Бетти Смит

А наутро радость

Betty Smith

JOY IN THE MORNING

© Фрадкина Е., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

…вечером водворяется плач,

а наутро радость.

Псалом 29:6

1

Это была старомодная ратуша в продвинутом университетском городке на Среднем Западе. Коридор был длинным и узким. Вдоль стен были расставлены скамьи, и возле каждой стояла медная плевательница.

Был 1927 год, и мало кто жевал табак. Однако ни у кого не было полномочий, чтобы избавиться от плевательниц. Каждое утро уборщик начищал их и наливал в каждую с полдюйма свежей воды – как делали до него уборщики последние пятьдесят лет.

На одной из скамей сидели юноша по имени Карл и девушка по имени Анни. Рядом с девушкой стоял маленький красный чемодан, совсем новенький. Время от времени она с видом собственницы похлопывала по нему. Юноша курил сигареты, зажигая одну от другой, из-за чего казалось, будто он нервничает. Однако это было не так.

Хотя его звали Карл Браун, свою жизнь юноша начал как Карлтон Браун. Отец дал ему имя в честь своего босса. Мистер Браун работал у мистера Карлтона с двенадцати лет. Работа была тяжелой, рабочий день долгим, зарплата низкой, и прибавки к ней были редкостью.

Каждый раз, как мистер Браун просил у босса прибавки, мистер Карлтон обнимал его за плечи и мягко говорил: «Не беспокойся, сынок». Когда он, мистер Карлтон, скончается, вон в том сейфе будет несколько облигаций на имя Уильяма Брауна.

Так что, когда родился малыш, его назвали Карлтоном – дабы босс не забыл про облигации. Когда мальчику было шесть лет, мистер Карлтон умер. Сейф открыли, но там не было никаких облигаций для Уильяма Брауна, «сынка». Разочарованный отец сократил имя мальчика, и получилось «Карл».

Во время войны люди носились по улицам с криками «Долой кайзера!» и перешли с кислой капусты на вареную. Мистер Браун законным путем сменил свою фамилию. Она звучала по-прежнему, но теперь писалась как Brown, а не Braun[1]. Хотя мистер Браун и родился в Германии, ему хотелось, чтобы никто не сомневался, на чьей он стороне.

Вот каким образом появилось имя Карл Браун.

С именем девушки, Анни Макгэйри, не было никаких осложнений. Ее назвали Анни в честь ее бабушки со стороны матери (бабушка родилась в Германии). А фамилию Макгэйри она, разумеется, унаследовала от отца, родившегося в Дублине.

Карл был красивым юношей: высокий блондин с мужественной внешностью, из-за которой он казался старше своих двадцати лет. Его одежда была дешевой, но он носил ее с такой небрежной элегантностью, что казалось, будто он дорого одет. Словом, это был привлекательный молодой человек, которого нельзя было не заметить.

Анни было восемнадцать, но она выглядела четырнадцатилетней девочкой, которая одолжила на один день одежду у своей старшей сестры. Маленькая и худенькая, Анни была хорошо сложена. Свои красивые светло-каштановые волосы она укладывала узлом на затылке. У нее была гладкая, чистая кожа, подвижный рот и печальные серые глаза. Никто не обращал особого внимания на эту девушку, пока она не начинала говорить. А уж тогда ее было невозможно не заметить.

Они сидели на скамье, прижавшись друг к другу и держась за руки, и ждали, когда их распишут. Время от времени раздавалось шипение: это Карл бросал недокуренную сигарету в плевательницу. И каждый раз Анни стискивала его руку и спрашивала: «Нервничаешь?» А он каждый раз стискивал ее руку и отвечал: «Нет. А ты?» Она каждый раз говорила: «Немного». И тогда они крепко сжимали руки друг другу.

К ним подошла служащая, и Карл начал подниматься.

– Не вставайте, – приветливо произнесла женщина.

– Нам еще долго ждать? – осведомился Карл, взглянув на часы. – Мы не хотим пропустить игру.

– Судья Калеймус обычно не приходит по субботам, – ответила служащая. – Но в вашем случае он сделает исключение. Мы позвонили ему домой, и он будет через несколько минут.

– Хорошо!

– А у вас есть разрешение на брак? – Карл начал доставать его из внутреннего кармана пальто. – О, оно мне не нужно. Просто проверяю, – сказала она. – Откуда вы приехали?

– Из Бруклина, – сказал Карл.

– Оба?

Карл кивнул.

– Но я здесь уже год.

– Он учится в университете, – с гордостью сообщила Анни.

– На медицинском факультете? – поинтересовалась служащая.

– На юридическом, – ответил он.

– Это хорошо, – с рассеянным видом сказала она и повернулась к Анни: – А как давно здесь вы?

– Два часа, – сказала Анни.

– Она прибыла ночным поездом из Нью-Йорка, – пояснил Карл.

– Тогда Средний Запад должен показаться вам странным, – обратилась женщина к Анни.

– О нет. Я имею о нем некоторое представление. Читала книги, в которых действие происходит тут. Например, «Уайнсбург, Огайо», «Главная улица» и «Сестра Кэрри»[2]. По-моему, Средний Запад не особенно отличается от того места, где я жила. Вообще-то действие «Сестры Кэрри» вполне могло происходить не в Чикаго, а в Бруклине.

Карл предостерегающе сжал ее руку, и она замолчала. Анни заметила, что служащая как-то странно на нее поглядывает.

– О! Ах да… – смущенно произнесла женщина, направляясь в офис. Она бросила через плечо: – Знаете, судья будет ожидать самую малость за хлопоты.

– Я понимаю, – сказал Карл.

– Карл, я что-то не так сделала? – тревожно спросила Анни.

– Нет, любимая.

– Тогда почему ты сделал мне знак, чтобы я замолчала?

– Мне не хотелось, чтобы она тут болталась.

Он не хотел говорить Анни, что служащую удивило ее произношение. У самого Карла был легкий бруклинский акцент, а у Анни сильный, да вдобавок еще с ирландским выговором.

– Ну, она тоже смешно говорит, – вдруг заметила Анни.

У Анни была какая-то сверхъестественная способность порой читать мысли Карла, и ему становилось от этого не по себе.

– О, ты привыкнешь к тому, как они говорят, – сказал он. – Так же, как они привыкнут к тому, как говоришь ты – я имею в виду, мы.

– Я знаю, что иногда неправильно говорю, но я научусь, Карл. Вот увидишь. Я очень шибко учусь.

– Быстро, – автоматически поправил он.

Она хотела сказать: «Не стесняйся меня», но вместо этого сказала:

– Не беспокойся обо мне.

– Беспокоиться? Никогда! Ты же умная, Анни. Ты даже не знаешь, какая ты умная.

– Нет, Карл. Ведь я ходила в школу только до восьмого класса.

– Но ты такая же умная, как большинство выпускников колледжа.

– Ты просто так говоришь.

– Нет, любимая. Я действительно так думаю.

– Я научусь, Карл. Вот увидишь.

– Только не учись слишком много. Я не хочу, чтобы моя жена стала важной птицей.

– Нет, я не тщеславна. Но мне, конечно, хочется знать достаточно, чтобы тебе не пришлось за меня краснеть, когда ты станешь известным адвокатом, а может быть, и губернатором.

– А почему не президентом? – спросил он шутливым тоном. – Мне кажется, ты не очень-то в меня веришь.

– Ты же знаешь, Карл, что я имею в виду.

– Знаю, дорогая. Но я люблю тебя такой, какая ты есть. – Он поцеловал Анни в щеку.

– Из-за этого ожидания я начинаю дергаться. Который час на твоих? – спросила она.

– Десять минут двенадцатого. Черт возьми, матч начинается в час тридцать. А мне еще нужно избавиться от твоего чемодана, и мы должны сходить в кафе на ланч, и…

– И я ни за что не хочу пропустить игру, – сказала она. – Я никогда не видела футбольный матч, и мне так хочется. – Анни дотронулась до желтой хризантемы с бантом цветов университета. Карл приколол ее к пальто Анни, когда она вышла из поезда. Она высоко подняла маленький синий флажок, который он вложил ей в руку на перроне. Помахав этим флажком, она прошептала: «Ура! Ура! Ура!»

Пришла служащая и, сообщив, что прибыл судья, попросила их следовать за собой. «И возьмите чемодан, – добавила она. – Не то чтобы кто-нибудь действительно мог его украсть, но никогда не знаешь. Из-за этой игры в городе так много чужих».

На двери было имя: «Уиллис Дж. Калеймус». Под ним значилось: «Мировой судья», а внизу в углу: «Нотариус». Карл сделал язвительное замечание насчет нотариуса, называющего себя судьей. Анни зашикала на него: тише, он может услышать.

Казалось, огромный живот судьи занимает все пространство маленького офиса. Анни ожидала, что он будет в мантии, как судьи в кинофильмах. Но на нем были свободные брюки, чистая, но небрежно выглаженная рубашка и пальто из альпака с незастегнутыми пуговицами. Пальто лезло вверх на спине и обвисало спереди, как будто карманы были набиты железными опилками.

Судья послал служащую за некой мисс Ви – второй свидетельницей. Он взял у Карла разрешение на брак и ушел за конторку изучать. Сначала он принялся хлопать по карманам, глядя в пространство – так он искал очки. В конце концов он нашел их в кармане рубашки. Судья не спеша водрузил очки на нос. Карл нервно достал из кармана сигареты. Судья пристально посмотрел на пачку, потом перевел взгляд на Карла. Карл убрал пачку в карман.

Судья тяжело дышал, медленно читая разрешение и время от времени поглядывая на Карла и Анни. Казалось, он решает, кто же из них обвиняемый. Карл дергался от нетерпения, а Анни погрузилась в свои мысли.

«Это не по-настоящему, – подумала она. – Где моя фата? Мое белое платье? Где тихая церковь с солнечным светом, льющимся в окна, и звуками органа? И мама, которая плачет, но в то же время гордится мною?»

Карл больше не мог вынести ожидания. Он поднес к глазам запястье, чтобы взглянуть на часы. Судья перестал читать разрешение и пристально посмотрел на Карла. Карл выразительно потряс часами и поднес их к уху. Судья долго смотрел на него, прежде чем вернуться к разрешению на брак.

«Бог должен знать, – думала Анни, – что я сделала все, что в моих силах, чтобы выйти замуж как полагается. Я хотела, чтобы это произошло в церкви, где были бы мама, и мои маленькие братья, и соседи, и Арлин в качестве подружки невесты. Я сказала маме…»

– Мама, в следующую среду мне будет восемнадцать.

– Как летит время!

– Мы с Карлом хотим пожениться.

– Не говори глупости. Ты еще ребенок.

– Я перестала быть ребенком в четырнадцать, когда начала работать.

– Неважно. Все равно ты еще ребенок.

– Я хочу венчаться в церкви. И чтобы там была ты, мама.

– Выброси эту идею из головы. Ты не выйдешь замуж ни в церкви, ни где бы то ни было еще.

– Мама, пожалуйста, не заставляй меня выходить замуж тайком, в городской ратуше.

– Ты несешь чушь. Ты не видела этого мальчика больше года.

– Он был здесь все лето.

– И ты с ним встречалась?

– Да.

– Не сказав своей матери?

– Я боялась, что ты скажешь Дэну.

– Послушай, Анни, тебе кажется, что ты хочешь выйти замуж за Карла. Но ты еще слишком молода, чтобы твердо знать, чего хочешь. Карл не для тебя. В один прекрасный день появится подходящий мужчина, и ты будешь рада, что подождала.

– Я не могу ждать, мама. Я должна выйти замуж.

– Должна? Ты сказала «должна»?

– Это не то, что ты думаешь, мама.

– Скажи мне, что именно я думаю. Скажи.

– Ты больно сжала мне руку, мама.

– Говори!

– Тебе лучше не знать.

– Когда у тебя были последние месячные?

– Не говори гадости, мама!

– Не указывай мне, что я должна говорить, ты… шлюха!

– Мама, если ты скажешь это еще раз…

– Шлюха!

– Ты зашла слишком далеко, мама.

– Как ты смеешь поднимать на меня руку! Как подумаю… как подумаю, сколько я страдала, рожая тебя! Скольким пожертвовала ради тебя…

– Не плачь, мама. Пожалуйста, не плачь.

– И это вся твоя благодарность! Если бы твой отец слышал, как ты со мной разговариваешь…

– Мой отец умер.

– Дэн твой отец. Он тебе больше отец, чем был твой собственный. Как ты думаешь, почему я вышла за Дэна? За человека, который на двадцать лет старше меня? Я не любила его. Уважала – да. Но не любила.

– Почему же ты вышла без любви, мама?

– Чтобы у моих детей был отец. Человек, который позаботится о том, чтобы у них был хороший дом, вдоволь еды, приличная одежда…

– Но, мама, насчет Дэна…

– Что насчет Дэна?

– Ничего.

– Что, Анни? Я знаю, ты его не любишь. Почему?

– Мне не нравится, как он смотрит на меня. И целует перед сном, когда я в постели.

– Он целует перед сном всех детей.

– Но я не ребенок.

– Для него ты малышка.

– Я женщина.

– Только не для него. Он любит тебя так же, как твоих маленьких братьев. У него никогда не было собственных детей. Он такой хороший человек… Ну-ну, Анни, не плачь. Не плачь…

Карл сжал ее руку и прошептал:

– Перестань грезить наяву, любимая.

Анни резко очнулась. Она услышала, как священник спрашивает Карла, зовут ли его Карл Браун, и Карл отвечает утвердительно.

– Ваш возраст?

– Двадцать.

– А вы, юная леди, Анни Макгэйри?

– Да, сэр.

– Ваш возраст?

– Восемнадцать.

– И как давно вам исполнилось восемнадцать?

– В прошлую среду.

– У вас есть свидетельство о рождении?

– Нет, сэр. Но…

Судья сложил разрешение и подтолкнул его к Карлу:

– Приходи сюда снова, сынок, когда она вырастет.

– В разрешении указан правильный возраст этой юной леди, сэр. – Карл отправил разрешение обратно.

– Вот как? Может быть, вам удалось одурачить клерка, который выдал его, – сказал судья. – Но только не меня! Нет, сэр! Меня вам не удастся провести. Молодой леди не больше четырнадцати, и тут вам не Теннесси. В нашем штате законы запрещают браки несовершеннолетних. – Он толкнул разрешение в сторону Карла.

Анни, которая копалась в своей туго набитой сумке, вытащила лист бумаги и передала Карлу. Это было ее свидетельство о крещении. Карл предположил, что мать Анни не дала ей свидетельство о рождении, и тогда она получила свидетельство о крещении у своего священника. Положив его на разрешение, он в свою очередь толкнул все это через конторку.

Как раз в эту минуту вошла служащая, за которой следовала мисс Ви. Мисс Ви была маленькой вертлявой женщиной средних лет. Она встала на цыпочки, чтобы через плечо служащих посмотреть на молодую пару. Поймав взгляд Анни, она улыбнулась и подмигнула. Анни улыбнулась в ответ, но не стала подмигивать, так как не была уверена, не тик ли это. Эта маленькая женщина все время так дергалась! Не хотелось бы обидеть ее, если это действительно тик.

– Мы готовы, если вы тоже, судья, – бодро произнесла служащая, пытаясь внести в церемонию праздничную ноту.

Судья вышел из-за конторки и распорядился, где кому стоять. Потом он сделал паузу и оценил мизансцену. Он внес несколько изменений и отступил на шаг, затем нахмурился. Что-то было не так. А! Это флажок, который держала Анни.

– Я это заберу, юная леди. – Он положил флажок на конторку.

Оглядевшись, судья похлопал себя по карманам в поисках своей книги. Служащая достала ее из-под конторки. Он принялся медленно листать страницы, отыскивая свадебную церемонию. Это время показалось Карлу вечностью.

– Кажется, мы готовы, – сказал судья. Он обвел всех взглядом и, поскольку никто не возразил, приступил к церемонии. – Возьмите ее за правую руку, мистер Браун. – Их руки столкнулись, и в конце концов Карл взял Анни за левую руку. – За правую руку, молодой человек. Правую.

Мисс Ви подмигнула Анни. Анни подмигнула в ответ, решив, что у мисс Ви нет никакого тика. Свадебная церемония продолжалась. Анни слушала с сосредоточенным вниманием, словно старалась запомнить каждое слово. Судья спросил:

– …берешь ли ты, Анни Макгэйри…

«Меня в последний раз называют Анни Макгэйри», – мечтательно подумала Анни. Судья ждал. Карл сжал руку Анни.

– Беру! Беру! Да! – громко ответила она.

Карл усмехнулся ей, мисс Ви подмигнула, служащая закатила глаза, а судья сердито взглянул на всех собравшихся.

Кольцо наделось легко, потому что оно было слишком велико для Анни. («Но ты дорастешь до него», – сказал Карл, когда она сегодня утром примеряла его.) Анни удивилась, что оно такое холодное: ведь золото всегда выглядит очень теплым.

И вдруг все закончилось. Она – жена Карла, пока смерть не разлучит их. Анни сжала руки и крутанулась разок, как ребенок. Служащая пожала руку Карла, поздравила его, а затем пожелала Анни счастья. Мисс Ви последовала ее примеру. Под влиянием порыва Анни обняла эту маленькую женщину. Судья помахал свидетельством о браке, чтобы скорее высохли чернила, и торжественно протянул новобрачным. Карл сделал шаг вперед, чтобы взять свидетельство.

– Оно принадлежит юной леди, – возразил судья. Все улыбнулись. Анни взяла свидетельство о браке и прижала к груди, с затуманенными глазами улыбаясь судье. – Думаю, – сказал судья, – я обладаю привилегией поцеловать невесту. – Он подошел к Анни.

Анни бросилась к Карлу и спрятала лицо у него на груди.

– Не позволяй ему прикасаться ко мне, – прошептала она с истерическими нотками в голосе. – Он похож на моего отчима. Он как… – Задрожав, она захныкала: – Мама! Мама!

– Уже зовем маму? – осведомился судья, обменявшись взглядом с мисс Ви.

– В конце концов, – заметил Карл, – она никогда прежде не покидала свой дом.

– Ну что же, тогда я не виню малышку за то, что она скучает по своей маме, – заключила мисс Ви.

– О, не обращайте на меня внимания, – попросила Анни. – Просто я вдруг немножко соскучилась по дому.

Карл поднял ее чемодан со словами:

– Я благодарю вас всех. Мы оба благодарим вас.

У судьи был расстроенный вид, а свидетельницы многозначительно улыбнулись друг другу. Анни сжала руку Карла, чтобы напомнить про «самую малость за хлопоты».

– О, чуть не забыл! – воскликнул Карл.

Судья посмотрел на него с облегчением.

Анни подержала чемодан, пока Карл вынимал из бумажника два доллара. Он отдал их судье, по одной купюре. Тот стоял с протянутой рукой и ждал. Карл захлопнул свой бумажник. Судья с кислым видом взглянул на две потрепанные банкноты в своей руке. Карл вздохнул, испытывая большое облегчение. Тяжелое испытание закончилось.

– Пойдемте, миссис Браун, – сказал он.

– До свидания, – попрощалась Анни. – И большое спасибо вам всем!

Служащая закрыла за ними дверь.

– Полагаю, еще один ребенок родится преждевременно, – заметила она.

– Да ладно, – сказала мисс Ви. – Разве большинство первенцев не рождается преждевременно?

– Чертова молодежь. – Судья сунул две купюры в брючный карман. – Чертова молодежь не может подождать. Подавай им все и сразу.

Вот так они благословили новобрачных.

Молодые остановились на верхней ступени ратуши, поскольку Карлу нужно было срочно закурить сигарету. Солнце ярко светило, но воздух был холодным. Анни показалось, что в воздухе пахнет яблоками, и Карл сказал, что это логично. Ведь в этом штате тысячи яблоневых садов, и сейчас все делают сидр, чтобы зимой была яблочная водка.

Глядя на толпы, Анни поинтересовалась, откуда прибыли все эти люди. Карл сказал, что отовсюду. Это самый важный матч года. Они смотрели на группы, которые проходили мимо в разные стороны. Тут были студенты со своими девушками. Последние были явно не из студенческого городка. Это можно было определить по тому, что они принарядились во все новое. А на студентках была традиционная для колледжа одежда: темная плиссированная юбка, свободный темный пуловер, толстые белые носки и туфли с цветными союзками. Согласно моде туфли были грязными. Были тут и группы людей из колледжа, отличавшиеся от обычных студентов. На них были длинные енотовые шубы и шляпы. В заднем кармане брюк – фляжка с кустарным джином.

– Мы их называем «мажоры», – пояснил Карл.

– Почему? – спросила Анни.

– Потому что они из студенческого братства. – В его голосе прозвучало презрение.

– Все это кажется нереальным.

– Это потому что ты никогда раньше не бывала в университетском городке.

– Я имею в виду, что я вошла в это здание как мисс Макгэйри, а вышла как миссис Браун. Какой-то человек, которого я в глаза не видела, прочитал что-то из книги – и вот мы связаны до тех пор, пока один из нас не умрет. И мы можем иметь детей, и ты не можешь спать с другой женщиной…

– А ты можешь спать только со мной. Это палка о двух концах, чудо-девочка.

– Но это произошло так быстро! Расписаться – это быстрее, чем купить шляпу. Я не чувствую себя замужем.

– Послушай, моя крошка-жена. Лист бумаги, который ты прижимаешь к груди, – юридический документ, подписанный, скрепленный печатью и официально врученный. Он означает, что мы женаты в глазах Бога, людей, государства и всего мира.

– Честное слово?

– Я докажу это. – Он обнял ее.

– Не здесь, Карл. Все эти люди…

– Почему бы и нет? Представим себе, что мы снова в Бруклине. Там мы в основном целовались на улице. Ну же, давай.

Проходившая мимо компания мажоров остановилась, чтобы понаблюдать за обнимающейся парочкой. Изображая болельщиков на матче, они издали победный клич, от которого кровь застыла в жилах.

– И кажется, – добавил Карл, – мы женаты в глазах университета.

– Похоже на то, – согласилась Анни.

Они пошли через кампус. Карл собирался оставить чемодан Анни в своей бывшей комнате общежития. Он снял комнату в частном доме, но она должна была освободиться только вечером. Комнату сдали на этот день выпускникам колледжа, приехавшим на матч.

Они дошли по дорожке кампуса до поворота.

– Возьми меня за руку, – сказал Карл, – и закрой глаза. Сделай шаг назад. Вот так. А теперь садись. – Она села на скамейку. – Теперь открой глаза.

Анни огляделась:

– Что такое, Карл?

– Вон там! – Он указал на величественное здание, которое вырисовывалось за деревьями с голыми ветвями. У него были широкие мраморные ступени и огромные белые колонны.

– Что это за здание, Карл?

– Университетская библиотека.

– Не может быть! Какое оно красивое! Как какое-нибудь старинное историческое здание. О, как бы мне хотелось увидеть, какое оно внутри!

– Обязательно увидишь, любимая.

– О, Карл, – произнесла она умоляющим тоном, – наверно, мне не разрешат там брать книги? Ведь я не из колледжа.

– А почему бы и нет? Я дам тебе свой читательский билет.

– Правда? – Она стиснула его руку. – О, Карл, это самый чудесный свадебный подарок в мире!

Это напомнило ему о маленьком свадебном подарке, который он приготовил для Анни. Он хотел было вытащить его из кармана, но потом передумал. Нет смысла делать это сейчас, когда она в таком экстазе от библиотеки. Он отдаст подарок перед тем, как они лягут в постель.

Карл взглянул на свои часы.

– У нас есть немного времени. Давай посидим здесь и спланируем наше будущее. Хорошо?

– Хорошо! – Они сидели на скамейке, тесно прижавшись друг к другу.

– Во-первых, давай поговорим о деньгах, чтобы больше к этому не возвращаться.

– У меня осталось почти шесть долларов от моего последнего жалованья, – сообщила Анни. – После билета на поезд и всего такого. И на моем счету в банке семьдесят пять долларов – с процентами почти семьдесят восемь. – Она достала из сумочки банковскую книжку.

– Убери ее, Анни, дорогая. Это твои собственные деньги, и мы не станем оплачивать ими счета.

Он обрисовал свое финансовое положение. Плата за обучение внесена по июнь. Его питание – не проблема: кормят три раза в день за то, что он работает помощником официанта в закусочной «Таунли». Он зарабатывает пять долларов, разнося газету колледжа с шести до восьми утра. А еще его мать присылает пять долларов в неделю.

«Целых десять долларов, – подумала Анни. – Наверно, он может откладывать много денег». Словно прочитав ее мысли, Карл сказал:

– Полагаю, я должен был бы откладывать часть этих денег. Но мне нужны были…

Ему нужны были туфли и носки, нижнее белье и рубашки, а иногда – новый галстук. Нужно было купить теннисные мячики, перетянуть ракетку, наточить коньки…

– И подстричь волосы, – добавила Анни.

– Подровнять, – поправил он. – Дважды в месяц. Пачка сигарет в день. Ах да, еще зубные щетки и зубная паста, воскресная газета, блокноты, почтовые марки, канцелярские товары. Иногда поход с парнями в кино, а после – хот-дог и безалкогольное пиво. О, еще прачечная и…

– Деньги просто тают, не так ли, Карл?

– Вот именно. – Он взял ее руку в свои. – Уж лучше я скажу тебе сам, Анни, чем ты узнаешь от кого-нибудь другого. – Он сделал глубокий вдох. – Я водил девушку на танцы.

– Сколько раз?

– Всего один. А это значит такси в оба конца, бутоньерка, которую прикалывают к корсажу, и ужин в полночь.

Анни сглотнула, прежде чем смогла выговорить:

– Это не мое дело, Карл. Мы не были тогда женаты. Только помолвлены. Естественно, это не в счет.

– Но, любимая, мне приходилось иногда водить куда-нибудь девушку, иначе ребята подумали бы, что я голубой. И кроме того, мы были не одни. Мы ходили всей компанией.

– Полагаю, – сказала она официальным тоном, – что я тоже должна сделать аналогичное признание. Но, к сожалению, мне нечего рассказать. Я считала нечестным… о, неважно.

– Ну-ну, Анни, дорогая!

Она отодвинулась от него.

– Тебе удалось отложить какие-нибудь деньги?

– Как же я мог? Мне нужно было покупать учебники, а они чертовски дорогие, даже если подержанные.

– А бутоньерки тоже чертовски дорогие?

– Знаешь что? – Он усмехнулся. – Я думаю, ты ревнуешь.

– Да, ревную.

– Ревность – признак комплекса неполноценности.

– Хорошо, значит, я неполноценная.

– Давай прекратим обсуждать эту чушь, Анни. Ладно?

– Ладно. Если только это не повторится.

– Клянусь!

– Тогда ладно.

– Ты думаешь, мы сможем прожить на десять долларов в неделю?

– У нас будет всего пять. Твоя мама не будет посылать тебе деньги, если узнает, что ты женился.

– О, не знаю. Возможно, она немного расстроится, когда узнает, но потом успокоится. Единственное, чего она хочет, – это чтобы я был счастлив.

– С ней.

– Ты неверно о ней судишь, любимая. Ты полюбишь мою маму, когда узнаешь ее. В конце концов, ты видела ее всего лишь раз.

Анни было пятнадцать, когда он повел ее знакомиться со своей матерью. Брауны жили в таком же районе, как Анни, и у них была квартира того же типа. Но в доме у Браунов было иначе: чисто и никакого хлама. А в квартире Анни был беспорядок. Но ведь и она, и ее мать работали, и два маленьких брата устраивали в доме настоящий бедлам. Мать Карла занималась только домашним хозяйством. Дети были уже взрослые. Сестра Карла Тесси, сорокалетняя старая дева, поддерживала порядок в своей комнате, а Карл – в своей.

В доме Анни гостиная была общей комнатой. В доме Браунов гостиную превратили в комнату Карла. Когда Анни это прокомментировала, миссис Браун ответила, что ее единственный сын должен иметь только самое лучшее.

Карл повел Анни в свою комнату. Ему не терпелось показать все свои награды и трофеи: медаль за победу в беге на сто ярдов; серебряный кубок за фигурное катание. На фотографии в рамке была запечатлена баскетбольная команда ИМКА[3]. Карл сидит в центре с мячом в руках, так как в тот год он был капитаном.

Но особенно заинтересовал Анни маленький книжный шкаф, который Карл смастерил в седьмом классе на уроке труда, и стоявшие там книги. Он сказал, что все эти книги принадлежат ему, и это произвело на нее сильное впечатление. У Анни никогда не было ни одной собственной книги. Карл предложил ей выбрать любую в качестве подарка.

Анни опустилась на колени перед книжным шкафом, как будто это был алтарь. Она скрестила руки на груди в сладостной нерешительности. Выбрать «Шерлока Холмса», потому что там много рассказов? Или тоненький томик «Сонетов с португальского»[4], потому что он такой красивый: мягкий зеленый кожаный переплет и закладка в виде золотого шнура?

Карл взглянул на тяжелый узел волос, который удерживали на затылке две костяные шпильки. Под воздействием порыва он выдернул их. Анни вскочила с криком, почувствовав, как волосы каскадом упали на спину. Она потребовала вернуть шпильки, но Карл не отдал: а ну-ка отними!

Анни принялась гоняться за ним по комнате. Он перепрыгнул через большое кресло, потом через узкую кровать. Анни начала перебираться через нее, но запуталась в простынях и растянулась на кровати.

Карл наклонился над Анни и сказал:

– Вот теперь ты там, где мне нужно. – Именно в эту минуту в комнату вошла его мать.

– Боже мой! – воскликнула она.

Анни села и попыталась натянуть на колени короткую узкую юбку. Ее волосы были растрепаны, лицо пылало.

– Не волнуйся, мама, – сказал Карл. – Это не то, что ты думаешь.

– Мне стыдно за тебя, Карл, – ответила его мать. – И хороша же девушка, которая лежит в твоей кровати, задрав юбку до шеи!

– Послушай, мама, я вынул ее шпильки, и волосы рассыпались, и…

– Не желаю больше слушать. Думаю, ей лучше пойти домой.

– Не беспокойтесь, – вмешалась в разговор Анни. – Я ухожу и рада этому. – Она выхватила шпильки из рук Карла. – А что касается тебя, Карл, то я больше никогда не хочу тебя видеть. А твою мать – тем более. – Она вышла с гордо поднятой головой.

Карл нашел Анни в вестибюле. На глазах у нее были слезы, во рту – шпильки. Дрожащими руками она пыталась закрутить волосы узлом. Он неловко помог ей вколоть шпильки.

– Я рассказал маме, как это случилось, и заставил ее поверить. И ей ужасно жаль, Анни. Она хочет, чтобы ты вернулась и поужинала с нами.

– Я бы подавилась ее едой.

– Но ясно же, Анни, почему мама неправильно все поняла: ты на кровати, а я на тебе.

– Она могла бы выслушать, когда ты пытался все объяснить, не правда ли? Но нет! Ей хотелось думать, что это что-то грязное, потому что она возненавидела меня с той самой минуты, как увидела. И она получила большое удовольствие, обращаясь со мной, как с проституткой.

– Она сказала, что ей жаль.

– Почему бы и не сказать – после того, как она получила удовольствие, отчитав меня. Она думает, что слово «жаль» – это ластик, которым можно стереть ее грязные мысли и слова обо мне?

Анни заплакала. Она плакала так долго, что Карлу пришлось пропустить вечерние занятия в школе и сводить ее на Чарли Чаплина.

Сейчас Анни вздохнула, вспомнив ту сцену.

– Это верно. Я видела ее всего раз. Если бы я вернулась на ужин, все могло быть по-другому.

– Будь справедливой, Анни. Как насчет твоей матери? Разве она встретила меня с распростертыми объятиями? Нет, она обращалась со мной, как с Джеком Потрошителем, который собирается погубить ее невинное дитя. Но я никогда не ненавидел ее за это. Я понял, что она волнуется, потому что ты ее маленькая девочка, и боится, как бы ты не попала из-за меня в беду.

– Наверно, с тещами и свекровями всегда проблема, – сказала Анни.

– Да нет, я думаю, что со временем они изменят свое мнение. А если нет, что с того? Мы будем жить своей жизнью, как они жили своей. – Ему хотелось курить, но пачка была пуста. Он скомкал ее и выбросил. – Черт побери, у меня закончились сигареты.

– Подожди! – Она вынула из сумки новую пачку. – Вот. Я купила их перед тем, как сесть на поезд. На случай, если у тебя закончатся сигареты. Хотелось сделать тебе сюрприз.

– Ты прелесть. – Он вытянул ноги, раскинул руки на спинке скамейки и глубоко затянулся. Где-то колокол пробил полчаса.

– Счастлива? – спросил он.

– Довольна.

– Когда же ты начнешь чувствовать себя счастливой?

– О, я была счастлива сегодня утром, когда сошла с поезда и увидела тебя. Но сейчас я довольна.

– А в чем разница между «счастлива» и «довольна», маленький мудрец?

– Ну, счастье – это… это когда тебе кто-то будто дает такой большой кусок чего-то чудесного, что его невозможно удержать. И поэтому ты время от времени отщипываешь понемногу от него и держишь в руке. Это значит быть довольным. Во всяком случае, так я это вижу.

– Знаешь, кто ты?

– Кто?

– Интересная личность. – Карл растоптал сигарету и обнял Анни. – Знаешь что? Мы женаты уже почти час, а я еще не спал с тобой. Вон там хороший густой куст, и никто не смотрит. Что думаешь?

– Карл, это ужасно! – Анни притворилась, будто она шокирована, но выдала себя, захихикав.

Он отвел прядь ее волос и поцеловал в ухо.

– Тебя это напугало? – спросил он.

– Сделай это снова, – попросила она.

Он засмеялся и еще раз поцеловал ее.

– Для такой печальной девушки ты слишком смешливая.

Он поднял запястье, чтобы проверить время. Она прикрыла его часы рукой.

– Сейчас двенадцать тридцать, Карл, и ты это знаешь. Ни к чему смотреть на часы каждую минуту.

Анни не нравились эти часы. Она знала, что Карлу их подарила мать на Рождество. И когда он смотрел на них, это напоминало, как она лежала на кровати, а его мать подумала…

– Что у тебя на уме? – спросил он.

– Еда.

– Вот что я тебе скажу: давай пропустим эту игру, любимая. В любом случае мы не можем пойти на матч. Я легко продам билеты, и мы истратим эти деньги на самый лучший свадебный ланч в городе. Что скажешь?

– Я скажу: классно!

Она освежилась в туалете библиотеки, пока Карл ходил в общежитие, чтобы оставить там ее чемодан. Он вернулся с еженедельным письмом матери. Как обычно, к письму прилагался почтовый перевод на пять долларов.

– Сообщи матери, что ты женился, Карл, прежде чем она снова пришлет тебе деньги.

– Думаю, сначала я должен ее подготовить. Написать, что ты здесь и мы собираемся расписаться. А уж потом послать письмо с сообщением, что мы женаты.

– А я думаю, что лучше сообщить сразу.

– Это слишком неожиданно. Позволь мне сделать по-своему, Анни.

– А я собираюсь послать моей маме телеграмму прямо сейчас.

Она послала телеграмму, в которой говорилось, что она замужем и счастлива. Карл написал на открытке, что Анни с ним и они собираются расписаться. Он вложил открытку в конверт с маркой и отправил.

Он с легкостью продал билеты на матч, встав перед магазином спорттоваров и держа их в руках. Через несколько минут они ушли за шесть долларов. Свой билет Карл получил бесплатно, а второй купил у товарища по общежитию за один доллар. Он радовался, что заработал пять долларов. Радовался до тех пор, пока не увидел, как человек, купивший у него билеты, перепродал их за восемь.

Они отправились в лучший ресторан в городе и заказали самый дорогой ланч в меню: за семьдесят пять центов. Карл заказал бутылку безалкогольного пива и попросил принести два стакана. Это не шампанское, сказал он, но все равно роскошь: тридцать пять центов за бутылку. Анни не понравилось пиво, и Карл выпил всю бутылку.

В ресторане почти не было посетителей, и официант, заподозрив, что они молодожены, суетился вокруг них. Карл и Анни мало говорили за едой, так как оба очень проголодались. После того как Карл выпил вторую чашку кофе, а Анни съела второй кусок фруктового пирога с мороженым, они расслабились. Карл зажег сигарету, откинулся на спинку стула и удовлетворенно вздохнул.

– Вот это жизнь, – сказал он. – Хорошая еда и отличное обслуживание в прекрасном ресторане. Это не то что какая-нибудь забегаловка. И целый свободный день впереди. Не нужно сломя голову нестись на занятия, и моя Анни здесь, со мной.

– Я рада, что не богата, – сказала она. – Потому что я бы привыкла к подобным вещам и они меня не радовали бы.

– Тебе определенно нравится жить, не так ли, Анни?

– Ты говоришь странные вещи. Всем нравится жить.

– Ты окажешь мне услугу?

– Конечно.

– Никогда не меняйся. Всегда оставайся такой.

– О, я не могу это гарантировать. Нет.

– Почему же, Анни?

– Видишь ли, в мире полно людей.

– Не может быть!

– И люди – личности. Личности меняются. Личность стареет, и возраст ее меняет. Итак, она изменяется, хочется ей того или нет.

– Я задал простой вопрос, моя девочка, а ты ходишь вокруг да около.

– Я только хочу сказать, что личности должны меняться. Я личность, и я меняюсь.

– А я только хочу сказать: не меняйся по своей сути.

– Ты имеешь в виду, фунтом-тайно?

Карл так смеялся, что даже закашлялся. Отдышавшись, он сказал:

– Вообще-то это слово произносится «фун-да-мен-тально».

Она взглянула на официанта, надеясь, что он не слышал, как она ошиблась, а Карл ее поправил. Но официант усмехался, и Анни повесила голову.

– Это слово из книги, которую я читала. Я никогда не слышала, как его произносят, и употребила в первый раз. Думала, что говорю правильно. Но я… – она не сразу подобрала правильное слово, – но я благодарна за исправление.

– О, прости, дорогая. Мне так жаль. Но ты просила всегда поправлять тебя, когда…

– Да, но не при людях. От этого я чувствую… о, не знаю…

Они вернулись на свою скамейку в кампусе и провели день, вспоминая случаи, которые Анни называла «из нашего прошлого».

– Только подумай, – говорила она, – если бы не началась та серия в журнале и мне не нужно было сходить в библиотеку, чтобы узнать, есть ли у них новый номер с окончанием…

– И если бы именно в тот вечер, – перебил он, – моя сестра не донимала меня, чтобы я пошел посмотреть, не появились ли там уже «Черные быки»…[5]

– Мы могли бы никогда не встретиться, – произнесли они одновременно. Такая возможность привела их в ужас. – И если бы… – сказали они вместе.

– Позволь, я скажу, Карл. Если бы ты не проводил меня домой в тот вечер, мы бы сегодня не поженились.

– Мне пришлось проводить тебя домой. Я боялся, что тебя изнасилуют на одной из тех темных улиц – такую хорошенькую четырнадцатилетнюю малышку.

– И вовсе не малышка! В то время я уже работала полный рабочий день. И я могла о себе позаботиться.

– Вне всякого сомнения!

– И знаешь, когда ты ушел с таким видом, будто не хочешь увидеть меня снова, это было просто ужасно!

– Я и не хотел иметь с тобой ничего общего. В то время я был шестнадцатилетним мужчиной и ты была для меня слишком маленькой.

– Что же заставило тебя передумать?

– Знаешь, когда я попрощался, ты широко улыбнулась и сказала: «До скорого». Что же мне было делать?

– Надо же! А помнишь, Карл, как в то воскресенье мы весь день ездили туда и обратно на пароме Статен-Айленда, заплатив всего один раз? И у нас была коробка крекеров, которые мы бросали чайкам, а они весь день летали за нами туда и обратно?

– А ты помнишь, Анни, то воскресенье в Кони-Айленд?

– Еще бы! Мы лежали на песке, лицом к лицу, и смотрели друг на друга.

– Нам пришлось лежать на песке. Если бы мы сели хоть на секунду, какая-нибудь парочка плюхнулась бы на наше место и нам бы пришлось сидеть спина к спине с незнакомцами. Просто кошмар!

– Но там был океан.

– Наверно, был. Я слышал его, но не видел. Столько народа!

– Карл, держу пари, что есть одна вещь, которую ты не помнишь. То воскресенье, когда мы просто гуляли по Манхэттену. Мы переходили улицу на углу Бродвея и Сорок второй улицы, и ты сказал, что если я действительно тебя люблю, то поцелую при всех, прямо на Бродвее.

– И ты поцеловала! Ну и смутился же я тогда!

– Лгун! Что бы еще такое вспомнить? Дай-ка мне подумать минутку, Карл.

Карл тоже вспоминал. Он думал о темных вестибюлях Бруклина. Вечер с ней всегда возбуждал его физически. Пожатие руки; ее бедро, тесно прижавшееся к его бедру в кинотеатре или трамвае; поцелуй украдкой на темной улице; робкое прикосновение к ее груди в темном кинозале. И отчаяние в конце вечера… он тащит Анни в темный вестибюль, чтобы страстно обнять… вечно на нервах, опасаясь, как бы кто-нибудь не вошел или не вышел из дома. Карл покачал головой, вспомнив все это.

– О чем ты думаешь, Карл?

– О том, как мы никогда не были одни, потому что нам негде было побыть одним. Наши нежности и поцелуи на людях: на улице, в метро, в трамваях, кинотеатрах, парадных… Всегда как какие-нибудь звери, которые ищут темного угла…

– Но мы были не единственные, Карл. У всех так было. Даже у людей постарше, которые как-то странно смотрели на нас, когда мы целовались на улице. В свое время и они так делали, только не помнили или не хотели помнить.

– Нет, они не делали ничего подобного.

– О, Карл, люди есть люди. Даже дети. И я бьюсь об заклад, что и здесь люди так же целуются украдкой, как мы.

– Но есть разница, любимая. Конечно, здесь тоже целуются, обнимаются, ухаживают – назови это как хочешь. Но тут есть стадион, куда можно пойти ночью и побыть наедине в темноте. А в теплую весеннюю ночь можно взять напрокат лодку на двоих.

– Да, здесь действительно все иначе. Странно! Человек живет по-своему и думает, что все живут так же. А потом он уезжает куда-то и видит, что можно жить по-другому.

Еще одна сигарета, еще одна пауза в разговоре. Затем со стадиона донесся приглушенный шум.

– Наверно, мы выигрываем, – сказал Карл.

– О, ты имеешь в виду матч.

– Анни! – Он взял ее за руку. – Может быть, ты не знаешь, что тебя ждет. Не исключено, что будет очень туго.

– Я к этому привыкла, Карл.

– Может случиться так, что мы не будем знать, где взять денег на следующий обед.

– Если я поступлю на службу, тогда нет.

– На это нельзя рассчитывать. Рассчитывать на работу. Что-нибудь может произойти.

– Ты имеешь в виду ребенка? О, мы как-нибудь справимся. Ведь я буду его кормить, и нам не понадобятся дополнительные деньги на его питание.

– Все не так просто. Мы не можем сразу же завести ребенка, любимая.

– Но я не знаю, как этого можно избежать.

– Я тут поспрашивал и выяснил, так что обо всем позабочусь. Мне просто хотелось, чтобы ты знала, почему мы не можем иметь ребенка.

– Тогда незачем об этом беспокоиться. Первым делом я поступлю на работу.

– И пополнишь собой список женщин, которые обеспечивают мужа, пока он учится в колледже.

– А что в этом плохого?

– Мне это не нравится.

– Карл, я привыкла работать. Я работаю уже четыре года. И ради чего? А теперь я кое-что за это получу.

– Нет, получу я. Я получу степень юриста. Но что получишь ты?

– Обеспеченное будущее для моих детей. Их отец будет юристом.

– Но что получишь ты?

– Я уже получила. Я здесь, в этом чудесном месте, с тобой. Я уехала от… – Она чуть не сказала: «От моего отчима». – Оттуда, где я была. О, я уже получила так много!

– Надеюсь, ты никогда не пожалеешь.

– Я никогда не пожалею, Карл. Что бы ни случилось.

Матч закончился, и толпа хлынула со стадиона. Карл забрал чемодан Анни и свои вещи из общежития. Ей пришлось нести свой чемодан, так как у него было два собственных. С плеча Карла свисала пара коньков, а под мышкой была теннисная ракетка.

«Эту сторону его жизни я не знаю, – подумала Анни. – Ведь он катается на коньках так хорошо, что выиграл серебряный кубок, и бегает так быстро, что получил медаль. А еще он играет в теннис по субботам с японским мальчиком с Гавайев. Я никогда не впишусь в эту часть его жизни. Невозможно вообразить, что я играю в теннис! Да я даже не умею играть в пинг-понг!»

На Анни произвел впечатление дом, особенно широкая веранда с плетеными креслами и столиком. Это похоже на жилую комнату, подумала она.

Они поставили свои вещи на пол, и Карл обнял Анни.

– Через пять минут, – прошептал он, – мы будем вместе в постели. Поцелуй меня как следует, чтобы подбодрить.

Она поцеловала.

Однако ничего не получилось. Квартирная хозяйка была очень любезна, но, к сожалению, ничего не могла сделать. Комната снята на день, а сейчас еще день, сказала она. Да, она видит, что миссис Браун очень устала. Не хочет ли миссис Браун отдохнуть на ее собственной кровати? Анни отрицательно покачала головой, а Карл ответил, что они подождут. Ну что же, добро пожаловать в гостиную. А сейчас прошу меня извинить: нужно покрыть торт сахарной глазурью.

Чувствуя себя не в своей тарелке, они сидели на разных концах дивана. Он зажег сигарету, но Анни сказала, что здесь нет пепельниц и, возможно, хозяйка не любит, когда курят в этой комнате. Они вышли на крыльцо и уселись на качели. Придвинувшись к Карлу, Анни начала раскачивать качели. Это вывело его из себя.

– Прекрати раскачивать, черт возьми! – воскликнул он, но тут же пожалел об этом. – Не обращай на меня внимания, любимая.

– Я знаю, что ты чувствуешь, Карл, потому что чувствую то же самое.

– Нет, ты не знаешь. И ты не чувствуешь то же самое. Ты не можешь знать, что чувствует мужчина. Женщина может ждать, но мужчина… Я весь на взводе, взвинчен из-за ожидания… ждать весь день… ждать годами. Да это может свести мужчину с ума!

– Я знаю, Карл. Пойду куплю колу и оставлю тебя одного на несколько минут. – Она начала слезать с качелей.

– Никуда ты не пойдешь!

– Не кричи на меня! – одернула его Анни. – Это не моя вина.

Карл грубо схватил ее и притянул к себе на колени. Он целовал ее глаза, уши, рот, затылок. Сунув руку в ее блузку, он сжал одну грудь.

– Нет, Карл! Не надо!

– Позволь мне, – молил он.

– Нет! Мимо проходят люди, и в любую минуту может выйти хозяйка.

– А дома тебе было все равно, сколько людей проходит мимо и кто входит или выходит из вестибюля. Чем же так отличается это место?

– Оно более открытое… тут больше воздуха, – пролепетала она.

Этот глупый ответ разозлил его. Карл обезумел от ярости и страстного желания. Он разорвал блузку Анни до пояса, и маленькие пуговки посыпались на пол. Когда он начал срывать с нее жакет, она хотела закричать, но он успел зажать ей рот рукой. Она уперлась обеими руками ему в грудь и столкнула с качелей. Карл стоял перед ней, и качели били его по коленям. Ему хотелось кого-нибудь убить. И тогда она заплакала, захлебываясь от рыданий. Это было последней каплей.

– Черт возьми! – прошипел он сквозь сжатые зубы. – Я улажу это раз и навсегда! – И он зашагал в дом.

Анни сидела на бешено раскачивавшихся качелях, и по ее щекам текли слезы. Трясущимися пальцами она пыталась застегнуть жакет, чтобы прикрыть обнаженную грудь. Ее шляпка упала во время потасовки. Она резко встала, чтобы подобрать шляпку, и качели ударили ее прямо по спине. Анни упала на колени. Это было уж слишком! От такого унижения она истерически захохотала. Все смеялась и не могла остановиться!

Карл вышел из дома, насвистывая с довольным видом. Квартирная хозяйка объяснила их ситуацию мужчинам, снявшим комнату, и те любезно согласились отбыть. Они уже собирают вещи, так что через пятнадцать минут комната будет в полном распоряжении Карла и Анни.

Его веселый свист оборвался, когда он увидел Анни, стоявшую на коленях на полу. Шляпка съехала набок, жакет криво застегнут, на щеках грязные полосы от слез. Она прижимала руку ко рту, пытаясь заглушить дикий смех.

– О господи, Анни! Что случилось?

– Качели меня ударили!

Карл поднял ее на ноги, застегнул жакет, поправил шляпку и стряхнул пыль с юбки. Затем он вытер ей лицо своим носовым платком. Все это время он не переставал проклинать себя.

