, лицо разгладилось, исчезла гримаса страдания… Только раз по щеке скатилась слезинка. Влад осторожно вытер ее ладонью. Алька глубоко вздохнула, словно ребенок, который наигрался за день, устал, а теперь засыпает в кроватке под мамину сказку… И закрыла глаза.

Ему показалось, что она просто заснула. Но тут раздалось противное пиканье, кривая на мониторе превратилась в сплошную ровную линию. Мигом набежали сестры и врачи, и Влада выставили из палаты.

Он долго маялся в коридоре, тупо глядя в окно. Там, на улице, жизнь шла своим чередом — прошла женщина, нагруженная сумками с покупками, толстяк в сдвинутой на затылок шапке-ушанке тащил огромную елку, девчушка лет десяти выгуливала маленькую рыжую собачку, похожую на лисенка. Собачонка весело тявкала, прыгала, пытаясь отнять у хозяйки красную варежку, а девочка смеялась и дразнила ее.

Влад загадал про себя: если отнимет, то Алька непременно выживет и поправится, и все еще будет хорошо…

Не отняла.

Из реанимации вышел доктор Тимофей Андреевич — по молодости лет его все звали просто Тима. Кажется, он и бороду отрастил только для солидности, чтобы не выглядеть мальчишкой. Влад, помнится, еще ревновал к нему Альку… Ну да, молодой, веселый, на гитаре играет, истории всякие рассказывает и доктор от бога — Алька сама так говорила.

Но сейчас Тима вовсе не выглядел веселым. Он как будто постарел на много лет. Глядя куда-то в сторону, он тихо сказал:

— Держись. Нет больше Альки. Ничего сделать не смогли…

На похороны собрались все Алькины подруги из больницы. Из деревни приехал отец. Вечером, когда все уже разошлись, он вдруг предложил:

— Хочешь, я останусь? Поживу с тобой, а?

Влад только головой покачал. Не стоит вмешивать отца. У него теперь другая жизнь — дом, огород, тихая улыбчивая Лида…

— Нет, не надо. Справлюсь.

На следующий день Влад уволился с работы. Теперь у него было одно, но очень важное дело — наказать тех подонков, которые убили Альку. По-своему наказать. А дальше — все равно, что будет… Об этом Влад как-то не задумывался.

Но как их найти в большом городе? Как узнать? Снова и снова он мерил шагами дорогу, по которой Алька шла домой в тот вечер, вглядывался в лица прохожих, обошел каждый дом… Ничего.

Влад почти совсем уже отчаялся, когда ему вдруг повезло.

Он остановился у коммерческой палатки, чтобы купить пачку сигарет. В кармане оказалась только крупная купюра, и продавщица, как нарочно, долго отсчитывала сдачу. Влад терпеливо ждал — все равно торопиться теперь некуда! Стоило ему лишь отойти от ларька, как кто-то вдруг тронул его за плечо.

— Слышь, парень, купи кольцо, а? Настоящее, золотое!

Влад обернулся. Перед ним стоял бомжеватого вида малый, неопределенного возраста, в потрепанной куртке, с опухшим лицом, свидетельствующим о пристрастии к дешевым, но крепким напиткам. Он даже скривился от запаха перегара и табака, но в следующий миг позабыл обо всем на свете. На грязной ладони он увидел кольцо — то самое, мамино, старинное, с фиолетовым камнем! Другого такого просто быть не могло.

Он с трудом удержался, чтобы не убить его прямо сейчас, посреди улицы, — просто свернуть шею, как в десантуре учли. Но нет, нельзя… И Влад сумел сдержаться.

— Золото? — спросил он каким-то чужим, деревянным голосом.

— Точняк! — осклабился малый. — Вон, проба стоит!

— А еще есть? — он лихорадочно соображал, как уйти побыстрее с улицы в какое-нибудь укромное место, пока он еще не потерял самообладание.

— Есть, есть! Еще сережки такие же. Купи, дешево совсем отдаю.

Влад вспомнил Алькины разорванные уши, распухшее лицо… Он почувствовал, как сжимается горло и взгляд застилает багровая пелена.

— Пошли, покажешь.

Они свернули на неприметную утоптанную тропинку между домами и через несколько минут оказались в подвале. Там их радушно приветствовали еще двое таких же персонажей.

— Серый пришел! А пузырь принес, ептыть?

— Лучше! — осклабился оборванец. — Покупателя привел! Ну, на золотишко. Щас поправимся!

— Ага. Сейчас, — сказал Влад, аккуратно прикрывая за собой дверь.

После того как последний из подонков, ползая в собственной крови и блевотине, наконец-то затих навсегда, Влад, брезгливо скривившись, выбрался из вонючего подвала.

Вечерело. Он шел по улице, вдыхая чистый морозный воздух, а в душе не было ни-че-го — ни злобы, ни радости от свершившейся мести, ни даже простого удовлетворения от того, что эта мразь больше не будет ходить по земле. В душе была только огромная, бесконечная усталость… И пустота, которую теперь уже ничем не заполнить.

Вернувшись домой, Влад опрокинул полный стакан водки и, не раздеваясь, упал на кровать. Проснувшись среди ночи, он выглянул в окно. Ночь была морозная, ясная, светила луна, снег переливался и сверкал, словно алмазная пыль. В мире было удивительно тихо и красиво, но красота эта была какая-то чужая, словно на картинке.

Только сейчас Влад окончательно понял, что теперь он один, совсем один на свете и жить ему больше, в общем-то, незачем. Залпом, прямо из горлышка, допил все, что осталось в бутылке, и снова завалился спать.

И потянулись долгие, пустые дни… Поначалу Влад еще ждал, что за ним придут.

Почему-то он не боялся этого и к собственной дальнейшей судьбе относился равнодушно. Ну, посадят — значит, так тому и быть! Отца только жалко.

Но обошлось. Проходили дни, недели, месяцы, а Влада никто не тревожил. Видно, не очень-то старались доблестные органы… Правда, и легче не становилось. Он ел, спал, «бомбил» иногда на отцовской «шестерке», когда уж очень нужны были деньги, и каждый час, каждую минуту ощущал противную сосущую пустоту где-то в глубине своего существа. Все чаще по вечерам он напивался в одиночестве, сидя на кухне.

И все чаще ему хотелось просто выпить бутылку водки, разогнаться как следует и врезаться в столб или бетонную стену.

Все изменилось в пасмурный и дождливый день, когда Влад, заглянув в нижний ящик серванта, обнаружил, что денег на жизнь почти не осталось. Выходить из дома ужасно не хотелось, но что ж поделаешь! Деньги-то все равно нужны.

Ему не везло. Дождь разогнал всех прохожих. Тщетно колесил он по улицам, но так и не подобрал ни одного пассажира. Влад уже потерял всякую надежду хоть что-нибудь заработать и хотел было поворачивать к дому, но тут за пеленой дождя заметил долговязую фигуру в потертом кожаном плаще. Он еще удивился: охота же людям по ночам бродить, да еще в такую погоду! Даже жалко стало этого чудика.

Влад затормозил рядом с ним, мигнул фарами, посигналил…

— Эй! Тебе куда?

Прохожий обернулся. В свете уличного фонаря Влад увидел худого, костлявого парня, — наверное, своего ровесника или чуть старше.

— На Ленинградский… Только у меня денег нет.

— Ладно, все равно садись.

— Спасибо!

В салоне Влад оглядел своего пассажира — и тот ему совсем не понравился. Волосы длинные, почти как у бабы… Гомик, что ли? На всякий случай он отодвинулся подальше, чтобы не задеть ненароком.

Но пассажир не пытался заговорить с ним и даже не смотрел в его сторону — молчал и думал о чем-то своем. Влад щелкнул кнопкой магнитолы. Там была только одна кассета — заветная, с афганскими песнями. Ничего другого он не слушал принципиально — тухлая попсятина раздражала безмерно, а шансонный надрыв и блатные три аккорда казались фальшивыми. Разве стоят сочувствия страдания каких-то уголовников, если на войне погибло столько хороших, настоящих ребят?

Мы выходим на рассвете,

Из Баграма веет ветер,

Подымаем вой моторов до небес…

Только пыль стоит за нами,

С нами Бог и с нами знамя

И тяжелый АКС наперевес!

Влад как будто снова ощутил себя там, на выжженной чужой земле, среди гор и песков, где стреляют из-за угла, где каждый камень таит опасность и никогда не знаешь, удастся ли дожить до следующего утра.

Ну, а если кто-то помер —

Без него играем в покер,

Здесь солдаты не жалеют ни о чем!

Здесь у каждого в резерве

Слава, деньги, и консервы,

И могила, занесенная песком!

Было, было и такое… Приходилось отправлять на родину тяжелый страшный груз 200.

И разве сам он не выжил лишь чудом? Тогда они так мечтали о том, чтобы вернуться домой… Казалось, больше и не надо ничего! Так почему же теперь кажется, что только там он и жил, а теперь остается только доживать?

Песня кончилась, и голос из динамика запел другое:

Мне уже не увидеть тебя никогда,

Тонких рук мне не взять в свои…

Ну зачем мне посмертно нужна медаль

Вместо жизни, тебя, любви?

Этой песни Влад не любил. Сразу вспомнил Альку и в который раз подумал о том, насколько было бы легче умереть самому, чтобы она была жива… Он уже потянулся было, чтобы перемотать кассету вперед, но его пассажир почему-то оживился. Кажется, эта песня была ему знакома!

— Эй, командир! Сделай чуть погромче, пожалуйста.

Я не помню, как вышло, что грудь пробил

Мне горячий свинцовый комок,

Только, видно, я слишком тебя любил,

Потому и уйти не смог!

Ты пойми, я погиб на чужой войне,

И хоть мне не вернуться в дом,

Я в тебе, я вокруг тебя, я везде —

И в воде, и в хлебе твоем!

Ты не рви себе сердце и не грусти —

Я прошел до конца свой путь!

Что оставил тебя, если можешь, прости,

А не можешь — тогда забудь.

Все, малыш. Будь счастлива — и прощай!

Что прошло — о том не жалей.

Об одном прошу тебя: не рожай

Для чужой войны сыновей…

Странный парень слушал, чуть улыбаясь, и покачивал головой в такт. Даже подпевал еле слышно. Влад удивленно покосился на него. Вот уж никогда бы не подумал, что такой чудик слушает те же песни, что и он сам!

— Что, нравится? — спросил он.

— Не в этом дело.

— А в чем?

— Это моя песня. То есть слова — мои, а на музыку ее Тимур сам положил.

— Да ну?! — изумился Влад.

Мысль о том, что рядом с ним сидит человек, который сочиняет песни и явно не имеет денег на такси, как-то не укладывалась в голове. Он подозрительно посмотрел на него.

— Правда, что ли? Не врешь?

— Точно.

— Ни фи-га себе! А ты что, тоже там был? За речкой?

Он покачал головой.

— Нет. Друг мой там погиб… А девушка осталась. Он ей потом каждую ночь снился. Вот я и написал…

Потом подумал и зачем-то добавил:

— Я пацифист.

— А это что за хрень? — удивился Влад.

Пассажир досадливо поморщился, словно уже жалел о том, что ввязался в разговор, но все же объяснил:

— Ну, в общем, человек, который против насилия.

— A-а, трус, значит! Маменькин сынок. За юбкой привык отсиживаться?

Влад словно нарочно нарывался на ссору. Хотелось сорвать на ком-нибудь тяжелую, мутную злобу и тоску, может, подраться даже… Авось легче станет! Но странный парень, кажется, вовсе не собирался отвечать тем же. Он лишь отвернулся к окну и равнодушно сказал:

— Ну, можно и так сказать. Останови, приехали.

А Влад все не унимался:

— Нет, подожди! Значит, другим за тебя воевать, а ты хочешь чистеньким быть?

— Дурак ты, — беззлобно отозвался он, — за меня воевать не надо! Каждый сам за себя воюет. Только автомат для этого совсем ни к чему.

Влад хотел ответить резко, даже грубо, но вдруг остановился. Слова незнакомца удивили его. А ведь если подумать, верно говорит чувак! Настоящая война не только с автоматом… Ему ли не знать об этом?

— Может, и так… — задумчиво протянул он, — только устал я воевать… Очень устал.

Наверное, в лице его было что-то такое, что парень впервые посмотрел на него с интересом.

— Бывает. Но это долгий разговор, и время позднее. Хочешь — зайдем ко мне, посидим… Все равно сегодня спать уже не хочется. Поговорим… Тебя звать-то как?

— Влад.

— А я — Глеб. Будем знакомы.

— Будем обязательно…

Так совершенно неожиданно у него появился друг. Поначалу Влад больше помалкивал в его присутствии, только слушал и удивлялся: сколько же всего может знать человек! Как загнет что-нибудь про Римскую империю или крестовые походы — так заслушаешься, никакого кино не надо! И стихи пишет не хуже, чем в книжках печатают. Может, даже лучше.

Влад радовался новому знакомству, но вскоре заметил, что Глеб стал как-то рассеян и невнимателен. Нет, не гнал, не отговаривался недосугом, но Влад все чаще замечал его отрешенный взгляд, словно он сосредоточенно думает о чем-то важном и едва замечает его присутствие.

Однажды Влад рассказал походя о нелепой смерти соседа: возился мужик в гараже, выпил, заснул в машине, а двигатель не выключил. Так и не проснулся…

Утром уже мертвого нашли. Почему-то Глеба очень заинтересовала эта печальная история.

— Ну-ка, ну-ка… С этого момента поподробнее!

— А тебе зачем? — удивился Влад. — Ты что задумал-то?

Глеб помолчал, оценивающе глядя ему в лицо, словно прикидывал: а стоит ли говорить? Наконец, словно собравшись с духом, он тихо вымолвил:

— Знаешь, бывает такое, что умереть лучше, чем жить. И… Не мне одному. Ты за сколько бы свою тачку уступить согласился?

Влад не сразу понял, что именно он имеет в виду. Он подумал немного, глядя в пол, и сказал тихо, но твердо:

— Я с вами.

Так он принял главное и последнее решение в своей жизни. Остается только выполнить его, чтобы все прошло по возможности гладко, без сучка и задоринки…

Влад посмотрел на часы. Половина второго уже! А завтра очень трудный день. Старенькая «шестерка» еще может сослужить последнюю службу.

Надо бы поспать хоть немного.

Глава 3

Алексей

Леша Савельев лежал на кровати, но заснуть не мог, как ни пытался. Ветер гонит тяжелые низкие облака, и лишь иногда за ними проглядывает полная луна. Ее бледный, тревожащий свет всегда сводил его с ума. Казалось, что там, высоко, в темном ночном небе, есть кто-то огромный, страшный, почти всесильный… И он наблюдает за ним с веселым и жестоким любопытством. Так мальчишка заглядывает в разворошенный муравейник, смотрит, как суетятся крошечные букашки, пытаясь спасти, что могут.

Он тяжело, с усилием, поднялся, задернул шторы с голубыми цветочками и щелкнул выключателем. Комнату залил теплый электрический свет. Сразу стало уютнее и даже как будто теплее. Ночь на время отступила.

Но ведь себя-то не обманешь! Возвращаться в постель не хотелось — все равно уже не уснуть. Леша скорчился на табуретке, обхватив себя руками, словно пытался защититься, спрятаться, стать маленьким и незаметным. Он чувствовал, как тени крадутся к нему, протягивают длинные жадные руки, чтобы схватить, удержать, запеленать липкой паутиной, словно огромный паук, и, присосавшись, капля за каплей выпивать жизнь.

Леша чувствовал приближение приступа болезни, которая так измучила его. Вот, опять подкрадывается, снова… По науке она называется шизофрения, но Леша про себя звал ее просто, по-свойски, — сука.

В первый раз это случилось давно, еще в школе, перед самыми выпускными экзаменами… Учился Леша хорошо, одни пятерки получал и уверенно шел на медаль, — правда, не золотую, ее прочили дочке председателя горисполкома, что училась в параллельном классе — но на серебряную он точно мог рассчитывать. А еще — перечитал все книжки в школьной библиотеке и даже получил звание КМС по шахматам, чем невероятно гордился. Одноклассники иногда дразнили его зубрилой, но он не обижался и охотно давал всем желающим списывать.

— Утешение ты мое! — говорила мама, гладя его по макушке. — Это ж надо, какой умный мальчик уродился! Даже непонятно, в кого…

Это было действительно странно: как мог в семье водителя и продавщицы появиться такой ребенок?

— Ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца! — говаривала, бывало, бабушка Серафима, скорбно поджимая губы, и глаза у нее почему-то становились холодные и злые.

Хотя, наверное, и было от чего… Ее сын Сергей, Лешкин отец, был шофером-дальнобойщиком, гонял тяжелые фуры по всей стране и неплохие деньги зарабатывал. К тому же непьющий, работящий, все в дом, все в семью… Одним словом, золото, а не парень! На сына Серафима Петровна просто надышаться не могла, а вот невестку невзлюбила с первого взгляда.

— Только бы хвостом крутить! — повторяла она. — Ох, наплачешься ты с ней, сынок, попомни мое слово!

И все же молодые поженились. На свадьбе Серафима Петровна сидела с каменным скорбным лицом, словно и не свадьба это вовсе, а поминки. Не ко двору пришлась веселая красивая Валентина в этом доме…

Молодая женщина такую жизнь выдержала недолго, после очередного скандала схватила в охапку маленького Лешу и ушла. Мужу она заявила:

— Решай! Или я, или она. Больше так жить не могу.

Сергей помаялся с неделю, даже запил с горя, но в конце концов с женой помирился.

— Что ж, ночная кукушка всегда дневную перекукует! — изрекла свекровь.

Потом она даже приходила в гости, приносила внуку пряники и конфеты, но невестку продолжала шпынять при каждом удобном случае, подмечая малейший повод. Не так полы помыла, не так мужу обед приготовила, опять новое платье купила, а сыну ботинки нужны…

Но с Валентины все как с гуся вода. Слова свекрови она пропускала мимо ушей, иногда лишь беззаботно отмахивалась. Стоило мужу отправиться в очередной дальний рейс — и в доме стоял дым коромыслом. Приходили какие-то люди, на столе появлялась и выпивка, и закуска, а маленькому Леше мама давала конфету и строго-настрого приказывала:

— Иди спать, а то опять к бабушке отправлю!

Леша не возражал. Читать книжку под одеялом, вооружившись карманным фонариком, было гораздо интереснее, чем сидеть под присмотром ворчливой Серафимы Петровны, которая почему-то все время пыталась его накормить, повторяя: «Вон худенький какой! Мать-то твоя совсем за тобой не смотрит, до чего довела ребенка!»

Бабушка, конечно, была добрая, никогда не кричала на Лешу и не наказывала его, даже позволяла допоздна смотреть телевизор, но слушать ее бесконечные ахи и вздохи было неприятно. Леша никак не мог понять, почему она так жалеет его, словно он больной или калека.

Отец тоже вел себя странно. Из рейса он возвращался веселый, загорелый, пахнущий потом, бензином и дорожной пылью. Эти минуты Лешка любил больше всего… Отец подхватывал его на руки, поднимал высоко-высоко, почти к потолку, приговаривая:

— Ух ты, как вырос! Прямо настоящий мужик стал!

Потом он целовал жену, доставал подарки, долго мылся под душем, напевая: «Эх, дороги, пыль да туман…» — и, надев чистую рубашку, усаживался за стол. Валентина подавала мужу тарелку наваристого борща, и Сергей, разомлев от сытости и домашнего тепла, улыбался расслабленно и счастливо.

Но идиллия продолжалась недолго. Стоило отцу навестить Серафиму Петровну — миру и покою в семье наступал конец. От нее он возвращался совсем другим, даже лицом темнел. Они с матерью начинали ругаться, и бывало, что билась на кухне посуда, звучали сердитые, злые голоса, так что Леша за тонкой перегородкой вздрагивал и все старался натянуть одеяло на голову, словно пытаясь спрятаться. Отец начал сильно выпивать, и от него все чаще пахло перегаром и дешевым табаком. Теперь он уже не выглядел высоким и сильным: плечи сгорбились, походка стала неуверенной, и даже руки иногда дрожали, словно у старика.

Гораздо позже, уже став взрослым, Леша начал жалеть отца. Только тогда он понял, как тяжело ему было любить и жену, и мать, мучительно разрываясь между ними…

Отец погиб в аварии, когда Леше было десять лет. Утром он собирался в школу, мать торопила его, когда вдруг раздалась настойчивая требовательная трель дверного звонка. «Ну, кто еще там?» — недовольно ворчала она, открывая тугой замок. На пороге стояли Сан Саныч — начальник автоколонны, и Эдик — отцов напарник. Оба неловко переминались с ноги на ногу, Сан Саныч теребил в руках кепку, и лица у них были такие, что мать побледнела и отступила обратно в коридор.

— С Сергеем… что? — тихо спросила она.

— Такое дело… Не знаю даже, как и сказать. В общем, мужайся, Валя…

Похороны выглядели каким-то странным, ненастоящим действом вроде первомайской демонстрации. Только музыка была унылая и вместо флагов — венки из бумажных цветов. Хоронили отца в закрытом гробу, так что в Лешиной памяти он навсегда остался живым. Мать плакала, а Серафима Петровна выглядела на удивление спокойной. В черном платье и черной же кружевной косынке на голове она была похожа на колдунью из сказки.

— Все ты виновата! — бросила она невестке на прощание. — Ноги моей больше в твоем доме не будет!

Леша тогда так и не смог в полной мере осознать случившегося. Казалось, что папа просто уехал в очередной рейс и почему-то задержался дольше обычного. Он ждал, что откроется дверь — и он снова появится на пороге как ни в чем не бывало…

Мать горевала недолго. Вскоре она вышла замуж за дядю Юру — отцова приятеля, работавшего на той же автобазе. Наверное, он был мужик незлой, только очень уж недалекий. Любил рыбалку, смотрел футбол по телевизору, не пропуская ни одного матча и азартно болел за любимый «Спартак». Пасынка почти не замечал и лишь иногда, выпив рюмку после обеда, начинал поучать:

— Бросай ты свои книжки! Сидишь все, думаешь… Индюк думал, да в суп попал!

Зато отчим оказался на удивление оборотистым. Мотаясь по просторам необъятной Родины, из каждого рейса он привозил какой-нибудь дефицит, чтобы здесь, в родном городе перепродать его с пользой для себя. На зависть соседкам мать ходила в меховой шубке, поблескивая золотом в ушах и на пальцах, расцвела, похорошела и часто повторяла:

— Вот и раздышались мы! Наконец-то как люди поживем…

Когда в бывшем Советском Союзе задули первые ветры перемен, мать с отчимом открыли первый в городе коммерческий магазин. Теперь уже не нужно было больше дрожать от страха перед ОБХСС и статьей за спекуляцию и нетрудовые доходы.

— Перешли мы на легальное положение! — с усмешкой говорила мать.

Семья переехала в новую просторную квартиру, появилась и полированная мебель, и ковры, и даже финская сантехника. Отчим с матерью как-то сразу стали очень важными людьми в городе — с ними все здоровались, спрашивали, как дела…

Соседские пацаны Леше завидовали, но его все эти перемены не особенно радовали. Он-то мечтал совсем о другом! Одна мысль о том, чтобы остаться в родном городе и жить, как все, постепенно погружаясь в обывательское болото, приводила его в неописуемый ужас.

Отчим и Лешу пытался приспособить к торговле.

— Нечего парню дурью маяться просто так! Делом надо заниматься, узнает тогда, как копеечка достается… — часто повторял он.

Леша отнекивался, как мог: то заболел, то в школе много задают… Стоять за прилавком, считать выручку и следить за товаром было противно и унизительно.

Леша закончил восьмой класс, когда в семье случилось прибавление — родились сестрички-близнецы. В доме сразу стало тесно и шумно. Даже почитать в тишине или уроки сделать как следует — проблема. Леша страдал, но терпел. Он старался как можно реже бывать дома и учился как одержимый.

У него появилась цель — закончить школу, уехать в Москву, поступить в университет и в родной город больше не возвращаться. Казалось, что преодолеть этот рубеж — самое важное, и если он не сможет сделать это сейчас, то в жизни все пойдет наперекосяк, неправильно.

Перед выпускными экзаменами он так волновался, что почти перестал спать — все готовился. Иногда ему казалось, что внутри у него стальная пружина, которая сжимается все сильнее и сильнее… И рано или поздно сорвется.

Так и вышло. Перед экзаменом по математике Леша почему-то очень сильно нервничал. Именно математику он не особенно любил… Умом он понимал, что тревожиться не о чем, материал он знает хорошо и задачки щелкает, как орехи, но все равно никак не мог успокоиться. Ему казалось, что он непременно провалится, его выгонят из школы с позорной справкой вместо аттестата, и что будет дальше — лучше не думать. Он даже спать лег раньше обычного, но долго ворочался в постели, хотя и знал, что завтра вставать рано и надо выспаться.

Среди ночи Леша вдруг проснулся весь мокрый от холодного липкого пота. Темный ужас накатил на него, словно волна, накрыл с головой, так что он почти не мог дышать. Его трясло так, что зуб на зуб не попадал, сердце бешено колотилось в груди, но еще хуже было осознание собственной ничтожности и бессилия. Сам себе он казался таким глупым, никчемным, что хотелось просто провалиться сквозь землю, исчезнуть, перестать быть…

Осторожно, стараясь не шуметь, Леша пробрался в ванную, чтобы умыться. Склонившись над раковиной, он долго плескал в лицо ледяной водой, потом случайно бросил взгляд в зеркало… И тут же позабыл обо всем на свете.

В зеркале он увидел чужое лицо. Не было в нем ничего страшного или отталкивающего — просто молодой парень, может, лет на пять-семь старше Леши, даже немного похож на него… Таким, наверное, мог бы быть его старший брат.

Пугало другое. В ванной горел яркий электрический свет, но лицо в зеркале выступало из кромешной темноты. Казалось, что из белой овальной рамы открывается бесконечно длинный тоннель, уходящий в бездну. Стоит сделать шаг вперед, протянуть руку — и он окажется там, откуда возврата уже не будет…

Происходящее напоминало какой-то дикий, нелепый ночной кошмар, из тех, когда хочется закричать и проснуться, чтобы потом вздохнуть с облегчением: слава богу, все хорошо, и мир остается на своем месте, но какой-то частью сознания Леша точно знал, что это не сон. Пустота непостижимым образом притягивала его, и он стоял, словно завороженный, не в силах сдвинуться с места.

Еще хуже стало, когда незнакомец заговорил. Речь его была странной, непривычной… Он говорил о том, что на самом деле мир не такой, как кажется, что вся жизнь, привычная и знакомая с детства, всего лишь иллюзия, что миров существует бесчисленное множество и все они лишь круги на воде, отражение в отражении, а настоящее только здесь, в темной пустоте, откуда пришло все сущее и куда в конце концов вернется…

Он говорил еще долго, а Леша стоял и слушал. Многое из того, что поведал ему в ту ночь зазеркальный собеседник, он потом вспомнить не мог, как ни старался. Четко врезалась в память только одна фраза: «Ты — это я».

Леша очень удивился: как такое может быть? А незнакомец вдруг высунулся из зеркала по пояс и протянул руку. «Вот сейчас схватит — и утянет за собой! — промелькнуло в голове. — Туда, в темноту, в бездну…»

Леша закричал от ужаса и, пытаясь освободиться, что есть сил ударил кулаком по зеркалу. Стекла разлетелись в разные стороны, из пораненной руки сразу потекла кровь, зато и незнакомец исчез! Леша схватил длинный, острый осколок и полоснул себя по запястью. Он так и не понял, зачем сделал это, но когда кровь хлынула на пол, испытал странное удовлетворение.

Наверное, он так бы и умер там, на полу в ванной, между унитазом и стиральной машинкой. Но проснулась мама, прибежала на шум и нашла его уже без сознания. Через несколько минут «скорая» увезла его в больницу.

Леша очнулся, привязанный к кровати. Он видел белые стены, потолок над головой и плакал от бессилия. Свет горел круглосуточно, как в тюрьме, рядом бормотали что-то неразборчиво товарищи по несчастью, и санитары обращались с ними, будто с кусками бессмысленного мяса. Там давали таблетки, от которых в голове становилось гулко и пусто, и делали уколы, а потом боль скручивала все тело. Тех, кто пытался бунтовать или качать права, били молча и деловито, словно выполняя тяжелую, но необходимую работу.

Там, в больнице, Леша узнал, что его болезнь называется «шизофрения», что означает расщепление личности. А попросту говоря, он сошел с ума… То, что случилось, было так нелепо, так чудовищно, а главное — несправедливо! Казалось, что жизнь кончена бесповоротно и теперь нельзя ничего исправить.

Домой он вернулся через месяц. Уже потом Леша узнал, как мать чуть ли не в ногах валялась у главврача, уговаривая не калечить ему жизнь… В конце концов доктор все-таки согласился, а у его супруги появилась хорошенькая шубка. Всем ведь жить хочется, и жить хорошо! И это, к счастью, очень помогает решать проблемы — если не все, то хотя бы некоторые. Вместо диагноза «шизофрения» в справке о выписке из больницы появилось «нервное истощение», но про медаль, конечно, пришлось забыть. Не было в его жизни ни выпускного вечера, ни торжественного вручения аттестатов, ни первого рассвета взрослой жизни, который все выпускники по давно сложившейся традиции встречали на мосту через Оку.

Целый год он провел дома. Теперь Алексея больше никто не трогал, даже мать стала относиться с какой-то сдержанной опаской и уже не просила помочь по хозяйству или забрать близняшек из садика. Но тишина и относительная свобода уже не радовали. Целыми днями Леша сидел в своей комнате. Он раскладывал на столе книги и тетради, делая вид, что усердно корпит над учебниками и готовится к экзаменам, но мысли его были далеко, очень далеко.

Леша упорно пытался осмыслить, что же с ним произошло и как теперь с этим жить дальше. За что ему только досталось это наказание? Он проштудировал кучу литературы и о своей болезни знал почти все. Знал, что вылечиться окончательно для него практически невозможно. Шизофрения, словно хитрая тварь, может отступить на время, но караулит свою жертву, чтобы напасть в самый неподходящий момент. Вряд ли его жизнь теперь будет долгой и счастливой… Лишь одно решение он принял для себя твердо и окончательно: в больницу он больше не попадет, никогда и ни за что, как бы ни было плохо. Лучше бы уж просто умереть.

На следующий год Леша сдал экзамены экстерном и уехал в Москву. Документы он подал на философский факультет, хотя раньше мечтал о юридическом. Выбор, конечно, странноватый, но ему хотелось разобраться в себе, в сложных и запутанных отношениях человека с этим миром, а главное — понять, есть ли в жизни хоть какой-нибудь смысл?

В университет он действительно поступил, но почему-то особой радости от этого не испытывал. Будто перегорело что-то в душе…

Так началась новая, студенческая жизнь. В деньгах Леша не особенно нуждался: мать подкидывала, так что хватало даже на съем квартиры. Не бог весть что, конечно, убитая однушка в хрущевке на окраине, и от метро далеко, но спасибо и за это! Леша был рад возможности побыть в тишине, а главное — в одиночестве. И зеркала можно завесить… На всякий случай.

Он ходил на занятия, стараясь не пропустить ни одной лекции. Большую часть времени он проводил в университете, но держался особняком и ни с кем из сокурсников особенно не подружился. «Привет!», «Пока!», «Как дела?», «Нормально!» — вот и все общение. Леша все время жил в страхе, что кто-нибудь догадается о его диагнозе, о том, что он помечен им, будто позорным клеймом…

«Я не псих! Не псих!» — повторял он про себя, словно заклинание.

Но это не очень-то помогало. Приступы стали повторяться. Леша чувствовал их приближение по неизвестно откуда наваливающейся усталости, такой, что порой не было сил просто подняться, а главное — по отвратительному ощущению тоски и безнадежности.

И оно никогда не обманывало. Стоило выйти на улицу — и на него обрушивался поток незнакомых прежде звуков, запахов, ощущений… Он видел разноцветные ауры, окружающие людей, слышал тихий голос травы, пробивающейся через асфальт, и чувствовал страдания раздавленного дождевого червя. Это было мучительно, невыносимо, уже через несколько минут начинало казаться, что голова вот-вот разорвется, лопнет череп и его больной, исстрадавшийся мозг выплеснется наружу.

Леша старался переждать, пережить тяжелое время в одиночестве. Он закрывался в квартире и ложился на кровать лицом к стене. По опыту он знал, что дальше будет только хуже… Теперь незваных гостей становилось все больше и они появлялись не только из зеркала. Как только за окном темнело, они обступали его со всех сторон. Леша закрывал глаза, чтобы не видеть их, но это не помогало. Они разговаривали с ним наперебой, так что тихие голоса сливались в невнятное бормотание, он чувствовал прикосновение холодных, скользких то ли рук, то ли щупальцев и понимал, что они присасываются и вытягивают из него жизнь… Больше всего пугало то, что, когда они смогут закончить свое дело и уничтожат его окончательно, тот, другой, чье лицо он увидел когда-то в зеркале, займет его место. Ведь недаром он сказал: «Ты — это я!»

Хотелось кричать, бежать прочь, но Леша держался. «Это кончится! Это пройдет, надо лишь потерпеть немного…» — твердил он про себя.

После того как заканчивался очередной приступ, на короткое время Леша чувствовал прилив энергии. Он писал рефераты и курсовые, подолгу просиживал в библиотеке, готовился к семинарам… И ведь получалось! Преподаватели хвалили его, и даже профессор Стрешнев одобрительно кивал седой головой. Иногда Леша и сам начинал немножко гордиться собой.

Но и светлые промежутки были не радостны. Леша прекрасно понимал, что рано или поздно настанет день, когда он больше не сможет противостоять своей болезни, таить ее от окружающих — и это было страшнее всего. Как жить, на что надеяться, если впереди маячит только безумие? Разве стоит так мучиться, чтобы к концу жизни превратиться в жалкое существо вроде «овоща» в дурдоме?

Решение пришло совершенно неожиданно. В холодный и пасмурный декабрьский день, перед самой зимней сессией, Леша готовился к экзамену по истории цивилизаций. Он добросовестно штудировал толстенную книгу о мировых религиях. Иудаизм, христианство, переход от многобожия к монотеизму… По правде говоря, это было довольно скучно. Даже странно, что есть еще люди, которые способны верить, будто где-то там, на облаке, сидит добрый Боженька и надзирает за людьми. Глупость какая-то! Пережитки прошлого.

Хотелось спать, Леша зевал так, что скулы сводило, глаза слипались, но он усердно читал. Экзамен-то все равно сдавать придется… Лишь когда Леша дошел до раздела «Буддизм», он почувствовал, что его осенило, и чуть не подпрыгнул на месте от радости. Вот это действительно интересно! Если верить в переселение душ, то, пожалуй, ни жить, ни умирать не страшно… Как пел Высоцкий:

Кто верит в Магомета, кто в Аллаха, кто в Иисуса,

Кто ни во что не верит, даже в черта, назло всем.

Хорошую религию придумали индусы:

Что мы, отдав концы, не умираем насовсем!

Ерничество, конечно, но по сути — правильно. Оказывается, это так просто… Смерть — это не конец, а всего лишь начало, переход к новому рождению. Каким оно будет — неизвестно, но ведь это новый шанс! Так зачем же тянуть?

С тех пор он стал просто одержим мыслью о смерти. Леша многократно представлял себе ее как долгожданную утешительницу, как самую желанную невесту… Осталось только выбрать, как это сделать, чтобы наверняка. Что лучше? Шагнуть в пустоту с крыши, чтобы за мгновение до того, как тело коснется земли, ощутить волшебное чувство полета? Или, осторожно и крепко зажав пальцами острое стальное лезвие, полоснуть по руке, там, где синеватые вены выступают под тонкой бледной кожей, чтобы потом видеть, как вытекает ненавистная отравленная кровь? Или просто проглотить одним махом десяток маленьких белых таблеток, таких безобидных и нестрашных на вид, и, одурманенным, погрузиться в темноту?

Но оказалось, что умереть — это совсем не так просто, как кажется непосвященным. Леша бесконечно раздумывал, прикидывал так и эдак, но никак не мог решиться сделать последний шаг. Страшнее всего было — а вдруг не получится?

И снова отправят в больницу, которая представлялась ему филиалом ада на земле… Этого нельзя было допустить ни в коем случае! Он проклинал свою слабость, свое бессилие и с ужасом ждал приближения нового приступа.

Между тем дела его шли все хуже и хуже. В университете Леша завалил сессию и оказался в числе отчисленных. Это стало для него еще одним ударом. Конечно, на том свете диплом не спросят и в следующей жизни он точно ни к чему, но как сказать маме? Она звонила почти каждую неделю, спрашивала, как дела, а Леша бесконечно врал, выкручивался и с ужасом думал о том, что рано или поздно все тайное станет явным.

Он почти перестал выходить из дома — теперь ему казалось, что за ним следят, и в каждом взгляде случайного прохожего мерещилась угроза — сейчас позвонит куда надо, вызовет психиатров, дюжие санитары скрутят, увезут, и прости-прощай, мечта о свободе! К тому же под ногами все время шныряли какие-то тени, напоминающие не то кошек, не то огромных отъевшихся крыс.

Значит, существа из Зазеркалья как-то научились просачиваться в реальный мир и вот-вот доберутся до него!

Под защитой привычных обшарпанных стен было как-то надежнее. По крайней мере, там его никто не увидит.

Леша совсем было впал в отчаяние, если бы не Глеб. Вот уж кем он искренне восхищался, считал его чуть ли не сверхчеловеком! В универе он учился на два курса старше, потом бросил. Нет, не выгнали — сам ушел после того, как не сошелся во мнениях с преподавателем марксистско-ленинской философии. После событий девяносто первого года этот предмет, конечно, выглядел как реликт, пережиток прошлого, но из программы-то его никто не исключал! И препод — старый замшелый сталинист с говорящей фамилией Нехватайло — упорно требовал конспектировать работы классиков и рассказывать на экзамене о преимуществах социалистического строя перед загнивающим капитализмом.

Ребята, конечно, зубоскалили за спиной над его ретивостью, отпускали ехидные шуточки, но до открытого конфликта дело не доходило. Кому охота в бутылку лезть и ставить под угрозу свое будущее всего за год до диплома!

Только Глеб мог высказать в глаза все, что думал, и уйти с гордо поднятой головой. Потом, конечно, он мог бы легко восстановиться, но не захотел. Нашла коса на камень…

Но даже исключение из университета Глеба, кажется, не сильно опечалило. Родную альма-матер он посещал в основном затем, чтобы блистать умом и эрудицией. Настоящее его призвание было в другом… Он писал стихи, а умение складывать самые обычные слова так, чтобы заставить слушателя плакать и смеяться, казалось Леше уделом небожителей. Глеб даже песни писал…

Леша бы никогда не осмелился подойти к нему и заговорить — сам себе он казался таким серым, неинтересным, к тому же был болезненно застенчив. Но однажды, серым и пасмурным днем, он зашел в деканат попросить о том, чтобы разрешили восстановиться, пересдать «хвосты»… Надежды на это не было почти никакой (ведь выгнали уже!), но, как говорится, попытка не пытка.

Так уж вышло, что в тот же день пришел и Глеб — забрать свои документы. Он пошутил с секретаршей, не глядя, сунул папку в потертый рюкзак и, беззаботно насвистывая, направился было восвояси, но вдруг остановился, заметив Лешу, уныло сгорбившегося на стуле в приемной.

В восстановлении ему отказали, к тому же секретарша как-то странно смотрела на него. Не иначе — догадалась и сейчас, стоит ему только отвернуться, вызовет «скорую» из психушки! Конечно, надо бы просто встать и уйти, да поскорее, но сил не было даже на то, чтобы подняться. Леша готов был заплакать от унижения…

— Все так плохо? — деловито спросил Глеб и присел рядом.

Леша только кивнул. Даже такое проявление сочувствия от постороннего вроде бы человека показалось ему чудом! От волнения горло перехватило так, что он не мог даже слова вымолвить…

Потом они сидели в какой-то забегаловке, и Леша неожиданно для себя самого разговорился. Он так устал держать внутри все, что наболело на душе, так хотелось поделиться хоть с кем-нибудь! Сбивчиво, горячо он рассказывал о своей болезни, о том, как тяжело и страшно жить на свете человеку, непонятно за что обреченному на страдания. Можно не пить, не курить, заниматься спортом — и все равно заболеть!

И Глеб слушал, не перебивал, смотрел сочувственно. Леша знал, что эта встреча просто случайность и Глебу не до него никакого дела, но был благодарен и за это. Он даже осмелился, наконец, произнести вслух самое главное — что мечтает о смерти как об освобождении…

Сказал и осекся. Вот сейчас Глеб начнет разубеждать, будет произносить правильные и скучные слова… Или просто уйдет, внезапно вспомнив про какое-нибудь важное и срочное дело. Но ничего подобного не произошло. Напротив, он лишь отхлебнул пива из высокого стакана, затянулся сигаретой и задумчиво сказал:

— М-да… Такие дела. Как там говорил Заратустра? «Умей умереть вовремя!»

Леша чуть улыбнулся. Даже сейчас он был очень благодарен Глебу за то, что он не оставил его пропадать в одиночестве. Теперь впереди его ждет освобождение от оков жизни, от унизительной ежедневной суеты, от дурацких, никому не нужных обязательств…

А еще — надежда. Ведь было бы так здорово родиться совсем другим, новым человеком! Может быть, в другой жизни не будет ни такой семьи, где люди становятся врагами, ни скуки маленького городка… А главное — болезни.

Так что теперь все будет хорошо.

Леша даже голод почувствовал! Он прошел на кухню, поставил чайник, соорудил себе бутерброд с полузасохшим сыром, что каким-то чудом завалялся в холодильнике. Давно уже еда не казалась ему такой вкусной. И чай из пакетика пах не мокрой бумагой, как обычно, а терпким и нежным ароматом далеких стран, «ресницами Будды», как в старинной легенде…

Дрогнула рука, чашка выскользнула из пальцев и разбилась об пол. Леша потянулся было за веником, но потом передумал. А смысл? Все равно пить из нее больше будет некому.

Только сейчас он понял окончательно, что уже завтра все кончится, больше не придется бороться и страдать, а главное — не будет больше страха. Эта мысль придала ему сил. Даже весело стало!

Он подошел к окну, отдернул занавеску… Теперь ночь уже не пугала. Даже самому странно: чего бояться? Окна выходили на дорогу, пустую по ночному времени, и Леша вдруг подумал о том, что всего через несколько часов, когда он в последний раз выйдет из дома, эта дорога станет для него путем к свободе! Последней, настоящей свободе, которую никто не в силах отнять у человека.

Эта простая мысль так обрадовала его, придала сил и смелости, что он рванул на себя оконную раму и распахнул окно настежь. Разгоряченное лицо обдало холодным ветром, и это было приятно! Он чувствовал себя свободным, сильным, и сука-шизофрения уже не властна над ним.

Леша даже засмеялся от счастья. Он высунулся в окно и крикнул в темноту:

— Я обманул тебя! Поняла? Обманул!

Глава 4

Зоя

Зойка свернулась в клубочек под одеялом, накрылась с головой и тихо всхлипывала. Вернувшись домой, она битый час бестолково металась по квартире, не находя себе места, и, наконец, улеглась в постель совершенно обессиленная, дрожащая как в ознобе. Хорошо еще, что мать ушла на смену и вернется только завтра! Наверное, будь она дома, догадалась бы, что с дочкой творится неладное, начала расспрашивать, и удержать свою тайну Зойка бы не смогла… Врать она никогда толком не умела.

Но сегодня мама не придет, а завтра будет уже поздно.

Думать о маме было страшно. Как же она теперь, без нее? Зойка представила себе, как она узнает о том, что ее больше нет. Плакать будет, наверное… И как объяснить, что она не может поступить иначе, у нее просто нет другого выхода?

Надо написать записку. В книгах и фильмах все герои, решившие свести счеты с жизнью, оставляют близким послание! Это всегда выглядит так красиво и трогательно… Как последний привет с того света.

И надо это сделать прямо сейчас, пока еще есть немного времени.

Зойка утерла слезы ладошкой, вылезла из постели и, поеживаясь от холода, принялась рыться в ящиках письменного стола. Совсем недавно, сидя за ним, она готовила уроки… Под руки попалась тетрадка с мультяшной русалочкой на обложке. Хорошо, подойдет! Чистых страниц осталось еще много.

Она торопливо вырвала листок в клеточку, примостилась у стола и задумалась. Что писать? Мысли метались в голове, словно маленькие испуганные зверьки в тесной коробке, и она никак не могла сосредоточиться. Зойка тяжело вздохнула, и старательно вывела:

«Дорогая мама!»

Нет, не так. Как-то очень сухо, казенно, будто поздравление от месткома. Перед глазами на миг, словно живое, предстало мамино лицо — усталые глаза, привычно опущенные уголки губ, ниточки седины в волосах… А ведь она еще молодая, в прошлом году отпраздновала сорокалетие! Хотя ничего удивительного в этом нет, жизнь у мамы нелегкая. Трудно выглядеть как кинозвезда, если приходится одной поднимать ребенка, работая на хлебозаводе.

Отца Зойка не помнила. Он исчез из ее жизни очень рано, а мать ничего не рассказывала. Иначе как «пьяница проклятый» она его не называла… Мама все время работала, приходила усталая и часто повторяла:

— Учись, дочка! Учись, чтоб профессию получить, в люди выйти, пожить по-человечески… А то будешь, как мать, всю жизнь на заводе ишачить!

Что такое «ишачить», Зойка по малолетству еще не знала, но вряд ли это было что-то хорошее.

Она и в самом деле училась старательно. В отличницы, правда, не выбилась, но школу закончила без троек. Она старательно изучала «Справочник для поступающих в вузы» и после долгих размышлений подала документы в педагогический.

Ей всегда нравилось возиться с детьми, и Зойка даже жалела, что она одна у мамы. Вот бы иметь младшего брата или сестренку!

Правда, мама ее выбор не одобрила.

— Ты что, совсем ополоумела, что ли? — возмущалась она. — В школу пойдешь, училкой? Хочешь всю жизнь копейки считать? Старой девой остаться? — И еще много всякого…

Тогда они с мамой крупно поругались — впервые в жизни, наверное. То есть это мама кричала на нее, а Зойка только плакала в три ручья, шмыгая вмиг покрасневшим носом. Она тогда не спала всю ночь и на экзамен пришла с тяжелой головой и опухшими глазами. Из-за этого ли или просто потому, что плохо подготовилась, Зойка провалилась с треском… По дороге домой она попала под проливной дождь и в тот же день слегла с высокой температурой. Мама отпаивала ее чаем с малиной, заставила надеть теплые шерстяные носки (это летом-то, в жару!) и привычно ворчала:

— Ну, я же говорила! Нечего соваться куда не надо. Ты бы еще в артистки пошла.

Зойка лежала такая несчастная, слабая, что мама скоро смягчилась:

— И не реви попусту. Пойдешь в училище, на повара выучишься. Вот профессия хорошая! По крайности, всегда при пище будешь… Вон, Нинка из второго подъезда в ресторане работает, горя не знает! Сумки домой тащит и в золоте вся, квартиру отремонтировала, машину они с мужем покупают… Все как у людей!

Зойка покорно отнесла документы в училище, недавно переименованное на западный манер в колледж, и начала постигать тонкости приготовления борщей, котлет и заварного крема для пирожных. По правде говоря, учиться ей не особенно нравилось. Огромная кухня в столовой, где они проходили практику, почему-то пугала и подавляла. Даже не верилось, что здесь готовится обычная человеческая еда, а не какая-нибудь великанья трапеза! К тому же там все время что-то шкворчит на сковороде, кипит в кастрюле, исходя паром, снуют поварихи в высоких колпаках, перекрикиваясь между собой…

В этом чаду и шуме Зойка очень быстро терялась, все путала, роняла, ее ругали за медлительность и бестолковость. На занятиях было не легче. Какие-то «калоражи» и «разблюдовки» превращали приготовление еды в сложный и обезличенный технологический процесс, так что Зойка отчаянно скучала и, если спрашивали, часто отвечала невпопад.

Перед Новым годом Зойка с подругой отправилась в кафе. Еще, помнится, идти не хотела… Она всегда стеснялась больших и шумных компаний, от громкой музыки быстро начинала болеть голова и закладывало уши, от сигаретного дыма, висящего стеной, слезились глаза и в горле першило… К тому же и надеть было совершенно нечего. Пересмотрев свой небогатый гардероб, Зойка решила, что лучше уж остаться дома.

И в самом деле — лучше бы осталась! Все ведь могло сложиться иначе. Подумав об этом, Зойка заплакала почти в голос, тоненько подвывая. Если бы она никуда не пошла в тот вечер, жила бы себе спокойно, не рыдала бы среди ночи в подушку…

И умирать завтра тоже бы не пришлось.

Но это сейчас, а тогда Зойка чувствовала себя настоящей Золушкой, которую не берут на бал. «Ну почему так несправедлива жизнь? — с тоской думала она. — Кто-то может развлекаться, а кто-то так и будет стоять всю жизнь у котла с поварешкой!»

Но вместо феи-крестной явилась подружка Алка. Она-то уже была в полной боевой готовности: красное короткое платье, яркий макияж, больше похожий на раскраску индейца, вышедшего на тропу войны, броские украшения, звенящие при каждом шаге…

— Ты еще не готова? — всплеснула руками она. — Опаздываем же!

— Я не пойду! — ответила Зойка. — Дома останусь… Что-то не хочется.

— Ты не дури! — строго сказала Алка. — А то так всю жизнь дома и просидишь. Давай собирайся по-быстрому!

Она в два счета соорудила на Зойкиной голове модную прическу с налаченной челкой, помогла накраситься и, критически оглядев гардероб подруги, грустно вздохнула:

— Да, тяжелый случай… Это полный отстой! Ну ничего, сейчас что-нибудь придумаем.

Через час они уже сидели за столиком в кафе. Зойка с непривычки мучилась в слишком тесной для нее Алкиной модной кофточке с большим вырезом на груди и сапогах на высоких каблуках, но мужественно терпела.

В таких местах она еще никогда не бывала! Мебель под старину, мягкие, удобные диваны, приглушенный неяркий свет, запах свежесваренного кофе — все создавало атмосферу уюта и вместе с тем причастности к какой-то другой жизни, прежде Зойке недоступной. Пианист за роялем в углу играл какую-то тихую, красивую мелодию, улыбался входящим посетителям и дружески кивал знакомым… Хотелось слушать его, удобно устроившись на мягком диванчике, и не уходить отсюда как можно дольше.

— Эй, ты что, заснула? — Алкин голос прервал мечтательные грезы. — Ну-ка посмотри направо! Да осторожнее, головой не верти.

И в самом деле — за соседним столиком удобно расположились двое парней. Они, не стесняясь, рассматривали девушек, выпивали, смеялись своим шуткам… Зоя смутилась, но Алка чувствовала себя здесь как рыба в воде.

— А что, ничего себе кексы… — протянула она, картинно затягиваясь длинной тонкой сигаретой. — Вот увидишь, сейчас подойдут знакомиться! Чур, мне тот, высокий.

И в самом деле — один из парней поднялся с места и направился к их столику.

— Девушки, вы скучаете? — галантно осведомился он. — Не хотите ли разделить компанию?

Алка улыбнулась, бросив на него томный взгляд из-под густо накрашенных ресниц, а Зоя в один миг позабыла обо всем на свете. Такой красивый парень! Она влюбилась в него без памяти с первого взгляда.

Костик стал для нее первым мужчиной. Все случилось очень быстро, на втором свидании. Зойка и понять ничего не успела. Привел в гости, включил музыку, налил бокал шампанского… От игристого вина закружилась голова, стало легко и весело, потом Костик стал ее целовать, а в следующий момент они почему-то оказались голые в одной постели.

Целых полгода Зойка прожила в тяжелом и сладком любовном бреду. Летала-трепетала на свидания по первому звонку, млела от любого ласкового слова или прикосновения, глядела на мир с блаженно-идиотской улыбкой… И верила, верила от души, что впереди — только хорошее, что они с Костиком непременно скоро поженятся, нарожают детишек и будут жить долго и счастливо.

А потом настал день, когда Зойка почувствовала, что теперь в своем теле она уже не одна. И дело было не только в легкой тошноте по утрам, в набухающих грудях и непривычно тяжелеющих ногах. Появилось странное ощущение наполненности всего ее существа, и Зойка чувствовала, что где-то там, в глубине, уже прорастает крошечное семечко… Это было ново, непривычно, но вместе с тем — и радостно тоже!

К Костику она летела как на крыльях, спеша сообщить ему эту новость. Но любимый почему-то совсем не обрадовался. На его красивом лице появилось выражение брезгливой отстраненности.

— Вот уж не думал, что ты такая дура! — процедил он сквозь зубы.

Зойка отшатнулась, словно он ее ударил.

— Что… Что ты сказал? — прошептала она непослушными губами.

Глупышка, она еще надеялась, что это просто недоразумение или злая, нелепая шутка, что Костик сейчас одумается… Но этого не произошло.

— Ты уж прости, подруга, но разбирайся с этим сама! И вообще… Откуда мне знать, что это мой ребенок? Я тебе ничего не обещал!

Зойка шла домой, качаясь, будто пьяная. Какая-то старушка неодобрительно покачала головой и пробурчала: «Вот молодежь пошла! Девки белым днем напиваются! Совсем стыд потеряли…»

За советом и помощью Зойка кинулась к подруге. Многоопытная Алка только головой покачала.

— Ну ты и дура! — отрезала она, выдыхая клубы сигаретного дыма. — Угораздило же так попасться…

— Да знаю, что дура! — всхлипнула Зойка. — Что же мне теперь делать-то?

— Ты что, совсем дикая, что ли? — покачала головой подруга. — Сделаешь аборт, и все! Под наркозом, ты и не почувствуешь ничего…

В женскую консультацию Зойка шла, словно на Голгофу. Проходя мимо детской площадки, она остановилась на мгновение… И почувствовала себя убийцей. При одной мысли о том, что в животе у нее растет такой же малыш, которому не суждено будет родиться, на душе стало совсем паршиво.

Еле передвигая ноги, Зойка добрела до поликлиники. В коридоре воняло хлоркой и какими-то лекарствами, пожилая нянечка в белом халате возила шваброй по линолеуму, ворча под нос: «Вот натоптали-то! Вот натоптали…» Даже плакаты на стенах были какие-то угрожающие — про венерические болезни и еще зачем-то человеческие внутренности в разрезе. Зойка опустилась на жесткую неудобную банкетку, сложила руки на коленях и стала ждать. Хоть бы скорее…

Но ждать, как нарочно, пришлось долго. Из-за двери слышалось звяканье инструментов, донесся приглушенный женский стон… Потом грубый сварливый голос:

— Чего орешь-то? Чего орешь? Я не делаю еще ничего! Под мужиком не орала, небось, а здесь разохалась! Трахаетесь незнамо с кем, а потом сюда бежите сопли свои размазывать — спасите, мол, помогите…

Зойка охнула и зажала уши. Мысль о том, что через несколько минут в этом ужасном кресле, напоминающем орудие пытки, окажется она сама — униженная, беспомощная перед чужой грубой силой, — была так отвратительна, что хотелось просто сквозь землю провалиться.

— Эй, ты чего там сидишь?

Из кабинета высунулась огромная бабища в белом халате, туго перетянутом ниже груди, и высоком крахмальном колпаке, надвинутом до самых бровей. Выглядела она как продавщица из молочного отдела в гастрономе, только на руках у нее были резиновые перчатки, и от этого было еще страшнее.

— Ну, кто там следующий? Ты, что ли? Давай, заходи, или особого приглашения ждешь?

— Н-нет, извините…

Зойка вскочила и почти бегом бросилась прочь. Она ни о чем не думала — просто бежала, как напуганное животное, спасающее свою жизнь и свободу.

Потом она долго сидела под дождем. Выхода не было… Оставалось только одно — пропадать. А что делать еще, если она больше никому в целом свете не нужна?

С трудом передвигая ноги, Зойка добрела до метро. Она стояла на платформе, ожидая поезда, и думала о том, как было бы хорошо умереть прямо сейчас, чтобы больше не было ничего — ни одиночества, ни боли, ни страха, ни того существа, которое нежданно-непрошено уже растет в ней, и теперь надо что-то делать и решать.

Из темного чрева тоннеля показались яркие желтые огни поезда. Словно глаза чудовища, зорко высматривающего свою жертву… И Зойка неожиданно для самой себя вдруг рванулась ему навстречу. Как она раньше не догадалась! Ведь это так просто. Надо сделать лишь один шаг — и все кончится…

Чья-то сильная рука резко дернула ее назад. Зойка еле устояла на ногах и с размаху плюхнулась на кстати оказавшуюся рядом скамейку. Перед ней стояла высокая красивая девица с бледным строгим лицом, одетая во все черное. Зойка даже оробела — она-то думала, что такие только в журналах бывают.

— Куда лезешь, дура? — строго спросила она. — Глаз нет, что ли?

Зойка отчаянно замотала головой. Теперь, когда первый порыв прошел, она чувствовала, что больше не сможет решиться на такой отчаянный шаг.

— Я… я жить не хочу больше! — выпалила Зойка и разрыдалась.

Она плакала навзрыд, захлебываясь слезами, и не могла вымолвить больше ни слова. Но девушка не уходила. Она терпеливо стояла рядом, глядя на Зойку, как на неразумного младенца.

— Вот горе-то! Навязалась ты на мою голову, — вздохнула она. — Ладно, пойдем отсюда на воздух!

В скверике Зойка почувствовала себя намного лучше. Она рассказала все — и про Костика, и про маму, и даже про эту противную тетку в женской консультации.

Девушка отреагировала странно — несколько секунд она испытующе смотрела в распухшее, зареванное Зойкино лицо, потом, словно приняв какое-то решение, сказала:

— Дура ты, дура и есть. Ну кто ж так делает? Ладно, пошли со мной. Одно место еще осталось.

Это было так странно, так неожиданно, что Зойка покорно утерла слезы и пошла вслед за незнакомкой, даже не спрашивая, куда и зачем.

А место оказалось — на тот свет…

Зойка всхлипнула и тряхнула головой, отгоняя неприятные воспоминания. Что уж там, теперь все равно! Завтра для нее все кончится. Девушка вырвала из тетради чистую страницу, задумалась на мгновение и быстро написала:

«Мамочка, прости меня, пожалуйста! Ухожу, потому что не могу иначе. Костик меня бросил, а я беременна. Не хочу больше жить. Прости и пойми, если сможешь.

Твоя дочь Зоя».

Вот и все. Письмо получилось кратким и не таким трогательным, как в кино, но сойдет и так. Надо положить куда-нибудь на видное место…

Зойка прошлепала босыми ногами на кухню. На расписанной под гжель тарелке лежали два блинчика с мясом, аккуратно прикрытые бумажной салфеткой. Наверное, мама оставила, уходя на работу… Запах от них шел такой аппетитный, что рука сама потянулась было к еде.

«Нашла время! — одернула себя Зойка. — Сейчас о другом надо думать!»

Она аккуратно сложила записку и положила ее на стол. Мама придет, развернет, прочитает — а ее уже не будет на свете… И ей будет все равно.

Девушка утерла слезы, вернулась в комнату и снова юркнула под одеяло. Она еще долго лежала, глядя в темноту за окном, и до самого утра так и не смогла заснуть.

Глава 5

Глеб

Долгой же кажется ненастная осенняя ночь, почти нескончаемой… Ветер завывает, словно брошенный пес, и тяжелые капли дождя стучат в окно. По квартире, заставленной старой мебелью, гуляют сквозняки, так что колышутся пыльные портьеры на окнах. Кругом громоздятся стопки книг, валяются какие-то бумаги, из крана на кухне монотонно капает вода… Но горит настольная лампа под старомодным зеленым абажуром, очерчивая светлый круг, и молодому человеку, что сидит у стола, явно будет не до сна в эту ночь.

Глеб рассеянно листал толстую тетрадь в коричневом кожаном переплете. Там почти не осталось места… Страницы, густо исписанные мелким, убористым, почти бисерным почерком, шелестят под руками, как будто разговаривают с ним.

Вдруг он тряхнул головой, улыбнулся, словно его неожиданно осенила очень важная мысль, и, склонившись над тетрадью, начал что-то быстро-быстро писать. Перо не поспевает за мыслью, и строчки бегут по странице, обгоняя друг друга.

Мудрецы, поэты, пророки

Говорили, что жизнь — петля,

И что мы темны и убоги.

Это правда. Только не вся.

Стихи вторгаются в этот мир, словно трава, что пробивается к солнцу через асфальт, или ребенок, рвущийся наружу из материнского чрева. Когда новая мысль требует воплощения, он забывает обо всем — даже о том, что предстоит совершить уже совсем скоро.

Пусть завтрашний день станет для него последним, но сейчас он торопится записать это стихотворение, ухватить вдохновение, пока оно не исчезло, и выложить на бумагу новые строчки…

Мы сегодня живем, чтоб выжить,

Завтра срежут нас, как траву,

Но иным удается видеть

Золотые сны наяву…

Это те, кто словами, кистью

Или звуком выразить смог,

Что поведал, роняя мысли,

Замечтавшийся добрый Бог.

«Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» Ну, не Пушкин, конечно, но все же… Глебу казалось иногда, что каждое стихотворение не пишется пером по бумаге, не сочиняется по воле своего создателя, а появляется из какого-то параллельного мира и его задача — уловить, записать и сохранить.

И несут они это людям,

Только здесь никого не ждут.

А появится — так осудят,

Аккуратно к кресту прибьют.

Предадут его в руки смерти,

И душа взлетит к небесам,

Но останется звездный ветер,

Утешающий души нам…

Все так, но чего-то не хватает. Нужен последний, завершающий аккорд! На мгновение Глеб почувствовал на лице холодное дуновение. Будто на кладбище оказался… И в самом деле — люди, отмеченные печатью таланта, особенной божьей благодати, оставили миру свои творения, но сами зачастую оказывались непонятыми и гонимыми при жизни! И посмертное признание вряд ли сможет что-то изменить.

Он сжал губы и быстро дописал:

Никого не поднять из праха,

Это только песня без слов —

Колыбельная песня страха

Над могилой забытых снов.

Кажется, теперь все. Глеб еще раз перечитал написанное — и улыбнулся радостно и светло. Да, да, все правильно. Можно сказать, вполне достойное завершение.

Остро и больно кольнула мысль: а для кого все это останется? Скорее всего, скоро сюда придут чужие люди и все вещи, знакомые и памятные с детства — и заветную тетрадь в том числе! — просто выкинут, как ненужный хлам на помойку.

Нет, этого допустить нельзя! Уж бог с ней, с рухлядью, даже книги не так жалко, но стихи надо сохранить. Пожалуй, стоило бы отдать кому-то из друзей, но теперь уже поздно… Разве что по почте отправить. Да, да, это, пожалуй, лучший вариант. Только вот кому?

Перед внутренним взором на мгновение предстало лицо Тимура: широкие скулы, раскосые глаза, неизменная улыбка… Весельчак и балагур с неразлучной спутницей — гитарой. Только если повнимательнее приглядеться, в глубине его глаз всегда прячется грусть. Недаром же далась ему афганская служба! Зато стихи останутся в хороших руках. Некоторые, наверное, станут песнями, как уже не раз бывало раньше, и после какого-нибудь Яблоневского фестиваля пойдут гулять по студенческим компаниям и кухонным посиделкам, будут звучать у костра в лесу или даже из киоска пиратских звукозаписей. Вряд ли кто-нибудь будет знать автора, ну да пусть их. Главное — песни заживут собственной жизнью!

Даже когда его самого уже не будет.

Подумав так, Глеб аккуратно закрыл тетрадь, отложил ее в сторону и слегка погладил шершавую обложку, словно хотел сказать: не бойся, мол, на произвол судьбы я тебя не брошу!

Кажется, все. Он обвел взглядом комнату. Так человек, отправляясь в далекое путешествие, оглядывается в последний раз по сторонам, словно проверяя, не забыл ли чего.

От пола до потолка громоздятся книжные полки, уставленные многотомными собраниями сочинений классиков марксизма-ленинизма. Если открыть любую книгу — найдешь на полях многочисленные пометки, сделанные рукой отца. И твердый росчерк на первой странице: «Из собрания Николая Ставровского». Отец почему-то имел привычку подписывать свои книги…

Он всю жизнь преподавал теорию научного коммунизма, читал лекции в университете и еще нескольких вузах попроще, а потому очень добросовестно работал с первоисточниками, чтобы, по собственному выражению, «владеть вопросом».

Наверное, отец был хорошим преподавателем — вдумчивым, очень эрудированным, в меру строгим… В быту же он был сущим ребенком — большим, неприспособленным и наивным… В доме хозяйничала бабушка Антонина Сергеевна — высокая суровая старуха. Сына она опекала, словно младенца, просто пылинки с него сдувала — готовила особенные паровые котлеты, гладила рубашки, до зеркального блеска начищала ботинки, любовно и старательно оборудовала ему рабочий кабинет, чтобы ничто не отвлекало от научных занятий, и ходила на цыпочках мимо двери…

А еще ревниво пресекала все посягательства на свое сокровище. Наверное, поэтому отец почти до сорока лет проходил в холостяках, являя собой образ классического чудака не от мира сего. Именно таким он выглядит на всех фотографиях — длинная нескладная фигура, добрые и беспомощные глаза за толстыми стеклами очков и неизменное мечтательно-отрешенное выражение лица…

— Настоящий ученый не должен отвлекаться на мелочи! — наставительно говорила Антонина Сергеевна, подняв указательный палец. — Наука не терпит суеты!

И все-таки не углядела. Когда в аудиторию впервые вошла молоденькая студентка Наташа Ершова, доцент Ставровский покраснел и даже уронил очки от смущения. Девушка и в самом деле была хороша, как майская роза…

В общем, диплом мама так и не получила, зато через девять месяцев после их знакомства на свет появился Глеб.

Антонина Сергеевна пробовала было воспротивиться этому скоропалительному браку, но тут отец впервые проявил характер, даже стукнул кулаком по столу и решительно заявил: «Как честный человек, я обязан…»

И твердокаменная старуха сдалась. Молодая женщина поселилась в огромной, но неуютной квартире в сталинском доме на Ленинградском проспекте на правах законной супруги. Правда, в присутствии свекрови она все время чувствовала себя задавленной и даже по дому ходила с оглядкой…

Историю их с отцом знакомства мама рассказывала Глебу много раз, словно сказку, а он все никак не мог понять, почему на старых фотографиях она такая молодая и цветущая, а в жизни выглядит совсем по-другому. Она словно растворилась в семье, смотрела на отца с обожанием и не переставала считать его гением.

Глеб начал сочинять стихи, наверное, с тех пор, как себя помнил. Музыка слов завораживала его… Еще совсем маленьким он чувствовал, как самые обычные слова, расставленные в определенном порядке, превращаются в нечто новое, необычное и неожиданное.

В этом загадочном процессе было нечто сродни магии, и Глеб иногда представлял себя волшебником, который, читая заклинания, может менять мир по своему усмотрению, устанавливать свой порядок вещей…

Много позже, уже став взрослым, он наткнулся на стихотворение Гумилева и подивился схожести своих детских представлений с видением великого поэта:

В оный день, когда над миром новым

Бог явил лицо свое, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом воздвигали города…

Читал Глеб много и неразборчиво. Едва научившись складывать буквы в слова, он начал мести с полок все подряд. Кроме сочинений классиков марксизма-ленинизма, в доме было немало книг…

Отец всю жизнь собирал библиотеку и очень гордился ею. Маленькому Глебушке (так его называла бабушка Антонина Сергеевна) многое было непонятно, и, если книга казалась скучной, он сразу откладывал ее в сторону. Зато порой повествование захватывало его настолько, что он забывал обо всем на свете. Читать приходилось украдкой, чтобы взрослые не заметили и не отобрали книгу «не по возрасту», но Глеб научился, дождавшись, пока все в доме улягутся спать, прятаться в кладовке. Он принес туда фонарик — и блаженствовал. Возвращаться в обыденный мир совсем не хотелось…

Казалось, что дома всегда было холодно. Не было ни криков, ни скандалов, и посуда на кухне не билась… В семье вообще не принято было повышать голос друг на друга.

Зато у бабушки все время были поджаты губы и на лице застыло выражение бесконечной скорби. Мама тихо прошмыгивала из угла в угол испуганной мышкой, и вид у нее вечно был какой-то виноватый. Что происходит между ними, Глеб по малолетству не понимал, но не спрашивал и на всякий случай старался держаться подальше.

Отец в его мире появлялся редко — большую часть времени он проводил либо вне дома, либо в своем рабочем кабинете. Глебу иногда казалось, что он просто прячется там от бабушки и мамы, как и он в кладовке.

Учился Глеб неровно — то сплошные пятерки, то двойки, прогулы и вызовы родителей в школу. «Трудный ребенок, одаренный, но трудный!» — вздыхали учителя, а он смотрел на них со смешанным чувством недоумения и жалости. Неужели эти пожилые, ограниченные и словно чем-то навсегда испуганные люди всерьез думают, что могут его чему-то научить? Иногда он начинал спорить, но чаще просто сидел в классе с таким отстраненным видом, словно все происходящее здесь его вовсе не касается.

Лет в четырнадцать у Глеба наступил период богоискательства и богоборчества. Он упорно искал ответа на вечный вопрос: есть ли какая-то высшая сила, которая призвана воздать «каждому по делам его» или человек совершенно свободен и отвечает за свои поступки только перед собственной совестью?

Глеб прилежно читал и Библию, и Коран, и «Историю религий», но долгожданной ясности это не принесло. С одной стороны, усердно насаждаемый безусловный атеизм стал казаться тупой казенщиной, а с другой — искренне уверовать в Бога Глеб не мог. Слишком уж темна и запутанна история… И кровавых страниц в ней тоже немало!

Он долго размышлял о том, почему христианство, пришедшее в мир как благая весть, успело превратиться в полную свою противоположность. Как можно учить людей любви друг к другу, насаждая новую религию огнем и мечом?

Как получилось, что сначала были христианские мученики, а потом — инквизиция, Крестовые походы, безжалостное преследование еретиков и иноверцев? На какое-то время его настольной книгой стал «Тиль Уленшпигель» Шарля де Костера. «Пепел Клааса стучит в мое сердце…» Жестокие и прекрасные слова преследовали его.

Перед глазами вставали картины средневекового города с мощеными узкими улочками и остроконечными крышами из красной черепицы.

Красивый такой городок, будто пряничный! Только дела в нем творятся страшные. И зеваки на площади собрались не затем, чтобы поглазеть на жонглера или трубадура…

Нет — сложены вязанки дров у столба, и совсем скоро здесь сожгут живого человека. В небе горит закат, но никому нет дела до его вечной и равнодушной ко всему красоты, скоро предстоит зрелище поинтереснее!

И в тот час, когда на стене

Догорает последний блик,

Шел принять свою смерть в огне

Нераскаявшийся еретик.

Дальше было о том, как улюлюкает толпа и как осужденный старается идти быстрее навстречу смерти, торопит ее, как милосердную избавительницу от страданий…

И о том, как, незримый для всех, перед ним предстал сам Иисус Христос в терновом венце и окровавленной одежде, чтобы попросить прощения у человека, замученного во имя Его:

Ты пойми, я совсем другой,

Я учил любить и прощать,

Пожалей меня, успокой,

Не за то я шел умирать!

Стихи получились длинные, местами чересчур книжные, но Глеб был доволен собой. Он даже отправил их в популярный журнал «Наша молодость» и с трепетом в душе ждал, что вот-вот увидит свое произведение напечатанным…

Месяца через два пришел ответ.

Некая О. Самоварова сообщала, что стихи для журнала не подходят, советовала обратиться к современной жизни и написать что-нибудь о буднях комсомольской организации. Было очень обидно, но Глеб старался не подавать вида. Конечно, сам виноват! Глупо было надеяться.

В тот день он записал в своем дневнике: «Сегодня мир впервые сказал: “Ты мне не нужен”. Если так, то и мир не нужен мне!»

Глеб еще долго переживал эту неудачу, даже стихов не писал почти два года. К тому же в семье случилась беда… В марте восемьдесят шестого года скоропостижно скончался отец.

Странное это было время: вроде бы огромная страна, тогда еще именуемая Советским Союзом, стояла твердо и нерушимо, а новый генсек, прозванный в народе Меченым за большое родимое пятно на лысине, то шумно боролся с алкоголизмом, то призывал с телеэкрана «нАчать» и «углУбить» перестройку и ускорение, но предчувствие близких перемен буквально витало в воздухе.

Стали появляться публикации опальных прежде писателей, начали выпускать диссидентов из тюрем и психушек… Так через плотину просачиваются первые ручейки, которым совсем скоро предстоит превратиться в мощный поток, чтобы снести обветшавшее сооружение.

В промозглый и ветреный день отец вернулся с работы раньше обычного. Он пожаловался на усталость, отказался от ужина, выпил стакан крепкого чаю и прилег на диванчике у себя в кабинете. Мама никогда не решалась потревожить его там, но в тот вечер почему-то заглянула — и выскочила бледная, с трясущимися губами.

— Антонина Сергеевна! Вызывайте «скорую»!

— Что случилось?

Бабушка горделиво выплыла из своей спальни, как всегда, величественная — седые волосы убраны в высокую прическу, губы поджаты, одна бровь чуть приподнята. Весь ее вид будто говорил: «Ну, что еще натворила эта дурочка?»

— Что ты кричишь, Наташа? Уже поздно, — она устало и снисходительно отчитывала невестку, — и Николаша устал, отдыхает. Людям нужен покой!

— Там Коле… плохо, — выдохнула мать и вдруг как-то странно сползла по стене, опустилась на корточки и горько заплакала, закрыв лицо руками.

В доме началась суета, пришли люди в белых халатах и увезли отца. В воздухе прозвучало слово «инсульт», словно пуля просвистела…

На носилках он лежал беспомощный, непохожий на себя: широко раскрытые невидящие глаза, на лице — гримаса страдания и рот как-то странно кривился на сторону.

И до самого утра в окнах их квартиры горел свет… В кухне пахло валерьянкой и валокордином и две женщины сидели рядом, утешая и поддерживая друг друга — впервые, наверное, за все годы, что им довелось прожить бок о бок.

Потом они по очереди ходили в больницу, подолгу просиживали у постели отца и возвращались, то вспыхивая радостной надеждой, то как будто в воду опущенные. За то недолгое время, что отец провел между жизнью и смертью, они стали очень близки, жили одними радостями и печалями.

Глеб не переставал удивляться: почему надо было случиться большому несчастью, чтобы родные, в сущности, люди поняли, наконец, что им нечего делить?

Отец скончался через неделю. Врачи оказались бессильны… Глеба в больницу так и не пустили. Мама с бабушкой были совершенно единодушны в этом вопросе: «Не надо травмировать ребенка!» Потом Глеб очень жалел об этом, хотя и знал, что отец так и не пришел в сознание.

Были похороны, и квартира впервые в жизни показалась тесной — так много людей пришли проводить отца в последний путь. Седые профессора и юные розовощекие студенты, аспиранты, бывшие ученики… Все они говорили о покойном много хороших слов, и по всему выходило, что они знали и любили его много лет. Среди них Глеб чувствовал себя просто неприкаянным! Особенного чувства потери он почему-то не испытывал, но было странное, почти абсурдное ощущение собственной вины за то, что почти не знал отца, ни разу не поговорил с ним по душам и даже проститься по-человечески не смог…

Много позже Глеб иногда думал: «Интересно, как бы отец смог принять перемены, что произошли всего через несколько лет? Он всю жизнь не только объяснял студентам преимущества социалистического строя и неизбежное наступление коммунизма, но и сам искренне верил в это, а тут — распад Советского Союза, крах системы, дикий капитализм начала девяностых, расстрел Белого дома, война на Кавказе… Всего за несколько лет устоявшаяся жизнь перевернулась с ног на голову! Может, и к лучшему, что не дожил».

Бабушка пережила его ненадолго. После похорон она несколько дней бродила по квартире, словно искала что-то важное и никак не могла найти. Она стала рассеянной, порой говорила сама с собой и не отзывалась, когда домашние обращались к ней, а потом слегла — и больше не встала.

После свалившегося несчастья мать совершенно растерялась. Она выглядела как человек, который пробудился внезапно от долгого сна и теперь не понимает, где находится. Друзья покойного отца устроили ее работать на кафедру — пусть всего лишь лаборанткой, но ведь жить как-то надо! Деньги совсем небольшие, но это все-таки лучше, чем ничего. Глебу было жаль ее — такую беспомощную, неприспособленную…

— Я работать пойду! — заявил он.

Но мама решительно воспротивилась.

— Ни в коем случае! — строго сказала она. — Ты должен учиться. Проживем как-нибудь.

И в самом деле — жизнь постепенно наладилась. Удивительно, но спустя недолгое время мама повеселела и даже расцвела! Глеб вдруг с удивлением обнаружил, что его тихая мама-мышка, оказывается, еще вполне молодая и привлекательная женщина.

Она старалась принарядиться, уходя на работу по утрам, делала прическу и подкрашивала губы и ресницы, от нее теперь пахло духами…

А на него свалилась любовь — первая юношеская любовь, нежная, беспощадная и безнадежная. Как там у классика? «Так поражает молния, так поражает финский нож».

Ему как раз исполнилось шестнадцать, и большую часть времени Глеб проводил в мастерской художника Павла Кудрина — большой, пыльной, заставленной холстами и подрамниками, но почему-то очень уютной. Сигаретный дым стоял столбом, хоть топор вешай, по стаканам разливают дешевый портвейн, именуемый в просторечии «Три топора», зато люди собирались порой очень интересные.

Здесь пели, играли на гитарах, разговаривали… Лишь иногда сам хозяин — большой, лохматый, заросший бородой и немножко похожий на лешего — выставлял всю компанию со словами: «Посидели — и идите себе! Мне работать надо». На него никто не обижался, и назавтра все начиналось снова.

Глеба сюда привел Володя Старков — один из студентов, слушавших отцовские лекции. Он пришел на похороны и всячески старался помочь — то стол передвинуть, то посуду принести… И после еще звонил, наведывался, вроде как взял над ним шефство. Глеб очень дорожил этой дружбой. Такого светлого, солнечного человека ему встречать раньше не доводилось! С ним можно было поговорить, он хорошо играл на гитаре…

А еще — замечательно умел слушать стихи. Только ему Глеб сумел рассказать о своей неудаче с журнальной публикацией, об унизительном отказе…

И только с ним снова начал верить, что его стихи приходят в мир не напрасно и не стоит бросать дело своей жизни из-за какой-то там Самоваровой.

Обидно было лишь то, что они почти ровесники, но Володя уже студент, взрослый, самостоятельный человек, а Глеб все еще пребывал в унизительном статусе школьника и очень этим тяготился. Он просил не говорить об этом в компании… «Да ладно, вот ерунда какая! Молодость — единственный недостаток, который проходит с годами!» — беззаботно отмахивался Володя, но слово держал.

В один из жарких дней середины июля, когда пыльное московское лето висит над городом в облаке тополиного пуха и бензиновых выхлопов, на пороге мастерской вдруг появилась девушка. Да такая, что все присутствующие просто рты открыли… Смолкли разговоры, Володины пальцы застыли над гитарными струнами, и песня про глухарей на токовище оборвалась на полуслове.

— Привет! Меня зовут Янка, — сказала она.

В ушах Глеба ее голос прозвучал как музыка… Он не сразу заметил, как смотрит на нее Володя — так, словно весь мир перестал существовать для него в это мгновение.

Янка оказалась начинающей художницей. В этой лохматой, курящей, не очень трезвой компании она выглядела как пришелица из другого мира. Стройная, гибкая фигурка, огромные синие глаза, точеная головка в ореоле кудрей светло-медового цвета… То ли эльф, то ли ангел, то ли просто инопланетянка.

Почему-то в ее присутствии стихали громкие споры и никто не смел вставить крепкое словцо. Хотелось читать хорошие стихи и думать о высоком.

Словно само собой получилось так, что они стали все чаще общаться втроем: ходили в кино, выезжали на природу или просто гуляли по городу… И Глебу казалось, что именно ему Янка отдает явное предпочтение! Каждое его стихотворение было подарком для нее, новым признанием в любви. Он читал их друзьям, и Володя одобрительно качал головой, а Янка просто слушала, и синие глаза становились такими глубокими, задумчивыми…

Сказал Господь: «Бери что хочешь, но плати.

Деньгами, хлебом, потом, жизнью, кровью…

Но ничего дороже не найти,

Чем то, что называем мы любовью!

Живи как хочешь. Выбирай — о да! —

Страну, жену, и друга, и работу,

Но не забудь: приходится всегда

За все, за все, за все платить по счету!

И может быть, наступит миг в судьбе,

Когда играет ветер парусами,

Когда заглянет жизнь в лицо тебе

Зелеными и нежными глазами…»

А что любовь? Дрожит рука в руке,

И сердце бьется раненою птицей,

И за волшебный замок на песке

Не хватит жизни, чтобы расплатиться.

Лето кончилось. С Янкой и Володей удавалось видеться все реже: впереди был последний школьный год, а там — выпускные экзамены, поступление в институт… И все равно Глеб чувствовал тонкую, незримую нить, связывающую его с любимой и лучшим другом. Хотелось верить, что их волшебное «втроем» продлится как можно дольше.

И тут, словно гром с ясного неба, новость: Володя уходит в армию!

— Вот, повестку получил, — смущенно улыбнулся он. — Десятого октября — в военкомат с вещами. Теперь долго не увидимся…

— Как — в армию? А институт? — удивился Глеб.

— Теперь всех берут, — Володя пожал плечами, — так что готовься, через пару лет и тебе придется!

На «отвальную» напросилась большая компания. Решили махнуть за город, устроить нечто вроде пикника, благо погода позволяла.

— Тесновато у нас дома! К тому же родители пожилые уже, не надо их пугать, — объяснил Володя.

Тот вечер остался у Глеба в памяти навсегда. Погода выдалась сухая, теплая, прямо как по заказу… В темноте горел костер, и пляшущее пламя бросало отблески на лица, делая их такими незнакомыми и таинственными.

Володя был весел, словно отправлялся в увлекательное путешествие, много шутил, смеялся и почти не выпускал из рук свою гитару. Лишь однажды, когда на несколько минут он задумался о чем-то, Глеб увидел в его глазах тоску и обреченность.

Янка не отходила от него. Глеб еще надеялся, что это просто из-за того, что друг уходит, а они остаются. Но когда девушка вдруг положила Володе голову на плечо удивительно нежным, женственным движением, Глеб понял все. Между ними появилась новая связь, и теперь он здесь лишний.

Улучив минуту, Глеб все же решился поговорить с Янкой. Не стоило, конечно, этого делать! Зачем слова, когда все и так понятно?

— Такие вот дела… — протянул он, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно и беззаботно. — Даже не верится, что Володька завтра уедет…

Янка вздохнула.

— Да. И мне тоже не верится. Я его ждать буду! — светло улыбнулась девушка. — Уже календарь завела. Буду каждый день отмечать, начиная с завтрашнего.

— Так вы теперь… — он замялся, подыскивая подходящее слово. — Вы теперь вместе?

Она кивнула. А Глеб почувствовал, как сердце проваливается куда-то вниз… Самому бы так провалиться, чтобы не стоять здесь перед ней и не слышать, как она говорит о своей любви к другому!

Наверное, это было заметно. Янка словно опомнилась и заговорила быстро-быстро, да еще таким тоном, как будто хотела утешить:

— Ты не подумай… Я к тебе очень хорошо отношусь. Ты для меня самый лучший друг!

В переводе на нормальный, человеческий язык это может означать только одно: «Я тебя не люблю». Конечно, надо было просто встать и уйти, может быть, еще улыбнуться на прощание… Как у Гумилева:

И когда женщина

С единственно прекрасным лицом,

Самым дорогим во Вселенной,

скажет: «Я не люблю вас»,

Я учу их, как улыбнуться и уйти

И не возвращаться больше…

Но Глеб уйти не смог.