Он не знает, что на него нашло, сказал Карл, и почему он так себя вел. Он свинья, собака, сукин сын. И его мало повесить, так что у нее есть полное право бросить его. Правда, он надеется, что она это не сделает.

– Ни к чему так себя унижать, Карл, – возразила она усталым голосом. – Это не помогает.

– Но я чувствую себя лучше от этого. – Анни долго на него смотрела, потом молча отвернулась.

Она молчала всю дорогу до кафе, куда он повел ее. Там можно было подождать за сэндвичем и кофе, пока их комнату приведут в порядок. Молчала во время их маленького ужина. Он знал, что она очень сердита и обдумывает случившееся. А уж когда обдумает, то выскажет ему все. И поэтому он не получил никакого удовольствия от ужина.

Анни допила кофе и так тщательно сложила свою бумажную салфетку, словно она была из камчатного полотна.

– Карл?

– Да, моя любимая? – Он взял ее за руку. Она отняла ее. – Не надо, Анни! Не надо! Не сердись на меня. Мне так жаль, и я так люблю тебя.

– Карл, я – человек. Я человек, которому не нравится, когда его хватают на качелях. – Он ждал продолжения. – Это все, – сказала она.

Он почувствовал облегчение, так как ожидал чего-нибудь похуже.

– Я запомню, – обещал он.

– И запомни: не хватай меня нигде и никогда.

– Я запомню, – повторил он.

Больше ей нечего было сказать, и она молчала всю дорогу до дома. К тому времени, как они вернулись домой, почти совсем стемнело. На крыльце смутно вырисовывались качели. Анни бросила на них мрачный взгляд. Карл, надеясь вызвать у нее улыбку, предложил хорошенько пнуть их. Она не ответила.

Это была типичная студенческая комната – правда, просторнее, чем большинство подобных комнат. Три окна, двуспальная кровать, письменный стол и стул, качалка и книжный шкаф, заполненный книгами Карла, которые он перенес сюда накануне. Был здесь и туалетный столик с зеркалом. Карл обратил ее внимание на маленький свадебный торт, покрытый сахарной глазурью. Он был на туалетном столике, рядом – две тарелки и нож. Анни наконец нарушила молчание. Она сжала руки и взглянула на Карла блестящими глазами:

– О, Карл! Неужели это ты?

– Нет, к сожалению. Его сделала для нас хозяйка. Она сказала: «Ну какая же это свадьба без свадебного торта?» Знаешь, Анни, я вошел в кухню, собираясь устроить ей скандал из-за комнаты. Но тут она показывает мне торт, который испекла для нас. И конечно, это сразу выбило у меня почву из-под ног. Давай съедим кусочек. – Он вручил ей нож: – Режь.

– Положи руку на мою, когда я буду резать: так все делают. Я видела это в фильме о свадьбе в Уэст-Пойнт[6].

Он выполнил ее просьбу. Отрезав два куска, Анни положила их на тарелки. Правда, это не был многоярусный торт, и не имелось шпаги, чтобы нарезать его, и на Карле не было военной формы, а на ней – пышного белого платья и фаты. Но все равно это был чудесный свадебный пирог.

Анни съела два куска и облизала все пальцы по очереди. Она огляделась в поисках полотенца или салфетки, и Карл позволил ей вытереть пальцы о свою рубашку. «Все равно она грязная», – сказал он.

– Как ее зовут? – спросила Анни.

– Квартирную хозяйку? Миссис Хэнсмон.

– Я сейчас вернусь.

Хозяйка была на кухне – «укладывала кухню спать», как она выразилась. Это напомнило Анни о ее покойном отце, который был печатником. Он обычно говорил, что «укладывает спать» бумагу.

– Я пришла поблагодарить вас за торт, миссис Хэнсмон.

– Не за что!

– Он такой красивый! Я буду помнить его всю жизнь.

– Пустяки! Всего лишь маленький пирог. Как вам комната?

– О, превосходно!

– Ну что же, если вам что-нибудь понадобится…

– И если я когда-нибудь смогу как-то отблагодарить вас за торт…

– Спасибо, миссис Браун.

– Мне приятно, когда люди, которые мне нравятся, называют меня Анни.

– Ну что же, тогда Анни. Вы милая девушка, Анни, и у вас милый муж.

– Я знаю. – Квартирная хозяйка, потянувшись к выключателю, ждала, чтобы она ушла. – Миссис Хэнсмон!

– Да, Анни?

– Могу я задать вам личный вопрос?

– Ну, это зависит от обстоятельств, – уклончиво ответила хозяйка, уверенная, что Анни собирается спросить о противозачаточных средствах.

– Я просто хотела спросить, понимаете ли вы мою речь?

– Конечно.

– Это все. Я рада. Спасибо – и спокойной ночи. – Анни взбежала вверх по лестнице.

«Она действительно милая девушка, – подумала хозяйка, выключая свет. – Но какая-то странная».

Карл, раздетый до пояса, расхаживал по комнате. Он задернул шторы и снял с кровати покрывало. Его новенькая пижама лежала на постели. Анни вбежала в комнату и стала описывать свой визит к миссис Хэнсмон, но он не дал ей договорить. Обняв Анни, он пылко ее поцеловал.

– Дай мне хотя бы снять шляпу, – сказала она.

– О, Анни, пожалуйста, не тяни. Я жду весь день!

Она начала расстегивать пальто, но слегка покачнулась:

– У меня немного кружится голова.

– Бедная малышка! Ты еле стоишь на ногах. Садись в качалку, я сниму с тебя туфли. – Она села, и он снял с нее лодочки на высоком каблуке. Анни нащупала сквозь юбку резинки и отстегнула их. Карл стянул ее шелковые чулки. – Таким маленьким ножкам пришлось столько ходить, – шептал он, растирая ее ступни. – Ты не могла бы на минутку встать, Анни? Я бы снял с тебя жакет.

Она поднялась с качалки.

– Я хочу сделать это сама. – Повернувшись к нему спиной, она принялась расстегивать пуговицы.

Карлу стало ее жаль, и он решил дать ей небольшую передышку.

– Послушай, Анни, я приму душ и разденусь в ванной. А ты пока что сама приготовься лечь в постель. О’кей?

– Хорошо. И спасибо тебе, Карл.

Когда он вернулся в своей новой пижаме, Анни стояла в центре комнаты, с зубной щеткой в одной руке и коробочкой зубного порошка в другой. На ней были новая белая ночнушка и халат. Он обнял ее, и она напряглась.

– Что не так, дорогая? Разве ты меня больше не любишь?

– Мне нужно почистить зубы.

– Потом.

– Сейчас! – заупрямилась она.

Схватив Анни за узел волос на затылке, он грубо закинул ее голову и больно впился в приоткрытый рот. Она изо всех сил оттолкнула его.

– О, перестань валять дурака, Анни.

– Я же просила не хватать меня. И я не собираюсь спать с тобой.

– Но мы же теперь женаты, любимая.

– И все равно я не собираюсь с тобой спать.

– Почему? Скажи мне.

– Потому что ты сделаешь мне больно. Я это знаю.

– Ступай чистить зубы, дорогая, – сказал он спокойно, и она ушла.

Черт побери, что же не так? «Всё, – ответил он себе. – Ей пришлось слишком много вынести».

Ну почему, почему он завел этот разговор о том, как туго им придется? И сказал, что нельзя сразу же завести ребенка? Это могло подождать. А хуже всего, что он потерял голову на этих проклятых качелях! «Да, все дело в качелях, – решил он. – Я перепугал ее насмерть».

Но только ли качели всему виной? Быть может, за все эти годы объятий, прикосновений, поцелуев, бесконечного обсуждения секса у нее создалось впечатление, что это всё? И что сам секс вовсе не нужен?

От этого клинического анализа у Карла начисто пропало желание. Когда вернулась Анни, он не двинулся ей навстречу.

– Ложись в постель, Анни, – сказал он. – Я не стану тебя беспокоить. – Но она осталась стоять у двери, все еще сжимая свою дурацкую зубную щетку и коробочку с порошком. Карлу ужасно захотелось курить, и он направился к шкафу, чтобы достать сигареты из кармана пальто. Как только он сделал шаг, Анни уронила коробочку с зубным порошком. – Не волнуйся, дорогая. Я просто достаю сигарету. – Ему стало больно, когда она с облегчением вздохнула.

Взяв сигарету, Карл вспомнил о свадебном подарке, который приготовил для Анни. Он вынул маленький сверток и положил на туалетный столик.

– Я купил тебе свадебный подарок и как последний дурак забыл отдать. – Он счел необходимым отойти к окну, подальше от туалетного столика, и зажег сигарету. – Не хочешь взглянуть, что это такое? – спросил он.

Она медленно подошла к туалетному столику и взяла в руки сверток.

– Но я же ничего не купила тебе, – сказала она.

– Хорошо! Один-ноль в мою пользу.

Анни открыла пакет. В нем была тоненькая золотая цепочка с золотым сердечком, украшенным крошечным бриллиантом.

– Как красиво! – Она подошла к Карлу и поцеловала его в щеку. – Надень, – попросила Анни. Она повернулась спиной, и он надел медальон. – Он холодный, – сказала она. – Восхитительно холодный.

Карл взял ее за руку.

– Анни, ты немножко посидишь у меня на коленях? – Он почувствовал, как она сжалась. – Мне больше ничего не нужно. Я просто буду воображать, что ты мой ребенок. – Она исподлобья взглянула на Карла. – Знаешь, у меня никогда не было ребенка.

– Да уж, надеюсь! – Она слабо улыбнулась. – Карл, мне не следовало быть такой противной. Я не должна была спрашивать, что ты делал со своими деньгами. Ты откладывал их на мой медальон.

– Ты не была противной. Ты вела себя как настоящая жена, и так и должно быть. – Она села к нему на колени. – Положи свою маленькую головку на мое плечо и расслабься, – сказал он.

Анни уткнулась ему в шею, и Карл принялся качать ее. Одной рукой он обнимал ее, а второй гладил по спине. Вскоре она сказала, что ей хорошо.

– Хочешь, чтобы я достала тебе сигарету? – спросила она.

– Не нужно. – Он подыскивал слова и наконец начал: – Анни, порой я могу быть резким, даже грубым. Но фундук-тайно… – Он хотел вызвать у нее улыбку.

– Вообще-то это слово, – передразнила она Карла, – произносится «фун-да-мен-тально».

Он попытался сжать ее в объятиях, и она не протестовала.

– Фундаментально – в основе своей – я не монстр, так что не бойся меня. Я Карл, который тебя любит. Парень, за которого ты вышла замуж сегодня утром. Помнишь? Я люблю тебя и ни за что на свете не сделаю тебе больно.

– Я знаю. Но ты напугал меня, когда стал хватать. А еще я немного нервничаю. Я никогда не спала с мужчиной и не знаю, что нужно делать. Потому что никогда не спала с мужчиной, – повторила она.

– Я тоже. Я имею в виду, что не спал с женщиной. В общем, ты понимаешь, что я имею в виду. Поэтому я знаю об этом не больше твоего. Нам просто придется помочь друг другу.

– Карл! – Она выпрямилась. – Ты хочешь сказать, что ты никогда…

– Если бы я спал раньше с женщиной, то уж, конечно, не стал бы внезапно хватать тебя.

– Но я думала, что все мужчины с кем-то спят.

– Не все. Во всяком случае, я – нет. Но никому не рассказывай. Подумают, что со мной что-то не так.

– Да кому мне рассказывать? Я же никого не знаю. И потом, это просто чудесно, что я буду твоей первой девушкой – в этом смысле. – Она теснее прижалась к нему. – Расскажи мне об этом, – попросила она.

И Карл, качаясь вместе с Анни и поглаживая ее, рассказал все, что знал о половом акте. А пока он говорил, она заснула в его объятиях.

Глядя на ее дешевую ночнушку, на которой еще сохранились фабричные складки, он думал о том, с какими надеждами и мечтами она выбирала эту свадебную сорочку. Она все еще сжимала в руке свою новенькую зубную щетку. Когда Карл попытался ее забрать, Анни крепче сжала во сне кулачок. Ее волосы растрепались, под глазами были черные круги. Кожа век была такой тонкой, что они казались прозрачными.

Страсть сменилась всепоглощающей нежностью. Анни такая сильная, подумал он, но при этом такая неуверенная в себе. И все равно она стоит на земле обеими ногами. Глубоко в душе она в себя верит, но ее одолевают страхи и сомнения. Она такая беспомощная… беспомощная…

Он тоже погружался в сон. Однако перед тем, как он заснул, откуда-то пришла холодная, четкая мысль. Позже он не мог вспомнить, действительно ли так подумал или это ему приснилось.

«Беспомощная? – с сомнением подумал он. – Да эта девушка могла бы сразиться с бензопилой!»

Через час-другой он проснулся, потому что кто-то тянул его за руки. Анни пыталась поднять его с качалки.

– Проснись, Карл, – сказала она, – и ложись в постель, как примерный мальчик.

Он увидел ее как бы в тумане. Анни приняла ванну, расчесала волосы, заплела две косички и завязала белые бантики. Она сняла халат и стояла перед ним в прозрачной ночнушке. От нее пахло тальком.

Анни подняла его на ноги. Карла покачивало со сна. Обхватив его руками, она кряхтела, делая вид, будто пытается приподнять его с пола.

– Я что, должна тебя нести? – осведомилась она.

– Я уже проснулся и пойду сам.

Анни была босиком. Встав на цыпочки, она покрыла все его лицо быстрыми поцелуями.

– Поторопись! – прошептала она.

Он снял пижамную курточку и направился к платяному шкафу, чтобы повесить ее. Из глубины шкафа он спросил:

– Если я погашу свет, ты снимешь ночнушку, любимая?

– Уже сняла, – ответила она.

2

Карлу не нужно было разносить газеты в воскресенье, но он должен был работать в закусочной. Когда он вернулся домой в десять, Анни спала. Он наклонился и поцеловал ее. Она резко проснулась с криком «Мама!».

– Боже мой, Анни! – испуганно воскликнул Карл.

– О, это ты! – сказала она с облегчением, окончательно проснувшись.

– А ты ожидала увидеть арабского шейха?

– Я забыла, что я здесь. Подумала, что я в своей постели дома.

Карл принес ей завтрак: кофе в маленькой стеклянной банке с завинчивающейся крышкой и сладкую булочку. Он уговорил ее есть в постели. Она сказала, что чувствует себя богатой женщиной: ей подают завтрак в постель! Дома, сказала она, мама не разрешала ей есть в постели. Говорила, что от этого заведутся клопы.

– А моя мама настаивала, чтобы я завтракал в постели, – сказал Карл. – Чтобы я мог понежиться несколько лишних минут. И я этого терпеть не мог! – сказал он.

– Она избаловала тебя. Не жди того же от меня.

Он повесил пальто и, насвистывая «Когда моя малышка мне улыбается», распустил узел галстука и вытащил рубашку из брюк. Анни закончила завтрак и хотела встать с постели.

– О нет, не вставайте, миссис Браун!

Ему нужно было подняться в одиннадцать, чтобы успеть на следующую смену: начинался ланч. Он хотел, чтобы Анни дождалась его в постели. Она отказалась, но обещала снова улечься, когда он вернется.

Анни приняла ванну, оделась, причесалась, застелила постель, навела порядок в комнате. Больше ей нечего было делать. Она перебрала книги в книжном шкафу, но там были только словарь и потрепанные томики «Комментариев» Блэкстона[7]. Прочитав страницу, она нашла, что это скучно. И прониклась большим уважением к Карлу: ведь он не только читал такие книги, но и понимал.

Она томилась от безделья и так обрадовалась, когда Карл пришел домой, что бросилась ему на шею.

– Мы проиграли! – трагическим тоном сообщил он.

– Что проиграли?

– Матч. Вчера.

– Ах, это!

– «Ах, это!» говорит она, а между тем я поставил двадцать пять центов на то, что мы выиграем.

– Так тебе и надо. Нечего играть в азартные игры!

Карл принес сэндвич и бутылку молока для Анни, а также воскресные газеты. У него был усталый вид, и она помогла ему снять пальто. Вешая пальто в шкаф, она почувствовала запах жира, впитавшийся в твидовую ткань. Анни откусила кусочек сэндвича и, сказав, что он вкусный, положила на стол. Затем она подошла к кровати и, сняв покрывало, скинула туфли.

– Анни, дорогая, сначала съешь ланч, пока я просматриваю спортивную страницу. – Он сидел в качалке, и его руки упали на неразвернутую газету.

Она покончила с сэндвичем и молоком, а Карл так еще и не взглянул на газету.

– Ты не собираешься читать о матче, Карл?

– Через минуту.

– У тебя такой усталый вид.

– Выдался хлопотливый уик-энд, – пояснил он.

Анни села у его ног.

– Дай-ка я сниму с тебя туфли, дорогой. – У Карла потеплело на сердце: от нее так редко можно было услышать ласковое слово.

Она сняла с Карла туфли и носки. Ей показалось, что у него горячие ноги, и она подула на них, чтобы охладить. Он посмотрел на нее сверху.

– Я люблю тебя, Анни, – тихо сказал он.

В ответ она обхватила его ноги и прижалась к ним щекой. Это была минута покоя – нежности – полного слияния.

Они не стали читать газету. Это был последний день их медового месяца, и им нужно было так много сказать друг другу. Они редко будут видеться в течение недели: ему нужно разносить газеты и работать в закусочной, а еще у него занятия и библиотека юридического факультета в промежутках между занятиями. Придется уходить в шесть утра, а возвращаться в восемь вечера. А дома он должен будет заниматься до десяти часов.

– Так что ты будешь редко меня видеть, – сказал Карл.

– Но я буду знать, что ты где-то есть.

– Тебе будет одиноко?

– Просто я буду скучать по тебе.

– Ты скучаешь по своей маме, Анни?

– Я слишком беспокоюсь о том, что она скажет о нашем браке.

– А как насчет отчима? Скучаешь по нему?

– Нет! – Ее «нет» прозвучало так резко, что Карл воздержался от дальнейших расспросов.

– А по братьям?

– Я скучаю по ним. Каждое воскресенье я водила их в кино и покупала мороженое в вафельных стаканчиках. Интересно, скучают ли они по мне? Будут ли плакать, когда мама им скажет, что я уехала навсегда?

– Ничего, любимая. Ты увидишь их снова. Может быть, они приедут к нам погостить в особняк губернатора.

– Ты в самом деле хочешь сказать, что станешь губернатором?

– А почему бы и нет? В этой стране никому не возбраняется мечтать. Ты будешь носить шелка и атлас, и я куплю тебе бриллианты.

– У меня уже есть бриллианты. – Она дотронулась до медальона.

– А жемчуга?

– Единственное, что я хочу, – это нефритовые сережки.

– А что ты знаешь о нефрите?

– Я читала историю об одной шпионке, и она всегда носила нефритовые серьги. Посмотри! У меня уже проколоты уши.

– Я всегда говорю: лучше дырка в ухе, чем в голове. Да, именно так я всегда говорю.

Карл повел ее ужинать в закусочную. Здание было длиной почти с квартал, и весь фасад сделан из зеркального стекла. Внутри было темно, освещена только длинная стойка в глубине. Поднимавшийся пар свидетельствовал о том, что еда уже в контейнерах. Девушки за стойкой, в белых униформах, с нарядными белыми головными повязками, переговаривались друг с другом.

– Почему нет посетителей? – спросила Анни.

– Еще не открыто.

– А как же попадаете внутрь вы, помощники официантов?

– Мы проходим через кухню. Однако нам лучше войти: мы должны поесть до прихода посетителей.

Они направились к кухне по проулку, пропахшему отбросами. Оказавшись внутри, Карл повесил пальто и поздоровался со всеми. В кухне пахло горячим жиром. «Вот почему от его пальто так пахнет», – подумала Анни.

Шеф-повар, который практически был хозяином закусочной, сидел один за маленьким столиком. Перед ним стояла тарелка с бульоном. Он выглядел театрально в своих белоснежных брюках, переднике, пиджаке и высоком колпаке шеф-повара. Карл представил ему Анни.

– Мистер Феликс из Голландии, – объяснил Карл.

Мистер Феликс галантно поднялся и снял свой белоснежный колпак. У него были густые седые волосы, чудесные и волнистые (точь-в-точь как у ангелов на рождественской елке), и седая эспаньолка. Он низко склонился над рукой Анни.

– Моя возлюбленная похожа на вас, – сказал он. – У нее в Чикаго кафе-кондитерская. Мы работаем и откладываем деньги, чтобы пожениться. А потом мы вернемся на нашу родину с деньгами и заживем там богато.

– Это чудесно, – сказала Анни. – Но мы не будем вас задерживать, мистер Феликс, ваш суп остынет.

– У вашей девушки доброе сердце, – сказал он Карлу. – А сейчас, Анни Браун, садитесь и поешьте со мной супу. – Она вопросительно взглянула на Карла, и он придвинул для нее стул. – Я схожу за супом для вас, – продолжал мистер Феликс, – а себе налью свежий. – И со своей тарелкой в руках он направился к большой черной кухонной плите.

– Но, Карл, он не пригласил тебя, – прошептала Анни.

– Протокол.

– Что это такое?

– Помощники не должны есть вместе с шеф-поваром.

Мистер Феликс вернулся с двумя тарелками супа, и Карл удалился.

– Суп! Это все, что я ем за весь день, – пояснил мистер Феликс. – Ведь я весь день дегустирую соус, пробую мясо, нюхаю цветную капусту, отщипываю кусочек пирожного. Вот почему я не могу все это есть. Только суп.

– Наверно, поэтому у вас такая хорошая, гладкая кожа и розовые щеки, мистер Феликс.

– Не такая хорошая, как у вас, – галантно ответил он. – Я жду вас, Анни Браун.

– Извините. – Она взялась за ложку.

Он подождал, пока она начнет есть, и тоже взялся за ложку.

– Вам нравится?

– Очень вкусно!

– Приготовлен из черепах. В него добавлено шерри.

– Он чудесный!

– Вас не смущает, что он из черепах? Некоторые леди полагают, что это странная еда.

– О, я привыкла к странной еде. Видите ли, когда я ходила в школу, там были еврейские и итальянские девочки. Мы приносили себе на ланч сэндвичи. Мама делала мне сэндвичи с джемом. У еврейских девочек была фаршированная рыба, а итальянки приносили мелко нарезанные перцы, лук и помидоры с чесноком вместо соли. На твердом хлебе, чтобы этот салат не протек. И мы обычно обменивались сэндвичами. Вот как я полюбила странную пищу.

– Анни Браун, вы светская женщина. – Вдруг мистеру Феликсу что-то пришло в голову, и, рассмеявшись (хо-хо-хо!), он весь затрясся, как Санта-Клаус в универмаге.

– Мне нравится этот черепаховый суп, мистер Феликс.

– Мой суп делается из живых черепах. В задней комнате стоит коробка с влажной травой. Я ловлю живых мух: ведь моим черепахам нужно есть. Из этих черепах и готовят суп. Только для меня. Не для посетителей.

– Живые мухи? – Анни положила ложку.

– Мне нравится это делать, – сказал он просто. – Вы хотите посмотреть, как мои черепахи едят мух, которых я ловлю?

– Пожалуй, я недостаточно светская женщина для этого, – ответила она.

И шеф-повар снова засмеялся: «Хо-хо-хо!»

– Ешьте ваш суп, Анни Браун. В нем дети.

– Дети черепах?! – в ужасе воскликнула она.

– Нет. – Он обвел взглядом зал, как заговорщик, и понизил голос: – Нет. Этот суп вызывает желание заниматься тем, от чего получаются дети.

– Боже мой! – вырвалось у нее.

Мистер Феликс с довольным видом откинулся на спинку стула. Анни лихорадочно озиралась в поисках мужа. Карл, который переоделся в белую куртку, наблюдал за ними. Он уже слышал раньше, как девушки за стойкой жаловались, что шеф-повар шепчет им на ухо сальности.

В мгновение ока он очутился рядом с Анни и сжал ее руку, давая понять, что она не должна устраивать сцену.

– Я сейчас освобожу вас от моей маленькой жены, мистер Феликс, – обратился он к шеф-повару.

Мистер Феликс больше не обращал внимания ни на него, ни на Анни. Он даже не взглянул, когда они уходили.

Карл вывел ее в проулок и спросил, что случилось. Она начала рассказывать, и у него на щеке задергался мускул. Когда она закончила, он направился к кухне. Анни схватила его за руку:

– Что ты собираешься делать, Карл?

– Я разберусь с этим старым импотентом. Ублюдок!

– Нет! Ты же можешь потерять работу.

– К черту мою работу!

– Но все узнают, что он мне сказал. И мне будет стыдно. – Карл заколебался. – Кроме того, если ты ударишь его, он может сообщить на твой факультет. А там выслушают только его, и тебя могут выгнать из университета.

Пожалуй, она права. Карл вспомнил свою беседу с деканом юридического факультета. Он сообщил ему, что собирается жениться, и тот был против. В ушах Карла звучали слова декана: «Малейшее снижение оценок, самое незначительное нарушение… последствия будут суровыми».

– К тому же, – продолжала Анни, – возможно, это моя вина. Мама всегда говорила, что я слишком вольно держусь с незнакомцами.

– О нет, Анни. Твоя мама неправа. Ты просто дружелюбная, сердечная девушка, которая любит людей. Ни один порядочный человек не воспользовался бы этим.

Закусочная должна была открыться с минуты на минуту. Карлу нужно было срочно поесть, иначе он мог остаться без ужина.

Они подошли с подносами к стойке, и Карл представил Анни девушкам. Те заулыбались и пожелали молодоженам счастья. Та, которая раздавала салаты, пожелала, чтобы их проблемы были малюсенькими, и все засмеялись.

Карл также представил Анни своей задушевной подруге, которая разливала кофе из большого кофейника в конце стойки. Миссис Ридински была дородной полькой средних лет, с приятным лицом. Чувствовалось, что она очень любит Карла.

– Итак, Карл, ты женился не на мне, – сказала она с притворной печалью. Карл повесил голову, притворяясь пристыженным. – А ведь ты обещал, что будешь всегда верен. – Она сделала вид, будто смахивает слезу.

– Я вынужден был жениться: ее мать целилась в меня из дробовика. Что же мне было делать?

– Шутки в сторону, Карл, – сказала миссис Ридински. – Она прехорошенькая малышка.

– По крайней мере, так думает она, – пошутил Карл.

Анни вмешалась в разговор:

– Не верьте ни одному его слову, миссис Ридински.

– Вы говорите мне это слишком поздно, – вздохнула женщина. – Но учитесь на моем опыте, Анни. Не позволяйте ему разбить ваше сердце, как он разбил мое.

Кассир разворачивал свертки и раскладывал в разные отделения кассы монеты по пять, десять и двадцать пять центов. Карл выложил двадцать пять центов за ужин Анни, но кассир отказался их принять.

– Я угощаю, – пояснил он галантно. – Поздравляю.

Расставляя тарелки с едой на маленьком столике на двоих в углу, Карл сказал:

– По крайней мере, в этом мире попадаются приятные люди.

Они почти не разговаривали за едой, так как оба сильно проголодались. Карл, который ел быстро, закончил первым. Анни не спеша потягивала кофе, наблюдая за четырьмя помощниками официантов у соседнего столика. Карл под столом погладил ее по бедру.

– Что такое? – спросила она, вздрогнув от неожиданности.

– Пейте ваш вкусный кофе, Анни Браун, – сказал он. – В нем дети.

Анни хохотала до слез. Девушки за стойкой улыбнулись друг другу, помощники официантов обернулись и тоже заулыбались, а миссис Ридински помахала Карлу и Анни. Карл с довольным видом улыбнулся всем.

И вдруг зажегся яркий свет. Девушки за стойкой встали по стойке «смирно», и каждая держала в руке тарелку, как солдат – винтовку на смотру. Двери распахнулись, в зал ворвались люди, и через несколько секунд вдоль стойки уже выстроилась очередь. Затем раздалось первое звяканье кассы: закусочная приступила к работе.

Помощники официантов, которые пригнулись к своим тарелкам, как защитники в ожидании сигнала капитана, разом выпрямились. Словно по команде, каждый сложил стопкой свои грязные тарелки, промаршировал с ними на кухню и вернулся. Все они катили за собой тележки на резиновых колесиках.

Карл поднялся, допивая кофе, сложил свою стопку тарелок и удалился со словами:

– Не уходи, Анни.

– Я подожду, пока ты закончишь.

В течение двух часов она наблюдала, как он катит свою тележку от одного столика к другому. Он счищал остатки еды с тарелок и складывал их стопкой, собирал «столовое серебро», выливал недопитый кофе из чашек, окатывал водой мраморные столешницы и вытирал их насухо тряпкой, которая с каждой минутой становилась все грязнее.

Карл работал с отсутствующим выражением лица. Он ни на кого не смотрел, никому не улыбался, ни с кем не заговаривал. Это был не Карл Браун, молодожен, студент, специализирующийся в области корпоративного права, и уж, конечно, не будущий губернатор.

Он был одним из пяти помощников официантов, работавших за бесплатное питание.

3

Она вернулась в постель, чтобы прочитать записку, которую ей оставил Карл.

«Миссис Браун, дражайшая мадам!

Поздравляю Вас с тем, что Вы оказались чудесной женой. Я радуюсь своей дальновидности, благодаря которой выбрал Вас из одного миллиона трех женщин, горевших желанием выйти за меня замуж.

Я с крайней неохотой покидал Вас утром. Время будет медленно тянуться до тех пор, пока я не увижу Вас вновь. Не откажите в любезности встретить меня в проулке в восемь часов. Я жажду прогуляться до дома вместе с Вами. Не лишайте меня этого счастья.

Ваш – до тех пор, пока будет низвергаться Ниагарский водопад,

Карл Браун, эсквайр».

Анни улыбнулась и вновь прочла записку. Забавно было их получать. Это напомнило ей, что нужно написать матери и дать свой новый адрес. Она собиралась написать короткое письмо, но бедная Анни становилась одержимой, когда брала перо в руки и перед ней лежал чистый лист бумаги. И она все писала и писала. Сейчас час дня? Или два? У нее разболелась голова, и она еще не завтракала. Анни поспешила закончить.

«Ну что же, на сегодня хватит. Прилагаю доллар для Фредди и Томми, пусть они его разделят. Скажи, что я по ним скучаю и люблю их. И не забывай, что я люблю тебя, мама, и ты тоже должна меня любить, потому что я твой первенец. Ты должна любить меня, даже если я убежала от тебя…»

Часы на колокольне кампуса пробили четверть. Интересно, четверть чего? Нужно купить часы. Без часов, которые делят время на определенные отрезки, день – просто большая миска каши, подумала она.

Анни прочла во вчерашней воскресной газете объявления о работе. В основном требовалась «женщина для легких домашних дел и для присмотра за двумя детьми, пока мать на работе». Легкие домашние дела, подумала Анни с иронией. Можно себе представить, какие они легкие. В нескольких объявлениях говорилось, что требуется «секретарша с умением стенографировать». Одно объявление она вырвала из газеты: «Требуется девушка для работы в офисе на неполный рабочий день».

Анни выпила чашку кофе с пончиком в маленьком кафе за углом. Она позвонила оттуда в офис. Ответил женский голос…

– Вы умеете писать под диктовку?

– Нет, но…

– Вы умеете печатать?

– Нет, но я могла бы научиться.

– Извините.

– Подождите! Я ужасно быстро учусь.

Женщина повесила трубку.

Анни поехала в деловой центр и написала объявление для утренней газеты: «Жена студента ищет работу в офисе на полный или неполный рабочий день». Она указала телефонный номер миссис Хэнсмон. Потом она отправилась в банк, чтобы перевести свои сбережения. Ей пришлось оставить там банковскую книжку. Кассир сказал, что это может занять неделю. Анни зашла в универсам, где все продавалось по одной цене, чтобы купить пепельницу для Карла, и съела там ланч. Меню было такое же, как в бруклинском универсаме-«центовке», куда она ходила на ланч вместе со своей подругой Арлин. Тонкие ломтики холодной индейки и картофельное пюре, политое горячей серой подливкой, крошечный бумажный стаканчик клюквенного морса и даже кофе был таким же хорошим.

Да, она как будто снова была дома, в Бруклине, разве что люди иначе произносили слова. Апельсиновый сок, например. Здесь говорят «ап-пиль», а в Бруклине – «а-пэль». Откуда берется этот акцент? От воды, которую они пьют? Оттого, что они вдали от океана? Из-за более резкого, жгучего воздуха? В чем же дело?

Анни оставила пять центов на чай. Ее мать возражала против того, чтобы она давала чаевые. Она говорила, что Анни любит порисоваться. Карл тоже был против. Он считал, что чаевые унижают того, кому их дают, а у Анни появляется чувство собственного превосходства. Но Анни знала, почему дает чаевые. Это давало ей ощущение могущества, и это ощущение стоило пяти центов. Она оправдывала свою расточительность тем, что заплатила бы столько же за пакетик жевательной резинки. Если бы жевала резинку. Анни улыбнулась. Пожилая женщина, проходившая за стойкой с подносом, на который были поставлены вверх дном вымытые чашки, улыбнулась ей. Здесь, на Среднем Западе, милые и дружелюбные люди, подумала Анни.

Она нашла скобяную лавку.

– Мне нужен дешевый будильник, – сказала она. – Не дешевый, а… – Она умолкла, подыскивая слово. – недорогой.

– Наши самые дешевые часы стоят девяносто восемь центов.

– Могу я взглянуть на них?

Продавец вынул часы из коробки, поставил правильное время, завел их и поместил на прилавок. Часы истерически тикали, словно были в восторге от того, что избавились от коробки.

– У нас есть часы получше, – сказал продавец. – Стоят немного больше, но вы только послушайте! – Он показал эти часы. – Замечаете разницу? Вы едва слышите, как они тикают.

– Они бы тикали так же громко, если бы вы поставили их на кусок жести, как сделали с дешевыми. Я возьму часы за девяносто восемь центов.

– Дело ваше. Но вы только зря выбросите деньги.

– Зачем же тогда вы держите эти часы в своем магазине, если считаете их плохими?

Он пожал плечами:

– Наверно, чтобы демонстрировать, что, заплатив на несколько центов больше, покупатель может приобрести часы, которые не тикают так громко.

– А вот я покупатель, которому нравятся часы, которые громко тикают. – Продавец начал их заворачивать. – Мне нужна и коробка. Часы были в ней.

Анни шла по улице, прижимая часы к груди. Она шагала в такт их тиканью и поэтому делала маленькие шажки. Проходивший мимо человек посмотрел на нее с любопытством.

«Хватит, – укорила она себя, – а то люди подумают, что у меня не все дома».

Она остановилась, чтобы полюбоваться витриной цветочного магазина: там были огромные хризантемы в черных кувшинах и розы в стеклянных вазах. В центре витрины был медный контейнер, в котором стояло несколько веточек с блестящими оранжево-красными ягодами. Она непременно должна узнать их название. Анни вошла в магазин.

– Чем я могу вам помочь? – спросил высокий и худой молодой человек.

Он выглядел слегка женственным.

– Те ягоды, которые у вас в витрине, – как они называются?

– Паслён сладко-горький.

– Какое красивое название! Оно им очень идет. Они здесь растут во дворах?

– Нет, они с севера.

– Откуда именно?

– О, это за озерами, за… Вы знакомы с северной частью этого штата?

– Я приехала сюда всего два дня назад.

– Понятно. – Он умолк, прислушиваясь.

– Это часы, которые я купила, – объяснила она. – Хорошие часы.

– Понятно, – повторил он. – Вы француженка?

– Нет. Я из Бруклина. – Подражая продавцу, она сказала: – Понятно? – Как она и надеялась, он улыбнулся. – А что это за край, где растет паслён сладко-горький?

– Там был край лесов. Тысячи акров гордых деревьев. А потом пришли лесорубы. – Продавец вздохнул. – Если бы я умел писать, то написал бы об этом книгу. Назвал бы ее «Осквернение леса».

– Вы хотите сказать, что они срубили все деревья?

– Да.

– И все еще рубят их?

– Смертоносный топор больше не звенит в безмолвном лесу, – трагическим тоном произнес он.

– Браво! – воскликнула она. – Это звучит как стихотворение.

Ободренный продавец продолжал:

– Они оголили Божий рай и оставили за собой чистилище из уродливых пней.

– А пни все еще там стоят?

– Можно сказать и так. Их выкорчевали, перевернули и сделали из них изгороди. И на них растет паслён, как Божье благословение. На целых милях изгородей.

– А кто нашел паслён и приучил его расти на перевернутых пнях?

– Согласно фольклору, жил-был один гигант…

– Я знаю! Знаю! – взволнованно перебила Анни. – Пол Баньян со своим голубым быком, Крошкой[8]. – Продавец цветов недовольно взглянул на нее. – Простите, – сказала она. – Вы хотели это сказать, не так ли? – Он не ответил. – Конечно, на самом деле я мало что знаю про это. Просто когда-то читала о Поле Баньяне – ну и сложила два и два.

– Понятно, – сказал он. В его голосе звякали льдинки.

Она вздохнула, чувствуя, что контакт между ними исчез.

– Не буду больше отнимать у вас время. Сколько стоит пучок этого паслёна сладко-горького? – спросила она.

– Десять центов.

Анни не верилось, что он такой дешевый.

– Я возьму.

Пока он заворачивал веточки в блестящую зеленую бумагу, Анни прочитала его имя, напечатанное на витрине.

– Это будет чудесная книга, мистер Бэрд. Я имею в виду ту, которую вы собираетесь написать о лесе.

– Это была просто мимолетная мысль.

– О нет! Вы должны написать ее, мистер Бэрд. Вы чудесный писатель. Я знаю. Это видно по тому, как вы говорите!

– Очень мило с вашей стороны, – сухо произнес он, но потом не выдержал. – Вы действительно так думаете? – спросил он задумчиво.

– Я в этом совершенно уверена, – торжественно заявила Анни.

– Благодарю вас. – Он отвел от нее взгляд. – Между прочим, – сказал он небрежно, – я еду на север в следующее воскресенье. Может быть, вы хотите поехать со мной? Увидеть край Пола Баньяна?

– О, я не могу! Видите ли, – произнесла она с гордостью, – я замужем.

– А я не женат, – печально сказал он.

– Ну что же, до свидания. – Она положила на прилавок десять центов и ушла. Прошло много времени, прежде чем продавец цветов взял эту монету.

Нужно еще купить пачку сигарет на тот случай, если они кончатся у Карла. Очутившись дома, Анни первым делом сняла свои лодочки. Высокие каблуки не предназначены, чтобы ходить на них целый день. Она проверила каблуки. А что, если один сломается? Тогда она пропала: другой обуви у нее нет. «Нужно купить туфли с цветными союзками, – решила она, – как только мои деньги переведут на счет в местном банке».

Она вымыла стеклянную банку, в которой накануне был кофе, и начистила ее до блеска куском туалетной бумаги от рулона в ванной. Паслён красиво смотрелся в этой банке. Пепельницу Анни поставила на письменный стол, где на нее упал луч солнца, проникший в окно. Она отказалась от мысли сделать сюрприз Карлу, вручив сигареты. Их место – рядом с пепельницей.

Композицию завершили часы. От их тиканья комната ожила. Анни нравилось громкое тиканье. Выросшая в городе, она привыкла к гармонии звуков. Стук крышек мусорных контейнеров на рассвете, выкрики уличных торговцев и тоненькие голоса детей, играющих на улице. От тиканья часов ей стало совсем уютно.

На туалетном столике был поднос с двумя высокими стаканами для воды. Они здесь ни к чему. Анни убрала стаканы и разложила на подносе свои туалетные принадлежности. Коробочка с тальком, коробочка с пудрой. Баночка с кольдкремом и помада. Все это было куплено в дешевом универсаме. А ее гребень! Настоящий черепаховый! Карл подарил его Анни на день рождения два года назад. Гребень стоил целый доллар! Она подержала его на свету. Он был как полупрозрачный мед, с полоской потемнее. Как всегда, гребень восхитил ее. А вот ее розовая пластмассовая расческа, в которой недостает нескольких зубьев. Она явно не к месту на подносе с черепаховым гребнем.

– С глаз долой, беззубая старушенция! – сказала Анни расческе и засунула ее в ящик.

Интересно, какое впечатление произведет комната на незнакомого человека? Анни решила проверить. Она вышла из комнаты, закрыв за собой дверь, спустилась в холл, а затем поднялась. Взявшись за дверную ручку, она сделала глубокий вдох, закрыла глаза и вошла. Солнечный луч на стеклянной пепельнице сверкал разноцветным блеском. Паслён, отражаясь в зеркале, казалось, наполнял комнату яркими красками. Туалетные принадлежности выглядели весьма изысканно. А часы! На своих коротких ножках, с сияющими медными боками и честным открытым лицом-циферблатом, они были словно старый друг. Анни присела на кровать, опустив руки между коленями, и прошептала:

– Это красиво! Это слишком красиво!

Как раз в эту минуту часы на колокольне кампуса пробили два раза. Часы Анни показывали ровно два! Она замерла в благоговейном молчании. Подумать только! Да, подумать только! Маленькие часы за девяносто восемь центов показывают точно такое же время, как часы за миллион долларов на колокольне кампуса! Это просто чудо.

Радость сменилась отчаянием, когда Анни заметила спустившуюся петлю на чулке. Она выбранила себя за то, что разгуливала в чулках по городу. Шелковые чулки – это роскошь. Еще сегодня утром у нее было две пары, а теперь только полторы. Она достала свой блокнот и написала список.

Что купить

1. 2 пары шерстяных носков. Белых. Как у студенток.

2. Туфли с цветными союзками!

3. Новая расческа (?)

Пора было собираться в библиотеку. Анни готовилась к этому походу, как девушка к вечеринке. Она приняла ванну и сделала макияж. Сменила комбинацию, бюстгальтер и пояс с резинками. Причесалась, досадуя на увечную расческу. Как бы она ни причесала свои длинные волосы, все равно будет выглядеть не к месту среди коротко подстриженных студенток. Она сделала еще одну запись в блокноте:

4. Сделать короткую стрижку (сначала спросить Карла).

Подумав, Анни вычеркнула слова: «Сначала спросить Карла».

Она ощущала гордость, идя по кампусу. «Бьюсь об заклад, ни одна девушка из моей прежней округи никогда не видела кампуса, а тем более не гуляла по нему». Вдруг она заметила, что к ней направляется какой-то мужчина в серой униформе, с большой палкой. Анни заволновалась. Позволено ли ей находиться в кампусе без Карла? Не прогонят ли, раз она не студентка колледжа?

В детстве ее прогоняли с травы в парке; прогоняли с территории школы после окончания занятий; прогоняли с чужой улицы дети, жившие на той улице.

Она вынула библиотечный билет Карла из сумочки, чтобы показать мужчине. Но он был поглощен тем, что накалывал листья и бумажки на гвоздь на конце палки и складывал их в мешок.

Анни поднялась по широким ступеням и вошла в библиотеку с тем благоговейным восторгом, с каким почитатель искусства впервые входит в Лувр. Она верила словам Карла, который сказал, что в этой библиотеке более миллиона томов.

В больших сводчатых залах был тот же восхитительный запах, как в библиотеке в Бруклине, занимавшей всего одну комнату: смесь чернил, клея, кожи, яблок и воска.

Анни переходила из зала в зал, с этажа на этаж, от стеллажа к стеллажу – упиваясь книгами, книгами, книгами. Она любила книги. Она любила их и сердцем, и разумом. Ей нравилось, как они пахнут и выглядят, нравилось их трогать. Ей казалось, что, когда она перелистывает страницы, они что-то шепчут. Все, что существует в мире, есть в книгах. Все, что говорили и делали люди, о чем думали и как поступали. Даже давным-давно. Давным-давно! Задолго до рождения Иисуса. Все, что когда-либо случилось, или могло случиться, или не случилось, есть в книгах. Все – с самого начала мира.

Увидев «Дэвида Копперфилда» на полке с литерой «Д», Анни словно вернулась в прошлое. Она улыбнулась этой книге и сказала: «Привет, Дэвид!» И, смутившись, огляделась в надежде, что никто не слышал.

Впервые она прочла эту книгу, когда ей было двенадцать лет. До этого она читала сказки и романы о состоятельных викторианских семействах, а также классику, имевшуюся в маленькой районной библиотеке. Она обнаружила там «Дэвида Копперфилда», и он оказал на нее большое влияние. Это был первый настоящий роман, который она прочла.

Анни решила взять его сейчас и перечитать, чтобы проверить, понравится ли он ей спустя шесть лет. С полки с литерой «Л» она сняла «Бэббита»[9]. Она уже читала «Главную улицу», и на нее произвел впечатление новый тип литературы. И теперь она предвкушала, как будет читать «Бэббита».

Третьей книгой, которую взяла Анни, был тоненький томик одноактных пьес. Она видела много коротких водевилей, но никогда не встречала изданные пьесы. Конечно, были еще пьесы Шекспира, но она считала их поэзией.

Она опасалась, что библиотекарь за контрольным столом у выхода не выдаст ей книги, но этого не случилось.

Анни возвращалась через кампус с книгами в руках. Она слегка покачивалась, потому что видела, что так ходят студентки. Может быть, ее примут за студентку? Но она поняла, что это не так, когда кончились занятия и вышли студенты. На большинстве студенток было что-то вроде униформы: темная плиссированная юбка, свободный пуловер, нитка жемчуга, туфли с цветными союзками и носки. Анни, одетая иначе, чувствовала себя здесь чужой. «Я никогда не буду одной из них, – подумала она с грустью. – Никогда».

И тем не менее, прибыв домой, она добавила несколько пунктов в список вещей, которые следует купить:

5. Темная плиссированная юбка.

6. Пуловер.

7. Нитка жемчуга.

Потом она села и два часа читала.

Карл ждал ее у закусочной. Он обнял ее и поцеловал, и она впервые смутилась оттого, что ее целовали на людях. Когда они шли домой, взявшись за руки, он спросил, как она провела день.

– Я купила несколько необходимых вещей, взяла три книги в библиотеке и написала моей маме.

– Это все?

– Все. А как провел день ты, Карл?

– О, – произнес он небрежным тоном, – я весь день гонялся за своей секретаршей вокруг письменного стола, но не смог ее поймать. На ней были теннисные туфли. А если серьезно, я ужасно провел день: сидел на занятиях, пытаясь сосредоточиться на корпоративном праве, тогда как мне хотелось домой, к моей жене.

Он не заметил изменений в комнате, пока Анни не обратила его внимание. Карл сказал, что подумал, будто комната выглядит совсем иначе, но не знал почему. Да, она выглядит очень мило.

– Я рад, что тебе есть что почитать, – заметил он. – Мне нужно пару часов как следует позаниматься, так что не смогу составить тебе компанию. Фолли собирается провести у нас завтра тест.

– Кто такой Фолли?

– Профессор Фолсом.

– Он сердится, когда вы называете его Фолли?

– Он этого не знает.

– Почему вы его так называете?

– Потому что мы все любим его.

Карл готовился к ритуалу занятий на новом месте. Проверив стол, он обнаружил, что тот слегка шатается. Он подложил пустой спичечный коробок под одну из ножек. Потом положил на стол конспект лекций, вынул из шкафа учебник и очинил карандаш.

– Когда ты завтра вернешься домой, – сказала Анни, – я очиню твои карандаши и подготовлю стол к занятиям.

– О, если ты завтра пойдешь в город, купи мне бювар.

– Да, сэр! Какого именно цвета?

– Зеленый вполне подойдет.

– Что-нибудь еще?

– Не могу больше ничего придумать. Да, и спасибо за сигареты! – Он сел и раскрыл книгу.

– Мне бы хотелось сидеть рядом с тобой и держать твои перья.

– Какие перья?

– Ну, ты же знаешь! Как Дора в «Дэвиде Копперфилде».

– Верно. Совсем забыл. Я так давно читал этот роман.

Анни ужасно не хотелось, чтобы он занимался.

– А что это за опрос, Карл?

– Это не опрос, а тест. Деликты.

– Деликатесы? Не может быть!

– Посмотри в словаре, дорогая, как большая девочка.

В словаре было сказано: «Гражданско-правовой деликт – это гражданское правонарушение, дающее основание для предъявления иска». Она повернулась к Карлу. Он, казалось, чего-то ждал, с карандашом в руке.

– Занимайся, – сказала она. – Не обращай на меня внимания.

– Я подожду, пока ты устроишься.

Анни взяла с туалетного столика томик одноактных пьес, скинула лодочки и уселась в качалку.

Она читала «Доблестный»[10], очень осторожно переворачивая страницы, чтобы они не шуршали. Ее сразу же захватила пьеса. Дойдя до того места, где выясняется, что мальчик – брат девочки, она разволновалась. Как раз в этот момент Карл хлопнул ладонью по столу. Анни подпрыгнула, уронив книгу.

– Что такое, Карл? – спросила она. Ее сердце учащенно билось.

– Эти проклятые часы! Так громко тикают! С таким же успехом я мог бы заниматься в кузнице.