Весь вечер он сидел и смотрел на Янку с Володей, словно хотел причинить себе как можно больше боли, растравляя свою рану. Видел, как бережно он накинул ей на плечи свой пиджак, как она благодарно улыбнулась в ответ, и ее точеная белокурая головка в свете костра казалась озаренной совсем другим, внутренним сиянием… На пальце поблескивал серебряный перстенек с бирюзой (раньше его не было!), и Янка нет-нет да поворачивала руку так и эдак, любуясь.

И пела гитара, словно хотела обрести голос человеческого сердца. Печальная красивая мелодия хватала за душу так, что в груди что-то сжималось сладко и больно. Тяжело, невыносимо расставаться с тем, кого любишь, и горек на губах вкус разлуки…

Для них двоих — временной, а для него — вечной.

Глеб смотрел на огонь и чувствовал, как глаза начинают предательски слезиться. Наверное, это дым от костра виноват! А в голове сами собой складывались слова:

Эти струны во мне

Будут вечно звучать,

Вечно петь о любви и разлуке,

Жаль, что даже во сне

Не дано целовать

Твои тонкие смуглые руки!

Весь последний школьный год Глеб провел будто в полусне. От Володи сначала приходили письма — нечасто, но все-таки… А потом он совсем перестал писать. Глеб немного обиделся, но теперь было все равно. Ну, почти.

Янку он тоже не видел и был даже рад этому. Зачем терзать душу безнадежной любовью? Разве недостаточно каждый день и каждую ночь ощущать пустоту около сердца? Разве мало услышать от любимой: «Ты мне не нужен»? Да, конечно, она не сказала этого вслух, не оттолкнула, не обидела… Но «Ты мой самый лучший друг» прозвучало примерно так же.

Глеб почти перестал выходить из дома по вечерам и все свободное время проводил за книгами. Мама радовалась (мальчик занимается!) и ходила по квартире на цыпочках, не решаясь лишний раз заглянуть в его комнату, как когда-то в кабинет отца.

Как-то незаметно подошли выпускные экзамены, потом — вступительные… Глеб подал документы на философский факультет. Не то чтобы он так уж хотел продолжить дело отца, но философия ведь — вечная наука! Начиная с мудрецов Античности, люди, наделенные особым складом ума, стремились осмыслить реальность и упорядочить все знания о мире. Как когда-то говаривал отец, «ими и расцветает жизнь!»

Глеб поступил на удивление легко. Еще бы — в приемной комиссии сидели люди, которые хорошо знали покойного отца, сочувствовали маме… Он даже немного стыдился того, что оказался на особом положении, и старался отвечать как можно лучше, чтобы совесть была спокойна.

Университет оказался сплошным разочарованием. Почему-то здесь совершенно не чувствовалось ни духа исканий пытливого ума, ни извечного студенческого вольнодумства. Сокурсниками оказались очень разные люди: комсомольские активисты с оловянными глазами, точно знающие, что почем и как образование должно помочь в карьере, парочка перепуганных ребят из Средней Азии, обалдевших от шума и суеты большого города, да несколько не в меру начитанных мальчиков и девочек из интеллигентных московских семей. Елена Андреевна, доцент кафедры научного коммунизма, ласково называла их «головастиками».

На занятия Глеб ходил в основном для того, чтобы блистать эрудицией. Он частенько спорил с преподавателями, и бывало, что седовласый профессор краснел и терялся, уличенный в незнании исторического факта или неправильном цитировании кого-нибудь из великих. Но скоро и это надоело. Глеб все чаще закрывался у себя в комнате и писал, писал…

Одиночество стало для него насущной необходимостью, хотя в универе он пользовался популярностью среди сокурсников и девушки поглядывали на него с интересом. Но все это было не то. В мыслях у Глеба была только Янка. Он хотел забыть ее — и не мог.

Глеб увидел ее вновь только два года спустя — просто случайно встретил на улице. В теплый весенний вечер он шел по Арбату, не так давно переделанному в пешеходную зону. Почему-то ему нравилось это место… Несмотря на общую атмосферу кича и безвкусицы, вычурные бронзовые фонари, торговцев с матрешками и шапками-ушанками, готовых заполонить любой пятачок, здесь чувствовалась новая, незнакомая прежде атмосфера свободы. И для творческих людей это была первая возможность предъявить себя миру. Можно сидеть с мольбертом, рисуя портреты прохожих, можно петь под гитару, читать стихи или хоть анекдоты рассказывать… Почти Монмартр посреди Москвы!

Вот и сейчас какой-то парень в потертых джинсах с длинными волосами пел, подражая Вертинскому:

Я не знаю, кому и зачем это нужно,

Кто послал их на смерть недрожащей рукой,

Только так беспощадно, так зло и ненужно

Опустили их в вечный покой…

Пел он хорошо, с чувством. Вокруг собралась целая толпа. Глеб замедлил шаг, а потом и вовсе остановился послушать. Слова, написанные почти сто лет назад, звучали на удивление свежо и современно! В стране, которую сам Вертинский горько и зло называл «бездарной», почти непрерывно идет какая-нибудь война. И мальчиков, погибших ни за что, меньше не становится…

Чуть поодаль Глеб заметил тонкую девичью фигурку. В спустившихся вечерних сумерках лица было не разобрать, но в облике, движениях, наклоне головы ему почудилось что-то знакомое. Он подошел ближе и увидел Янку.

Увидел и ахнул. Янка была на себя не похожа, какая-то неживая, погасшая. И глаза стали пустые, блеклые, как у старухи… Глеб сразу понял, что произошло нечто страшное, но постарался не подать вида. Все равно он рад был ей — даже такой.

— Янка, здравствуй! Вот так встреча…

— А, это ты… Привет, — равнодушно отозвалась она. — Давай дослушаем, песня хорошая.

Утомленные зрители молча кутались в шубы,

И какая-то женщина с исступленным лицом

Целовала покойника в посиневшие губы

И швырнула в священника обручальным кольцом.

Янка подняла руку, прикрыла глаза… Глеб заметил на тоненьком пальце перстенек с бирюзой. Только теперь он выглядел совсем иначе — тусклым, почерневшим, даже камень как будто поблек.

— Видишь? — она слабо улыбнулась, и от этой замученной улыбки у Глеба просто сердце защемило. — Володя подарил. До сих пор ношу, не снимаю… Мне ведь даже кольцом швырнуть не в кого!

— Что случилось? Володя… где?

Янка устало покачала головой.

— Нет больше Володи. Убили его. В Афганистане, — она говорила тихо, но в глазах было столько боли, что Глеб оцепенел. А девушка все говорила, словно спешила высказать все, что наболело на душе:

— Он мне снится теперь. Каждую ночь снится, как будто живой. Стоит улыбается… Я его за руку взять хочу, обнять — а там пустота! Просыпаюсь и плачу.

Они стали встречаться. Странные это были свидания — горькие, безрадостные… Янка вспоминала каждую минуту, что удалось ей провести рядом с любимым, а Глеб страдал, но терпел.

— Только с тобой и могу говорить, — часто повторяла она, — ты ведь еще помнишь Володю, ты поймешь.

Однажды, теплой и тихой летней ночью, Глеб, как обычно, проводил ее до подъезда и возвращался домой. Из-за позднего времени пришлось идти пешком, но это было даже хорошо: на ходу лучше думалось. Янка сегодня была такая тихая, бледная, непривычно молчаливая…

Больше всего пугал ее взгляд — отрешенный, устремленный внутрь себя, нездешний какой-то. Казалось, что она просто тает, как догорающая восковая свеча, еще немного — и погаснет.

Широко шагая по тихой ночной улице, Глеб думал о том, что делать. В душе больше не осталось ни ревности, ни обиды. Разве можно ревновать к тому, кого уже нет? И видеть, как Янка страдает, было невыносимо… Но как ей помочь? Все утешения казались такими глупыми, бессмысленными, а главное — недостойными его смерти и ее горя.

Решение пришло совершенно неожиданно. Уже подходя к дому, Глеб вдруг вспомнил их последний вечер, лес, костер… И Володину улыбку, когда он укутывал хрупкую Янку своим пиджаком. Он ведь любил ее, да, любил! Разве он хотел, чтобы она так мучилась? И что сказал бы, если бы увидел ее сейчас?

У Глеба вдруг появилось странное ощущение, что Володя и в самом деле где-то рядом. Казалось, будто он может услышать и понять друга и, даже больше того, будто на краткий миг он сам стал им!

Он почти бегом припустился к подъезду. От нервного возбуждения дрожали руки, пересохло во рту и кровь стучала в висках… Дома Глеб первым делом кинулся к письменному столу. Он очень торопился записать слова, что пришли в голову так неожиданно, пока не схлынула волна вдохновения. Строчки ложились на бумагу почти без помарок и исправлений, и, закончив, Глеб вздохнул с облегчением, как человек, выполнивший очень важное и нелегкое дело. Будто телеграмму принимал с того света!

Он позвонил Янке, едва дождавшись утра.

— Надо встретиться!

Она удивилась немного, но не отказала. Кажется, ей было все равно… В другое время Глеб, наверное, обиделся бы на такое неприкрытое безразличие, но сейчас важно было другое: смогут ли слова, так неожиданно пришедшие к нему, сломать ледяную кору, под которой медленно умирает ее душа? Глеб очень волновался. Так, наверное, волнуется хирург перед операцией…

Янка ждала его в парке, скромно сидя на скамеечке под старой раскидистой липой. Среди пышной летней зелени, играющих детей и целующихся парочек ее фигура, облаченная в темное мешковатое платье, и бледное до прозрачности лицо казались чем-то неуместным, несвоевременным, вроде хора плакальщиц на свадьбе.

Глеб подошел к ней, не успев даже поздороваться, протянул аккуратно сложенный листок.

— Вот. Это для тебя. Прочти, пожалуйста…

Пока девушка читала, Глеб следил за ней затаив дыхание. Закончив, она обернулась к нему. На ресницах висели слезы, но глаза стали совсем другие — теплые, живые, словно омытые чистой и свежей родниковой водой.

— Спасибо… Спасибо тебе. Я как будто с ним поговорила!

Поднявшись на цыпочки, она поцеловала его в щеку и быстро, почти бегом, пошла прочь. Только каблучки простучали по дорожке… Глеб не посмел идти за ней, хотя потом долго корил себя за это. Надо было хоть до дома проводить!

Больше они не виделись. Стороной, от общих друзей, Глеб слышал, что Янка то ли вышла замуж за нового русского, то ли уехала в Индию и поселилась в буддийском ашраме. В памяти остались только ее слезы на глазах, улыбка, сверкнувшая на мгновение, как солнце после долгого ненастья, и еще как она уходила прочь — легкая, стремительная, порывистая…

Его единственная и недоступная любовь.

А дальше случилось уж совсем невероятное. В университет по программе культурного обмена приехала американская делегация. Это было в новинку, иностранцев тогда мало кто в глаза видел, и относились к ним со смешанными чувствами: с одной стороны, было очень интересно посмотреть на людей из другой, недоступной жизни, а с другой — и опасение присутствовало: мало ли что? Еще живы были воспоминания о тех временах, когда за любой контакт с иностранцем и посадить могли.

Мама приняла самое активное участие в приеме гостей. Почему-то именно на нее свалилось много дел: забронировать гостиницу, устроить поудобнее, Москву показать… И почему-то получалось так, что эти обязанности отнимали все больше и больше времени. Однажды мама явилась домой ближе к полуночи — украдкой, словно загулявшая девчонка. Еде слышно скрипнула дверь, мама вошла, не зажигая свет в прихожей, и уже собиралась тихонько прошмыгнуть в свою комнату, когда Глеб вышел ей навстречу.

— Ты что так поздно?

— Ты еще не спишь? — фальшиво изумилась она. — Тебе же завтра на занятия! А я тут… на работе задержалась.

— Да ну? В такое время?

Врать мама не умела. Она залилась краской до самых корней волос, опустила глаза, словно школьница, и, теребя рукав, принялась сбивчиво рассказывать, что познакомилась с очень интересным человеком, что зовут его Билл, живет он в штате Нью-Гемпшир, преподает английский язык и литературу в колледже, читает Достоевского… А еще — сегодня он сделал ей предложение.

Глеб смотрел на маму — и почти не узнавал ее. Раскрасневшаяся, с растрепанными от ветра волосами, она выглядела смущенной, счастливой… И такой молодой! Почти как девчонки-однокурсницы.

— Он тебе нравится? — спросил Глеб.

— Да… Очень, — призналась она.

— Ну, так выходи за него!

— Как же я тебя одного оставлю? — вздохнула мама.

— Да очень просто, — пожал плечами Глеб, — я ведь уже взрослый.

Знакомство состоялось уже на следующий день. Билл оказался довольно симпатичным, Глеб даже не ожидал, что будущий мамин муж ему понравится! Рослый, широкоплечий, с румяным обветренным лицом, он был больше похож на фермера со Среднего Запада, чем на университетского профессора. Зато на маму он смотрел так восторженно и влюбленно, а она просто светилась от счастья. Впервые в жизни, наверное!

Теперь мама живет в маленьком уютном коттедже, стряпает мужу обеды, гладит рубашки… И воспитывает маленькую дочь. София родилась через год после их с Биллом свадьбы. Новоиспеченный отец очень хотел назвать девочку Грушенькой в честь героини «Братьев Карамазовых», но мама решительно воспротивилась, и после долгих споров молодожены пришли к разумному компромиссу. Достоевского мама никогда особенно не жаловала, и Сонечка Мармеладова вряд ли была ее любимой героиней, но ребенку с таким именем жить будет гораздо легче и проще.

Мама присылала фотографии пухлого розовощекого младенца с бессмысленно-радостным взглядом, но Глеб не ощутил прилива каких-то особенно теплых родственных чувств. Ну да, еще один человеческий детеныш… Дай ему, конечно, бог, всяческого добра и счастья, но — где-нибудь подальше. Странно было думать о том, что где-то живет его маленькая сестренка, а он ее никогда не видел!

А теперь и не увидит.

Оставшись в одиночестве, Глеб вздохнул с облегчением. Мама и раньше не сильно ограничивала его свободу, но теперь вообще не нужно было больше подстраиваться под кого-то, отчитываться в своих действиях… Можно ночами напролет сидеть за письменным столом, встречаться с друзьями и единомышленниками в прокуренных арт-кафе и даже девушек приводить домой, когда захочется.

Но первое опьянение свободой закончилось довольно быстро. Встречи с «братьями по искусству» обычно перетекали в бесконечную пустопорожнюю болтовню с обильными возлияниями. То, что в шестнадцать было интересно и ново, к двадцати двум уже изрядно набило оскомину. Прав был Володя, когда говорил, что молодость — это единственный недостаток, который проходит с годами! Торопливые романы с экзальтированными барышнями из богемной среды оказались делом нудным, хлопотным и малоприятным. Вечером небесное создание рассуждает об экзистенциализме или поэзии Бодлера, а утром превращается в обыкновенную истеричку и лишается романтического флера. Девушек было много, но ни к одной Глеб так и не прикипел сердцем. За сложностью и утонченностью он видел только ограниченность и кривляние, а потому связи длились недолго. Глеб иногда задумывался: а может быть, все дело в нем самом? Может, он так и не сумел забыть Янку? Отболела, перегорела старая любовь, но шрам остался — во всю душу…

Осталось только творчество, но и тут все было очень непросто. Оказалось, что в быстро меняющемся мире для поэтов нет места… Пару раз он сунулся было в разные издательства, возникающие тут и там, словно грибы после дождя, но вскоре понял, что издать стихи практически невозможно — разве что за свой счет, дабы потешить самолюбие.

Новой России были нужны зубодробительные боевики, слезливые женские романы, гороскопы, пособия по самоисцелению от всех известных и неизвестных болезней — словом, что угодно, кроме настоящей поэзии. Правда, песни на его стихи охотно исполняли малоизвестные барды и столь же малоизвестные рок-группы, но денег это не приносило.

Деньги стали еще одним болезненным вопросом. Глеб был неприхотлив в быту, но добывать где-то презренный металл на хлеб насущный необходимо даже убежденному аскету. Приходилось подрабатывать то тут, то там — писать статьи для сомнительных газетенок, переводить рекламные тексты (хоть за это спасибо родной английской спецшколе!) и даже репетиторствовать, вдалбливая оболтусам-абитуриентам историю, обществоведение и английский язык. Заработки были скудные, нерегулярные, но больше всего угнетало даже не это, а отсутствие всяких перспектив на будущее. Извечный русский вопрос «Что делать?» не давал покоя, и внятного ответа на него Глеб найти не мог.

Многие его сверстники принялись заниматься бизнесом, торгуя то памперсами, то шоколадками, то черной икрой или джинсами, но Глеб, кажется, еще с молоком матери впитал отвращение к торгашеству. Другие исхитрялись получать западные гранты, но чаще всего это выглядело цивилизованной разновидностью нищенства в межгосударственном масштабе. «Господа, же не манж па сис жур! Доне келькшоз пур повр офисье…» Ипполит Матвеевич Воробьянинов и представить себе не мог, какие масштабы приобретет его деятельность в России образца девяностых!

Можно, конечно, как и многие его собратья по творческому цеху, вести образ жизни непризнанного гения — занимать деньги там и сям, выпивать и закусывать на халяву или даже сесть на шею какой-нибудь доброй и безотказной телке, но для Глеба такой путь был совершенно неприемлем. Гордость не позволяла. К тому же он не раз видел, до чего доводит людей любовь к бесплатному сыру, который, как известно, бывает только в мышеловке. Кривляться за рюмку водки и преданно заглядывать в глаза любому благодетелю… Бр-р, даже думать о таком не хочется!

В университете Глеб почти перестал появляться. Он вообще не понимал, для чего может понадобиться диплом философа. Разве что на стенку повесить в рамочке. Да еще этот нелепый конфликт с преподом… Старого дурака уже не переделать, а пойти на попятный Глеб никак не мог. В конце концов он просто ушел, бросив университет, и ни разу не пожалел об этом.

Мама регулярно писала письма, звала к себе в Америку… Правда, не слишком настойчиво. Глеб не осуждал ее. В ее новом, уютном и вылизанном до блеска мирке не было места для взрослого отпрыска. Да и самому не очень-то хотелось отправляться в этот заокеанский рай. При одном взгляде на чистенький маленький коттедж с цветочками в палисаднике, на неизменные приклеенные улыбки друзей и соседей («Hi! I am fine!») у него просто скулы сводило от скуки.

Глеб чувствовал себя одиноким, как Робинзон Крузо на своем острове. Все чаще и чаще он думал о смерти, но эта мысль не пугала его, наоборот, была в ней какая-то привлекательность и даже мрачноватая романтика. В самом деле, стоит ли жить в мире, где никому не нужны ни его стихи, ни он сам? Быть обреченным на вечное ледяное одиночество и непонимание? И ради чего? Чтобы приспособиться и жить как все — крутиться, вертеться, лгать, прогибаться перед сильными мира сего и давить тех, кто слабее? Зачем?

Ну что же, поэту положено уходить молодым. Как у Высоцкого:

Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт,

А если в точный срок, то в полной мере…

Знал, о чем писал всенародно любимый бард, который, как известно, и сам недолго зажился на свете! А сколько их еще было — таких? Кто не убил себя сам, как Маяковский или Есенин, с завидным упорством искал смерти на дуэли или где-то еще. Поэту прожить дольше тридцати семи — вообще моветон!

Не потому ли, что он чувствует происходящее острее других? Быть зрячим среди слепых — нелегкая участь… В начале века среди декадентствующей молодежи прокатилась целая эпидемия самоубийств. Странно это выглядело, конечно — вроде нет ни голода, ни войны, а вполне благополучные сыновья и дочери обеспеченных родителей с завидной регулярностью сводят счеты с жизнью по самому ничтожному поводу! Подлинную причину своего поступка они не могли бы объяснить ни близким, ни родителям, ни даже себе самим…

Глеб иногда думал: а может, они просто знали, что будет дальше? Предчувствовали, что совсем скоро их привычный мир рухнет и исчезнет без возврата, что впереди сначала мировая война, потом революция, война гражданская, красный террор? И еще много всякого, до чего лучше бы не дожить? Прекрасным юнцам и девам дворянского звания в этой кровавой каше ничего хорошего уж точно не светило! Так не лучше ли уйти молодым, не изведав всей грязи жизни, не дожидаясь, пока бравый матрос выстрелит тебе в затылок в подвале или «тройка» отправит гнить в лагерях, где от тяжкого труда, голода и издевательств заключенные постепенно теряют и достоинство, и разум, и самый человеческий облик?

Да и сейчас не легче. В вакханалии и неразберихе девяностых Глеб видел не первые шаги зарождающейся демократии, а путь в пропасть. Общество, не способное к саморазвитию, к реформам, обречено двигаться по замкнутому кругу: застой — революция — анархия — диктатура. И это продолжается до тех пор, пока народ не образумится, не научится признавать собственные ошибки и делать выводы либо не исчезнет совсем, сойдя с арены истории. Так что хорошего ждать точно не приходится…

Даже стихи стали приходить все мрачнее и безнадежнее.

Окончательно придя к мысли о том, что продлевать постылое существование не стоит, Глеб, как ни странно, испытал чувство легкости и освобождения. Человеку, который готов умереть, и жить проще! Не нужно тревожиться за свое будущее, строить какие-то планы…

Но самое удивительное было еще впереди. Оказалось, что таких, как он, — людей, готовых умереть, вокруг не так уж и мало!

У многих для ухода из жизни есть весомые причины. Другое дело, что убить себя нелегко и страшно это делать одному…

Случайный разговор с Владом натолкнул его на решение проблемы. А что, все просто — сесть в машину, включить двигатель, и все! Хорошо бы еще уехать куда-нибудь подальше от жилья и людей, чтобы не нашли раньше времени, в лес, например… В такой смерти есть даже какая-то красота — уйти без боли, без страданий и не запертым в клетку своей квартиры, а под вольным небом! Непонятно было, правда, где взять машину и кто сядет за руль, но и этот вопрос разрешился на удивление быстро: сам же Влад вызвался помочь, и не только помочь — разделить их участь. Глеб даже удивился.

Влада он считал человеком немудрящим, не отягощенным излишней рефлексией… Простой душой, одним словом! Кто же знал, что даже ему жизнь стала в тягость до такой степени?

Зато теперь все позади, и осталось лишь одно, последнее усилие. Глеб чувствовал себя как в школе, перед последним учебным днем, когда остается совсем чуть-чуть, а дальше — каникулы! Он заслужил этот отдых. Наверное, ему не дано переделать этот мир, не дано даже оставить сколько-нибудь заметный след. (Хотя — кто знает? Многих поэтов настигала посмертная слава, иногда через много лет…)

Но остается священное право самому выбирать день и час, когда придет время ставить точку.

Глеб посмотрел в окно. Надо же, уже и утро наступило! Ночь прошла, темнота рассеялась без следа, ветер разогнал тучи, и наступил новый день.

Последний день в его жизни.

В этот момент заверещал дверной звонок. Значит, пора… Глеб аккуратно закрыл тетрадь, спрятал ее в рюкзак и пошел открывать.

За дверью стояли все четверо, с кем предстояло ему разделить этот день. Надо же, пришли одновременно… Глеб обвел взглядом бледные, напряженные лица и спросил почти весело:

— Ну что, все в сборе?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

АЛЫЙ КРЕСТ

Глава 6

Все вместе

Мы успели.

В гости к Богу

Не бывает опозданий…

В. Высоцкий

— Проходите, не стесняйтесь! — Глеб чуть отъехал в сторону на своей коляске, пропуская входящих. Хорошо еще, что квартира просторная, а то бы и вовсе не развернуться…

Он с любопытством разглядывал своих гостей. «Да уж, странная компания собралась, ничего не скажешь! Монахиня, бизнесмен, домохозяйка… Маринка, пожалуй, стала еще красивее. Зойка почти не изменилась, только располнела немного. Глаза такие же наивные, и так же хочется назвать ее «зайкой». Но вот Лешка… Совсем другой человек стал. Как будто правда умер и воскрес, чтобы прожить другую, новую жизнь.

Глеб видел, как они отводят глаза, стараясь не смотреть на его безжизненные ноги. Да, конечно, чужое увечье почти всегда вызывает у здорового человека чувство неловкости, даже стыда.

Только Марина, казалось, не замечала этого… В хосписе она, наверное, и не такое видела!

— Прошу к столу!

Глеб сделал широкий приглашающий жест. Дверь в комнату открыта настежь, и стол, накрытый парадной белой скатертью, ждет гостей. По правде говоря, Глеб немножко гордился собой. Кто бы мог подумать, что это так приятно — побыть хоть немного в роли радушного хозяина?

— Ой, может, помочь надо? — спохватилась Зойка. — Принести там чего или порезать…

— Нет-нет, ни в коем случае!

Глеб покачал головой.

На мгновение кольнуло обидное чувство: ну почему каждый считает себя обязанным хоть немножко поопекать беспомощного инвалида? Он сдвинул брови, но уже в следующее мгновение справился с собой — улыбнулся, галантно протянул Зойке руку, словно кавалер на балу — своей даме, и поцеловал пухлую ладошку.

— Спасибо, но… Не сегодня!

Зойка засмущалась, покраснела, и в этот миг всем показалось, что его увечье стало незаметным или, во всяком случае, несущественным.

— Проходите, рассаживайтесь. Все готово, и для всех есть подарки. Зоинька, прошу! То, что рядом, — это тебе.

Молодая женщина несмело опустилась на краешек стула, открыла коробочку и ахнула:

— Какая прелесть! Заяц. Прямо как живой.

— Я рад, что он тебе понравился! Марина, ты сюда.

— Феодора, — тихо поправила она, — сестра Феодора.

— Извини. Леша, это твое место! А я, как хозяин, если позволите, во главе стола.

Все расселись, и лишь один стул остался пустым — место для Влада, которое он никогда уже не сможет занять. Зойка опасливо покосилась на фотографию с черной ленточкой, Феодора торопливо перекрестилась и зашептала что-то, низко опустив голову, отвел глаза Алексей…

Только Глеб казался по-прежнему счастливым и безмятежным.

— Предлагаю выпить за встречу! Леша, разлей вино, пожалуйста… Это испанское, «Таррагона», надеюсь, всем понравится.

Алексей ловко откупорил бутылку, и по комнате поплыл нежный и сладкий запах. Наверное, так пахнет Испания, где в напоенных солнцем долинах зреет виноград… Вино густого медового цвета медленно, с достоинством стекало в бокалы, словно демонстрируя благородство своего происхождения.

— Да, пожалуй, с таким вином надо быть на «вы»! — заметил Алексей, бегло глянув на этикетку.

Подняв руку с бокалом, Глеб выпрямился в своей коляске и даже как будто стал выше ростом.

— Друзья мои! Не могу передать, насколько я рад вас видеть…

Голос его чуть дрогнул.

— Не думал, что мы еще когда-нибудь встретимся.

Глава 7

Тринадцать лет назад

За окном сияет раннее утро, и небо, омытое вчерашним дождем, кажется таким пронзительно-голубым… Но в комнате, где собрались пятеро молодых людей, было серо и сумрачно. Неизвестно, что именно было тому виной — то ли занавески, не раздернутые до конца, то ли окна на северную сторону… То ли общая атмосфера обреченности, накрывшая их, словно тяжелое предгрозовое облако.

Такие разные, они стали чем-то неуловимо похожи, словно братья и сестры. Бледные лица напряжены, под глазами круги после бессонной ночи… Не сговариваясь, все почему-то уселись рядом на узком и неудобном диванчике, и только Глеб все ходил взад-вперед, мерил комнату широкими шагами, словно не мог усидеть на месте.

— Ну, в общих чертах все ясно… Если кто передумал — еще не поздно отказаться.

Все молчали. Только Зойка вздрогнула, словно ее внезапно разбудили. Лишь теперь до нее дошло, наконец, что все происходит на самом деле, и происходит с ней.

А Глеб продолжал:

— Значит, так. Все как договаривались: выезжаем за город, куда-нибудь в лесочек, чтобы никто не помешал. Потом — завести выхлоп в салон… И ждать. Можно еще угли зажечь для верности. Ну, и чтобы побыстрее… Влад, бензина у тебя хватит? Может, надо заехать заправиться? Если что — у меня деньги есть.

Влад сидел сцепив руки и так сосредоточенно смотрел в пол у себя под ногами, будто рассчитывал найти там что-то очень интересное.

— Не надо, — буркнул он, не поднимая головы. — На том свете угольками посчитаемся.

— Да, кстати, про угольки! — спохватился Глеб. — Есть у тебя с собой? Или на месте делать придется?

— А то! — обиделся Влад. — Запасливый лучше богатого.

— Ну, тогда, кажется, все… Пошли?

Это прозвучало так обыденно, словно они просто решили собраться тесной компанией и поехать за город — отдохнуть на природе, шашлыков пожарить…

В машине все молчали, погруженные в свои мысли. Только Глеб беспокойно вертел головой, будто высматривал что-то. Наконец он попросил:

— Вот здесь, около почты, останови, пожалуйста!

Влад затормозил, ловко притулившись на свободном пятачке.

— Только побыстрее. А то здесь стоянка запрещена!

— Ничего, я мигом!

Глеб вышел из машины — и через несколько минут вернулся довольный, улыбающийся, как человек, который выполнил очень важное дело.

— Вот и все. Трогай, командир!

Ехать пришлось долго. Машина чихала и фыркала, пару раз даже чуть не заглохла на перекрестке. Влад старался, как мог: то матерился, то ласково поглаживал приборную панель, приговаривая:

— Ну, давай, старушка, не выдай! В последний раз…

И «старушка» работала. Выехав на загородное шоссе, машина покатила довольно резво, словно свежий воздух и ей придал новых сил. Вдоль дороги мелькали то дачные домики, то пустые по осеннему времени поля…

— Долго еще ехать? — спросил Глеб.

— Это как получится! — отозвался Влад. — Лишь бы нам с машиной выдюжить…

Наконец более-менее обжитые места кончились, и только лес в ярком осеннем уборе тянулся по обе стороны дороги. Сейчас, в ясный и солнечный день, он казался таким нарядным, светлым, словно расписной шатер…

Углядев удобное место, Влад решительно вывернул руль и съехал с дороги. Под колесами зашуршали палые листья, и ветки деревьев застучали по лобовому стеклу… Через несколько минут автомобиль выехал на небольшую полянку, окруженную деревьями со всех сторон, будто специально огороженную. Лучше места, пожалуй, и не придумаешь!

— Это испытание, видимо, оказалось непосильным для старой машины, и двигатель «шестерки» заглох окончательно и бесповоротно.

— Все. Приехали. Дальше не двинемся! — объявил Влад.

— Ну и ладно, хватит. Больше и не нужно, — спокойно отозвался Глеб. — Можно начинать.

— Ага. Если только еще раз заведется! А то накроется наш пикничок медным тазом… Давайте выходите все, мне тут чуток поколдовать надо!

Влад долго возился с машиной, чертыхаясь себе под нос. Остальные стояли чуть поодаль, не глядя друг на друга, и покорно ждали. Разговаривать не хотелось. Да и о чем говорить сейчас? Зойка щурилась на солнце, смешно морща нос, хмурил белесые брови Леша, и губы его шевелились, словно он беззвучно разговаривал сам с собой, Глеб стоял, скрестив руки на груди… Только Марина казалась совершенно отрешенной от всего происходящего, словно заколдованная красавица в старом советском фильме. «Что воля, что неволя — все равно…»

Наконец Влад, довольно хмыкнув, объявил:

— Готово! Карета подана, можно садиться!

Так же молча все заняли свои места. Влад хозяйственно проверил, хорошо ли захлопнуты двери, просунул в окно какой-то шланг и, устроившись на водительском сидении, аккуратно заклеил щель скотчем. Помедлив несколько секунд, он повернул ключ в замке зажигания.

— Ну, родная, не выдай!

Словно отозвавшись на его слова, мотор покорно заурчал. Влад достал бутылку водки, ловко откупорил и спросил:

— Кто-нибудь хочет? Для храбрости.

Бутылка пошла по кругу. Пили молча, только Зойка закашлялась, глотнув обжигающей жидкости. В головах зашумело, перед глазами все стало плыть и качаться…

— Ну все, пора! Зажигаем, — напомнил Глеб.

— Учи ученого…

Влад выложил припасенные угли в небольшой железный подносик и ловко поджег. Салон автомобиля потихоньку начал заполняться едким сизоватым дымом. Дышать становилось все труднее с каждой секундой.

— Ничего, потерпите! Скоро уже, — Глеб откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Был страшный миг, когда воздуха не хватало. Алексей схватился за горло, словно пытаясь сбросить душащую удавку, тихо всхлипнула Зойка, Маринка застонала сквозь стиснутые зубы… Вокруг почему-то начало темнеть, и солнце в небе подернулось плотной дымкой. Потом все погасло.

«Так вот как умирают… — успел подумать Глеб, прежде чем окончательно провалиться в темноту. — Кажется, теперь все, конец!»

Но это был еще не конец.

Никто не знал, сколько времени прошло с тех пор, как на лесной поляне пятеро молодых людей сели в старый автомобиль, чтобы свести счеты с жизнью. Может, вечность, а может, мгновение…

Темнота понемногу рассеялась, и они с удивлением обнаружили, что не умерли. Они сидели в той же машине, но теперь она ехала как будто сама по себе. Вокруг не было видно ни-че-го — ни земли, ни неба, только плотная сероватая пелена. Так бывает, если самолет входит в слой густых облаков, и даже летчикам приходится ориентироваться только по приборам.

Всем стало очень страшно. Что ждет их там, в конце пути? Или конца ему не будет вовсе и они обречены до скончания вечности нестись непонятно куда? Совсем недавно казалось, что все кончено, тревоги и печали остались далеко позади, а теперь вместо успокоения, вечного небытия — снова страх и тяжелое чувство непоправимости произошедшего.

— Н-да, попали, — протянул Влад, — не думал, что так получится.

— Хочешь назад повернуть? — сузив глаза, спросил Глеб.

Влад оторвал руки от руля, поднял вверх, словно собирался в плен сдаваться.

— Если бы и хотел, все равно не могу! Видишь — сама едет… Ни руля не слушается, ни педалей. Хоть на газ, хоть на тормоз жми — один черт.

Зойка дрожала так, что ее зубы стучали.

— Ой, что же это такое… Что с нами будет теперь… — повторяла она.

— Да успокойся ты, без тебя тошно! — резко, почти зло оборвала ее Маринка.

Девушка закрыла лицо руками и разрыдалась.

— И мама плакать будет, — пискнула она, утирая слезы пухлой ладошкой, — жалко ее…

— Нашла время! Раньше надо было про маму думать, — отрезала Марина, но в лице ее что-то дрогнуло, и показалось, что она сама вот-вот заплачет.

— Ну зачем ты так! — Леша укоризненно посмотрел на нее. — Видишь, плохо человеку?

— А кому хорошо? — огрызнулась Маринка, и ее глаза сверкнули нехорошим стальным блеском. — Мне? Тебе? Или вон ему? Тоже мне, исусик нашелся! Утешитель хренов.

— Да уймитесь вы, — оборвал их Влад, — кажется, здесь кто-то есть! Или что-то… Кажется, вот и приехали! Господа, похоже, наше путешествие обретает смысл!

И в самом деле — впереди показалось нечто странное. Словно яркий солнечный луч прорезал сплошную серую пелену… В золотистом сиянии показалась странная фигура, — безусловно, человеческая, но с крыльями за спиной!

— Это еще кто? — удивился Глеб.

— Ангел, наверное…

Зойка утерла слезы ладошкой и даже плакать перестала.

— Сказала тоже! — буркнул Влад. — Нам-то как раз ангелы не положены!

Но это в самом деле был ангел. Правда, странный какой-то: нимб торчал, как околыш от фуражки, поверх белоснежного ангельского одеяния накинута какая-то короткая золотая хламида, а на перевязи через плечо висела серебряная труба, немного похожая на пионерский горн.

Полная ангельская экипировка выглядела немного комично, и почему-то все это делало его парадоксально похожим на гаишника. Сходство усугублялось еще и тем, что в руке странный ангел держал жезл, правда, не полосатый, а прозрачный, словно выточенный из цельного кристалла кварца.

Завидев машину, ангел поднес трубу к губам — и в тишине раздался глубокий и чистый звук. Машина сразу остановилась. Легко ступая по облакам ногами, обутыми в сандалии, ангел подошел совсем близко и заглянул в салон. Его круглое, румяное крестьянское лицо с носом-картошкой и чуть прищуренными хитроватыми зелено-карими глазами тоже не носило отпечатка какой-то особенной небесной благодати. Только белоснежные крылья неопровержимо свидетельствовали, что перед ними самый настоящий ангел.

— Нарушаем, любезные мои… Нарушаем! — протянул он и сокрушенно покачал головой: — Что ж вы так, а?

Никто не нашелся, что ответить ему. Молчал даже Глеб, словно вся его обширная эрудиция и красноречие в один миг испарились куда-то. Слова застыли на губах. Не объяснять же, в самом деле, что человек — сам хозяин своей жизни и волен распоряжаться ею по собственному усмотрению! В такой ситуации это выглядело бы как-то неуместно.

Влад сидел молча, опустив голову, Зойка, бледная как полотно, прижала кулачок ко рту, словно сдерживая крик, и только Марина была по-прежнему спокойна и безучастна.

— Значит, документики ваши попрошу…

Влад встрепенулся и привычным движением сунул было руку во внутренний карман куртки, но, осознав нелепость ситуации, остановился. Какие уж на том свете документики!

А странный ангел продолжал спокойно заниматься своим делом. Он протянул руку, откуда-то из воздуха достал толстенную книгу в позолоченном переплете и принялся листать ее. Найдя нужную страницу, он долго водил по ней толстым пальцем с широким ногтем, сосредоточенно шевеля губами. Лицо его выражало крайнее неодобрение, словно он только что остановил машину с пьяным водителем без прав.

— Я же говорю — нарушаем! Эх, люди, люди… Срок свой не избыли, а главное — дело свое не исполнили!

Очень хотелось спросить, что же это за дело такое, но никто не посмел даже рта раскрыть. Ангел подумал немного, словно решая, что делать дальше, и наконец изрек:

— Ну что же… По первости вам всем предупреждение будет.

Из складок своего одеяния он извлек печать, подышал на нее и шлепнул прямо на страницу книги. И в тот же миг все пятеро почувствовали резкую острую боль, словно от раскаленного железа. Словно по волшебству, у каждого из них на руке, там, где ладонь переходит в запястье, четко отпечатался маленький, но яркий алый крест!

Ангел закрыл книгу, аккуратно спрятал ее в складках своего балахона и сказал:

— Вот так. Это вам знак будет. Ну, типа прокола в талоне… Пока не выполните, что должны, туда вас все равно не пустят. Даже не пытайтесь. А теперь — пошли вон отсюда!

Он ударил своим жезлом в лобовое стекло. Послышался звон, и в первый момент показалось, что оно расплескалось, словно вода, рассыпалось брызгами…

— Э, да вы че, совсем офуели?

Когда пассажиры сумели вновь открыть глаза, вместо ангела перед ними стоял какой-то мужик в потертой турецкой кожанке. В руках он держал не волшебный жезл, а монтировку, а вместо трубного зова из его уст звучала длинная матерная тирада:

— Мать вашу так и эдак! Нажрались как свиньи и в лес поехали с девками, уроды недоделанные!

Через разбитое стекло в салон хлынул сырой прохладный воздух, пахнущий прелыми листьями. Вот он врывается в легкие, словно живая вода. Вдох-выдох… Проясняется сознание, туман перед глазами рассеивается, возвращаются все краски, запахи, звуки, и привычный обыденный мир вновь становится на свое место.

А нежданный спаситель все продолжал бушевать:

— Ехарный бабай! Третьи сутки за рулем, пошел в кусты отлить — и на тебе! Снять бы с вас штаны да выдрать как следует…

Он остановился на мгновение, чтобы перевести дух. Первая вспышка гнева прошла. Вглядевшись в бледные лица, он почему-то смутился и спросил уже другим тоном:

— Э, вы там как? Нормально? Все живые?

Первым сумел взять себя в руки Влад. Он вышел из машины, стараясь как можно крепче и увереннее держаться на ватных ногах, и заговорил, стараясь, чтобы голос звучал естественно и непринужденно:

— Да, да, все в порядке! Видишь, отец, такое дело получилось… В общем, отдохнуть поехали, — он кивнул в сторону девушек и заговорщически подмигнул, — ну, ты сам понимаешь, тоже молодым был… Выпили много, наверное. Завтра башка трещать будет!

Получалось плохо, язык заплетался, но Влад надеялся, что сойдет за пьяного.

Мужик смотрел на него озадаченно, даже с некоторой опаской. Он видел, что парень врет, и чувствовал всей кожей, что здесь только что чуть не произошло что-то страшное, не укладывающееся у него в голове… Наконец он махнул рукой.

— Ладно… Поеду я. У нас на базе строго, я и так опоздал тут с вами! И это… За стекло извини. Я уж думал — все, конец, трупы!

— Да ничего, — отмахнулся Влад, — машинка моя, похоже, свое отъездила вчистую. Так что все нормально. Езжай, отец… И счастливого пути!

Шофер Николай Старостин добрался до своей автобазы только к вечеру.

Уже на подъезде к Москве, на МКАДе, из-за аварии образовалась огромная пробка. Гаишники оцепили две полосы, машины двигались с черепашьей скоростью, просачиваясь в узкий коридор, но никто из водителей не возмущался. Несчастье ведь у людей! Все под Богом ходим…

Молчал и Николай. Проезжая злосчастный участок дороги, он видел машины «скорой», искореженные груды железа, в которые превратились пострадавшие автомобили… И кровь на асфальте. «Эк, не свезло кому-то!» — подумал он и вдруг почувствовал, как под ложечкой противно засосало.

На работе он получил нагоняй от начальства за опоздание, но почему-то совсем не расстроился. Наоборот, несмотря на многодневный недосып и усталость, чувствовал он себя чистым и легким, словно в бане помылся.

Придя домой, Николай с удовольствием похлебал щей, заботливо сваренных к его приезду женой Машей, выпил законные сто граммов… Но почему-то его ни на минуту не отпускало странное беспокойство. Было ощущение, будто он забыл что-то важное, а что именно — непонятно.

Ночью он никак не мог заснуть. Долго курил на кухне, пил воду и сам себе удивлялся: устал, как собака, а сна — ни в одном глазу! Перед глазами упорно стояло одно и то же: лес, машина с пассажирами внутри и какой-то нехороший, мертвенный, синеватый дымок в салоне… И эта авария. Неизвестно почему эти картины упорно сменяли одна другую, словно между двумя происшествиями была какая-то связь.

— Коль, ну, ты скоро там? Время позднее уже! — позвала жена из спальни.

«Время… Ну да, конечно!» Николай похолодел. Только сейчас он сообразил, что если бы не задержался возле машины с этими придурками, то, скорее всего, сам бы остался на том злосчастном перекрестке!

— Иду, иду!

Он поспешно затушил сигарету и улегся в постель. Жена скоро задремала, а он лежал рядом, слушая ее ровное дыхание, чувствуя живое нежное тепло ее тела, и думал о том, как ему повезло, какая большая беда прошла мимо, и теперь впереди у него еще немало дней и ночей…

Николай счастливо улыбнулся, обнял жену и наконец-то заснул.

День уже клонился к вечеру, и в небе полыхал ослепительно красивый закат. Последние лучи заходящего солнца окрасили облака во все оттенки от алого до фиолетового, и деревья в золотисто-багряном уборе стояли гордо, будто красуясь друг перед другом.

На поляне пятеро молодых людей сидели рядом с машиной. К вечеру стало заметно холодать, и внутри, наверное, было бы и уютнее и теплее, несмотря на разбитое стекло, но почему-то сесть туда снова никому не приходило в голову.

Надо было куда-то идти и что-то делать дальше, но сил не осталось. Дурнота еще не отпустила из своих крепких объятий… Трудно встать и идти, когда кружится голова и подкашиваются ноги!

Но дело было не только в этом. Невозможно разойтись просто так, словно всего лишь съездили за город на небольшой пикничок — пива попить и шашлыков пожарить. Каждый думал о чем-то своем, но нарушить молчание никто не решался.

Марина дрожала, обхватив себя руками за плечи, и раскачивалась взад-вперед, словно китайский болванчик.

— Ломает? — тихо спросил Глеб.

Девушка лишь кивнула. Зубы стучали так, что она, кажется, и слова сказать не могла.

— Есть чем поправиться?

— У меня нет, — ответила она непослушными губами, — думала, уже не понадобится…

Марина чувствовала себя жестоко обманутой. Как она только могла так опрометчиво поступить вчера? Маленький пакетик с героином, выброшенный в урну, теперь стоил больше целого мира! Закрыв лицо руками, она заплакала тихо и безутешно. Зойка кинулась было к ней, но Глеб остановил ее:

— Оставь. Видишь, плохо человеку?

Но Зойка не послушалась. Упрямо сжав губы, она уселась рядом с Мариной, обняла ее за плечи, что-то зашептала на ухо… Резко дернув плечом, Марина сбросила ее руку, но плакать почему-то перестала, словно это вспышка злости придала ей сил.

Докурив очередную сигарету до самого фильтра, Влад щелчком отбросил окурок в сторону, покачал головой, словно не веря в произошедшее, и задумчиво протянул:

— Да, бывает же такое… Кому сказать — никто не поверит!

Он поднялся на ноги, аккуратно отряхнул джинсы и деловито добавил:

— Ну, значит, не судьба. Пошли, что ли? Не ночевать же здесь…

Глеб привычным движением откинул волосы со лба. Вид у него был потерянный, но даже сейчас он не собирался сдаваться без боя. Тяжело жить на свете гордому человеку!

— Что значит «не судьба»? Просто стечение обстоятельств!

— И ангел тоже? — тихо вымолвила Зойка.

— Это галлюцинация! Не может такого быть. Кислородное голодание мозга, вот и привиделось…

Сейчас Глебу очень хотелось найти простое, логическое объяснение тому, что произошло с ними.

— Да? Всем вместе? — отозвался Леша. — Это только гриппом все вместе болеют, а с ума сходят поодиночке!

Он невесело усмехнулся и добавил:

— Уж я-то точно знаю.

— А это — тоже привиделось? — отозвался Влад.

Он поднял руку, показывая алый крест на запястье.

— У всех у нас теперь такие. Меченые мы.

Он еще подумал немного и сказал тихо, но твердо:

— В общем, придется жить.

— Что значит — «придется»? — вскинулся Глеб. — Каждый волен распоряжаться собой, как считает нужным!

Он бы мог еще долго говорить о свободе воли, цитируя античных философов и французских вольнодумцев семнадцатого века, но, обведя взглядом лица своих товарищей, понял: бесполезно. Главное решение для себя они уже приняли… Глеб осекся на полуслове и махнул рукой:

— Ну, как хотите! То есть вы — как хотите, а я — как знаю. Прощайте, больше не увидимся!

Он встал и, не оглядываясь, быстро зашагал к шоссе.

Глава 8

Почему?

Я в этот мир пришел — богаче стал ли он?

Уйду — великий ли потерпит он урон?

О, если б кто-нибудь мне объяснил, зачем я,

Из праха вызванный, стать прахом обречен!

Омар Хайям. Рубаи

Сейчас

— Ну, значит, за встречу…

Звякнули бокалы. Выпили молча к, не сговариваясь, до дна, только Зойка чуть пригубила.

— Мне сейчас больше нельзя, я ведь грудью кормлю! — смущенно объяснила она.

По тарелкам застучали ножи и вилки. Все почему-то почувствовали, что успели проголодаться, и с удовольствием отдавали должное угощению. Даже Марина, вежливо отказавшись от нежно-розовой ветчины и куриного рулета, все подцепляла вилкой нежные стебли спаржи, и по ее лицу разливалось выражение одновременно счастливое и виноватое, как от вкушения тайной запретной радости…

Когда гости насытились и тарелки опустели, за столом воцарилось неловкое молчание. Все словно ждали чего-то, и никто не решался начать разговор первым. Молчал и Глеб, рассеянно вертя в пальцах ножку бокала. Казалось, он как-то позабыл о своих гостях! Солнечные лучи, отражаясь в хрустальных гранях, отбрасывали радужные блики, а он смотрел в одну точку, словно волшебник в магический кристалл, и видел в прозрачной глубине что-то очень важное, доступное лишь ему одному.

Наконец, словно спохватившись, Глеб поставил бокал на стол и заговорил — очень медленно, тщательно подбирая слова:

— Друзья мои! Я очень благодарен вам за то, что вы смогли прийти. Знаю, что сделать это было нелегко… Прошло много времени, и, наверное, не хочется вспоминать о прошлом.

Он невесело усмехнулся и добавил:

— Тем более о таком прошлом.

Глеб помолчал недолго, и по лицу его пробежала тень. Он покачал головой, словно отгоняя воспоминания, и продолжал:

— Я долго колебался, прежде чем решился разыскать вас всех и снова собрать здесь. Но, поверьте, у меня были особые причины так поступить… Я сделал это в первую очередь для того, чтобы попросить прощения. У каждого из вас своя жизнь — а ведь ее могло не быть! И в этом моя вина. Ведь именно я был организатором и вдохновителем того, что мы все пытались убить себя — к счастью, неудачно. Я очень надеюсь, что вы сможете простить меня — если не сейчас, то когда-нибудь.

Он опустил голову, словно перед судом, ожидая приговора.

Гости переглянулись. Первым заговорил Алексей. Непостижимым образом он стал похож на себя прежнего. Будто на миг с него слетела оболочка вальяжного московского бизнесмена, такого преуспевающего, холеного, уверенного в себе, и явственно проступил прежний облик. В этот момент всем показалось, что перед ними снова сидит мальчишка — костлявый, веснушчатый, лопоухий… И до смерти испуганный все ближе надвигающейся черной тучей близкого безумия, грозящей поглотить его без остатка.

— Мне прощать нечего. Ты же помнишь, каким я был тогда? Может, если бы не тот случай — давно бы в психушке сгнил или еще что… Так что, можно сказать, все к лучшему обернулось.

Голос подала Зоя:

— Да если бы не Маринка, я б под поезд бросилась! И не было бы ни Леночки, ни Стасика… И Олега бы не встретила!

Она махнула пухлой ладошкой.

— Ой, да что теперь! Все хороши были. Глупые…

— Господь простит! — произнесла Марина, но глаза ее сияли глубоким внутренним светом, словно у Богоматери на старинной иконе. — И тебя, и нас.

— Спасибо! — выдохнул Глеб.

Голос его дрогнул, и всем показалось, что на глазах блеснули слезы… А может быть, так и было.

— Спасибо вам большое, — с чувством повторил он, — поверьте, это очень важно для меня!

Глеб замолчал на мгновение, словно собираясь с духом, прежде чем сказать нечто важное, и произнес тихо, но отчетливо и твердо:

— Знаете, я ведь, наверное, скоро умру.

Эти слова прозвучали так спокойно и просто, даже буднично как-то… Видно было, что человек давно свыкся с мыслью о близкой смерти настолько, что она уже не пугает его.

А на остальных эта новость произвела сильное впечатление. У Зойки брови поднялись домиком и чуть задрожала нижняя губа. Кажется, вот-вот заплачет… Марина перекрестилась, и лицо у нее стало скорбное. Алексей быстрым движением сунул руку во внутренний карман пиджака — не то за телефоном, не то за бумажником.

— Это точно? — деловито спросил он. — У каких специалистов ты консультировался?

Но Глеб лишь отмахнулся.

— Оставь. Я просил вас прийти не затем, чтобы просить помощи. Спасибо, конечно, но… Ни к чему это. Для специалистов я и так почти артефакт, уникальный случай: давно бы должен был умереть, но почему-то до сих пор жив.

На губах его играла привычная ироническая улыбка, но в глазах была такая печаль, что остальным стало как-то не по себе. В комнате повисло неловкое молчание. Все словно чувствовали себя виноватыми за то, что человек, сидящий перед ними в инвалидном кресле — искалеченный, наверняка страдающий, но живой — совсем скоро должен уйти… А они останутся.

Глеб скоро справился с собой и заговорил снова, на этот раз нарочито бодро и весело:

— Только, пожалуйста, не надо драматизировать! Как говорится, все там будем, вопрос времени.

Попытка разрядить обстановку явно не удалась. Гости сидели с такими лицами, словно почувствовали на себе ледяное дыхание смерти, близкой или далекой, но неизбежной. Кажется, Глеб сам это почувствовал и продолжал уже другим, серьезным тоном:

— Но прежде чем это случится, я хотел бы кое-что понять. Для меня это очень важно — времени осталось совсем немного.

Он устроился поудобнее в своем кресле, отхлебнул воды из высокого стакана, словно приготовился к долгому и непростому разговору.

— Я много думал о том, что с нами произошло. Тогда, много лет назад, нам всем казалось, что наши проблемы и трудности неразрешимы, и потому лучший и самый достойный выход — умереть. Теперь очевидно, что это не так. То, что мы совершили, точнее, пытались совершить, оставило отпечаток на всю жизнь на каждом из нас — и на душе, и на теле.

Он мельком глянул на свое запястье. Алый крест на тонкой бледной коже выделялся особенно ярко…

— Но некие высшие силы сочли необходимым сохранить нам жизнь. Наверное, в этом был какой-то особый смысл. Видимо, у каждого из нас была своя миссия, свое предназначение! Пока мы живы, нужно понять, в чем оно заключается… И успеть выполнить то, что должны.

Глеб постепенно увлекся и говорил горячо — совсем как раньше… Казалось, еще немного — и он встанет из инвалидной коляски и начнет, по старой привычке, расхаживать взад-вперед по комнате, то и дело откидывая слишком длинные волосы со лба и оживленно жестикулируя.

Но этого не произошло. Большие нервные руки с тонкими длинными пальцами бессильно, будто сломанные крылья, упали на колени, прикрытые клетчатым пледом… Он обвел взглядом всю компанию и тихо спросил:

— Как живете, друзья мои?

ЧАСТЬ 3

ПЯТЬ ДОРОГ

Глава 9

Не бойся!

Тринадцать лет назад

Зойка добралась до дома, когда уже совсем стемнело. Подходя к родной пятиэтажке, она посмотрела на свои окна. Слава богу, свет не горит! Значит, мама с работы еще не вернулась. Надо скорее домой, сжечь эту проклятую записку — и жить дальше, как будто ничего не было.

Зойка почти бегом устремилась в темное чрево подъезда. Лампочка не горит, на лестнице, как всегда, воняет кошками и вчерашними щами, но сейчас даже этот запах показался ей почти родным. Она пташкой взлетела по крутым, выщербленным ступенькам на третий этаж, нащупала ключи в кармане куртки и распахнула дверь. Дома! Мамочки мои, снова дома! И живая! Хотелось плакать от радости.

В тесной прихожей было темно. Зойка чуть не споткнулась о мамины туфли. Странно. Если она уже дома, то почему тогда свет не горит? Вся квартира вдруг показалась такой пустой и холодной! Как будто даже вовсе нежилой…

Зойка сняла кроссовки и прошла в кухню. Щелкнув выключателем, она увидела, что мама сидит за столом, уронив голову на руки. Шея неловко вывернута, рот открыт, в пальцах зажата та самая проклятая записка… А на столе перед ней стояла бутылка водки — почти пустая.

Эту бутылку с криво приклеенной этикеткой Зойка помнила прекрасно. Еще бы — она уже полгода стояла в холодильнике! Мама купила ее на тот случай, если придется вызывать сантехника или электрика из ЖЭКа.

Сама она никогда не пила, даже по праздникам, больше того, просто на дух не переносила пьяных. Наверное, из-за Зоиного отца. Девушка замечала, что каждый раз, когда мама видела пьяного на улице, лицо у нее становилось жестким, злым и губы сжимались в нитку…

Осторожно ступая, Зойка подошла ближе. Было очень страшно: в первый момент ей показалось, что мама умерла!

— Мама… Мамочка, что с тобой?

— Кто здесь? Уйди… — промычала она, не открывая глаз. — Горе у меня… Такое горе!

От нее сразу пахнуло густым запахом перегара, но Зойка обрадовалась: жива! Она кинулась к матери и принялась трясти ее за плечи, повторяя:

— Мамочка, очнись, ну пожалуйста! Это же я, Зоя, твоя дочь, я здесь, все хорошо…

Ее тело показалось странно тяжелым. Голова безвольно моталась на шее, волосы растрепались, превратившись в бесформенный комок…

Наконец мама сумела открыть глаза, и во взгляде промелькнуло осмысленное выражение.

— Зоя? Это правда ты? — спросила она тихо и неуверенно, словно сомневаясь, что дочь действительно стоит перед ней живая и невредимая.

— Да, да, мама, это я!

Она протянула руку, коснулась пальцами ее щеки, словно хотела удостовериться, что это не сон.

Дальше произошло нечто невероятное: лицо мамы мелко задрожало, плечи затряслись, и Зойка с ужасом увидела, что она плачет. За всю ее жизнь такого не случалось ни разу…

Мать как-то странно всплеснула руками, обняла ее и крепко прижала к себе, словно хотела удержать и боялась, что она убежит. Она гладила ее голову, плечи, руки, бессвязно бормоча сквозь слезы:

— Зоинька… Доченька… Солнышко ты мое… Да что ж ты натворила, дрянь паршивая! Ты о матери-то подумала? Ну как ты могла… Почему сразу не сказала? Я что, зверь, что ли? Другой жизни тебе хотела, да, видать, так на роду написано…

Зойка рыдала, прижимаясь к ней всем телом, совсем как когда-то, когда была маленькой.

— Мама… Мамочка, прости меня, пожалуйста! — только и могла выговорить она.

Они долго просидели так — плача, обняв друг друга. И кажется, обеим стало гораздо легче… Когда мать немного успокоилась, она отерла слезы, поправила волосы — и вдруг спросила:

— Парень-то хоть симпатичный был?

Вот и ночь на дворе, и мама давно уснула, а Зойка все сновала по квартире, словно боялась забыть о чем-то важном, что надо было непременно сделать сегодня. Она старательно и долго жгла записку, долго возилась, отстирывая джинсы, потом, умаявшись, стояла под горячим душем… Ей все время казалось, что запах прелых листьев и влажной земли преследует ее, никак не смывается с одежды, въелся в поры ее тела. Хотелось избавиться от него, и она все терла и терла себя мочалкой, пока кожа не покраснела.

Наконец, совершенно обессиленная, Зойка еле доползла до кровати. Прикосновение прохладных чистых простынь было таким приятным! Она чуть улыбнулась, улеглась поудобнее, подложив ладонь под щеку… Хорошо было лежать так и знать, что все плохое и страшное осталось позади.

Никуда теперь она не пойдет и ничего делать не будет — ни с собой, ни с ребенком.

— Не бойся, маленький, — шепнула она, положив руку на еще совсем плоский живот, — не бойся, все у нас с тобой теперь будет хорошо!

Глава 10

Семья

Тринадцать лет назад

Леша вернулся домой поздно вечером. Несколько часов он бесцельно бродил по улицам — так не хотелось возвращаться в этот дом, в эту опостылевшую комнату, где пришлось так долго бороться и страдать. Еще сегодня утром он был уверен в том, что все кончилось, а теперь получилось так, что он снова оказался обреченным на жизнь!

Ему было очень страшно. Столько раз он представлял свою смерть как освобождение, как возможность начать все заново, с чистого листа… Но последняя надежда отнята, и Леша чувствовал себя ограбленным, обманутым и опустошенным. Неужели тот, кто наверху, решил пошутить с ним так зло и жестоко?

Войдя в подъезд, он задержался на секунду у почтового ящика. Там, внутри, белело что-то… Это было странно: писем ему никто никогда не присылал. Сердце сжалось от нехорошего, тревожного предчувствия. Алексей даже сам удивился, почему так волнуется. Ведь, скорее всего, это просто очередная дурацкая реклама, или письмо бросили в ящик по ошибке.

Но успокоиться не получилось. Ладони вмиг покрылись липким потом, и маленький ключик все норовил выскользнуть из рук, как живой.

Один поворот… Другой… «Ну, открывайся же ты, наконец!»

И в самом деле — в ящике лежал тонкий белый конверт. Увидев на конверте знакомый мамин почерк, Алексей удивился еще больше. Мама всегда просто звонила по телефону — спросить, как жизнь, как дела, и, услышав дежурное «Все хорошо, все в порядке!», успокаивалась и сама спешила отключиться.

Значит, и впрямь случилось что-то из ряда вон выходящее! Пальцы дрожали, так что он не сразу смог распечатать конверт. На линованном листе бумаги, вырванном из школьной тетрадки, строчки бежали наискось и буквы налезали друг на друга. В тусклом свете лампочки, вкрученной в подъезде под потолком, читать было трудно, но Алексей упорно разбирал эти каракули, пока до него не стал доходить смысл произошедшего.

«Дорогой мой Алешенька! У нас случилось большое несчастье. Мы с Юрой попали в аварию на машине и сильно разбились. Он погиб на месте. Пишу — и плачу: как же мы без него теперь? А я только ногу сломала, лежу в больнице, и врачи говорят, что лежать мне тут еще долго, потому что перелом сложный. Когда ходить смогу — неизвестно. За младшенькими пока присматривает соседка Марья Васильевна. Она святой человек, даже в больницу ко мне приходила. Денег тебе посылать я теперь не смогу, — по крайней мере, какое-то время…»

И внизу страницы приписка, словно отчаянный крик о помощи:

«Приезжай, пожалуйста, очень тебя прошу! Только на тебя у нас теперь вся надежда…»

Алексей вошел в квартиру, все еще держа письмо в руках. Не разуваясь, прошел в комнату и плюхнулся на продавленный диван. Он снова и снова перечитывал письмо, словно рассчитывал найти там что-то новое, что проглядел в первый раз по оплошности, пока каждое слово не впечаталось в его память.

Наконец он отложил письмо в сторону — бережно, словно боялся причинить ему боль. В мыслях был полный сумбур. Алексей сжал виски ладонями, пытаясь хоть как-то сосредоточиться.

Да, дела, как сказал бы Глеб… Пусть отчим дядя Юра был не самым приятным человеком, но известие о случившемся потрясло Алексея до глубины души. Мама в больнице, сестренки у чужих людей… Надеяться им не на кого, и без него они точно пропадут!

Алексей не имел ни малейшего понятия, чем он сможет помочь семье, как будет зарабатывать на жизнь и что произойдет, если сука-шизофрения снова затянет его в свои цепкие щупальца.

Ясно было только одно: прятаться в четырех стенах от собственных страхов больше нельзя! И, кстати, жить за чужой счет уже не получится…

Подумав об этом, Алексей почувствовал острый укол стыда, так что даже уши запылали. Столько времени он был занят собственными душевными терзаниями — и никогда не задумывался о том, что есть и чем платить за квартиру. Свысока презирал мелочные житейские расчеты, интеллектуал хренов, аристократ духа…

А деньги брать не брезговал!

Теперь пришло время отдавать долги. Придется ехать… быстрее… Завтра прямо с утра собрать вещи — и на вокзал.

Алексей вдруг вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего вечера, и почувствовал приступ острого, волчьего голода. А в холодильнике — мышь повесилась… В последние дни он так редко выходил на улицу, что даже продукты не покупал.

Может, стоило бы не пороть горячку, сходить в круглосуточный магазин (благо он в соседнем доме), приготовить ужин и спокойно лечь спать. А завтра на свежую голову обдумать все еще раз, принять взвешенное решение…

Наверное, это было бы вполне правильно и разумно. Но Алексей вдруг понял, что если поступит так, то никуда завтра уже не уедет. Для этого непременно найдутся какие-нибудь веские основания… Он будет оттягивать отъезд, пока сможет, будет чувствовать себя последним негодяем и подонком — и все равно ничего не сделает для людей, которым так нужен. И безумие станет удобным выходом из ситуации, ширмой, за которой можно спрятаться от проблем и необходимости действовать и что-то решать.

А значит, надо ехать прямо сейчас! И незачем ждать до завтра. Он посмотрел на часы. Поезд уходит с Казанского сразу после полуночи. Вполне можно успеть, и немного денег на билет еще осталось… Голод — ерунда, потерпим. В крайнем случае можно и на вокзале какой-нибудь пирожок перехватить.

Алексей неожиданно для себя успокоился. Даже странно: еще вчера одна мысль о том, чтобы вернуться в родной город, вогнала бы его в настоящую панику…

А сегодня было почти все равно. Домой так домой! Если уж придется жить, пусть хоть кому-то от этого будет польза…

В голове всплыла где-то вычитанная фраза: «Делай, что можешь, и будь что будет». Неплохой девиз! Надо будет написать крупными буквами и повесить над кроватью.

Он достал из шкафа потрепанный рюкзак и торопливо побросал в него свои пожитки. Их оказалось совсем не так уж много…

Все. Пора. Алексей закинул рюкзак на плечо. С некоторым сожалением он посмотрел на стеллаж, тесно уставленный книгами. Платон, Ницше, Аристотель, Кант… Ну, и университетские учебники. Когда-то львиная часть его бюджета уходила на них. Жалко бросать просто так, но не тащить же с собой!

Что-то подсказывало ему, что в этой жизни они уже не понадобятся.

Глава 11

Друг

Тринадцать лет назад

Влад сидел в автобусе, удобно развалившись на сиденье у окна, и смотрел на мелькающие за окном огоньки уличных фонарей, на светящиеся окна в домах… Он почти отвык пользоваться общественным транспортом, но это оказалось даже неплохо — не ты за рулем, тебя везут! Других пассажиров из-за позднего времени было немного, и это тоже к лучшему: хотелось побыть в одиночестве и подумать. За свою не такую уж долгую жизнь он видел немало, но то, что случилось сегодня, было ни на что не похоже!

Влад вырос неверующим и никогда раньше не задавался вопросами о том, есть Бог или нет. Есть ли у человека душа? И есть ли хоть какой-нибудь смысл в том, что мы приходим в этот мир? Еще сегодня утром он был уверен, что смерть — это конец всему, но теперь…

Он как-то сразу и безоговорочно поверил в то, что действительно видел ангела и разговаривал с ним. Приходится верить в то, что видишь! Но все равно многое было неясно. Если Бог и в самом деле есть, он много о чем хотел бы у Него спросить! Непонятно было, как Он допускает, что в мире творится столько несправедливости, почему погибают хорошие, настоящие парни, а какая-то мразь живет в свое удовольствие и в ус не дует.

Старой, привычной болью, словно потревоженная рана, отдалось воспоминание об Альке. Хотелось крикнуть: «Ее-то за что? Почему я живу и должен жить дальше, а ее нет и не будет?» И снова сжимаются кулаки, сжимаются челюсти — до хруста, до зубовного скрежета…

Нет, так можно с ума сойти! Чтобы хоть немного отвлечься, Влад старался как можно точнее вспомнить слова, что произнес ангел, снова и снова прокручивая их в памяти. «Срок свой не избыли, дело не исполнили…» Если есть какое-то дело, ради которого ему не дали спокойно умереть, надо хотя бы понять, в чем оно заключается.

Вопросов было немало, но вразумительного ответа Влад не мог найти ни на один из них. Думать с непривычки оказалось очень тяжело, хуже любой работы! Свою остановку он давно проехал, но даже не заметил этого.

Автобус все кружил по городу, и в этом было нечто умиротворяющее, спокойное, как в старой песне Окуджавы, что иногда слушала мама. Только там, кажется, троллейбус был…

Когда кто-то сзади хлопнул его по плечу, Влад вздрогнул от неожиданности и резко обернулся.

— Влад! Осташов, ты, что ли? Вот так встреча! А я смотрю — ты, не ты…

Влад потряс головой, присмотрелся внимательнее…

— Серега? — неуверенно спросил он.

— Ну да! Вспомнил все-таки, черт… А я уж подумал — гордый стал, забыл совсем!

Перед ним стоял Сергей Храпов. Именно он в том бою, где Влад был тяжело ранен, помогал ему выбраться из подбитого БТР, а потом, матерясь, вытаскивал из-под огня. А «духи» засели в удобном укрытии за скалой, откуда им все видно было как на ладони, и били в упор прицельным огнем…

— Здорово, сержант, — тихо сказал Влад.

— И тебе здорово! Давно не виделись…

Не обращая внимания на окружающих, они крепко обнялись. Какая-то старушка, пробираясь к выходу, с опаской покосилась на них.

Время перевалило за полночь, когда они осторожно, на цыпочках, входили в Серегину квартиру.

— Проходи, только тихо… Сам понимаешь, квартира коммунальная, всем завтра на работу. Во-он моя дверь, в самом конце коридора!

Влад понял и идти старался осторожно, на цыпочках. Правда, это все равно не помогло: в темноте зацепился за что-то, громыхнуло железо… Таз какой-то или корыто, черт его разберет!

— Да тихо ты! Заходи быстрей, а то сейчас весь дом перебудишь!

Лампочка под потолком осветила комнату, заставленную разномастной мебелью. Обшарпанный сервант, сработанный в далеких шестидесятых (у Влада в квартире тоже такой был), соседствовал с резным столиком под старину и мини-баром в форме глобуса, потертый диван — с навороченной видеодвойкой на невесомой, будто в воздухе парящей стеклянной тумбе… Казалось, все вещи собраны здесь случайно, как в ломбарде или камере хранения, и теперь ждут, пока за ними придет хозяин, чтобы обрести настоящий дом и найти в нем свое место.

Серега заботливо накрыл стол вчерашней газетой, достал из холодильника нехитрую закуску — колбасу, черный хлеб в полиэтиленовом пакете, банку соленых огурцов, остро пахнущих чесноком и укропом. «Маманька сама солила!» — похвастался он. Напоследок появилась и бутылка «беленькой» — вечная утешительница и задушевная подруга любого русского мужика.

— Ну, вздрогнем?

Вздрогнули. От водки сразу зашумело в голове, стало тепло и легко. Даже тесная комната показалась уютной… Серега щелкнул кнопкой магнитофона, и из динамика зазвучал приглушенный хрипловатый голос:

В Афганистане

В черном тюльпане

С водкой в стакане

Мы молча плывем над землей.

Скорбная птица

Через границы

К русским зарницам

Несет наших братьев домой…

— До сих пор по ночам просыпаюсь и понять не могу, дома ли я или все еще там, — покачал головой Серега.

В черном тюльпане

Те, кто с заданий,

Едут на родину

В милую землю залечь,

В отпуск бессрочный,

Рваные в клочья,

Им никогда, никогда

Не обнять теплых плеч…

Влад зябко поежился. Почему именно самые простые слова так сильно трогают душу? Почему он чувствует себя виноватым перед теми, кто вернулся домой не человеком — грузом 200 в цинковом гробу?

Ему-то отпущено было хоть немного счастья…

А им и того не дано!

Помрачнел и Серега. Он налил рюмки до самых краев и сказал:

— Давай за ребят! За тех, кто не вернулся. Вечная память, как говорится…

Выпили одним духом, не чокаясь. Почему-то в этот раз водка обожгла горло так, что на миг дыхание перехватило и слезы выступили на глазах.

— Из наших видишь кого-нибудь? — спросил Влад.

— Стаса помнишь? Ну, рыжий такой, лопоухий, все письма домой писал… Убили его. Через неделю, как тебя ранило. Леха Шишкин — инвалид, без ноги, пьет по-черному, Сашка Чуев, говорят, в бандиты подался… А Ленька — у нас, в отряде.

— Что за отряд такой? — спросил Влад.

Серега как-то напрягся, даже как будто хмель слетел, и от благодушного, расслабленного настроения не осталось и следа.

— Какой отряд, говоришь? Тот самый. Ты про спецназ слышал? Отряд особого назначения «Сокол». Как говорится, нынче здесь, завтра там… И всегда там, где стреляют!

— Да ну? — удивился Влад.

Он слышал, конечно, что в бесчисленных «горячих точках», появившихся на карте после распада Советского Союза, воюет немало бывших афганцев, но чтоб Серега отправился под пули снова… Он же в институт поступать собирался, и девушка у него была любимая!

— Вот тебе и «ну»! Я и сам после дембеля помыкался, ткнулся туда-сюда — глухо. Работы нет, а в торгаши идти противно. Хорошо еще, ребята надоумили, помогли…

Он захрустел огурцом и мрачно подытожил:

— Не вернулись мы еще с войны. И, наверное, никогда не вернемся!

Потом спросил уже другим тоном:

— Ну, а сам-то ты как? Женился? Поди, и дети уже есть?

Влад отвел глаза. Да уж, женился! В который раз воспоминание об Альке больно царапнуло по сердцу. На мгновение перед глазами четко, будто на фотографии, предстало родное нежное лицо, глаза, улыбка… Он только сдвинул брови и коротко ответил:

— Нет. Я один.

Сергей понял его по-своему. Он задумчиво покачал головой, поскреб ладонью небритую щеку и сказал:

— Да… У меня вот тоже жена ушла! Не выдержала. Не подумай, я ее не виню. Она молодая, красивая, ей и то и се надо, а тут — ни жилья, ни денег особых, да еще командировки все время…

Влад сидел нахмурившись и размышлял над словами друга. Прав Серега, еще как прав! Им, обожженным войной, нечего делать в мирной жизни, а значит, нечего и пытаться.

— А можно и мне к вам? — вдруг выпалил он.

— Что, соскучился? — хмыкнул Сергей. — Опять на подвиги потянуло? Ладно, шучу, шучу. Войны на наш век хватит.

Глава 12

Старый хлам

Тринадцать лет назад

Глеб небрежно швырнул на стол пакет, запакованный в плотную коричневую бумагу. Насилу уговорил толстую тетку на почте отдать назад его посылку. И хорошо еще, что не успели отправить, работнички ленивые… Не хватало еще, чтобы Тимур получил его «посмертный подарок», да с прощальной запиской в придачу! Что сказать потом, когда выяснится, что он жив-здоров? «Извини, я передумал?» Или, может, рассказать про ангела-гаишника? Вовсе бред получается!

Он сел за стол. Привычная обстановка казалась чем-то призрачным, нереальным… А главное — ненастоящим, вроде театральной декорации. Он не должен был сюда возвращаться!

Глеб раскрыл тетрадь, последние полгода служившую ему чем-то вроде дневника, перелистал… Чистых страниц почти не осталось. Слова, слова, слова… Сколько он трудился над ними — и совершенно напрасно!

На последней странице он написал крупно и размашисто:

«Итак, сегодня мир снова сказал мне “нет”. Кажется, на этот раз окончательно и бесповоротно… Что же остается человеку, который так и не смог ни жить, ни умереть как следует?»

Глеб испытывал сильнейшее чувство неловкости и стыда — в первую очередь перед самим собой. Вся затея коллективного самоубийства (про себя он предпочитал называть его «уходом») теперь представлялась ему каким-то детским, нелепым фарсом. Все предусмотреть хотели, недоумки… Чего стоит тщательно выверенный план и все приготовления, если разрушить их может нелепое стечение обстоятельств? Но кто же мог знать, что этому шоферюге приспичит отлить именно в это время и в этом месте!

Больше всего почему-то Глеб злился на своих товарищей по несчастью. Трусы! Если жизнь не сулит ничего, кроме страданий, она не стоит того, чтобы волочить унылую лямку неизвестно зачем и неизвестно сколько времени. Нужно было лишь сделать шаг и преодолеть свою нерешительность, он хотел им помочь, а они так легко его предали.

Ну и пусть. Значит, и думать о них больше не стоит!

Почему-то явление ангела не особенно впечатлило его. Перед тем как решиться на самоубийство, Глеб прочел немало самой разной литературы о том, как умирает человек и что происходит с ним перед смертью… В книге известного американского врача, наделавшей много шума, описаны были самые разные впечатления умирающих. Каждый видит то, во что верит, а потому нет ничего удивительного в том, что верующего христианина на том свете встречают сонмы ангелов, буддиста — видение колеса Сансары со всеми его прошлыми и будущими воплощениями, а просто человека, привязанного к близким, — умершие родственники и друзья. Все это предсмертный бред, фантазия, порожденная мозгом, страдающим от кислородного голодания.

И ангел-гаишник — всего лишь отголосок древнего архетипа, причудливо трансформированного современными реалиями. Оказывается, мифы, дремлющие в глубинах подсознания, могут быть удивительно живучими!

Глеб покосился на алый крест на запястье. Вот это странно, конечно… Но возможности человеческой психики еще до сих пор до конца не изучены. Сила внушения (и самовнушения!) творит порой просто поразительные вещи. Так появляются стигматы у верующих фанатиков, так индийские факиры могут протыкать свое тело иглами, не чувствуя боли, так человек, находящийся под гипнозом, не чувствует ожога от поднесенного к телу раскаленного железа…

Но и это сейчас не важно. Гораздо важнее другой, вечный вопрос: что делать? Влачить и дальше жизнь непризнанного гения, писать стихи по ночам, перебиваясь с хлеба на воду, и надеяться неизвестно на что? Нет уж, увольте! Конечно, теперь, когда уже не нужно думать о других, ничто не мешает повторить попытку, но… Стыдно было признаться (даже себе самому), но одна мысль об этом вызывала такой ужас, что темнело в глазах, сердце в груди начинало биться часто-часто и к горлу подкатывала тошнота. Пугали все отвратительные приготовления, неизбежная боль… Но особенно — сам переход от жизни к не-жизни. Глеб чувствовал, что у него не хватит сил пройти через все это снова, по крайней мере сейчас.

Он посмотрел в окно. Ночь выдалась ясная, в небе горят звезды… Как говорил когда-то старик Кант, «две вещи наполняют мою душу священным трепетом — звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас».

Ну, про нравственный закон он загнул, конечно… Но сказал-то все равно красиво! Перед лицом огромной и вечной Вселенной любой мыслящий человек чувствует себя песчинкой, бесконечно малой ее частицей.

И тут с ним произошло нечто странное и удивительное. Наверное, виной тому была бессонная ночь, слишком много кофе и сигарет, пережитый стресс… А может быть, пресловутое кислородное голодание мозга.

Мир как будто сдвинулся. На краткий миг Глеб перестал чувствовать свое тело, да что там тело — он как будто забыл всю прежнюю жизнь, забыл, кто он такой… Одновременно он был везде и нигде, словно разум его вышел за границы собственного «я» и невероятным образом сумел объять все сущее в мире. Это было восхитительно — и в то же время очень страшно.

«Не хватает только умом тронуться, как несчастный Лешка!» — успел подумать Глеб, и в следующий миг все вернулось на место. Он так же сидел за письменным столом над раскрытой тетрадью в комнате, где знакома и памятна с детства любая мелочь, и звезды все так же заглядывали в окно…

Что-то изменилось только в нем самом.

«Итак, сегодня снова мир сказал мне “нет”…»

Глеб снова и снова перечитывал эту фразу. Сейчас она показалась ему какой-то слишком уж мелодраматической. Подумаешь, философ… Только сейчас он сумел в полной мере понять и осмыслить такую, в общем-то, простую мысль: миру нет до него никакого дела. А все проблемы и, казалось бы, непримиримые противоречия существуют лишь в его собственной голове.

Да еще на бумаге.

Эта мысль оказалась такой простой — и в то же время воодушевляющей. Да что там, просто гениальной! Глеб вырвал страницу, старательно скрутил в тугой бумажный шарик и положил в пепельницу. Даже самому стало смешно: почему словам, написанным или напечатанным, люди склонны придавать такое большое значение? Разве есть в этом смысл, если то, из-за чего он был готов убить себя еще сегодня утром, выглядит таким маленьким и ничтожным?

Чиркнула спичка, маленький огонек вспыхнул, чуть разгорелся и погас, оставив лишь кучку черного пепла. На душе вдруг стало легко и весело. Глеб почувствовал себя свободным, словно с плеч спал тяжелый груз, неизвестно кем и за что на него возложенный. Стоит ли вечно биться лбом в одну точку, как баран о стену, пробивая дорогу своему таланту? Наверное, нет! А значит, нет никакой необходимости убивать себя физически. Ведь можно умереть в ином смысле — человек по имени Глеб Ставровский будет жить, и по возможности жить хорошо…

Но это будет совсем другой человек.

Для этого нужно было сделать что-то прямо сейчас. Глеб сходил на кухню, принес большой пакет для мусора и решительно сгреб в него все бумаги со стола. В черное полиэтиленовое чрево полетели дневники, письма, бесконечные черновые наброски…

Неловким движением он задел сверток-бандероль в коричневой почтовой бумаге, и он с глухим стуком упал в узкую щель между столом и книжным шкафом. Надо бы достать, конечно, да бог с ней! Не двигать же тяжеленную мебель среди ночи. Как-нибудь потом, после…

Было лихорадочное радостное возбуждение. Так, наверное, чувствует себя человек, отправляющийся в далекое и интересное путешествие. Все, хватит заниматься чепухой! В его жизни больше не будет места для пустых мечтаний, «проклятых вопросов», ненужных иллюзий…

И для стихов, которые никому не нужны.

Пакет получился довольно объемистый. Глеб посмотрел на него с некоторым сомнением. Лучше бы, конечно, сжечь, но в городской квартире это сделать негде… Не устраивать же костер посреди комнаты!

Пришлось идти к мусорному контейнеру во дворе. Из-за позднего времени Глеб надеялся никого не встретить, но тут ему не повезло. Возле дома его окликнула Лидия Петровна — давнишняя бабушкина подруга. В белом плаще и неизменной старомодной шляпке с пластмассовыми вишенками, она выгуливала свою собачку — такую же антикварную, как сама, болонку Мотю.

— Добрый вечер, Глебушка! — церемонно поздоровалась она. — Какой прекрасный вечер! Мы тут с Мотечкой гуляем, совершаем моцион, можно сказать… Что поделаешь, старческая бессонница!

Это было так некстати! Глеб даже чертыхнулся сквозь зубы. Ну что это ей дома не сидится по ночам?

Лидия Петровна кокетливо улыбнулась слишком ярко накрашенными губами и поправила шелковый шарфик на шее. В холодном свете уличного фонаря ее лицо казалось синеватым, неживым, даже пугающим… Просто сама Леди Смерть из старинной шотландской баллады, а не соседская бабулька!

— Куда это ты, Глебушка, собрался? Уезжаешь? — спросила она.

Глеб чувствовал себя полным идиотом. Хотелось скорее покончить с неприятным, но необходимым делом, прийти домой и лечь спать.

— Нет, Лидия Петровна, — объяснил он. — Просто от старого хлама избавляюсь!

Старушка задумалась на мгновение и с сомнением покачала головой.

— Поздно уже. А мусор выбрасывать на ночь глядя — плохая примета.

— Ничего! — улыбнулся Глеб. — Лучше поздно, чем никогда.

Глава 13

Приход

Тринадцать лет назад

Маринка сидела на ступеньках в подземном переходе на площади трех вокзалов. Мимо бесконечным потоком шли люди, ее задевали, толкали, но девушка не замечала этого.

Ей было плохо, очень плохо…

После неудачной попытки самоубийства все в ее жизни как-то сразу пошло наперекосяк. То есть и раньше было нехорошо, но теперь и вовсе…

В тот вечер, вернувшись на квартиру, она увидела свои вещи выставленными за дверь. Их было совсем немного — всего один чемодан, который Марина зачем-то собрала накануне, да еще гитара в чехле. На заплеванной лестничной площадке ее скромные пожитки, брошенные без присмотра, выглядели так сиротливо…

Новенький замок, врезанный в обшарпанную дверь, красноречиво свидетельствовал о том, что для нее вход закрыт.

Что делать дальше, было непонятно. Нагруженная вещами, Марина вышла из дома. Нащупав в кармане двухкопеечную монету, она подошла к телефону-автомату и набрала номер Гарика Шпурмана — без особой, впрочем, надежды.

Ждать пришлось долго. Длинные гудки тянулись один за другим так томительно… Марина уже хотела повесить трубку, когда, наконец, услышала голос Гарика:

— Алло.

Марина сбивчиво начала объяснять, в какой ситуации оказалась, но Гарик довольно невежливо перебил:

— А, это ты? Больше не звони. Я решил закрыть этот проект.