Она подбежала к шкафу, достала свой жакет, завернула в него часы и положила их в нижний ящик. «Тс-с!» – прошептала она часам, закрывая ящик.

– Мне следовало купить те, которые тикают не так громко, – сказала она. – Но эти мне больше понравились.

– Иди сюда, любимая. – Анни подошла к мужу. Он обнял ее за талию, и она приникла к нему. – Прости, что я рассердился из-за часов. Но послушай, Анни, тебе будет очень трудно сидеть тихо вечерами, в этой маленькой комнате. Но мне же нужно учиться вечерами. Днем мало свободного времени. И мне нужно сосредоточиться. У меня не такая хорошая память, как у тебя. Мне приходится все заучивать – слово в слово.

– А как же ты занимался в общежитии, где полно ребят?

– Я занимался не в общежитии, а в библиотеке. Там у меня была кабина для индивидуальной работы. – Карл надеялся, что она не спросит, что это такое.

– А что это такое? – спросила Анни.

– Уютное тихое место, – терпеливо пояснил он.

– Спасибо. – Она поцеловала его в макушку. – Больше я не буду тебе мешать. Я буду сидеть на кровати и читать.

Несколько дней спустя Анни, вдохновленная одноактными пьесами, которые прочла, решила написать пьесу сама. Для начала нужно придумать хорошее название. Она сосредоточилась, но ничего не приходило в голову. Пожалуй, сначала нужно написать пьесу, а уж потом дать ей название. «О чем бы таком написать? Может быть, о Карле и обо мне? Но так, как будто мы другие люди, живущие иначе. И нужно придумать нам другие имена». Немного поразмыслив, она выбрала Линду и Ланса. «А как насчет места действия? Эта комната? Ладно, потом придумаю. Сначала напишу диалоги, а остальное добавлю потом». И Анни начала писать пьесу.

Ланс. Сядь со мною рядом, любимая, пока я изучаю деликты.

Линда. О, Ланс, мне бы хотелось держать для тебя перья. Как Дора.

Ланс. Дора? (Размышляет.) Ах да! Старый добрый «Дэвид Копперфилд». (Рассеянно улыбается.) Мы должны когда-нибудь перечитать эту книгу. На этот раз вместе, моя хорошенькая Линда. Будем вспоминать милую старую Пегготи, чудесного мистера Микобера и злобного Урию Хипа.

Линда. Не забудь, Ланс: у тебя завтра запрос по деликтам.

Ланс (поправляет Линду, как она просила). Опрос.

Линда (как всегда, благодарна). Спасибо, Ланс. (Хотя у Линды игривый тон, намерения у нее серьезные.) А теперь садись и учи деликты, как хороший мальчик.

Он учит деликты, но его отвлекает близость Линды, запах ее духов. Она это чувствует.

Линда. Боюсь, что я отвлекаю тебя, Ланс. Я ухожу. (Она встает.)

Ланс (в панике вскакивает). Нет! Не уходи! Никогда не уходи, потому что я не могу без тебя жить, моя дорогая.

Линда (тихо). А я? Я бы умерла без тебя.

Ланс. Приди в мои объятия, любимая.

Она выполняет его просьбу. Они страстно обнимаются. Она слабеет, но цепляется за здравый смысл.

Линда. Но твои деликты! Вспомни о твоих деликтах!

Ланс (громко). К черту мои деликты! К черту амбиции! К черту стремление стать губернатором! Ты – мои амбиции. Ты – моя слава и мое состояние!

Теперь объятия становятся очень страстными.

На этом месте Анни застряла. Она не знала, как продолжать дальше. В реальной жизни, подумала она, они бы разделись и легли в постель. Но нельзя же сделать такое в пьесе.

Как раз в эту минуту часы на колокольне пробили девять. Анни продолжила писать:

Где-то бьют часы. Звук как у серебряных колокольчиков. В комнате становится темно, и падает занавес.

АКТ 2

Много лет спустя. Место действия – особняк губернатора. Теперь Линда и Ланс богаты. На ней сережки из нефрита. Линда и Ланс предаются воспоминаниям.

Линда. Помнишь, как много лет назад ты сказал, что мои часы звучат, как молот в кузнице?

Ланс. И как ты плакала, когда я ругал их.

Линда (тихо). Я никогда не плачу.

Ланс. Нет, плачешь, Линда. Твое сердце плачет.

Линда (благоговейным шепотом). Какой ты мудрый!

Ланс. Мудрый? О нет. Скорее глупый. Да, глупый!

Линда. Как ты можешь так говорить? Ты губернатор большого штата!

Ланс. Может быть, я был самым молодым человеком, который сдал экзамен в адвокатуру. Может быть, я самый молодой губернатор, который был у этого или у любого другого штата. Может быть, я такой, как утверждают в газетах: умный, этичный и протестующий против телесных наказаний. – Делает паузу, затем продолжает: – Но у меня глупое сердце.

Анни затаила дыхание. Забрезжило название пьесы! Оно было еще туманным, но облака рассеивались. Она ждала… ждала… И вдруг название явилось! Забыв, что Карл занимается, она вскинула руки и закричала:

– Я придумала его, Карл! Название для моей пьесы! Оно пришло ко мне вот так! – Она щелкнула пальцами. – «Глупое сердце»! Как тебе?

И тут разразился скандал.

Карл захлопнул книгу и отшвырнул ее. Она упала на пол, увлекая за собой пепельницу. Пепельница разбилась вдребезги.

– Черт возьми, Анни, ты не можешь посидеть тихо хотя бы пять минут?

– Черт возьми! Я же должна дышать, не так ли?

– Мне жаль, – пробормотал он.

– Жаль, что мне нужно дышать?

– Ты же знаешь, Анни, что мне нужно заниматься. Меня выгонят, если оценки снизятся. Почему же ты мне мешаешь?

– А что я такого сделала? Наверно, что-то ужасное, если ты сначала выругался, а потом разбил пепельницу?

– Я не разбивал ее. Она сама упала со стола.

– Какая разница! Я радовалась, записывая диалог, и тут ты начал на меня орать, как будто я сделала что-то ужасное.

– Поставь себя на мое место, Анни.

– А ты поставь себя на мое. Я здесь в чужом месте, без друзей и родных. И я чувствую, что я здесь чужая и мне никогда не позволят стать одной из них. А тебе все равно! – Анни направилась к двери.

– Куда ты идешь, Анни?

– Не твое дело! – Она ушла.

Карл хотел было последовать за ней, но потом передумал. Она не надела пальто – значит, пошла поболтать с квартирной хозяйкой.

Без Анни в комнате стало очень тихо – так тихо, что он слышал приглушенное тиканье часов в ящике, куда она клала их каждый вечер. Вся комната была в его распоряжении. Теперь он мог заниматься без помех. Карл вернулся к столу, подобрал книгу и осколки пепельницы. Он взял пачку сигарет, которые купила Анни, чтобы сделать ему сюрприз. Ему стало больно, когда он подумал, какая она внимательная. Открыв книгу, он сразу же ее закрыл. Оказалось, что ему больше не хочется заниматься. Ему нужна была Анни.

Карл подошел к кровати и, взяв рукопись, принялся ее читать. Он невольно улыбнулся, читая ходульный монолог. И все же… все же… что-то в ее пьесе было. Она описала не их настоящий вечер, а такой, каким он мог быть. Это было что-то вроде сказки.

Он сел на кровать, глядя в пол, и задумался. Он любит Анни. Но как же им жить дальше в такой тесноте, в одной комнате? Нужно больше места – по крайней мере, две комнаты. Правда, это означало более высокую квартплату. А где же взять деньги?

Если он возьмет еще какую-нибудь работу, то вылетит с факультета. А что касается поисков работы для Анни… На это нельзя рассчитывать. На постоянных работах – городские девушки, а студентки разобрали должности с неполным рабочим днем.

Правильно ли он поступил, женившись на ней? Все были против. Его мать была против. «Ты слишком молод, – сказала она. – Анни хорошая девушка, но она не для тебя».

Мать Анни тоже была против. Конечно, она хотела, чтобы ее дочь когда-нибудь вышла замуж – только попозже, когда она будет взрослой. «И больше никаких глупых разговоров о браке с этим парнем, Брауном, – сказала она. – Ведь он даже не может содержать самого себя – что уж говорить о жене!»

Декан юридического факультета был против. Он и сейчас против.

– Садитесь, Браун.

– Благодарю вас, сэр. – Карл уселся и принялся ждать, пока декан просмотрит бумаги в папке, на которой написано имя Карла.

– У вас хорошие характеристики, – сказал декан. – Хорошие оценки, никаких нареканий относительно поведения. – Он закрыл папку. – Так на какой предмет вы хотели со мной увидеться, Браун?

Карл не знал, как получше сформулировать свой ответ.

– Существует возможность… я имею в виду, что планирую…

– Финансовые проблемы? – осведомился декан.

– В некотором роде.

– Учитывая ваши хорошие характеристики, я считаю, что можно выделить небольшую ссуду.

– Благодарю вас, сэр. Но я просил принять меня по другому вопросу. Я собираюсь жениться.

– И уйти с факультета?

– Нет, сэр. Я планирую получить степень.

Декан нахмурился:

– Мы не одобряем браки студентов.

– Но, сэр, на юридическом факультете есть несколько женатых студентов, и на медицинском тоже.

– Верно. Несколько лет назад, когда закончилась Мировая война, у нас был наплыв женатых студентов. Бывшие военнослужащие, учеба которых прервалась из-за войны. Возник прецедент… – Декан сделал паузу. – Браун, вы обязаны жениться?

– Нет, сэр. Если бы это было так, я бы не просил вас принять меня. Я бы ушел с факультета и женился.

По-видимому, декан был доволен ответом. Однако он спросил:

– Сколько вам лет?

– Двадцать, сэр. – И импульсивно добавил: – Я знаю эту леди четыре года, сэр. – Декан слегка приподнял брови.

– Так, посмотрим. – Он снова открыл папку. – В шестнадцать лет вы окончили среднюю школу. В восемнадцать набрали за два года минимальное количество очков на зачетах, чтобы перейти на третий курс юридического факультета. Насколько я понимаю, финансовое положение ваших родителей не позволяет платить за ваше обучение на юридическом факультете. Вам приходится работать между занятиями и учиться, когда есть время. А вы хотите еще взять на себя ответственность за жену. Очевидно, изучение права для вас – нечто второстепенное.

– Пока мои оценки… – начал Карл.

Декан поднял руку, останавливая его.

– Юриспруденция, – сказал он, – это нечто большее, нежели хорошие оценки; нечто большее, нежели профессия. Подобно медицине, это самоотверженность. Юриспруденция должна стоять на первом месте в жизни молодого человека. Все остальное должно отойти в сторону.

– Извините меня, сэр, – возразил Карл, – но я не готовлюсь в монахи. И я считаю, что юриспруденция – это самоотверженная профессия, а не самоотверженность. Стремление стать хорошим, успешным юристом – это великая вещь. Но я не понимаю, сэр, почему жизнь должна ограничиваться только этим.

– Хорошо сказано! – похвалил декан. – Скажите, Браун, почему вы выбрали корпоративное право в качестве профилирующего предмета?

– Из-за стремительно развивающейся автомобильной промышленности в штате. Существующие статуты и прецеденты быстро устаревают, и…

– И, короче говоря, вы хотите сами создавать прецедент, а не следовать ему.

– Да, сэр.

– Как вы планируете начать?

– Ну, сначала мне нужно получить диплом и сдать экзамены в адвокатуру.

– Обзавестись практикой непросто. Вы же не сможете собрать сто долларов, арендовать пустующее помещение, купить подержанный письменный стол, поставить телефон и вывесить табличку в окне, в которой говорится: «Здесь практикуют корпоративное право».

– Нет, сэр, – улыбнулся Карл. – Но я постараюсь, чтобы меня приняли в качестве младшего партнера в какую-нибудь солидную фирму.

– Это крайне трудно. И даже если вам каким-то чудом удастся попасть в такую фирму, первые несколько лет жалованье будет весьма скромным. Я бы даже сказал, мизерным. Кроме того, молодой человек, у которого жена и, возможно, дети, имеет мало шансов.

– И все же я постараюсь сделать все, что в моих силах, – ответил Карл.

– А вы не думали отложить ваш брак до тех пор, пока закончите университет?

– Нет, сэр.

Декан развел руками, покачал головой и поднялся. Карл тоже встал.

– Ну что же, – сказал декан, – я не могу исключить вас за то, что вы женитесь. Но вы же понимаете, что, будучи женатым, вы не получите стипендию, чтобы оплатить следующий год – ваш последний год? А также ссуду на обучение?

– Да, сэр.

– За вашей работой будут тщательно наблюдать. А также за вашим поведением. Малейшее снижение оценок, малейшее нарушение дисциплины… последствия будут весьма суровыми.

– Я понимаю, сэр.

Декан проводил Карла до дверей.

– Когда вы планируете жениться, Браун?

– На следующей неделе. Тогда юная леди станет совершеннолетней.

Декан покачал головой и тяжело вздохнул. Карл произнес обычные слова благодарности. Декан сказал, что Карл должен будет отчитываться раз в месяц. О дате и времени он сможет справиться у секретарши.

Затем декан повел себя совершенно неожиданно. Он тепло пожал руку Карла.

– Желаю удачи, Карл, – сказал он. – Я знаю, каково это. – Он понизил голос: – Я тоже женился, еще учась на юридическом факультете.

И он закрыл дверь за Карлом.

Сейчас, расхаживая по комнате в ожидании, когда вернется Анни, Карл обдумывал свою беседу с деканом. Несомненно, декан прав. Невозможно жить на пять долларов в одной комнате. Ничего не получится. Или их брак расстроится, или он провалит экзамены. Вероятно, произойдет и то и другое. А в результате у него не будет ничего – ни жены, ни карьеры.

Анни лучше было бы уехать домой и подождать, пока он закончит университет. Они могли бы вместе провести лето…

Нет! Ему нужно, чтобы Анни была с ним. Все время. Он любит ее и хочет спать с ней. Да, все просто. Что касается секса, то их брак идеален. Днем она милая болтушка, даже наивный ребенок, а ночью – страстная женщина. Нет, он не ошибся, женившись на Анни, и не откажется от нее – даже на один год. Уж скорее он откажется от юриспруденции.

Возможно, ему удастся удержать и то и другое! Он может уйти с факультета на год и получить работу в Хэрдстоуне. (Карл знал, что на автомобильных заводах платят пять долларов в день.) Они будут жить очень скромно, откладывая деньги. А в следующем году он вернется в университет. Ему вернут деньги за этот год обучения, и это поможет им начать. Итак, Карл решил уйти с факультета. Нужно сразу же сказать Анни.

Он спустился за ней. Но хозяйка сказала, что ее нет. Фактически она даже не видела Анни с того вечера, как они прибыли.

Карл расстроился. Где же она? Анни ушла без жакета. Неужели она бродит по холодным улицам в легкой блузке и юбке? Она же может умереть от простуды… Он побежал наверх за пальто, собираясь отправиться на поиски Анни.

Стоя у туалетного столика, она прятала рукопись в ящик.

– Анни! Где ты была? – Он почувствовал такое облегчение, что грубовато встряхнул ее.

– На улице, – ответила она. – Я уходила, чтобы ты мог заниматься.

Он схватил ее на руки, отнес к качалке и усадил к себе на колени. Она ужасно замерзла. Ничего удивительного: без пальто, без свитера!

– Никогда больше не убегай на улицу в такую погоду без пальто. Ты могла насмерть замерзнуть.

– О, я же не идиотка. Я вернулась домой, когда стало слишком холодно.

– Я имею в виду, никогда больше не уходи вот так – что бы я ни сказал или сделал. Просто постарайся меня терпеть. Слышишь? – Она ничего не ответила. Карл крепче прижал ее к себе, стараясь согреть. Какое-то время он качался, ласково поглаживая ее. – Ты любишь меня, Анни?

– Я люблю тебя, Карл.

– Ты бы меня любила, если бы я был фабричным рабочим?

– Конечно. Но ты же не фабричный рабочий. Ты собираешься стать юристом. Ты должен стать юристом. Я сказала детям, что их отец – юрист.

– Каким детям?

– Тем, которые у меня будут.

– У нас будут.

– Мне их рожать. А ты можешь наблюдать.

– Шутки в сторону. Любимая, я собираюсь уйти с факультета.

– Не глупи, Карл. Только из-за того, что мы немножко поссорились…

– Нет, Анни. Я принял решение. Декан был прав.

– Но он же просто проверял тебя. Пытался выяснить, достаточно ли у тебя силы воли, чтобы стать юристом.

– Откуда ты знаешь?

– Понятия не имею откуда. Просто знаю, и все.

– Мы не сможем, Анни. Просто не сможем.

– Мы сможем, Карл.

– Пожалуйста, объясни, каким образом.

– Мы будем проживать по одному дню за один раз. Проживать каждый день, когда он наступит, и разбираться со следующим, когда он придет.

– Так не выйдет.

– Но выходит же сейчас. Мы прожили уже почти целую неделю, не так ли?

– Да, но…

– О, Карл, только подумай, какие чудесные дни у нас были! Какими милыми были миссис Ридински и кассир. Это уравновешивает мистера Феликса. И, Карл… Карл, дорогой, подумай, как чудесно вдвоем в постели. Ведь это восполняет все огорчения.

– Да, любимая, я знаю. Но я должен уйти с факультета и подыскать постоянную работу. Это же всего на год. Я вернусь на факультет.

– Ты никогда не вернешься. Люди никогда не возвращаются к тому, что оставили. – На это ему нечего было возразить. – Карл? – Она подождала, но он не ответил. – Карл, посмотри на меня! – Он взглянул в лицо Анни. – Послушай! И слушай меня внимательно! Если ты уйдешь с факультета, я уйду от тебя!

– Нет, не уйдешь, любимая. Ты же обещала.

– Неважно, что я обещала. Если ты уйдешь, это будет из-за меня. Я это знаю. И я от тебя уйду. Клянусь!

Она слезла с его колен, взяла туалетные принадлежности и ушла в ванную: ей хотелось дать ему возможность подумать наедине с собой.

Когда Анни вернулась, как всегда бесшумно, Карл сидел, положив руки на стол и опустив на них голову. Почувствовав запах ее талька, он резко поднял голову. Он надеялся, что она не видела его таким.

– Все не так плохо, как кажется, Карл. Мои сбережения переведут сюда самое позднее в понедельник.

– Они понадобятся тебе для покупки зимней одежды, Анни.

– Ну не все же семьдесят пять долларов. Этого хватит, чтобы продержаться до того момента, когда я найду работу. – Она подошла к Карлу и прижала его голову к своей груди. – Ты же не хочешь на самом деле уйти с факультета, не так ли? – И вдруг она почувствовала, что ее ночнушка промокла в том месте, где была его голова. «Не может быть, – подумала Анни. – Мужчины не плачут».

– О, в чем дело, дорогой?

– Ни в чем. Просто я счастлив. – Он встал и обнял ее. – Я счастлив. Потому что у меня есть ты и потому что мне не нужно прямо сейчас уходить с факультета. И теперь мне кажется, что декан действительно испытывал меня. И вовсе не был суров ко мне. И…

– Все хорошо, – сказала она. – И давай ляжем в постель. Я так устала. Наверно, я прошла днем много миль – до города и обратно. А сегодня вечером обошла вокруг квартала не менее десяти раз.

– И писала пьесу, – добавил Карл, надеясь, что она улыбнется.

– От этого я не устала. На самом деле я думаю, что не устала и от ходьбы. Я устала от разных мыслей. – Анни достала из ящика свою увечную расческу.

– Дай-ка я помогу тебе, дорогая.

Карл взял расческу и пару раз неловко провел по волосам Анни. Затем он заплел две неровные косички и завязал бантики – словно перевязывал пакет. Он уложил ее в постель, тщательно подоткнув одеяло. Взяв пижаму и принадлежности для бритья, он сказал:

– Знаешь, я бы мог отказаться от курения. Это сэкономит примерно полдоллара в неделю.

– Нет. Ты же не можешь обойтись без сигарет. Без них ты станешь нервным. Но тебе не следует выбрасывать сигареты после одной затяжки, Карл. Если бы ты докуривал их до конца, то не пришлось бы покупать пачку почти каждый день.

– Так я и сделаю, – обещал он. – Я скоро вернусь. Не уходи.

Карл вымылся и побрился, а когда вернулся, Анни крепко спала.

4

Когда она проснулась на следующее утро, было еще темно. Ей не терпелось узнать время. Не желая будить Карла, она слезла с кровати, на цыпочках подошла к туалетному столику, опустилась на колени и осторожно открыла нижний ящик.

В темноте раздался голос:

– Некоторые люди покупают часы только для того, чтобы прятать их.

Она подскочила от неожиданности:

– Это ты, Карл?

– А кто же еще? Кого ты ожидала увидеть?

– Ты меня напугал. Я думала, ты крепко спишь. Ты не знаешь, который час?

– Знаю. – Он скинул одеяло и вылез из постели.

– Так почему же ты мне не скажешь?

– Ты не просила. Только осведомилась, знаю ли я, который час, вот и все.

– Вот уж чего я терпеть не могу, – сказала Анни, – так это умничанье рано утром.

На колокольне пробило шесть. Анни подошла с часами к окну, где было светлее.

– Часы на колокольне кампуса спешат, – заметила она. – На моих часах без пяти.

– Есть небольшой шанс, что это твои часы отстают.

– Ты бы тоже отставал, если бы тебе приходилось проводить ночь в ящике.

Он застонал:

– Трудно воспринимать юмор на пустой желудок.

Они подтрунивали друг над другом и весело смеялись, как будто и не было вчерашней размолвки.

Анни заключила с Карлом сделку: она прогуляется до типографии, где он получает газеты, если он посидит с ней, пока она завтракает. Они отправились в кафе за углом. Она взяла толстый ломоть пирога и кофе.

– Как ты можешь все это съесть рано утром? Это выше моего понимания.

– Это заправка горючим. – Она отломила кусочек пирога чайной ложечкой.

– Я не могу на это смотреть! – воскликнул он.

Они распрощались у типографии.

– Значит, я увижу тебя сегодня вечером? Возле закусочной? – спросил Карл.

– О’кей. – Анни поцеловала его на прощанье. – Удачи тебе с твоими деликтами.

– Пока, любимая.

– О, ревю![11] – помахала она ему вслед. – Это по-французски. Означает «пока». Который на твоих? – Он посмотрел на свои часы. Когда он поднял глаза, Анни уже ушла. Она завернула за угол и исчезла.

Как обычно, у него появилось ощущение потери: она имела обыкновение исчезать так неожиданно. Анни доходила вместе с ним до ступеней вечернего колледжа в Бруклине, а когда он отворачивался на секунду, чтобы открыть дверь, ее уже не было. «Но теперь она всегда будет возвращаться, – подумал он. – Я снова увижу ее сегодня вечером. Она будет ждать меня…»

Карл весело насвистывал, разнося газеты по домам. Он был так счастлив, что радость не умещалась в груди. Отпала кошмарная перспектива ухода с факультета; Анни не дуется после вчерашней ссоры; и декан – хороший мужик.

Карл вошел в закусочную, широко улыбаясь всем. Он шутил с девушками за стойкой, водружая на поднос свой основательный завтрак. Миссис Ридински оглянулась через плечо, наливая ему чашку кофе.

– Сегодня ты очень жизнерадостный, – заметила она. – Должно быть, тебе нравится супружеская жизнь.

– Еще как! Вам бы нужно как-нибудь попробовать, дорогая.

– Сначала мне придется спросить моего мужа. – Она рассмеялась, как будто сказала что-то очень смешное. Карл тоже засмеялся, а девушки за стойкой улыбнулись.

Улицы были пустынны. Казалось, будто все спят и она одна во всем мире. Анни нравилось это ощущение. Еще не было семи часов утра. Решив пока не возвращаться домой, она направилась в кампус. Там тоже было тихо и пусто.

Она уселась на свою «свадебную» скамейку. Оттуда была видна библиотека, и ей нравилось смотреть на это красивое здание. Солнце ярко светило, но не грело. В конце концов, приближался конец октября. В воздухе пахло сосновыми иголками, хотя в кампусе не было сосен.

Быть может, этот запах доносится с севера? Наверно, там растут новые сосны взамен вырубленных? Может быть, ветер приносит запах хвои из тех краев? Она вспомнила о паслёне сладко-горьком. Интересно, начал ли продавец цветов писать «Осквернение леса»?

Анни было хорошо видно небо. В тех местах, где не было зданий, оно, казалось, соприкасалось с землей. «Дома, – подумалось ей, – приходилось лежать на крыше, глядя вверх, чтобы увидеть небо. А здесь я могу увидеть его, сидя на скамейке.

Подумать только, что некоторым людям это даровано с рождения. Им всего один день от роду, а уже суждено жить в таком месте, суждено ходить в университет.

Карлу повезло. Ему это не было даровано с рождения, но он все равно сюда попал. И учится в университете на юриста. И мне тоже повезло. Я здесь… сижу на этой скамейке… хожу в библиотеку. Это почти то же самое, что ходить в университет».

Часы на колокольне пробили один раз. И вдруг кампус ожил, и появились студенты. Они шли со всех сторон: из домов братства, из женских и мужских общежитий, из частных домов и съемных квартир.

Юноши небрежно размахивали одной-двумя книгами, а девушки несли свои книги в охапке. Они шли парами или группами, болтая и смеясь. Махали друзьям, кричали друг другу «Привет!» или переспрашивали: «Что ты сказал?»

Анни завидовала их небрежным манерам, говорившим об уверенности в себе. Она завидовала манере одеваться просто, но дорого. Дорогие свитера, хорошие туфли. А она, в своем простеньком костюме, дурацкой шляпе с вуалеткой и тесных лайковых перчатках, здесь чужая. Ей не хватает образования, она неправильно употребляет слова, да и грамматика подгуляла. Анни знала, что никогда не станет одной из них.

Поднявшись со скамейки, она зашагала прочь.

– Значит, ты не забыла купить мне бювар, – сказал Карл.

– А еще я купила новую пепельницу.

– Вот бесплатный поцелуй за примерное поведение. – Он огляделся. – Но где мои сигареты?

– А что ты сделал с пачкой, которую я тебе вчера купила?

– А что ты сделала с сотней долларов, которые я дал тебе вчера?

– Купила пачку сигарет. Вот они. – Он сразу же зажег одну. – Как твой тест?

– Получил минус.

– За что?

– Я забыл поставить точку над «i».

– Ах ты! – Она толкнула Карла, и он налетел на стол. Он едва успел подхватить пепельницу.

– Осторожнее, детка. – Карл потушил сигарету в пепельнице.

Анни схватила его за руку:

– Ты же обещал докуривать их до конца.

– Хорошо-хорошо! Перестань меня пилить. – Он расправил смятую сигарету. – Кто-нибудь откликнулся на твое объявление?

– Был всего один звонок. Мужчина сказал, что ему нужна секретарша на неполный рабочий день. Ну, знаешь, на побегушках? Покупать марки и все такое. Подшивать документы, наливать воду для льда. Доллар в день.

– Ты согласилась?

– Он сказал, что сначала у него собеседование с другой девушкой и он позвонит мне завтра.

– Не рассчитывай на это, любимая. – Карл начал подготовку к занятиям.

– Карл, ничего, если я выйду на несколько минут?

– Как его имя?

– Прекрати! Я хочу что-нибудь купить для сэндвичей, чтобы не пришлось завтра выходить на ланч. Боюсь пропустить телефонный звонок.

– Хорошо. Но на этот раз надень пальто. – Она достала из ящика сумочку и хотела убрать часы. – Оставь их, Анни, – сказал он. – Я в состоянии привыкнуть к этой чертовой штуке. – Карл наклонился, проверяя спичечный коробок, подложенный под ножку стола. Когда он поднял голову, Анни уже исчезла.

В квартале от их дома она нашла маленькую бакалейную лавку, которая была тускло освещена. Анни сказала:

– Добрый вечер. Как идут дела?

Не глядя на нее, мужчина холодно произнес:

– Почему это вас интересует?

Анни мгновенно среагировала на грубость:

– Вовсе не интересует. Просто я такая любопытная. Мне бы хотелось… – Она решила заменить слово: этот человек не стоил вежливого обращения. – Мне нужна буханка хлеба и четыре куска вон того сыра. – Ничего удивительного, что тут так темно и пусто. Ведь он очень невежлив с покупателями!

Она зашла в аптеку-кафе за колой, чтобы Карл еще немного позанимался в одиночестве. Прежде чем войти в их комнату, она сняла туфли. Но он услышал и, потянувшись к Анни, взял ее за руку:

– Анни, ты ушла не ради меня?

– Нет. Мне действительно нужно было купить вот это. – Она положила хлеб и сыр на подоконник.

– Потому что я просто не могу заниматься, когда тебя нет рядом.

– Теперь я здесь. И сегодня вечером я буду вести себя тихо.

Она сдержала свое слово. Усевшись на кровать, она начала читать «Бэббита». Книга сразу же увлекла ее. Она читала, он учился. В комнате было тихо – только тикали часы. И вдруг тишину нарушил тоненький фальцет:

– О, Ланс, я хотела бы держать для тебя перья, как Дора. – Затем ответил бас: – Ах нет, я не мудрый, я глупый. У меня глупое сердце, глупая печень, глупые почки.

Это Карл читал рукопись Анни, импровизируя на основе ее диалога. Она соскочила с постели.

– Это не смешно, Карл, – холодно произнесла она.

– Посмотри-ка! – сказал он своим обычным голосом и состроил ужасную гримасу. – Это похоже на мою рассеянную улыбку? – спросил он.

– Отдай мою пьесу. Пожалуйста, Карл.

Он поднял рукопись высоко в воздух:

– Достань!

– Ты чертов дурак! – Она бросилась к нему и попыталась вырвать рукопись. В пылу потасовки новая пепельница упала на пол и разбилась.

– На этот раз это сделала ты, – заявил он. Анни начала разрывать рукопись пополам, но Карл схватил ее за руку: – Дорогая, не надо! Я вовсе не хотел посмеяться над пьесой. Она складно написана, честное слово!

– Она не должна быть складной. А теперь угомонись, Карл, и возвращайся к своим деликтам.

– Какие деликты? Что еще за деликты? Ты мой деликт – мой единственный деликт. В первый же раз, как я тебя увидел, я сказал себе: она самый деликтовый деликт в мире. И она создана для меня.

Анни не смогла удержаться от смеха.

– Ты дуралей, – нежно сказала она.

– Для вас – мистер Дуралей. – Он схватил ее за руку. – Скажи «мистер», или я оторву тебе руку.

– Хорошо, мистер Дуралей. А теперь отпусти меня.

Карл отпустил Анни, и она убрала рукопись в ящик. Карл сел в качалку и похлопал себя по колену.

– Иди сюда, – позвал он.

– Нет.

– Пожалуйста, Анни!

– Я сказала «нет»!

Он начал импровизировать на мотив «Меланхолической детки»:

– «Иди ко мне, мой меланхолический деликтик».

Анни не выдержала и запела в ответ:

– «Заткнись – или разбежимся».

У них начался приступ истерического смеха, и они принялись сочинять слова на мотив других популярных песен.

Им нужно было как-то расслабиться: ведь последние дни прошли в бесконечных волнениях. Они волновались из-за реакции семьи на их свадьбу, из-за денег, из-за ребенка. Карла беспокоил тест и необходимость покинуть факультет. А Анни волновалась, потому что волновался он. Ее расстроила их первая ссора. Ей начинало казаться, что она не подходит Карлу. Достаточно ли она хороша для него?

Поэтому им было необходимо расслабиться. Они смеялись, пели, шумно возились и вели себя как дети. И прежде чем улечься спать, съели весь сыр и хлеб.

5

Было раннее утро следующего дня. На кровати лежали шляпа, перчатки и сумочка Анни. Она была готова отправиться на работу, как только позвонит тот мужчина. К полудню звонка не было. Анни выбежала в бакалейную лавку купить еды. Перед уходом она дала хозяйке инструкции на случай телефонного звонка.

Бакалейщик сказал:

– Это вы вчера вечером хотели узнать, как идут дела.

– Мне все равно, как у вас идут дела, – ответила Анни.

– Я скажу вам: плохо.

– Не везет? – Она постаралась произнести эти слова насмешливым тоном. – Мне нужен стакан смородинового джема.

– Он продается только в банках.

– Хорошо! Я все равно возьму. – Она заплатила со словами: – Не знаю, почему я сюда хожу.

Интересно, отчего он такой брюзга? Может быть, его жена не хочет с ним спать? («Я ее в этом не виню».) И он срывает зло на покупателях?

Она доедала сэндвич с джемом, когда внизу в холле зазвонил телефон. Анни застыла на верхней площадке лестницы. Приличия требовали, чтобы к телефону подошла квартирная хозяйка и позвала Анни. Миссис Хэнсмон целую вечность шла из кухни, а потом стояла в холле, вытирая руки о передник. Прежде чем хозяйка успела произнести «алло», Анни уже спустилась до середины лестницы. Но это была всего лишь соседка, которая звонила насчет распродажи выпечки.

Анни нужна была эта работа. Ей казалось, что университетская степень Карла зависит от того, получит ли она ее. Она пыталась заставить телефон зазвонить. «Если я десять раз обойду вокруг комнаты с закрытыми глазами и ни на что не наткнусь, он зазвонит», – говорила она себе. Она обошла комнату с закрытыми газами, но телефон не зазвонил. Анни попробовала другие заклинания и чары. Телефон упорно не звонил.

Она подумала о своей подруге, Арлин, вместе с которой работала в офисе. Арлин ждала один важный звонок, но ей так и не позвонили. Сейчас Анни понимала, как, должно быть, страдала ее подруга. От этого Арлин стала ей ближе.

Арлин была милой, застенчивой девушкой с некрасивым лицом. У нее никогда не было бойфренда, и другие девушки жалели ее. У одной из них был некрасивый застенчивый брат. Она устроила вечеринку специально, чтобы Арлин познакомилась с этим застенчивым братом. Ничего особенного не произошло. Арлин и юноша сидели в разных концах комнаты. Он бросал взгляд на Арлин, когда она не смотрела, а она бросала на него взгляд, когда он отворачивался. Наконец пора было уходить, и юноша (вероятно, под напором своей сестры) сказал: «Я как-нибудь позвоню вам, Арлин».

Когда на следующий день Арлин появилась в офисе, ее было не узнать. У нее была новая прическа, которая ей шла, глаза блестели, на щеках появился румянец. Она стала почти хорошенькой. Подшивая письма, она весело напевала.

Но прошла неделя, а «звонок» так и не материализовался. Арлин утратила свое сияние вместе с надеждами и мечтами и снова стала некрасивой и тихой.

«Беда в том, – подумала Анни, – что Арлин слишком уж рассчитывала на этот звонок. В точности как я сейчас. Но я должна на него рассчитывать. От этого звонка зависит, останется ли Карл на факультете».

День угасал, и Анни знала, что сегодня ей не позвонят. Но надежда никак не хотела умирать. «Он позвонит завтра, – уверяла она себя. – Сначала он проверяет другую девушку. Но она окажется неподходящей для этой работы, и он позвонит мне».

На следующий день Анни пошла в лавку, чтобы купить яблоко к своему ланчу, состоявшему из сэндвича с джемом.

– Вчера, – начал бакалейщик, – вы сказали, что не знаете, почему сюда ходите.

– Я просто умираю от желания это узнать, – саркастически ответила она.

– Я вам скажу: потому что вам сюда близко.

– Как вас зовут? – спросила она.

– А вам зачем?

– Я люблю знать имена людей, которые мне не нравятся. – Анни взяла свое яблоко и удалилась. Поделом ему, подумала она.

Он не нравился Анни. Она чувствовала, что по какой-то неведомой причине именно бакалейщик виноват в том, что ей не позвонили насчет работы. Анни привыкла, чтобы люди отвечали на ее дружеские авансы. Бакалейщик не ответил. Из-за этого Анни утратила уверенность в себе. Она считала, что ее неуверенность передалась телепатическим путем потенциальному работодателю. Ему не нужна секретарша, которая не уверена в себе. Вот почему он не позвонил.

Однако телефон зазвонил незадолго до полудня. Анни уже ждала на верхней ступеньке.

– Кого? – спросила хозяйка. Пауза. – Сейчас посмотрю. – Она позвала: – Анни-и-и?

– Я здесь! – Хозяйка подскочила: Анни стояла у нее за спиной.

– Это вас, Анни, – объявила хозяйка (хотя в этом не было необходимости) и вернулась на кухню.

– Алло! – бодро, деловым тоном произнесла Анни.

– Анни?

– О! Это всего лишь ты, Карл.

– Черт возьми, Анни, что это значит: «всего лишь ты»! Это как-то странно.

– Я думала, это тот человек, насчет работы.

– Вот по какому поводу я тебе звоню: ты знаешь, что по субботам я играю в теннис с моим японским другом?

– Как его зовут?

Карл произнес что-то вроде «Горацио Джонси».

– Он спросил, хочу ли я играть в эту субботу.

– И ты собираешься?

– Видишь ли, в субботу будет неделя, как мы поженились. И я думал, что мы могли бы это отпраздновать – только ты и я. Мне не обязательно играть в теннис.

– Нет, обязательно, Карл. А я приду на тебя посмотреть.

– Это будет последний раз в этом году. На следующей неделе корты закрываются.

– Тем более не стоит пропускать эту игру. Откуда ты звонишь?

– Из закусочной. Любишь меня?

– Да.

– Скажи это.

– Я люблю тебя.

– Пока, Линда, моя самая любимая на свете. – Он засмеялся и повесил трубку, прежде чем она смогла вставить хоть слово.

Анни так и не дождалась своего телефонного звонка.

С дневной почтой прибыло письмо от матери. Она знала манеру речи своей мамы, но понятия не имела, как та пишет. У мамы не было образования, но она отнюдь не была неграмотной. Подобно Анни, она четко формулировала свои мысли.

«Дорогая дочь!

Я пишу тебе.

С твоей стороны плохо было убежать из дома после того, как я сил не жалела, чтобы правильно тебя вырастить.

Но ты поступила неправильно.

Я посадила розовую розу, а вырос репейник.

Да, вот так.

Теперь ты говоришь, что вышла замуж.

Я говорю: что сделано, того не воротишь.

Говорю тебе это, потому что я твоя мать.

Когда родится ребенок, не трезвонь об этом повсюду.

Лучше темни, потому что это не их дело, если ребенок появился до срока.

А потом переезжай в другое место, где тебя никто не знает – чтобы не считали по пальцам насчет тебя.

Я гадала на чайной заварке, и тебя ждут тяжелые времена.

Я твоя мать.

Так что я не молюсь, чтобы ты хлебнула бед, как я.

Я молюсь, чтобы у тебя была только половина бед, которые были у твоей матери. Потому что только так ты поймешь, как плохо поступила со своей матерью».

– Не проклинай меня, мама, – всхлипнула Анни.

Она перечитала письмо еще раз и на этот раз объективно оценила его.

Мама несомненно умеет писать, подумала Анни. Каждое предложение – мысль; каждая мысль – абзац. Она пишет о том, что есть, что было и что, по ее мнению, могло бы быть.

Прочитав письмо, Анни ощутила печальную нежность к маме. Она рассказала Карлу о письме, когда он вернулся домой, и попросила его прочитать.

– Она не сердится – скорее больно задета, – сказал он.

– Но, Карл, разве обязательно было желать мне беды? Еще накликает!

– Никто не может их накликать, Анни. Беды приходят сами.

– Думаю, скоро придет письмо и от твоей матери, Карл.

– Бог его знает, что она напишет.

– Она выльет на меня ушат помоев.

– О, ты же знаешь, каковы матери, Анни.

– Моя мама не поливала тебя помоями.

– Твоя мама даже не упомянула мое имя! Как будто я для нее умер.

– Надеюсь, твоя мать не упомянет мое.

– Анни, давай смотреть фактам в лицо. Когда придет мамино письмо, будет большой скандал. Так что давай не будем ссориться раньше времени. Ладно?

– Ладно.

Японец принес это письмо в субботу днем, когда зашел за Карлом перед теннисом. Анни не терпелось узнать, что написала мать Карла, но ей пришлось ждать до вечера.

Друг Карла называл ее миссис Браун. Она не сказала: «Зовите меня Анни», как делала, когда хотела с кем-нибудь подружиться. Карл был разочарован. Ему так хотелось, чтобы его жена и друг понравились друг другу. Анни чувствовала себя скованно с этим приятелем Карла. Его английский был идеальным, и Анни сразу же стала стесняться своей неправильной речи. Она молчала, хотя вежливый японец пытался втянуть ее в разговор.

Сидя на скамейке, Анни наблюдала, как они играют в теннис. Она не знала, как ведется счет в этой игре, и скоро утратила интерес. К тому же у нее заболела шея оттого, что она вертела головой, следуя за мячом.

Ее больше заинтересовала девушка, игравшая на соседнем корте. Девушка была хорошенькая, в короткой белой плиссированной юбке и свободном белом свитере. Она часто улыбалась своему партнеру, и у нее была привычка встряхивать головой, отчего короткие волосы подпрыгивали и красиво ложились. Анни хотелось быть такой. Она попыталась встряхнуть головой, но ее туго завитые волосы не шелохнулись.

Девушка пропустила мяч, и он покатился к Карлу. Он бросил игру, чтобы подобрать ее мяч, и подал его с улыбкой. Девушка помедлила секунду, прежде чем взять мяч, встряхнула головой и посмотрела на Карла. Принимая мяч, она кивнула и поблагодарила, и ее волосы снова красиво легли. Анни решила непременно подстричься, как только придут ее деньги.

После игры Карл предложил своему другу зайти к ним и выпить колы или чего-нибудь еще. Анни молчала, не подтверждая приглашение. Карл смутился, но японский юноша проявил тактичность. Он заверил, что для него большая честь получить приглашение в их дом, но он еще раньше договорился о встрече…

По дороге домой Карл сказал:

– Ты плохо провела время, не так ли, любимая? – Она подтвердила, что это так. – Не хочешь сказать мне, в чем дело? – спросил он.

Ей хотелось рассказать, какой глупой она себя чувствует, как ее угнетает то, что она здесь чужая. Но она просто не могла сделать это унизительное признание.

Анни сказала:

– Просто я не имею опыта беседы с японцами и мало что знаю об ата-летике. – Карл не стал поправлять ее произношение. Зачем усугублять ее мрачный настрой? – И прости, Карл, что я не пригласила его к нам. Но у меня не выходило из головы письмо твоей матери, которое ждет нас.

– Ах вот что тебя беспокоит! – Он почувствовал облегчение.

– И кроме того, – неожиданно выпалила она, – я собираюсь коротко подстричься.

– Что навело тебя на такую мысль?

– Какая разница? И потом, мы уже пришли домой.

Анни хотела, чтобы он сразу же прочитал письмо, но Карл стал увиливать. Сначала он снимет теннисные туфли, и ему нужно принять душ.

– Сначала прочитай письмо.

– Анни, посиди немного у меня на коленях, ладно? И давай займемся любовью, прежде чем у нас будет грандиозный скандал из-за письма.

– О, я не собираюсь скандалить, что бы она ни написала. И даже если мы поссоримся, давай покончим с этим поскорее. Тогда у нас будет время помириться, прежде чем мы ляжем в постель.

Из письма выпал денежный перевод. Анни взяла его в руки.

– Он на десять долларов, Карл! Значит, она не очень сердится. – Они улыбнулись друг другу. Анни села и расслабилась, и Карл прочел письмо вслух.

Оно начиналось, как обычно. Как у Карла дела? Нужно ли ему что-нибудь – например, шерстяные носки на зиму? Дома все хорошо, только папу немного беспокоит спина. А те часы, которые она подарила ему на Рождество, – с ними все в порядке? Пусть даст ей знать, прежде чем она внесет за них последний взнос.

А затем последовало главное.

«Я удивлена, – писала мать Карла, – что Анни последовала за тобой туда. Что же у нее за мать, если она позволяет дочери делать такие вещи?»

Анни вскочила на ноги, задыхаясь от негодования.

– Не принимай это близко к сердцу, любимая, – умолял он. – Пожалуйста! Пожалуйста!

– Со мной все в порядке. Продолжай. Я хочу знать, что не так с моей матерью и со мной.

– Если ты будешь вести себя подобным образом, я разорву это письмо, не дочитав до конца.

– Читай!

– Тогда сядь и успокойся.

– «Конечно, ты это не всерьез насчет женитьбы», – прочел Карл. Поняв, что вступает в опасную зону, он торопливо пробежал глазами следующие строчки, прежде чем прочесть их вслух. – «Не глупи и не позволяй никому уговорить тебя жениться». – Он прочел следующие строчки про себя – «Она не так уж глупа. У нее хватило ума понять, что у тебя хорошее будущее…»

– Читай вслух! – сказала Анни. – Что еще она пишет?

Карл начал импровизировать:

– «Анни очень милая девушка…»

– Она этого не писала. Ты сочиняешь.

– Хорошо! Хорошо, черт побери! – Он разорвал письмо и выбросил в корзину для мусора.

– Карл, тебе следовало сказать ей, что ты женился.

– Хорошо! Мне следовало сказать ей. – Он уселся и начал писать письмо.

– Просто напиши, что мы расписались неделю назад, и…

– Ладно. Напиши ты за меня. – Он скомкал лист бумаги и выбросил в корзину.

– Послушай-ка, Карл Браун! Это у меня есть полное право сердиться, а не у тебя.

Он написал письмо и дал ей прочитать, пока надписывал адрес на конверте.

«Дорогая мама!

Анни и я поженились в прошлую субботу, и мы очень счастливы. Я очень люблю ее, и она любит меня. Когда ты по-настоящему узнаешь Анни, то полюбишь ее так же, как я. Передай привет папе и Тесси. Целую тебя, мама.

Карл».

Он подождал, пока Анни дочитает.

– Все правильно?

– Да, – ответила она.

– У тебя нет марки? – Она достала марку из сумочки. – Анни, ты не возражаешь, если я напишу постскриптум: «Привет от Анни»?

Она задумалась, потом сказала:

– Нет, Карл. Ей и так будет достаточно плохо, когда она узнает эту новость. Не растравляй ее раны.

Карл вышел отправить свое письмо.

Конечно, Анни вынула из корзины обрывки письма его матери и сложила их. Она прочла то место, которое опустил Карл, – о том, что именно Анни настаивала на браке. Его мать интересовалась, не беременна ли Анни. Она предостерегала, чтобы он не попал в ловушку. Вот что она писала:

«…помни: если она позволила это тебе, то позволяла и другим мужчинам. Так что немедленно отошли ее домой. Я посылаю десять долларов ей на дорогу, чтобы у нее не было предлога не ехать домой из-за отсутствия денег».

Анни пришла в дикую ярость. Она разорвала письмо на мелкие кусочки и выбросила в корзину. Затем она сделала конфетти из денежного перевода и тоже выбросила в корзину. Достав из шкафа свой чемодан, она раскрыла его на кровати. Завернув свои часы в порванную блузку, она положила их в чемодан. Добавила паслён сладко-горький вместе с банкой и все остальное. И вдруг Анни громко разрыдалась. Она убежала в ванную, заперлась там, пустила воду, чтобы никто не слышал, и как следует выплакалась.

Карл вернулся с мороженым в вафельном стаканчике для Анни. Окинув взглядом пустую комнату, он увидел открытый чемодан на кровати.

– Анни! – позвал он.

И, словно услышав, она вошла в комнату.

– Анни, не делай так! Ты не должна исчезать в ту самую минуту, как я поворачиваюсь к тебе спиной.

– Я была в ванной.

– Я принес тебе мороженое.

– О, спасибо, Карл. – Она взяла вафельный стаканчик.

– Ты вынула свой чемодан. Но ты же не собираешься покинуть меня? Только из-за какого-то там письма?

– Куда мне идти? – ответила она, слизывая мороженое. – Но мне нужно было сделать хоть что-нибудь. Видишь ли, я сложила обрывки письма и прочла остальное.

– Оно было грубым, любимая?

– Хуже! Оно было грязным!

– О, Анни, не будь так сурова к маме.

– Ты хочешь, чтобы я послала ей нежную телеграмму? – Она выбросила недоеденное мороженое в корзину для мусора.

– Поставь себя на ее место.

– Сейчас поставлю. Когда-то она была молодой девушкой, как я, влюбленной в твоего отца. И его мать велела ему не жениться на ней, потому что она беременна и якобы спала с множеством других мужчин. Как ты думаешь, это понравилось бы твоей матери? Ей бы понравилось, если бы мать твоего отца вела себя…

– Послушай, Анни. Твоя мать сказала то же самое, но ты не взбесилась из-за этого.

– Может быть, моя мама и думает, что я беременна. Но она считает, что ребенок от тебя! Только от тебя! А не от целой футбольной команды. – Анни подошла к нему и ударила кулачком в грудь. – А твоя мать думает, что я спала со всеми. Ты понимаешь? (Удар, удар.) – Понимаешь? Но я не спала! Не спала! – закричала она.

– Я знаю, любимая. Знаю.

Он взял ее маленькие кулачки, прижал к своей щеке и поцеловал их.

– Не делай из мухи слона, Анни. Не надо. Возможно, когда-нибудь у тебя будет сын. Если он вдруг объявит тебе о женитьбе…

– Я бы взглянула на это его глазами. Я бы не была эгоисткой.

– Ты бы реагировала точно так же.

Они ссорились, спорили и высказывали все начистоту. Карл признал, что его мать скверно поступила, написав такое письмо. А Анни сказала, что не знает, так ли это. В конце концов, Карл кое-чем обязан своим родителям.

– Что бы она ни говорила сейчас, Карл, по крайней мере благодаря ей у тебя было чудесное детство.

– Не знаю, Анни. Да, она была хорошей матерью, она давала мне все, что я хотел… Нет, давала то, чего хотела для меня она. Становясь старше, я все больше думаю о том, зачем она меня так сильно подталкивала.

Летом, когда другие дети уезжали в лагерь в Кэтскиллз, она заставляла меня ходить в летнюю школу. Потому что хотела, чтобы я закончил не в четырнадцать, а в двенадцать лет. И в средней школе было то же самое. Я окончил ее не за четыре, а за два года – плюс три летних семестра. И именно мама решила, что мое призвание – юриспру-денция.

– Но ты же любил право, не так ли, Карл?

– Случилось так, что оно мне понравилось. Но я не был уверен, пока не приехал сюда.

– Мне не нравится твоя мать, Карл, и никогда не понравится. Но я должна сказать, что она сделала для тебя очень много.

– Она говорила мне это. Много раз говорила. Тесси и папа тоже мне говорили. Когда я окончил среднюю школу, Тесси сказала: «Не успеешь оглянуться, как Карл уедет и женится». А мама посмотрела на меня и сказала: «Только не Карл. У него есть здравый смысл. Он станет юристом и поможет, чтобы мы жили лучше».

– И что ты ответил?

– Я ответил: «Конечно». А что еще я мог сказать?

– Хотелось бы, чтобы моя мать была такой, – печально произнесла Анни. – Моя мама не заставляла меня ходить в школу. Я была благодарна, что она позволяла мне туда ходить. Наверно, я какая-то странная, но я любила ходить в школу. – Она задумалась. – Странно, но сейчас не могу припомнить, чтобы у меня было много развлечений. В отличие от тебя, мой день рождения никогда не отмечали. Мне никогда не разрешали приводить домой подружек. Мама никогда не хвалила меня, когда я приносила домой табель с одними пятерками. Если подумать, я никогда не была ребенком – по-настоящему. Я пошла работать, когда мне было четырнадцать. Сошла за шестнадцатилетнюю. Но я не зла на маму. Мой отец умер, и братья были совсем маленькими, так что нам с мамой пришлось работать.

– Но ты же могла пойти в среднюю школу, когда твоя мать вышла за Дэна. Ты говорила мне.

– Да. Но к тому времени я уже не хотела в школу. Мне было шестнадцать. Я не хотела ходить в школу вместе с детьми тринадцати-четырнадцати лет. А потом еще Дэн. В нем было что-то такое… – Она сделала паузу. – О, неважно. В любом случае я продолжала работать, потому что это давало мне независимость.

Помню, как я пошла на свою первую работу. Офис был на цокольном этаже универмага на Фултон-стрит. Однажды у меня возникло странное чувство, что я под землей. Как будто я мертвая или что-то в этом роде. Да, я под землей, а надо мной целый день ходят люди. И после ланча я не вернулась туда. Но мама погнала меня обратно. Она сказала, что у меня слабый характер и не следует забивать голову такими глупостями.

В целом я не могу слишком уж ее винить. Наверно, она хотела, чтобы у меня выработался характер. Чтобы я была храброй и все такое. И ей так нелегко пришлось после смерти моего отца.

В комнате стало темно, и они не стали зажигать свет. Анни сидела у него на коленях и рассказывала о своем детстве. Казалось, она сортирует события тех лет и кладет хорошие куски в одну коробку, а плохие – в другую.

Карл не очень внимательно слушал, но это было неважно. Он знал, что ей необходимо выговориться, и не имеет значения, слушает он или нет.

Ему нужно было разобраться со своими собственными мыслями. В отличие от Анни, они были связаны с настоящим, а не с прошлым. Он думал о том, как придет его письмо. Мама не станет распечатывать его до ужина, а потом скажет, что у нее письмо от Карла. Мама, папа и сестра будут сидеть на кухне вокруг стола, с которого убрана грязная посуда. Тесси выразит надежду, что новости хорошие. А отец скажет, что получить письмо от Карла – это всегда хорошая новость. Мать распечатает письмо и прочтет: «Анни и я поженились…»

И от одной мысли о том, что они почувствуют, Карлу стало грустно.

6

– Я думала, они никогда не придут! – со счастливым вздохом произнесла Анни.

– На такие вещи требуется время, – объяснил кассир. – Я внес в банковскую книжку ваши проценты, миссис Браун.

– Подумать только! – воскликнула Анни. – Шестьдесят восемь центов! А мне не пришлось и пальцем шевельнуть, чтобы их заработать.

– Это же ваши проценты, – с философским спокойствием заметил кассир.

– Я хочу снять двадцать пять долларов. Но не трогайте проценты.

– То есть вы хотите, чтобы проценты зарабатывали проценты.

– Ну да. Это правильно?

Кассир пожал плечами.

– Это один из способов разбогатеть, – ответил он.

Анни купила темно-синюю плиссированную юбку до колен и свитер в тон. На ее вкус, он был слишком свободным. Ей хотелось облегающий свитер: она гордилась своей грудью. И бог с ней, с модой!

– Нет, нет! – в ужасе возразила продавщица. – В облегающих свитерах нет шика. – И Анни купила свободный.

Пальто было бежевое, с хлястиком на спине. Анни показалось, что оно какое-то мальчишеское. Она с вожделением устремила взгляд на гладкое черное пальто с воротником из крашеного кролика, красовавшееся на вешалке.

– Не знаю, – с сомнением сказала Анни. – Вам не кажется, что в этом пальто я выгляжу как мальчик?

– Только не с такими ногами.

– Благодарю вас.

– Ну и ну! – взорвалась продавщица. – Наверно, вы себя ненавидите, не так ли? – Но она улыбалась.

– Нет, это не так. Ноги у меня не кривые, и я это знаю. Было бы глупо вести себя так, словно они кривые, не правда ли?

– Не знаю, – ответила продавщица.

Продавец в обувном магазине был маленький, худой и элегантный. Щеголь, подумала Анни. Черные волосы были напомажены, и у него были усики. Манжеты на пару дюймов высовывались из рукавов пиджака. Его запонки были театральными в прямом смысле слова: на одной была изображена маска Комедии, на второй – маска Трагедии. Но туфли были не начищены, а каблуки сношены.

«Вот так всегда и бывает, – подумалось Анни. – Сапожник без сапог. Человеку, который продает обувь, не до того, чтобы заботиться о своих собственных туфлях. Точно так же, как писателю некогда заботиться о правописании. Совсем как я».

Она опустила взгляд на свои ноги в новых туфлях с цветными союзками. Никогда прежде она не видела белой кожи. Совсем как взбитые сливки! А союзки – из блестящей коричневой кожи. О, они слишком красивы!

– Я возьму их, – сказала она. – В коробке.

– Конечно, – ответил продавец, развязывая шнурки. – Они будут выглядеть гораздо лучше, если их чуть-чуть испачкать.

– Я никогда не допущу, чтобы они испачкались. Никогда!

– Но вы должны, дорогая, – настаивал продавец. – В кампусе считается, что чистые туфли с союзками не стильные.

* * *

Ее следующая остановка была в парикмахерской.

– Как вас подстричь? – осведомился парикмахер.

– Так, чтобы волосы подпрыгивали, – ответила Анни.

– Вы хотите сказать, что, когда волосы упадут на пол, они должны подпрыгивать?

– Нет. Подпрыгивать на голове, когда станут короткими.

– Вы имеете в виду прямое короткое каре и челку?

– Ну, можно и так сказать, – с сомнением произнесла Анни.

На нее накинули огромную простыню, и она почувствовала себя пленницей. Парикмахер щелкал ножницами и размахивал гребнем, словно готовясь к атаке. Анни закрыла глаза и закусила губу, чтобы не вскрикнуть, когда первая прядь волос упала на пол. Она отращивала волосы всю жизнь.

– Теперь можете открыть глаза. Я закончил, – объявил парикмахер, как дантист после удаления зуба.

Прежде чем открыть глаза, Анни встряхнула головой, чтобы почувствовать, подпрыгивают ли волосы. Они подпрыгивали! Она издала счастливый вздох. Оно того стоило – как бы ни выглядела ее новая прическа. Анни открыла глаза. Ее голова выглядела странно, но не так уж плохо. Парикмахер снял простыню, встряхнул и снова набросил на Анни. Он посыпал ее затылок тальком, затем смахнул его мягкой щеточкой. Это было приятно. Брызнув на ее волосы лосьоном с чудесным запахом, принялся энергично втирать. Это было еще приятнее. Затем он расчесал ее, и на концах появились маленькие завитки. Это было приятнее всего.

Парикмахер поднял с пола остриженные волосы и, держа их над металлической корзиной для мусора, спросил:

– Они вам не нужны, не так ли?

– Конечно нужны!

– Что вы собираетесь с ними делать?

– Не знаю. Просто они мне нужны.

Он пожал плечами:

– Вам решать.

Парикмахер положил волосы в бумажный мешок. Анни заплатила за стрижку и дала ему пять центов на чай. Взглянув на свою ладонь, он осведомился:

– Вы можете себе это позволить?

– Не могу, – ответила она. – Но так будет правильно.

Он улыбнулся, поблагодарил и пригласил заходить еще.

Анни услышала, как Карл поднимается по лестнице, и замерла. В своем новом наряде, спиной к туалетному зеркалу. Когда он открыл дверь, она встряхнула головой, чтобы волосы подпрыгнули. Карл взглянул на нее.

– Ух ты! – воскликнул он. – Я попал не в тот дом. Извините меня. – Он начал спускаться по лестнице, и Анни побежала за ним:

– Вернись, Карл. Вернись!

Он вернулся и окинул ее взглядом.

– Вы можете мне сказать, что случилось с девушкой, которую я знал – с Анни Браун?

– Я – это она! – взволнованно ответила Анни.

– Ну и где же ваши волосы, мисс Она?

– В сумке. Видишь? – показала она.

– А где ваш бюст? В другой сумке?

– О, он все еще у меня.

– Давай-ка посмотрим. – Он задрал ее свитер.

– Сейчас же прекрати! – Она шлепнула его по рукам.

– Просто хотел убедиться, на месте ли он.

– Ты не заметил мои новые туфли.

– Заметил. Первым делом. Но на левой грязное пятно.

– Я нарочно испачкала. Чистые туфли – нестильные.

– И все это, не посоветовавшись со мной. – Карл повесил пальто и ослабил узел галстука, затем очинил карандаш.

– Ты не сказал, как я выгляжу в своем новом наряде, – печально произнесла Анни.

– Ты выглядишь очень красивой в новом наряде. И была очень красивой в прежней одежде. Но лучше всего ты выглядишь без всякой одежды. – Он уронил на стол карандаш. – Посиди минутку на моих коленях, любимая.

– Позже, Карл. Ты должен заниматься, а мне нужно сходить в магазин.

– Тебе никуда не нужно, и ты это знаешь. Просто ты хочешь похвастаться своим новым нарядом.

– А разве это преступление? – спросила она.

Анни была уверена, что бакалейщик не узнает ее. Не глядя на нее, он сказал:

– Когда вы были здесь последний раз, то спросили мое имя.

– Мне нужна коробка крекеров, – попросила она.

– Так вот, меня зовут Генри.

– И печенье с инжиром, если оно свежее.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Я скажу вам в другой раз, – ответила она.

Анни зашла в аптеку, чтобы купить Карлу пачку сигарет и выпить колы. Прихлебывая из стакана, она думала о бакалейщике. Анни уже привыкла к его грубости. Вообще-то ей даже нравились их отношения. Расспросив квартирную хозяйку, она узнала, что он живет один. Его единственный сын был убит в Аргонском сражении, а жена умерла несколько лет назад. И он стареет. Хозяйка полагала, что ему за шестьдесят.

И тут Анни осенило. Вот почему он так себя ведет! Потому что не хочет, чтобы кто-нибудь узнал, что он одинок, и пожалел его!

Она вернулась в бакалейную лавку. Там было темно – только горел свет над кассой. Бакалейщик считал деньги. Анни открыла дверь и заглянула внутрь.

– Есть кто? – позвала она.

– Магазин закрыт, – сказал он, не поднимая глаз.

– Меня зовут Анни Браун, – сказала она, затем добавила: – Генри. – И стремительно удалилась.

* * *

Не отрывая взгляд от учебника, Карл погладил ее руку в знак благодарности за сигареты, которые она положила на край письменного стола. Анни влезла на кровать с блокнотом, карандашом и романом «По эту сторону рая»[12]. Но она была слишком взволнована, чтобы читать. Она думала о новых людях, с которыми познакомилась с тех пор, как вышла замуж. Решив составить список и озаглавив его «Новые люди, которые вошли в мою жизнь», Анни принялась перечислять:

Новые друзья

Миссис Хэнсмон – квартирная хозяйка

Миссис Ридински – закусочная

Мистер Бэрд – продавец цветов и писатель

Генри – бакалейщик

Враги

Мистер Феликс – черепаховый суп

Люди, с которыми я беседовала

Кассир в закусочной – женщина

Официантка в универсаме-«центовке»

Там, где я покупала часы, – мужчина

Мужчина в банке

Продавщица – магазин готовой одежды

Мужчина в обувном магазине. А еще парикмахер

Аптека – продавец сигарет и колы

Люди в университете и кампусе

Здесь она застряла: ведь никто из этих людей ни разу не заговорил с ней. Она подумала о друге Карла, с которым он играл в теннис. Он из кампуса, решила она. И записала: «Японский студент».

Анни вырвала этот лист и прочитала его.

– Неплохо, – сказала она вслух. – Учитывая, что я здесь недавно.

«Я заговорила вслух, когда Карл занимается!» – в ужасе подумала Анни. Сейчас раздастся его боевой клич: «Черт возьми, Анни!» Но в комнате было тихо. Она украдкой взглянула на него. Карл был поглощен своей книгой, но он улыбался. Она с облегчением вздохнула, подумав: «Теперь мы с Карлом хорошо ладим. Люди называют это „притерлись“».

Карлу пришло письмо. Оно было написано Тесси, его сестрой. Напечатано в ее офисе. Письмо было холодным и четким.

«Твоя новость явилась для нас большим ударом. Маме чуть ли не понадобился доктор, а отец так расстроился, что пропустил два рабочих дня. При подобных обстоятельствах ты не можешь ожидать от нас дальнейших субсидий. Мы также хотим, чтобы ты вернул все деньги, которые мы ссудили в прошлом году и выслали по сей день».

– Ссудили, Карл? Я думала, они их тебе давали. – Он не ответил и продолжил читать письмо:

«Я прилагаю список того, что ты нам должен. И если ты хочешь оставить себе часы, которые мама подарила тебе на Рождество, то должен внести за них последние два взноса.

Очень плохо, что ты вынужден будешь уйти из университета после того, как так долго там проучился».

– Но, Карл, ты же не писал им, что собираешься уйти с факультета, не так ли?

– Нет, нет! – ответил он нетерпеливо.

Карл смотрел на список. Его долг составлял четыреста пятьдесят долларов. На чеке ювелира было указано, что осталось внести два взноса за часы – по два доллара каждый. Усевшись, он провел ладонью по лбу.

– У меня еще есть пятьдесят долларов в банке, Карл. Мы немедленно пошлем их ей.

– Помолчи немного, Анни. Просто ничего не говори. Дай мне все обдумать.

– Хорошо.

Анни прошла через холл в ванную, чтобы Карл мог побыть один. Когда она вернулась, он расхаживал по комнате, глубоко затягиваясь сигаретой. На лбу у него резко обозначилась вертикальная морщинка. Она не замечала ее раньше.

– Есть только один выход, Анни.

– Карл, я не позволю тебе бросить учебу…

Он положил руки ей на плечи:

– Я не собираюсь бросать учебу. И ты не отдашь свои пятьдесят долларов.

– Я подыщу какую-нибудь…

– И ты не подыщешь место, где нужно выполнять работу по дому. Я собираюсь дать маме расписку в том, что выплачу свой долг в течение пяти лет, с процентами. Шесть процентов.

– Но как же мы сможем выплатить…

– Я начну выплачивать через год после окончания университета.

– Но она может рассердиться. О, Карл, а если она подаст на нас в суд?

– Не подаст. Перестань беспокоиться и предоставь все мне. – Он сел и начал набрасывать расписку.

На следующий день они вместе отправились в город. Стенографистка в отеле напечатала его расписку и заверила их подписи. Карлу пришлось попросить у Анни пятьдесят центов, чтобы заплатить стенографистке. Он послал расписку матери заказным письмом. Анни вспомнила о переводе на десять долларов, который уничтожила. Она хотела снять эти деньги со своего счета в банке и послать матери Карла, но он включил их в расписку. Карл заложил свои часы за семь долларов и послал ювелиру перевод на четыре доллара. Он попросил прислать чек, удостоверяющий, что за часы уплачено полностью.

– Чертовы часы! Теперь за них уплачено полностью, – сказал он. – Если я когда-нибудь поймаю тебя на том, что ты покупаешь что-нибудь в рассрочку… Это смешно: расплатившись за часы, я остался без них! Как тебе это?

– Я скажу тебе еще более смешную вещь. Мы женаты меньше месяца – а у нас уже долг свыше четырехсот долларов! Как тебе это?

– Ну и черт с ним! – воскликнул Карл.

– Черт с ним, – согласилась Анни.

Они позавтракали в том ресторане, где у них был свадебный ланч. На этот раз они сделали заказ на пятьдесят центов. После ланча Карл повел Анни в университетский магазин, чтобы купить ей шерстяной шарф. Он был сделан из мягкой шерсти цветов университета и стоил полтора доллара.

Продавец показал Анни, как его следует носить: нужно обернуть вокруг шеи, и один конец должен свешиваться на спину, а второй – спереди. Показал также, как из шарфа можно сделать капюшон. Он устроил целое шоу. Пригладив ей волосы под капюшоном, продавец сказал в заключение «Готово!» и потрепал Анни по щеке.

– Довольно, – вмешался Карл.

Он уплатил продавцу и вышел из магазина.

Анни ткнула Карла локтем под ребра и спросила:

– Ревнуешь?

– С чего ты взяла?

– Я же вижу.

– Глупости.

Она пропела несколько тактов песенки, причем не в той тональности:

Я к красивым цветам ревную:

Ты ведь даришь им поцелуи!

– Тебе непременно нужно петь на улице? – осведомился он.

– Да!

– Тогда пой громко и чисто.

– О, Карл! – Она сжала его руку. – Я так рада, что ты у меня есть.

– Ах ты глупая малышка! – Он улыбнулся ей.

И многие люди постарше, проходившие мимо, вздохнули и улыбнулись. «Как чудесно быть молодыми и не иметь никаких забот!» – подумали эти прохожие.

Четвертая неделя их брака началась не очень хорошо. Подошло время беседы с деканом, но, когда Карл уже собрался с духом перед этим испытанием, декан отменил встречу. Он отложил ее на две недели. Карл встревожился: в чем дело? Неужели мать написала декану, обвиняя в том, что он не воспрепятствовал этому браку? Может быть, декан сейчас медлит, принимая решение об исключении Карла?

Когда в тот вечер он вернулся домой, у него появилась еще одна причина для беспокойства. В комнате было темно.

– Анни? – позвал он. Ответа не было. Карлу стало не по себе. Как давно она ушла? Где она? Он включил свет. Анни лежала на кровати, полностью одетая – она сняла только туфли. На лбу было мокрое полотенце. Она сняла его и встала с постели.

– В чем дело, Анни? Что случилось, дорогая?

– Ничего. Просто я ужасно себя чувствую, вот и все.

Карл пощупал ее лоб. Он был горячий, а руки ледяные.

– Ложись в постель, – сказал он, – и хорошенько укройся. Я помогу тебе раздеться. – Он начал стягивать с нее свитер.

– Не трогай меня! – буркнула она.

– Черт возьми, Анни. – Он отступил на шаг в изумлении.

– Нет, я не сержусь на тебя, Карл, ничего такого, – пояснила она. – Просто я словно из стекла. Мне кажется, что я разобьюсь на кусочки, если кто-нибудь до меня дотронется.

Анни разделась, легла в постель и натянула на себя одеяло. Горя желанием что-нибудь для нее сделать, Карл снял с себя пальто и укрыл ее.

– Убери это пальто, – раздраженным тоном попросила она. – Этот запах жира напоминает мне о мистере Феликсе.

Вешая пальто в шкаф, Карл подумал, что его нужно отдать в чистку. Но что же он будет носить, пока пальто будет в химчистке?

– Ты поужинала, Анни?

– Нет. Я не хочу ужинать. Только чашку чая.

– Сейчас сделаю.

На кухне была миссис Хэнсмон.

– Извините, что прошу вас, миссис Хэнсмон, – обратился к ней Карл. – Но Анни… знаете, она неважно себя чувствует, и ей хочется чашку чая, и…

– Присядьте, мистер Браун. Это вы выглядите больным.

Он сел за кухонный стол, и она поставила чайник на огонь. Затем она разместила на подносе чашку с блюдцем и маленький коричневый чайник.

– Становится холодно, – заметила миссис Хэнсмон. – Меня бы не удивило, если бы пошел снег.

– Снег? – рассеянно произнес Карл.

Квартирная хозяйка налила в чайничек кипяток и положила на поднос аспирин.

– Заставьте ее принять, – посоветовала она. – Возможно, аспирин ей не очень поможет, но вреда от него не будет.

Карл поднялся и взял поднос.

– Не знаю, как вас и благодарить, – сказал он. – Если я могу как-нибудь отплатить…

– Ну что же… Если вы еще будете здесь весной, то не поможете установить сетки от насекомых?

– Конечно, с удовольствием! – с жаром ответил он.

– Возьмите! – Она дала Карлу грелку, которую наполнила горячей водой из чайника на плите.

– Зачем это? – спросил он.

– Анни поймет. – Когда Карл уходил, миссис Хэнсмон спросила: – Сколько вам лет, мистер Браун?

– Двадцать, – ответил он.

Она покачала головой и печально улыбнулась.

Анни обрадовалась горячему чаю, приняла аспирин и с благодарностью приняла грелку. Когда она допила чай, Карл поставил поднос на туалетный столик и присел на краешек кровати.

– Не отрывайся ради меня от занятий, – сказала Анни таким тоном, словно они были чужие.

– Не беспокойся о моих занятиях. Я хочу остаться возле тебя, Анни.

– О, Карл, – произнесла она раздраженно, – ступай учиться, ладно?

Расстроенный и обиженный, он проделал ритуал подготовки к занятиям: проверил спичечный коробок под ножкой шаткого стола, положил учебник и блокнот и очинил карандаши.

– Ты не думаешь, что нам следует пригласить доктора? – спросил он тревожно.

– Оставь меня в покое, хорошо? – отрезала Анни и повернулась лицом к стене.

Карл изо всех сил пытался заниматься, но деликты не шли ему на ум. Пытаясь конспектировать, он лишь выводил на бумаге какие-то закорючки. Он переборол желание закурить сигарету, опасаясь, как бы дым не потревожил Анни. Она лежала так тихо, что он подумал: не уснула ли она? Он прислушался к ее дыханию, но ему мешало тиканье часов. Тогда он подошел к кровати и наклонился, чтобы послушать. Она спала, мерно дыша.

Карл разделся в ванной, чтобы не разбудить Анни. Вернувшись в комнату, он поднес руку к выключателю, надеясь, что щелчок не разбудит ее. Осторожно забравшись в постель, он улегся на самом краю. Она повернулась и дотронулась до него.

– Возьми меня за руку, дорогой, – попросила она.

Он с облегчением почувствовал, что теперь ее рука теплая.

– С тобой такое часто бывает, любимая? – спросил он.

– Каждый месяц, – устало ответила она. – Через каждые двадцать восемь дней. – Он ничего не сказал. – Разве ты не знал, Карл?

– Нет, не знал. Мне бы следовало знать, но я не знал. Наверно, я законченный дурак. Неудивительно, что хозяйка спросила, сколько мне лет.

– Не знаю, почему это проходит у меня так тяжело, – грустно сказала Анни. – Ведь в остальном я такая здоровая. И я становлюсь такой раздражительной! Тебе придется меня терпеть, Карл.

– Ты чудесная, – возразил он. – Просто чудесная. И раздражайся на здоровье.

– Мне так жаль, Карл, что несколько ночей мы не сможем…

– Тише! – перебил он. – Все в порядке! Главное, чтобы ты была здесь вечерами, когда я прихожу домой.

Он держал Анни за руку, пока она не заснула. А сам долго лежал без сна, испытывая облегчение оттого, что она не беременна. Потом он устыдился этих мыслей. Это неправильно, подумал он. Нет, так не должно быть.

7

Был ноябрь, и во вторник на бакалейной лавке Генри было вывешено объявление: «Закрыто». Снаружи лежал открытый мешок из дерюги, полный грецких орехов. Анни наблюдала через дорогу за очередью из белок. Они заходили за угол, брали орех и затем исчезали. Это было похоже на очередь в бесплатную столовую. Анни бросилась через дорогу и спугнула их. Белки разбежались в разные стороны, сталкиваясь друг с другом.

Из лавки вышел Генри и спросил Анни, что это она делает.

– Оказываю услугу, – ответила она. – Белки воровали орехи, и я их прогнала.

– Но я для того и выставляю орехи, Анни, чтобы белки их воровали. Раз в год. В свой день рождения я закрываю лавку, чтобы люди их не беспокоили.

– Ваш день рождения, Генри?

– Сегодня мне шестьдесят один.

– Вам никогда столько не дашь!

Конечно, он выглядел на свой возраст. Он знал это, и Анни знала. Но было приятно сделать ему комплимент.

Теперь белки сидели на другой стороне улицы, устремив взгляд на орехи. Одна, самая смелая, подскочила к мешку, с вызывающим видом взяла орех и убежала. Видя, что она вернулась невредимая, остальные осмелели и снова выстроились в очередь. «Смотрите!» – сказал Генри. Он взял орех, присел на корточки и вытянул руку. Одна из белок моментально выхватила у него орех. Анни последовала примеру Генри. Маленькая белочка присела на задние лапки, скрестив передние; ее нос дергался, а хвост дрожал. Наконец она схватила орех, сунула его за щеку и удрала. Анни была в восторге. Пока она угощала белок, Генри рассказывал, что устраивает им пир уже одиннадцать лет.

– С тех пор как мне исполнилось пятьдесят, – сказал он. – И только подумайте, Анни: они знают точно, в какой день приходить. И никогда не пропускают его. Когда-то их были сотни, но теперь осталось немного.

– Что же случилось с остальными, Генри?

– Когда город разросся и большие деревья вырубили, освобождая место для домов, большинство белок ушло в леса. С каждым годом их становится все меньше.

– Знаете что, Генри? Вы очень хороший человек.

– Нет. Просто я надеюсь, что кто-нибудь будет скучать по мне после моей смерти.

Он рассказал, что когда-то этот банкет для белок в его день рождения был широко известен. Газеты писали об этом и помещали фотографии. Одна публикация заняла с полстраницы. И там написали о его покойном сыне. О том, как он храбро сражался на войне. Генри сохранил эту газету.

– Мне бы так хотелось на нее взглянуть, – сказала Анни.

– Может быть, я покажу вам ее когда-нибудь. А может быть, и нет, – ответил он.

Анни улыбнулась.

В своем новом облике Анни чувствовала себя в кампусе непринужденнее. Она приходила туда к концу занятий. С книгами в руках смешивалась с толпой студентов, притворяясь, будто она одна из них. Однажды она с улыбкой сказала «Привет», ни к кому не обращаясь, и помахала. Какая-то студентка, очевидно, приняла Анни за кого-то из знакомых и помахала в ответ. Ободрившись, Анни сделала следующий шаг. Она присоединилась к группе студентов и вместе с ними вошла в Кэссон-Холл, как будто у нее были там занятия.

Наклонившись над фонтанчиком, она выпила воды. Ее удивило, что у этой воды такой же вкус, как у любой другой. Нахмурившись, с деловым видом она принялась изучать доску объявлений. Там было объявление о крайнем сроке для конкурса рассказа. Кто-то сдавал комнату, кто-то хотел продать камеру, слегка подержанную, а кто-то хотел купить дешевую пишущую машинку. Кто-то потерял галошу с левой ноги, мужскую. Кто-то нашел перчатку и прикрепил ее к доске канцелярской кнопкой. В уголке была личная записка: «Нэнси, давай встретимся в 3, в кондитерской у Лайва. Эд». Под ней было написано разными почерками: «Я там буду. Дуг Фэрбенкс». И ниже: «Я тоже. Уолт Уитмен». А третий написал: «Я там буду, Нэнси. Зиг Фрейд».

Поглощенная изучением доски объявлений, Анни не заметила, как студенты разошлись по своим аудиториям. Она была одна в пустом вестибюле. Направляясь к входной двери, она остановилась возле аудитории, чтобы послушать. Дверь была открыта, и она услышала:

– …натурализм – просто другое название реализма.

– Какие мнения на этот счет? – В голосе преподавателя прозвучал вопрос. – Вы подняли руку, мистер Бойтон?

– Это две разные вещи.

– Объясните.

– Две разные вещи. Это всё.

– Мисс Декоу? Я вижу вашу руку.

– Ну, натурализм – это вываренный реализм.

– Вы хотите сказать, что это жалкие остатки реализма?

Студенты рассмеялись. Анни тоже засмеялась, прикрыв рот рукой. Не то чтобы ей было смешно – просто она жаждала быть причастной. И тут в беседу вмешался юноша с низким голосом:

– Реализм грубый и крутой. В нем полно убийств и секса.

Мальчик с тонким голосом сказал:

– В натурализме тоже есть секс. Может быть, секс скорее натурален, нежели реален. Но…

– Мы отступаем от темы, – заметил преподаватель.

– Можно мне сказать? – Это был голос девушки.

– Да, мисс Даунинг?

– Реализм – это короткие предложения и мало прилагательных. Натурализм – это длинные предложения. И там больше мыслей, чем действия. Но реализм легче читать.

– Это уже что-то, – сказал преподаватель.

Остаток часа говорил он, объясняя различие между натурализмом и реализмом. В конце занятия он порекомендовал книги для чтения. Анни была знакома с некоторыми из них. Она пожалела, что у нее нет блокнота и карандаша, чтобы записать такие иностранные имена, как Золя и Горький, а также какой-то Дуффиецки. Но она запомнила название его книги. Анни покинула вестибюль и взяла эту книгу в библиотеке.

Карл вернулся домой в обычное время. Анни не выбежала навстречу, чтобы поцеловать его. Она лежала на животе на кровати, увлекшись книгой.

Прежде чем поднять глаза, она перевернула страницу.

– Ты сегодня рано.

– В то же время, что и всегда. – Он сделал паузу. – Итак!

– Что такое?

– Я возвращаюсь домой после тяжелого дня на угольной шахте, и…

– О, Карл! – Она бросилась к нему, расстегнула пальто и обняла за талию. – Я не знала, что так поздно.

– Как зовут моего соперника?

– Что ты имеешь в виду, Карл?

– Что за книга заставила тебя забыть обо мне?

– О, это самый лучший детектив в мире. «Преступление и наказание».

На следующий день, вооружившись блокнотом и карандашом, Анни заняла позицию в Кэссон-Холл. Но в аудитории никого не было. Она чуть не заплакала от разочарования. Ведь она почти не спала в эту ночь, предвкушая, как будет, стоя в коридоре, слушать занятие. В тот же вечер она поделилась своим разочарованием с Карлом. Он объяснил, что некоторые семинары проводятся не каждый день. Поскольку этот семинар был в четверг, вероятно, его проводят по четвергам и вторникам.

И действительно, это занятие было в следующий вторник. Преподаватель дал задание к следующему разу: представить критическую статью в сто слов о любой книге, входившей в этот курс. Анни со всех ног понеслась домой. Ей не терпелось выполнить задание, хотя оно и не будет представлено. Она написала основательный разбор «Преступления и наказания», в котором было гораздо больше заданных двух сотен слов.

У Карла наконец состоялась беседа с деканом.

Она проходила в форме вопросов и ответов.

– Вы женаты. – Это был не вопрос, а утверждение.

– Да, сэр.

– И вы сообщили своей семье?

– Да, сэр.

– Как они к этому отнеслись?

– Не очень хорошо.

– Полагаю, в таком случае вы не можете ожидать дальнейшей финансовой поддержки из этого источника.

– При данных обстоятельствах – нет.

– А ваша жена? Она нашла работу?

– Нет, сэр. Пока что нет.

Декан соединил кончики пальцев и слегка крутанул свое кресло. У Карла выступил пот под мышками. Черт возьми, какое дело декану до чувств его родителей и до работы Анни? Пока он платит за обучение и у него удовлетворительные оценки, декан не имеет права…

– Ваша жена окончила среднюю школу? – Этот вопрос застал Карла врасплох.

– Она даже не начинала учиться в средней школе, – брякнул он. – Ее официальное образование закончилось, когда ей было четырнадцать лет.

У декана взлетели брови. Крутанув кресло в обратную сторону, он положил обе руки на стол. Казалось, он хочет подняться, давая понять, что беседа закончена.

– Но она вовсе не безграмотная, сэр, – сказал Карл. – У нее хорошая голова.

– Что она делает?

– Делает? – Карл не совсем понял.

– Я сформулирую вопрос иначе: чем она интересуется?

– Главным образом чтением. Она много читает. И немного пишет – пытается писать. Она как бы… не знаю, как это сказать… коллекционирует людей. И она балдеет от… извините, сэр, – наслаждается разными вещами. Например, часами или погодой… – Голос Карла оборвался. Он чувствовал, что выставляет Анни в невыгодном свете.

– И? – подсказал декан.

– Знаете, когда проводятся семинары по одному курсу в Кэссон-Холл, она весь час стоит в коридоре, слушает, записывает. А потом читает рекомендованные книги. Думаю, это курс по сравнительному литературоведению.

Декан взял карандаш и постучал по столу концом с ластиком. Казалось, он пытается найти ускользающее слово. Наконец он принял решение и, отбросив карандаш, поднялся.

– Приведите сюда вашу жену.

– Привести Анни сюда? – От удивления Карл повысил голос.

– Приведите сюда Анни, – сухо произнес декан.

– Но, сэр…

– Завтра в четыре.

Показывая, что беседа закончена, декан начал подписывать письма. Карл произнес обычные благодарственные слова. Декан продолжал подписывать, не поднимая глаз. Карл вышел.

Когда в тот вечер Карл сообщил Анни, что декан хочет ее видеть, она разволновалась, словно ее пригласили на вечеринку. Она объявила, что должна вымыть голову, чтобы произвести хорошее впечатление на декана. И нужно одолжить у хозяйки утюг и выгладить юбку, и…

Как было условлено, на следующий день они встретились без десяти четыре у здания юридического факультета. С легким беспокойством Анни спросила, хорошо ли она выглядит. Карл заверил, что она выглядит прекрасно.

– Тогда я готова – если готов мистер Декан.

– Его имя не Декан. Это мы зовем его Деканом. А его имя Дарвент.

– Тогда мистер Дарвент.

– Мы не называем его Дарвент.

– Как же вы его называете?

– Сэр. Мы используем слово «сэр» вместо имени. Например: «Сэр, можно ли мне задать вопрос?» Если ты что-нибудь не поймешь, то не спрашивай. Просто скажи «сэр» с вопросительной интонацией.

– «Сэр» это, «сэр» то! Он рыцарь старых времен или как? Предполагается, что я должна сделать перед ним ру-ви-ранс?

– Реверанс, – поправил Карл. – И не будь дерзкой.

– А кто дерзит?

– И еще: не пожимай ему руку, если он не подаст тебе руку первым.

– Ну-ну, поучи меня! – зловещим тоном произнесла Анни.

– Если он скажет, что рад с тобой познакомиться, не говори «взаимно».

– Я никогда так не говорю! Господи, Карл, ты что, стыдишься меня?

– Нет, Анни. Никогда, любимая! Просто…

– Тогда позволь мне быть такой, какая я есть. Не пытайся переделать меня за пять минут.

– Я и не собирался тебя переделывать. Просто я хочу, чтобы ты произвела хорошее впечатление на декана.

– А как насчет того, чтобы он произвел хорошее впечатление на меня?

– О, Анни, подставь мне плечо. Это же так важно!

– Карл, – сказала она мягко, – ты же не боишься декана, не так ли?

– Ужасно не хочется в этом признаваться, но боюсь.

– Не бойся. Он всего лишь человек. Карл, не беспокойся обо мне. Я буду следить за своими словами.

– Молодец. – Он заметил у нее в руках книгу. – Зачем книга?

– На случай, если я испугаюсь. Тогда мне нужно будет за что-нибудь держаться.

Декан представлял себе Анни совсем другой. Он полагал, что она относится к одному из двух типов: либо весьма сексуальная девица, которая завлекает юношу в брак, либо опытная женщина постарше. Большинство медиков и юристов, которые женились во время учебы в университете, по-видимому, предпочитали второй тип – более зрелой женщины. Но эта девушка! Она выглядела как сотни других девушек. Вообще-то она напомнила декану его собственную дочь, которая была на втором году обучения в средней школе.

Анни смотрела прямо в глаза декану. Она где-то прочитала, что, если смотреть врагу в глаза, он теряет преимущество перед вами. Анни заподозрила, что декан читал эту книгу: он тоже смотрел ей прямо в глаза.

Карл представил ее как свою жену, миссис Браун. Ее правая рука инстинктивно дернулась. Но декан не протянул ей руку, и Анни вцепилась в свою книгу.

– Здравствуйте, миссис Браун, – обратился к ней декан.

– Здравствуйте, – ответила она.

Он предложил ей сесть. Не отрывая от него пристального взгляда, Анни чуть не села мимо стула. Карл встал у нее за спиной, положив руку на спинку ее стула.

– Как вам нравится наш университетский городок, миссис Браун?

– Вы не хотите называть меня Анни? – спросила она под влиянием порыва.

На губах декана появилась слабая улыбка. «Ну вот, начинается», – подумал Карл и сжал плечо Анни. В ее глазах появился испуг, и она обеими руками прижала свою книгу к груди.

– Извините, – сказала она и с некоторым опозданием добавила: – Сэр. – Анни сделала слишком сильное ударение на слове «сэр».

Последовала пауза. Декан ждал, Анни тоже ждала. Карл снова сжал ее плечо, напоминая, что она не ответила декану.

– О! – воскликнула она. – Вы спросили, как мне здесь нравится? – Декан кивнул. – Очень нравится. Здесь так много неба, и воздух чудесно пахнет.

– Ваш муж сказал, что вы любите читать.

– Я обожаю читать! – вырвалось у Анни, и она добавила: – Сэр.

– Что вы читаете?

Она собирается сказать «книги», чтобы вызвать улыбку у декана, предположил Карл.

– Я обычно читала все, что подворачивалось под руку. Но теперь у меня есть программа… сэр.

– Что за программа?

– Тут есть один семинар, и я стою в коридоре и записываю книги, которые преподаватель задает прочитать. А потом беру эти книги в библиотеке и читаю их. О, чуть не забыла! Иногда преподаватель дает студентам домашнее задание: просит написать сочинение…

– Сочинение? – перебил ее декан. – Вы имеете в виду реферат?

– Реферат? Благодарю вас, сэр. И тогда я иду домой и пишу реферат.

– Вы его сдаете?

– О нет, сэр. Ведь я только стою в коридоре.

Декан соединил кончики пальцев и немного помолчал. Анни крепче сжала свою книгу, а Карл погладил ее по плечу.

– Итак, – задумчиво произнес декан, – вы стоите в коридоре и слушаете занятия, а потом выполняете задания без всякой надежды на критику или похвалу.

– Да, сэр. – Последовала еще одна долгая пауза. – Это плохо, сэр?

Он крутанул кресло, оказавшись лицом к лицу с Анни.

– Это очень хорошо. – Он поднялся. – Благодарю вас за то, что пришли.

– Вы хотите сказать, – с большим облегчением выговорила Анни, – что беседа закончена?

– Да, Анни. Ваше испытание закончилось. – Он протянул Анни руку, и она крепко ее пожала.

Он также обменялся рукопожатиями с Карлом.

– Берегите ваше достояние, Карл, – сказал он.

Когда они вышли в холл, Анни взволнованно спросила:

– Я все правильно сделала?

– Ты все сделала просто прекрасно, любимая. Я горжусь тобой.

– Ты боялся?

– Совсем немного – вначале, – ответил он.

– А я боялась все время. Вот было бы смешно, если декан тоже боялся?

– Боялся? Мой декан боялся? – недоверчиво переспросил Карл.

– Ага! Теперь уже «мой» декан.

– Он молодец, Анни. Он такой молодец!

– Карл, что он имел в виду, когда сказал «ваше достояние»?

– Если я тебе скажу, с тобой будет невозможно жить.

В тот вечер Анни нашла это слово в словаре, пока Карл выполнял свой ритуал подготовки к занятиям. «Достояние – ценная или желанная вещь».

Слезы навернулись ей на глаза.

– Это компенсирует, – произнесла она вслух, – тот денежный перевод, который прислали, чтобы я уехала домой.

Карл, который уже погрузился в чтение учебника, спросил:

– Что ты сказала?

– Ничего. Прошу прощения. Сэр!

Анни стояла на своем обычном месте в коридоре. Она прислонила к стене блокнот и держала наготове карандаш, чтобы делать записи. В аудитории идет занятие, но почему же там так тихо? Из класса вышел какой-то мужчина, державший руку в брючном кармане. Он был маленький и небрежно одетый. Может быть, ему было все равно что носить.

– Итак, миссис Браун, – сказал он. – Значит, это вы то привидение, которое преследует мой семинар.

– Он сказал, что это хорошо, – с вызовом ответила Анни. – Очень хорошо – вот как он сказал. Я имею в виду декана.

– Я профессор Ньюкул, известный как Проф. – Он протянул ей руку.

– Меня зовут Анни Браун.

– Я знаю. – Они обменялись рукопожатиями. – Вы присоединитесь к нам?

– Вы имеете в виду войти и сесть?

– Вам там будет удобнее, чем в коридоре. И у нас много свободных мест.

Анни уселась в пустом последнем ряду. Она просто не могла поверить! «Как будто я студентка», – подумала она. И сразу же влюбилась в кресло, правая ручка которого была широкой, как столик. Она дала клятву, что, когда разбогатеет, купит такое кресло и будет писать свою первую книгу, сидя в нем.

Анни весь час пребывала в экстазе. Она очень внимательно слушала, одобрительно кивая, когда профессор приводил веские доказательства. А когда какой-нибудь студент шутливо отвечал на серьезный вопрос, она хмурилась. При этом она успевала делать подробные записи. Занятие закончилось слишком быстро. Когда профессор пригласил Анни присутствовать на всех занятиях, от счастья она даже не смогла связно поблагодарить его.

– Посмотри на меня, Карл, – сказала она, когда он вернулся домой.

– Я смотрю.

– Я выгляжу иначе?

– По-моему, так же, как всегда.

– Посмотри хорошенько!

– Пожалуй, твои туфли немного грязнее, а волосы немного длиннее.

– Я думала, по мне будет заметно. Я студентка! Такая же, как другие! – И она рассказала, что ее пригласили посещать занятия.

– Как тебе это удалось?

– Проф попросил меня. И он знал мое имя! Карл, как он его узнал? Кто мог ему сказать?

– Ты, конечно.

– Но он знал еще до того, как я сказала. Ты думаешь, это… декан?

– Конечно. Кто же еще?

Нет нужды говорить, что Анни жила ради этих двух часов в неделю. Она жадно слушала, делала записи, читала все рекомендованные книги и мысленно отвечала на все вопросы, заданные студентам. Иногда Проф смотрел на нее, как бы приглашая высказаться, но она никогда не осмеливалась. Анни считала, что не имеет права активно участвовать в занятиях, поскольку не платит за обучение.

Учебная группа все еще сражалась с реализмом и натурализмом – судя по всему, не очень успешно. Однажды Проф попросил написать работу примерно в двести слов о реализме и натурализме, используя «Бэббита» и «Преступление и наказание» в качестве примеров этих двух направлений. Затем он ушел в парикмахерскую стричься.

Анни лихорадочно писала, в основном бессвязно, так как ее мысли опережали карандаш. Полчаса спустя, когда вернулся Проф, она все еще писала. Он начал собирать работы. Анни сложила свою, собираясь сунуть в карман пальто. Однако Проф протянул руку и присоединил ее работу к остальным.

На следующем занятии он прочел вслух некоторые из работ. Обычно авторы сами читали свои работы, но на этот раз было иначе. Дело в том, что многие плохие работы хвалили, потому что у автора была эффектная манера чтения. А много литературных шедевров было утрачено для мира, потому что их создатели читали невыразительно и монотонно. Проф решил эту проблему, сам прочитав вслух работы. Таким образом, у всех были равные шансы.

Анни молилась Отцу Небесному, чтобы Он не позволил Профу читать вслух ее творение. «Надо мной будут смеяться, потому что это никуда не годится!»

Проф откашлялся:

– Класс! Я прошу вашего пристального внимания, когда буду читать следующую работу. – Он снова откашлялся и прочел работу Анни:

«У каждого человека в этом мире есть по крайней мере один большой проступок среди множества мелких. Когда у женатого человека есть женщина на стороне, это большой проступок. У другого человека большим проступком может быть желание разбогатеть. И ему все равно, что при этом он идет по головам.

Вот что сделал мистер Синклер Льюис. Он не дал Бэббиту один крупный проступок и не стал нудно толковать об этом. Нет, он дал ему все мелкие проступки, какие только существуют, а потом высмеял его. Мистеру Льюису никогда не было жаль Бэббита, потому что у мистера Льюиса не было со-старания».

Проф улыбнулся при виде ошибки Анни, мысленно поправив: «сострадание».

«А теперь возьмем „Преступление и наказание“. В этой книге у героя был большой проступок – самый большой проступок в мире. Он был убийцей. Человек, который написал эту книгу, не заставляет вас жалеть убийцу. Но он написал это так, что вы каким-то образом понимаете, почему герой должен был убить эту женщину, которую считал вошью. А так как писатель смог заставить понять это, у вас было со-старание.

Итак, я думаю, что разница между реализмом и натурализмом в том, что при реализме люди в книге кажутся реальными, а при натурализме они кажутся более человечными».

Когда группе был задан вопрос, никто не выразил желания высказаться о работе Анни. Правда, один юноша заметил, что называть убийство проступком – это неслыханное преуменьшение. Одна девушка осведомилась, почему автор работы написал не «любовница», а «женщина на стороне». Было еще несколько высказываний, но ни одно не было особенно благожелательным. И тогда заговорил Проф.

– Странно, – сказал он, – что никто не заметил свежую точку зрения автора, простоту стиля…

«Он говорит обо мне, – в экстазе подумала Анни. Обо мне!»

– …четкую формулировку того, что так трудно выразить.

Звонок прервал комментарии Профа к ее работе.

Когда в тот вечер Карл пришел домой, она поцеловала его с особой нежностью и как-то по-новому, застенчиво прошептала, что очень любит его.

– И чем же это вызвано? – осведомился он, весьма довольный.

– Ничем. Просто я так счастлива, что могла бы умереть.

8

Джеймс У. Дарвент, декан юридического факультета, и профессор Виктор Ньюкул с английского отделения были давними друзьями. Оба были очень заняты, но время от времени выкраивали время для совместного ланча в Клубе факультета.

– Да, благодарю вас, пожалуйста. – Студент, подрабатывавший официантом, снова налил кофе в чашку декана.

Профессор Ньюкул прикрыл свою чашку рукой:

– Мне больше не надо, спасибо.

– Ты говорил… – сказал декан.

– Да. Я бы сказал, что у нее есть все задатки будущего писателя. Очень плохо, что она не может продолжать учиться.

– А эти занятия для начинающих драматургов в следующем семестре? Кто будет их вести, Вик? – осведомился декан.

– Кажется, Хейз.

– Ты мог бы попросить, чтобы он позволил ей ходить на занятия?

– Полагаю, что могу. Это как раз то, что надо. Знаешь, у нее удивительное чувство диалога.

– Хорошо!

Официант поднял кофейник над чашкой декана:

– Еще кофе, сэр?

– Нет, спасибо, Гарри. Сегодня днем у меня заседание кафедры, и третья чашка кофе помешает мне там заснуть.