Вот ведь сволочь какая! При одной мысли о нем Марина почувствовала, как перед глазами мутится от ярости и кулаки сжимаются так, что ногти впиваются в ладони. Использовал — и выкинул, как тряпку. Гад. Слов человеческих — и то не нашел! «Я решил закрыть этот проект…» Будто она, Марина, не живой человек, а механическая кукла. Сломалась, надоела — так на помойку ее!

Поначалу ее приютила Вера. Милая Верыч — всеобщая мама-кормилица, утешительница, палочка-выручалочка… Выслушала, покачала неодобрительно пышной гривой рыжих кудрей (только тогда Марина заметила, сколько в ее шевелюре мелькает седых волос!) и коротко сказала:

— Оставайся. Придумаем что-нибудь…

Но сколько можно жить вот так между небом и землей, без своего угла, без денег, без каких бы то ни было перспектив на будущее? Уже на следующий день Марина готова была лезть на стены от тоски и безнадеги. Как писала сама когда-то:

Одиночество — самая страшная кара —

Все сильней, все мучительней день ото дня…

А вокруг никого… И со мной лишь гитара.

Я надеюсь, хоть ты не оставишь меня!

А теперь и гитары больше нет — поменяла на дозу. И дали-то всего одну, сволочи! Барыги своего не упустят… Отдавая в чужие руки неразлучную спутницу, Марина почувствовала себя так, будто предала друга, но это скоро прошло — все равно стало. Обидно было лишь то, что эта доза не принесла облегчения и покоя. Из-за нее она лишилась последнего пристанища, так что даже к Вере теперь пойти нельзя. Застав Маринку со шприцем в руках, она устроила дикий скандал.

— И так соседи вечно участковому стучат, что у меня здесь притон и вертеп, так еще и этого не хватало! — кричала она. — Не можешь справиться, так хоть других не подставляй!

Вера села у стола, нервно затянулась сигаретой, и Марина заметила, как дрожат ее пальцы. Потом она вдруг заплакала и тихо спросила:

— Ты хоть понимаешь, что творишь? Себя ведь губишь, дура такая…

Ни слова не говоря, Марина повернулась и ушла. Было очень обидно, что ее назвали дурой, но еще обиднее и унизительнее была жалость Верыча, ее слезы…

И теперь она сидит на вокзале, словно ожидая своего поезда, который никогда не придет. А куда еще деться? Ломает так, что кажется, болит каждая клетка ее тела, все суставы как будто выворачивает чужая и страшная неумолимая сила, руки дрожат…

Мимо прошла какая-то женщина в длинной мешковатой юбке и низко повязанном платке. Она была немолода и совсем не красива, но в лице ее было что-то такое, что Марина невольно обратила на нее внимание. На вокзале все спешат, все озабочены и недовольны, а эта тетка идет так, словно гуляет по прекрасному саду, цветочки нюхает! На губах играет легкая полуулыбка, а глаза, окруженные сеточкой морщин, сияют тихой радостью.

Вот женщина почему-то замедлила шаг, потом совсем остановилась, обернулась… Марина чувствовала, что она наблюдает за ней, словно раздумывая, начать разговор или нет. Девушка отвела взгляд и прикрыла глаза. Что за дело до чужой тетки, когда ломает так, что на свет смотреть больно!

— Э, милая, да ты совсем не в себе! Болеешь, что ли?

Марина даже вздрогнула от неожиданности. Хотелось крикнуть: «А тебе какое дело? Иди своей дорогой и не приставай!»

Но голос был добрый, и смотрела она так участливо, без осуждения… Блаженная какая-то, не иначе! Нахамить такой просто язык не поворачивается. Марина лишь кивнула. Горло пересохло и противно саднило, говорить было тяжело… Да и не хотелось.

Но тетка не отставала.

— А зачем тогда здесь сидишь? Шла бы лучше домой. Хочешь, я помогу?

Марина разлепила запекшиеся губы.

— Некуда мне идти, — тихо сказала она.

Женщина смерила ее долгим оценивающим взглядом. Почему-то Марина почувствовала себя очень неуютно, словно вся ее жизнь, вся суть до самого донышка стала видна как на ладони. Было очень стыдно. Вот сейчас эта добрая душа поймет, что перед ней наркоманка, брезгливо скривится и пойдет своей дорогой. Все правильно, она сама виновата во всем, что с ней случилось… Но почему-то вдруг так захотелось, чтобы ее просто пожалели, как мама в детстве.

Конечно, это глупо, ведь мамы давно уже нет на свете, но откуда-то изнутри вдруг поднялась горячая волна, и к сухим глазам подступили слезы.

А незнакомка подумала немного и сказала:

— Знаешь что? Давай-ка вставай да пойдем со мной! Нечего тебе тут рассиживаться.

Неожиданно для себя самой Марина покорно встала и медленно поплелась следом.

Через час она сидела в электричке. Москва давно осталась далеко позади, и теперь за окном мелькали деревенские домики, поля, перелески… Странная спутница Марины оказалась не особенно разговорчивой. Она достала из своей необъятной кошелки какую-то книгу — старинную, с ятями и пожелтевшими страницами — и спокойно погрузилась в чтение, вроде бы не обращая на девушку никакого внимания. И это было хорошо: разговаривать с кем бы то ни было совсем не хотелось…

Мерное покачивание вагона успокаивало, навевало сон. Даже жесткая скамейка, обитая дырявым дерматином, казалась удобной! Марина притулилась у окошка и скоро заснула, склонив голову набок. Это было почти счастье — она так много дней мучилась бессонницей, что погрузиться в дремоту было все равно что войти в прохладную воду в жаркий день.

И сон приснился хороший, хотя и странный. Перед глазами быстро-быстро мелькали яркие пятна, полосы, какие-то непонятные знаки… Марина чувствовала, что в них есть особый, тайный смысл, и упорно старалась разгадать его. Потом все цвета слились в один — ослепительно белый… И вместе с ним пришло просветление. Чувство огромной радости и освобождения изливалось мощным потоком и вскоре затопило все ее существо, смывая все ошибки, горести и сомнения. Ничего подобного раньше ей испытывать не доводилось! Больше всего это было похоже на приход — то самое волшебное состояние, когда по венам словно бежит жидкое пламя, а мир кажется простым, понятным и прекрасным, когда можно слышать музыку в шуме деревьев и понимать язык птиц, а главное — понимать и принимать себя.

Марина блаженно улыбалась. Ехать бы и ехать так без конца…

— Эй, девушка, просыпайся!

Это было так некстати! Марина с трудом открыла глаза и обвела вагон непонимающим взглядом. Уже стемнело и под потолком горели тусклые желтоватые лампы. Она с трудом вспомнила, как здесь оказалась. Вокзал… Незнакомая женщина, которая зачем-то увела ее с собой… А сейчас трясет за плечо, повторяя:

— Вставай, приехали! На следующей станции выходить нам с тобой.

— Выходить? Почему? А куда мы едем? — сонно спросила она.

— В приход, — коротко ответила женщина, аккуратно оправляя платок.

— Куда-а?

С Маринки даже сон слетел. «Приход»… Надо же! Сон и явь слились воедино самым непостижимым образом. А женщина так же невозмутимо объяснила:

— К матушке Агриппине. Сама увидишь. Вставай, станция скоро!

Глава 14

За жизнь

Сейчас

За окнами спустились сумерки. В комнате стало совсем темно, но никто из собравшихся за столом этого даже не заметил.

Все сидели молча, погруженные в воспоминания, и прошлое, скрытое под слоем суеты ежедневных дел, вставало перед ними. Казалось, что «тогда» и «теперь» плавно перетекают друг в друга и уже не найти границы, разделяющей их…

Первым спохватился сам хозяин.

— А что это мы в потемках сидим? Непорядок!

Не глядя, на ощупь, он отыскал какой-то пульт, щелкнул кнопкой — и под потолком загорелся модерновый светильник причудливой изогнутой формы, заливая комнату теплым уютным светом. Довольно хмыкнув, Глеб ловко подкатил к окну на своей коляске, повернул какой-то рычажок — и закрылись светлые жалюзи, не пуская в дом темноту.

— Вот так гораздо лучше! Леша, возле тебя там вино стоит, открой еще бутылочку.

— Да-да, конечно…

И снова полилось в бокалы сгущенное золотое солнце андалузских равнин. Глеб задумался на мгновение и произнес:

— Я предлагаю выпить за те годы, что нам удалось прожить. За все, чего мы смогли достичь… Одним словом, за нашу жизнь! И кто бы там ни был наверху, будем же благодарны Ему, за то, что она у нас была… И есть.

Он помолчал недолго и тихо попросил:

— Зоя, начни хоть ты. Расскажи о себе!

— А что я? — пожала плечами Зойка. — Жизнь у меня самая обыкновенная. Замуж вышла, дети растут… Все как у всех.

Сказала — и осеклась. Нет, не совсем! Перед глазами на мгновение предстало нежное личико дочери. Нежная кожа, светлая косая челка, огромные чистые зеленовато-серые глаза, опушенные длинными ресницами, маленькая ямочка на подбородке… В облике девочки уже видится будущая красотка, которой ей суждено стать совсем скоро, всего через несколько лет. И характер — ну просто золотой! Такая послушная, ласковая, хорошая… Может, даже слишком хорошая. Хоть бы нашалила или закапризничала иногда, как все нормальные дети! Так нет ведь, не ребенок — просто ангел. И за что ей только достался такой?

Зоя вздохнула и прикусила губу. До сих пор она передергивается от стыда, стоит лишь заглянуть в глаза дочки, встречая слишком спокойный, взрослый и мудрый взгляд. Кажется, что каким-то непонятным чутьем она знает, что пыталась сделать ее мать с ней и с собой.

Знает — и все равно прощает ее.

— У тебя двое? — спросила Феодора с мягкой улыбкой. — Хорошо…

— Да. Маленькому три месяца, а Леночке, старшей, уже двенадцать. Совсем большая, почти невеста уже.

— Двенадцать? — быстро переспросила Феодора. — Так это тот ребенок? Ты его… — она замялась, подыскивая подходящее слово, — ты его все-таки родила?

— Да… А разве я могла иначе? — в Зойкиных глазах мелькнуло искреннее удивление.

— Слава Богу! — Феодора широко, истово перекрестилась. — Не допустил греха! И тебя, и меня тоже. А теперь и муж, и дети у тебя…

— Да, — Зойка улыбнулась, смахивая с ресниц вдруг откуда-то набежавшую слезинку, — как-то все устроилось.

Глава 15

Домработница

Тринадцать лет назад

Когда на смену сырой и слякотной, промозглой осени приходит зима, накрывая мерзлую грязь сверкающим белым покрывалом, возникает ощущение праздника. Пусть впереди долгие холода, гололед и метели, зато мир выглядит обновленным и чистым, словно на картинке в книге сказок. Скоро Новый год, и так хочется верить, что он непременно принесет что-то хорошее! В душе любого человека, даже очень усталого и битого жизнью, всегда остается маленький уголок для надежды…

Вечерело. Падал мягкий пушистый снежок, и крупные хлопья, медленно кружась в воздухе, опускались на землю. Самая что ни на есть новогодняя погода! Подходящее время, чтобы наряжать елку, резать салаты и открывать шампанское. А потом — сидеть у телевизора, выпивая и закусывая под концерт эстрадных звезд или неизменную «Иронию судьбы», запускать петарды во дворе или пойти в гости к друзьям, где будет все то же самое…

Зойка шла по улице с тяжелым пакетом в руках, осторожно ступая по свежевыпавшему снегу. Это у других праздник, а у нее работа! И надо поторапливаться, а то впереди еще дел невпроворот.

Из училища она ушла еще осенью, сразу после той поездки за город. Забирая документы, Зойка почувствовала легкость и освобождение, словно человек, которого выпустили из тюрьмы.

Она шла по улице, улыбаясь солнцу, небу, облакам и деревьям… И даже не замечала, что прохожие косятся на нее с явным недоумением. Лишь когда какой-то парень покрутил пальцем у виска, она очнулась от своего блаженного полузабытья, но все равно не обиделась. Где ж ему понять, глупому!

В первые дни Зойка просто летала как на крыльях. Кто бы мог подумать, что это такое счастье — просто жить, дышать, смотреть на мир… Осень, словно по заказу, выдалась длинная, теплая и сухая, и Зойка с удовольствием подолгу гуляла в ближайшем сквере. В журнале она прочитала, что беременной непременно надо побольше двигаться и дышать воздухом, это полезно для будущего малыша, и старалась, как могла.

Крошечная жизнь, растущая в ней, наполняла все вокруг новым, особенным смыслом, и Зойка подолгу мечтала, как станет кормить, купать, наряжать свою будущую дочку (отчего-то она была совершенно уверена, что у нее будет девочка!), как поведет ее гулять, впервые покажет ей небо и траву… Каждая мелочь — и солнце за окном по утрам, и алые гроздья рябины на фоне ярко-синего неба, и золотые листья, опадающие со старого клена во дворе — открывалась по-новому, словно увиденная впервые.

Но надо было как-то жить дальше. Зойка пыталась искать работу почти месяц — и все безрезультатно. На хорошую, где платят много, без образования не берут, а идти уборщицей или разнорабочей Зойка боялась — вдруг это повредит маленькой?

Один раз ей вроде бы повезло: устроилась продавщицей в продуктовый магазин. День через два, очень удобно, и зарплату неплохую обещали… Правда, хозяин — толстый, смуглый, с огромными волосатыми ручищами — смотрел на нее таким масляным взглядом, что Зойка ежилась и краснела. В первый же день он попытался зазвать ее в подсобку «товар посчитать». Едва переступив порог, Зойка почувствовала его потную лапищу чуть пониже спины. В первый момент девушка опешила, потом оттолкнула непрошеного ухажера (откуда только сила взялась!) и опрометью выскочила прочь. Даже хозяин оторопел от удивления.

— Что боишься, глупый? Я же не съем тебя, да? — только и сказал он.

Но Зойка не слушала. Давясь слезами, она на ходу сорвала с себя форменный синий фартук и выбежала из магазина, громко хлопнув дверью — не специально, так случайно получилось.

Мама все чаще вздыхала, смотрела грустно и заводила разговор о том, что жизнь пошла трудная, надо и то, и это, цены растут, а денег не хватает… Бывало, что, садясь за стол, Зойка краснела от стыда и кусок не лез в горло. Она совсем было приуныла, но выход нашелся совершенно неожиданно.

По соседству на пустыре, где раньше окрестные мальчишки гоняли в футбол, выстроили новый дом. Среди обшарпанных пятиэтажек хрущевской постройки он смотрелся совершенно инородным явлением! И люди здесь жили совсем другие — обеспеченные, культурные. Не олигархи, конечно, но все же… Здесь не слышно было пьяных драк и скандалов, у подъезда не тусовалась молодежь по вечерам и даже бабушки на лавочках почему-то не сидели.

К подъезду подкатывали автомобили, из них выходили хорошо одетые, ухоженные мужчины и женщины и быстрой походкой направлялись домой. Сразу видно: люди деловые, некогда им просто так рассиживаться и лясы точить!

Старожилы ворчали, что новостройки занимают каждый свободный пятачок, что совсем вокруг простору нет, и на обитателей чудо-дома смотрели с некоторым осуждением: вот, мол, новые русские пришли, напокупали себе квартир, скоро за МКАД убираться придется подобру-поздорову!

Зойка помалкивала и тихонько вздыхала. Ей очень хотелось хоть одним глазком заглянуть в иной мир, где не пьют, не ругаются, разговаривают культурно, женщины ходят в шубках и шляпках и даже совсем пожилые, сорокалетние, выглядят как солидные дамы, а не измотанные жизнью клячи!

Однажды, проходя мимо, Зойка увидела объявление: «Срочно требуется домработница. Оплата по договоренности». Поколебавшись мгновение, она аккуратно оторвала лепесток с телефоном. А вдруг да повезет!

Прежде чем позвонить, Зойка долго собиралась с духом. Почему-то она так волновалась, будто прямо сейчас решается ее дальнейшая судьба…

Набрав номер, она услышала мужской голос — негромкий, очень спокойный и вежливый. Сразу чувствуется, что интеллигентный человек! Во время разговора Зойка запиналась на каждом слове, честно призналась, что ей всего девятнадцать лет и домработницей она никогда раньше не работала… Она уже готова была к тому, что ей откажут, но мужчина подумал недолго и велел прийти завтра к семи часам вечера.

Всю ночь Зойка не могла заснуть, ворочаясь с боку на бок. Она старательно убеждала себя, что все будет хорошо, и представляла себе образцово-показательную счастливую семью, как в журнале на картинке! Муж-бизнесмен, красавица-жена, двое прелестных детишек…

Но все оказалось иначе.

В просторной квартире, отделанной под евростандарт, было пусто и гулко. Здесь только-только закончили ремонт и в воздухе еще витали запахи свежей краски, клея, штукатурки… По углам громоздились запакованные коробки, и, кроме одной-единственной табуретки — колченогой, обшарпанной, заляпанной краской, — мебели вовсе не было. От этого ли или от голой лампочки под потолком, не прикрытой плафоном или абажуром, вся квартира выглядела как-то сиротливо и жалко, несмотря на дорогие обои и ламинат на полу. Хотелось немедленно навести здесь уют: повесить занавески, постелить коврики, чтобы этот дом стал теплым, жилым, настоящим…

Хозяин, мужчина лет тридцати в строгом темном костюме и очках в тонкой оправе, вежливо поздоровался и назвался Олегом Ивановичем. Он выглядел очень серьезным (по Зойкиным понятиям именно таким и должен быть настоящий бизнесмен), но слишком уж усталым и озабоченным. На Зойку почти не смотрел, словно думал совсем о другом и торопился покончить побыстрее с малоприятным и утомительным, но необходимым делом.

Поминутно поглядывая на часы, ровным монотонным голосом объяснил ее обязанности: прийти два раза в неделю, убраться в квартире, постирать белье, закупить продукты по списку и иногда — приготовить несложный ужин. Платить обещал целых двести долларов, и Зойка так обрадовалась, что не сразу поверила своему счастью. Еще бы! Другие за такую зарплату целый месяц убиваются на заводе, и еще, бывает, выплачивают не вовремя, а ей так повезло. Она слушала, кивала и больше всего на свете боялась, что Олег Иванович передумает. Но этого не произошло.

— Значит, с понедельника можете приступать, — сказал он, и у нее будто камень с души свалился.

Так началась для Зойки новая жизнь. Первое время она очень боялась что-нибудь сломать или испортить, а потому не расставалась с инструкциями от стиральной машины, пылесоса и микроволновки. Еще бы, техника сложная, дорогая, надо знать, какую кнопочку когда нажимать! Потом привыкла. Ей даже нравилось наводить чистоту в просторной квартире, готовить, стирать, аккуратно раскладывать вещи в шкафу… Иногда она даже недоумевала: да разве это работа? Если бы она только могла остаться здесь навсегда — вот было бы счастье!

Мама немного ворчала: вот, мол, до чего жизнь довела, в прислуги идти пришлось… Но сама Зойка своим положением не тяготилась и работой очень дорожила. Ведь скоро деньги понадобятся для малышки!

Она уже рассчитала, сколько нужно на коляску, кроватку, и откладывала каждый месяц понемногу. В магазинах она подолгу стояла, рассматривая платьица, распашонки, крошечные ботиночки… Правда, покупать хоть что-нибудь запретила себе строго-настрого. Говорят, примета плохая.

Хозяин оказался человеком одиноким, немногословным и очень занятым. Он все время работал: пропадал в офисе или сидел в своем кабинете, уставившись в монитор компьютера, на котором мелькали непонятные графики, схемы, цифры… Зойка ходила на цыпочках, боясь помешать. Компьютер вообще вызывал у нее почти суеверный ужас, так что она даже пыль с него стирала с опаской.

Бывало, что Олег Иванович с кем-то подолгу разговаривал по телефону, и Зойка удивлялась: вроде говорит по-русски, а слова все непонятные! Какие-то биды, офера, стоп-лосы и еще доу-джонс, который то растет, то падает. Наверное, разбираться в таких вещах может только очень умный человек, это тебе не шаурмой у метро торговать!

Но иногда, особенно когда хозяин снимал очки, его глаза казались ей усталыми и беззащитными, а он сам выглядел таким одиноким, что хотелось пожалеть его, погладить по голове и сказать, что все будет хорошо, непременно будет! Конечно, Зойка никогда бы себе такого не позволила (кто он, и кто она!), но все равно хотелось.

Мама часто предупреждала ее: смотри, мол… Мало ли что в голову взбредет одинокому-то мужику! Вот затащит в постель, воспользуется и выкинет! Зойка отмалчивалась, но эти разговоры ее почему-то очень обижали. Конечно, мама хочет ей только добра, но Олег Иванович совсем не такой! Он никогда не позволил себе нескромного намека или даже взгляда, разговаривал вежливо, платил щедро… Вот и сейчас — попросил приготовить праздничный ужин для небольшой компании, красиво накрыть на стол и обещал целых сто долларов премиальных! А им с мамой эти деньги ох как пригодятся…

Зойка переложила тяжелый пакет из руки в руку. Нахмурив лоб, она старательно припоминала: икра, паштет, красная рыба, куриное филе, свежие шампиньоны, сметана для соуса, шампанское, свежие овощи, фрукты… Кажется, ничего не забыла!

Вот и знакомый подъезд. Девушка набрала цифры кода и, когда замок открылся с пронзительным пиканьем, потянула на себя тяжелую железную дверь. Ничего-ничего, совсем немного осталось!

Она вежливо поздоровалась с консьержкой Марьей Степановной, что, как всегда, сидела за окошечком с вязанием в руках, строго поглядывая на проходящих поверх сильных старческих очков, и направилась к лифту. «Вот я и дома!» — мелькнула в мозгу странная, непрошеная мысль.

Зойка сразу же одернула себя, ведь здесь она всего лишь приходящая домработница, но на мгновение на душе стало так тепло, будто она и в самом деле шла домой.

Уже стемнело и за окнами то и дело раздавались взрывы петард. Празднуют люди… Зойка, раскрасневшаяся, в фартуке и косынке, только что закончила резать салат и теперь красиво выкладывала маленькие, словно игрушечные, помидорчики. Шампанское остывает в холодильнике, куриные рулетики с грибами томятся в духовке, распространяя дивный аромат… Вот когда пригодились все навыки, полученные в училище! Зойка даже немножко гордилась собой.

Беспокоило ее только одно: время уже подходило к девяти вечера, а Олег Иванович наказывал, чтобы все было готово к восьми… Это было очень странно: он всегда отличался завидной пунктуальностью. Зойка уже не знала, что и думать, когда, наконец раздался телефонный звонок.

Она опрометью кинулась к телефону, схватила трубку — и с радостью услышала знакомый голос.

— Алло! Олег… — горло вдруг на секунду перехватило, но она справилась и быстро затараторила: — Олег Иванович, это вы? Слава богу, а то я уж волноваться начала. Я все приготовила, как вы просили! Икру купила, шампанское, рулетики запекла… — но он ее оборвал:

— Ничего не надо. Все убери и иди домой.

— А как же… — Зойка растерялась, — как же ужин?

— Можешь себе забрать. Праздник отменяется.

— А… Что случилось?

Только сейчас она заметила, что голос его звучал странно — как-то слишком тихо и глуховато.

— Я в аварию попал. Сейчас в больнице, но через час буду дома. Ничего серьезного. Можешь идти праздновать, премиальные свои после получишь.

Зойка даже обиделась немного. В этот момент она меньше всего думала о своих премиальных!

Гораздо больше ее беспокоило другое: как он будет один, в пустой квартире, в праздник, да еще и покалеченный? Нехорошо как-то человека одного бросать, тем более что он к ней всегда хорошо относился.

— Может, лучше я все-таки вас дождусь? — робко спросила она. — Мало ли что…

— Ну, как знаешь, — коротко ответил он и отключился.

Зойка замерла на несколько секунд, зачем-то прижав трубку к груди, потом осторожно опустила ее на рычаг.

С некоторым сожалением она оглядела заботливо накрытый стол и тяжело вздохнула. Времени мало, а впереди у нее опять много дел!

Раннее утро первого дня нового года не похоже ни на какое другое. В городе тихо, не видно ни прохожих, ни машин. Улицы пусты, лишь виднеются кое-где следы давешнего веселья — цветная россыпь конфетти, пустые бутылки, яркие пакеты и обертки, чуть припорошенные свежим снегом. Кажется, в этот день мир и вправду начинает жить заново, с чистого листа, ведя новый отсчет времени…

Олег проснулся поздно, часам к одиннадцати. С трудом разлепив тяжелые веки, он поднял голову от подушки — и тут же охнул от боли. Голова тяжелая, как котел, и кружится почему-то… Неужели так сильно погуляли вчера? Но почему тогда так болит правое колено? Почему он лежит не у себя в спальне, а в гостиной, на широком диване, заботливо накрытый пледом? И вообще, что случилось?

Он снова опустился на подушку и прикрыл глаза. Смотреть на яркий свет было больно… Только теперь он проснулся окончательно и вспомнил, наконец, вчерашние события: как торопился домой после суматошной корпоративной вечеринки, чертыхаясь на вечные московские пробки, и как на перекрестке прямо ему наперерез, словно из ниоткуда, выскочил красный «Ниссан». Дальше был отчаянный визг тормозов, удар, хлопок, в салоне почему-то запахло порохом.

Можно сказать, еще повезло, спасибо подушке безопасности! В первый момент сгоряча он даже боли не почувствовал — сам выбрался из машины и с удивлением увидел цветы, рассыпанные по обледенелой мостовой. Тот, на «Ниссане», тоже куда-то спешил… И не доехал — Олег видел, как его, окровавленного, без сознания, увозила «скорая».

Другая машина забрала и его. По пути Олег лихорадочно пытался понять, насколько сильно пострадал и что теперь делать дальше. Как раз сегодня намечалась небольшая холостяцкая вечеринка… Так, ничего особенного — собраться вместе старым приятелям, немного выпить, закусить, поговорить ни о чем, просто для того, чтобы в праздничную ночь не сидеть в одиночестве. Скромные радости трудоголиков, растерявших семьи в погоне за деньгами для того, чтобы не знать, куда себя девать, если вдруг выдался свободный вечер.

А теперь даже такое веселье отменяется! Олег чувствовал себя немного виноватым. Надо хотя бы людей предупредить… Из машины он успел сделать несколько звонков по мобильному. Друзья охали, ахали, старались подбодрить и выражали надежду, что «все обойдется», но почему-то никто не изъявил желания помочь. Олега это задело немного, — конечно, он бы все равно отказался, но все-таки было бы приятно услышать, что небезразличен хоть кому-то!

В больнице царила предпраздничная атмосфера: везде болталась какая-то мишура, а врачи и сестры были изрядно навеселе. На поступающих больных они смотрели как на досадную помеху. Мол, отмечать мешают!

Конечно, на Олега это не распространялось: как известно, в нашей стране уже давно все решают не кадры, а деньги. Несколько зеленых бумажек — и не надо ждать в приемном покое, пока на тебя соизволят обратить внимание, и рентген сделают, и первую помощь окажут… Олег в который раз подивился волшебной власти, которую имеют деньги над людьми. Вроде бы врачи, люди самой гуманной профессии…

А скоро вместо клятвы Гиппократа будут присягать на верность всемогущему доллару!

Когда выяснилось, что пострадал он не так уж сильно — всего лишь несколько ушибов и «легкое сотрясеньице», как выразился толстый и веселый дежурный врач, — волшебные бумажки с портретами заокеанских президентов еще и помогли уйти домой под расписку.

Оставаться дольше в этом богоспасаемом заведении с нетрезвым персоналом и единственным сортиром на весь этаж Олегу совершенно не улыбалось. Может быть, и стоило бы обратиться в хорошую клинику, но это будет потом. А пока — ехать домой, и немедленно!

Наверное, свои силы он все-таки переоценил. До дома добрался просто никакой и в такси чуть сознание не потерял… Хорошо еще, что домработница Зойка не ушла домой раньше! Встретила, уложила, помогла раздеться… До спальни, видно, дотащить не смогла, но все равно молодец. Хорошая девчонка. Раньше Олег едва замечал ее, а сейчас вдруг ощутил теплую волну благодарности.

«Да уж, встретил Новый год, ничего не скажешь! Хотя, если смотреть на вещи философски, могло быть и хуже, — лениво думал Олег. — Ничего, прорвемся! Надо только отлежаться немного…»

Странно было только одно: ему упорно казалось, что в доме есть кто-то еще. Было тихо, но он всей кожей ощущал присутствие рядом другого человека. Это не было неприятно, скорее наоборот, успокаивало и умиротворяло, но такого быть просто не могло!

«Наверное, глюки, — решил Олег, — сотрясение мозга все-таки, мало ли что…»

Но все же надо было проверить. Он снова попытался встать — на этот раз медленно и осторожно. В этот момент дверь бесшумно отворилась и на пороге появилась Зойка.

— Доброе утро! — улыбнулась она. — Как вы себя чувствуете?

От неожиданности Олег снова плюхнулся на диван. Больше всего его удивило даже не само ее присутствие. В холодном свете зимнего солнца девушка была просто чудо как хороша! Нежная белая кожа, чуть окрашенная легким румянцем, большие голубые глаза, длинные русые волосы заплетены в толстую косу, небрежно перекинутую на грудь…

Но главное, во всем ее облике — в улыбке, голосе, мягких движениях — было что-то очень милое, женственное, заставляющее его сердце замирать непривычно и сладко, как в юности.

«И где же были мои глаза? — подумал Олег. — Столько времени каждый день рядом со мной ходила эдакая красота, а я и не замечал!»

— Зоя? Ты почему еще здесь? — спросил он. — Почему домой не ушла?

— Не хотела вас одного оставлять, Олег Иванович, — призналась Зойка. — Вы ночью так метались, стонали…

— Да ладно тебе! — усмехнулся он. — После того, что между нами было, можешь называть меня просто по имени.

Девушка отвела взгляд.

— Все шутите… Может, поедите чего-нибудь? Тут с вечера много осталось, я в холодильник убрала. Разогреть?

Олег хотел было отказаться, но вдруг с удивлением обнаружил, что голоден.

— Хорошо, давай. Только, чур, и ты тоже! И сигареты дай, пожалуйста, там, в кармане, в пиджаке…

Зойка укоризненно покачала головой.

— Не курить бы вам сейчас…

Но сигареты и пепельницу все же принесла и принялась проворно сновать между плитой и большим холодильником.

Звякает посуда, в воздухе витают вкуснейшие ароматы, и на душе у Олега почему-то вдруг стало на удивление легко. Он словно окунулся в атмосферу домашнего уюта, тепла и какого-то нездешнего покоя. Не было больше повседневной суеты, и вся его привычная жизнь с плотным графиком и вечным цейтнотом осталась где-то далеко. Было только это мгновение — без борьбы, без сожалений, без цели…

Олег вдруг с удивлением обнаружил, что очень давно не чувствовал себя таким счастливым! Наверное, только так и можно постичь истинный смысл бытия — пребывая в самой плоти жизни, словно нерожденный еще младенец в теплом материнском чреве.

Олег устроился поудобнее, закурил, выпуская в воздух колечки дыма, и задумчиво протянул:

— Хорошая ты девица, Зойка! Жениться на тебе, что ли?

Зойка опустила голову. Разве не об этом она тихо мечтала в последние месяцы? А сейчас все оказалось вдруг так близко — только руку протяни… Но нет, нельзя! Вот сейчас она скажет о ребенке — и хрупкая мечта разобьется на мелкие кусочки. Она уже вполне свыклась с мыслью о том, что останется одна с ребенком и замуж ее никто не возьмет. Как мама говорила, «кому нужна баба с довеском!» Но врать — еще хуже. Все равно совсем скоро все откроется…

Она покраснела так, что даже уши запылали, и отчаянно замотала головой:

— Нет, нет, что вы! На мне нельзя жениться!

— Это почему же?

Зойка собралась с духом и выпалила:

— Потому что я беременна! Четвертый месяц уже. Скоро заметно будет…

Но ничего особенного не произошло. Олег лишь удивленно поднял брови и как-то слишком поспешно затушил сигарету в пепельнице.

— А, ну тогда конечно. Что ж ты сразу-то не сказала? Парня своего любишь, наверное… Когда свадьба намечается?

Этот вопрос ударил по больному. Как сказать о том, что будущий отец ее ребенка и знать не хочет ни ее, ни дитя?

— Да я и не знаю, где он сейчас, — вымолвила Зойка. — Он сразу ушел, как узнал про ребеночка.

— И ты решилась его оставить?

Зойка молчала. Слова Олега почему-то задели ее. «Все-таки мужчинам многого не понять! — думала она. — Оставить… слово-то какое дурацкое. Это же не котенка на улице подобрать!» Она успела даже пожалеть о своей откровенности. Ни к чему это, наверное…

Разве расскажешь постороннему, в общем-то, человеку о том, как это — чувствовать в себе первое биение новой жизни? Пусть случайной, пусть нежеланной даже, но разве она в этом виновата? Да проще себя убить, чем ее! Ей ли не знать об этом…

— Решилась, — Зойка сжала губы в нитку. — Вы, Олег Иванович, салат с майонезом будете или со сметаной?

Сияние в ее глазах погасло и голос звучал как-то холодно и сухо. Будто вспомнив, что она на работе, Зойка старательно сервировала завтрак на маленьком столике на колесиках, и только руки ее чуть дрожали.

— Оставь. Иди сюда, посиди со мной, пожалуйста, — тихо попросил Олег.

Зойка зачем-то сняла фартук, несмело подошла и присела на краешек дивана.

— Извини, если что не так, не хотел тебя обидеть. Но чтобы в наше время одной ребенка воспитывать… Это просто героической женщиной надо быть! А ты ведь совсем девчонка еще.

Он говорил мягко, и в голосе слышалось сочувствие, а не осуждение, но Зойка почувствовала, как откуда-то изнутри к глазам предательски подступают слезы. Она хотела сказать, что совсем не героиня, что ей тоже иногда бывает страшно и одиноко, но она старается справляться, как может, и думать о ребенке, ждать его и верить, что все будет хорошо…

Но горло перехватило, и Зойка смогла вымолвить только одно:

— Я… его… Не смогла убить!

Ее тело сотрясалось от рыданий. Повинуясь внезапному порыву жалости и нежности, Олег обнял ее, гладил ее по плечам — а она не отталкивала его руки.

— Ну, успокойся, пожалуйста… Не плачь, прости меня, дурака! Тебе же, наверное, вредно сейчас волноваться, — шептал он.

Когда Зойка немного успокоилась, Олег взял в ладони ее зареванное лицо, и почему-то в этот миг оно казалось еще прекраснее.

— Ах ты заяц… Я и не знал, что такие бывают!

Он подумал немного и сказал деловито:

— Но мое предложение остается в силе. Насчет ребенка, — может, это даже и к лучшему. У меня, знаешь ли, своих детей быть не может… В детстве свинкой переболел. Смешное название, правда? А последствия совсем не смешные. Врачи сказали — ни-ког-да. Потому и жена со мной развелась. Так что выходи за меня, а, заяц? — он улыбнулся, ласково потрепал ее по щеке. — Выходи, правда! Будет у нас семья…

Глава 16

Продолжение историй

Сейчас

— …Вот так и живем с тех пор.

Зойка огляделась вокруг, смущенно улыбаясь. Эта улыбка очень красила ее, делая простое русское лицо трогательно-прелестным.

Бывает, солнце, озаряя березовую рощу поутру, так высвечивает ее скромную, неброскую красоту, что только взглянуть да ахнуть…

Только Глебу, похоже, не давал покоя один деликатный вопрос:

— Погоди-погоди… А как же младший твой? Он-то откуда взялся? Успехи медицины?

— Ой, что ты! — Зойка покраснела, и видно было, что тема эта ей неприятна. — Олег врачей не любит… Когда с первой женой не получилось ребеночка завести — вообще их бояться стал!

— Так что же тогда?

— Даже не знаю! — она недоуменно пожала плечами. — Как-то само получилось… Мы и не ждали.

— Так Господь управил, — строго сказала Феодора. — Сказано: каждому дается по вере его.

— Да я вроде и неверующая, — растерялась Зойка, — и в церковь не хожу…

— В любовь веришь? — улыбнулась Феодора. — А Бог и есть любовь!

— Давай за тебя! — Глеб снова поднял свой бокал. — За твое семейство, мужа, за детишек… И чтобы все было хорошо! Сама только не пей, это чисто символически.

Он выпил до дна, одним махом, как вообще-то не полагалось бы пить дорогое изысканное вино, и обратился к Алексею:

— А ты, Леша? Как дошел ты до жизни такой, что стал практически олигархом?

Алексей задумался и заговорил медленно, словно взвешивая каждое слово:

— История у меня такая. Как ни странно, тоже все с аварии началось… Мать с отчимом на машине разбились. Он погиб, она лечилась долго, сестренки еще маленькие были, деньги нужны… Пришлось возвращаться домой и за дела браться. Не до философии стало. У них магазинчик был — с него все и началось. Поднялся, раскрутился постепенно… Можно сказать, повезло мне.

Алексей говорил вроде бы вполне уверенно и убедительно… А глаза почему-то отводил в сторону.

— Ну ты молодец! — восхитился Глеб. — Прямо живое воплощение американской мечты. Образцово-показательная биография ударника капиталистического труда. А еще говорят, что у нас честно разбогатеть нельзя… — протянул он, но в голосе явственно звучали нотки недоверия.

Алексей посмотрел на него, вздохнул и, обреченно махнув рукой, вымолвил:

— Ну, не совсем так… Ладно, расскажу все, как было. Вам — можно.

Глава 17

Бизнесмен

Десять лет назад

В маленьком городке люди ложатся спать рано. Гаснут окна в домах, а по окраинам, там, где еще теснятся друг к другу деревянные покосившиеся домики, именуемые частным сектором, скрипят ворота, запираемые на ночь хозяевами, да лают по дворам цепные собаки.

На центральной улице, что упирается в серую бетонную коробку здания горисполкома с клумбой и неизменным памятником Ленину с простертой вперед рукой, на первом этаже добротного кирпичного дома светится вывеска «Все для вас», а чуть пониже мелкими буквами: «Универсальный магазин».

Дом довольно старый, но магазин обустроен заботливо, аккуратно и со вкусом: полукруглый тент-навес у входа, крепкая дверь с бронзовой ручкой, новые окна… Время позднее, и магазин давно закрыт, но, если зайти со двора, видно, что в подсобке светится окошко.

Видимо, не спится кому-то.

Алексей сидел за столом, прихлебывая остывший чай из стакана, и в который раз пытался свести дебет с кредитом в балансе за истекший квартал. Завтра идти в налоговую, а отчет все еще не готов! Он устал за день, глаза слипаются, и голова тяжелая как чугун, но ничего не поделаешь, приходится работать. Бизнес — понятие круглосуточное!

С тех пор как он вернулся в родной город, многое изменилось в его жизни. Мама болела долго, и до сих пор она передвигается с трудом. Хорошо еще, по дому может делать что-то и за сестричками присмотреть…

А магазином пришлось заниматься самому. За то время, что он остался без хозяйского пригляда, помещение уже пытались оттяпать ушлые конкуренты, вороватые продавцы хозяйничали в кассе, словно в собственном кармане, так что еще немного — и пришлось бы все начинать с нуля. Алексей уволил всех в первый же день и набрал новый штат полностью, благо с работой в городе непросто. Хорошие вроде ребята и девчонки, многих Алексей знал еще со школы, но все равно — глаз да глаз нужен.

Но самому приходилось работать больше всех: и товар закупать, и бухгалтерией заниматься, и даже за прилавком стоять иногда. Работа съедала все время, даже поесть и поспать как следует бывало некогда — вот как сейчас, например… Алексей уставал, как раб на галерах, и засыпал, едва коснувшись головой подушки.

Так проходили дни, недели, месяцы… Через год он с некоторым удивлением осознал, что приступы больше не повторяются и сущности из зазеркального мира больше не беспокоят его. Лишь один раз, умываясь перед сном, он увидел в зеркале чужое лицо. Алексей так устал за день, что даже испугаться как следует не сумел. Он лишь мазнул рукой по гладкой холодной поверхности и произнес:

— Шел бы ты… Знаешь куда? Не до тебя сейчас.

И — странное дело! — отражение начало таять, расплываться, а через несколько секунд и вовсе исчезло. Так закончилась долгая Лешина болезнь, и приступы больше не повторялись. Пока, во всяком случае.

В настоящей жизни дел хоть отбавляй. Многому пришлось учиться на ходу, зато и торговля идет неплохо! Обороты в магазине растут, появились еще два ларька в разных концах города, точка на рынке, и Алексей начал задумываться о расширении своего дела. Недавно он нашел хорошего поставщика и договорился о поставке довольно крупной партии бытовой техники. Вложить придется немало, риск, конечно, есть, но не век же торговать женскими трусиками, колготками, губной помадой и всякой ерундой в шуршащих фантиках!

От мыслей его отвлек стук в дверь — резкий, тревожный. Алексей просто кожей почувствовал, что ночные незваные гости просто так не отстанут… Значит, придется открыть.

На пороге стояли двое крепких молодых людей в спортивных штанах и кожаных куртках. Один чуть повыше, постарше, другой — совсем пацан. Лица странно одинаковые, словно эти два брата-акробата были действительно близкими родственниками… Или сошли с конвейера где-то на неведомом заводе, где штампуют продукцию под названием «бандюган обыкновенный».

— Что надо? — спросил Алексей, стараясь унять непрошеную дрожь в голосе. Главное сейчас — не потерять лицо, не показывать свой страх!

— Мы от Резаного!

Алексей побледнел и крепко сжал губы. Известный в городе бандит по кличке Резаный получал свою долю с каждого, кто хотел открыть хотя бы маленький собственный бизнес. Он, конечно, знал об этом и, хотя его пока не беспокоили, со страхом ждал, что рано или поздно заявятся и к нему…

И вот — дождался.