К Дню благодарения у Анни осталось на счету в банке двадцать восемь долларов. Ей пришлось воспользоваться своими сбережениями, чтобы дополнить заработок Карла, составлявший пять долларов в неделю. О, как легко было планировать семейный бюджет в день свадьбы, на скамейке в кампусе! Они учли катаклизмы, которые могли разрушить их скромный бюджет: внезапная болезнь, визит к дантисту, беременность. Но, к счастью, эти бедствия не наступили. Зато им досаждали мелкие расходы, возникавшие изо дня в день.

Блокноты стоили недорого, но их уходило очень много. Карандаши стоили совсем дешево – пара за пять центов. Но карандаши быстро таяли. Как и бритвенные лезвия.

«И, честно говоря, Анни, мне нужно мыло для бритья. Нет, Анни, банное мыло не подойдет. Да, дорогая, я могу подровнять твои волосы, чтобы сэкономить на парикмахере. Но, Анни, ты не можешь подстричь мои волосы. Нет, это не может подождать еще неделю. Волосы уже падают на воротник. Ты хочешь, чтобы мальчишки свистели мне вслед?»

Да, она знает, что это дешевле, чем купить новые туфли, но пятьдесят центов за починку каблуков! Да, он ее любит, но от ее штопки у него на носках комки, и от этого появляются мозоли. Он знает, что она научится, но в конце концов пара новых носков стоит всего пятнадцать центов. Она знает, что у них последние двадцать пять центов, но просто не может жить без помады.

– А еще ты покупаешь тальк, Анни, и так приятно пахнешь.

– Мне не хотелось об этом говорить, Карл, но прокладки… На них никогда не бывает скидок, – посетовала Анни.

– И нельзя купить коробку резинок.

Она нахмурилась:

– Не говори непристойные слова, Карл.

– Это одно из преимуществ супружеской жизни. К тому же ты знаешь все непристойные слова.

– Но это не значит, что они мне нравятся. Не то чтобы я была такой уж моралисткой, но они режут мне слух. Как мел по доске.

– А ты знаешь, что большинство так называемых непристойных слов пришло прямо от Чосера?

– Ты шутишь!

– Прочитай как-нибудь «Кентерберийские рассказы».

– Завтра же возьму в библиотеке.

– Я просто не понимаю, Анни. Странно, что такая прямолинейная девушка, как ты, использует столько глупых эвфемизмов…

– Что, прости? Что это значит?

– Черт возьми, ты прекрасно это знаешь. Те благопристойные словечки, которые ты употребляешь вместо того, чтобы сказать, что идешь в уборную. И все эти ахи: «о, какой плохой мальчик!», когда мне случается произнести простое англосаксонское слово.

– А тебе обязательно нужно употреблять непристойные слова, чтобы возбуждаться в постели?

– Нет, не обязательно. Я тебе скажу, что мне действительно нужно. Мне нужно двадцать пять центов… – Он осмотрелся, притворяясь, что боится, как бы кто-нибудь не услышал. – Сама знаешь для чего.

Анни рассмеялась. Роясь в сумочке, которая всегда была туго набита, она сказала:

– Интересно, почему это называется свободной любовью. Ну, знаешь, как в Гринвич-Виллидж?[13]

– Анни, ты не можешь найти еще один пятицентовик? Я терпеть не могу расплачиваться пенни.

– Деньги есть деньги, – возразила она.

– Потрясающе! – Он изобразил преувеличенное восхищение. – Ты это сама придумала?

Она широко раскинула руки и с чувством произнесла:

– Поцелуй меня, мой дурачок!

Карл поцеловал ее и направился к двери. Взявшись за дверную ручку, он сказал:

– Послушай, малышка! Когда ты отказываешься произносить «непристойные» слова и твердишь, что не станешь их говорить, это возбуждает гораздо больше, чем если бы ты их действительно произносила.

– Ах ты!.. – Анни схватила пепельницу. Карл успел закрыть за собой дверь, прежде чем та в нее угодила. На этот раз она не разбилась, так как была металлической.

Он открыл дверь и заглянул внутрь:

– И более того – ты это знаешь!

Карл бегал быстрее Анни. Он уже несся по улице, прежде чем она спустилась до середины лестницы.

Несколько дней спустя, когда он вернулся домой, она торжественно объявила:

– Я наконец-то нашла работу!

Карл обрадовался, но радость мгновенно сменилась грустью. Радость была вызвана тем, что их финансовое положение немного улучшится. Но он огорчился, так как ему стало стыдно. Кое в чем он был старомоден. В его поколении мужчину считали лентяем, если жене приходилось оказывать ему финансовую поддержку. Ему было стыдно, и он чувствовал себя ничтожным человеком. Это ему не понравилось, и Карл выместил свой стыд на Анни, обратившись к ней грубым тоном:

– И где же ты будешь работать?

– Полный день по субботам в «центовке». А еще пару вечеров в неделю буду присматривать за маленькой дочерью одной леди, когда ей нужно будет куда-нибудь уйти.

– Можно мне назначать тебе свидания, чтобы иногда видеться с тобой? – съязвил он.

– О, Карл! Я думала, ты обрадуешься!

– Как ты нашла эти занятия? Прости – работу?

– Ну, я спросила управляющего универсама. Он сказал, что по субботам будет много работы из-за рождественских покупок. А потом я заметила записку на доске объявлений в Кэссон-Холл. Там говорилось, что одной леди нужна ответственная девушка, чтобы присматривать по вечерам за послушным ребенком, и…

– Как фамилия этой леди?

– Миссис Картер.

Картер! Эта фамилия насторожила его. Картер… Картер… Это что-то ему напомнило…

– Карл, ты позволишь мне посидеть у тебя на коленях? Пожалуйста!

Они сидели в качалке, и Анни крепко обнимала его.

– Мне непременно нужно было найти работу, Карл. На счету в банке осталось всего восемь долларов.

Он уткнулся в ее шею и ответил:

– Я знаю, любимая. Знаю.

Они немного посидели молча.

Наконец он сказал:

– Тебе не придется отказаться от твоих занятий, не так ли?

– О нет! Вот почему я искала не постоянное место, а временную работу.

– В любом случае я рад: ведь эти занятия так много для тебя значат.

– О, Карл! – Анни вдруг выпрямилась. – Я забыла тебе сказать. Это так чудесно! Ты знаешь моего Профа? Так вот, он сказал, что в следующем семестре у них будет повторный курс. Он полагает, что мне нужно ходить на другие занятия. И он собирается договориться, чтобы я посещала занятия по драматургии. Что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что это чудесно!

– Все просто замечательно, Карл. В рождественские каникулы я смогу ежедневно работать полный день – так сказал управляющий в универсаме.

– А я тоже подыскал работу, – сообщил он. – В скобяной лавке. С девяти до девяти. Двадцать долларов за неделю перед Рождеством.

– Это будет чудесное Рождество! Наше первое Рождество вместе, Карл.

– Анни, – вдруг спросил он, – эту Картер зовут Беверли?

– Да. А что?

– О, не знаю. Я где-то что-то слышал о ней. Никак не могу вспомнить.

– Она милая, Карл. И у нее красивый дом. У нее маленькая дочь, Джоанна. Ей четыре годика. Она такая прелесть! Правда, не такая хорошенькая, как ее мама. Но мне нравится эта малышка.

– Картер… Бев Картер. Гм-м… – Карл покачал головой. – Может быть, тебе не стоит начинать там работать, пока я не выясню…

– А в чем дело, Карл?

– Я что-то такое где-то слышал…

– Ты ее знаешь! – воскликнула Анни, у которой мгновенно возникли подозрения. – Ты боишься, что я что-нибудь узнаю.

– Я эту женщину никогда в глаза не видел.

– Это ты так говоришь.

– Нет, это правда, Анни.

– Я собираюсь работать на нее. И если я узнаю что-нибудь про вас с ней…

– Анни, ты не должна быть такой ревнивой. Это тебе не идет. А если бы я стал ревновать? Ты вечно говоришь об этом твоем бакалейщике. Представь, что я приревную к нему.

– Генри? Ревновать к бедному старому Генри? Да ты с ума сошел!

– Любимая, откажись от этой работы. Ради меня.

– Я уже дала согласие, – возразила Анни.

9

Бев Картер была скорее моложавой, нежели молодой. У нее были высокие скулы и два белых бугорка у основания шеи. Груди были маленькие, но она выгодно подчеркивала их низким декольте или облегающим лифом. И живот, и зад были плоскими. Она очень хорошо одевалась и, по мнению Анни, была шикарной женщиной. Бев не увлекалась побрякушками: ее единственным украшением был золотой браслет с дюжиной болтавшихся брелоков, звякавших при каждом движении. От нее исходил слабый аромат экзотических духов.

Ее обращение с Анни было корректным: она относилась к ней не как к служанке, но и не как к другу. Анни нравилась ей, но не интересовала. А Бев нравилась Анни и вызывала у нее интерес. И ей очень нравилась квартира этой женщины.

– Сплошные окна, – рассказывала она Карлу. – Никаких обоев. Стены выкрашены в бледно-желтый цвет, и на них развешаны картины. Я не имею в виду такие картины, как «Бабушка» Уистлера.

– Мать, – поправил он.

– В любом случае у нее… совсем другие картины. Приходится спрашивать, что это такое, потому что они непонятные. Но это неважно, так как краски как бы вызывают у тебя волнение. Миссис Картер сказала: необязательно знать, что это такое. Эти картины нужно чувствовать.

– Надо же! – с притворным восхищением воскликнул Карл.

– Я думаю, она вдова.

– Университетская вдова, – добавил Карл.

– И ее муж, наверно, оставил ей большую страховку.

– Это называется содержанием.

– Откуда ты знаешь?

– С ней все ясно. Такие, как она, имеются почти в любом университетском городке. Их называют университетскими вдовами.

– Что такое «университетская вдова?» – спросила Анни.

– Так называемая университетская вдова, – начал Карл в манере юриста, выступающего в суде, – это достопримечательность кампуса. Ее дом, обычно привлекательный, можно назвать гаванью для одиноких красивых молодых людей. Я имею в виду аспирантов – медиков, юристов, – которые готовятся к получению докторской степени. Она приглашает их на светские вечера. Один из них обычно остается, когда остальные уходят. Он проводит с ней ночь. Или часть ночи, если у него на следующий день занятия рано утром.

– Она берет с них деньги?

– Нет, ведь это ее инициатива.

– Откуда ты все это знаешь?

– О, Анни! Это общеизвестно.

Анни обдумывала эту информацию. Миссис Картер действительно устраивала раз в неделю такие светские вечера. В обязанности Анни входило накормить ужином маленькую Джоанну и уложить ее спать, а затем помочь миссис Картер подготовиться к вечеринке. Она помогала делать миниатюрные сэндвичи, ставить столик для бриджа, расставлять пепельницы в удобных местах и раскладывать на маленьком столике пластинки, отобранные миссис Картер. Когда прибывали юноши, миссис Картер говорила: «Это все, Анни, благодарю вас». Она давала Анни доллар, и та уходила.

– Карл, если ты не хочешь, чтобы я на нее работала, то я не буду.

– Анни, я люблю тебя всем сердцем, но ты меня раздражаешь. Ты же знаешь, что я не хочу, чтобы ты работала на нее. Ты говоришь, что уйдешь – но продолжаешь работать.

– Нам нужны деньги, Карл, – спокойно возразила она.

– Да. Деньги. – Карл вздохнул и подошел к окну. Он смотрел в окно, ничего не видя. Анни приблизилась к нему:

– Карл, в «центовке» мне предложили место на полный рабочий день. Я могла бы принять это предложение и уйти от миссис Картер. Но тогда мне придется отказаться от занятий в университете. О, Карл, мне так не хочется это делать!

– Не отказывайся от занятий, Анни. Неважно, где ты работаешь.

– Но, Карл, тогда не доставай меня все время из-за миссис Картер.

– Ничего не могу с собой поделать, дорогая. Мне стыдно, что из-за меня тебе приходится работать на…

Она прикрыла ему рот ладонью, прежде чем он успел произнести слово «проститутка».

– Не говори так, Карл. Ты же не знаешь, так ли это. В любом случае в рождественские каникулы не будет занятий. Я буду работать полный день в «центовке» и уйду от миссис Картер.

– Ну а после Рождества?

– Подвернется что-нибудь еще. Вот увидишь. – Он вздохнул и принялся готовиться к занятиям. – Карл, прежде чем ты усядешься, могу я кое-что спросить?

– Давай!

– Скажем, женщина не замужем. Она спит с мужчиной – со своим старым другом. Если она не берет с него денег, она все равно проститутка? Или только безнравственная женщина?

– Это спорный вопрос.

– Что это значит?

– Видишь ли, в юриспруденции…

– Неважно, Карл. Не обязательно объяснять это сейчас. Завтра будет новый день.

– Я был бы удивлен, если бы оказалось, что это тот же самый день. – Он улыбнулся – впервые за этот вечер. У Анни стало легче на сердце.

– Уж больно ты умный, мой дорогой, – сказала она.

* * *

Она взяла «Дом на Пуховой Опушке» Милна, потому что название было забавным. Сейчас она излагала свое мнение об этой книге. И неважно, если никто не станет читать ее работу о книге, которая не входит в список обязательной литературы.

«Она слишком блестящая. Это одна из тех книг, которые читают взрослые, думая, как бы они полюбили ее, если бы снова стали детьми.

Но я не считаю, что дети полюбят эту книгу. Она как бы смотрит на них свысока.

Если ребенок еще не умеет читать и ему будут читать ее вслух, то он не поймет. Если же он уже умеет читать сам, то подумает, что эта книжка глупая.

В целом… [Она зачеркнула это и снова начала предложение.] И тем не менее книга обладает определенным очарованием…»

«Очарование… Вот уж действительно дурацкое словечко! Что за глупости я пишу! Чушь». Она разорвала этот лист. Сама того не сознавая, она все время думала о миссис Картер. И ей не нравились эти мысли.

Итак, Бев Картер. Анни не видела ничего дурного в том, что она приглашает молодых людей на вечеринки. Но ее беспокоил мужчина, которого миссис Картер называла своим старым другом. Он и миссис Картер ходили развлекаться каждую пятницу вечером и возвращались не раньше полуночи. Анни полагала, что у них роман. Конечно, этот друг молод, неженат, красив, и у него приятные манеры.

Когда он приходил, Анни обычно была в детской с Джоанной. И они с Бев всегда уходили, прежде чем Анни успевала его увидеть. Однажды вечером старый друг немного опоздал, и Анни наконец увидела его. Она была разочарована. Это был старый друг в буквальном смысле слова: ему было далеко за пятьдесят. Он был ниже миссис Картер, почти совсем лысый, с большим животом. А еще он носил очки с толстыми линзами.

Через неделю после того, как у Анни и Карла был спор о миссис Картер, произошло следующее. Шел проливной дождь со снегом и дул холодный ветер. Анни читала Джоанне перед сном в детской, когда пришел старый друг. Дверь спальни была слегка приоткрыта, и Анни услышала его голос:

– Нет смысла выходить в такую погоду. В такой вечер лучше всего оставаться дома. Я принес бутылку шотландского виски. Отменный напиток! У меня есть контакты, так что я получаю его прямо из Канады. – Миссис Картер закрыла дверь в детскую, и Анни больше ничего не слышала.

Ребенок заснул. Анни пожалела, что у нее нет книги и ей нечего почитать. Комната была очень маленькая, а Анни терпеть не могла находиться в маленькой комнате с закрытой дверью. Она стояла у окна. Ливень не прекращался, и на тротуаре был тонкий слой льда. Лед блестел под уличными фонарями. «А я без ботиков, – подумала она. – Как же я доберусь домой, когда кругом лед?»

Она увидела машину старого друга, припаркованную перед соседним многоквартирным домом. Это был длинный серый автомобиль, явно дорогой. Анни заметила внутри хрустальную вазу с красной розой. Интересно, роза настоящая?

Она села на низенький стул рядом с детской кроваткой. Как же выглядел отец ребенка? – гадала она. Наверно, он похож на Джоанну. Она надеялась, что когда-нибудь у нее будет маленькая дочь. Но Карл, наверно, захочет мальчика. Лучше бы дети были похожи на Карла. Анни считала, что он красивее ее.

Какое-то время из гостиной доносился приглушенный разговор. Сейчас в детской было тихо, и Анни разобрала слова.

Он сказал: «…и вполне мог бы провести здесь ночь. Удобнее, чем в отеле». Миссис Картер что-то ответила, но Анни не расслышала. И снова его голос: «Таким образом, я вернусь домой к часу, и она ничего не заподозрит».

Анни подошла к двери, собираясь спросить миссис Картер, можно ли ей идти домой. Сейчас голоса были отчетливо слышны. Анни, держась за дверную ручку, ждала перерыва в беседе.

– Нет, об этом не может быть и речи, Бев. Хотя я много думаю о тебе.

– Но кому от этого будет вред? Твои дети уже взрослые, и у них есть собственные дети. И ты признался, что больше не любишь ее.

– Не люблю. Но я ни за что на свете не хотел бы сделать ей больно.

Пауза. Анни собралась было открыть дверь, но тут снова заговорила миссис Картер:

– Ты знаешь, я уважаю тебя за это. В самом деле уважаю.

– Мы с Эдной не ладим. Это правда. Но в прошлом она была мне хорошей женой и хорошей матерью детям.

– Тебя мучает совесть, дорогой, из-за того, что ты обманываешь ее?

– С какой стати? Ведь я ей ни в чем не отказываю. Я даю ей все, что она хочет. У нее есть собственная машина, счета в банке, деньги…

– Это напомнило мне, что я должна заплатить за квартиру.

– Я позаботился об этом: положил деньги на туалетный столик.

– Мне нужно еще пятьдесят: ведь приближается Рождество.

– У меня нет при себе такой суммы.

– Выпиши чек.

– Не могу. Она может увидеть твое имя на погашенном чеке, и тогда такое начнется! Но давай-ка посмотрим. Так, у меня есть тридцать наличными. Вот. Утром я пришлю тебе по почте еще двадцать долларов.

«Значит, она берет деньги! – подумала Анни. – Берет деньги за то, что спит с женатым мужчиной». Он сказал: «…я бы никогда с ней не развелся, Бев. Даже ради тебя – а я много думаю о тебе».

Анни кашлянула, чтобы предупредить их, и вышла из детской. Они расположились на диване. Миссис Картер, поджав ноги, считала деньги, лежавшие у нее на коленях. Старый друг расположился с комфортом. Он ослабил пояс, и живот вылез наружу. Его воротничок с золотой пуговицей и галстук лежали на кофейном столике возле бутылки с шотландским виски. Ноги старого друга тоже лежали на столике.

– О, Анни! – Миссис Картер положила купюры на стол и поднялась. – Я совсем о вас забыла!

– Если я вам больше не нужна сегодня вечером… – начала Анни.

– Может быть, девушка хочет выпить? – предложил старый друг.

– Девушка не хочет выпить, – отрезала миссис Картер.

– …то я бы пошла домой, – закончила Анни.

– Конечно. – Миссис Картер протянула руку к старому другу. – Мне нужен доллар для девушки. – В ответ он указал на купюры на столе. – Там только пятерки и десятки, – возразила миссис Картер.

Старому другу чуть ли не пришлось лечь на спину, чтобы выудить долларовую купюру из брючного кармана. Миссис Картер протянула эту купюру Анни, и у той слегка дрожала рука, когда она брала деньги. Она подумала: «Он платит ей, а она платит мне. И поэтому я как бы соучастница».

Анни с трудом застегивала пальто. «Позвольте мне!» – сказала миссис Картер. Она помогла ей застегнуть пальто и, сделав из ее шарфа капюшон, засунула концы за воротник. Отворачивая лицо, Анни слышала музыкальное позвякивание брелоков на браслете и ощущала слабый аромат духов. Как же может такая чистенькая, хорошенькая женщина, от которой всегда так приятно пахнет и у которой такая милая маленькая девочка, спать с такой свиньей?

– Ну вот! – Миссис Картер напоследок пригладила шарф.

– Спасибо – и спокойной ночи, миссис Картер.

– Подождите! Льет как из ведра. Я дам вам зонтик.

– Он мне не нужен. Но все равно спасибо.

– Нет, нужен. Вы можете вернуть его, когда придете в следующий раз.

– Я… я больше сюда не приду.

– Анни! – Она схватила Анни за руку. – Но вы же не можете так поступить со мной! – воскликнула она. – Вы лучшая из всех, что у меня были, и Джоанна так к вам привязалась.

– Наверно, мне следовало сказать раньше, – слабо отбивалась Анни.

– Но почему, Анни? Почему? – Она легонько встряхнула девушку. – Это из-за денег? Разве я недостаточно вам плачу?

– Дело не в этом. – Анни перевела взгляд на мужчину на диване. Он убрал ноги со столика и сел прямо. Встретившись с ним взглядом, она отвернулась. – Просто мой муж не хочет, чтобы я… – она сделала паузу, – работала по вечерам.

– Может быть, если я с ним поговорю…

Анни покачала головой:

– До свидания, миссис Картер.

Анни пришлось пройти мимо автомобиля «старого друга». Да, роза в маленькой хрустальной вазе была настоящей. Подумать только! Настоящая роза глубокой зимой!

Ее туфли хлюпали и чавкали, когда она поднималась по лестнице. Шерстяной шарф был тяжелым, потому что впитал каждую каплю дождя. И вдобавок ко всему Карла не было дома. «Вот, значит, как, – подумала она. – Он не ожидал, что я вернусь домой раньше двенадцати, и ушел».

Как раз в эту минуту в комнату вошел Карл. Они заговорили одновременно:

– Где ты был, Карл?

– Почему ты так рано дома?

Он ответил первым:

– Я брился в ванной.

Анни сказала:

– Мне следовало тебя послушаться, Карл. Ты был прав.

– Что ты стоишь на месте? С тебя же капает, весь пол забрызгала, – заметил он. – Черт возьми, Анни! Ты хочешь, чтобы у тебя началась пневмония?

Он снял с нее шарф и выжал над корзиной для мусора, затем туфли и носки. При этом он ворчал, что эта женщина могла бы одолжить ей зонтик.

– Она пыталась, Карл, но я не взяла. Видишь ли, я тебя не слушала, но…

– Расскажешь позже.

Он насухо вытер ей ноги банным полотенцем, заставил принять горячую ванну и проглотить две таблетки аспирина. Затем уложил в постель и как следует укрыл – и только тогда спросил, что случилось.

– Карл! Она берет деньги!

– Но что случилось?

– Я была в комнаты Джоанны. И невольно услышала… – Она все подробно рассказала, закончив фразой: – И ты был прав насчет нее, Карл.

– Этого не должно было случиться, – сказал он. – Мне не следовало позволять тебе там работать. Черт возьми, Анни, разве ты не знала?

– Может быть. Но я просто не хотела в это верить.

– Но ты же не глупа и, как ты говоришь, знаешь все слова.

– Ну и что, человек может знать правду и все-таки не верить. Ему нужно увидеть собственными глазами, чтобы поверить.

– Но я же тебе говорил, – настаивал Карл. – Разве этого было недостаточно?

– Мне нужно было выяснить самой.

– Несомненно, ты могла навлечь на себя большие неприятности. Предположим, его жена захотела бы развестись. И тогда ей нужно было бы раздобыть порочащие его сведения, чтобы получить хорошее содержание. И в таком случае ты бы стала важным свидетелем! Да, важным свидетелем!

– Но я бы не сказала судье о том, что слышала. Я бы сказала, что ничего не знаю.

– Тогда тебя обвинили бы в лжесвидетельстве.

Анни пожала плечами:

– Ну и что?

– Тебя бы посадили в тюрьму – вот что!

Она соскочила с кровати и прижалась к нему:

– О, Карл, мы были бы опозорены! Никто бы не нанял адвоката, жена которого однажды сидела в тюрьме. О, Карл, почему ты позволил мне работать на нее?

– Я? – Он повысил голос от изумления: – Я позволил тебе работать на нее? Ну и ну!

– О, Карл, что же мне делать? Что делать?

– Не принимай близко к сердцу, любимая. Есть всего один шанс из тысячи, что жена его подозревает и установила слежку.

– Тогда зачем ты меня пугаешь?

Он поднял руки:

– Сдаюсь!

– Карл, когда я состарюсь, ты не заведешь себе другую женщину, не так ли? И не бросишь меня ради нее?

– Другую женщину? – переспросил он. – Боже упаси! Я с трудом справляюсь с той, которая у меня есть.

Она не могла понять, почему так расстроилась, узнав о миссис Картер. Анни была наивной, но не глупой. Еще в детстве она знала, что существуют проститутки, шлюхи и девушки, которые «сбились с пути». А то, чего она не знала, рассказали ей другие дети.

Проститутки жили в самых приятных и чистых домах округи. Они принимали мужчин ночью и брали с них два доллара. Шлюха жила в грязной квартире, и мужчины приходили в разное время, днем и ночью. Она брала пятьдесят центов. Анни знала о таких женщинах, но никогда с ними не общалась. Они не особенно интересовали ее, хотя и было любопытно.

Девушка, которая сбилась с пути, – совсем другое дело. Анни знала некоторых из них: училась вместе с ними в начальной школе. Крутые девушки сбивались с пути лет в четырнадцать-пятнадцать, но они редко попадали в беду, поскольку знали, как ее избежать. А вот хорошая девушка, не слишком красивая, родители которой были к ней слишком строги или равнодушны, порой попадала в беду. Она оказывалась легкой добычей для мужчины, который проявлял к ней интерес и был ласков. И порой появлялся незаконный ребенок. А заканчивала она исправительным заведением.

Так было с бедной Рут, которая жила этажом выше Энни. Она умерла, рожая незаконного ребенка. А ей было всего пятнадцать лет! Всю ночь Анни лежала в постели без сна, накрыв голову подушкой. Но это не помогло: она все равно слышала ужасные, нечеловеческие вопли, доносившиеся сверху. Два дня на ручке двери висела траурная повязка (белая по детям, бледно-лиловая по взрослым и черная по старикам). Благодаря ей Анни навсегда усвоила тот факт, что плата за грех – смерть.

Рут поступила так не без причины: она хотела удержать первое человеческое существо, которое, как ей казалось, любит ее. И у проституток тоже были свои причины: деньги. Кроме того, совместная жизнь в борделе их устраивала. Что касается шлюхи, то ей нравилось быть шлюхой: такова была ее натура. У героинь литературных произведений («Дженни Герхардт»[14], «Сестра Кэрри» и «Мэгги, уличная девчонка»[15]) были свои причины. Анни твердо верила, что у всех есть свои причины. Будучи нравственным человеком, она не принимала, но понимала их.

Ей было не ясно, для чего Бев Картер нужны были отношения со «старым другом». Бев не была ни проституткой, ни шлюхой, ни девушкой, сбившейся с пути. Она получила хорошее воспитание. Размышляя о Бев Картер, Анни вспомнила слово «культурная». Было очевидно, что она из благополучной семьи. Почему же, думала Анни, почему? Вне всякого сомнения, она спала со «старым другом» и брала у него деньги. Но деньги не могли быть причиной. Должно быть что-то более веское. Кончилось тем, что Анни сама придумала эту причину и написала про это.

«Она так поступает [писала Анни], потому что у нее, возможно, не было брата, который дразнил бы ее и дергал за косички, но при этом считал, что у него чудесная сестра. Может быть, отец никогда не говорил ей, что она самая лучшая девочка в мире. А муж не был таким, как Карл. Может быть, он никогда не сажал ее к себе на колени, чтобы покачать и приласкать. У нее никогда не было ничего такого. И теперь она ищет то, чего никогда не имела. Мне кажется, в ее жизни никогда не было нежности. Вот что она пытается найти.

А может быть, этот мужчина действительно старый друг. Возможно, она знала его давно, когда он был молодым, стройным и красивым. Когда у него был порох».

Она вычеркнула «был порох» и написала «были мечты».

Таким образом, она нашла причину, по которой миссис Картер так поступала. Возможно, это не была настоящая причина, но она устраивала Анни.

10

Вначале Анни нравилось работать в «центовке». Она словно снова стала ребенком и играла в магазин. Ее интересовали покупатели: она была с ними терпеливой и старалась красиво завернуть покупки. И никогда не забывала поблагодарить каждого и пригласить снова.

Все изменилось, когда началась рождественская суматоха. Покупатели становились все противнее с приближением этого благостного праздника. Они заявляли, что их обсчитывают и продают сломанные игрушки.

Приходилось посылать за управляющим. Вместе с Анни он разыгрывал спектакль. Он знал, что она не виновата, но притворялся, будто дает ей нагоняй – тогда покупатель чувствовал себя отомщенным. Анни подыгрывала и так униженно извинялась перед покупателем, что управляющий даже попросил, чтобы она не переигрывала.

Касса сводила Анни с ума. Ее поместили слишком высоко, а у Анни рост был всего пять футов два дюйма. Приходилось вставать на цыпочки, и мускулы ног все время болели. Однажды, занимаясь кассой, она повернулась, чтобы ответить на вопрос покупателя. Ящик выскочил из кассы и больно ударил Анни по подбородку.

Генри, бакалейщик, заметил синяк и спросил, что случилось. Согласно правилам их игры, ей полагалось сказать, что она скажет ему завтра. Но опасаясь, как бы Генри не подумал, что ее побил Карл, Анни рассказала про кассу. Он вынес из задней комнаты маленькую деревянную коробку и попросил Анни встать на нее. Он хотел проверить, выдержит ли коробка вес девушки. Она выдержала. Анни отнесла коробку в «центовку» и становилась на нее, работая с кассой.

Последнюю неделю перед Рождеством «центовка» оставалась открытой до десяти часов. Вместо платы за сверхурочные девушек кормили бесплатным ужином у стойки магазина. Беря пример с помощников официантов в закусочной Карла, Анни следила за тем, чтобы ей накладывали полную тарелку.

Карл освободился от закусочной на неделю: работы было мало, поскольку студенты уехали на рождественские каникулы. Он работал полный день, а еще сверхурочно, в скобяной лавке, в которой Анни купила часы.

Карл и Анни условились, что не будут никому покупать рождественские подарки, так как деньги нужны им самим. Но Анни нужно было послать подарок своим маленьким братьям. Карл с этим согласился. Когда-то он сам был маленьким мальчиком и знал, с каким нетерпением дети ждут подарков. И нельзя было обойти вниманием квартирную хозяйку. Ведь миссис Хэнсмон была так любезна, что позволяла Анни пользоваться утюгом, чтобы гладить рубашки Карла. Карл согласился и с этим, вспомнив о чае, грелке и аспирине. Да, а еще он должен что-нибудь подарить миссис Ридински. Она заботилась о нем до того, как он женился, – ну, знаешь, пришивала оторвавшуюся пуговицу к пальто и все такое. Анни сказала: конечно. Он был бы свиньей, если бы забыл о миссис Ридински. А одну тему ему ужасно не хотелось поднимать. Но его мама… Анни обдумала это и пришла к выводу, что, в конце концов, это его мать и она имеет право на подарок. Карл уговорил Анни купить подарок ее матери. Анни сказала, что думала об этом, но ей не хотелось касаться этой темы. И конечно, она ценит, что Карл не возражает.

– Но, Карл, я не хочу, чтобы ты что-нибудь мне покупал. У меня есть ты, и этого достаточно. Кроме того, нам так нужны деньги.

– Я ничего тебе не куплю, если ты мне ничего не купишь. Хорошо?

– Хорошо.

Анни подумывала о рождественской елке. Маленькая стоила недорого, но тогда придется купить и елочные украшения. А кто же может позволить себе купить их все сразу? Украшения нужно покупать из года в год, и часто ребенок вырастает, прежде чем в доме появляется полностью украшенная елка. Анни решила вместо елки купить веточки остролиста.

В витрине цветочного магазина было полно пуансеттий, красной герани и розовых бегоний в горшках. Но Анни влюбилась в маленькое растение с ворсистыми листьями в розовом горшке. Продавец, что-то писавший в гроссбухе, взглянул на окно и вернулся к своему занятию. Он не узнал Анни, так как никогда не видел ее в новом наряде.

Когда она вошла в магазин, он закрыл гроссбух, поднял глаза и спросил:

– Что вам угодно?

– Это ворсистое растение в витрине – как оно называется?

– Это вы! – воскликнул он. – Я не узнал вас, пока не услышал ваш голос. Я думал, вы студентка, которая осталась, чтобы отпраздновать здесь Рождество. Как поживаете, миссис… э-э…

Довольная, что ее приняли за студентку, Анни попросила под влиянием порыва:

– Зовите меня Анни.

– А я Энтони. – Они обменялись рукопожатиями через прилавок. – У меня приятные воспоминания о вас, Анни.

– А у меня – о вас. Я имею в виду ваши слова о корнях и все такое.

– О каких корнях?

– Ну вы же знаете: «Осквернение леса». Я рада, что вы уже пишете эту книгу. – Она указала на гроссбух.

– Ах это! Я просто проверяю счета.

– Значит, вы не пишете книгу. – Ее разочарование было заметно.

– Я не готов к этому. Мне нужно сначала все хорошенько обдумать. Написать – это не проблема. Главное – обдумать.

– Но не могли бы вы думать и писать одновременно?

– А еще продавать цветы? Честно говоря, нет.

– Тогда до свидания.

– Подождите! То растение в витрине называется сенполия, или африканская фиалка.

– Мне неважно, как оно называется. Вы же не пишете книгу.

– Вам это не безразлично?

– Я разочарована.

– Можно спросить, почему?

– Всю жизнь мне хотелось познакомиться с кем-нибудь, кто пишет книгу.

– Понятно. Вам ни к чему знакомство с продавцом цветов?

– Я уже знала одного продавца цветов. В Бруклине. Он не смог бы написать книгу, даже если бы постарался. Но вы…

– Я напишу эту книгу! – заявил он.

– О, в самом деле? Обещаете?

– Я обещаю начать 1 января 1928 года.

– О, я так счастлива, Энтони!

– Я ценю вашу веру в меня.

Они еще немного поговорили о книге, затем Анни купила три веточки остролиста. Энтони хотел, чтобы она приняла остролист в подарок, но она отказалась. Тогда он добавил еще одну веточку в подарок.

Внезапно наступил канун Рождества. «Центовка» закрылась в шесть часов. Анни получила свою зарплату, а в подарок – новенькую долларовую купюру в рождественском конверте. А еще ей предложили продолжить работу по субботам, с девяти утра до девяти вечера, за два доллара и бесплатный ужин. Она согласилась.

По пути домой Анни купила коробку вишен в шоколаде для квартирной хозяйки. Она заглянула к Генри, бакалейщику, чтобы пожелать счастливого Рождества. Он подарил ей корзиночку для клубники, оставшуюся с лета. Она была наполнена грецкими орехами.

– О, Генри! Как мило с вашей стороны! – Затем она горестно воскликнула: – А я ничего вам не подарила!

– Но это всего лишь орехи, – сказал он.

– Нагнитесь через прилавок, – попросила она и поцеловала Генри в сухую щеку.

– Анни, это самый лучший рождественский подарок, какой я когда-либо получал!

Когда Анни вошла в комнату, она услышала голос Карла, доносившийся неизвестно откуда:

– Где ты была?

– Сначала скажи мне, где ты?

– В шкафу.

– Что ты там делаешь?

– Размышляю.

– Выходи и посмотри, что подарил мне к Рождеству Генри.

– Замечательно. А ты посмотри, что нам подарила хозяйка.

Это был маленький белый пирог в форме звезды, с маленьким бумажным ангелом. Анни прочла поздравительную открытку: «Счастливого Рождества – от Марго Хэнсмон».

– Это самый красивый торт, который я когда-либо видела! И, Карл, у нее есть имя!

– У всех есть имя. Что тут странного?

– Ну, я просто не думала, что у квартирных хозяек есть имя. Вот и все.

Они спустились поблагодарить миссис Хэнсмон. Она только что закончила украшать елку. Хозяйка попросила Карла отнести елку и поставить на стол в холле, чтобы она радовала всех. Миссис Хэнсмон сказала, что очень мило со стороны Анни и мистера Брауна сделать ей подарок.

Пока Анни вешала остролист на шнур шторы, Карл вынул из шкафа две коробки и несколько поздравительных открыток. (Желая сделать Анни сюрприз, он попросил хозяйку подержать их у себя.) Он положил коробки и открытки на туалетный столик. Анни хотела немедленно открыть подарки, но Карл настоял на том, чтобы сначала сходить куда-нибудь поесть. Хотя бы выпить кофе с сэндвичем, сказал он. Сейчас только семь часов, и, если они откроют коробки сейчас, Рождество закончится в каких-нибудь десять минут. Однако он позволил ей прочитать рождественские открытки.

Одна была от его семьи, вторая – от ее родных. Были еще открытки от подруги Анни, Арлин, и от тетушки, которую она не видела много лет. И была еще одна открытка, в плотном конверте кремового цвета. Анни прочитала: «Поздравления с Рождеством от Джеймса и Джанет Дарвент».

– Дарвент? – удивленно произнесла она.

– Декан! Ну и ну! – Карл явно был очень доволен.

Наскоро поужинав, они вернулись домой. Анни бросила пальто на кровать, швырнула сумочку в ящик, даже не потрудившись его закрыть, и сказала:

– Скорее! Открывай первую.

Карл решил немножко подразнить ее.

– Сначала повесь свое пальто. – Она повиновалась. – Закрой ящик туалетного столика. – Она с шумом захлопнула его. – А теперь ступай мыть руки.

– Зачем?

– Потому что я так сказал.

– В чем дело? Ты боишься, что я дотронусь до подарка твоей матери и испачкаю его?

– Анни, давай не будем ссориться. Только не в канун Рождества!

Она обняла Карла и прижалась лицом к его груди.

– Прости, Карл. И не обращай внимания на то, что я говорю, дорогой. – А потом прибегла к обычной женской отговорке: – Видишь ли, скоро будет та дата месяца, когда я раздражаюсь по пустякам.

– Я только поддразнивал тебя, любимая.

– Я знаю. А теперь открой свой подарок.

Миссис Браун прислала сыну два комплекта нижнего белья – с длинными рукавами и длинными кальсонами.

– Не понимаю, что это на маму нашло, – сказал он. – Она знает, что я терпеть не могу нижнее белье с длинными рукавами. Никогда его не ношу. И никогда не носил.

– Как говорится, Карл, важен не подарок, а внимание.

– Пожалуй, – произнес он с сомнением.

В открытке, приложенной к белью, говорилось: «Моему сыну с любовью». А еще была маленькая коробочка с надписью «Анни». В ней обнаружился носовой платок.

– По крайней мере, мама не забыла о тебе, – сказал Карл.

– Я адресовала подарок, который послала, всей семье и написала, что это от тебя и меня.

Он вздохнул:

– Тут уж я ничего не могу поделать, Анни. Мама такова, как есть, и тут уж ничего не попишешь.

Анни ничего не ответила – только сердито взглянула. Она открыла подарок от своей матери. В открытке была написано: «Для Анни и Карла от всех нас».

Она показала открытку Карлу. Он ничего не сказал, но на его щеке дернулся мускул. Общий подарок оказался шерстяным одеялом с рисунком из черных и красных квадратов.

– Но у нас же есть одеяло, – заметил он.

– Оно принадлежит хозяйке. А это – наше. Оно пригодится, когда у нас будет собственный дом. По крайней мере, она прислала подарок, которым мы можем пользоваться вместе. Не то что твоя мать! Мы же не можем вместе пользоваться нижним бельем или носовым платком. Это ее способ разделить нас.

– Очень хорошо, миссис Фрейд, – ответил Карл. – Очень хорошо.

Повисла опасная тишина. Каждый ждал, когда другой скажет обидные слова, начав ссору. Первой заговорила Анни:

– Только не в канун Рождества, Карл.

– Не в канун Рождества, – с облегчением подхватил он и прижался щекой к ее щеке. – Я знаю, любимая. Знаю, что ты чувствуешь.

Анни положила коробочку с носовым платком в нижний ящик, зная, что никогда не будет им пользоваться. Карл положил нижнее белье на верхнюю полку шкафа, зная, что никогда не наденет его. Он спросил, не хочет ли она убрать одеяло. Но Анни, сложив одеяло, поместила его в ногах кровати.

– Оно делает комнату нарядной, не правда ли?

– Анни, если ты действительно хочешь знать мое мнение… – начал он.

– Не в канун Рождества, – поспешно перебила она, и они улыбнулись друг другу.

Карл сел в качалку.

– Итак, счастливого Рождества, любимая! – Анни засовывала рождественские открытки за раму зеркала. – Иди сюда и посиди у меня на коленях.

– Когда я закончу с этим, Карл.

Он встал, чтобы взять сигарету. Воспользовавшись тем, что он повернулся спиной, Анни достала из сумочки маленький пакет.

– Протяни ладонь и закрой глаза, и я тебе кое-что дам, – попросила она. По-видимому, он не понял. – Ладно, неважно. Вот! – Она протянула маленькую коробочку, завернутую в бумагу с рисунком из остролиста, с красным бантом.

– Но, Анни, мы же условились! Мы обещали друг другу…

– Открой ее!

Это были часы Карла, которые она выкупила в ломбарде!

– Я… я не знаю, что сказать, – запинаясь, выговорил Карл.

– Скажи «спасибо».

– Большое, большое спасибо, дорогая! О, Анни, ты представить себе не можешь, как мне их не хватало! Не потому, что их подарила мама. Просто без них я пропал. Я должен так тщательно распределять время, когда ношусь с газетами или мчусь в закусочную. А еще нужно в считаные секунды успеть на занятия. И я все время боюсь опоздать. Спасибо! – Он поставил правильное время и завел часы.

Анни села к Карлу на колени и надела часы на его запястье.

– Анни, – начал он осторожно, – мне не хочется ссориться в канун Рождества… Но я всегда чувствовал, что ты ненавидишь эти часы, потому что мне их подарила мама.

– Если я ненавидела их раньше, то теперь уже нет. Мы внесли два последних взноса, и ты включил часы в список того, что ей должен. Так что теперь она как бы выбрала их, а мы купили.

– Анни, мне так неловко.

– Не надо. Радуйся часам.

– Я имею в виду, что ничего тебе не подарил.

– Что? – Анни соскочила с его колен. – Ты хочешь сказать, что ничего мне не купил? – От возмущения она даже повысила голос.

– Но ты же заставила меня пообещать, что я не куплю тебе подарок.

– И ты мне поверил?

– Но ты же сказала!

– Но я же не говорила это всерьез! Разве ты не знал? Это все равно как сказать «Рад с вами познакомиться», когда на самом деле не рад. Тебе бы следовало это знать.

– О, мне ужасно жаль!

– Все, проехали, – холодно произнесла Анни.

Она подошла к остролисту и оторвала листок, который вовсе не увял.

– Ладно, – раздраженно ответил Карл и направился к шкафу.

– Я не хотела сказать ничего такого, Карл, вовсе нет. Не уходи. Я не сержусь. Просто была чуточку разочарована. Карл!

Он отошел от шкафа с подарком, который там спрятал.

– Почему ты все так серьезно воспринимаешь, Анни? Разумеется, я купил тебе подарок.

Это был большой блокнот с отрывными листами. Обложка была из мягкой темно-красной кожи, а в верхнем правом углу красовалось ее имя, написанное золотыми буквами: «Анни Браун». Она буквально задохнулась от восторга, так что Карлу пришлось постучать ее по спине.

– Как красиво! – воскликнула она. – Как в церкви! Это не просто красиво. Должно существовать слово получше, чем «красиво». Как жаль, что я его не знаю!

– Загляни внутрь.

Первая страница была чистой, только посредине были две строчки. На первой было напечатано «Pot-pourri»[16], а ниже – «Анни Браун».

– А что означает «пот-по-ри», Карл?

– Это произносится «по-пу-ри». Думаю, это означает «всего хорошего понемножку», – ответил он неуверенно.

Карл взял ее рукописи и отнес их перепечатать к стенографистке в отеле. Он оставил названия, которые дала Анни, а если их не было, придумал сам. Первая рукопись была озаглавлена «Глупое сердце». Статья о «Бэббите» не имела названия, и он назвал ее «Реализм против натурализма». Ее критическую заметку о книге Милна он озаглавил «Только для взрослых». Последнюю рукопись, посвященную миссис Картер, Анни назвала «Печальная история».

– Но, Карл, я же разорвала работу о «Доме на Пуховой Опушке».

– Разорвала очень аккуратно, пополам, и не выбросила.

– Как будто напечатали мою книгу! – сказала она. – И я счастлива, потому что ты как бы в меня веришь.

– Конечно, верю.

– А ты не мог бы так и сказать?

– В один прекрасный день ты станешь писательницей.

– Спасибо, Карл. Но на самом деле ты в это не веришь, не так ли?

– В это веришь ты. Это важнее.

– Я знаю. Но человеку нравится, когда его немножко подбадривают. Да, я знаю, что не в ладах с грамматикой и орфографией. И я не могу написать предложение, в котором больше шести слов. Поэтому меня нужно подбодрить.

– Анни, за что бы ты ни взялась, тебе все удается. И неважно, будут тебя подбадривать или нет. Теперь я тебя уже достаточно хорошо знаю.

– На самом деле я никогда не стану писательницей. Но все равно мне нравится писать. И меня подбодрил этот Хемингуэй. Я читала «В наше время» за ланчем и за ужином в «центовке». Ты знаешь, что он пишет короткими предложениями? Наверно, у него та же проблема с длинными предложениями, что и у меня. И он пишет диалогами, как я, потому что это легче. А раз ему это сходит с рук, то и мне сойдет.

– Ты мне напомнила! – Карл подошел к шкафу и вернулся с пачкой линованной бумагой. Эти листы можно было вставить в блокнот. – Я забыл, что это продавалось вместе, – пояснил он. – Ты можешь писать на этих листах, а потом вставлять в блокнот.

– Карл, ты подумал обо всем. А я уже сочинила новую историю – о нашем первом Рождестве вместе. Как же мне ее назвать? Карл, ты так хорошо придумываешь названия. Придумай, как мне ее назвать.

– Может быть, «Наше первое Рождество вместе»?

– Это хорошо, Карл. Очень хорошо! Дай-ка я запишу, пока не забыла! И первую строчку, пока она еще в голове. Это займет меньше минуты. – Она начала писать:

«Оно началось с больших волнений – наше первое Рождество вместе. А потом было похоже на то, что все закончится ссорой. Но потом случилось что-то чудесное: настоящее рождественское чудо, как в рассказе О. Генри».

Стоя у туалетного столика, Анни лихорадочно писала. Она забыла, что собиралась написать всего одну строчку. Карл расхаживал по комнате, куря одну сигарету за другой. Он чувствовал себя заброшенным. Наконец, потеряв терпение, он подошел к Анни и отобрал у нее карандаш.

– Анни, мы так редко можем побыть вместе, и сейчас канун Рождества…

У нее сразу же начался приступ раскаяния.

– Какая же я дура! – воскликнула она и сунула блокнот и пачку бумаги в ящик. – Не знаю, как ты меня терпишь. – Она обняла Карла. – Но я рада, что терпишь.

– Сейчас самое начало девятого, и я подумал, что мы могли бы немного отпраздновать. Как насчет кино? Сейчас идет фильм с Лорелом и Харди[17].

– Я думаю, нехорошо смотреть на Лорела и Харди в ночь, когда родился Иисус.

– Правильно, – согласился Карл.

– И дело не только в Рождестве. Мне не нравится, как они все время бьют друг друга по голове. От этого мне становится дурно.

– А как насчет старомодной прогулки?

– Это будет замечательно. Мы сможем смотреть на все рождественские елки в окнах людей.

Была чудесная ночь.

– Земля покрыта снегом, – сказал Карл. – Светят звезды. Таким и должно быть Рождество: холодным и ясным.

– Мне бы больше понравилось, если бы было немного теплее, – заметила Анни. – И чтобы был туман. Тогда звезды светили бы сквозь туман. И чтобы не было снега – ведь Он родился в теплой стране. На всех картинах, где изображены ясли, и пастухи, и волхвы, я никогда не видела снега. А ты видел?

– Сейчас, когда я подумал об этом, – нет.

Они шли, взявшись за руки, и время от времени останавливались, чтобы полюбоваться рождественской елкой в чьем-нибудь окне. В одном они увидели детей вокруг елки. Малышка держала в руках новую куклу.

– Это моя дочь через пять лет, – сказала Анни.

– А где же мой сын? – спросил Карл.

– Где-то наверху.

Возле одного дома люди украсили большую живую елку.

– Вот что я сделаю, когда у нас будет свой дом, – сказала Анни. – Украшу елку во дворе перед домом – лампочками, золотыми шарами, «дождиком» и ангелами. Чтобы все видели.

Они подошли к церкви. Дверь была открыта. На алтаре сияли красные пуансеттии и горели тонкие свечки. Пахло ладаном.

– Давай зайдем на минутку, Карл.

– Но мы же не католики, дорогая!

– О, церковь этого не знает. Пошли!

Они тихо уселись на заднюю скамью и немного посидели.