Бандиты бесцеремонно оттеснили его в сторону и вошли уверенно, по-хозяйски. Тот, что помоложе, выступил вперед и заговорил с блатной растяжечкой:

— В общем, такой базар: бабло надо отдавать! А то не по понятиям получается: жить — живешь, а за крышу не платишь… Так что пока с тебя пять косарей зелени, типа штраф.

Другой молчал, но взглядом цепко и остро прощупывал Алексея, словно прикидывая, чего от него можно ожидать. Наконец он презрительно хмыкнул и отвел глаза. На лице его ясно читалось: хлюпик какой-то! Не боец.

Алексей лихорадочно пытался сообразить, что же теперь делать. Денег в кассе не так уж много, большая часть в обороте. Отдать сейчас — значит сорвать сделку и, скорее всего, потерять поставщика. И самое обидное — дальше придется платить, платить и платить… Кормить эти рожи, чтоб им пусто было!

Но, с другой стороны, а что еще делать-то? В сейфе лежит пистолет, купленный по случаю пару месяцев назад, но это так, больше для самоуспокоения. Алексей и пользоваться им так и не научился толком. Его всегда в дрожь бросало при одной мысли о том, чтобы пустить оружие в ход — даже против хулигана на темной улице. А с серьезными бандитами ссориться нельзя, себе дороже выйдет. Могут и покалечить, и магазин поджечь, и с семьей сотворить что-нибудь…

В общем, куда ни кинь — все клин.

Электрический свет вдруг мигнул и погас. Опять, наверное, на подстанции неполадки… В городе такое частенько случалось. Но Алексей почувствовал себя так, будто голову замотали мягкой плотной тканью. Стало трудно дышать… «Лишь бы не упасть!» — успел подумать он, что есть сил уцепившись за край стола.

Уже через несколько секунд свет включился вновь, но все, что было дальше, Алексей увидел со стороны. Странное было ощущение: он словно вышел из своего тела и наблюдал за происходящим, как зритель в кинотеатре. Вместо него говорил и действовал кто-то другой…

И вполне возможно, именно его он когда-то увидел в зеркале.

Андрей Белов, известный в узких кругах под кличкой Дрюня Белый, немного волновался. Совсем недавно Резаный назначил его «бригадиром» и поручил собирать деньги с торговых точек в городе. Даже вон Сяву в подручные дал… Тот хоть и ходит в бригаде куда дольше него, а погоняло недаром получил. Сява и есть — лает громко, а толку мало.

Таким повышением из рядовых «шестерок» Андрей немало гордился и очень старался оправдать оказанное доверие. Но сейчас почему-то испытывал странное беспокойство, будто штаны надеть забыл или на стрелку без ствола приехал. Вроде бы проблем возникнуть не должно… Все как всегда: явились должок получить с барыги, не век же просто так ему жировать! Хочет жить — пусть платит.

Все шло как по накатанной до того момента, как вырубился свет. Ненадолго, всего на пару секунд… Когда лампочка под потолком загорелась снова, тревога в Дрюниной душе усилилась многократно. Конечно, такого быть не могло, но появилось необъяснимое, почти абсурдное ощущение, что перед ними вместо перепуганного лоха стоит совсем другой человек!

Теперь парень вовсе не выглядел испуганным. Он не пытался спорить, что-то доказывать или давить на жалость — просто слушал внимательно и спокойно, но в его глазах, в лице было нечто такое, что у Дрюни по спине побежал противный холодок.

А Сява тем временем продолжал разоряться:

— Ну че? Втопил или повторить? Бабло гони, да пошустрее шевелись! В следующий раз сам принесешь!

— Я вас понял, — так же спокойно ответил он, — сейчас.

Алексей достал из кармана ключи и повернулся к сейфу. Дрюня презрительно поморщился — не сейф, а одно название! Коробка жестяная, в руках унести можно.

Он долго там возился, что-то перекладывал, так что бандиты уже начали терять терпение… А когда обернулся — прямо на них смотрело черное дуло пистолета. Алексей крепко держал оружие в руках, палец лежал на спусковом крючке, но Дрюне, как человеку опытному и битому, больше всего не понравилось то, что в лице этого недотепы по-прежнему не было ни страха, ни смятения.

— Уходите, пожалуйста, — попросил он.

Сява аж задохнулся от возмущения:

— Да ты че творишь-то, чмо болотное? Быкуешь? Да я тебя щас…

Дальше последовала длиннейшая тирада отборного мата. Алексей выслушал и ответил спокойно, очень вежливо:

— Тогда мне придется вас убить.

Потом подумал немного и добавил с легкой и будто бы смущенной улыбкой:

— И мне за это ничего не будет. Я ведь, знаете ли, псих… У меня и справка есть!

Он передернул затвор, и звук клацающего металла прозвучал так, будто щелкнули клыки хищного зверя. Братки переглянулись.

На низколобых физиономиях с переломанными носами отразилось нечто вроде удивления. Это было так непривычно, так непохоже не все, с чем им доводилось сталкиваться раньше, что они просто не знали, как поступить.

А вдруг и правда пальнет?

Алексей стоял спокойно и улыбался такой безмятежной улыбкой, словно видел перед собой не бритоголовых отморозков, а добрых знакомых — из тех, что иногда заходят на чашку чая поболтать о том о сем… Но, заглянув ему в глаза, незваные гости поняли совершенно отчетливо: этот точно убьет.

— Ну, сука, попомнишь! Смотри, тебе жить…

Бандиты попятились обратно к дверям. Видно было, что они боятся повернуться спиной.

— Ну, мы еще встретимся! Поговорим… — бросил Дрюня на прощание.

Выпроводив незваных гостей, Алексей запер за ними дверь и без сил опустился на стул. Пистолет выпал из рук и со стуком упал на пол, но он даже не заметил этого. Теперь он снова стал самим собой, и чужак, занявший его место, исчез.

Первая мысль была: «Е-мое, что ж я сделал-то? За такое, пожалуй, и убить могут!» Паника схватила за горло ледяной рукой, сдавила так, что Алексею показалось, еще немного — и он задохнется.

Он встал, еле держась на ватных, негнущихся ногах, и потянулся было открыть окно. В стекле он увидел собственное отражение — искаженное страхом лицо, почти безумные глаза, волосы торчат во все стороны… Зрелище было довольно жалкое, но сейчас это не имело особого значения.

Гораздо важнее было другое: как быть дальше? Как выпутаться из ужасной ситуации, в которой он оказался по собственной глупости? В этот миг он готов был выгрести все деньги из сейфа, бежать за бандюками и умолять, чтобы взяли. Готов на что угодно — просить, унижаться… Лишь бы оставили в покое хоть на время, позволили жить, не трогали семью.

— И что? Думаешь, поможет? — голос прозвучал совсем близко, так что Алексей вздрогнул от неожиданности… И увидел, что на него снова смотрит чужое лицо.

Час от часу не легче! Неужели снова приступ? В первый момент Алексей испугался еще больше, но, посмотрев в глаза незваного гостя, впервые увидел сочувствие и понимание. Впервые в голову закралась странная мысль: а что, если этот чужак из Зазеркалья вовсе не бред, не плод его больного воображения? Что, если он действительно существует в одном из параллельных миров и, более того, не хочет ему зла? Что, если это он сам, просто немного другой?

Мысль была, конечно, абсурдная, даже сумасшедшая, но Алексей вдруг испытал огромное облегчение. Будто тяжкий груз свалился с плеч и можно стало, наконец, распрямиться и вздохнуть свободно… Он улыбнулся, неуверенно, но искренне, а чужак вдруг залихватски подмигнул — и исчез. Теперь перед Алексеем снова было просто темное и пустое оконное стекло.

Но радостное ощущение освобождения и легкости не пропало. Неизвестно откуда появилась уверенность, что теперь все будет хорошо… Непонятно как, но обязательно будет.

Алексей почти успокоился. Руки немного дрожали, но он поднял пистолет, аккуратно спрятал обратно в сейф и снова сел за стол, разложив свои бумаги.

Работы еще непочатый край.

Глава 18

Все хорошо?

Сейчас

— И что, больше не приходили? — спросил Глеб.

— Нет, отчего же… — Алексей криво усмехнулся, — эта публика своего упускать не любит! Но… Даже сам не знаю, как получилось. Резаный вообще-то своеобразный человек оказался, «шестерок» больше не присылал. По-моему, ему просто интересно стало посмотреть, что ж я за зверь такой!

— И что? Дальше-то что было? — Глеб весь подался вперед. Видно было, что ему не терпится услышать продолжение этой полукриминальной, полумистической истории.

— Странно, конечно… Не знаю чем, но глянулся я ему. Говорил: «Ты, Леша, человек редкий. Обычно ведь как бывает? Если честный, то дурак, а если умный — норовит своих же кинуть…» А еще говорил: «Везет тебе, Лешунек! Как будто ворожит кто-то. Таких поближе держать надо, вроде талисмана».

— Ну и? — не унимался Глеб.

— Всяко было, — коротко ответил Алексей. — В «шестерках», слава богу, ходить не пришлось и убивать никого — тоже, но… Бывало, и деньги из общака прокручивал. Резаный потом в гору пошел, «смотрящим» стал, в Москву перебрался… И меня за собой потянул.

— А что с ним сейчас? — вдруг спросила Феодора.

Она говорила мягко, и казалось, что она не осуждает, а жалеет этого сильного и жестокого человека, бандита, много чего сотворившего на своем веку.

— Убили его. Прямо возле дома, из снайперской винтовки. Потом большие разборки были… Тогда настоящий передел начался, вот Резаный и попал под раздачу, — мрачно сказал Алексей. — А уж как я уцелел — одному Богу известно! На моих счетах деньги были. Много. Про них никто не знал: ни братва, ни родственники — никто. Хотел, видно, Резаный на покой уйти, копил на безбедную старость… Да вот не успел.

— А ты что же? — тихо спросил Глеб.

— Ну, не в милицию же их было нести! И не братве отдавать… А я подождал-подождал — и воспользовался. Вложил выгодно, потом опять… Мне и правда всегда везло. Верите — сам удивляюсь! Иногда бывает такое чувство, будто кто-то за мной присматривает. Оттуда, — он показал пальцем вверх, — только вот не знаю, кто…

Алексей замолчал, и в воздухе повисла неловкая пауза. Лицо у него стало жесткое, каменное… Сразу стало понятно, что бывший студент философского факультета прошел очень непростую жизненную школу.

И закончил ее с отличием.

Глеб поспешил перевести разговор на другую тему:

— Ну, а в личной жизни как? Жена, дети?

Алексей покачал головой, и возле губ залегла горькая складка.

— Нет! И, как говорится, это вряд ли.

— А что ж так?

— Страшно, — признался он, — шизофрения ведь наследственная бывает! Как подумаю, что сыну или дочке такой подарочек достанется… Может, и пронесет, конечно, а если нет? Потому и семью заводить не стал. Думал — ни к чему это. Сестры мои выросли, одна в Италии замуж вышла, другая — в Штатах учится. А мама пожила в Москве — и соскучилась, домой уехала. Говорит, не могу я здесь, суеты много.

— Так, получается, у тебя нет никого? Только деньги? — спросила Феодора, укоризненно покачав головой. — Как-то неправильно это. Нехорошо человеку одному быть.

— Ну почему же! — возразил Алексей. — Женщина любимая есть, Катя…

Он улыбнулся, и его лицо просветлело, стало совсем юным. На мгновение он показался почти мальчишкой — влюбленным, счастливым, радостно и открыто глядящим на мир… таким, каким он никогда в жизни не был. Даже странно было: какая женщина смогла сотворить это чудо?

— Красавица, наверное, — вздохнула Зойка.

— Для меня — да, — ответил Алексей. — Вот.

Он вынул из внутреннего кармана бумажник, раскрыл его и пустил по кругу, чтобы все могли посмотреть. В маленьком кармашке за прозрачной пленкой с фотографии улыбалась молодая женщина. Одной рукой она обнимала за шею крупную светло-палевую псину с длинной волнистой шерстью, а другой весело махала кому-то за кадром. Наверное, ему, Алексею…

Когда бумажник снова вернулся к своему хозяину, он сам полюбовался еще раз, закрыл его и снова убрал в карман.

— Знаете, как говорят: будут бабки — будут бабы, — задумчиво сказал он. — Раньше я и сам так думал, что уж греха таить… А потом понял, что мне таких не надо. С души воротит от этих кукол. Все как под копирку сделанные… Грудь — силикон, губы — силикон, на лице — три кило штукатурки, а в глазах — счетчик, как в такси, и циферки мелькают. Зачем мне женщина, которая не меня, а только деньги мои любить будет? А Катя… Она совсем другая. Будто не от мира сего.

— А познакомились как? — спросила Зойка.

— На переговорах у меня переводила. Мы тогда с канадцами работали, нужен был хороший синхронист… Я как ее увидел в первый раз — ну прямо обалдел. Навел справки — не замужем, с дочкой живет. Начал ухаживать, а она ни в какую. Я ей и то и се, цветы, ресторан — отказывается! Гордая… А потом вдруг попросила машину с водителем на целый день. Стеснялась, но попросила. Ну, я дал, конечно. Мне даже любопытно стало — зачем? Оказалось, в детский дом ездила, представляете? Игрушки, одежки отвозила, лекарства там, питание и всякое такое… Мой Сережа полдня чертыхался — подвеску раздолбал. Дороги-то у нас сами знаете какие. Все, что дальше кольцевой, не дорога, а направление. Да и не только дороги… Недаром ведь говорят, что за МКАДом жизнь заканчивается! Ну, жизнь, конечно, нет, а деньги — точно.

Он сокрушенно покачал головой и продолжал:

— Теперь вот целый детский дом содержу. У меня там порядок! Воспитатели, нянечки — все по струнке ходят. Плачу хорошо, но если что не так — сразу на выход. У меня разговор короткий. Новый корпус построил, там теперь лицей для тех, кто постарше, учителей хороших пригласил… И знаете что? Меняются дети! Надежда у них появляется, понимаете?

Алексей помолчал, обвел взглядом всю компанию, словно ища поддержки и одобрения, и тихо спросил:

— Я иногда думаю: может, не зря меня тогда в живых оставили? Может, ради этого?

— Наверное… — отозвался Глеб, — точно этого никто не знает. Если хоть кто-то тебе благодарен, — значит, не зря живешь. Так что будь здоров, Лешунек! Выпьем за тебя. И пусть у тебя все получается.

Глеб выпил, поставил на стол свой бокал и обернулся к Марине. Она, раскрасневшаяся от вина и непривычно обильной вкусной еды, выглядела сейчас совсем юной… И очень хорошенькой. Даже черный монашеский плат не прятал, а лишь подчеркивал ее красоту.

— А ты, Марина… То есть нет, прости — сестра Феодора! Вот уж никак не ожидал от тебя такого. Уйти от мира, затвориться в монастыре — на такое решиться надо!

— Ой, трудно, наверное… — выдохнула Зойка.

— Нет, — улыбнулась она, — с Богом жить легко. Это без Него трудно!

— А почему тогда хоспис? — не унимался Глеб.

— Сначала послушание мое такое было. А потом сама попросилась там остаться. Матушка Агриппина благословила, — объяснила она.

— Сама? — изумился Глеб. — Ведь там только безнадежные… Я, конечно, и сам теперь не атлет, — горько усмехнулся он, — но жизнь свою класть на умирающих — это же почти как себя заживо похоронить! Видеть все это, ухаживать, горшки выносить… И все — чтобы продлить агонию, чтоб на пару дней подольше помучился человек! Я бы не смог.

Его слова прозвучали резко, но Феодора, кажется, вовсе не обиделась. Она задумалась, стараясь подыскать подходящие слова.

Как объяснить им, неверующим, что смерть вовсе не конец существования, а всего лишь переход к иной, новой, настоящей жизни — жизни души? И насколько важно человеку, пусть в последний день, в последний миг, но примириться с Богом и принять Его своим сердцем?

— Сколько кому осталось — только Господь решает, — твердо сказала она, — а все наши пациенты — живые люди, и помощь им нужна, как никому другому! И не только горшки выносить.

Она помолчала немного и добавила:

— Я разговариваю с ними. А потом, по ночам, — молюсь. И иногда… Не всегда, конечно, но бывает — происходит чудо.

Эти простые слова она произнесла с такой глубокой убежденностью, что за столом наступило неловкое молчание. А Феодора улыбалась тихой, таинственной улыбкой, ее глаза сияли, словно она одна знала что-то очень важное, недоступное пока остальным…

Глава 19

Сестра Феодора

Два года назад

Сестра Феодора проснулась, как всегда, в половине шестого утра. В монастыре как раз начинается утренняя служба… Здесь, в хосписе, можно дать себе маленькую поблажку — поспать на полчаса позже, но Феодора старалась это время посвятить молитве.

Губы шептали знакомые слова, а мысли отчего-то были далеко. Четко, словно на картинке, Феодора видела маленькую деревянную церковку, утопающую в снегу, и рядом — старый, но крепкий бревенчатый дом, ставший для нее почти родным… А может, и больше того!

Только здесь Марина поняла, что быть с Богом — это все равно что жить в доброй и любящей семье, где тебе всегда помогут, и поймут, и простят, что бы ни случилось.

Кажется, вечность прошла с тех пор, как Анна Николаевна, тетя Аня, буквально за руку привела ее сюда. Даже через двадцать лет после переезда в Москву она осталась усердной прихожанкой родного прихода! «Здесь как-то душой отдыхаешь», — любила повторять она. При первой возможности она садилась в электричку и отправлялась сюда — пожить день-другой в тишине, помолиться…

Жизнь у тети Ани нелегкая: муж умер, пришлось одной поднимать на ноги двоих детей, много и тяжело работать, но ни уныния, ни раздражения эта женщина в свое сердце никогда не допускала.

И мимо нее тогда, на вокзале, не смогла пройти равнодушно.

Феодора тяжело вздохнула. Стыдно вспоминать, какой она была — озлобленной, изверившейся во всем, погрязшей в собственных грехах… Страшно подумать, что такой могла и умереть. Но милостив Господь, бесконечно милостив!

Приход оказался далеким, захолустным. Священник, отец Николай — огромный, широкоплечий, с окладистой седой бородой и прозрачно-светлыми детскими глазами, похожий на постаревшего русского богатыря с картины Васнецова, — был вдов и бездетен. Хозяйство в доме вела его сестра, монахиня Агриппина. Появлению Марины она вовсе не удивилась, только коснулась ладонью ее щеки и сокрушенно покачала головой.

Что было дальше — Марина помнила туманно, отрывочно. Кажется, она долго плакала, но слезы были легкие, приносящие успокоение и освобождение от прошлого, а потом сбивчиво рассказывала про свою непутевую жизнь. Матушка Агриппина тихо гладила ее по плечу и приговаривала что-то ласковое и успокаивающее, словно и в самом деле была ее матерью.

После этого в душе Марины будто перевернулось что-то. Каждый день она засыпала и просыпалась счастливой, скоро выучилась молиться и даже сама себе удивлялась: почему ей совсем не хочется возвращаться в Москву, к прежним друзьям и занятиям? Стихи и песни больше не рождались, не шли на ум, но и это вовсе не печалило ее. Даже пристрастие к белому порошку отступило, и ломка уже не повторялась…

Теперь как о самом большом счастье девушка мечтала о том, чтобы остаться здесь навсегда. Она старательно, хотя и неумело помогала по хозяйству, копала картошку в огородике, постигала тонкости засолки грибов и шинковки капусты. «Пища должна быть простой, полезной… но не слишком вкусной! — часто говорила матушка Агриппина. — Дабы не впасть человеку в грех чревоугодия и не отдаляться от Господа».

Вот последнее как раз у нее не очень-то получалось. Таких пирогов с капустой Марина никогда в жизни не ела! И рассыпчатая гречневая каша исходила восхитительным ароматом, и грибочки с луком сами просились в рот…

— Ешь, ешь детка! — говорил, бывало, отец Николай. — А то вон какая худенькая, в чем только душа держится!

Большую часть времени этот на диво спокойный и добрый человек пребывал в немного отстраненном, тихо-радостном состоянии духа. Лишь воспоминание о покойной супруге иногда нарушало его. В такие минуты он становился сумрачен, молчалив, рассеян и долго мог сидеть на одном месте, глядя в одну точку, думая о чем-то своем…

— Уныние — грех! Вам, отец Николай, это лучше других знать надо, — бывало, наставляла его матушка Агриппина.

Потом вздыхала, отирала набежавшую слезу и добавляла уже другим тоном, тихо и жалостливо:

— Сам же знаешь, Олюшке там лучше. Ты уж не огорчай ее!

И отец Николай покорно кивал. Сестру он немного побаивался. Недаром ведь она была старшей в большой семье! Все вокруг давно привыкли звать ее «матушкой», и она действительно пыталась взять под свое крыло каждого, кто вольно или невольно сталкивался с ней: и родственников, и прихожан в церкви, и даже хулиганистых деревенских мальчишек…

Когда матушка Агриппина молилась «за все православные христиане», глаза ее горели таким огнем, что казалось, будь ее воля — усыновила бы всех.

Жизнь в приходе текла своим чередом — размеренно и неспешно. В обветшавшую церковь, лишь по недоразумению не разрушенную еще в тридцатые («Господь не попустил!» — утверждала матушка Агриппина), ходили только старухи из окрестных деревень, хотя отец Николай аккуратно проводил все предписанные каноном службы.

Иногда приезжала тетя Аня. В приходе она была совсем как своя и, кажется, даже чувствовала себя здесь как дома больше, чем в Москве. «Мне бы только младшего поднять, доучить — тогда можно и в монастырь уйти!» — мечтательно говорила она и тут же начинала помогать матушке Агриппине по хозяйству. После церковной службы лицо ее хорошело, молодело, разглаживались морщины, тихо сияли глаза…

— Вот и дал Господь светлый день! — говорила она и радостная, успокоенная отправлялась пешком на станцию. А идти до нее километра три, не меньше!

Но бывало, являлись и очень странные гости… Из города на дорогих машинах приезжали хорошо одетые люди. Они подолгу толковали о чем-то с отцом Николаем, запершись в его комнате, а потом поспешно уезжали, словно убегая, спасаясь от чего-то.

После таких визитов он сокрушенно качал головой, повторяя: «Эх, грехи наши тяжкие…» — и торопился занять себя какой-нибудь работой, словно стараясь отвлечься. Поначалу Марина немного удивлялась, что старик в заплатанной рясе искренне жалеет этих молодых, здоровых, вполне обеспеченных и благополучных людей, но скоро перестала.

Однажды в сырой и ветреный ноябрьский день по раскисшей от многодневных дождей единственной дороге прикатила новенькая, сверкающая лаком иномарка. Из машины выпорхнула заплаканная дамочка в дорогой шубе — и сразу кинулась к священнику. Всхлипывая и комкая в руках мокрый насквозь кружевной платочек, она говорила:

— Я хочу заказать поминальный молебен по моей Люсеньке! Батюшка, очень прошу вас… Хочу, чтобы душе моей девочки было легче. Она ведь попадет в рай? Попадет непременно, я знаю! Если бы вы только знали, какая она была умница, какое чудесное существо! Она меня так любила… Придешь домой усталая, а она встречает, виляет хвостиком, ласкается — сразу сердце отойдет!

Только сейчас Марина поняла, что речь идет о собаке. Понял и отец Николай. В первый миг он сурово нахмурился, готовясь дать гневную отповедь бестолковой «захожанке» — так он называл людей, которые не приходят, а заходят в церковь, повинуясь моде или в надежде вымолить себе какие-то из необходимых, по их мнению, жизненных благ, но горе женщины было так неподдельно и она смотрела с такой надеждой, что священник смягчился.

— Люсенька, говорите? А она крещена ли была? — очень серьезно спросил он.

— Н-нет, — растерялась женщина и даже плакать перестала.

— Тогда простите, никак не возможно, — он развел руками, — молитесь келейно!

Дамочка уехала, немного успокоенная, а отец Николай лукаво усмехнулся, сказал непонятно: «Блажен идеже милующий скоты» — и вынес дворовой собаке Альме большую миску наваристой похлебки и мозговую кость.

Осень выдалась длинная, и снег выпал только перед самым Новым годом, а в феврале вдруг задули метели, ударили морозы… Зима лютовала, словно спохватившись за упущенное время, и торопилась взять свое. Дом священника порой заметало до самых окон, и тепло от печки совсем выдувало под утро.

В одну из таких ледяных метельных ночей ветер завывал, словно дикий зверь или неупокоенная бесприютная душа, обреченная на вечные скитания. Отец Николай с матушкой Агриппиной и Марина уже поужинали и собирались, помолясь, ложиться спать, но вдруг вдалеке, на дороге, показался свет фар. Странно было, кого только занесло на проселок в такую погоду. Ревел мотор, и машина отчаянно рвалась вперед, пробиваясь сквозь снежную мглу.

— Неужто к нам? — матушка Агриппина тревожно выглянула в окно. — Хороший хозяин собаку не выгонит…

И верно. Через несколько минут во дворе остановился огромный черный джип, больше похожий на боевую технику, чем на обычный автомобиль. Из него вышел широкоплечий мужчина и направился прямо к дому — уверенно, по-хозяйски… Раздался громкий, требовательный стук в дверь.

— Эй, кто там есть, открывайте!

Дворовая Альма, допущенная из-за морозной погоды в сени, тревожно подняла уши и не залилась, как бывало, звонким лаем, а глухо, утробно зарычала.

Матушка Агриппина осенила себя крестным знамением, и лицо у нее стало бледное, испуганное, даже глаза как будто запали. Никогда раньше Марина не видела ее такой! Отец Николай шагнул было к двери, но она остановила:

— Погоди.

— Что такое? Видишь, человек дожидается, да на холоде!

— Опасный он, — твердо сказала она, — кровь на нем, и немало… Нам-то, положим, все равно, мы свое пожили, но ведь Мариночка у нас… Она молодая совсем еще.

— Грех не помочь ближнему! — ответствовал священник. — На все воля Божья… И потом, дверь у нас все равно хлипкая.

Когда гость появился на пороге, Марина невольно ахнула. Во внешности его не было ничего уродливого или отталкивающего, но страшен был этот человек, очень страшен… Лицо совершенно застывшее, и холод тут ни при чем, глаза будто пустые дыры. Казалось, что он уже умер и лишь по какому-то странному недоразумению все еще ходит, двигается, говорит и вообще обретается среди живых.

— Ну, ты, что ли, здешний поп? — спросил он лишенным выражения голосом. Будто не человек говорит, а робот.

Но отец Николай ничем не обнаружил испуга. Незваного гостя он приветствовал вполне радушно:

— Здравствуйте! Проходите в дом. Замерзли, поди? Мариночка, посмотри-ка, детка, чай еще не остыл у нас? С мороза горячего выпить — первое дело!

— Не надо — так же монотонно ответил он, глядя прямо перед собой.

— Если хотите исповедаться — можете здесь переночевать, а завтра с утра прошу в храм, а если просто поговорить… Пойдемте со мной.

Отец Николай показал на дверь, ведущую в маленькую комнатку, которую называл «своей кельей». Странный посетитель, не говоря ни слова, направился за ним.

До самого рассвета Марина не сомкнула глаз. Она пыталась молиться, но не могла. Было очень страшно: как там отец Николай? Такой простодушный, добрый, беззащитный — наедине с этим чудовищем… Наконец, уже под утро, она не выдержала — поднялась с постели и тихонько стала у плотно притворенной двери, напрягая слух, стараясь уловить, что происходит там, но смогла разобрать лишь обрывки разговора:

— Где он, ваш Бог? Как такое допускает? Я всю жизнь его ждал, а мне пятьдесят уже! Ничего для него не жалел… Он же маленький был, понимаешь ты? Маленький, а так мучился…

— На все воля Божья! Не плачьте о младенце. Дети — ангелы, сразу в рай попадают. За вас теперь свой молитвенник есть перед Богом. За ваши грехи…

Послышался глухой удар, раздался какой-то странный звук, похожий на звериный рык. Забыв обо всем, Марина приоткрыла дверь… И увидела такую картину: страшный ночной гость рыдал в голос, уронив голову на стол, и широченные плечи вздрагивали, а отец Николай стоял рядом и утешал, словно обиженного ребенка.

С тех пор в приходе стали твориться самые настоящие чудеса. Сначала на нескольких машинах приехали какие-то крепкие, молчаливые молодые люди в кожаных куртках. Они аккуратно выгрузили и установили обогреватель какой-то диковинной конструкции и новый холодильник, огромный, под потолок, забили его продуктами, не слушая ни вопросов, ни возражений, и удалились.

— Что ж теперь делать-то со всем этим? — сокрушалась матушка Агриппина. — Хорошо еще, что пост не начался…

Дальше — больше. Весной застучали молотки, завизжали пилы, и вместо старого дома, где ютились священник с матушкой, словно по волшебству вырос настоящий терем. Реставрировать старую церковь приехали специалисты из Москвы, и вот уже потемневшие иконные лики сияют, будто обретя новую жизнь, и золоченые купола вздымаются в небо…

Иван Петрович (тот самый ночной гость, так напугавший Марину) приезжал регулярно. Теперь его лицо уже не казалось мертвым… Этот большой и сильный человек выглядел ребенком, который пробудился после ночного кошмара и все никак не может поверить, что мама рядом и под кроватью не прячется страшный бука.

В приход зачастили богомольцы и паломники. А еще через два года рядом вырос красавец-монастырь в честь Святой Троицы. Настоятельницей стала матушка Агриппина, а Марина оказалась в числе первых пяти девушек, принявших постриг.

Проводить обряд нарочно приехал архиепископ Сергий — бывший однокашник отца Николая по семинарии. Сдвинув седые кустистые брови, он строго вопрошал:

— Что пришла еси, сестра, припадая ко святому жертвеннику и ко святой дружине сей?

Сестры хором отвечали:

— Желая жития постнического, Владыка святый!

— Желаеши ли сподобитися ангельскому образу и вчинену быти лику инокующих?

— Ей, Богу содействующу, Владыка святый!

— Претерпишь ли всякую тесноту и скорбь иноческаго жития царствия ради небеснаго?

Вопросов было много — и про целомудрие, и нестяжание, и про послушание игуменье… Безвестный автор древнего обряда, кажется, все предусмотрел! Наконец настал самый торжественный момент — собственно пострижение. Все чувствовали, что после него пути назад уже не будет…

По обычаю архиепископ нарочно ронял ножницы, их нужно было поднять в знак того, что уходишь из мира добровольно. Марина очень волновалась, но первые два раза справилась вполне успешно, а вот на третий случилась неожиданная заминка. Казалось, что самый воздух стал плотным, осязаемым и рука натыкается на невидимую преграду.

Собравшись с силами, Марина всем телом рванулась вперед — и преодолела сопротивление!

Сразу стало легко. Тело как будто утратило грубую земную тяжесть, и на секунду Марине показалось, что она вот-вот воспарит. Щелкнули ножницы, и на пол упали длинные пряди черных волос. Глядя на них, Марина всем сердцем, всей душой ощущала, что она — прежняя — умерла, зато родилась для новой жизни.

— Потом, когда сестры и прихожане по очереди подходили поздравить ее, на вопрос «Как тебе имя, сестро?», гордясь и радуясь, она впервые отвечала:

— Феодора…

Первые полгода в монастыре прошли как один день. Но однажды матушка Агриппина позвала ее к себе в келью и объявила о новом послушании — ухаживать за больными в хосписе, что недавно выстроил Иван Петрович. Тогда Феодора даже не знала, что это такое… Она чувствовала себя праматерью Евой, изгнанной из рая, и, с трудом сдерживая слезы, спросила:

— За что, матушка? В чем согрешила?

— Не «за что», а «чего ради», — спокойно ответствовала матушка. — Кому, кроме тебя, могу такое доверить?

И Феодора смирилась. Поначалу, конечно, было тяжело. Все виделась мамина голова на больничной кровати, ее изможденное лицо и почти высохшее, истаявшее тело… Бывало, она плакала ночами, жалея своих подопечных, и неустанно молилась за них. Легче было привыкнуть к виду физических страданий, гноящихся язв и пролежней, чем к той бездне отчаяния, что поглощает человека без остатка, и это когда впереди остается совсем немного времени для того, чтобы подготовиться к переходу в вечную жизнь!

В который раз удивлялась Феодора, как же трудно жить без Бога! К старости человек еще мягчеет душой, становится мудрее, да и страсти мирские терзают меньше, суетные желания отступают, и остается еще время, чтобы увидеть ясный свет — там, впереди… Но умирать молодым, когда впереди еще так много, кажется ужасно обидным и несправедливым. Многие впадают в грех отчаяния, и трудно достучаться до их разума, занятого лишь жалостью к себе, и до испуганной, мятущейся души.

Феодора вспомнила Таню — совсем молодую девушку, что поступила в хоспис недавно, недели две назад. Бедняжка…

Узнала о своей болезни, когда сделать уже ничего было нельзя. Болезнь протекала незаметно и, когда спохватились, перешла уже в четвертую стадию. Большую часть времени девушка теперь либо дремлет, одурманенная успокаивающими и обезболивающими препаратами, либо плачет — тихо, жалобно и безутешно. Просто сердце разрывается при взгляде на нее…

Таню Феодора особенно жалела и однажды, как могла, попыталась утешить ее:

— Не плачь, лучше попробуй помолись — легче станет! А хочешь — батюшку позову?

Таня отчаянно замотала головой. Откуда только силы взялись!

— Нет, нет, не надо, пожалуйста!

Феодора даже отступила на шаг назад от изумления. Вокруг Тани она увидела что-то странное, нехорошее. Словно серый туман окутал тонкую девичью фигурку, еле проступающую под одеялом, и она постепенно таяла, пропадала в нем… Видно, бедняжку гложет не только физический недуг, но и воспоминание о чем-то плохом, — скорее всего, о грехе, совершенном в прошлом. Феодора присела рядом с ней на кровать, поправила растрепанные волосы, провела по лбу прохладной ладонью.

— Не бойся, Господь простит! — тихо сказала она.

Но Таня упрямо качала головой.

— Меня не простит. Сама себя простить не могу.

Феодора недоумевала. Непонятно было, что ж такого смогла натворить эта милая, интеллигентная девочка. Вроде бы давно миновали те лихие времена, когда мальчики массово шли в бандиты, а девочки — на панель. Те, кто сумел выжить, остепенились, взялись за ум, а подрастающие стараются получить образование, устроиться на хорошую работу, сделать карьеру… До болезни Таня работала в крупной компании, ее жизнь была интересной и наполненной: она путешествовала, занималась спортом, были у нее и друзья, и любимый человек… Правда, в хоспис к ней почему-то приходила только мама.

На руках у Феодоры, случалось, уже умирали люди, но Таню было особенно жалко. Ведь совсем девочка еще, глупая, запутавшаяся… Разве можно ей такой уходить?

И теперь, в предрассветный час, Феодора горячо, истово молилась. Она просила Бога сжалиться над рабой Его Татьяной, дать ей покой и радость, утолить ее печаль, исцелить ее тело и душу.

Таня Рогова открыла глаза. Было темно, и она не имела представления о времени… Да разве сейчас это имеет значение? Тем более для человека, которому совсем скоро придется умереть.

А ведь совсем недавно она была молодой, здоровой, успешной… В ее жизни все разыгрывалось как по нотам: сначала английская спецшкола, потом институт, а сразу после окончания совершенно случайно подвернулась хорошая работа.

Таня трудилась менеджером по персоналу в крупной компании и не уставала радоваться своей удаче. Хорошая зарплата, сплоченный коллектив, перспективы… Что еще надо человеку для счастья?

На Новый год был запланирован корпоративный тренинг в загородном пансионате. Раньше Таня никогда не принимала участия в таких мероприятиях, и потому немного волновалась. Даже ночь почти не спала, все ворочалась с боку на бок…

Утром Таня поднялась разбитая, с тяжелой головой, и даже хотела было остаться дома, сославшись на усталость и нездоровье.

А что? Поставить елку, выпить с мамой по бокалу шампанского, посидеть немного вместе у телевизора и лечь спать… Тихо, скромно, по-семейному. Со своим бойфрендом Никитой Таня рассталась две недели назад из-за нелепой ссоры, и ничего лучшего ей все равно не светит.

На секунду представив себе эту картину, Таня почувствовала, как скулы сводит от скуки. Она проворно вскочила с постели и поспешила отогнать эти мысли как малодушные, упадочнические и недостойные активного и целеустремленного человека.

«Долой скучную обыденность! — сказала она себе. — Сегодня первый день твоей оставшейся жизни!»

Ну, просто как в воду глядела.

День выдался ясный, морозный. Таня даже посмеялась над своими нелепыми страхами. Выбраться за город из Москвы оказалось очень приятно! Там — сыро и слякотно, все как сумасшедшие бегают по магазинам, закупают продукты к праздничному столу, будто на месяц вперед запасаются. А здесь — красота! Чистый воздух, нетронутый снег, и вековые ели стоят присыпанные алмазной пылью, сверкающей на солнце.

В пансионате их встретили тренеры из консалтингового агентства. Эти ребята, немного похожие на роботов-андроидов из американских фильмов, с неизменными, будто приклеенными улыбками и странно одинаковыми лицами, всегда вызывали у нее неоднозначные чувства. Но сейчас даже они показались почти милыми. Всех быстро разбили на команды, объяснили нехитрые правила, и началась игра.

Поначалу было даже весело. Копаться в снегу, стараясь отыскать позолоченный елочный шарик — как будто снова вернуться в детство… По условиям игры переговариваться запрещалось.

Участники были связаны веревками, чтобы можно было подавать сигналы и координировать действия, и это тоже было забавно — чувствовать себя как одно целое, когда победа команды становится победой каждого! Когда Леша из пиар-отдела торжественно поднял над головой елочный шарик, сверкающий на солнце, как чистое золото, Таня даже подпрыгнула от радости. «Ура! Наши победили!»

За ужином все шутили, смеялись, и Тане казалось, что за столом собрались не коллеги по работе, а большая дружная семья. Она выпила три рюмки «Хенесси», по телу разлилось приятное тепло, и настроение было веселое, проказливое, самое что ни на есть новогоднее. Хотелось петь, танцевать, дурачиться, играть в снежки, делать смешные и милые глупости…

Потом, уже ближе к полуночи, все зачем-то отправились в сауну. Это было немного странно, но Таня не слишком удивилась. Наверное, просто традиция такая! Как в том фильме, который всегда показывают под Новый год. «Тридцать первого декабря мы с друзьями ходим в баню…» Она еще подосадовала, что не захватила с собой купальник, но оказалось, что легко можно обойтись и без него. Странно, конечно, было наблюдать коллег по работе, расхаживающих по парилке и предбаннику, завернувшись в белоснежные простыни, но, с другой стороны, в бане никто в костюмах не ходит! «Наверное, так и должно быть, — подумала Таня, — здесь все свои, все друзья… Так к черту эти глупые комплексы!»

Сначала кто-то предложил поднять бокалы за старый, уходящий год, потом — за то, чтоб новый был не хуже… В голове зашумело, но вместе с опьянением нарастала и тревога. Таня видела, как простыни как будто случайно спадали с разгоряченных тел. Девушки с визгом плескались в бассейне, и никто не обращал особого внимания на их наготу. Общее веселье стало казаться каким-то неестественным, даже опасным… Таня хотела было потихоньку исчезнуть, но дверь почему-то оказалась заперта.

Дальше все было как в дурном сне. Скопище совокупляющихся тел, стоны, вздохи… Таня и подумать бы не могла, что ее коллеги, такие выдержанные, спокойные, строгие на работе, способны вытворять такое! Куда там оргии в Древнем Риме или немецкие порнофильмы… И хуже всего было то, что она и сама в этом участвовала!

Таня не помнила, как закончилась вечеринка, как она добралась до своего номера и рухнула в постель. На следующее утро она с ужасом думала о том, как будет смотреть в глаза коллегам, но все вели себя как ни в чем не бывало. К завтраку собрались свежие, выспавшиеся, благоухающие легкими парфюмерными ароматами и почти без следов бурно проведенной ночи. За столом шутили, смеялись, обменивались новогодними пожеланиями и вели себя вполне непринужденно…

Все, кроме Тани. Она чувствовала себя отвратительно, вымученно улыбалась и не могла дождаться того момента, когда все, наконец, разъедутся по домам.

До Москвы она добиралась долго. Вести машину оказалось почему-то очень трудно, хотя в обычное время Таня довольно ловко управлялась со своим маленьким шустрым автомобильчиком.

По пути ей даже стало плохо: перед глазами вдруг потемнело, к горлу подступила тошнота… Таня еле успела свернуть к обочине, нажать на тормоз, выскочить из машины и отбежать в сторону.

Съеденный завтрак остался на снегу, но легче не стало.

«Наверное, просто съела что-то несвежее!» — решила она, но дурнота все не проходила, а где-то в потаенном уголке сознания, словно червячок, поселился холодный липкий страх.

Вернувшись домой, Таня уговаривала себя, что ничего особенного не произошло. Просто она слишком закомплексованная и старомодная, надо смотреть на вещи проще… Но ничего не помогало. С каждым днем становилось только хуже.

Длинные новогодние праздники прошли словно в тумане: Таня почти не выходила из дома, ни с кем не общалась и большую часть времени дремала на диване, завернувшись в пушистый клетчатый плед. Видеть она никого не хотела.

Мама даже волноваться начала, не заболела ли она.

— Нет, нет, наверное, просто устала! — отвечала Таня.

Разговаривать ни с кем не хотелось, даже с мамой. Любое движение было почти мучительно. Звуки, запахи, яркий свет — все раздражало. Хотелось только одного — чтобы все оставили ее в покое! И спать, спать…

Но и сны не приносили успокоения. Казалось, что-то тяжелое, тревожное наваливается на нее, давит и душит. Однажды Тане приснилось, что она беременна, но внутри ее тела растет не ребенок, а странное многорукое и многоголовое чудовище.

Растет — и пожирает ее изнутри…

Таня очень испугалась. Она извела целую кучу тестов на беременность и каждый раз, увидев одну-единственную розовую полосочку, вздыхала с облегчением, но ненадолго. Умом она понимала, что все это глупости и беспокоиться не о чем, но тревога в душе только нарастала.

Когда праздники закончились, Таня решила раз и навсегда покончить со своими страхами и отправилась на обследование. Благо, компания обеспечивает хороший соцпакет и страховку в дорогой клинике… Она очень надеялась, что врачи сумеют развеять ее опасения, но получилось наоборот. Диагноз прозвучал как приговор: рак матки в четвертой стадии. Все, поздно, лечить бесполезно и помочь уже нельзя…

Потом, уже в хосписе, из разговоров товарищей по несчастью Таня узнала, что в какой-то степени ей даже повезло. Из-за молниеносного течения болезни удалось избежать тяжелого лечения, операций, химиотерапии… Миновать все круги ада, уготованные онкологическим больным, и угодить сразу в последний.

Узнав о страшном диагнозе, Таня совершенно растерялась. Совсем недавно у нее было столько планов, надежд и целая жизнь впереди, и вдруг оказалось, что времени почти нет. А она ведь ничего не успела… И уже не успеет никогда. Это ведь только в кино смертельно больная героиня может и встретить любовь всей своей жизни, и даже ребенка родить за два часа экранного времени, но ведь в реальности все обстоит совсем иначе! Смерть груба и грязна, она приносит не красивое увядание осенних цветов, а боль и унизительное чувство беспомощности. Какая уж там любовь, если живешь от одного укола обезболивающего до другого и не можешь самостоятельно дойти до туалета!

Поначалу мама пыталась ее поддержать, как могла. Она даже с работы ушла, чтобы ухаживать за ней, но Тане от этого было только хуже. Тяжело было каждый день смотреть ей в глаза, видеть ее отчаяние… И думать о том, что мама, несмотря на диабет и гипертонию, проживет еще много лет, а ее самой уже не будет.

Но мама не сдавалась. «Я мою Танечку никому не отдам!» — повторяла она, словно заклинание… Только когда Таня однажды кричала всю ночь из-за того, что кончилось обезболивающее, мама решилась определить ее сюда.

До сих пор она чувствует себя виноватой за это, и, когда приходит, глаза у нее как у побитой собаки.

Так Таня оказалась в хосписе. Почему-то она представляла себе это заведение в виде мрачного каземата с серыми стенами и решетками на окнах. Но, против ожидания, дом в тихой парковой зоне на окраине Москвы выглядел совсем не страшным, даже симпатичным — что-то вроде барской усадьбы предпрошлого века на фоне заснеженных деревьев.

По правде говоря, ей было уже все равно, где и как провести последние дни, лишь бы меньше приходилось страдать. А здесь, по крайней мере, не приходится унижаться, выпрашивая обезболивающее. Медсестры снуют по коридорам неслышными шагами, разговаривают вполголоса и, кажется, способны понять своих подопечных с полуслова, даже без слов — по одному взгляду, движению бровей, невнятному шепоту или стону…

Никто из них не приходит на работу с ярким макияжем, маникюром, взбитыми прическами, и не потому, что это запрещено, — просто как-то не принято.

Часто в белоснежных больничных коридорах мелькают темные одежды монахинь. Они ухаживают за умирающими, тихо и ловко выполняя самую тяжелую работу, и не отворачиваются ни от пролежней, ни от гноящихся ран. И молятся без конца, шепча свои молитвы… Наверное, проще жить, если веришь в Бога, в бессмертие души, в справедливое воздаяние и воскресение после смерти. Но ей, неверующей, не дано такого! И впереди — только темнота небытия, пустота, которая вот-вот поглотит ее.

Таня перевернулась на бок и тихо всхлипнула. Было очень жалко себя, такую молодую и неизвестно за что обреченную на смерть. Этих тревожащих мыслей, этой изматывающей жалости к себе Таня боялась почти так же сильно, как приступов боли. Очень хотелось, чтобы поскорее пришла сестра и сделала укол, чтобы можно было снова погрузиться в полусон, не думать, не чувствовать… Может быть, даже умереть, так и не ощутив этой границы перехода от жизни к смерти. Усыпляют ведь больных собак, чтобы не мучились, так чем же люди хуже?

Но сегодня что-то было не так, как обычно. Таня попыталась понять, что именно, прислушалась к себе… И вдруг поняла, что у нее ничего не болит! Это было странно. Но еще больше ее удивило другое: очень хотелось есть, просто до дрожи. Такое было с Таней только раз в жизни, когда она решила похудеть и села на жесткую диету. Бывало, плакала даже, по ночам прокрадываясь к холодильнику, и в конце концов решила, что незачем так себя мучить.

Таня потянулась к кнопке звонка. Сейчас ей вдруг очень захотелось увидеть рядом живое человеческое лицо, поговорить с кем-нибудь, рассказать о том, что с ней происходит…

Резкая, настойчивая трель звонка разорвала хрупкую предутреннюю тишину в келье Феодоры. Она вздрогнула от неожиданности, по привычке осенив себя крестным знамением, поправила чуть сбившийся апостольник на голове и поспешила в палату к Тане.

Войдя, она на мгновение замерла на пороге. Ей показалось, будто что-то здесь было не так, как обычно, сама атмосфера стала другой и в воздухе уже не витает дух отчаяния и обреченности. Это было совершенно невероятно, невозможно…

— Что, Танечка, больно? — спросила она. — Сейчас сестру позову укол сделать.

Феодора привычно склонилась над больной, поправила подушку… И тут заметила, что глаза девушки странно блестят и даже щеки чуть порозовели!

— Нет, не надо сестру! — покачала головой Таня. — Мне бы супчику, куриного, как мама варила! Вы позвоните ей, хорошо? Пусть принесет…

— Да, да, конечно, позвоню… — забормотала Феодора и, всплеснув руками, выскочила из палаты. Раньше ничего подобного ей видеть никогда не доводилось! Одно дело — читать об исцелениях безнадежно больных, о том, что для Господа нашего нет ничего невозможного, надо только молиться и верить…

И совсем другое — самой стать свидетелем чуда.

Глава 20

Теперь твоя очередь

Сейчас

Феодора закончила свой рассказ и замолчала. Ее глаза сияли, и на мгновение всем показалось, что прекрасное лицо испускает какой-то особенный, внутренний свет. Разве что нимба над головой не хватает!

— А что стало с той девушкой? — подала голос Зойка. — Она осталась жить? И поправилась?

— Да, — кивнула Феодора, — осталась жить… Только совсем по-другому, чем раньше.

С тех пор прошло почти три года. Таня жива, здорова и прекрасно себя чувствует… Но вряд ли ее узнал бы кто-нибудь из прежних знакомых.

В каком-то смысле она стала совсем другим человеком.

Теперь Таня регулярно ездит в монастырь и приходит помогать в хосписе. Само ее присутствие вселяет надежду в обреченных. Маленькую, слабую, но все-таки… Если возможно такое, стоит бороться за жизнь до последнего дня, до последнего вздоха!

— А потом еще были такие случаи? Ну, чтобы кто-то выздоровел? — спросил Алексей.

— Да, были…

Феодора кивнула. Теперь, по прошествии времени, она научилась видеть рак, как узел неразрешенных проблем и противоречий, который, затягиваясь крепче и крепче, давит и душит человека, пока не убьет совсем. Но иногда этот узел удается развязать!

Примирившись с собой и с Богом, покаявшись в грехах, человек может спасти свою душу и спокойно уйти…

Но бывает, что освободившаяся душа спасает и тело. Рак отступает, и безнадежный больной покидает хоспис на своих ногах! Даже врачи разводят руками и говорят что-то о спонтанной ремиссии. Да какая разница, как называть чудеса, что являет Господь людям от великой милости своей!

Важно, что иногда они все-таки случаются…

Феодора вспомнила Анну — удивительно красивую женщину лет пятидесяти, очень умную и образованную, исполненную большого достоинства. Она была словно мраморная античная статуя — такая же безупречная, невозмутимая… И холодная.

Даже здесь, в хосписе, никогда не давала волю чувствам, была безукоризненно вежлива и спокойна, и оставалось только догадываться, что творится в ее душе. Лишь однажды, заглянув в ее глаза, Феодора увидела такую бездну отчаяния, такое давнее, тайное, невысказанное горе, что не выдержала и отвернулась. В ту ночь она особенно горячо, истово молилась Богу и просила Его даровать свою милость этой женщине, чтобы она снова почувствовала себя живой, освободив свою душу из каменного плена…

А на следующий день Феодора увидела, как в палату Анны вошел высокий седой мужчина в военной форме с огромным букетом алых роз. Она лежала в постели (вставать уже не могла) и, по обыкновению, читала.

Увидев посетителя, женщина уронила книгу, вся подалась навстречу… И треснула каменная маска! Мраморная невозмутимость рассыпалась мелкими осколками, и под ней предстало настоящее лицо — живое и нежное.

Феодора тихо вышла из палаты. Она боялась произнести хоть слово, дабы не спугнуть, не сглазить благое волшебство, накрывшее этих двоих сияющим покровом, но ее сердце уже знало, что будет дальше, и ликовало. Пройдет совсем немного времени — и Анна покинет хоспис под руку с любимым. Но Феодора и сейчас уверена, что настоящее чудо произошло именно в эту минуту.

А недавно в хоспис попал мальчик по имени Цолак. Двенадцать лет, совсем ребенок! Его привезли умирать, он почти не приходил в сознание, и даже измученные родители уже смирились с мыслью, что их единственный сын совсем скоро уйдет. Просили только об одном: лишь бы меньше ему страдать. Отец даже монахиням пытался совать деньги, чтобы присмотрели, помыли, поменяли белье…

Отчего-то сразу было заметно, что деньги эти — последние, что семья почти дошла до нищеты. Так складывают купюры только бедные люди.

Отец мальчика выглядел таким потерянным! Несчастье словно придавило его к земле — седая голова, согнутые плечи, скорбные глаза… Но Феодора ясно видела, что недавно он был совсем другим — вальяжным, преуспевающим, в дорогом костюме. Были и вечеринки в сауне с доступными девочками, и сменяющие друг друга любовницы. Все чаще они ссорились с женой, все чаще звучало холодное, жесткое, железом лязгающее слово «развод», и каждый раз черноглазый мальчик с длинными ресницами и нежным ртом вздрагивал, как от удара. Он так хотел, чтобы мама и папа навсегда остались вместе и любили друг друга!

Теперь мальчик лежит на больничной кровати, и восковая бледность его лица кажется почти мертвенной. Родители весь день проводят у его постели, словно хотят напоследок наглядеться на свое дитя, дать ему всю любовь и заботу, что не успели раньше. Домой они уходят только вечером, и мужчина бережно поддерживает жену, идя по длинному коридору. Теперь совершенно очевидно, что эти двое останутся рядом до конца своих дней…

Но не слишком ли дорогой ценой за это заплачено?

И снова Феодора молилась, не смыкая глаз, всю ночь. Утром другая монахиня, сестра Евлалия, нашла ее распростертой на полу без сознания… Она перепугалась, позвала врачей, сестер, и общими усилиями они привели Феодору в чувство. Только потом ей рассказали, что Цолак пришел в себя! Теперь он еще слаб, но окончательно вышел из комы, говорит, смеется, играет на компьютере и пробует самостоятельно ходить. И глаза его родителей светятся надеждой… Они боятся заговорить с ней лишний раз, и лишь однажды, улучив момент, мать вдруг опустилась на колени, схватила ее за руку и припала губами. Она отняла руку и строго сказала:

— Пожалуйста, никогда так больше не делайте. Грех.

Феодора почувствовала укол стыда. Мальчик каждый раз так ждет ее, просит, чтобы посидела рядом подольше, подержала за руку, поговорила… А сегодня она оставила своих подопечных почти на целый день!

Но разве можно сейчас покинуть своих братьев и сестер по несчастью?

Она обернулась к Глебу и тихо попросила:

— Расскажи о себе. Теперь твоя очередь…

Глеб нахмурился и опустил голову. Видно было, что говорить ему не очень хочется, и голос его звучал глухо, словно пробиваясь издалека:

— Вы все были умнее меня… И свой урок усвоили с первого раза. А я — нет. Можно сказать, второгодником оказался! — Глеб невесело усмехнулся.

Алексей искоса посмотрел на него.

— Так ты… пытался? Пытался еще раз?

Глеб кивнул.

— Было дело.

Глава 21

Вторая попытка

Четыре года назад

Жарким летним днем над городом висит тяжелое облако зноя. От раскаленного асфальта поднимается удушливое марево, от пыли и бензиновой гари першит в горле, но для миллионов людей, населяющих мегаполис или только мечтающих любой ценой оказаться среди его жителей, город этот — вожделенный рай. Здесь в небо вздымаются башни новостроек и каждая квартира продается по цене виллы в Малибу, здесь в офисах крупных корпораций трудятся день и ночь успешные люди в строгих костюмах и дорогих галстуках, здесь по ночам сверкают всеми цветами радуги огни клубов и дискотек… Здесь живут люди, определяющие судьбы огромной страны, да что там — всего мира!

Кажется, в самом воздухе — пусть даже пыльном и загазованном — есть нечто притягательное, манящее, сладкое… В нем словно витает запах больших денег, а главное — небывалых возможностей. Это — Москва!

Глеб чувствовал себя усталым и злым. Вот уже битых два часа он бродил по огромному гипермаркету «Уютный дом». В самое ближайшее время он собирался затеять в квартире грандиозный ремонт, а это действо, как известно, равносильно двум пожарам и одному ограблению.

Конечно, предстоят немалые хлопоты, расходы и неудобства, но, с другой стороны, уважающему себя человеку просто неприлично жить в берлоге со старой мебелью, отваливающимися обоями и вечно текущим краном.

Как писал когда-то вождь мирового пролетариата, «бытие определяет сознание», и этом вопросе он был совершенно прав.

Наверное, тот день, когда Глеб решил умереть, действительно стал для него важным рубежом…

Иногда ему казалось, что в каком-то смысле он действительно умер, чтобы воскреснуть уже в новом качестве. Много позже он, случалось, почитывал популярные книжонки для менеджеров из серии «стань успешным за 21 день». Глупостей там немало, но в одном их авторы совершенно правы: сила мысли формирует реальность!

Оказалось, стоит лишь принять решение — и обстоятельства послушно выстраиваются в нужной последовательности.

Вскоре после этого события он случайно встретил на улице Сергея Турова — былого завсегдатая богемных андеграундных» тусовок и неформальных мероприятий вроде переодевания памятника Ленину в костюм графа Дракулы.

Когда-то он был подающим надежды режиссером, даже получил приз «Серебряная лань» на фестивале авторского кино в Берлине.

Когда жестокий рынок начал диктовать свои законы, Туров быстро понял, что выбор у него невелик: или оставаться вечно голодным художником, или попытаться конвертировать талант в денежные знаки.

Он выбрал последнее — и не прогадал.

Как раз тогда он открыл свое рекламное агентство и сколачивал команду единомышленников. Позвал поработать и Глеба… Дело было новое, перспективы туманны, но он согласился — и сразу попал в десятку! Агентство было одним из первых на российском рынке, представлявшем собой дикое, непаханое поле. Бывший советский зритель, приученный принимать на веру все, что говорят по телевизору (почти как сводки Совинформбюро в военное время), стал на удивление податливой и даже благодарной аудиторией, так что деньги просто рекой текли.

Эх, золотое было времечко! Сейчас, конечно, уже не то… Но рекламное агентство «Имидж-плюс» по-прежнему удерживает свои позиции и приносит серьезный доход. По всем каналам крутят ролики, прославляющие шампуни, прокладки и стиральные порошки, Туров благоденствует, и Глеб, хоть и не выбился в олигархи, но стал человеком вполне преуспевающим.

Раньше ему и во сне бы не могло присниться, что за рекламный слоган в две строчки столько платят! Стоило ли не спать ночей, мучиться в поисках удачного слова, сравнения, метафоры или рифмы…

Нищая богемная юность виделась словно через мутное стекло, и на свои прежние метания Глеб смотрел снисходительно-иронически, как на болезнь роста вроде кори или ветрянки. Ну да, было всякое, забавно, конечно… Стихи писал мальчик. Да кто же их не писал?

Но ведь надо смотреть вперед, а не умиляться до пенсии над детскими игрушками и стоптанными сандаликами! Быть в тренде, соответствовать духу времени и четко отзываться на него — вот настоящий секрет успеха, и стоит постичь его — весь мир будет у твоих ног. Конечно, нефтяным магнатом ему не стать, но даже эстету и интеллектуалу вполне можно жить в свое удовольствие — отжигать в ночных клубах, пить мартини бьянко и легендарный виски «Белая лошадь», передвигаться по городу не в метро, среди стиснутых чужих тел, а на собственном автомобиле, путешествовать по всему миру…

Дискотеки Ибицы и теплое море в Египте, узкие улочки старой Праги и черный песок Канарских островов — все доступно, только захоти! Ну и, разумеется, деньги имей в кармане.

Жаль только, что иногда приходится заниматься унылой бытовухой — вот как ремонтом сейчас. Но ничего не поделаешь, приходится… Как говаривал когда-то премудрый Соломон, «и это пройдет», а значит, надо смириться с неизбежностью и выполнить все по возможности быстро.

— Молодой человек, вы бы смотрели, куда идете!

Резкий, пронзительный голос раздался над самым ухом. Занятый своими мыслями, Глеб случайно задел заваленную всякой всячиной тележку, что толкала перед собой толстая тетка в джинсах-стрейч и розовой коротковатой футболке, обрисовывающей все многочисленные складки и складочки ее тела. Вид у женщины был очень решительный, так что раскрасневшееся лицо с тяжелыми носогубными складками приобрело явное сходство с бульдожьей мордой. Первая мысль была: и как таких на улицу выпускают?

— О, извините, пожалуйста! — машинально пробормотал Глеб и отошел в сторону. Препираться с эдаким монстром совершенно не хотелось.

Но настроение испортилось еще больше. Он с тоской смотрел на окружающее его со всех сторон царство потребления. Обои невероятнейших фактур и расцветок, линолеум, паркетная доска, ламинат, плитка… Можно оформить квартиру хоть под дворец венецианского дожа, хоть под будуар куртизанки — было бы только желание и деньги, но Глеб почему-то никак не мог определиться с выбором.

Хотелось дорогой и элегантной простоты, а пестрое разнообразие только раздражало. Надо было, наверное, дизайнера нанять! Есть ведь специально обученные люди. Каждый должен заниматься своим делом…

Глеб уже совсем было собрался бросить эту проклятую тележку и отправиться домой, когда его внимание привлекла странная сцена. Какой-то парень, одетый в рубашку-косоворотку, подпоясанную витым шнурком, и широкие синие штаны, стоял возле рекламного щита с огромным логотипом «Милам» и монотонно выкрикивал:

— Подходите! Только сегодня наша компания проводит беспрецедентную акцию! Каждому купившему товаров на сумму не менее десяти тысяч рублей подарок — усовершенствованный садовый шезлонг из экологически чистых материалов с логотипом нашей компании!

Парень добросовестно старался привлечь внимание публики. Он снова и снова повторял заученный текст, а в промежутках довольно неуклюже подпрыгивал и даже пытался жонглировать мячиками с тем же логотипом, но поменьше. Вероятно, это должно было заинтересовать потенциальных покупателей, но эффект получился скорее обратный.

Люди равнодушно проходили мимо, и только малыш лет пяти остановился и уставился во все глаза.

— Мама, а что дядя делает? Он что, клоун, да?

— Пойдем, пойдем, не задерживайся! Работа у него такая, — раздраженно ответила мать, толкая перед собой тележку, нагруженную рулонами обоев, — прямо понаставили этих лоботрясов везде, не пройти, не проехать…

Глеб отвернулся и тоже поспешил отойти. Бессмысленное публичное унижение другого человека, пусть даже незнакомого, всегда вызывало в нем брезгливую жалость. Хотелось тряхнуть за плечи этого крепкого молодого парня и спросить: «Мил человек, как ты дошел до жизни такой? Неужели тебе настолько нужны деньги? Шел бы уж лучше вагоны грузить, если больше ничего делать не можешь!»

А шоу тем временем продолжалось. Парень вдруг посмотрел на часы и, словно спохватившись, принялся крутить ручку барабана, распевая во весь голос:

Если хочешь строить дачу,

Не надейся на удачу,

Приходи скорее к нам

В замечательный «Милам»!

Он лихо притопнул ногой в бутафорском красном сапоге и закончил:

Очень выгодный кредит

Все сомненья победит!

Пел он плохо, но очень старался. Чувствуется, что молодому человеку медведь не просто наступил на ухо, но и пытался его отгрызть… Видимо, чтобы в будущем не возникало желания поучаствовать в какой-нибудь дурацкой рекламной акции! К тому же мать-природа наградила его довольно пронзительным голосом.

Парень был явно из тех, кому еще в школе на уроке пения доведенная почти до нервного срыва учительница говорит: «Ты не пой, пожалуйста, только рот раскрывай».

Но не поэтому Глеб застыл на месте, вмиг позабыв о своих покупках и даже о том, зачем вообще пришел в магазин сегодня. Эти дурацкие стишки написал он сам всего два месяца назад!

В агентство пришел срочный заказ от денежного клиента. Шеф уже потирал руки, предвкушая неплохой куш, но Глеб совершенно неожиданно почувствовал, что не может выдавить из себя хоть слово — и не на шутку испугался. Творческое бессилие сродни импотенции… Даже еще страшнее!

Битый час он сидел над чистым листом бумаги (на компьютере Глеб почти не писал — сказывалась давняя привычка), вертя в пальцах любимый «паркер» с золотым пером и тупо глядя пред собой. Мысли путались, в голове мутилось от выпитого накануне, к тому же в клубе он встретил знакомого дилера… И это сейчас было хуже всего.

С некоторых пор Глеб пристрастился к кокаину.

Белый сверкающий порошок давал ему возможность вознестись над ежедневной суетой, почувствовать удивительную свободу и легкость, ту самую «невыносимую легкость бытия», о которой писал обожаемый им Милан Кундера. Конечно, все знают, что наркотики до хорошего не доводят (вспомнить хоть ту же Маринку), но Глеб успокаивал себя тем, что он не наркоман, просто балуется время от времени.

К тому же кокаин — это как бы и не вполне наркотик, скорее допинг, подстегивающий мозг и чувства! В самом этом слове было в этом от декаданса, от Серебряного века, когда великосветские томные особы хранили белый порошок, дарующий радость, в изящных серебряных коробочках с монограммами… Это тебе не герыч по вене пускать!

Но, как известно, за любое удовольствие приходится расплачиваться… Только вспоминают об этой простой истине обычно «после» а не «до». Вот и сейчас голова болит так, словно мозг вот-вот взорвется изнутри, в носу противно свербит и в мусорной корзине уже скопилась изрядная кучка запачканных кровью бумажных салфеток.

В конце концов Глеб решил прервать муки творчества хотя бы на время и отправился в курилку.

Офисный центр выстроен по западному образцу и оснащен кондиционерами, поддерживающими стерильную чистоту воздуха, и дымоуловителями на случай пожара, а помещение для сотрудников, не сумевших отказаться от пагубной привычки, стыдливо оборудовано в неприметном закутке под лестницей. Курящая часть коллектива быстро окрестила его «резервацией».

Удивительно, но самые интересные разговоры происходят именно здесь, а не в сверкающих чистотой и хай-тековским дизайном переговорных и кабинетах!

Глеб прикуривал уже третью по счету сигарету, но легче не становилось. В голове было пусто, во рту — кисло, и хотелось только одного — уйти поскорее домой, упасть на кровать и спать, спать как можно дольше… Он уже совсем было пал духом, но, как это обычно бывает, помощь пришла совершенно неожиданно.

В курилку бодро вошел Сашка Матвейчук — менеджер по работе с клиентами. Вот уж кто обладал поистине несокрушимым жизнелюбием! Его веснушчатую, вечно улыбающуюся физиономию вполне можно было бы поместить на обложку журнала «Оптимист» — и весь тираж разошелся бы без остатка.

Видеть его было неприятно почти физически. Глеб даже отодвинулся подальше, в самый угол дивана, обитого скользкой искусственной кожей, но Сашка, видимо, принял это за приглашение и плюхнулся рядом.

— Привет богеме! — радостно гаркнул он. Потом достал из кармана пачку «Мальборо», закурил, и на его лице отразилось чувство полнейшего блаженства, как у ребенка, получившего, наконец, вожделенную карамельку.

Глеб брезгливо поморщился. «Вот, блин, придурок! Думает, наверное, что очень остроумный… — с тоской думал он. — И ведь не отвяжешься от него теперь! Такие очень любят “потрындеть за жизнь”».

Доля правды в его словах действительно была. Глеб, как штучный специалист, «классный креативщик», как выражался шеф в добрые минуты (обычно после подписания «жирного» контракта), находился в компании на особом положении и, конечно, вовсю этим пользовался. Еще бы — можно не соблюдать принятый дресс-код (если, конечно, не планируется важная встреча), приходить и уходить, не слишком строго придерживаясь рабочего графика… К тому же — собственный кабинет, маленький, но свой.

Глеб иногда думал, что, наверное, сошел бы с ума, если бы пришлось, как большинству рядовых сотрудников, проводить весь день в стеклянном загончике, на виду у коллег и начальства. Хорошо еще, что шеф — человек понимающий и вполне либеральный. «Творческой личности нужна свобода! — любил повторять он и неизменно прибавлял: — В рамках разумного, конечно».

Конечно, такие привилегии вызывают жгучую зависть «офисного планктона». Ну, не может понять клерк, обреченный отбывать за своим столом восемь часов, как человек, вроде бы не загруженный работой, получает вдвое, втрое больше него и к тому же имеет нахальство жить легко и весело! «Подумаешь, сочинит две строчки — и все…» Ты сам попробуй напиши — а там посмотрим!

В другое время Глеб ответил бы зло и едко, но сейчас сил не было даже на это.

— Ох, не глумись… Без тебя тошно, — пробурчал он.

Но Сашка не унимался:

— А ты чего такой несчастный? Или муза отгул взяла?

«Вот прицепился-то! Навязался на мою голову…» Глеб исподлобья взглянул на непрошеного собеседника — и вдруг ему показалось, что в веселых, чуть нахальных Сашкиных глазах мелькнуло искреннее сочувствие. Говорить о проблемах не хотелось, но на душе было так паршиво, что хотелось поделиться хоть с кем-нибудь. Глеб задумался на секунду… И неожиданно для себя самого ответил честно:

— Ну, можно сказать и так…

В следующий момент он уже пожалел о своей откровенности. Огромный офисный зал, разделенный стеклянными перегородками, кто-то из сослуживцев зло и точно окрестил «террариумом».

Если вдуматься — террариум и есть. Сплошные змеи и гады. Чуть покажи слабину — сразу сожрут!

Но, как известно, слово не воробей, поймают — вылетишь… Отступать было поздно.

— Что клиент продает? — деловито спросил Сашка.

— Да не знаю я… — тоскливо ответил Глеб, — фигню всякую для дачников. Доски, швеллера, сайдинг… Понятия не имею, что это такое!

— А тебе и не надо! — жизнерадостно ответил Сашка. — Мы продаем не товар, а мечту!

— Ну?

Глеб все еще не мог понять, к чему он клонит. Пытаясь пробудить вдохновение, он добросовестно просматривал каталог с фотографиями черепицы, шифера, бетонных блоков, садового инвентаря, и единственное чувство, которое они вызвали у него — глубочайшую тоску и жалость к людям, добровольно отдающим свое время и силы дачной каторге. Мысль о том, что на свете есть кто-то, способный мечтать о столь приземленных и неромантичных предметах, просто в голову не приходила. Ладно бы еще сверкающий лаком автомобиль, или квартира в элитном жилом комплексе, или хоть бабский крем от морщин, создатели которого обещают каждой тетке с отвисшей мордой чудеса омоложения! Но стройматериалы и садовый инвентарь… Никогда ему не понять людей, доброй волей превращающих себя в рабов на своих шестисоточных «фазендах».

Но Сашку это ничуть не смущало.

— Ну вот! Дача — это святое. Наш человек за нее душу продаст, хоть на мою тещу посмотри. То парник ей подавай, то забор новый, то биотуалет, то душ… Задолбался уже, веришь?

Он еще долго готов был говорить о причудах капризной и требовательной тещи, но Глеб уже не слушал его. Сонное отупение прошло, и теперь он чувствовал, что решение где-то совсем близко, просто на языке вертится. Вот-вот, где-то совсем рядом…

— Знаешь, Саш, я, пожалуй, пойду, — он поднялся с дивана и загасил сигарету в пепельнице, — спасибо тебе! Теперь у меня наконец есть мысль, и я ее буду думать.

— Нема за що! — широко улыбнулся тот. — Давай, удачи тебе!

— Дача — удача… Сашка, ты гений! — просиял Глеб. — С меня причитается!

Он почти бегом устремился к своему рабочему месту, пока мысль была еще свежа и горяча, словно свежевыпеченный пирожок. Рифма, конечно, простовата, но все же лучше, чем ничего! Глеб за десять минут набросал несколько вариантов.

И вовремя.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась секретарша Оля — небесное создание с фиалково-голубыми глазами, белокурыми, тщательно уложенными романтическими кудрями, третьим номером бюста и точеной талией. Просто ходячий набор гламурных прелестей… Глеб часто задавался вопросом, что здесь натуральное, а что нет. Хотя, с другой стороны, какая разница? Главное, чтобы шефу нравилось. Прелестная Олечка одевается явно не на секретарскую зарплату, на тонком наманикюренном пальчике сверкает маленький, но чистой воды бриллиантик, и в отпуск она съездила не к бабушке на дачу, а в солнечную Доминикану! По всем стандартам журнала «Космополитен», жизнь удалась.

Жаль только, что пластические хирурги еще не научились силиконовые мозги вставлять. Красотке они бы точно не помешали. Девушка глупа как пробка, вечно что-нибудь забывает и путает, зато умеет премило улыбаться и хлопать длинными, густо накрашенными ресницами.

Всегда, но не сегодня. Небесное создание было явно не в духе, и на кукольном личике отражалось неудовольствие.

— Ну где ты ходишь? — капризно протянула она, словно Глеб опоздал на свидание. — Я звоню, звоню, а тебя нет! Шеф срочно требует. Просто как черт злой, так что учти…

Очень хотелось нахлобучить мусорную корзину ей на голову и посмотреть, какое выражение появится на ее мордашке, но Глеб сумел побороть искушение. Вместо этого он лишь раздвинул губы в фальшивой улыбке, которая вряд ли могла обмануть даже слепого, и кротко ответил:

— Спасибо, солнышко! Сейчас иду.

Шеф ждал его. Глеб давно привык к тому, что Сергей Георгиевич, хоть и стал бизнесменом, но все-таки в глубине души остался человеком творческим — артистичным, эмоциональным, даже ранимым… В хорошем настроении — душа-человек, но если уж злится — просто искры летят во все стороны, впору табличку вешать: «Не влезай, убьет!»

И сейчас, судя по всему, именно такой случай. В просторном кабинете с окнами от пола до потолка, открывающими вид на Москву, самый воздух стал горячим и едким. Шеф расхаживал взад-вперед широкими шагами, так что развевались полы пиджака, и громко отчитывал кого-то по мобильному телефону:

— Что? Оплата с отсрочкой? Да они что, уху ели? Скажи им, пусть купят рыбу! Да нет, не для ухи, блин… Зачем? Сейчас объясню! Пусть купят рыбу, отрежут ей голову и этой голове выносят мозг! Да! А мне не надо. Все, у меня люди.

Шеф с треском захлопнул крышку телефона и вопросительно посмотрел на Глеба.

— Ну?

Как всегда, он был безупречно элегантен — не человек, а ожившая картинка из журнала «Бизнес и карьера». Глеб сразу оценил и модный костюм из экологически чистого льна с легким эффектом помятости, и небрежно повязанный шейный платок, обозначающий принадлежность к творческой, даже богемной тусовке, и туфли ручной работы из мягчайшей итальянской кожи…

Но неожиданно для себя самого он вдруг заметил и другое — красноватые прожилки на лице, мешки под глазами… А главное — неизвестно откуда появившееся выражение усталости и безнадеги.

Шефа стало жалко. Глеб вдруг почувствовал, как нелегко ему поддерживать этот образ вечного плейбоя, успешного бизнесмена и баловня судьбы — и знать о том, что жизнь впустую растрачена на шампуни и прокладки, а своего, настоящего фильма ему уже не снять никогда. Разве что захватывающий триллер из жизни микробов, окопавшихся под ободком унитаза… Можно сколько угодно хорохориться, играя роль самца-молодца, менять очередную Оленьку на Катеньку, светиться на всех модных тусовках, но ведь себя-то не обманешь! Потому, наверное, он так часто напивается в одиночку, а потом бывает раздражительным и злым по утрам…

Глеб молча протянул ему листок. Он ожидал разноса, но шеф пробежал текст глазами и довольно хмыкнул.

— Нормально! Прокатит. Так и надо — просто, доступно, по-рабоче-крестьянски.

Глеб давным-давно позабыл об этой истории, но сейчас, оказавшись лицом к лицу с плодами своего труда, вдруг почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Парень все еще распевал, и его голос резал ухо каждой фальшивой нотой. Будто железом по стеклу… Острой иглой кольнула противная мысль: «А сам-то ты чем лучше? Дорогие шлюхи презирают дешевых потаскух у Трех вокзалов, но всем, в сущности, одна цена. Да пропади он пропадом, этот магазин!»

Подумав так, Глеб бросил свою тележку и быстрым шагом направился к выходу.

Домой он вернулся в отвратительном настроении. Ко всему прочему, пришлось довольно долго простоять в пробке… Глеб злился из-за того, что бездарно потратил столько времени, устал как черт, так ничего и не купил, но главное — на душе было погано. Впервые он почувствовал себя так, будто потерял что-то очень важное и дорогое, а теперь вернуть его никак не возможно.

Глеб кое-как припарковался во дворе (хотя обычно этого и не делал, ставил машину на платную стоянку) и почти бегом направился домой. Сейчас ему срочно нужно было успокоиться, прийти в себя… Где-то у него должна оставаться одна тщательно припрятанная доза!

И сейчас она ему просто необходима.

Он вихрем ворвался в квартиру, хлопнул дверью так, что задрожали старые, хлипкие оконные рамы, и принялся за поиски. Черт, ну где же он? Маленький бумажный пакетик с белым порошком был для него сейчас дороже всех сокровищ мира! Глеб знал, конечно, что хранить дома кокаин небезопасно, и потому постарался запрятать его в надежное, потайное место…

Вспомнить бы только, где оно!

Глеб старательно перерыл свой письменный стол, книжные полки, ящики секретера. На пол полетели какие-то бумаги, квитанции, счета, книги… Он стоял среди полного разгрома, усталый, злой и совершенно обескураженный.

Заветный пакетик словно испарился!

Он окинул комнату тоскливым взглядом и вдруг заметил, что между столом и книжным шкафом что-то белеет! Уже почти не надеясь, Глеб опустился на колени и сунул руку в щель, потянул…

Фу ты, черт! Опять не повезло. Чуть руку не вывихнул, поднял кучу пыли, перепачкался, а клочок бумаги оказался всего лишь старым чеком из супермаркета, который непонятно как здесь оказался. Вместе с ним на свет божий Глеб вытащил нечто странное и неожиданное — пухлый пакет в обертке из толстой коричневой бумаги с наклеенной маркой и адресом Тимура, аккуратно написанным его собственной рукой. Он весь был покрыт пылью, словно пролежал много лет в этом укромном убежище…

С минуту Глеб удивленно смотрел на свою находку. Вот что значит запустить квартиру — можно уже археологические раскопки проводить, и неизвестно, на что наткнешься в культурном слое! Как послание из другого мира, у него в руках была та самая тетрадь.

Быстро, словно кадры кинопленки на повышенной скорости, перед глазами промелькнули картины прошлого. Он словно вернулся в тот день, когда собирался покинуть этот мир навсегда и очень серьезно готовился к этому шагу. Глеб вспомнил, как даже на краю смерти беспокоился о том, чтобы заветная тетрадь попала в надежные руки, с каким душевным трепетом отправлял ее по почте другу, чтобы сберег, сохранил…

А теперь его сокровище валяется в пыли, как ненужный хлам.

Он сорвал бумажную обертку, раскрыл тетрадь наугад… Бумага чуть пожелтела и пахнет пылью, но слова рвутся со страниц живым упреком своему создателю:

Я отдам все долги,

Постараюсь, чтоб вышло с лихвою!

А кто мне задолжал — тех, наверное, просто прощу.

К небесам ухожу — и других отпускаю на волю.

Все, что держит и мучает,

Я от себя отпущу…

«Экий щедрый! Хорошо разбрасываться тем, чего не имеешь…» Глеб некстати вспомнил, что кредит за машину пока еще не погашен и на банковской карте он опять прилично залез в овердрафт. А впереди еще расходы на ремонт, которые, как всегда, окажутся гораздо больше запланированных… И, если уж быть честным до конца, большая часть его доходов за последнее время оседает в карманах дилера. За все приходится платить — и дороже всего за свободу от пустоты и скучной обыденности.

И так не хочется признаваться себе в том, что нельзя выбраться из замкнутого круга, где сегодня будет все как вчера, а завтра — как сегодня: тот же офис, те же клубы, те же телки, тот же дилер… А все потому, что от себя не убежишь, как ни старайся.

Глеб перевернул страницу. А вот другое… И как раз к месту:

Бессилие бывает хуже зла,

И не всегда осознанна расплата!

За то, что жизнь бездарно протекла,

Мы все перед собою виноваты.

«Без тебя знаю!» — проворчал он, неизвестно к кому обращаясь. То ли в пространство, то ли к себе самому…

Он стоял с тетрадью в руках и словно заново открывал то, что знал когда-то раньше, а потом забыл. В глаза бросился крупно написанный и трижды подчеркнутый заголовок «Исповедь Сатаны». Дань юношескому богоискательству… Он чуть усмехнулся, как бы снисходительно к себе — прежнему, но взгляд почти против воли скользит по строчкам:

Как этот мир на трех китах

В далекие года,

Так власть моя на трех грехах

Покоилась всегда.

И если человек готов

Отдать мне жизнь свою,

Ему я обещаю все.

Бывает, и даю!

Одним богатство подавай

И милости судьбы,

И рвутся к власти без конца

Все трусы и рабы,

Но вряд ли деньги или власть

Дадут спокойно спать,

Ты будешь лгать, ты будешь красть

И будешь убивать.

А есть другие — просто смех!

Под проповедь любви,

Чтоб осчастливить вся и всех,

Утопят мир в крови.

Ну что ж, повеселились всласть,

Что обещал — отдам:

Богатство — жадным, трусам — власть,

Идеи — дуракам.

Я вижу все, а вы во тьме

Бредете наугад…

Ах, глупый, жалкий человек,

Ну, что же ты не рад?

«Нет уж, хватит с меня!» Глеб закрыл тетрадь и отложил ее в сторону. Казалось, что эти стихи писал совсем другой человек — более юный, чистый, в чем-то наивный… И в то же время мудрый. Ему ли не знать, что у поэта нет возраста? Только вечность.

«Но то у поэта… А я теперь кто? “Классный креативщик”? Тьфу ты, даже слова какие-то нелюдские! Как говорится, хотел продать душу дьяволу, а получилось, что подарил…»

Глеб даже про кокаин позабыл — так тошно и безнадежно стало на душе. Он сидел на стуле посреди полного разгрома, сгорбившись и сжав виски ладонями. Казалось, что все его существо захлестнула изнутри мутная холодная волна отчаяния и отвращения к себе.

«Ну почему я не умер тогда? — с тоской думал он. — Предал себя — и ради чего? Чтобы писать нетленные строки про очень выгодный кредит и радоваться, когда вдохновение дарует простенькую рифму вроде “дача — удача”?»

В комнате как будто стало нечем дышать. Он рванул с шеи галстук, расстегнул рубашку, но это совсем не помогло.

Глеб вышел на балкон. На свежем воздухе стало немного легче. Ветерок обдувал лицо, ерошил волосы, словно нежно поглаживая. Смотреть сверху на город, на людей, суетящихся словно муравьи далеко внизу, было очень забавно…

А тихий, вкрадчивый голос над ухом ласково нашептывал, что решить все проблемы раз и навсегда так просто! Ничто не держит, одно движение — и полетишь вниз.

Пустота под ногами манила неудержимо. Все-таки прав был Пушкин:

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья,

Бессмертья, может быть, залог…

От осознания того, что свобода так близка и все еще можно поправить, Глеб улыбнулся. Он еще постоял немного, откинул назад непослушную прядь, падающую на лоб…

Потом перелез через ограждение и просто, без размаха, на полувздохе шагнул вниз.

Сначала было чувство полета.

Говорят, что в последние секунды перед смертью вся жизнь проходит перед глазами, но ничего подобного Глеб не испытывал. Время как будто остановилось, и ему казалось, что падение было долгим, бесконечно долгим… Это было даже красиво — вот так просто лететь!

Полет прервался неожиданно. Страшный удар о землю, хруст костей… На мгновение все его тело превратилось в сгусток невероятной, чудовищной боли. Глеб и представить себе не мог, что человеку может быть так больно! Он хотел закричать — и не смог. Из смятых, искореженных легких вырвался лишь то ли стон, то ли вздох…

И, к счастью, оказалось, что этот вздох — последний.

Потом вдруг стало легко.

Боль исчезла, и Глеб почувствовал, что медленно поднимается вверх, словно воздушный шарик, подхваченный порывом ветра. На мгновение он увидел собственное тело, распростертое на асфальте. Оно показалось жалким, некрасивым, нелепо скрюченным… Видеть себя таким было противно, но скоро Глеб понял, что теперь это не имеет абсолютно никакого значения.

Он летел вверх — все выше, выше…

К самому небу.

Сейчас

— А дальше что? — выдохнула Зойка. — Опять… Не пустили?

— Как видишь, — невесело улыбнулся Глеб, — иначе не сидел бы я здесь! Как это там говорится? Рад бы в рай, да грехи не пускают!

Он произнес это почти весело, и на губах играла привычная ироническая улыбка, но в глазах плескалась тоска, глубокая и темная, как речной омут.