Анни и Карл закончили вечер пиром в аптеке-кафе. Она ела банановый сплит, а он – кофейное мороженое.

– Как жаль, что я состарюсь, – сказала Анни.

– А кто же не состарится? – философски заметил Карл.

– Я имею в виду, что старые люди не получают удовольствие от таких вещей, как банановый сплит.

– Наверно, я преждевременно состарился. Я не могу есть подобное месиво.

– Ты просто понятия не имеешь, как много теряешь, – возразила Анни.

Готовясь лечь в постель, Карл выложил свои деньги на туалетный столик. Анна вынула свой заработок и присоединила к его деньгам. Вместе они заработали почти тридцать долларов.

– Эти деньги плюс твои пять долларов в неделю (за газеты) плюс мои два доллара в неделю… Нам хватит, чтобы прожить следующий месяц, а также февраль и март. Потому что февраль – короткий месяц.

– Не рассчитывай на это, любимая.

– Почему? Ведь все, что нам надо, – это квартплата и мое питание.

– Тебе скоро понадобятся новые туфли. А мне нужны будут учебники для следующего семестра. – Морщинка на его лбу обозначилась четче.

– Не расстраивайся, дорогой. – Анни попыталась разгладить эту морщинку.

– Ты не учитываешь непредвиденные обстоятельства.

– Их не будет. А если будут, то у меня еще есть восемь долларов в банке. И ты всегда можешь заложить свои часы в ломбарде за семь-восемь долларов.

– Но постоянно нищенствовать, как мы…

– Мы же нищенствуем не просто так, а ради чего-то. Ты получишь степень, а я уже получаю так много: мне разрешают ходить на занятия.

– Но…

– Никаких «но». Нищета не слишком меня огорчает. Наверно, я к ней привыкла. И кроме того, я чувствую, что подвернется что-то чудесное, прежде чем у нас кончатся деньги. Так что перестань расстраиваться.

И действительно, подвернулось что-то чудесное.

11

У университета был свой город-спутник. Он был слишком мал, чтобы называться городом, а для деревни слишком велик. Люди университета называли его провинциальным городком. Лопин был отделен от университета стадионом на двести мест. Весной на этом поле играли в бейсбол, а осенью – в футбол. Он назывался Стадионом средней школы Лопина. При нем имелись трехкомнатный коттедж сторожа и клубное здание с четырьмя душевыми кабинками. Они располагались на том конце поля, который примыкал к университету. Лопин был на другом конце.

Люди Лопина были темноглазыми и немногословными. У многих была капля индейской крови. Среди них было мало выпускников университета, и они питали презрение к «университетским». А те, в свою очередь, презирали жителей Лопина. В лучшем случае относились к ним покровительственно.

Однако они не могли существовать друг без друга. Университету нужен был Лопин, а Лопину – университет. Экономика Лопина зависела от университета, а гладкое функционирование университета зависело от людей Лопина. Мужчины Лопина работали в университете электриками, ремонтниками, водопроводчиками, землекопами, малярами, мойщиками окон, мусорщиками, ночными сторожами и дворниками. Женщины Лопина были швеями, прачками, уборщицами, нянями и сиделками. Сыновья и дочери служили клерками, секретаршами, машинистками и телефонистками в многочисленных офисах университета.

Лопин возник давно, когда университета и в помине не было. Это поселение было основано одним маленьким французом. Он входил в партию исследователей, путешествовавших на байдарках вокруг Великих озер в поисках земли, которой можно завладеть. Устав от всего этого, француз пристал к ближайшему берегу. Там он шел себе и шел, пока не пришел туда, где ему понравилось. В то время там жило маленькое кочевое племя апатичных индейцев. Маленький белый человек был очарован этой землей и пухленькой индейской девушкой с темными глазами, полными слез. Он произносил на своем родном языке страстные речи, обращенные к индейцам. Индейцы не понимали ни слова. Однако в его речах без конца повторялось одно слово: «лопин». Француз говорил: «Un lopin de terre! Un lopin de terre!»[18] Он просил кусочек земли, но они думали, что он говорит: «Мое имя Лопин». Поэтому они стали звать его Лопин.

Осенью маленькое племя снялось с лагеря и, прихватив с собой вигвамы, отправилось в путь. Они направлялись на юг, где жизнь легче.

Пухленькая индейская девушка осталась, и они с французом поженились. Он сам провел церемонию бракосочетания. Индейская жена помогла ему расчистить кусок земли, и он построил хижину. Жена называла его Лопин, считая, что это его имя. А со временем он и сам в это поверил.

У Лопина родилось семеро сыновей. Он крестил их сам и дал имена Джек, Алан, Пол, Билл, Альберт и Фрэнк. Когда родился седьмой, и последний, сын, у него закончились имена. И он назвал сына Лопин. Таким образом, имя сына было Лопин Лопин.

Пока росли мальчики, там поселились голубоглазые шведы с льняными волосами. Достигнув зрелости, мальчики Лопина женились на шведских девушках. Пока росли сорок внуков Лопина, были проложены железные дороги, и там поселились ирландские рабочие. Их дети заключали браки с шведско-франко-индейскими внуками – и так далее, поколение за поколением. Со временем индейской крови в жилах потомков становилось все меньше. Но капля ее оставалась почти у каждого, кто жил в Лопине.

Карлу пришло письмо со штемпелем Лопина. Оно было от некого Альберта Лопина, директора средней школы Лопина. Мистер Лопин хотел поскорее видеть Карла в удобное для того время.

– Я же говорила тебе: что-нибудь подвернется! – ликовала Анни. – Бьюсь об заклад, он даст тебе работу: учить мальчиков играть в футбол.

– Тренировать команду, – машинально поправил он. – Интересно, откуда он узнал мое имя?

– Его дал декан. Кто же еще?

– Ну что же, пойду узнаю, что ему нужно.

Альберт Лопин был живым, энергичным и общительным маленьким человеком. В его жилах текла французская, шведская и индейская кровь. Он подробно рассказал Карлу о том, как его предок основал это поселение и как, с помощью своей индейской жены, положил начало династии Лопин. Карл нервничал, боясь опоздать на следующее занятие. В конце концов маленький человечек дошел до сути. Спортивный тренер, который также преподавал английский и алгебру и жил в коттедже сторожа, уволился. Он получил место тренера в Питсбурге, где ему нужно было преподавать всего один предмет. Новый учитель-тренер должен был прибыть только в марте. А в промежутке кто-то должен был жить на стадионе, чтобы поддерживать огонь в клубном здании, иначе трубы замерзли бы. Он также должен был препятствовать проникновению студентов и их девушек в коттедж с помощью отмычки, дабы они не использовали это место для незаконной любви (так это называл мистер Лопин).

Это навело мистера Лопина на размышления о том, до чего дошли наши молодые люди. А вот в его дни… Это был длинный монолог, в котором сравнивалась мораль поколений. Карл посмотрел на свои часы. Поняв, что придется пропустить следующее занятие, он подумал, что может расслабиться. Он перебил мистера Лопина, попросив разрешения закурить. Мистер Лопин разрешил и сам угостился сигаретой. Наконец он дошел до главного.

– Итак, сэр, я пошел к Джиму Дарвенту (декан – мой старый друг) и попросил рекомендовать уравновешенного молодого человека, желательно женатого, и… О, между прочим, я целый год изучал право.

И он принялся рассуждать на эту тему: как он заглянул себе в душу и обнаружил, что не создан для юриспруденции, а юриспруденция не создана для него. И…

– Извините, сэр. Так как насчет коттеджа?

– О да! – Выяснилось, что Карл может жить там бесплатно, а за это должен поддерживать огонь в клубном здании. За электричество и газ не нужно платить. Он может пользоваться телефоном – но, конечно, никаких междугородных звонков. И он должен сам обеспечивать коттедж топливом.

Карл принял предложение. Мистер Лопин дал ему ключ, попросив немедленно приступить к работе. А пока Карл здесь, не подбросит ли он угля в огонь? Это избавило бы мистера Лопина от необходимости туда идти.

– И помните, – добавил он после прощального рукопожатия, – это только до марта.

– Как красиво! – воскликнула Анни. – Очень красиво!

Карл не был в этом уверен. В жилой комнате были стол, два стула, пузатая печка, телефон на стене. В крошечной спальне стояла двуспальная кровать, и там едва умещался сосновый комод с дешевым зеркалом. В кухне тоже были стол и два стула, а еще печь, которую нужно было топить дровами или углем, и газовая плита с двумя конфорками. Посуды было очень немного: тарелки, кастрюли и сковородки. Освещение во всех комнатах было простое: шнур в центре потолка с голой лампочкой на конце.

– А где ванная? – спросила Анни. Они занялись поисками, но так и не смогли найти. На кухне была дверь, и Анни подумала, что за ней кладовка. Отчасти так и было: там не было ничего, кроме раковины и унитаза. – Как же мы будем принимать ванну, Карл?

– Нам придется ходить в клубное здание и пользоваться душем.

– Только вообрази: одеваться и выходить из дому, чтобы принять ванну! Это будет забавно! – Карл в этом усомнился. – Нам придется купить простыни, наволочки и полотенца. Да, послушай! Мамино одеяло будет очень кстати.

– И мамино нижнее белье. Не смейся, Анни. Нам обоим придется носить пижаму. В спальне ужасно холодно.

Она не обратила на его слова внимания.

– Ты можешь оставить свою работу в закусочной, а я буду учиться готовить.

– Ты хочешь сказать, что у тебя хватило нахальства выйти замуж, не умея готовить?

– А что такое готовка? Продукты варишь, или жаришь, или ставишь в духовку, или съедаешь сырыми. Как, например, латук.

– Но разве ты не знаешь, что многие некрасивые женщины вышли замуж, потому что умели хорошо готовить? И разве тебе неизвестно, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок?

– Ну кому же захочется совершить такое грязное путешествие?

Анни была за то, чтобы переехать на следующий день, но Карл напомнил, что они заплатили за квартиру по субботу. И кроме того, нужно заранее предупредить миссис Хэнсмон.

– Хорошо. Тогда у меня будет два дня на то, чтобы сделать здесь уборку. Карл, у меня чудесная идея! Я куплю кисть и краску и покрашу столы и стулья. Какой цвет ты бы предпочел?

– Любимая! – Он положил руки ей на плечи. – Посмотри на меня и внимательно послушай. Нам придется выехать из этого дома, когда прибудет новый тренер. Мы пробудем здесь всего два месяца. Ты понимаешь?

– Конечно. Но все равно мне бы хотелось, чтобы здесь было уютно, пока мы здесь живем.

– Не нужно. Анни! Пожалуйста! Если здесь станет слишком уютно, это разобьет нам сердце, когда придется съезжать.

– Может быть, и не придется. Может быть, тренер не захочет здесь жить. Может быть, у него шестеро детей и им тут будет тесно.

– Анни, Анни… – Он устало вздохнул, и морщинка между глазами обозначилась резче.

– Хорошо, дорогой. Тогда я не буду красить стулья.

Назавтра она вышла из дома в шесть часов утра, прихватив с собой будильник и столько вещей, сколько смогла унести. При холодном дневном свете коттедж выглядел не таким чудесным, как вчера. Он был пыльным и обветшавшим, а окна были такими грязными, что сквозь них ничего не было видно. И в доме стоял промозглый холод. Анни затопила кухонную печь, используя для этого бумагу, дрова и уголь из клубного здания. Они вернут уголь, когда у них будет собственный запас. Она разожгла хороший огонь и закрыла двери в комнаты. Вскоре стало уютно и тепло, но по-прежнему очень грязно. Анни принесла из клубного здания веник, швабру и маленькие бруски мыла, от которого пахло карболкой, и устроила в кухне хорошую уборку.

Вымытые окна без занавесок, казалось, впустили в кухню все поле стадиона, покрытое снегом. В конце поля было длинное двухэтажное здание. Позже Анни узнала, что это фабрика, на которой делают абажуры. В окнах виднелись крыши маленьких домиков на севере. Она предположила, что это город Лопин, и решила отправиться туда и взглянуть на этот городок.

Анни дошла туда за пять минут. На уличном указателе было написано: «Главная улица». Значит, такая улица действительно существует, с волнением подумала Анни. А она-то все время считала, что мистер Льюис придумал это название.

Подойдя к маленькой бакалейной лавке, Анни остановилась. Ее мысли стали возвышенными: «Эта маленькая лавка станет частью моей жизни. Я буду покупать здесь еду. Ее владельцы либо сделаются моими друзьями, либо просто будут меня терпеть. Но, по крайней мере, они будут делать что-то».

Это была и бакалея, и мясная лавка. Человек с широким ртом, узкими глазами и жесткими черными волосами рубил на колоде за прилавком кусок говядины. Наверно, он индеец, предположила Анни. Или хотя бы в роду у него были индейцы. Она предвкушала новый подзаголовок в своем списке: «Индейцы, которых я знаю», а под ним – имя этого человека. Конечно, когда она его узнает поближе.

А еще Анни увидела в лавке женщину с красивыми белокурыми волосами и угрюмым лицом. Она была на сносях. На ее бедро уселся верхом ребенок, достаточно большой, чтобы ходить. Ухватив мать за волосы, как за вожжи, он время от времени бил ее пятками с криком: «Н-ну», словно она была лошадкой.

– Да? – спросила женщина. Это слово прозвучало как вызов. Анни попросила пачку сигарет. Женщина положила пачку на прилавок. – Десять центов. Две за девятнадцать. – Анни взяла две, в восторге оттого, что сэкономила пенни.

– У вас тут мило, – заметила Анни.

Мужчина и женщина переглянулись, как будто она сказала что-то удивительное.

– Ты ублюдок! – вдруг воскликнула женщина.

Анни была шокирована, и ее лицо залилось краской. Но оказалось, что это относилось к ребенку, который укусил мать за ухо.

Теперь у Анни был еще один подзаголовок для ее списка: «Странные матери». А ниже она напишет: «Мать, которая называет своего ребенка ублюдком».

– Ты только подумай, – сказала она Карлу в тот вечер, – мы сэкономим полцента на каждой пачке. Правда, с этими людьми трудно будет подружиться. Но я буду стараться.

– Ты просто выжди, Анни. Пусть они начнут первыми. Если они захотят дружить, то сделают это по-своему. Они думают, что ты из университета, а здесь не особенно любят университетских. Так что не переживай насчет того, чтобы подружиться с кем-нибудь в Лопине.

На следующее утро, нагруженная вещами, которые нужно было перенести в коттедж, Анни зашла в лавку Генри. Она купила полфунта кофе, коробочку чернослива и буханку хлеба.

– Как лучше всего сварить кофе, Генри? И скажите мне это сейчас, а не завтра.

– Вы не умеете варить кофе?

– Послушайте, Генри! Я же не сказала «как» – я сказала «лучше».

– Чтобы сварить две чашки кофе, берете три чашки воды. Когда вода закипит, всыпьте три столовых ложки кофе. Варите до тех пор, пока на поверхности не образуется шоколадная пенка, затем снимите с плиты и влейте немного холодной воды.

– Но я люблю горячий кофе.

– От холодной воды осядет гуща. Что касается чернослива, читайте инструкции на коробке, а хлеб режьте ножом.

– Прекратите, Генри. Я же не настолько глупая.

– Я буду скучать по вам, Анни.

– О, мне придется приходить в кампус два раза в неделю, и я буду заглядывать к вам. Оттуда всего два квартала.

– Но это не то же самое. Вы уже не сможете забежать за джемом в тот момент, когда я закрываю лавку.

– Да, не смогу, – сказала она. – Но такова жизнь.

Он согласился, и на этой философской ноте они горячо пожали друг другу руки, словно расставались навеки.

– И еще одно, Генри. Зачем нужно три чашки воды и три ложки кофе, чтобы сварить всего две чашки?

– Я скажу это в следующий раз, когда мы увидимся, – пообещал он.

Среди вещей, которые Анни принесла в коттедж, была картонка с ее летними платьями, которые прислала по почте мать. Два из них – бумажные, в красную и синюю клетку – были слишком поношенные, чтобы надеть. Из юбок Анни сделала занавески для кухни: синюю на одно окно, красную – на второе. Она была неважной швеей. Загнув край материи на один дюйм, она сметала на живую нитку. К счастью, к окнам были прикреплены карнизы, и она повесила занавески. Они выглядели прекрасно, но их нужно было погладить. Это напомнило Анни, что ей нужен утюг для рубашек Карла.

На ланч у нее был чернослив, кусок хлеба, разогретый в духовке, и две чашки кофе. Она долго сидела за столом, гадая, куда деваются третья чашка воды и третья ложка кофе. Каким образом три чашки воды превращаются в две? Наконец она поняла. Влажная гуща поглощает много воды, а часть уходит в пар. «Как много нужно узнать, – подумала она. – Я умру и меня похоронят, прежде чем я узнаю хотя бы половину».

Она пошла в Лопин, чтобы купить яйца себе на ужин. На этот раз ребенок сидел верхом на другом бедре матери, а мужчина делал фарш для гамбургеров. Анни попросила отпустить ей четыре яйца, и женщина положила яйца и бумажный пакет на прилавок. Анни выложила на прилавок десять центов.

Укладывая яйца в пакет, Анни спросила:

– В городе есть промтоварный магазин?

Мужчина перестал молоть мясо, и они с женщиной переглянулись. Затем женщина ответила:

– В двух кварталах.

Мужчина протянул руку и сказал:

– В ту сторону.

Анни поблагодарила их. По пути она ущипнула дитя за голую ножку. Быстрее молнии женщина переместила ребенка на другое бедро, подальше от Анни.

– Извините, но он такой хорошенький, – оправдывалась Анни.

«По крайней мере, они как бы со мной поговорили», – подумала она, выходя из лавки.

Эгги Лопин, старая дева, владелица промтоварного магазина, стала следующей в списке Анни. У мисс Эгги было старческое лицо и вечно юное тело. Она как бы остановилась в том месте, где ручей сливается с рекой. Маленькие твердые шишки так и не стали грудями, бедра не раздались, чтобы обозначилась талия, а ноги были тонкие и прямые, как у ребенка. Ее окутывала аура ожидания, как будто она могла расцвести в любой момент.

В отличие от четы бакалейщиков, мисс Эгги была очень болтлива. Директор средней школы приходился ей племянником, и у него была университетская степень. Поэтому мисс Эгги считала, что принадлежит к университетскому городку. Анни спросила ее о владельцах бакалейной лавки.

– Эти Лопины! Видите ли, моя дорогая, он частично индеец, а она – белая женщина. И она слишком гордая, чтобы выйти за него замуж. Так что они просто живут вместе и производят на свет детей. Чего только не сделает женщина, чтобы не поступиться своей гордостью!

Анни рассказала мисс Эгги, что они с мужем собираются завтра переехать в маленький коттедж.

– Слава богу! – воскликнула мисс Эгги. – Если бы вы знали, что творится в этом коттедже, когда в нем никто не живет! Видите ли, моя дорогая, я прогуливаюсь там после того, как закрываю магазин. И я заглядываю в окно спальни – просто чтобы проверить, все ли в порядке. О, я видела там такое! – Она воздела руки и закатила глаза. – Там грешат, моя дорогая. Я бы не осмелилась вам рассказать. – Но она все-таки рассказала и посоветовала Анни купить новый матрас. У нее есть в задней комнате хороший матрас, и она бы продала его недорого.

Но Анни не нужен был новый матрас. Ей нужны были две простыни, две наволочки, два купальных полотенца и два кухонных. Ей чуть ли не пришлось упрашивать мисс Эгги продать ей эти вещи. Эта женщина предпочитала беседовать, а не продавать. Анни осведомилась, где можно купить подержанный утюг. Мисс Эгги посоветовала ей зайти в магазин старых вещей за углом. Анни ушла – но не раньше, чем мисс Эгги рассказала ей все о владельце этого магазина.

На самом деле это был не магазин, а просто лавочка старых вещей. В углу Анни обнаружила ржавый утюг, и мужчина запросил за него пятнадцать центов. Он принялся счищать с утюга ржавчину куском наждачной бумаги.

– Как мило с вашей стороны, что вы делаете это для меня, – заметила она. Он немедленно вручил ей утюг и наждачную бумагу. «А все мой болтливый рот, – подумала она. – Теперь придется чистить утюг самой».

И тут Анни увидела качалку. Она была в хорошем состоянии – только одну из четырех ножек заменили палкой из другого дерева. Качалка стоила один с половиной доллар. Анни заплатила двадцать пять центов, пояснив, что муж отдаст остальное, когда придет за качалкой. Затем она написала расписку в получении двадцати пяти центов и попросила продавца поставить свою подпись. Он поставил на бумаге крестик.

Следуя указаниям на коробочке, Анни положила чернослив в кастрюльку, налила туда чашку воды и накрыла крышкой. Затем она поставила кастрюльку на печку сзади, чтобы чернослив медленно тушился. Вынув новые простыни и наволочки, она застелила постель. Но сначала она проверила окно в спальне. Да, подоконник был низким, так что даже такая маленькая женщина, как мисс Эгги, могла заглянуть в окно. «С этим нужно что-то делать, – решила Анни. – Иначе при свете луны мисс Эгги сможет заглядывать в окно и наблюдать, как мы грешим». Она повесила на карнизы для штор два банных полотенца.

Анни взглянула на матрас, на котором, как утверждала мисс Эгги, так много грешили. Он показался Анни довольно невинным. Однако она решила перевернуть его, чтобы отделаться от мысли, что им пользовались другие пары.

Это была тяжкая задача. Она тянула и тащила изо всех сил и сломала два ногтя, прежде чем удалось перевернуть матрас. Обессилев, Анни бросилась на кровать. Она раскраснелась, сердце бешено колотилось. Но вскоре она расслабилась, и ее сморил сон. И тут зазвонил телефон. Его хриплый звонок разносился по всему коттеджу, настоятельно требуя внимания. Анни встала и подошла к телефону.

– Кто это? – спросила она.

– Это я. Я звоню в перерыве между занятиями. Как дела?

– Карл! Они не женаты!

– Кто не женат?

– Бакалейщики.

– Анни, это не наше дело.

– Но у них уже есть ребенок, и второй на подходе. Дети вырастут незаконнорожденными.

– Прекрати волноваться. Они женаты.

– Но мисс Эгги сказала…

– Кто? Впрочем, неважно, кто это сказал. Они женаты.

– Нет, не женаты, потому что она гордая.

– Послушай, Анни, если они живут вместе определенное количество лет и у них есть дети, то, согласно общему праву, они считаются женатыми.

– Честно, Карл?

– Честно. Так что перестань волноваться.

– Но…

– Послушай, Анни, я звоню, чтобы сказать, что буду дома немного позже.

– Наш последний вечер в нашей комнате!

– После закусочной мне нужно сходить в клубное здание, чтобы подбросить угля в огонь.

– Карл, я сама это сделаю. В любом случае я буду здесь до наступления темноты. – Ей хотелось еще поболтать, но ему нужно было бежать на занятия.

Вместо покрывала она положила на кровать подаренное на Рождество одеяло. Казалось, от этого в холодной комнате сразу стало теплее. Анни выгладила занавески и снова их повесила, потом приготовила себе ужин. Положив два яйца в кипящую воду, она вынула одно через три минуты, а второе – через пять. То, которое варилось три минуты, получилось жидковатое, а то, что варилось пять минут, – крутое. «Значит, нужно варить четыре минуты, – заключила Анни. – Теперь я буду всегда варить их четыре минуты. Кто сказал, что трудно готовить?»

На ужин у нее были яйца, тушеный чернослив, две чашки кофе и кусок хлеба. Она гордилась своим ужином. Из этого также получился бы прекрасный завтрак, подумала она. Подбросив уголь в топку клубного здания, она пошла домой.

Поскольку завтра ей нужно было работать в «центовке», а прямо оттуда отправиться в новый дом, Анни попрощалась с миссис Хэнсмон. Прощание было со слезами. Анни обняла хозяйку и заплакала, когда та сказала, что ей будет не хватать бесед с Анни. Она поклялась навещать миссис Хэнсмон. Хозяйка сказала, что они могут снова занять свою комнату в любое время, предупредив за день.

И в последний раз Анни пришлось забежать в бакалейную лавку перед самым закрытием.

– Баночку малинового варенья, Генри, в память о прежних временах.

Он не позволил ей заплатить – в память о прежних временах. Они снова горячо пожали друг другу руку, словно расставаясь навсегда.

Анни сняла свой медальон и попросила Карла снова ей надеть, как он это сделал в день их свадьбы. А еще она попросила, чтобы он покачал ее в последний раз в их комнате. Но сначала ей нужно принять ванну, сказал он: ее руки выпачканы угольной пылью. Анни объяснила, что подкладывала в топку угли один за другим. А почему же она не брала каждый уголь куском бумаги? Потому что не додумалась, ответила она. Человек не может родиться, зная всё, не так ли?

Она так долго была в ванной, что Карл начал беспокоиться. У нее такой усталый вид! А что, если она заснула в ванне, полной воды? Что, если… Карл помчался через холл к ванной комнате. Он стучал в запертую дверь и просил, чтобы Анни открыла. Она внезапно открыла дверь, и он влетел в ванную, чуть не упав. В ванне не было воды, но в ней был черный ободок. Анни оттирала его туалетной бумагой, поскольку не хотела пачкать полотенце хозяйки. Карл принялся помогать, и они извели почти весь рулон.

Потом он качал ее и гладил, а она подробно рассказывала обо всех событиях дня. Карл слушал, и ее тихий голос чуть не усыпил его.

– И, Карл, сегодня я научилась готовить! – объявила она с торжествующим видом.

– Это хорошо, – сонным голосом ответил он.

* * *

Карлу потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к бумажным занавескам – в синюю клетку на одном кухонном окне и в красную на другом. Но Анни гордилась этими занавесками. Она выразила уверенность, что ни у кого в мире нет таких занавесок. Карл сказал, что не сомневается в этом. Экономя топливо, они жили на кухне, закрывая дверь в неотапливаемые комнаты. Спальня всегда была ледяной, и они попробовали надевать на ночь нижнее белье, подаренное Карлу на Рождество. Но от шерстяной материи у Анни был зуд, и она постоянно чесалась, не давая Карлу спать. А ему пришлось отказаться от этого белья, так как пуговицы на кальсонах впивались в тело.

Они вместе принимали душ в соседних кабинках в клубном здании. Анни была в восторге от душа, потому что, в отличие от ванны, потом не нужно было ничего отмывать. Как следует растеревшись, они одевались и наперегонки неслись по снегу в коттедж, чтобы не простудиться.

Анни научилась делать простые блюда. Обычно она днем ставила всё в духовку, чтобы еда готовилась до самого ужина. Однако она была непреклонна в одном вопросе: отказывалась жарить что бы то ни было. У нее даже не было в доме бекона, потому что запах жира напоминал ей о мистере Феликсе и его черепаховом супе.

Карлу стало легче. Он отказался от работы в закусочной, потому что им хватало его пяти долларов в неделю за газеты и двух долларов Анни в «центовке». Теперь он мог заниматься в те часы, которые отнимала работа в закусочной. Почти всегда он возвращался домой в четыре часа, самое позднее в пять. Карл прикрепил кнопками к доске объявлений записку, в которой говорилось, что он дает уроки за пятьдесят центов в час. Поскольку близились экзамены середины года, многим студентам из братства нужен был репетитор. Таким образом, Карл зарабатывал пару долларов дополнительно.

Все было просто прекрасно. За исключением того, что у Анни была задержка на неделю.

12

Анни была так занята переездом, обустройством коттеджа и новыми знакомствами, что не обратила особого внимания на задержку. Задержка на пару дней? Такое случалось и раньше, не так ли? Да, но тогда она не была замужем! А теперь совсем другое дело. Когда месячных не было уже две недели, она начала волноваться. Ее первым побуждением было рассказать Карлу. Но на него надвигались экзамены середины года, и эта новость могла помешать ему готовиться. А может быть, это ошибка и в следующем месяце все как-нибудь уладится само собой? Так зачем же напрасно огорчать Карла?

Двухнедельная задержка не обязательно означает, что она беременна. Возможно, это ошибка. Это должно быть ошибкой. Все так хорошо шло! У них свой собственный маленький дом, они вместе завтракают и ужинают и проводят вдвоем больше времени; им вполне хватает общего заработка в семь долларов в неделю; а еще она собирается посещать занятие по драматургии. Все было так чудесно, если бы только…

«Пожалуйста, Боже, – молилась она, – не дай этому случиться. Только не сейчас. Дай нам год отсрочки. Всего один год. И я больше не попрошу тебя ни о чем, никогда в жизни. А еще обещаю Тебе навсегда перестать писать, если только Ты…»

Мистер Хейз обращался с Анни как с настоящей студенткой, которая собирается получить степень. Это были довольно необычные занятия. Преподаватель и студенты сидели все вместе в передней части комнаты и беседовали о драматургии. Они говорили о пьесах и драматургии, о теме и описании характеров, о кризисе и кульминации, о названиях и репликах под занавес, а также о диалоге – особенно о диалоге. Казалось, они просто друзья, собравшиеся на вечеринку. Анни наслаждалась этими занятиями.

Она всей душой полюбила драматургию. Ей легко давался диалог. Ее короткие, зачастую незаконченные предложения были в пьесе достоинством, а не недостатком. Ей превосходно удавалось описание характеров, и у нее было безошибочное чутье относительно кризиса, который она умела легко перевести в кульминацию.

Ей открылся целый мир чтения: Анни читала все пьесы, какие могла достать. Ее любимыми были «На дне» и «Скачущие к морю»[19]. Она чуть не наизусть запомнила последнюю пьесу. Так как нельзя было держать книгу вечно, то она переписала всю пьесу и вставила в свой блокнот с отрывными листами. Да, она обещала своему Богу, что не будет писать, если… «Но Он не станет возражать, – подумала она, – если я перепишу чью-нибудь пьесу».

Примерно в середине февраля она уже знала, что беременна. Ее первой мыслью было скрыть это от Карла, чтобы он спокойно прожил еще несколько месяцев. Беременность не будет заметной до лета, а к тому времени он уже закончит третий курс. Но ей нужно сходить к доктору – не ради себя, а ради ребенка. Так что просто придется сказать Карлу. Может быть, все не так плохо. Она может продолжать работать в «центовке» раз в неделю, до летних каникул. Карл закончил бы свой предпоследний курс, а летом смог бы найти постоянную работу.

Но как же быть с его последним годом в университете? Малыш родится осенью. Наверно, Карлу не удастся закончить последний курс, имея такое бремя: жену и ребенка. Ну что же, они проведут лето вместе, а когда начнется его последний учебный год, она уедет домой рожать.

Но как же она сможет поехать домой? Ведь там Дэн! Она поморщилась при мысли о непристойных шуточках, которые он непременно будет отпускать по поводу ее беременности. И даже если она смогла бы терпеть отчима, примет ли ее мать? Анни как будто слышала ее слова: «Сама заварила кашу, сама и расхлебывай». Или: «А я тебе говорила! Но нет, ты не хотела слушать! Отправляйся обратно к своему мужу. Это он должен заботиться о тебе и содержать тебя и ребенка. Он – а не я!»

Анни слышала и свой умоляющий голос: «Если ты позволишь мне остаться, мама, я не буду мешать. Я не буду ссориться с Дэном. Буду присматривать за мальчиками, чтобы вы с Дэном могли выбираться из дому по вечерам. Я буду делать всю работу по дому и стряпать. Теперь я умею готовить. Мама, я люблю тебя, а ты должна любить меня!»

Другим вариантом был уход Карла из университета на год. Но если он это сделает, то сможет ли вернуться? Все деньги, которые он заработает за этот год, уйдут на жизнь, на счета от доктора и из больницы, а также на все необходимые вещи для малыша. А на оплату обучения денег не останется.

И даже если бы ему удалось вернуться в университет через год – даже если бы ему удалось! Сможет ли он наверстать упущенное? Карл обладает упорством. Он изо всех сил старается стать юристом. А если он уйдет из университета, то будет изо всех сил стараться стать кормильцем. И тогда великая цель его жизни изменится: это будет не юриспруденция, а содержание жены и ребенка.

Нет! Ему нужно закончить университет, а она должна вернуться домой. Это единственный вариант.

Придется сказать Карлу прямо сейчас. Как бы это получше сделать? Как сообщить эту новость, чтобы ему было полегче? У Анни была теория, что за все в жизни бывает компенсация. Вот как она рассуждала: нет худа без добра. И эту теорию очень хорошо подтверждали «На дне» и «Скачущие к морю». В пьесе «На дне» люди оказываются на самом дне, но у них есть компенсация: они не могут пасть еще ниже. А в «Скачущих к морю» мать говорит:

Они ушли все –

и море больше ничего не может мне сделать.

Да, Мории уже не нужно плакать и молиться, когда в море начинается шторм. У нее больше нет сыновей, которых могло бы отнять море. И это ее компенсация.

Но какая же компенсация у Карла? И у нее? У них обоих чудесная компенсация: из их любви возникнет человеческое существо. Живая душа, которую нужно любить и защищать. Новая жизнь, нуждающаяся в заботе.

«Я буду ей читать каждый день, – мечтала Анни, – пока она не научится читать сама. Потому что я хочу, чтобы она росла начитанной девочкой. А еще цвета. Я куплю набор акварельных красок, вложу кисточку в ее маленькую ручонку и буду ею водить. А когда на бумаге останется след, я скажу ей: „Это голубой, дорогая, как небо. А это красный, как красная роза“».

Но как насчет маленьких, индивидуальных компенсаций? Что касается нее, то ей больше не нужно беспокоиться, не беременна ли она. Теперь она знает! А это своего рода облегчение. И она снова может писать! Ее обещание Богу больше недействительно.

Мистер Хейз все время убеждал ее написать пьесу. «Я напишу одноактную пьесу и назову ее „Брак“. Тот судья с большим животом будет замечательным персонажем, и деловитая служащая тоже. А мисс Эгги станет прототипом мисс Ви – болтливой, как мисс Эгги. Я разделю сцену на две части. В одной будет только конторка, чтобы было понятно: это офис судьи. Там и начнется пьеса. А потом на той половине погаснет свет, и действие продолжится на второй. Там будет кухонный стол со стульями, и два маленьких мальчика будут есть овсянку. А еще там будут девушка, ее мать и отчим, и по их беседе вы поймете, почему девушка оставила дом в восемнадцать лет. Это станет для девушки компенсацией, и…»

Сейчас у Анни имеется две компенсации. Однако будет трудно найти компенсацию для Карла. Она подумала о презервативах. Карл терпеть не может ими пользоваться, и теперь ему не придется это делать. Это маленькая компенсация. А еще деньги, которые они сэкономят, поскольку не нужно будет покупать…

И вдруг Анни громко рассмеялась. Это был истерический смех. Ну надо же, думать в такое время о том, что они сэкономят несколько пенсов!

Она решила сказать Карлу сегодня вечером. Его экзамены закончились, и завтра суббота – значит, у него нет занятий. Но сначала она приготовит вкусный ужин, а уж потом скажет ему.

Анни купила в бакалейной лавке две свиные отбивные и два яблока для пирога. А еще – помидор. Это была роскошь: целых десять центов! Но как обрадуется Карл!

Поддавшись порыву, Анни попросила:

– Вы позволите мне подержать его минутку? Я не держала на руках детей с тех пор, как была девочкой. Мне бы хотелось снова это почувствовать.

К ее удивлению, женщина ответила:

– Можете подержать его. – Она поцеловала дитя, прежде чем передать Анни. – Его зовут Лестер, но мы называем его Лесс.

Ребенок вовсю пытался усесться, но у Анни были слишком худые бедра. Талия все еще была тоненькая, и ребенок обхватил ее ногами. Он повис на шее у Анни, как обезьянка на дереве. Заглянув ей в ухо, он попытался сунуть туда нос. Когда это не удалось, он начал лизать ухо. Анни засмеялась, женщина улыбнулась, а мужчина за прилавком на секунду поднял глаза.

– Скажите мне одну вещь, миссис Лопин, – сказала Анни. – Как может девушка или женщина, у которой не было детей, знать наверняка, что у нее будет ребенок?

Женщина прямо перешла к самой сути:

– Вас тошнит по утрам?

– Нет.

– Тогда у вас будут трудные роды. – И, словно сказав слишком много и рассердившись на себя, женщина выхватила малыша из рук Анни. – Послушайте, миссис… – Она замолчала.

– Вы не могли бы называть меня Анни? Пожалуйста!

– Послушайте, Анни. Если вам захочется что-нибудь узнать, спрашивайте меня.

– О, спасибо. Я просто умираю от желания с кем-нибудь поговорить об этом. Я даже не сказала мужу. Вы первая, кому я сказала.

Женщина сделала паузу, а потом сказала:

– Меня зовут Голди. Назвали так из-за моих волос, знаете ли. – И она дотронулась до своих красивых золотистых волос[20].

Анни нежно прижимала к груди покупки по пути домой. «Мы друзья! – думала она. Теперь у меня есть друг. Это уже целых три компенсации».

Карл вернулся домой в приподнятом настроении.

– Угадай, дорогая! Угадай, в чем дело!

– И в чем же, Карл?

– Я сдал все экзамены на «отлично»! – Он поднял Анни и закружил ее, потом поставил на пол. – И угадай, что еще.

– Скажи мне.

– Я попал в Список декана!

– Это что-то важное?

– Это большая честь. Декан вызвал меня в свой кабинет, пожал руку и назвал Карлом. Знаешь, в прошлом году, когда тебя здесь еще не было, у меня было полно времени для учебы. И тогда не приходилось слишком уж беспокоиться о деньгах. Однако мне никогда не удавалось попасть в Список декана. Декан сказал, что это твое влияние. Хорошее влияние, сказал он.

«Как трудно сказать ему, – подумала Анни. – Ужасно трудно!»

Она сжимала печеные картофелины, пока они не раскрылись, и положила внутрь по кусочку масла. А еще она посыпала их паприкой – как в шикарных ресторанах, сказала она Карлу. Свиные котлеты подрумянились в духовке как раз в меру. А охлажденные ломтики помидора! Карл совсем расчувствовался из-за них. И яблочный пирог с корицей! Как Анни догадалась, что он любит яблочный пирог именно с корицей? А есть еще немного этого хорошего кофе? Есть. Можно взять еще кусок этого пирога? Или она собирается оставить его на завтра? Нет, не собирается.

Наевшись до отвала, Карл откинулся на спинку кресла и вздохнул с умиротворенным видом.

– Если бы жизнь всегда была такой, как сейчас! Тогда я бы больше ничего не просил. Это лучше, чем быть губернатором.

«Я не могу сказать ему сегодня, – подумала она с тоской. – Нет! Только не сегодня вечером». Анни печально покачала головой.

Он обнял ее:

– Что такое, дорогая? Что тебя беспокоит? Скажи мне.

– Ничего. Я просто подумала… Карл, пока я завтра буду на работе, почему бы тебе не сходить на каток?

– Мне будет неловко развлекаться, когда ты работаешь.

– Ты это заслужил. Ведь ты получил высокие оценки и попал в тот список. Вознагради себя за это.

– Вот что я тебе скажу. Я покатаюсь часок и встречу тебя возле «центовки» после работы. И мы где-нибудь поужинаем, чтобы тебе не пришлось стряпать после того, как ты простоишь на ногах целый день в универмаге.

– Мы поужинаем в закусочной. Мне бы хотелось снова увидеть миссис Ридински.

– Хорошо! О, я забыл тебе сказать: она живет в Лопине. Может быть, ты как-нибудь навестишь ее в свой выходной?

– С удовольствием. Где она живет?

– Мы спросим у нее, когда увидим. – Помогая Анни мыть посуду, он сказал: – Знаешь, мне будет не хватать всего этого, когда через пару недель нам придется вернуться к миссис Хэнсмон.

«Вот тогда-то я ему и скажу, – решила она. – В любом случае мы оба будем расстроены из-за переезда, и вполне можно будет сообщить новость о ребенке».

Анни подождала две недели, оставшиеся до того момента, когда их попросят освободить коттедж. Между тем она написала одноактную пьесу о свадьбе. Это была первая пьеса, представленная в том семестре. Когда мистер Хейз читал ее вслух в классе, она показалась Анни совсем неплохой. Она ощущала удовольствие, когда студенты смеялись над чем-нибудь забавным, что изрекала мисс Чип (она же мисс Эгги). Мистер Хейз сказал группе, что первая представленная пьеса задала высокую планку. Он надеется, что драматург сможет удержаться на том же уровне.

Анни бежала всю дорогу до дома, торопясь ответить на этот вызов новой пьесой. Местом действия были трущобы в Бруклине. Персонажи, пара бомжей без имени, ночевали в подвалах. Они каждый раз меняли место, чтобы их не поймали. И просили милостыню на улицах, притворяясь слепыми.

Эту пьесу плохо приняли. Она подверглась суровой критике, и, что еще хуже, над ней смеялись. Название «Огрубевшая плоть» вызвало взрыв смеха, когда один студент сказал, что это звучит как пьеса о мозолях. Реплика под занавес еще больше всех развеселила. Один из бомжей был найден мертвым в подвале. Его вынесли на улицу и уложили на тротуаре. Какой-то человек в толпе, окружившей труп, сказал: «Ну что же, однажды нам всем придется уйти». Занавес.

Это было унизительно, и Анни стало стыдно. Мистеру Хейзу с трудом удалось утихомирить группу.

– Я буду очень суров, – сказал он, – потому что знаю: этот автор способен работать лучше. – Способен работать лучше! Анни стало чуть легче. – Эта пьеса – слабое подражание пьесе «На дне», – продолжил он. Анни хотелось провалиться сквозь землю. – Здесь сочетание грязи и сентиментальности, а эти две вещи плохо сочетаются. Однако, – тут Анни еще больше приободрилась, – диалог совсем неплох.

Она ухватилась за эту маленькую похвалу: диалог совсем неплох. Стыд сменился самокритикой. Да, она была слишком самоуверенной. Полагала, будто ей известно всё, что нужно знать о драматургии. Но нужно еще многому учиться. «И я буду учиться. К концу семестра…»

Но сможет ли она закончить этот семестр? Когда беременность станет заметной, придется уйти. Беременная женщина не вписывается в группу молодых людей с резкими голосами и любопытных девушек. Сколько же времени имеется в ее распоряжении, чтобы научиться писать одноактные пьесы?

* * *

– Голди, когда у меня станет заметно? – спросила она бакалейщицу.

– В пять месяцев. – Анни сосчитала. «Это будет в мае. Значит, мне не удастся закончить», – подумала она. – Но, – добавила Голди, – вы такая тощая, что станет заметно только в шесть месяцев.

Июнь! Тогда еще можно успеть.

– Честно, Голди?

– Я же сказала.

Анни похлопала ребенка по спинке.

– Твоя мама сделала меня очень счастливой, – сказала она ему.

Анни ходила на занятия в библиотеку, время от времени забегала к миссис Хэнсмон и не забывала о Генри. Пару раз она заглядывала на пять минут в цветочный магазин, чтобы проверить, как подвигается дело с «Осквернением леса».

Карлу она казалась более спокойной. Она не так много с ним говорила, не задавала столько вопросов. Казалось, будто он каким-то образом ее теряет. Уж эти его старые страхи! «Мне не следует так поощрять ее в этих занятиях драматургией, – подумал он. – Так можно и потерять жену». Но потом он устыдился этих мыслей.

Февраль закончился преждевременной оттепелью. Снег растаял, чаще светило солнце. Однажды днем три мальчика из средней школы в бейсбольных униформах зашли и спросили Анни, не знает ли она, где тренер.

В тот вечер она сообщила Карлу, что, вероятно, прибыл новый тренер. Карл сказал, что будет чертовски трудно переправить все эти книги обратно к миссис Хэнсмон. «Интересно, удастся ли вернуть качалку в лавку старых вещей?» – подумала Анни.

– Странно, что нет никаких вестей от директора школы, – сказала она.

– Я увижусь с ним завтра. Мне нужно знать наверняка, потому что пора разведать насчет возвращения на работу в закусочной.

– Тебе будет жаль отсюда уезжать, Карл?

– Ты же знаешь, что жаль. Но я был к этому готов. Когда готов к чему-то, тогда легче.

В этом что-то есть, подумала она. Может быть, она должна попытаться подготовить его к новости о ребенке.

– Карл, предположим – просто предположим, – что однажды я говорю тебе: у меня будет ребенок. Что бы ты сказал первым делом?

– Я бы сказал: черт бы подрал эти аптеки со сниженными ценами! – Он ухмыльнулся.

К вечеру снова похолодало. Анни начала готовить ужин. Когда зазвонил телефон, она услышала на кухне, как Карл говорит:

– Как дела, мистер Лопин? Я собираюсь повидаться с вами завтра по поводу нового тренера.

Анни зашла в холодную жилую комнату и встала рядом с Карлом. Она слышала приглушенный голос директора, но не могла разобрать слова.

Карл долго слушал, затем сказал:

– Ну что же, это прекрасно, мистер Лопин. Просто чудесно! – Карл снова молча слушал, потом сказал: – Я буду рад, мистер Лопин. Мы, конечно, ценим это. – Снова послышался приглушенный голос мистера Лопина, затем Карл ответил: – Большое спасибо. До свидания, мистер Лопин. – Он повесил трубку и с радостной улыбкой повернулся к Анни: – Послушай, любимая! Нам не нужно переезжать. У нового тренера жена и трое детей, так что коттедж слишком мал для него. И мистер Лопин сказал, что мы можем здесь оставаться, сколько хотим! Конечно, мне придется выполнять немного больше работы: содержать поле в порядке, делать уборку в клубном здании и собирать билеты, когда будут матчи, и…

Сейчас, подумала Анни. Сейчас! Пора сказать ему и покончить с этим.

– Карл, у меня будет ребенок.

Он не понял:

– Конечно, я знаю, что ты хочешь ребенка. Но только давай не прямо сейчас. У нас еще есть время. Подождем до тех пор, когда у меня будет практика.

Анни начала бить дрожь. Это будет труднее, чем она думала.

– Как ты дрожишь! Почему ты носишь тонкие летние платья в этом холодном доме? Почему бы не надеть шерстяную юбку и свитер?

– Мне приходится их беречь для занятий в университете.

Он повел Анни на кухню, где было тепло, и растер ее холодные руки.

– Карл, послушай меня. Пожалуйста, послушай. Я беременна. – Она повысила голос: – Беременна! Ты понимаешь?

Он уронил руки и отступил на шаг.

– Что ты сказала? – спросил он в замешательстве.

– У меня будет ребенок!

Он сказал то, что говорили до него многие мужья:

– Ты уверена?

– Уже два месяца.

– Понятно, – сказал он тихо. – Э-э… Я сейчас вернусь, любимая. Мне нужно проверить топку.

Не было никакой необходимости проверять топку в раздевалке, но Карлу нужно было побыть несколько минут одному, чтобы все обдумать. Он присел на одну из узких скамей.

«Как же это могло случиться? Я принимал меры предосторожности. Нам придется туго, очень туго. Вряд ли она понимает, насколько туго. Или понимает? Бедная малышка! Держала это в тайне и переживала одна! Ну что же, я должен взять себя в руки. Нельзя допустить, чтобы она расстраивалась».

Он поспешил вернуться в коттедж.

– Дорогая, почему ты мне не сказала? Я имею право знать. Тебе не следует чересчур оберегать меня. Я мужчина, а не ребенок. Я твой муж, а не сын.

– Я боялась, что ты огорчишься.

– В любом случае я всегда из-за чего-нибудь огорчаюсь. Так пусть же это будет что-то важное. Ты себя хорошо чувствуешь? – вдруг спросил он.

– Я чувствую себя прекрасно.

– И ты хочешь этого ребенка?

– Очень! Не могу дождаться!

– Это хорошо, любимая. Теперь я поразмыслю…

– Я уже все продумала, Карл, – перебила Анни. – Мы будем вместе до сентября. А потом я уеду домой и буду там рожать. И ты сможешь спокойно доучиться последний год и снова будешь жить в общежитии. Мы расстанемся всего на год, и я буду писать тебе каждый день, и…

Внезапно Анни не выдержала и, заплакав, обняла его.

– Но я не хочу возвращаться домой, – рыдала она. – Я хочу остаться с тобой… Хочу остаться с тобой. – Она безудержно рыдала. Чтобы отвлечь ее, Карл притворился рассерженным.

– Господи, Анни, с какой стати ты строишь дурацкие планы, не спросив меня? «Сделаю это, сделаю то!» Я мужчина в доме. И это я решаю! По крайней мере, дай мне шанс. Я попытаюсь справиться с ситуаций. – Ее рыдания начали затихать. – Посиди у меня на коленях, любимая.

Он качал ее и гладил, пока она не успокоилась. Наконец она судорожно вздохнула и затихла.

– Послушай, дорогая, ты не поедешь к своей матери. Ты моя жена и принадлежишь мне. И не говори об общежитии. Я хочу жить с тобой. Анни, я не могу без тебя! Я хочу беседовать с тобой… спать с тобой…

– Но как же мы сможем…

– Успокойся. С этой минуты я буду заботиться обо всем.

Анни помолчала, потом заметила:

– Но, Карл, ты ничего не сказал о моем ребенке.

– Я еще не вполне проникся. Ведь я знаю о нем всего десять минут, а ты – целых два месяца. И ты держала это в секрете! Да, ты исключила меня – и продолжаешь это делать. Ты ведешь себя так, словно ребенок только твой. Ты говоришь: «Мой ребенок», «У меня будет ребенок». Ты ни разу не сказала «наш ребенок» или «у нас будет ребенок». Не забывай, что он не только твой, но и мой.

– Карл, я не хочу сказать, что он принадлежит только мне. Просто я так выражаюсь. – У нее был усталый голос.

– Ты себя хорошо чувствуешь, Анни? – встревожился он.

– Я чувствую себя чудесно.

– Значит, я буду отцом! Вот это да! До меня только еще начинает доходить. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне нравится. Мысль о том, что у меня будет мой собственный сын…

– Наш собственный. Если это будет девочка, надеюсь, она будет похожа на тебя. Потому что ты красивее меня.

– Ты знаешь, Анни, мне бы хотелось отпраздновать.

– К сожалению, у нас только что закончилось шампанское. Но вот что я тебе скажу: сходи и купи бутылку безалкогольного пива, пока я готовлю ужин. И купи одну для меня. Немцы говорят, что пиво идет на пользу детям.

– Ерунда. Это просто реклама, чтобы продать побольше пива.

– Тогда купи мне колу.

Перед уходом он осведомился:

– С тобой будет все в порядке, пока меня нет?

– Ну конечно.

– Я хочу, чтобы с этой минуты ты очень бережно к себе относилась. Не перетруждайся. Бог с ним, с хозяйством.

– Карл! Может быть, ты еще скажешь, чтобы я не передвигала тяжелую мебель?

– Особенно тяжелую мебель. Не передвигай никакую тяжелую мебель.

– Спасибо, Карл! – Ее глаза наполнились слезами. – Мне так хотелось, чтобы кто-нибудь сказал мне это.

13

– Да, согласен, – сказал декан. – У нас действительно есть несколько женатых студентов. Но это зрелые люди, чьи жены уже закончили свое образование. Высокооплачиваемая работа позволяет им обеспечивать мужа. Либо этим студентам оказывают финансовую поддержку родители. И даже не возникает вопроса о том, имеют ли они право на финансовую помощь.

– Но, сэр, – возразил Карл, – наметилась определенная тенденция роста ранних студенческих браков. Муж и жена вместе поступают в университет либо женятся во время учебы.

– Да. И к сожалению, большинству приходится уйти из университета из-за финансовых трудностей.

– Но, сэр, в Справочнике университета нигде не сказано, что женатый студент не имеет права обратиться за ссудой. – У Карла был при себе этот справочник, и он процитировал: – «Финансовая помощь на обучение и необходимые учебники предоставляется почти каждому студенту, у которого отличная академическая успеваемость и определенные финансовые затруднения». – Карл закрыл книгу. – Мне кажется, что я подхожу под это определение, сэр.

– Вы не заметили слово «почти», Карл. «Предоставляется почти каждому студенту»… Оно означает, что мы можем подходить дифференцированно, если сочтем необходимым.

– Прошу прощения, сэр, но «почти» – двусмысленное слово.

– Верно. Я обращу на это внимание редакторов.

– Я полагаю, что подхожу с точки зрения академической успеваемости.

– Вне всякого сомнения.

– И ко мне также относится формулировка «определенные финансовые затруднения». – Карл сглотнул слюну. – У моей жены будет ребенок.

Брови декана поднялись от изумления.

– У Анни будет ребенок? – спросил он недоверчиво.

– В сентябре, сэр.

– Но она сама еще ребенок.

– Этой осенью ей исполнится девятнадцать.

– Она уже была у доктора?

– Еще нет, сэр.

– Это нужно сделать немедленно. Я предлагаю доктора Марсона. Это самый лучший гинеколог нашего штата. Он преподает на медицинском факультете, но при этом имеет небольшую частную практику. – Декан взял карандаш и спросил, когда Карл будет свободен завтра. Как выяснилось, последние занятия заканчивались в три. – Хорошо! Я договорюсь, чтобы он принял вас в три часа. – Декан записал время в блокноте, потом аккуратно положил карандаш на блокнот и надолго замолчал. Наконец Карл нарушил тишину:

– Я не смогу записаться на мой последний год, сэр, без ссуды на обучение и учебники.

– Скажите, вы собираетесь практиковать в этом штате?

– Да, сэр.

– Вы заключили брак в этом штате. Полагаю, ваш ребенок родится в этом штате?

– Конечно. И я буду впервые участвовать в выборах именно в этом штате. В конце следующего месяца мне исполнится двадцать один год.

– Хорошо! Думаю, вы можете считаться постоянным жителем этого штата. У нас университет штата, и мы заботимся о своих собственных студентах. Плата за обучение ниже для постоянных жителей штата. И я уверен, что можно будет устроить ссуду. Под три процента, с выплатой в течение десяти лет.

Это было неожиданно. Карл почувствовал такое облегчение, что не мог связать двух слов, выражая благодарность декану. Он благодарил за то, что тот включил его в свой список, за коттедж, за доктора, за ссуду, за занятия по драматургии, которые посещала Анни. Декан нахмурился и поднял руку, останавливая Карла:

– Мне сказали, что Анни – украшение класса по драматургии. Я надеюсь, она сможет закончить семестр.

– Она планирует закончить, – ответил Карл.

– Я рад это слышать. Очень жаль, что ей не удастся продолжать. По-видимому, у нее настоящий талант… – Он не закончил фразу. – Желаю удачи, Карл. – Затем он снял телефонную трубку, давая понять, что аудиенция закончена.

Карл курил в приемной, прикуривая одну сигарету от другой, пока доктор Марсон проводил предварительный осмотр Анни. Легкие, сердце, кровяное давление, рефлексы и так далее. Когда он закончил, медсестра повела Анни в прохладную кабинку, велела раздеться и помогла забраться на стол. Затем она прикрыла простыней наготу Анни, попросила расслабиться и ушла, сказав, что доктор осмотрит ее через несколько минут.

Анни никогда не проходила полный медицинский осмотр. Вообще-то она никогда не ходила к докторам – разве что из-за какого-нибудь пустяка. Уголек, попавший в глаз, удаление бородавки, прививка. И ее никогда не осматривали обнаженной. Она сильно смутилась и чувствовала себя не в своей тарелке.

Наконец вошел доктор, за которым следовала медсестра.

– Итак, миссис Браун, – бодрым тоном начал он, – попрошу вас передвинуться к краю стола, подняв колени. Вот так! Хорошо, а теперь вденьте ноги в «стремена». – Анни понятия не имела, где находятся стремена и что это такое. Сестра вдела ее ноги в «стремена», и вдруг доктор отбросил простыню и широко расставил ноги Анни.

– Нет! – закричала она. – Нет! Не надо! – Она сдвинула колени и уползла обратно, завернувшись в простыню.

– Ну-ну, миссис Браун… – пытался успокоить ее доктор.

– Может быть, она расслабится, если здесь будет ее муж. Я позову его, – предложила сестра.

– Не зовите его. Пожалуйста! – взмолилась Анни. Она не хотела, чтобы Карл увидел ее в такой ужасной позе. – Я сделаю все, что говорит доктор. – И она приняла прежнее положение.

– Молодец, – похвалил доктор.

Сестра передала ему инструмент. Анни вздрогнула от прикосновения холодного инструмента к сокровенному месту.

– Я знаю, это весьма непрезентабельная поза, – заметил доктор, – но она необходима.

Непрезентабельная. Это было новое слово для Анни. Его звучание полностью совпадает со значением, подумала она.

Вскоре все было кончено, и доктор удалился. Сестра помогла Анни слезть со стола.

– Ну вот, все не так уж страшно, не правда ли? – сказала медсестра.

– Да, – солгала Анни.

– Доктор хочет побеседовать с вами и с вашим мужем в своем кабинете, когда вы закончите одеваться.

Карл ждал ее в коридоре. Анни молча взяла его за руку и крепко за нее держалась, когда они вошли в кабинет.

– Ваша жена на третьем месяце, – жизнерадостно сообщил доктор. – Она в хорошей физической форме – с этой стороны беспокоиться не о чем. – Анни встревожили слова «с этой стороны». – Конечно, у нее очень узкий таз. – Анни задрожала от страха. – Но я не думаю, что у нас будут с этим слишком большие проблемы.

Он дал инструкции: показаться дантисту… пить много молока… из-за кальция, который ребенок берет из организма матери. Делать все, что она привыкла делать, но при первых же признаках усталости лечь и отдохнуть. Меню? Обычное. Но избегать пищи, от которой толстеют.

– Нам нужно, чтобы ребенок был маленьким, – пояснил он.

Анни снова затряслась от страха.

Карл спросил о цене.

– Моя цена, мистер Браун? Пятьдесят долларов. – Доктор заметил, как Анни и Карл обменялись взглядами. – Но не беспокойтесь об этом. Заплатите по ходу дела. Или, скажем, через год. Я могу подождать.

– Сколько стоит пребывание в больнице? – осведомился Карл.

– В частной клинике – десять долларов в день. – Анни тяжело вздохнула. – Однако я предпочитаю, чтобы мои пациенты ложились в университетскую больницу.

– Там тоже десять долларов в день? – спросила Анни.

– Нет, там бесплатно. За исключением обезболивания, особого меню… – Карл и Анни с сияющей улыбкой взглянули друг на друга. – При условии, – продолжал доктор, – при условии, что вы позволите двум моим выпускникам, интернам, наблюдать за процессом родов с начала до конца. Возможно, ассистировать…

– Я не хочу, чтобы какой-то студент экспериментировал с моей женой, – поспешно возразил Карл.

– Нет, нет! Принимать роды буду я. Мальчики могут помочь в обычных вещах… контроль во время предварительных схваток… проверка пульса… и все такое.

– Анни? – спросил Карл, показывая, что решение за нею.

«Десять долларов в день, – считала она. – Десять дней – сто долларов. Где же нам взять такие деньги?»

– Пожалуй, я не стала бы возражать, Карл, – сказала она.

– Вот это разумно, – одобрил доктор.

– Ты уверена, Анни? – спросил Карл.

– Уверена. Я доверяю доктору Марсону, потому что его рекомендовал декан.

Доктор накрыл руку Анни своею.

– Благодарю вас, миссис Браун.

– Я бы чувствовала себя как дома, доктор, если бы вы называли меня Анни.

– Тогда Анни, – согласился он. – Я буду как следует о вас заботиться, Анни.

14

«Весна на Среднем Западе, – писала Анни, – не приходит внезапно, как будто она ждала все это время за углом. Нет, ей требуется много времени, чтобы подготовиться. Во-первых, ей нужно сделать уборку после Зимы.

– Если у тебя еще остался снег, старуха, – говорит Весна Зиме, – избавься от него. Нечего держать его до следующего года. Да поживей! Я хочу скорее переехать.

И тут начинается настоящий снегопад. Старожилы сидят у печки и говорят: „Это последний привет Зимы“. Зима очень устала: шутка ли – избавиться от всего этого снега! Прихрамывая, она плетется на север, чтобы присоединиться к другим Зимам, которые там ждут.

Потом Весна кричит:

– Эй, Солнце! Давай!

Солнце наклоняется и изо всех сил дышит на снег, и он превращается в воду. Сначала Вода заливает подвалы домов, потом уличные канавы. И в конце концов она наполняет реку.

– Полегче, Весна, ладно? – просит Река. – У меня очень высокая вода. Больше я не могу принять.

Старожилы говорят:

– Такого сильного наводнения не было много лет! О нем пишут во всех газетах.

Весна говорит:

– Ладно, Солнце. Довольно! Скройся на несколько дней.

Весна призывает Четыре Ветра, и они все дуют разом.

– Эй, ребята, уберите эту грязь внизу, хорошо? И поживей! А то в этом году я запаздываю.

И Ветры дуют во все стороны. Они убирают воду, но при этом возбуждаются и сшибают крыши с домов, вырывают с корнем деревья и швыряют дома в Реку. Старожилы говорят: „Не удивимся, если будет снежная буря“.

Весна говорит:

– Потише, Ветры. Не перестарайтесь. А теперь можете удалиться. Но ты, Южный Ветер, задержись. Ты мне нужен.

– Я сделаю для тебя что угодно, Весна, только попроси, – говорит Южный Ветер.

– Хорошо! Доставь меня на место, мой мальчик, – только осторожно. И овевай меня, когда я буду на месте.

И вот уже Весна».

– Наконец-то весна, – говорит Анни и начинает тянуть оконную раму.

– Постой! Это сделаю я, – говорит Карл. – Ты же знаешь, что сказал доктор.

– Знаю. Не напрягаться. Открой все окна, Карл, этот легкий ветерок так славно пахнет. Бьюсь об заклад, он с юга.

* * *

Когда кончались занятия в школе, на стадионе было полно ребят из средней школы. На них были футболки с надписью «С. Ш. Лопина» на спине. В клубном здании, где Анни и Карл принимали душ, сейчас пахло потными футболками; в дырки душа были воткнуты окурки запретных сигарет.

Казалось, тренер находится во всех концах поля одновременно. Вот он рядом с бейсболистом между второй и третьей базами; за спиной у питчера; вот бежит вместе с игроком с битой. И при этом он успевает выполнять обязанности судьи.

Тренер имел право пользоваться телефоном в коттедже. Он был очень вежливым и всегда говорил: «Мне так не хочется беспокоить вас, миссис Браун». А она всегда отвечала: «Все в порядке, мистер Стивенс». Обычно он звонил жене, чтобы узнать, не нужно ли чего-нибудь купить по дороге домой. Анни подумала, что очень мило с его стороны быть таким внимательным.

Когда Карл возвращался домой днем, то прежде всего спрашивал Анни, все ли у нее в порядке. Потом осведомлялся, может ли что-нибудь для нее сделать. Если нет, то он шел на поле и проводил часок с тренером. Иногда мистер Стивенс прекращал носиться по полю, чтобы немного постоять с Карлом. Анни часто наблюдала из окна, как они беседуют. По-видимому, им было интересно друг с другом. О чем они беседуют помимо бейсбола? Анни чувствовала, что у Карла есть какая-то своя жизнь, о которой ей ничего не известно. Мужская жизнь.

У него есть свой собственный мир, куда ей нет доступа. Анни знала, что он играл в бейсбол в средней школе. Выиграл приз в забеге на сто ярдов. Побил рекорд Ассоциации молодых христиан США по плаванию. Она наблюдала, как он играет в теннис. Стояла на краю замерзшего пруда вместе с другими зрителями, когда он идеально выполнял фигуры на льду. Когда-то он выиграл медаль в фигурном катании.

Ее интересовали люди, знавшие Карла вне их совместной жизни. Были ли у него друзья в общежитии? Видится ли он с ними время от времени? А однокурсники? Стоит ли он с ними на лестнице после занятий, беседуя о корпоративном праве или деликтах? Прогуливается ли по кампусу с одним из своих преподавателей, стараясь идти с ним в ногу? Говорит ли с ним Карл иначе, чем с ней, Анни?

«Почему у меня не было друзей, кроме Арлин?» – думала Анни. Да и это была обычная дружба в офисе, неизбежная, поскольку их столы стояли рядом. «Да, – подумала Анни, – все мои друзья старше меня. Отчего это? Потому что мне приходилось говорить, что я старше, чтобы получить работу? А девушки на занятиях драматургией очень любезны со мной, но их не назовешь дружелюбными. Наверно, я не вписываюсь в их компанию. Особенно теперь, когда жду ребенка. Я одного возраста с этими девушками, но насколько же я старше!»

От этих мыслей ей стало немного грустно. Она почувствовала, что потеряла в пути какую-то часть своей жизни.

Теперь, с увеличением срока беременности, у нее бывали подобные настроения. Они не слишком ее беспокоили. Анни считала, что эти настроения неотрывны от беременности. На самом деле никогда еще она не чувствовала себя лучше.

Они с Карлом написали своим матерям о ребенке. Мать Анни ответила, что для нее это не новость: она была уверена, что Анни беременна, еще до того, как та уехала из дома. И Анни не должна стыдиться. По крайней мере, она замужем и у ребенка будет отец. А через двадцать лет, писала она, будет уже неважно, что ребенок родился раньше срока.

Мать Карла даже не упомянула о ребенке, который должен появиться на свет. Вероятно, Карл приедет домой и, как обычно, проведет лето со своей семьей? Она оплатит его дорогу в оба конца. И разумеется, мать Анни захочет, чтобы ее дочь приехала домой, и оплатит ее проезд?

Первой реакцией Анни была жалость: она почувствовала тоскливую нотку в письме его матери. Та писала так, будто ничего не изменилось с женитьбой Карла, и ее мальчик, как обычно, приедет домой на лето. Но вскоре жалость сменил гнев. Значит, его мать все еще считает, что он принадлежит ей, не так ли? И она может приказывать ему, что делать! И приказывать Анни, что ей делать! И матери Анни тоже! Ну разве не чудесно! Прямо как в прежние времена: она в доме своей матери, а он – в доме своей. Может быть, ей с Карлом разрешат побыть вместе как-нибудь в субботу вечером?

Карл не спорил с ней. В известном смысле он понимал и Анни, и свою мать. В юриспруденции нужно понимать обе стороны. Вовсе не обязательно одобрять противную сторону, но нужно ее понимать. Так что он позволил Анни продолжать монолог насчет письма, пока она не выговорилась.

Анни получила письмо от Арлин. Долгожданный звонок наконец-то материализовался. Только это был не телефонный звонок, а звон свадебных колоколов: осенью она выходит замуж.

– У меня прямо камень с души, – сказала Анни Карлу. – Теперь мне больше не нужно ее жалеть.

Анни написала об этом пьесу – разумеется, изменив все имена. Время действия: настоящее. Место действия: Бруклин. Сцена: средняя жилая комната в Бруклине. Она назвала пьесу «В ожидании звонка». По ее мнению, эта пьеса была лучше, чем «Огрубевшая плоть», но хуже, чем «Брак». Вся группа и мистер Хейз были с ней согласны.

У Голди Лопин был теперь огромный живот, поэтому Лесс больше не мог скакать верхом на бедре матери. Ковыляя, он описывал круги по лавке. На нем была только пеленка, вечно мокрая, которая волочилась по полу. Когда он уставал быть кентавром, то ложился на пол, раскинув руки и ноги, и отдыхал. Покупателям приходилось через него перешагивать, чтобы добраться до прилавка.

– Когда, вы думаете, вам придется лечь в больницу, Голди? – спросила Анни.

– А кто собирается в больницу? Мой мужчина примет роды – как он принял Лесса.

– О нет! – Анни была в шоке. – Только не ваш муж!

– Кто-то же должен перевязать пуповину. Если бы не это, мне бы никто не понадобился.

– А что вы будете делать с Лессом? – Голди пожала плечами. – Он мог бы несколько дней побыть у меня.

– Правда, Анни? Всего день-два, пока я не встану на ноги?

– С радостью. И у меня появится шанс узнать, как Карл ладит с детьми. Так что просто пришлите мне его, когда придет срок.

– Так я и сделаю. Спасибо, Анни.

– Что он ест?

– Все, что не станет лопать его.

Анни рассмеялась.

– Нет, я серьезно, Голди.

– Если серьезно, то он съедает по банке консервированного овощного супа три раза в день. Пусть ест прямо из банки, – сказала Голди. – Не разбавляйте суп водой. Ему нравится есть руками. А если разбавить, то он не удержит в руках.

Через несколько дней, когда Анни вернулась домой после занятий, Лесс, окруженный банками консервов, сидел у двери в маленькой повозке. Его отец заглядывал в окно, чтобы узнать, есть ли кто-нибудь дома. Увидев Анни, он зашагал прочь.

– Эй! – крикнула она. – Где одеяло и пеленки? – Он указал на одеяло, на котором сидел Лесс, и на бумажный мешок с пеленками, засунутый между консервными банками. – Как дела у Голди? – спросила она. Мужчина пристально на нее взглянул, хмыкнул и удалился.

Лесс отказался от помощи Анни, которая хотела вынуть его из повозки. Он выбрался сам: просто перевернул повозку и выполз из-под нее. И улыбался с довольным видом, когда Анни гонялась за раскатившимися банками. Отказываясь подняться на три ступени к двери, он протянул руки к Анни, чтобы она несла его.

– Ничего не поделаешь, – сказала она. – Я не собираюсь таскать тяжелую мебель, а ты весишь, как детский рояль. Так что будь умницей: возьми Анни за руку и иди сам. – В ответ он распластался на земле. Анни уговаривала и молила, пока не потеряла терпение. – Встань немедленно и иди! Или, – продолжила она медовым голосом, – Анни оторвет твою маленькую голову.

Эта идея зачаровала Лесса. Он улыбнулся Анни ангельской улыбкой, поднялся, взял ее за руку и вошел в коттедж. С минуту он, открыв рот, осматривал комнату, потом основательно намочил свою пеленку. На этот раз Анни хотела, чтобы он лег на пол: нужно было поменять пеленку. Но он не стал ложиться. Тогда она снова пригрозила оторвать ему голову, и Лесс со счастливым видом растянулся на полу. Он ковылял и скакал вприпрыжку по всему дому, пока не устал. Тогда он забрался под кухонный стол и уснул.

– Почему он под столом? – спросил Карл, вернувшись домой.

– Это его индейская кровь, – объяснила Анни. – Он думает, что это вигвам.

Карл встал на четвереньки и заполз под стол. Ребенок сразу же проснулся и принял такую же позу. Карл вылез из-под стола, Лесс последовал за ним. В мгновение ока он оказался на спине Карла. Схватив его за уши вместо поводьев, Лесс сжал бока пятками и закричал: «Н-ну!» Карл тряхнул воображаемой гривой и заржал, как лошадь. Ребенок засмеялся от восторга. Это так польстило Карлу, что он играл с Лессом в «лошадки», пока Анни не объявила, что ужин на столе.

Лесс отказался сесть за стол. Он не хотел есть суп из тарелки, и Анни пришлось переложить консервы обратно в банку. Лесс уселся на пол с консервной банкой между ног. Анни дала ему ложку, но он швырнул ее через всю комнату. Он ел методично: одна горсть супа шла в рот, следующая – на пол, и так далее, пока банка не опустела.

– Если бы он был мой, – заметил Карл, – я бы ему задал трепку.

– Нет, не задал бы, – возразила Анни. – Ведь он такой щедрый: хочет накормить бедный голодный пол.

Когда пора было ложиться спать, возникла проблема: где будет спать Лесс?

– Я полагаю, он мог бы спать с нами, – с сомнением произнес Карл.

– Ну конечно! Если только ты хочешь поплыть во сне.

– Но ему же где-то нужно спать. – И вдруг Карл воскликнул: – Где же он?

Они нигде не могли найти Лесса. Его не было под кухонным столом. Он не мог выйти из дома, потому что двери были заперты. Наконец они нашли его: он растянулся под их кроватью. Они накрыли Лесса его маленьким одеялом. Таким образом, проблема была решена, и они легли спать.

На следующий день Анни посадила Лесса в его повозку и направилась к бакалейной лавке. Ей не терпелось узнать, как дела у Голди. Лавка была заперта! Анни очень расстроилась, опасаясь, что у ее подруги неважные дела. Она поспешила в промтоварный магазин, надеясь что-нибудь узнать у мисс Эгги.

– С чего вы взяли, что с ней могло что-нибудь случиться? – с презрением ответила мисс Эгги. – Такие, как она, рожают как кошки.

– Но если бы с ней все было в порядке, он был бы в лавке, не так ли?

– Только не Лопин Лопин. – (Это было его полное имя.) – Думаете, он станет делать всю работу один? Нет, он откроет лавку, только когда она будет на ногах и сможет обслуживать покупателей.

На следующее утро они втроем – Карл, Лесс и Анни – столпились в тесной каморке. Там были унитаз и маленькая раковина с надтреснутым зеркалом над ней. Карл брился. Лесс стоял на сиденье унитаза – он тоже брился. Карл намазал мылом личико Лесса и дал ему крошечную ложечку вместо бритвы. Анни беспокоилась.

– Я забыла, что сегодня суббота и мне надо на работу, – причитала она. – Кто за ним присмотрит?

– Возьми выходной, – посоветовал Карл.

– Но, Карл, нам нужны эти два доллара.

– Наверно, я бы смог присмотреть за ним, – нехотя предложил Карл.

– Я против, – ответила Анни. – Один день с ним – и ты никогда в жизни не захочешь детей.

Кто знает, какие мысли роятся в детской головке? Лесс усмехнулся себе в зеркале, словно это было комплиментом. Затем он повернулся, обвил ручонками шею Анни, уткнулся в ее шею намыленным лицом и тоненьким прерывистым голосом произнес:

– Н-ну!

– Что такое два доллара? – произнесла Анни, и ее голос тоже был слегка прерывистым. – Я позвоню управляющему и скажу, что не приду сегодня.

Пока она искала в телефонном справочнике номер «центовки», пришел отец Лесса. Он не постучался – просто открыл дверь и вошел. Затем положил на кухонный стол сумку с яблоками в знак благодарности за то, что Анни присматривала за ребенком. Взяв на руки сына, он направился к дверям.

– Погодите минутку, – окликнула его Анни. – У Голди мальчик или девочка? – Лопин Лопин проигнорировал вопрос. – Спроси его, Карл, – попросила она. – Он слишком гордый, чтобы разговаривать с женщиной.

– Как жена? – грубовато, как мужчина мужчину, спросил Карл.

– Принесла мне девочку, – коротко ответил Лопин.

* * *

В понедельник бакалейная лавка Лопина, как всегда, была открыта. Лопин распиливал кости позади прилавка, а постройневшая Голди позволяла людям делать покупки.

«Три дня – и она уже в полном порядке! – подумала Анни. – Значит, роды не так уж страшны. Даже если у человека узкий таз».

Лесс, волоча за собой пеленку, приветствовал Анни как старого друга. Бросившись на пол, он обхватил ее ногу обеими руками и повис. И не отпускал, когда его мать повела Анни в заднюю комнату взглянуть на новорожденную. Анни шла, а Лесс ехал за ней на животе.

– Он может загнать себе занозу в пупок, – заметила Анни.

– Тогда я не завидую этой занозе, – ответила Голди.

Лопины жили в одной комнате. Там были двуспальная кровать, раковина, плита и круглый стол со стульями. А еще – большой холодильник для мяса, молока, масла и других скоропортящихся продуктов из лавки. Четыре перевернутых деревянных ящика, составленных вместе и накрытых тонким тюфячком, служили постелью стоику Лессу. У трех стен выстроились консервы, продукты в упаковках, мешки с картофелем, луком и яблоками и другие товары.

Новорожденная, спавшая в бельевой корзине на столе, была очень красивой. Словно розовый бутон, готовый раскрыться в любую минуту, подумала Анни. У малышки были прямые черные волосы, казавшиеся влажными, и тяжелые веки; ноги были согнуты, как у лягушки, собравшейся прыгнуть. Анни спросила, сколько весит девочка. Голди не знала, но с готовностью отнесла ее в лавку и взвесила на весах для мяса.

– Восемь с половиной, – объявила она. – Точнее, восемь с четвертью: у Лопина на весах всегда выходит немного больше.

Анни позволили отнести новорожденную обратно в корзину. Она инстинктивно держала ребенка правильно.

– Как будто мои руки специально сделаны под нее! – воскликнула Анни.

– Бог создал женщин для детей.

– Как, Голди? Вы верующая?

Голди пожала плечами:

– От этого нет вреда.

– А как вы собираетесь назвать ребенка?

– Лили Пэрл.

– Лили Пэрл! О, как красиво! Звучит как чистый прохладный ручеек, который бежит по гладким белым камням.

– Мой мужчина – это он выбрал имя, – сказала Голди.

Анни трудно было поверить, что этот темный нелюдимый индеец смог придумать такое легкое воздушное имя.

– Мир полон сюрпризов, – сказала она. В ответ Голди лишь пожала плечами.

По пути домой Анни помахала мисс Эгги, стоявшей в витрине своего магазина. Она надевала домашнее платье на безголовый манекен. Мисс Эгги не стала махать в ответ.

– В чем дело? – пробормотала Анни себе под нос.

Когда она входила в коттедж, зазвонил телефон. Женский голос, явно измененный, сказал:

– Миссис Браун?

– У телефона!

– Вам следует быть осмотрительнее, миссис Браун. Вы здесь совсем недавно. И вы не сможете поладить с людьми Лопина, если будете дружить с женщиной, которая живет в грехе с мужчиной и рожает детей в грехе.

– Кто вы? – спросила Анни.

– Скажем так – я друг.

– Это спорный вопрос, – сказала Анни, используя одну из формулировок Карла. – И эта женщина замужем, друг мой.

– Замужем? – Позвонившая была так возмущена, что даже забыла изменить голос. – Замужем? Значит, они женаты только потому, что постояли под деревом с парочкой индейцев, один из которых произнес над ними какую-то абракадабру? Тьфу!

– Да, женаты! Женаты согласно религии индейцев и согласно закону. Это называется общее право, как сказал мой муж. А уж он-то знает, потому что собирается стать юристом. – Анни сделала театральную паузу перед репликой под занавес. – Спасибо за звонок… мисс Эгги. – Она злорадно улыбнулась, вешая трубку. «Ну что, получила?» – подумала она, очень довольная собой.

15

Июнь наступил слишком быстро. Анни чувствовала, как с приближением церемонии выпуска изменилась атмосфера в кампусе и университетском городке. Она часами размышляла над составляющими этой перемены. Как она заметила, радостное волнение смешивалось с сентиментальной ностальгией. Тон задавали будущие выпускники.

Вполне возможно, думала Анни, что четыре года, проведенные здесь, составляют как бы переходный период между прошлым и будущим. За это время мальчики и девочки превращаются в мужчин и женщин. Они приезжают из дома совсем юными: лет семнадцати-восемнадцати, самые способные – в шестнадцать лет. Может быть, им это неизвестно – но в тот день, когда они покидают свой дом, отправляясь в университет, заканчивается домашний период их жизни.

А теперь они выходят в мир, и начинается их новая жизнь. И они будут жить, пока не умрут. Мысль об этом внушила Анни благоговейный страх. Им уже не вернуться назад, подумала она. Нет, конечно, они могут вернуться домой, но их душа и мысли будут в другом месте.

«Теперь я знаю, – подумала она, – почему это называется выпуском. Их выпускают в новую жизнь».

Лежа без сна в тихие июньские ночи, Анни слышала обрывки песен, которые пели мальчики, гуляя по кампусу. Они пели печальные песни о «Дорогой старой альма-матер» на мелодию самой грустной и самой старой университетской песни «Высоко над водами Кайюги». Все это навевало Анни сладостную грусть.

В одну особенно тихую ночь она очень четко услышала слова этой песни. Сев в постели, она принялась напевать «Дорогую старую альма-матер» вместе с мальчиками. Ей хотелось быть причастной. Карл проснулся и спросил, уж не репетирует ли она колыбельную. Нет, ответила Анни, ей просто хочется уловить дух выпуска. И она рассказала, что теперь понимает, почему это называется «выпуск».

– Потому что их выпускают в новую жизнь, – пояснила она.

– Но, Анни, это же всем известно.

– Карл, я додумалась до этого сама, так что для меня это в новинку.

Для Анни последнее занятие класса драматургии было в каком-то смысле выпуском. «Университетский период моей жизни закончился, – подумала она. – Слишком быстро – да, слишком быстро. И слишком быстро начнется моя жизнь матери». Эта мысль была печальной, но в то же время волнующей.

Это занятие напомнило ей историю о последнем занятии французским языком, которую она читала в детстве (название она забыла). На следующий день дети должны были учить немецкий. Анни плакала, когда читала это. Это была грустная история, и она казалась такой реальной. То, как проходило последнее занятие по драматургии, тоже было грустным и реальным.

Оно проходило очень непринужденно. Мистер Хейз сидел на краешке стола, покачивая ногой. Студенты сгруппировались на первых двух рядах. Мистер Хейз вспоминал вместе с ними пьесы, написанные в этом семестре. Некоторые из них снова хвалили, другие добродушно критиковали. И опять подтрунивали над «Огрубевшей плотью». Анни смеялась вместе со всеми. Она впервые заговорила в классе:

– Я приношу свои извинения. И я хочу забыть это – если вы все тоже забудете.

А мистер Хейз снова повторил то, что много раз говорил прежде: на плохой пьесе можно так же учиться, как на хорошей. Анни этому не верила, но не считала себя вправе оспаривать это суждение.

А затем пришло время для чудесного объявления!

Бывший питомец университета, который за четыре года учебы записался на все литературные курсы, стал известным и преуспевающим инженером. Но он по-прежнему питал нежность к своей первой любви – сочинительству. Он пожертвовал определенную сумму денег на издание тома, в который вошло бы семь одноактных пьес, написанных за семестр. При этом он поставил только одно условие: книга должна быть посвящена ему.

За два года у мистера Хейза накопилось четыре достойных пьесы. Сейчас он встал и вынул из внутреннего кармана пиджака сложенный листок. Развернув этот лист, он обвел взглядом всех студентов по очереди и, откашлявшись, сказал:

– Мне приятно объявить, что две пьесы, написанные в этом семестре, достойны публикации. Таким образом, у нас уже есть шесть пьес. Еще одна – и у нас будет книга.

Две пьесы! Не было никаких сомнений относительно того, кто их авторы. Хорошенькая девочка по имени Сильвия Коннел и мальчик из студенческого братства по имени Томас Бьюкенен обменялись торжествующими взглядами.

– У нас имеется и третья пьеса. Если ее хорошенько переделать, то она будет нашей седьмой, и мы бы могли издать книгу этой осенью.

Анни насторожилась. Неужели это ее пьеса? «Пожалуйста, Господи, – молилась она, – пусть это будет моя пьеса. Я буду работать над ней днем и ночью! Я сделаю что угодно…»

– Первая пьеса, – начал мистер Хейз, и класс затих, – это… – Он сделал паузу, нагнетая волнение. – Это «Ночь в окопах» Томаса Бьюкенена!

Все повернулись к Томасу и вежливо поаплодировали. Мальчик, сидевший рядом с Томом, пожал ему руку.

– Вторая пьеса была написана одной способной юной леди. – Красотка Сильвия выпрямилась, улыбнулась и скромно опустила глаза. Все повернулись к ней, приготовившись аплодировать. – Вторая пьеса… – Мистер Хейз сделал паузу и посмотрел прямо на Анни. – Вторая пьеса – «Брак» Анни Браун!

В классе начали перешептываться, а Анни замерла. Одновременно с этим объявлением случилось нечто совершенно неожиданное: ребенок шевельнулся! Она впервые ощутила, что он живой! На какое-то мгновение объявление мистера Хейза утратило для нее значение. Но затем пришла запоздалая реакция, и ее затрясло.

Сильвия приподнялась, как бы протестуя, но потом снова села и принялась громче всех аплодировать. Анни попыталась улыбнуться и поблагодарить всех, но просто не смогла.

И вдруг поднялся маленький юноша с густыми волосами, в очках с толстыми стеклами. Он не пользовался симпатиями класса и преподавателя, так как занимался казуистикой, когда в классе обсуждались пьесы.

– Ее пьесу нельзя включить в сборник, – заявил он. – Она же не студентка университета.

Маленький мирок Анни рухнул. Она с мольбой взглянула на мистера Хейза.

– Имеется два условия, мистер Кронт, – сухо произнес он. – Во-первых, это должна быть хорошая пьеса. Во-вторых, она должна быть написана в ходе наших занятиях. Пьеса миссис Браун удовлетворяет обоим условиям. Еще какие-нибудь вопросы?

– Если позволите, – сказал Том, который был влюблен в красивую Сильвию, – я думаю, что следует опубликовать пьесу мисс Коннел.

– С ее пьесой не все в порядке, – ответил мистер Хейз. – В ней есть все составляющие хорошей пьесы, но она лишена жизни. – Он повернулся к Анни: – Миссис Браун, вы не сделали никаких комментариев, когда ее читали в классе.

– Но вы меня не спрашивали, мистер Хейз.

– Я спрашиваю вас сейчас. Вы можете сказать, чего ей не хватает, по вашему мнению, чтобы стать хорошей пьесой?

– Все дело в диалоге, – начала Анни. – Он неправильный. В комнате общежития сидят эти девушки. Сейчас субботний вечер, льет дождь, и они беседуют о своих бойфрендах. Все эти девушки одного происхождения. Поэтому они думают и говорят одинаково. И мисс Коннел так и написала. Но мне кажется, что, даже если они говорят одинаково, каждая из них все равно должна говорить по-своему. Я знаю, что хочу сказать, но неправильно выражаю свои мысли.

– Превосходно, миссис Браун, – похвалил мистер Хейз. – Вы хотите сказать, что в пьесе недостаточно обрисованы характеры. Диалог не удался. Ведь именно через диалог мы даем характеристику персонажей. – Он перечислил элементы диалога: – Каждая строчка диалога должна, во-первых, характеризовать персонаж, который ее произносит; во-вторых, способствовать развитию действия; в-третьих, быть интересной сама по себе. В идеальном диалоге имеются все три элемента. В хорошем – два. А в диалоге мисс Коннел всего один элемент: развитие действия. Итак, мисс Коннел, если вы готовы переделать вашу пьесу, она будет седьмой, и мы сможем издать книгу осенью.

– Зачем же мне это делать, мистер Хейз? Мой отец прочитал эту пьесу и сказал, что все хорошо. Как вам известно, он бродвейский продюсер.

Мистер Хейз пожал плечами и поднял руки, показывая, что сдается. На колокольне пробило час, и последнее занятие этого года закончилось.

– Вот и все! – сказал мистер Хейз. – Желаю вам хорошо провести время этим летом.

– И вам того же, – хором ответил класс.

Все ушли, но Анни осталась, чтобы поблагодарить мистера Хейза за то, что он выбрал ее пьесу. Он галантно ответил: «Не за что». Побольше бы таких пьес, как у Анни, добавил он. И выразил надежду, что осенью она будет посещать другой его курс, посвященный трехактным пьесам. Он был разочарован, когда Анни сказала, что не сможет посещать занятия осенью, так как к тому времени у нее будет ребенок.

Она попрощалась, пожав ему руку, и ей стоило больших усилий не расплакаться.

Том и Сильвия ждали Анни во дворе. Они пригласили ее выпить колы. Том, горевший желанием опубликоваться, умолял Сильвию переделать ее пьесу. Тогда не придется переносить издание сборника на следующий год.

– Давайте надавим на нее, Анни, – сказал он, – и заставим переписать. Тогда мы с вами сможем хвастаться, что мы драматурги, пьесы которых изданы.

– Послушайте, – возразила Сильвия, – с моей пьесой и так все в порядке. Я не собираюсь больше с ней возиться.

– Даже для того, чтобы ее опубликовали? – удивилась Анни. – Вам это может показаться смешным, Сильвия, но я думаю, что нет ничего лучше на свете, чем опубликовать что-нибудь свое.

– Вы высказали мои мысли, Анни, – присоединился Том.

– Вы оба очень милые, – сказала Сильвия. Она взяла их за руки. – И я желаю вам обоим большой удачи, начинающие драматурги! Но, честно говоря, меня не интересует карьера писательницы. Я посещала этот курс только потому, что собираюсь стать актрисой. Вот я и подумала, что должна немного знать о том, как делается пьеса. А теперь давайте выпьем еще колы и поговорим о чем-нибудь другом.

Они предались воспоминаниям о занятиях по драматургии и о смешных происшествиях. А Том изобразил студента по имени Кронт, который всегда возражал против всего и ни в чем не находил достоинств.

– Маленький злюка, – сказал Том.

Они смеялись и болтали, и Анни слушала и улыбалась. Она почувствовала, что уже не чужая и им, и университету. Как жаль, что этого не случилось раньше! Ведь тогда это так много значило для нее.

– Я просто не могу поверить, Карл! Просто не могу поверить! Подумать только – такая, как я… Я, Карл! Ведь я даже никогда не училась в средней школе. И у меня никогда не было работы, где нужно было думать. У моей матери и отца не было образования. Мы были бедны и жили в многоквартирном доме. А мама всегда говорила, что я ничего не знаю и у меня плохо варит голова. А твоя мать! Она же считает, что я – никто, что я недостаточно хороша для тебя. Пьесу, которую я написала, собираются напечатать в книге!

Карлу хотелось предостеречь ее, чтобы она не возлагала слишком большие надежды. Может и не выгореть. Скажем, университетское издательство решит, что книга недостойна публикации, даже если ее финансируют. Седьмая пьеса может не материализоваться еще год или два. Или из-за растущей популярности курса драматургии будет больше желающих записаться на него. И если появятся более достойные пьесы, Анни могут исключить из сборника, чтобы освободить место для лучшей пьесы.

Но он дал ей выговориться. Нет смысла омрачать ее счастье.

– О, и мистер Хейз пригласил меня на курс трехактных пьес в следующем году. Он сказал, что я бы…

И вдруг Анни резко умолкла. Она судорожно вздохнула, и ее лицо застыло.

– Анни! В чем дело?

Она взяла его руку и положила себе на живот.

– Ты чувствуешь, Карл? Чувствуешь?

Ребенок шевельнулся под его рукой. Карл сильно вздрогнул и отдернул руку, словно дотронулся до огня.

– Боже мой, Анни!

– Это ребенок! Он живой. И он шевелится!

– Тебе не больно? – спросил Карл в тревоге.

Анни рассмеялась:

– Конечно, нет! Просто как-то странно, вот и все. Странно… Я как будто проживаю сразу две жизни.

– Ну и напугала ты меня! – Он поискал в кармане сигареты. Пачка была пустой, и он смял ее и выбросил в корзину для мусора.

– О, Карл! – расстроилась Анни. – Из-за всех этих волнений с пьесой и ребенком я забыла купить тебе сигареты!

– Это неважно, любимая.

– Нет, важно! Сходи и купи пачку. Нет, две: это сэкономит пенни.

– Мне не хочется курить.

– Нет, хочется. Кроме того, мне нужна буханка хлеба, а я слишком устала, чтобы идти в магазин.

– Ты действительно хорошо себя чувствуешь, Анни?

– О, Карл! – воскликнула она, теряя терпение.

Когда он вернулся, она, сгорбившись над столом, лихорадочно писала. Он почувствовал облегчение. Значит, с ней все в порядке, подумал он. Иначе она бы не писала. Карл решил, что она записывает свою реакцию на новость о возможной публикации пьесы. Ей повезло, что у нее есть такая отдушина. Ничто не сломит ее, если она сможет изложить это на бумаге.

Он поцеловал Анни в макушку и заглянул через плечо. Он ожидал увидеть название «Моя первая публикация» или что-то в этом роде.

Но он прочитал: «Мой первый ребенок». А дальше – первое предложение: «Сегодня я почувствовала жизнь…»

Могла бы написать «Наш первый ребенок», подумал Карл, убирая хлеб в буфет.

16

Началась неделя между концом учебного года и летней школой, и университет обезлюдел. Библиотека и университетская закусочная были закрыты. Стулья в учебных классах, казалось, томились от безделья. Даже часы на колокольне отдыхали. Время в буквальном смысле остановилось.

Собака кампуса, которую весь год кормили мальчики из студенческого братства, теперь должна была сама о себе заботиться. Она бродила по кампусу, заглядывала в пустые классы и, вероятно, задавалась вопросом: «Когда же снова начнется жизнь, к которой я привыкла?»

Это был чистокровный эрдельтерьер. Никто не знал, откуда он взялся. Потерявшийся или брошенный, он несколько лет назад явился в кампус. Ему здесь понравилось, он подружился со студентами братства и выбросил из своей собачьей памяти все воспоминания о прошлом. У него были стерты подушечки лап, в шерсти запутались колючки. На шее был веревочный ошейник, конец которого болтался – его явно перекусили. Мальчики привели собаку в порядок. Они накормили ее, выкупали, смазали подушечки лап йодом и дали имя.

После ночной пирушки мальчики вылили остатки из пивной бутылки на голову пса и пропели хором: «Даем тебе при крещении имя Микеланджело».

Конечно, это имя превратилось в Джелло.

Джелло стал достопримечательностью кампуса. Он дружил со всеми, но не принадлежал никому; был любезен со всеми, но ни с кем не был близок. Джелло гостил неделю-две у каждого студенческого братства по очереди, но у него не было дома.

Джелло следовал за мальчиками повсюду, включая аудитории. Там он ложился на пол на ничейной земле – между преподавателем и студентами. В некоторых классах занятия официально не начинались, пока не слышался стук. Это значило, что Джелло улегся, чтобы проспать все занятие. Он ходил на лекции известных приглашенных преподавателей и спал у подножия кафедры. Являлся на вечерние концерты и спал в конце зала: у сцены его будил внезапный звон тарелок.

Анни знала о Джелло все, потому что он посещал занятия по драматургии вместе с Томом Бьюкененом, который был членом братства.

Сейчас, во время затишья, Джелло слонялся по опустевшему кампусу, и в его маленьких янтарных глазах читалось недоумение. Где же мальчики и откуда ждать следующее угощение? Однажды утром Анни наткнулась на него. Джелло лежал под деревом, опустив голову на лапы, и тихонько поскуливал. Увидев ее, он поднялся с пристыженным видом. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь видел его таким.

Анни подошла к скамейке и уселась передохнуть. Джелло улегся рядом, и она заговорила с ним. Она рассказывала о библиотеке и о книгах, которые там хранятся, и о ребенке, который у нее будет. Анни говорила тихо и монотонно: тогда Джелло решит, что это лекция в аудитории, и уснет. И он действительно уснул. Когда Анни пора было идти домой, он проснулся и последовал за ней. Она все это записала, назвав «Собака кампуса».

«Никто не знает, откуда он взялся. Однажды он появился в кампусе и больше не ушел. Весь год члены студенческого братства кормят его. Но вдруг приходит лето, и мальчики уезжают, предоставляя Джелло самому заботиться о себе.

Хотя они покидают его каждое лето, Джелло никак не может к этому привыкнуть. Каждый июнь он снова горюет о бесчеловечном отношении человека к собаке…

В первое утро, когда он пришел вместе со мной домой, он не хотел заходить в дом. Поэтому я поставила миску с водой во дворе и дала ему кусок хлеба с маслом – больше ничего не было.

„Ты слишком сентиментальна, – сказал мой муж. – Собака как-то обходилась летом, когда тебя не было, и обойдется после твоего отъезда“. Я показала мужу седые волоски на морде Джелло, чтобы доказать, что собака стареет и уже не может заботиться о себе.

Тогда муж сказал, что мы может подержать Джелло у себя какое-то время. Но я не должна слишком привязываться к нему. Ведь когда мальчики заберут его осенью, я буду страдать.

Я не собираюсь страдать, так как не намерена отдавать Джелло. Я обвиню их в преступной небрежности по отношению к бессловесному созданию. Если это не поможет, упомяну о растлении: мальчики заставляют его пить пиво из блюдца и смеются, когда Джелло выпивает слишком много и падает.

Если не поможет и это, я загадочно упомяну Общество защиты животных. Я буду бороться за Джелло.

Он моя собака».

Тем временем начались занятия в летней школе. Анни сказала Карлу, что в летней школе мало «университета». Карл спросил, имеет ли она в виду университетскую атмосферу, и Анни ответила: «Ты знаешь, что я имею в виду».

В кампусе появилось множество молодых мужчин и женщин. В основном это были учителя, которые прибыли со всех концов Соединенных Штатов. Они использовали каникулы для сдачи зачетов, чтобы получить удостоверение о прохождении различных курсов. Это помогло бы им получить более высокую степень, и в результате их жалованье увеличилось бы на пару сотен долларов в год.

Хотя большинство когда-то окончило университет, они больше не вписывались в университетскую жизнь. Это подтверждало мысль Анни о том, что вернуться можно – но нельзя вернуться прежним. Молодые женщины больше не были студентками; молодые мужчины не заглядывали в пивные и не разгуливали по кампусу без пиджака и галстука, в расстегнутой рубашке с закатанными рукавами. Все они были степенными. Они не перекрикивались через весь кампус и не собирались в группы, а прогуливались парами: две женщины или два мужчины.

Карл записался в летнюю школу, хотя раньше у него не было такого намерения. Он планировал поработать в Хэрдстоуне на автомобильном заводе с восьмичасовым рабочим днем. И заранее договорился ездить туда с сыном миссис Ридински, у которого была постоянная работа в Хэрдстоуне. Карл частично оплачивал бы бензин. Но благодаря декану юридического факультета все изменилось.

– Это ее первый ребенок, – сказал декан. – Вы не можете оставлять ее одну на десять часов в день в уединенном коттедже.

Карлу хотелось сказать, что Анни не будет одна: с ней собака. Но он знал, что декан сочтет это несущественным.