Четыре года назад

Глеб открыл глаза — и тут же сразу зажмурился. Слишком уж ярким, даже ослепительным показался ему солнечный свет… Он точно помнил, что с ним случилось, и знал, что умер, но с удивлением чувствовал себя живым — более, чем когда-либо. У него ничего не болело, — напротив, в теле появилось удивительное ощущение легкости, бодрости и здоровья. Самый воздух, напоенный ароматами цветов и трав, превращал в наслаждение каждый вздох.

Снова открыв глаза, на этот раз медленно и осторожно, Глеб огляделся вокруг. Он обнаружил, что оказался в необыкновенно красивом месте. Между двух горных вершин, поросших густым лесом, раскинулась живописная долина, а дальше, внизу, расстилалась бескрайняя морская гладь… Если прислушаться — слышно, как шумят волны.

Все здесь было как будто немного преувеличено, немного слишком, как на рекламной картинке — ярко-изумрудная трава, пронзительная синева неба, невероятной красоты деревья, будто рассаженные неведомым садовником в только ему понятном порядке.

Но главное — в самой атмосфере разлито ощущение невероятного счастья и покоя. Ничего подобного ему раньше испытывать не приходилось! И кокаиновый кайф, и секс, и даже творческий экстаз, рожденный вдохновением, — всего лишь слабые, отдаленные подобия этого непередаваемого чувства.

Глеб встал и направился вниз, к морю. Зачем — он и сам не знал, просто хотелось немного осмотреться. Идти было так легко и приятно, но Глеб почти не замечал окружающей его красоты. Хотелось осмыслить произошедшее, а на ходу по старой привычке думалось лучше.

«Итак, я мертв. И, по всей видимости, нахожусь в раю… Или, может быть, это просто еще одна иллюзия. Но даже если так, почему бы и нет? По крайней мере, это приятная иллюзия, не доставляющая ни страданий, ни даже малейших неудобств. У меня есть тело, но теперь оно не чувствует ни боли, ни голода, ни усталости. Наверное, я мог бы даже ходить по воде или летать по воздуху, если бы захотел. Надо будет проверить при случае! Смерти не нужно было бояться. Разве стоит держаться за земное существование, если впереди — нечто гораздо лучшее?»

— Добрый день, мой друг!

Услышав эти слова, Глеб вздрогнул от неожиданности и оглянулся. Он никак не ожидал, что здесь может быть кто-то еще!

Под одиноким раскидистым деревом на большом сером камне сидел высокий грузный старик с длинной белой бородой, облаченный в какую-то домотканую хламиду. Выглядел он несколько картинно, — впрочем, как и все здесь. В руках он держал заостренный прутик, которым чертил на земле какие-то знаки.

— Добрый день… — машинально ответил Глеб.

Между тем старик поднялся на ноги с легкостью, неожиданной для его комплекции, и отвесил какой-то странный, замысловатый поклон.

— Рад приветствовать тебя, мой друг и собрат!

Только сейчас Глеб понял, что его странный собеседник говорит на незнакомом языке, но отчего-то он прекрасно его понимает. Будто слышит не слова, а мысли… Это открытие очень удивило и обескуражило его. Зачем-то Глеб даже попытался повторить затейливое телодвижение. Видно, с непривычки получилось не очень, но старик одобрительно хмыкнул.

— Учтивость — достойное качество, особенно для поэта, но можешь не утруждать себя. Вижу, что ты родился в краях, далеких от моего дома, и не сомневаюсь, что ваши обычаи сильно отличаются от обычаев моей родины. Позволь представиться: я — Томас Лермонт, известный также как Томас Рифмач, или Честный Томас из Эрсилдуна.

— Тот самый? — недоверчиво спросил Глеб.

Когда-то он читал старинную шотландскую легенду о барде, уведенном феями в волшебную страну… Там, в беззаботном веселье и радости, наслаждаясь любовью самой царицы фей, он провел три дня, а вернувшись домой, узнал, что отсутствовал целых семь лет. С тех пор Томас Лермонт обрел поэтический дар, чем и заслужил свое прозвище, а вместе с ним и способность предсказывать будущее. Говорят, что до конца дней он тосковал по своей королеве…

Глеб во все глаза смотрел на старика. Он понимал, что это невежливо и надо бы представиться самому, но слишком уж странно было видеть перед собой человека, жившего почти восемьсот лет назад.

Или не жившего вовсе? Томас Лермонт считается легендарной личностью, почти как разбойник Робин Гуд, и, вполне возможно, вообще никогда не существовал!

Но сейчас он стоял перед ним во плоти и лукаво улыбался, с достоинством оглаживая длинную бороду.

— О да! Рад, что ты слышал обо мне. Разумеется, земная слава — ничто, но, должен признаться, приятно, что память обо мне еще не изгладилась среди собратьев по благородному ремеслу! Присядь рядом, и мы могли бы уделить время приятной беседе.

Глеб послушно опустился на шершавый серый камень.

— Итак, ты здесь недавно? Я вижу, что ты немного растерян, мой друг, но, поверь, это скоро пройдет. Даже в раю надо освоиться!

Видимо, эта мысль показалась старику забавной. Глеб лишь кивнул, подивившись в очередной раз странности человеческой натуры: совсем недавно он был просто и бездумно счастлив, а сейчас на языке крутится множество вопросов, требующих ответа. Вот что такое пытливый ум, который не дает покоя!

Старик бросил на него быстрый испытующий взгляд.

— Я вижу, что ты молод. Расскажи, что с тобой случилось. Погиб ли ты в битве с врагами, стал жертвой болезни или стихии? А может быть, тебя погубило чье-то предательство?

Говорить об обстоятельствах своей гибели Глебу совершенно не хотелось, но и врать в раю было просто немыслимо. Он вздохнул и ответил честно:

— Я сам убил себя. Ну, так получилось.

Томас Лермонт сокрушенно покачал головой.

— О, это очень прискорбно! К сожалению, наше ремесло недаром считается одним из самых опасных. Люди нередко поступают так, дабы избежать невыносимых страданий, унижений или спасти свою честь. С некоторыми я встречался здесь… К примеру, Пьетро делла Винья. Когда по навету врагов его бросили в тюрьму и ослепили раскаленным железом, а потом возили в клетке на потеху черни, он не выдержал и разбил себе голову о стену. Если встретишь его, будь как можно более деликатен и снисходителен — этот достойнейший человек еще не вполне оправился от пережитого. Или благородный Петроний… Перерезал себе вены, не дожидаясь ареста и казни, — вероятнее всего, позорной и мучительной. Император Нерон был большим мастером на такие шутки, но Петроний опередил его и умер в обществе друзей, на пиру, наслаждаясь музыкой и слушая стихи. Даже успел написать императору письмо самого что ни на есть издевательского свойства… «Казни, но не пиши стихов, пытай, но не играй на сцене, лишай имущества, но не пой!» Петроний недаром носил прозвание Арбитр изящества и знал, как ударить по больному. Нерон был вне себя! Петроний до сих пор посмеивается над этой историей. Правда, теперь император не может оценить его сарказма, ибо обретается в совершенно иных сферах.

Томас Лермонт замолчал, глубоко задумавшись о чем-то своем, и его голубые глаза стали совсем прозрачными, будто тающий лед.

Наконец он скорбно сдвинул седые брови и твердо произнес:

— Поэту трудно жить, зато легко умереть. Многие из нас уходят молодыми… Полагаю, и тебя подвигли к этому шагу совершенно невыносимые обстоятельства?

Глеб опустил голову. Разумеется, равнодушие издателей и невостребованность у читающей публики не идет ни в какое сравнение с глумлением улюлюкающей черни над ослепленным, искалеченным поэтом, но где та грань, за которой жизнь становится невыносима и мучительна? Где тот предел, который нельзя пережить?

— Можно сказать и так… — задумчиво ответил он, — мои стихи были никому не нужны.

Томас Лермонт пожал широкими плечами и сказал непонятно:

— Такого просто не может быть! Стихи не товар, который продают на рынке. До них есть дело только двоим — поэту и Богу… Все остальное не имеет никакого значения.

Глеб досадливо поморщился.

— Но меня же не печатали! — вырвалось у него.

— Меня тоже, — мрачно ответствовал Томас Лермонт.

Глеб молчал. «Ну, да, хорошо старику говорить, — думал он, — учитывая, что он жил задолго до эпохи книгопечатания! Но, к слову, в своей стране был очень известен и пользовался большим почетом. Даже король его уважал, чего уж там… А вот он короля — не очень».

В памяти всплыли строчки киплинговской баллады «Последняя песня Честного Томаса». Шотландский король предложил барду рыцарское звание, замок, титул, герб, а тот гордо отказался, потому что его собственная власть над умами и душами других людей (и короля в том числе!) была неизмеримо больше. Поэт своей песней заставил высокопоставленного гостя плакать, потом возбудил в нем боевой дух, потом навеял воспоминания о первой любви…

История была красива и величественна. Глеб читал ее еще в школе, четырнадцатилетним подростком, но помнит и сейчас, как бежали мурашки по спине от чеканной красоты последних строк:

Тебя я к престолу Господню вознес,

Низверг тебя в пекло, в адский предел,

Я натрое душу твою растерзал,

А ты меня — рыцарем сделать хотел!

Томас Лермонт помолчал недолго, сосредоточенно думая о чем-то, потом лицо его разгладилось и на губах даже появилась легкая улыбка. Когда он снова обратился к Глебу, голос его звучал гораздо мягче:

— Прости меня, друг мой! Я не вправе осуждать тебя. Если ты здесь, — значит, твои заслуги были признаны, все ошибки и заблуждения прощены и впереди у тебя только свет.

Глеб хотел ответить достойно и так же витиевато, но не успел. Из леса показались два белых оленя. Они ступали так красиво, так грациозно и величаво, что Глеб невольно залюбовался ими, а Томас пришел в такое волнение, словно давно ждал их прихода.

— Прошу прощения, друг мой, но, к сожалению, я должен тебя покинуть. Меня ждут. Это посланцы королевы фей! Она снова хочет видеть меня…

Старик поднялся на ноги и пошел прямо к волшебным вестникам. Они ничуть не боялись его, наоборот, остановились и ждали. С каждым шагом он как будто молодел, разглаживались морщины, походка становилась легкой, стремительной… Глеб искренне залюбовался.

Он снова шел к своей королеве. Счастливый!

Глеб проводил его долгим взглядом. Оставшись в одиночестве, он почему-то почувствовал себя очень неуютно. Разговор с Томасом Лермонтом странно подействовал на него. Теперь Глебу упорно казалось, будто он получил нечто незаслуженно, нечестно — проехался зайцем в автобусе или на экзамене списал… Вроде пока не попался, но в любой момент его обман вскроется, и будет очень стыдно.

Ведь, если быть честным с самим собой, рая он и в самом деле не заслужил. Слишком уж хотел успеха, хотел приятной, легкой, сытой жизни… Вот Томас Лермонт не пытался торговать своим даром! Он даже королю не кланялся и уж точно не писал рекламных текстов о прокладках и шампунях…

Стоило ему так подумать, как все вокруг потемнело. Исчезли краски, запахи и звуки, исчез благоухающий райский сад. Прямо над головой сверкнула ослепительная вспышка, и горячая волна швырнула его ниц. Темнота стала плотной, осязаемой. Она окружала его со всех сторон, и Глебу казалось, что вот-вот он растворится в ней без остатка.

Сколько это продолжалось, он не знал. Когда Глеб снова сумел открыть глаза, все вокруг было серым, словно в тумане…

Подняв голову, он увидел, что прямо над ним стоит ангел — тот самый! Он ничуть не изменился за прошедшие годы — то же одеяние, простое крестьянское лицо, нос картошкой и хитроватые зелено-карие глаза в прищуре рыжих ресниц. Нимб по-прежнему торчал над головой, словно околыш от фуражки.

Узнав старого знакомца, Глеб зажмурился и потряс головой, словно пытаясь отогнать наваждение. Этого просто не может быть!

Но видение не исчезло. Ангел смотрел на него с жалостью и укоризненно качал головой.

— Вот вечно так! Чуть не углядишь — сразу накладки случаются… — сказал он и деловито добавил: — Ничего-то ты не понял! Теперь просто так не отделаешься.

С трудом поднявшись на ноги, Глеб даже попытался усмехнуться:

— И что теперь — в ад отправят? К чертям на сковородку?

— Нет, зачем в ад! — всплеснул руками ангел, словно удивляясь его непонятливости. Потом вдруг посерьезнел и произнес совершенно другим, казенным голосом:

— По вашему вопросу принято окончательное решение.

Он подумал немного и добавил уже совсем другим, вполне человечным и даже сочувственным тоном:

— Ты пойми, дурья башка, вы же все помечены теперь! Алый крест — это тебе не просто так… Пока не выполнишь, что должен, — туда не пустят!

Только сейчас Глеб испугался по-настоящему. На секунду он вновь увидел свое тело — переломанное, окровавленное, распростертое на грязном асфальте — и содрогнулся.

— И как я теперь буду — таким? Там же седьмой этаж! Да потолки высокие! В морге по чертежам не соберут!

Ангел равнодушно пожал плечами.

— Ну, не знаю… Это уж как получится. А жить все равно придется!

В голосе его звучала такая убежденность и непреклонная вера, что Глеб почувствовал, что спорить и доказывать что-либо бесполезно, а умолять — еще и унизительно. «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит!» Он как-то сник и даже смирился со своей участью.

— Так что пошли, — ангел положил ему руку на плечо, и Глеб удивился ее каменной тяжести, — тебе — назад.

Они шли по облакам, и каждый шаг давался Глебу с невероятным трудом. Ноги вязли, словно в глубоком снегу, но ангел шагал как ни в чем не бывало.

Глеб очень устал. Он был измучен, подавлен случившимся… И дальнейшие перспективы на оставшуюся жизнь выглядели вовсе не радостно. Но вместе с тем было и любопытство. В голове роились сотни вопросов, а когда еще выдастся случай пообщаться с ангелом? Наконец он решился — и обратился к своему провожатому:

— Слушай… А можно тебя спросить?

— Ну, спрашивай! — разрешил ангел. — Что смогу — скажу, а если не положено…

Он развел руками. Не проси, мол, тогда, нельзя так нельзя!

— А ты что, тоже был человеком? Ну… — он замялся, подыскивая подходящее слово, — раньше?

— Да, был, — охотно отозвался ангел, — мы здесь все такие, как говорится, из бывших!

— А чем занимался?

— Да тем и был. Гаишником, — охотно ответил он. — Я тут, можно сказать, по специальности работаю!

Ангел даже приосанился, улыбаясь своей шутке.

— Да ну! — Глеб аж присвистнул от изумления. — А тебя-то за что в рай пустили?

Вот что-что, а гаишник-ангел — это действительно было странно. Даже невероятно.

Беспредел на дорогах и алчность гаишников давно вошли в поговорку, став темой для бесконечных баек и анекдотов… А тут — в рай!

Но ангел вовсе не обиделся и спокойно ответил:

— Да, слаб человек, слаб! И я — как все. Не зарывался, конечно, и все же… В общем, грешен.

— А дальше что?

Ангел вдруг помрачнел. Словно тень пробежала по его лицу, и на мгновение оно стало скорбным, как у ветхозаветного пророка.

— Авария случилась. Прямо рядом с постом. Я из своего «стакана» все видел. Мужик какой-то на убитой «четверке» с «КамАЗом» столкнулся. С дачи ехал, наверное… В машине народу как сельдей в бочке — сам за рулем, баба его, двое детей да еще тетка какая-то на заднем сиденье — теща, может, или кто она ему там… В общем, двери заклинило, сами выбраться не могут, крик, ор… да еще бензин на асфальт хлещет! Одна искра — и все.

— А ты?

— А что я? — ангел пожал плечами так, что крылья затрепетали в воздухе. — Не смог я этого видеть. Одно дело — трешки-пятерки сшибать, а другое — когда у тебя на глазах вот-вот пять человек заживо сгорят. Сам не понял, что меня дернуло. В общем, рванул туда, к машине… а дальше — не помню. Все.

— Так ты их спас или нет? — спросил Глеб. Почему-то ему казалось очень важным, чтобы не напрасно погиб такой страшной смертью этот простой и добрый парень.

Но ангел, кажется, придерживался другого мнения.

— Говорю же тебе — не знаю! — отрезал он.

Потом подумал и тихо добавил:

— Себя спас, это да…

Они еще долго шли молча. Наконец впереди показался странный мерцающий свет, словно окно образовалось в плотной облачной пелене и оттуда видно солнце…

— Все, тебе пора. Дальше придется одному.

Ангел чуть сжал его плечо. В этом движении было сочувствие — простое, человеческое… Не воздаяние за грехи, не особая, небесная справедливость, даже не всепрощение любящего существа, а просто сочувствие — держись, мол, мужик…

— Прощай.

— И ты прощай! И… Спасибо тебе за все.

Ангел чуть подтолкнул его вперед, и Глеб почувствовал, как летит по узкому извилистому тоннелю. Это путешествие было долгим, очень долгим… Тело изгибалось, выворачивалось в невероятных позах, словно приобретя нечеловеческую гибкость, и Глеб уже думал, что это никогда не кончится! Наконец словно чья-то сильная рука встряхнула его, как щенка за шкирку, Глеб вздрогнул… И открыл глаза.

Очнувшись, он увидел над собой серый потолок в разводах. «Наверное, это больница, реанимация… Значит, все-таки жив!»

Глеб не мог ни двигаться, ни говорить — из горла торчала какая-то трубка, и воздух проходил в легкие словно под давлением. Было очень унизительно лежать вот так, словно насекомое под стеклом, насаженное на булавку…

Но вместе с тем была радость. Радость от того, что ему дан еще один шанс совершить то, что должен, ради чего он когда-то родился на свет, и, может быть, когда-нибудь его еще пустят в рай!

Глеб лежал беспомощный, искалеченный, прикованный к больничной койке — и плакал от счастья.

Сейчас

— С тех пор у меня есть надежда… — Глеб улыбался, но его глаза подозрительно блестели, — надежда, что туда меня еще когда-нибудь пустят. Живу, работаю, делаю, что могу… Только очень боюсь, что не успею, — со вздохом признался он.

— Ты вернулся к стихам? — спросил Алексей.

— Да. Теперь я знаю, что талант — не дар, а долг. Приходится отрабатывать!

— Печатаешься?

— Нет, — он покачал головой, — за стихи по-прежнему не платят, и даже просто так издавать их никто не хочет. Неперспективно!

Глеб произнес это без всякой горечи. Видно было, что время погони за успехом для него прошло.

— Но это не имеет никакого значения. Жаль только, что я слишком поздно это понял… Теперь мои возможности весьма ограниченны, а я еще так много хотел бы увидеть! Например, в Эрсилдун съездил бы непременно. И на Урал, где Аркаим. И к пирамидам инков. Да мало ли что еще! Но увы… Это невозможно.

Он лукаво усмехнулся, чуть прищурив глаз.

— Леша, я все вижу, твои мысли отражаются на лице слишком явственно! Не надо хвататься за бумажник, оставь свою благотворительность для сирот. Как видишь, материальная сторона моей жизни неплохо устроена. А дать большего ты мне все равно не сможешь.

— Как же вы… то есть ты… можете работать? — спросила Зойка.

Глеб протянул руку и, не глядя, достал с полки книгу в бумажном переплете.

— Вот. Позвольте представить, Говард Лэнгдон! Кормилец и поилец, можно сказать. Слышали, наверное…

Гости удивленно переглянулись. Еще бы не знать! Имя этого супермодного писателя у всех на слуху, даже у тех, кто никогда не прочитал ни одной книги. Его странными, не похожими ни на что романами, соединяющими в себе и детективную интригу, и мрачноватый мистический колорит, и своеобразный, но тонкий юмор, последние годы зачитывается вся интеллигентная и полуинтеллигентная публика. Книги издаются миллионными тиражами и раскупаются на ура.

Глеб с улыбкой оглядел их лица. Казалось, он был доволен, что удалось удивить, заинтриговать…

— Хотите узнать, он-то ко мне каким боком? — весело спросил он. — О, это старая история.

Он поерзал в своем кресле, устраиваясь поудобнее, и начал рассказывать:

— Значит, так. Матушка моя еще на заре перестройки вышла замуж и отбыла в Америку. Ее муж, а мой, так сказать, отчим преподавал в колледже, да, кажется, и сейчас преподает. Профессор славистики! Очень увлеченный человек. Всю жизнь ищет символику в произведениях Достоевского и находит иногда такое, что бедный Феодор Михайлович, наверное, в гробу бы перевернулся.

Он отхлебнул вина из бокала и продолжал:

— А в промежутках Билл ведет курсы «creative writing». И, кстати, зарабатывает этим побольше, чем преподаванием в колледже.

— Курсы… чего? — Зойка наморщила лоб, пытаясь понять незнакомое слово.

Глеб снисходительно улыбнулся и объяснил:

— Дословно — «творческого письма». Такие семинары для юнцов и дев, ощутивших творческий зуд и возомнивших себя писателями. У большинства это проходит, как корь или свинка, но некоторые… Некоторые оказываются очень упорными. Говард Лэнгдон как раз из таких. Родился в американской глубинке, кажется, где-то в Оклахоме, если не ошибаюсь, семья бедная, детей куча… В прачечной подрабатывал, посуду мыл по ночам в ресторане, но учился как зверь! И писал. Писал как одержимый. Норма у него была — тысяча слов в день, умри, но сделай. Удивляюсь, как он с ума не сошел, как вообще можно это выдержать!

Видя такое рвение, Билл даже в свой семинар взял его бесплатно, уж не знаю, как начальство уломал. Он вообще всячески ему покровительствовал, говорил, что талантам надо помогать, что Говард непременно пробьется… И, как видите, оказался прав.

Мама как-то прислала мне его рассказ… Давно. Я прочитал, мне понравилось, даже перевел на русский язык. Перевел — и забыл. А он не забыл, оказывается! И когда выбился в авторы бестселлеров — тоже не забыл. Если издается в России, требует, чтобы все его романы на русский язык переводил только я. Не всем это нравится, но у наших издателей принято потакать всем капризам «приглашенных звезд». А Говард, безусловно, звезда… И заслуженно. Я рад за него. Правда рад.

Он улыбнулся, обвел взглядом всю компанию и закончил:

— Так что не нужно за меня волноваться. Все хорошо! Не вижу повода не выпить. Нам есть за что, ей-богу!

Вот и еще одна бутылка опустела… Глеб перевел взгляд на фотографию в черной рамке.

— Остается только Влад.

Он помолчал недолго и тихо сказал:

— За него — не чокаясь.

— А что с ним случилось? — спросила Зойка.

— Служил в спецназе и погиб. В Хаслане, — ответил Глеб, — пять лет назад там был захват заложников… Неужели не помнишь? В газетах писали.

Зойка охнула, прикрыв рот ладошкой. Еще бы не помнить! По телевизору тогда только об этом и говорили. Какие-то нелюди, изверги захватили школу, детей… Таких, как Леночка! В заложниках оказались все, кто пришел на торжественную линейку в честь первого сентября: дети, учителя, родители… Они провели ужасные три дня, сидя на полу в актовом зале, каждую секунду ожидая смерти и надеясь на спасение.

Потом был штурм, много заложников погибло, и всех террористов тоже убили. Погибли и офицеры из отряда спецназа — те, что штурмовали… Потом по телевизору показывали их похороны, и Зойка даже всплакнула — такие молодые, семьи, наверное, остались! Влада не узнала, конечно, а жаль… Свой ведь человек, почти как родственник.

Глава 22

Последнее задание

Пять лет назад

В то утро Влад проснулся задолго до восхода солнца. Было темно, и где-то далеко отрывисто лаяла собака — раз, два, три… Потом завыла. Заснешь тут, как же!

Отряд стоял в селе с труднопроизносимым кавказским названием. Выговорить его правильно было все равно что пытаться то ли чихать, то ли кашлять. Ребята давно привыкли называть его между собой просто «базой» — коротко и ясно.

В бывшем здании сельского дома культуры, кое-как приспособленном под казарму, было гулко и неуютно. Начало сентября — еще почти лето, но под утро из всех щелей тянуло ледяным холодом, пробирающим до костей.

Но не холод был причиной тому, что Влад лежал без сна до самого рассвета, глядя в темноту. Случалось ему ночевать и в худших условиях — на голой земле, под дождем и снегом, согреваясь лишь теплом тел своих товарищей, когда они сбивались в один большой живой комок… И ничего, спал!

А сегодня — совсем другое. Казалось, что на ветру ежится и стынет обнаженная, одинокая душа, которой уже не отогреться.

Ночью ему приснилась Алька — впервые за эти годы.

Сначала он увидел поле, развороченное снарядами после недавнего боя. Среди равнодушной красоты гор, вздымающих в небо заснеженные вершины, оно казалось чем-то инородным, неуместным… Как будто сама земля изранена войной.

А в небе полыхал закат. Это было очень красиво, так что хотелось смотреть и смотреть на него, позабыв обо всем. Влад, пожалуй, впервые заметил это и стоял словно завороженный. Вот только во сне и полюбоваться… В жизни не до того.

Влад долго смотрел в небо. Хотелось то ли плакать, то ли молиться Богу, в которого он так и не научился верить, то ли лечь на эту землю, обнять ее, попросить прощения и умереть. Только он отвел взгляд, как увидел, что через поле, прямо по вздыбленной земле, вернее, как бы поверх нее, так легко к нему идет Алька! В руках она держала горящую свечу и чуть прикрывала огонек ладонью от ветра. Ее лицо, освещенное теплым пламенем, казалось таким светлым, красивым, родным…

Влад рванулся навстречу ей, казалось, еще шаг — и сможет обнять, но поскользнулся и упал, уткнувшись лицом прямо в размокшую глину. А когда поднял голову — Алька исчезла…

Хотелось выть от отчаяния и безнадежной тоски, но из горла вырвался только хрип.

На этом Влад проснулся. Лицо покрылось крупными каплями пота, сердце бешено колотилось… «Так и кони двинуть недолго!» — подумал он, но почему-то совершенно равнодушно. Не все ли равно, когда и как это случится?

Почему-то именно в предрассветный час, когда все вокруг спят, приходят к человеку самые тяжелые, безнадежные мысли. За годы службы в спецназе Влад твердо усвоил только одно: война — это кровь и грязь. Хуже, чем в Афгане… там, по крайности, была чужая страна, а здесь вроде бы своя.

В обычное время об этом как-то не думалось — есть приказ, есть товарищи, и любое секундное промедление может стоить жизни и тебе, и им. Но сейчас, лежа без сна, Влад вспоминал погибших друзей и разрушенные чужие села, БТР, подорванный на фугасе, и женщин, причитавших над телами своих мужей, отцов, братьев, сыновей… Есть на войне много такого, чего лучше бы не видеть человеку, а если уж видел — то как потом жить? И зачем?

Возвращаясь домой после командировок, Влад почти беспросветно пил. Хотелось заглушить боль, отмыть кровь с рук и хоть ненадолго погрузиться в тихое беспамятство. Даже к отцу в деревню он почти перестал ездить — все откладывал, пока однажды не принесли телеграмму о том, что он скончался от сердечного приступа.

Влад как раз был дома. Усилием воли он заставил себя встать, побриться, надеть чистую рубашку и поехать туда. Как раз на похороны успел… Лида все плакала, и ее было жалко, но когда она вдруг заговорила о том, что отец хотел оставить дом ей, даже завещание написать собирался, да вот не успел, Владу вдруг стало противно. Он только рукой махнул и сразу же уехал. Даже на поминки не остался. В деревне больше делать было нечего.

Теперь у него осталась только служба. Трижды проклятое, кровавое ремесло… Но, кроме него, ничего в жизни нет! Влад иногда с ужасом ловил себя на мысли: «А что потом? Ведь не век же воевать! В ЧОП идти какой-нибудь, шлагбаум открывать-закрывать? Идти к пузатым в охранники?» Ну уж нет! Против такого исхода восставало все его существо. Лучше уж пусть убьют. Влад словно нарочно нарывался на пулю, но был словно заговоренный: за все время ни царапины.

«Наверное, ворожит тебе кто-то! — говорили, бывало, ребята из отряда. — Или молится хорошо…»

Этих разговоров Влад особенно не любил. Алый крест на ладони никуда не делся… И какая-то часть его души точно знала, что жизнь и смерть не в его руках. Как бы ни было тяжело и страшно, как бы ни жгла безмерная усталость, одиночество и пустота в душе — раньше времени туда не пустят!

А значит, придется жить.

Вот и рассвело уже… Топоча тяжелыми ботинками, вбежал Митька Свирский — молоденький лейтенант, не так давно пришедший в отряд из училища. Веселый парень, балагур и матерщинник, не раз заставлял весь отряд покатываться со смеху! Только сейчас почему-то его веснушчатое лицо было уж слишком серьезным. Не иначе, что-то стряслось.

— Подъем, ребята! Перебрасывают нас… В Хаслане захват заложников.

От пыли першило в горле, и битые стекла хрустели под ногами… Влад старался двигаться бесшумно и незаметно, но получалось не очень. Прямо с вертолета их бросили на штурм школы, захваченной боевиками, но с самого начала что-то пошло не так. При первой же попытке проникнуть в здание прозвучал взрыв. Почуяли что-то, суки…

И теперь вместо аккуратно и тихо проведенной спецоперации — беспорядочная стрельба и кровавое безобразие. Даже думать не хочется, сколько заложников уже погибло — и еще погибнет при штурме! А ведь там дети были… Школа уже горит, уцелевшие выскакивают в окна, а боевики, засевшие на втором этаже в классных комнатах и кинозале, бьют шквальным огнем…

Группа подполковника Ивана Михайловича Твердохлебова (ребята обычно звали его просто Михалычем или Батей), в которую входил и Влад, получила задание зачистить правое крыло здания. Здесь почему-то было довольно тихо… Настоящий бой шел в другой стороне, но расслабляться все равно нельзя ни в коем случае! Всегда можно наткнуться на схрон с оружием, взрывное устройство или затаившихся боевиков.

Школа, выстроенная добротно и давно, теперь казалась мертвой. Вряд ли когда-нибудь еще после случившегося здесь будут учиться дети… Среди осыпавшейся штукатурки, битых стекол и поломанных школьных парт, зачем-то сваленных в коридоре (это потом выяснится, что террористы заставили заложников строить баррикады), очень уж непривычно и дико выглядела стенгазета со старательно нарисованным букетом цветов и огромным заголовком «1 сентября — День знаний».

Вот лестница, ведущая вниз, в подвал, точнее, полуподвал с окнами чуть выше уровня земли. Михалыч остановился на мгновение, посмотрел на Влада и кивком головы указал ему: туда… Влад понял без слов. Судя по плану здания, здесь должны быть только подсобные помещения, котельная и раздевалка, где школьники переодевались перед уроками физкультуры, но проверить все равно надо. Очень уж удобное место, чтобы затаиться.

Подвал оказался на удивление тихим и нестрашным на вид. Здесь не видно было никаких разрушений, и казалось, что бой идет где-то далеко… Только дыма все больше с каждой минутой. Даже лампочка под потолком еще горела. Это было очень кстати: по крайней мере, нет опасности напороться на растяжку или какую-нибудь другую гадость.

Влад остановился. Ему показалось, что за неприметной облупленной дверью он услышал легкий шорох. Ну-ка, посмотрим… Одним ударом тяжелого ботинка он вышиб хлипкую дверь. Внутри было темно и тихо, но это еще ничего не значит!

— Кто здесь? Руки вверх, выходи по одному! — рявкнул Влад.

Ответом ему был нет, не крик — задушенный хриплый шепот:

— Мы здесь! Спасите нас! Помогите, тут дети…

Из темноты смотрели десятки блестящих глаз — огромных, умоляющих, почти безумных от ужаса. Влад пригляделся — только женщины и дети, человек двадцать, не меньше! Удивительно, как они только умудрились уместиться в тесной каморке…

Женщины наперебой принялись рассказывать, как еще в самом начале убежали и спрятались здесь, как успокаивали детей, чтобы не плакали без еды и воды, как прислушивались ко всему, что происходило в школе. Автоматные очереди раздавались несколько раз…

— Значит, кого-то расстреливали, — спокойно сказала старуха в черном платке, и в этом спокойствии было что-то особенно страшное, безумное…

Влад почувствовал, как кто-то снизу дергает его за куртку. Он опустил голову — и увидел маленькую девочку, на вид лет семи-восьми, не больше. Видно было, что мама старательно наряжала дочку: в черных волосах еще подрагивали капроновые банты, а белая кофточка и юбка в складку, грязные и порванные, еще несколько дней назад были нарядными. На изможденном личике, кажется, остались одни глаза — огромные, черные, опушенные длинными ресницами… И только они выглядели живыми. Худенькая, порывистая, девочка казалась похожей на стрекозу с поникшими крылышками.

— Дядя!

— Что?

— Дядя, спаси нас, пожалуйста!

Девочка сложила руки таким умоляющим жестом, и огромные глаза на худеньком, прозрачном личике горели такой надеждой, что Влад отвел взгляд.

Он вошел в каморку. В нос ударил тяжелый запах, но Влад старался не обращать на это внимания. В тесном помещении, где столько людей безвыходно провели три дня, понятное дело, должно пахнуть не розами! Маленькое окошко высоко, под самым потолком, забрано решеткой. Наверное, так положено, но сейчас очень уж некстати!

Обеими руками он ухватился за решетку. Старая, ржавая, но держится крепко! На шее вздулись жилы от напряжения, перед глазами плывет багровый туман… Ну, еще раз! И решетка поддалась. Раздался противный скрежет, и через несколько секунд ржавое железо осталось у Влада в руках. У себя за спиной он услышал вздох облегчения.

— Слава богу!

Дальше — легко. Прикладом он выбил стекло, и осколки со звоном полетели в разные стороны. Молодая женщина в яркой косынке приглушенно вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Молчи! — одернула ее другая, постарше, и быстро-быстро забормотала что-то не по-русски. Молодая притихла, послушно кивая.

В подвал хлынула струя свежего воздуха. В нем чувствовался запах пороха, горячего металла, пыли, бензина… Но в то же время он казался таким живительным и драгоценным!

— Ну, что встали? — хмуро буркнул Влад. — Подходи по одному! Сразу влево бегите, к калитке, там ваши дожидаются… Ну, с богом!

Он поднял на руки ребенка, оказавшегося к нему ближе всех, мальчугана лет десяти, — и протолкнул в оконце. Мальчик в первый момент безвольно обмяк в его руках, но, оказавшись на свободе, сразу сообразил, что делать: вскочил и побежал, пригнувшись и петляя, как заяц.

Из окон стреляли, и пули вздымали в воздух маленькие фонтанчики пыли, но мальчик добежал до спасительной калитки, где уже третий день стояла целая толпа соседей, родственников, односельчан. Его сразу приняли чьи-то руки…

Дальше пошло быстрее. Одного за другим Влад подсаживал к окошку. Только когда он хотел помочь старухе, той самой, в черном платке, она сердито оттолкнула его.

— Я старая уже, свое пожила! Детей спасай…

Когда очередь дошла до той самой черноволосой стрекозы-егозы, Влад особенно волновался — так, будто она была его собственной дочкой.

Девочка бежала под пулями через школьный двор, но вдруг остановилась у фонтанчика с питьевой водой, который каким-то чудом еще работал, склонилась над ним и принялась пить — жадно, с наслаждением…

Влад не смог сдержаться и длинно, матерно выругался. Он махал ей рукой — беги, беги отсюда, дурочка! А девочка все никак не могла оторваться от воды, и ее измученное личико сияло таким счастьем…

В тот момент, когда он увидел, что девчушка, наконец, благополучно миновала линию огня, и облегченно вздохнул, в спину ударило что-то. На секунду его захлестнула горячая волна невыносимой боли, но уже в следующий миг ее не стало.

Влад потерял сознание.

Он еще пришел в себя ненадолго — потом, когда все кончилось и его уже его тащили на носилках наверх, к свету… Боли он не чувствовал, но это не порадовало, а напугало. Он вообще почти перестал ощущать свое тело.

«Позвоночник, наверное! Все, конец…»

Влад понимал, что умирает. Но осталось еще одно, очень важное дело. Алый крест! Ему нужно, непременно нужно было проверить это прямо сейчас и убедиться, что он погиб не напрасно.

Невероятным усилием он поднял правую руку, взглянул на ладонь… Рука была грязная, окровавленная, но алый крест на запястье был различим вполне явственно.

Но произошло чудо! Влад видел, как алый крест постепенно исчезает. Он таял, бледнел с каждой секундой, пока, наконец, не исчез совсем.

— Вот оно… Значит, все правильно, — прошептал он немеющими губами.

Боль и страх оставили его. Сразу стало легко и тепло, словно кто-то укутал в теплое одеяло. Влад улыбнулся и закрыл глаза. Он так устал! А теперь можно и отдохнуть. Сквозь темноту где-то совсем рядом мерцает теплый золотистый свет. Он знал, что там его ждут и мама, и отец, и Алька…

Влад все яснее и яснее видел их лица, видел, что они ждут его и зовут к себе… Он шел к ним и улыбался.

Глава 23

За надежду

Сейчас

Выпили не чокаясь, в молчании. Только Зойка тихо заплакала.

— Он детей спасал… А сам погиб… Разве можно так… Несправедливо… — бессвязно бормотала она.

Феодора перекрестилась.

— Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя! — произнесла она строго и торжественно. — Вечная память ему. И вечный покой.

— Он не зря жил и не зря умер, — тихо и очень серьезно сказал Глеб, — и где бы ни был сейчас, пусть ему будет хорошо!

Зойка вдруг перестала плакать. Казалось, в голову ей пришла какая-то новая мысль, непривычная и неожиданная.

— А что, если у всех свой алый крест? — сказала она. — Только его не видно? И дело, которое надо выполнить…

— Каждому приходится свой крест нести, — спокойно отозвалась Феодора, — до конца. Даже Господу нашему.

— Алексей, открой еще бутылку, — попросил Глеб, — гулять так гулять… У меня есть еще один тост, последний…

Он выпрямился в кресле, высоко подняв руку с бокалом, и торжественно провозгласил:

— За нас! И за алый крест! За все, что было и что еще будет…

Звякнули бокалы, и на мгновение показалось, что их не четверо за столом, а пятеро, что они вместе, как тогда, и Влад пусть незримо, но снова с ними… Пока на ладони горит алый крест, — значит, жизнь продолжается, а главное еще впереди.

И есть надежда.

ИЗДАТЕЛЬСТВО «БУКМАСТЕР» ПРЕДСТАВЛЯЕТ НОВИНКИ КНИГ

Молодая переводчица Аня страстно мечтает выйти замуж. С русскими ухажерами отношения никак не складываются, зато ей везет на заграничных принцев, один из которых, египтянин Саид, вскоре делает девушке предложение.

Недолго думая, Аня выходит замуж и переезжает в Александрию, но семейная жизнь оказывается далеко не безоблачной. Аня хочет вернуться домой, однако муж не дает согласие на вывоз их общего ребенка. Попытка тайно покинуть Египет заканчивается неудачей. Аня понимает, что попала в ловушку, и решается на отчаянный шаг. Удастся ли ей с ребенком вырваться, или она обречена на долгие годы оставаться заложницей когда-то любимого человека?

Лера всегда всего боялась: боялась заводить друзей, боялась, что случайно наедет машина, упадет на голову кирпич. В это трудно поверить, глядя на нее — такую успешную, обеспеченную, самоуверенную. Только однажды ей все же придется научиться бороться со своими страхами.

Узнать, кто из окружения развлекается тем, что взламывает магазины и оставляет маленьких плюшевых медвежат, не так-то просто: слишком мало тех, кто любит Леру.

Они живут богатой беспечной жизнью и не замечают друг друга, пока однажды не оказываются в плену… времени. Каждый день она стареет на год, а им еще так много нужно успеть…

Болезнь не щадит ее, и он понимает: каждое мгновение можно превратить в целую жизнь. Даже если это единственное, что можно сделать. Или всегда можно надеяться?

Бывшая танцовщица Соня приезжает в Крым, чтобы прийти в себя после череды неудач. Она хочет отдохнуть, и занятия серфом на берегу моря кажутся ей наилучшим способом забыть неприятности и восстановиться после травм. Но для ее инструктора это повод начать новую игру. У него явно есть своя тайна и своя страсть. Это волнует Соню. Она увлекается. Остроту отношениям придают слухи о появившемся маньяке. Череда зловещих и загадочных событий вовлекает девушку в какой-то водоворот. Соня, словно заколдованная, кружится в опасном танце…

Избежит ли девушка опасности? А как же любовь — она не всегда спасает?

Виктория Борисова

Ключи от рая

Эта книга — история неудавшегося самоубийства пятерых молодых людей, которых толкнули на этот шаг самые разные причины…

Но вместе с тем это попытка ответить на вопрос — принадлежит ли человеку его жизнь?

Вправе ли он распоряжаться ею по собственному усмотрению? Или есть силы гораздо более могущественные, и с ними не стоит спорить?

16+

ISBN 978-985-549-823-1

По вопросам реализации обращаться в «ИНТЕРПРЕССЕРВИС».

Тел. в Минске: (10375-17)-387-05-51,

387-05-55.

Тел. в Москве: (495)-233-91-88.

E-mail: interpress@open.by

http://www.interpres.ru

интернет-магазин OZ.by

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Виктория Борисова
Ключи от рая

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ НОЧЬ НАКАНУНЕ

Глава 1 Марина

Глава 2 Влад

Глава 3 Алексей

Глава 4 Зоя

Глава 5 Глеб

ЧАСТЬ ВТОРАЯ АЛЫЙ КРЕСТ

Глава 6 Все вместе

Глава 7 Тринадцать лет назад

Глава 8 Почему?

ЧАСТЬ 3 ПЯТЬ ДОРОГ

Глава 9 Не бойся!

Глава 10 Семья

Глава 11 Друг

Глава 12 Старый хлам

Глава 13 Приход

Глава 14 За жизнь

Глава 15 Домработница

Глава 16 Продолжение историй

Глава 17 Бизнесмен

Глава 18 Все хорошо?

Глава 19 Сестра Феодора

Глава 20 Теперь твоя очередь

Глава 21 Вторая попытка

Глава 22 Последнее задание

Глава 23 За надежду