– Я предлагаю, чтобы вы прошли два курса следующего года в летней школе.

– Но… – хотел было возразить Карл.

Декан поднял руку, останавливая его.

– Помимо того, что вы будете дома с женой, есть и другие преимущества. Следующей осенью ваше расписание станет легче, и у вас будет больше времени… – тут он сделал паузу и улыбнулся: – для вашей семьи. И больше времени для заработков. И, – продолжил декан, соединяя кончики пальцев, – если обстоятельства вынудят вас уйти из университета…

– Я не думаю… – перебил его Карл.

– Я тоже, Карл. Но в жизни, как и в юриспруденции, мы не можем не учитывать непредвиденные обстоятельства. – Он умолк в ожидании ответа.

– Я согласен с вами, сэр, – с легким сомнением произнес Карл.

– Если вам придется уйти из университета из-за финансовых проблем либо по каким-то другим причинам, вы сможете наверстать упущенное за год в следующую летнюю сессию. И тогда вы будете сдавать выпускные экзамены вместе с вашим курсом в сентябре 1929 года. Таким образом, вы не потеряете год.

Карл увидел, насколько логичен этот план. Почему он не додумался до этого сам?

Анни очень обрадовалась, когда Карл сообщил, что не будет работать вдали от нее.

– Наверно, доктор Марсон сказал ему, что ребенок родится раньше. В сентябре.

– Анни! – он схватил ее за руки. – Что-то пошло не так? Он думает, что ты недостаточно крепкая, чтобы выходить полный срок?

– О нет! – улыбнулась она. – Это из-за того, что ребенок шевельнулся преждевременно, и доктор сказал… как же это он сказал? Да! Неправильно вычислено время, когда я забеременела.

– Почему же ты мне не сказала, Анни?

– Не хотела тебя огорчать.

– Анни, Анни! Ты не должна скрывать от меня такие вещи. Если бы только я знал, то не сказал бы декану, что собираюсь работать вдали от тебя. Наверно, он считает меня негодяем.

– О нет, Карл! Он считает, что ты замечательный. И я так считаю.

– Он считает, что это ты замечательная.

– Позволь мне посидеть у тебя на коленях, Карл.

– Вот уж не знаю, – сказал он, поддразнивая ее. – Я не люблю, когда у меня на коленях сидят девушки, которые все скрывают от своих мужей.

С платой за обучение было улажено, и Карл записался в летнюю школу. Он выбрал торговые правоотношения и закон о труде. Эти два курса были поставлены на пятницу в осеннем семестре. Сдав по ним зачеты теперь, Карл освобождал себе пятницы осенью. Таким образом, он мог подыскать постоянную работу на уик-энды.

С открытием летней школы Анни решила уйти «на покой». Теперь ее беременность была очень заметна, и она ходила вперевалку. Она отказалась от работы по субботам в «центовке». Ее лодыжки распухали, когда она слишком долго стояла на ногах. Получив последнюю зарплату, она купила несколько ярдов фланели на пеленки для малыша. При этом она воспользовалась десятипроцентной скидкой, которую «центовка» предоставляла своим работникам. Она также купила моток розовой шелковой пряжи: мисс Эгги собиралась научить ее ажурной строчке. Анни зашла к каждому из своих друзей, чтобы попрощаться на какое-то время.

– Итак, я не увижусь с вами, миссис Хэнсмон, пока не родится ребенок.

– Но почему же, Анни? Я знаю, что Лопин не так уж далеко, а вам полезно ходить пешком.

– Дело не в этом. Мне не нравится, когда на меня смотрят люди. Ведь я теперь так ужасно выгляжу… мне стыдно.

– Глупости! Рождение ребенка – это не преступление. Вы должны гордиться.

– Я знаю. Но когда я была маленькой девочкой и по улице проходила беременная женщина, мальчишки говорили грязные вещи про… ну, знаете, про то, как это с ней произошло. И мне было так стыдно! О, я знаю, что никто не будет так говорить обо мне. Но у меня остался осадок после детства.

Миссис Хэнсмон покачала головой:

– Я не могу вас понять, Анни.

– Я буду время от времени звонить, чтобы вы меня не забывали.

– Как же я могу вас забыть? Но вы обязательно звоните мне время от времени.

Генри, бакалейщик, старательно отводил от нее глаза – не из деликатности, а оттого, что у него сердце кровью обливалось. Она слишком маленькая и хрупкая для такого тяжелого бремени!

– Но я буду здесь с ребеноком, когда осенью белки придут за орехами.

– Вы не забудете?

– Нет. И я приведу с собой Джелло.

– Не приводите этого сукина сына. Он распугает всех белок.

– Хорошо. – Анни обвела взглядом лавку, как будто в последний раз. – Берегите себя, Генри.

– Вы тоже, Анни.

– Спасибо. – И снова этот прощальный взгляд.

– Вы примете баночку малинового варенья в память о прошлом, Анни?

– Приму – в память.

Они снова пожали друг другу руки и попрощались, как будто расставаясь навеки.

– Теперь я не увижу вас до осени, Энтони.

– Вы нас покидаете? – Она приберегла продавца цветов на закуску.

– О нет! У меня будет ребенок.

– Я вижу!

– Вы были бы слепым, если бы не видели, – сказала она с улыбкой и густо покраснела. – А как подвигается ваша книга?

– Согласно обстоятельствам…

– Вы хотите сказать, что не написали ни слова.

– Боюсь, что нет.

– Но вы же обещали! Вы сказали, что начнете первого января. А сейчас уже почти июль…

– Я просто не могу это сделать, Анни.

– Почему? Скажите мне, почему?

– Если я не напишу ее, то смогу думать, что когда-нибудь стану писателем. А вот если напишу, то может выясниться, что мне никогда не быть писателем. И о чем же мне тогда меч… – он не докончил слово.

– Вы хотели сказать «мечтать»? – Он опустил голову:

– Да. Ведь нужно о чем-то мечтать.

Анни задумалась. Это новая мысль. Разве лучше думать, что ты мог бы – вместо того, чтобы проверить? Но вдруг окажется, что ты не можешь? Она решила, что, пожалуй, для некоторых людей лучше не подвергать мечту проверке.

Пока она размышляла, продавец цветов вышел в заднюю комнату и вернулся с горсткой семян.

– Настурции, – пояснил он. – Они не требуют ухода. Расцветают на самой скудной почве. – Он раскрыл ее сумочку, которую Анни положила на прилавок, и высыпал в нее семена.

– Мне кажется, я понимаю, – задумчиво произнесла она. И внезапно сказала: – Вы знаете, Энтони, в вас есть что-то женское.

Он засмеялся.

– Я надеялся, никто этого не узнает, – шутливо сказал он.

– А я знаю. И это хорошо. Потому что вы можете мне нравиться, но при этом я не влюблюсь в вас.

– Ну и ну! – удивленно воскликнул он, слегка смутившись.

– До свидания, Энтони. – Она улыбнулась ему и ушла.

Еще один визит.

– Вы что-нибудь слышали, – спросила она продавца в книжном магазине, – о сборнике одноактных пьес, который будет издан этой осенью?

– Нет, не слышал, – ответил продавец. – Но мистер Уорл, может быть, знает. – И он позвал мистера Уорла.

Мистеру Уорлу было известно, что такая книга должна выйти, но он не знал, когда именно. Он посоветовал ей позвонить в издательство университета. Анни ответила, что ей не хочется. И тогда мистер Уорл любезно позвонил сам. Нет, книга не выйдет в этом году. Может быть, в следующем.

«Вот так, – сокрушалась Анни, возвращаясь домой. – Эта Сильвия просто не хочет переделывать! Как можно быть такой подлой и при этом такой красивой?»

Началось долгое жаркое лето. Карл ходил на занятия и работал, когда удавалось что-нибудь найти. Он попытался получить работу на неполный день в нескольких магазинах, однако с окончанием учебного года многие магазины закрывались на лето. А у тех, что оставались открытыми, дела шли не настолько хорошо, чтобы нанимать работника на неполный день.

Карл распечатал на мимеографе сто объявлений, в которых говорилось, что он может подстригать газоны, мыть окна, выполнять мелкий ремонт в доме и белить стены в погребе за двадцать пять центов в час. Он распространил эти объявления по тем адресам, где разносил газеты. Ему удалось получить работу, и он зарабатывал четыре-пять долларов в неделю. Этого им хватало на питание.

Пес Джелло проспал все лето. Сначала он посещал занятия в летней школе вместе с Карлом, но потом перестал. Это было совсем не то что с мальчиками из братства. Правда, он ходил в бакалейную лавку вместе с Анни и, гордо выступая, нес в зубах свою косточку домой.

Анни никуда не ходила – только в бакалейную лавку да иногда к мисс Эгги. Мисс Эгги позволила ей пользоваться швейной машинкой в задней комнате и помогла сшить пару платьев для беременных. По негласной договоренности, ни одна из них не упоминала об анонимном телефонном звонке, и они прекрасно ладили.

Иногда днем Анни освобождала Голди от Лесса. Он утихомирился после рождения своей сестрички Лили Пэрл. Теперь он носил штаны вместо пеленок и мог немного говорить. По крайней мере, он мог сказать «пи-пи» за секунду до того, как намочить штаны.

Карла огорчало, что Анни почти не выходит из дома. Было бы неплохо, если бы она приняла участие в мероприятиях летней школы. Судя по всему, студенты летней школы были неспособны сами отдыхать, так что университет придумывал для них развлечения.

По четвергам были вечера народной песни. Участники сидели на росистой траве и пели такие песни, как «На вершине старой Дымной»[21]. Молодые леди весь вечер размышляли о том, каким средством удалить пятна от травы на платье.

Субботними вечерами были танцы кантри на улице перед зданием администрации. Танцоры подпрыгивали и притоптывали, двигаясь по кругу под зловещую монотонную мелодию скрипки.

Карл, который считал, что Анни нужны развлечения, повел ее однажды на вечер народной песни. Ей не хотелось идти: она говорила, что уже слишком «заметно». Но Карл убедил ее в том, что в платье для беременных совсем незаметно. И он уверен, что ей понравятся народные песни. «Это в твоем духе», – сказал он.

Анни не понравилось. Ей не нравилось сидеть на траве, не нравилось петь вместе с множеством других людей, потому что ее не слышно. И она нашла песни слишком тоскливыми.

– Но, Анни, – объяснял Карл, – это же песни народа. Они дошли до нас через поколения, и их передавали устно. Они часть культурного наследия Америки.

– Вздор! – отрезала Анни.

Он повел ее на народные танцы, и их она тоже сурово раскритиковала. Она сказала, что это никакие не танцы, а просто физкультурные упражнения.

– Вот как я понимаю танцы, – сказала она. – Чья-то рука обхватила твою талию, и тебя слегка прижимают. Но тебе это нравится. И вы танцуете, щека к щеке, а в это время звучит приятная мелодия – что-нибудь вроде «Сияй, полная луна». А потом ты долго вспоминаешь об этом. Но что хорошего в том, чтобы притоптывать и подпрыгивать и держаться за потные руки, в то время как скрипка бьет по ушам, как будто мел скрипит по доске? От этого очень устаешь. Вот и все, что ты получаешь от этих народных танцев.

– Почему ты такая раздраженная, дорогая?

– Раздраженная? Карл, я вовсе не хотела сердиться. Просто эти студенты летней школы такие милые, и у них каникулы. Так разве нельзя им повеселиться без этих дурацких развлечений?

– О, прекрати, Анни! Тебе не обязательно ходить на эти вечера. И не обязательно идти на поэтический вечер сегодня вечером.

Но она хотела пойти на этот вечер. Известный поэт должен был читать свои стихи. Анни никогда не видела живого поэта. К ее разочарованию, поэт выглядел не так, как, по ее мнению, должны выглядеть поэты. Его серые брюки обвисли на коленях, пиджак был измят, а галстук съехал набок.

– Он похож на безработного поденщика, – прошептала она.

– О, Анни, – устало вздохнул Карл. – Мы не обязаны его слушать. Давай уйдем.

– Нет! Я хочу его послушать. – Она взяла Карла под руку: – Прости, Карл.

– Я не люблю поэзию. И я здесь только ради тебя, – заметил он.

– Я знаю. И я не стану его критиковать. Обещаю.

Она наслаждалась первой частью вечера. Стихи были хорошие, и у поэта был красивый голос.

Вторым пунктом программы была длинная поэма, сделавшая его знаменитым. Она называлась «Как темна моя Африка». Поэт начал довольно спокойно, но потом стал доводить себя до неистовства. Он танцевал на сцене кекуок, размахивал руками, хватал себя за волосы и обнажал зубы в уродливой гримасе.

«Чон-э-лонг! Чон-э-лонг! Ба-бах! – завывал он. – Чон-э-лонг! Чон-э-лонг! Ба-бах!» Каждый раз, как он выкрикивал «Ба-бах!», ребенок в животе у Анни подпрыгивал.

– Нам нужно уйти отсюда! – прошипела Анни в ухо Карла.

– О господи! – громко произнес Карл.

К счастью, как раз в эту минуту поэт пронзительно вскрикнул, так что никто не услышал. От этого вопля ребенок сделал двойной прыжок. Анни поднесла руку Карла к своему животу как раз вовремя, и он успел почувствовать второй прыжок. Он тут же вскочил с места.

– Подожди! – сказала Анни. Поэт бросился на пол и принялся с воплями колотить по доскам сцены. – Пошли! – скомандовала она, и они покинули зал.

Анни покончила с летней школой. Она с большим удовольствием сидела дома, шила пеленки, много читала. Пыталась писать стихи. Купала собаку и расчесывала ее жесткую шерсть. Раз в неделю у нее гостил Лесс. Она наблюдала, как растут настурции. Раз в неделю она писала матери. Анни пробовала новые кулинарные рецепты. А лучше всего было то, что Карл проводил с нею много времени. Дни были жаркие и тихие, а ночи прохладные. Она никогда еще не ощущала такого безмятежного счастья.

А потом возникло одно из этих непредвиденных обстоятельств.

17

Это непредвиденное обстоятельство было простым и логичным. У них кончилась еда, потому что кончились деньги. Дело в том, что у Карла не было работы.

Он тщательно вычистил погреба и подвалы, которые не приводились в порядок годами и которые теперь долго не нужно будет чистить. Он сделал весь мелкий ремонт, который подворачивался. Оставалось лишь подстригать газоны, но вскоре закончилась и эта работа. Была засуха, и трава на газонах засохла. Потом начался долгий и жаркий период дождей, и пышно разрослись сорняки высотой в фут. Домовладельцы говорили: «К чертям! Дешевле сделать новую лужайку следующей весной».

Была и еще одна причина. Карл получал работу в основном от людей с факультета, а когда закончилась первая летняя сессия, они с опозданием разъехались на каникулы.

Карл попробовал что-нибудь найти в Лопине, но работы там не было. Владельцы магазинов и их жены справлялись со всем сами. Домовладельцы сами подстригали свои газоны, сами занимались мелким и крупным ремонтом, и их вовсе не волновали пыльные захламленные погреба. А двадцать пять процентов жителей Лопина сами остались без работы до тех пор, пока осенью не начнется новый учебный год в университете.

Карлу и Анни пришлось, как она выразилась, достать два козыря, оставленных про запас. Она с сожалением закрыла свой счет в банке, сняв восемь долларов с процентами. Карл заложил свои часы, но получил всего пять долларов. Они состарились на год с тех пор, как их закладывали в последний раз.

– Тринадцать долларов не продлятся вечно, – сказал Карл. – Будь очень экономна при покупках, любимая.

– О, перестань волноваться, Карл. К тому времени, как закончатся деньги, подвернется что-нибудь еще. Всегда подворачивается.

Они уже выплатили доктору Марсону восемь долларов из пятидесяти, отдавая один-два доллара при каждом визите. В следующий визит Анни отдала два доллара из своих драгоценных тринадцати.

– Почему, Анни? Почему? – в отчаянии спросил Карл. – Ведь нам сейчас так нужны деньги! И он же сказал, что подождет. Пожалуйста, объясни мне – почему?

– Потому что мне хотелось, чтобы сумма была круглой, – ответила Анни.

– О, Анни, – устало укорил Карл. – Ты когда-нибудь повзрослеешь?

«Не так давно, – подумала Анни, – он попросил: оставайся такой, как есть. А теперь я ему разонравилась. Говорят, трудности сближают людей, – горестно размышляла она. – Ничего подобного. Трудности разъединяют. Он устает от меня! А вдруг он меня бросит? Что мне тогда делать?» Слезы навернулись ей на глаза, и ребенок шевельнулся. «Мой малыш!» – подумала она. И высказала вслух свои грустные мысли:

– Во всяком случае, у меня будет ребенок, даже если ты оставишь меня.

– Любимая! – Карл заключил ее в объятия и дал немного выплакаться.

– Я повзрослею, – сказала Анни. – Вот увидишь. С этой минуты я постараюсь не быть такой глупой. – Она сделала паузу. Он же попросил ее повзрослеть, а она рассуждает, как ребенок! – Я имею в виду, что приложу усилия к тому, чтобы стать более разумной в будущем.

Карла развеселило и тронуло это напыщенное обещание.

– Не прикладывай усилия, – весело ответил он. – Просто оставайся такой, как есть.

– О, Карл! – Она снова была счастлива. – На какую-ту минуту я подумала, что не нравлюсь тебе.

– Ты мне совсем не нравишься, – сказал он. – Я просто люблю тебя.

Всего неделю спустя у них снова случилась ссора из-за денег. Сумма была такой же (два доллара), и на этот раз провинился Карл. Это было связано с составлением завещания для состоятельного фермера по имени Френд Хокнер. «Френд» было его настоящим именем. Это имя дала ему мать, бывшая квакерша, которая вышла замуж за жителя Лопина.

Френд Хокнер старел, и ему хотелось составить завещание. Вернее, этого хотелось его жене – что то же самое. Но Хокнер не хотел платить обычную сумму адвокату. Директор средней школы Лопина, который был шурином Френда, сказал, что как раз знает одного парня, который не хуже любого адвоката. И он с удовольствием составит завещание за один-два доллара. Этим парнем был Карл Браун.

Карл, чувствуя себя обязанным директору школы, составил завещание. В субботу днем директор заехал за Анни и Карлом и повез их в своем «Форде» на ферму. С ними был еще один пассажир: кассир банка, который занимался скромным счетом Анни. Оказалось, что он кузен директора Лопина. А еще он был нотариусом, что избавляло фермера от расходов на нотариуса.

Карл прочел завещание вслух. Оно удовлетворило Френда Хокнера и, что важнее, миссис Хокнер. Анни и одна соседка были свидетелями. Анни старательно вывела свое имя, чувствуя себя весьма значительной. Кузен банкира заверил документ, и дело было сделано.

Все обменялись рукопожатиями. Соседка отправилась домой. Миссис Хокнер, у которой теперь была перспектива законно стать обеспеченной вдовой (если муж умрет раньше нее), извинилась и пошла в сарай доить коров.

– Сколько я вам должен, адвокат? – весело осведомился фермер. Он произнес слово «адвокат» так, как будто оно само по себе было полным вознаграждением.

– Ничего, – ответил Карл. – Я сделал это, чтобы оказать услугу мистеру Лопину.

От облегчения фермер стал экспансивным.

– И слышать об этом не хочу! Я человек, который всегда платит свои долги. – Кассир банка улыбнулся. – Одного доллара хватит, адвокат? – спросил фермер.

– Ради бога, Френд, – вмешался кассир. – Пусть будет два. Ты же сэкономил на мне.

– Два? – дрожащим голосом переспросил фермер.

Поколебавшись секунду, Карл сказал:

– Благодарю вас, мистер Хокнер, но я не могу принять плату.

Анни громко сглотнула.

– Карл, можно тебя на минутку? – сказала она. – Давай выйдем.

Кассир и директор обменялись многозначительными взглядами, когда Карл, залившийся краской, последовал за женой на крыльцо. У фермера был расстроенный вид.

Схватив Карла за руку, Анни яростно прошептала:

– Ты возьмешь эти два доллара! Слышишь?

– Слышу. Я не возьму их.

– Нет, возьмешь. Ты их заработал. Этот человек сказал, что он платит свои долги, не так ли? Так что ступай туда и возьми эти два доллара.

– Я не могу, дорогая. Это значит отнимать хлеб у настоящего юриста. Кроме того, я не член коллегии адвокатов и не имею права принять вознаграждение.

– Но коллегия адвокатов никогда не узнает.

– Не в этом дело, Анни. Это вопрос этики.

– К черту этику! Нам нужны деньги на еду. Я-то могу жить на вареном луке, хлебе и слабом чае, но мой ребенок не может. – Она сделала паузу. – Ну так как, ты возьмешь деньги?

– Нет!

– Ладно. Тогда я пойду сама и возьму эти два доллара. – Она направилась к дверям.

Карл схватил ее за руки и легонько встряхнул.

– Ты не сделаешь ничего подобного! Это мое дело, и ты не должна вмешиваться. Обычно я позволяю тебе командовать мною, но на этот раз не позволю. Юриспруденция – моя профессия. Никогда не вмешивайся в мои дела, пока мы вместе. Ты понимаешь?

– Нет! – буркнула она.

– А теперь спокойно посиди в этом кресле на веранде.

– Ни за что!

– Пожалуйста, любимая. – Он усадил ее в кресло.

– А почему ты никак не повзрослеешь? – прошептала она, когда он вошел в дом.

Окно было открыто, и Анни услышала голос Карла:

– Нет, я не могу взять деньги.

– Уж эта твоя проклятая этика, – пробормотала она себе под нос.

– Но, – продолжил Карл, – я возьму плату овощами – картофелем, яблоками…

– Конечно! Конечно! – обрадовался фермер.

Анни улыбнулась и расслабилась.

Стоя рядом с Карлом, она наблюдала, как фермер укладывает в машину бушель ирландского картофеля, бушель яблок и дюжину початков кукурузы. Анни в экстазе сжимала руку Карла, когда в машине оказывался очередной предмет.

– Я думаю, Рамона не станет возражать, – сказал директор, – если ты добавишь банку ее пикулей.

– И, – предложил кассир, когда фермер направился к погребу, – как насчет бутылочки твоего домашнего вишневого вина, Френд?

– Это ни к чему, – возразил фермер.

Сосредоточенно рассматривая свои ногти, служащий банка сказал:

– Я обычно беру пятьдесят центов, когда выезжаю куда-нибудь поставить свою печать.

Фермер достал из погреба банку пикулей емкостью в кварту и бутылку с квартой вина.

Анни любовалась темно-розовым вином в бутылке.

– Оно такое красивое! – воскликнула она. – Слишком красивое, чтобы его пить.

– Выпейте все сами, моя дорогая, – посоветовал служащий банка. – От этого вина у вас на щеках появятся розы, и у вашего малыша тоже.

Анни была растрогана.

– Если когда-нибудь у нас будет много денег, – сказала она, – я положу их только в ваш банк. – Все засмеялись.

Когда Карл помогал ей сесть на заднее сиденье «Форда», она прошептала ему на ухо:

– Эти продукты стоят гораздо больше двух долларов.

– Я знал, что делаю, – с гордостью ответил он.

Перед тем как Карл составил завещание для фермера, они совсем обнищали. Изредка ему удавалось заработать двадцать пять или тридцать центов за мытье окон. Двадцати пяти центов хватало ненадолго – был 1928 год. На них можно было купить пару яиц, буханку хлеба, луковицу и мешочек табака «Булл Дэрхем» за пять центов.

Когда началось то, что они с мрачным юмором называли «Голод 28-го», Карл отказался от сигарет. Через несколько дней он стал раздражительным, и ему было трудно сосредоточиться в классе. Анни купила ему глиняную трубку за пять центов (дети используют такие для выдувания пузырей) и мешочек табака «Булл Дэрхем». Ему не понравилась трубка, и он никак не мог к ней привыкнуть. Его челюсти болели от того, что приходилось сжимать в зубах мундштук. В конце концов он так сильно сжал зубы, что кончик мундштука отломился. Это подало Анни идею. Она вспомнила, как старые ирландцы в Бруклине курили глиняные трубки, черенок которых был длиной всего пару дюймов. Она отрезала кусок от мундштука Карла, так что теперь длина стала два дюйма. Затем она набила трубку табаком и попросила Карла опробовать ее.

– Идея заключается в том, – пояснила она, – чтобы сосать, а не кусать. – Она взволнованно наблюдала, как Карл делает несколько затяжек. – Ну как, Карл?

– Это лучше, чем ничего, – проворчал он.

– А разве у тебя есть выбор? – улыбнулась она.

– Не умничай, Анни. – Она отвернулась со вздохом. – Я просто пошутил, любимая. Это чудесно!

И так оно и было. Правда, чашечка трубки была так близко от лица, что почти весь дым попадал в ноздри.

Пес Джелло прекрасно питался в период Голода. Он каждый день получал от Голди свою полную меру мясных обрезков и сочную косточку. Анни говорила, что он жиреет. Она часто с завистью поглядывала на косточки и мясные обрезки Джелло. Анни привыкла к мясному меню, и ей очень не хватало мяса. Даже в ее детстве – еще до того, как мать вышла замуж за Дэна, – у них всегда было мясо. Если в доме оставалось всего пятнадцать центов, мама покупала на десять центов рубленого мяса и буханку хлеба, и получался совсем неплохой ужин.

Однажды в бакалейной лавке Голди дала Анни пакет с мясными обрезками, сказав, что если она подождет несколько минут, то будет косточка для Джелло: ее мужчина рубит говядину.

Анни наблюдала, как Лопин Лопин срезает мясо с большой кости и распиливает кость. Он поднял в руке косточку, и Анни подумала, что это похоже на миниатюрную башню из слоновой кости. К косточке пристал кусочек хорошего красного мяса, и у нее потекли слюнки. Должно быть, Голди это заметила. Она не стала класть косточку вместе с обрезками, а завернула ее отдельно.

– Я возьму Лесса до вечера, Голди, если вы разрешите.

– Послушайте, Анни, не чувствуйте себя обязанной только потому…

Анни перебила ее:

– О, с Лессом никаких хлопот. С ним весело. Вы бы только посмотрели, как они с Джелло играют вместе. Они по очереди становятся «лошадкой».

Анни купила на пять центов сушеной фасоли, и из косточки получился чудесный суп. А кусочек мяса на ней был маленькой роскошью. Анни охладила кость и вышла во двор, чтобы отдать Джелло. Он уселся, положив косточку на одну лапу и придерживая другой. Пес понюхал косточку и с оскорбленным видом поднял на Анни глаза, полные укора. Казалось, он безмолвно спрашивает: «Зачем ты валяла дурака с моей косточкой?»

После щедрых даров фермера Френда Джелло снова стал получать свои сырые кости, а Карл и Анни стали хорошо питаться.

Кукурузные початки довольно быстро закончились, но картофеля и яблок, казалось, хватит навеки. Они ели отварной и печеный картофель, а также пюре. Салат из кубиков отварного картофеля и нарезанных пикулей в пряном маринаде ушел из меню, когда закончились пикули, а закончились они очень быстро, потому что Анни и Карл уплетали их за обе щеки. Очень скоро меню, состоявшее из картофеля, яблок, хлеба и слабого чая (это дешевле, чем кофе), стало ужасно однообразным. К тому же все это было в вареном или печеном виде. Как можно тактичнее (Анни стала очень нервной) Карл предложил, чтобы иногда она что-нибудь жарила.

– Анни, сколько же еще нам париться рядом с горячей духовкой в такую жаркую погоду? Ведь мы могли бы иногда что-нибудь жарить, не так ли?

– Например, Карл?

– Картофель фри. А еще мама делала чудесные картофельные оладьи, – тоскливо произнес он.

– Естественно, – сказала она.

– Я как-то раз поджарил яблоки. Они были очень вкусные.

– Это тоже мамин рецепт?

– О, Анни! Разве я не могу ничего предложить без того, чтобы получить нагоняй?

– Ты же знаешь, что я не выношу запах жарящегося жира.

– О, не будь такой нервозной!

– Теперь я не только не взрослая, но еще и нервозная. Скоро мне придется составить список моих новых качеств, которые я приобрела с тех пор, как мы поженились.

– Не будь такой обидчивой.

– Пункт третий: обидчивая.

– Анни, я буду с тобой откровенен.

– Когда люди говорят, что будут откровенны, это верный признак того, что они собираются сказать какую-нибудь гадость.

– Давай прекратим это, любимая. Хорошо?

– Хорошо, – согласилась она.

– Знаешь, ты давно не сидела у меня на коленях.

– Мне теперь не втиснуться в качалку.

Из-за большого живота ей действительно пришлось принять неудобное положение: она не то сидела, не то лежала.

– Моя мама жарила все на жире от бекона. Как странно! Мне от этого совсем не было плохо. Она взбивала яйца, окунала туда кусочек хлеба и жарила на жире от бекона. Это было чудесно! Не могли бы мы это сделать?

Анни покачала головой:

– Бекон слишком дорогой: сорок центов за фунт. Мама тоже не могла позволить себе бекон. Но она покупала самый краешек. Все леди ждали, когда бекон закончится и останется краешек. Но мясник сберегал его для мамы, потому что она ему нравилась. Знаешь, Карл, она была очень хорошенькая. Он не хотел брать деньги, но мама не соглашалась брать бекон даром. Потому что он был женат, а она была вдовой.

– Странно, – продолжила она. – Кажется, прошли годы. А ведь только прошлой осенью мы сидели на скамейке в кампусе, и я сказала, что ребенок дешево нам обойдется, так как я буду его кормить. – Анни вздохнула: – Какой дурой я была! – Она слезла с его колен. – Наверно, картофель уже испекся.

Они уселись за стол.

– Мне не особенно хочется есть, – сказала она. – Здесь так жарко из-за духовки.

– Тебе нужно поесть, дорогая.

– Я не могу! – Анни оттолкнула тарелку. – Я больше не в состоянии видеть картошку. – Она слабо улыбнулась.

– У нас есть лед, дорогая?

– Немного.

– Вот что я тебе скажу. Давай поедим на заднем крыльце – там прохладнее. И я приготовлю чай со льдом. Хочешь?

– Очень! Как хорошо ты придумал!

Они ужинали на заднем крыльце. Около дюжины девушек вышло с фабрики, где делали абажуры. Эта фабрика находилась рядом со стадионом. Некоторые из них сели в подержанные семейные автомобили, поджидавшие у обочины, другие расходились группами по два-три человека. Одна девушка ушла в одиночестве. Последним из здания вышел мужчина – очевидно, начальник или владелец. Он немного постоял, глядя на здание, потом сел в свой новый «Форд» и уехал домой.

– Боже мой! – воскликнул Карл. – Прямо у меня под носом! – Он хлопнул себя по голове. – Это я в нашей семье дурак. Законченный идиот!

– В чем дело, Карл?

– Эта фабрика! Почему я о ней не подумал? Там, где есть фабрика, должна быть и работа.

– Но там же работают только девушки. На фабрике нет мужчин.

– Должны быть мужчины: дворник, ночной сторож…

– Только девушки. Иногда днем я прогуливаюсь там с Лессом и Джелло, и девушки подходят к окнам и заговаривают с нами. Они дразнят Лесса и свистят Джелло. Потом приходит босс и гонит их работать. А затем он машет нам. Но это единственный мужчина на фабрике.

– Я зайду к нему утром насчет работы. Отчего не попытаться?

– Держись подальше от девушек, – сказала Анни. – Некоторые из них очень хорошенькие. На днях самая красивая бросила из окна карамельку Лессу. Но Джелло поймал ее и съел – вместе с бумажкой. – Джелло, услышав свое имя, вышел из-за клубного здания и уселся у их ног. – Не правда ли, Джелло? – Собака стукнула хвостом о землю, как бы подтверждая слова Анни. – Ты знаешь, Карл, будет чудесная ночь. С каждой минутой становится все прохладнее. Здесь не то что дома. Какими бы жаркими ни были дни, ночи всегда прохладные. А в Бруклине всю ночь жарко, потому что тротуары и здания удерживают тепло. И люди спят на крышах, а дети плачут в своих кроватках из-за жары. О Карл, я так рада, что я здесь, в этом чудесном месте, где ночи такие тихие и прохладные.

Карл обнял ее и крепко прижал к себе.

– Анни, я так тебя люблю, – прошептал он.

18

На маленькой фабрике делали абажуры из пергаментной бумаги, с цветочными аппликациями. Они вошли в моду и грозили вытеснить абажуры из шелка, которые так долго были популярны.

У владельца была благородная фамилия Пуласки. Он родился в Америке, в семье польских эмигрантов, которые поселились в Ривер-Уэдди, городе-спутнике Хэрдстоуна. Хотя Пуласки было чуть за тридцать, он выглядел изможденным. Слишком рано отыгрался – таково было первое впечатление Карла.

– Да, моя фамилия Пуласки, – сказал он. – И я поляк. Не смог бы это отрицать, даже если бы захотел. На мне польское клеймо. – Он дотронулся до своего серого, рябого лица.

– Вы управляющий? – спросил Карл.

– Управляющий, бухгалтер, коммивояжер, шеф-повар и мойщик бутылок. Короче говоря, я владелец этого клоповника.

– Браун, сторож. Присматриваю за стадионом, – представился Карл. Они пожали друг другу руки над неопрятным столом Пуласки.

– А та малышка с большой собакой, наверно, ваша жена.

– Да.

– Ну и ну! На вид ей всего шестнадцать, а у нее уже ребенок, да и второй на подходе. Наверно, вы заполучили ее совсем молоденькой. Я тоже люблю молоденьких. Большинство парней предпочитают куриц – а мне подавай цыпляток.

– Вообще-то моей жене девятнадцатый год, – очень четко выговорил Карл. – А маленький мальчик не наш.

Пуласки тут же отреагировал на холодный тон Карла.

– О’кей! – сказал он. – О’кей! Не горячитесь. А теперь, – небрежно продолжил он, – чем могу служить?

– Вам не нужен дворник на неполный рабочий день?

– Нет!

– А ночной сторож?

– Нет.

– Но вам же нужен ночной сторож. У вас столько легковоспламеняющихся материалов.

– А у меня хорошая страховка. Так что мне все равно, если этот гадючник сгорит дотла сегодня ночью. Я сохраню спокойствие и хладнокровно получу свою страховку.

– У вас могут возникнуть проблемы со страховкой, если фабрика сгорит ночью и там не будет дежурить ночной сторож. Компания обвинит вас в умышленной халатности.

– За кого вы меня принимаете? Я же не вчера родился. У меня есть ночной сторож.

– Но кто его подменяет в выходной?

– У него не бывает выходных. Где бы он стал болтаться в свободный день? У него нет ни дома, ни друзей. Пробка – старый пьяница, у которого нет родственников. Спит на складе. Работает за постель и бутылку. Я бы не смог найти ничего дешевле, – произнес Пуласки с самодовольным видом.

– Понятно. – Карл не знал, что еще сказать.

Пуласки проводил его до дверей.

– Спасибо, что заглянули, Браун. Если однажды ночью Пробка свалится в белой горячке и не сможет делать обходы, я вам звякну.

* * *

Карл не стал рассказывать Анни о своей беседе с Пуласки. Он знал, что она сразу же начнет надеяться и строить планы, на что потратить деньги. А если работа не материализуется… Но что-то же должно подвернуться, подумал он в отчаянии. У них пока что не начался настоящий голод – еще оставались яблоки и картофель, – но Анни просто не могла их видеть. В основном она питалась бульоном из косточки, которую ежедневно получал Джелло, и холодным чаем.

– О, я бы все отдала, – говорила она, – за свежую рыбу, приготовленную на сливочном масле! И за бифштекс, слегка недожаренный, и за свежую спаржу. О, а на десерт – ледяную уксусную дыню!

– Мускусную дыню, – автоматически поправил ее Карл. – Но их больше так не называют, дорогая. Теперь это канталупы.

– Уксусная дыня! Кантик-лупа! Какая разница! Неважно, как они называются, раз я не могу их съесть!

– Я знаю. Но, любимая, если мы сможем продержаться всего две недели…

– А что должно тогда случиться?

– Экзамены в летней школе закончатся, и я смогу продать свои учебники. Тогда у нас будет бифштекс и уксусная дыня.

– Ты хочешь сказать, «кантик-лупа». – Она вздохнула и тут же улыбнулась: – Если бы дело было только во мне, Карл, я бы терпела картошку и яблоки. Еда есть еда. Но мне нужно думать о ребенке. Он питается тем, что ем я. Мне нужно пить молоко и есть печенку и свежие овощи. Так сказал доктор.

– Я знаю. – Карл тяжело вздохнул: – Мне чертовски не хочется это делать, но другого выхода нет. Я напишу маме и попрошу одолжить деньги.

– Желаю удачи! – с горечью произнесла Анни.

– Послушай, Анни, мама обязательно поможет. Я это знаю.

– О, конечно! – ответила она с сомнением.

Карл давно заложил свою теннисную ракетку, коньки и часы. Больше нечего было закладывать и нечего продать. Так что ему пришлось написать своей матери и попросить в долг двадцать пять долларов. Анни написала своей и попросила десять долларов, умоляя не говорить о ее просьбе Дэну.

Мать Карла ответила незамедлительно.

– Мне очень не хочется читать тебе ее письмо, Анни, – сказал Карл. – Ты к чему-нибудь прицепишься и затеешь ссору. Ну что же, я не против того, чтобы ты устроила мне головомойку. Но ты так раскаляешься, что это может повредить ребенку.

– Я знаю, Карл. И я постараюсь сдерживаться. Распечатай его и читай.

К письму не был приложен денежный перевод.

«… мне жаль, что ты попал в такое трудное положение [писала она]. Должен родиться ребенок, и все такое. Вам обоим нелегко. Но нам тоже нелегко. У папы нет постоянной работы, к тому же он так быстро стареет. Если бы не помощь твоей сестры, не знаю, что бы мы делали. Но я не могу требовать от нее слишком многого. Тесси сейчас за сорок, и ей нужно откладывать деньги на старость. У нее нет мужа, на которого она могла бы опереться».

– Карл, в том, что пишет твоя мать, что-то есть, – заметила Анни. – Мне так их жаль! Особенно бедную Тесси.

Карл вздохнул с облегчением. Но конец письма все испортил.

«Сын, я же тебя предупреждала. Но я не буду сыпать соль на раны. Скажу только, что ты слишком рано женился. Тебе бы стоило подумать обо всем этом до женитьбы. А теперь ты попался.

Привет тебе от папы и Тесси…»

Анни сложила руки на своем большом животе и взорвалась:

– Вот так!

– Не принимай близко к сердцу, Анни, – молил встревоженный Карл. – Подумай о малыше.

Она попыталась взять себя в руки, и ей это удалось. Но она пробормотала себе под нос:

– Если бы люди предвидели всё, что может случиться, кто бы тогда женился?

– Мы. Мы так и сделали, и я не жалею. А ты?

– Ах, Карл, нет! Никогда! Просто я немножко расстроилась.

«Значит, у тебя, как у всех, трудности с деньгами [писала мать Анни].

Уж я-то знаю, каково это.

У твоего отца не было работы, когда ты появилась на свет.

Нам пришлось задолжать повивальной бабке, так что у нее тогда возникли трудности с деньгами.

Вот так-то. Да.

Ты обратилась за деньгами не по адресу, потому что у меня ничего нет.

Дэн – хороший муж, не могу сказать о нем ничего дурного. Но только он любит сам распоряжаться всеми деньгами.

Он выдает мне столько-то на стол каждый день и всегда хочет на ужин мясо. А иногда денег не хватает даже на это.

А теперь вот что я тебе скажу.

Напиши Дэну и попроси его.

Напиши ласковое письмо, и он пришлет тебе деньги.

Он всегда относился к тебе с нежностью, словно ты его родная дочь. Он пришлет деньги, я знаю».

Письмо заканчивалось молитвой, чтобы у Анни родился мальчик. Мама писала, что ей не хочется, чтобы родилась девочка. Она вырастет и сбежит и сделает Анни больно, как Анни сделала больно своей матери.

Анни задумалась над советом мамы написать нежное письмо Дэну и попросить у него в долг. Ей не хотелось это делать. Но ради ребенка… Она взяла ручку и бумагу и написала:

«Дорогой Дэн!

Как поживаешь? Я думаю о тебе – как добр ты был ко мне и все такое. Наверно, я плохая девочка. Я не ценила тебя, как следовало, Дэн. Ты был мне отцом…»

Анни остановилась. «Был мне отцом!» Она вспомнила, как он заходил в ее спальню… Папочка! И вдруг ее рот наполнился горькой слюной. Разорвав лист бумаги, она вошла в крохотную каморку, сплюнула желчь в раковину и прополоскала рот.

– Я не могу это сделать, – простонала она. – Не могу написать ему письмо. Уж лучше умереть!

Она улеглась на кровать и прикрыла глаза рукой. Да, она скорее умрет! Ребенок шевельнулся в ее чреве. Это показалось ей дурным знаком, и Анни испугалась:

– Я не имела это в виду, Господи! Вовсе нет! Пожалуйста, прости мне эту мысль.

Джелло, встав на задние лапы и положив передние на подоконник, заглядывал в окно с улицы.

– Хочешь свою косточку, Джелло? – Он стукнул хвостом, что означало «да». – Ладно. Хочешь пойти со мной в лавку, чтобы получить ее? – Он медленно описал круг, показывая, что готов к прогулке. – Хорошо. Сейчас я надену туфли. – Пес зевнул, улегся на живот и, положив голову на лапы, заснул. Он знал, что слово «туфли» означает помаду, пудру, прическу и многое другое.

Анни тщательно готовилась к походу в бакалейную лавку. Таким образом она набиралась мужества. Она собиралась совершить поступок, для нее неслыханный: попросить бифштекс, канталупу, пару помидоров, лимоны и пачку настоящих сигарет для Карла. А еще она собиралась сказать: «Запишите в долг!» Анни подошла к окну и рассказала об этом Джелло. Не то чтобы он понял – просто ей хотелось выговориться.

– Придется рискнуть, Джелло. Но я могу потерять друга. Это сказал Шекспир: не берите в долг, так как можете потерять друга[22]. Зная, что я должна Голди, я начну ее избегать, потому что мне будет стыдно. А она подумает, что я ее больше не люблю, и…

Зазвонил телефон. Мужской голос попросил позвать Брауна.

– Он на занятиях, – ответила Анни.

– На каких еще занятиях?

– На занятиях по юриспруденции.

– Вот как? И когда же вы ожидаете своего юриста домой?

– В четыре часа.

– Скажите, чтобы он позвонил Пуласки, как только придет домой. До свидания. – Он дал отбой.

«Это работа! Я знаю, что это работа, – подумала она. – Слава богу, что я не попросила у Голди в долг!»

– Пошли, Джелло. Давай купим тебе косточку. На этот раз я не буду ее варить. Можешь съесть ее сырой. – Пес посмотрел на нее, склонив голову набок, словно говоря: «В самом деле?» Анни засмеялась: – Ах, Джелло, ты такая смешная собака!

Карл позвонил Пуласки, как только пришел домой. Анни услышала, как он говорит:

– Мне жаль. – Пауза. – Конечно! Буду рад. Я сейчас подойду. До встречи.

– О, Карл, это насчет работы?

– Я расскажу тебе, когда вернусь, дорогая.

Карл вернулся через полчаса. Он рассказал ей о беседе с владельцем фабрики и о ночном стороже.

– Бедняга в больнице. В плохом состоянии. У него не было денег на выпивку, так что он выпил бутылочку спирта для растираний, сдобрив грейпфрутовым соком.

– Боже мой! – Анни затрясло.

– Пуласки попросил меня подменить его сегодня ночью. Сказал, что даст доллар. Если со стариком что-нибудь случится, я смогу получить постоянную работу. Пять долларов в неделю.

– О, Карл! – воскликнула Анни в экстазе. – Эти пять долларов плюс еще пять за газеты, когда снова откроется университет… Да это же десять долларов в неделю! У нас будет прекрасная жизнь!

– И при моем легком расписании… По пятницам мне не нужно будет ходить на занятия…

Им вдруг стало стыдно, и они старались не смотреть друг на друга.

– Это мерзко… мерзко, – сказала Анни. – И пусть никто не говорит, что бедность делает людей благородными. Вот мы с тобой сейчас надеемся, что человек умрет…

– Нет, Анни, нет! Не говори так.

– Это правда, – пробормотала она.

У них был ранний ужин. Они ели молча, так как им нечего было сказать друг другу. Без четверти семь Карл вооружился учебниками, чтобы позаниматься ночью, и собрался уходить.

– Анни, мне не хочется оставлять тебя одну ночью…

– Со мной собака, – возразила она.

– Позвони мне, если…

– Со мной все будет в порядке, – резко ответила она.

Карл позвонил ей с фабрики в восемь и спросил, как у нее дела. Анни позвонила ему в десять, чтобы узнать, нет ли новостей о ночном стороже. Сделав обход в одиннадцать часов, он забежал домой перекусить. Он выпил две чашки чая и съел два куска хлеба с яблочным пюре. Анни выпила чашку чая за компанию. Им было не о чем говорить.

Карл закончил смену в семь часов утра. Они позавтракали чаем и тостами без масла, намазав на них яблочное пюре. Анни ждала, что он расскажет ей о ночном стороже, а он ждал ее вопроса.

Наконец он нарушил молчание.

– Я посплю, – сказал он. – Мне работать в ночь. А еще сегодня две лекции…

– Значит, ночной сторож…

– Он выкарабкается, – ответил Карл чересчур небрежным тоном. – Ему вовремя сделали промывание желудка.

– Когда он снова приступит к работе?

– Он не вернется.

– Почему?

– Ну, знаешь, он слишком стар. И у него есть овдовевшая дочь в… – Карл сделал паузу, придумывая название. – В Кеноше. Да, Кеноша.

– Наверно, это индейское название.

– Точно! – с готовностью подтвердил он. – Кажется, это в Висконсине. В любом случае он собирается жить вместе с дочерью. – Карл вздохнул с облегчением, полагая, что допрос окончен.

– «Смерть бездомного»! – сказала Анни. – Бьюсь об заклад, в классе смеялись бы над этим не меньше, чем над «Огрубевшей плотью».

– Ладно, Анни. Ладно! Это не моя вина. Я не убивал его. Мне нужна эта работа. Я же не могу оживить его, отказавшись от работы.

– Я знаю, дорогой. Знаю. Просто мне кажется… – Она смолкла на секунду. – О, неважно. Поспи, Карл. Я тебя разбужу вовремя, чтобы ты успел на занятия.

Он положил на стол доллар.

– Это аванс за мою первую неделю. Пусть у нас сегодня будет хороший ужин, любимая.

Анни чуть не сказала «чтобы отпраздновать», но, вовремя спохватившись, спросила:

– Чего бы тебе хотелось? Бифштекс?

– У нас же всего доллар. Лучше купи гамбургер. И «уксусную» дыню. – Он ущипнул ее за подбородок.

– А еще я куплю помидор, – добавила Анни. – И кусок льда за десять центов. У нас так давно не было льда. И лимоны для лимонада… – Она остановилась. – Но, Карл, тебе необходимо подстричься!

– Это подождет. – Он зевнул, расстегивая рубашку.

Анни последовала за ним в спальню.

– Кварту молока. Доктор сказал, что мне нужно пить молоко. И яйца! Я люблю яйца, и они сейчас такие дешевые.

Он рассеянно огляделся.

– Что ты сделала с моей…

Она вынула его пижаму из-под подушки и подержала куртку, помогая надеть.

– Знаешь что, Карл?

– Конечно, – сонно произнес он. Откинув простыню, он забрался в постель.

– Если послушать, что говорят люди, можно узнать, чего у них нет.

– М-м. – Он сладко зевнул, когда его голова коснулась подушки.

– Например, люди, которым нечего есть, всегда говорят о еде. А люди, у которых нет денег, всегда говорят о том, что все слишком дорого стоит. – Она прикрыла его простыней. – А люди, у которых никогда не было детей, пишут самые лучшие детские книжки. А люди, которые…

Карл повернулся на бок и мгновенно уснул.

В тот вечер Анни попросилась с ним на фабрику. Она сопровождала его при обходе в семь часов. На каждом этаже он пробивал время на часах. Часы автоматически регистрировали время проверки.

– Доказательство на случай пожара, – пояснил он. – Доказательство, что не было халатности. Это для следователей из страховой компании.

Карл привел ее в кабинет Пуласки, где на столе лежали учебники, блокнот и карандаш. Первую часть ночи он посвящал занятиям. Он попросил Анни подождать, пока он спустится на склад, чтобы пробить там время на часах. Но она непременно хотела пойти вместе с ним.

– Это неподходящее место для тебя, Анни. Тебе там не понравится.

– А кто сказал, что понравится? Мне просто хочется посмотреть.

– Анни…

– Это там жил ночной сторож, не так ли?

– Да.

– Я хочу увидеть это место.

– Зачем?

– Не знаю.

Вздохнув, он повел ее в подвал. Там не было окон; в центре потолка висела лампочка, освещавшая помещение. У стен лежали большие тяжелые рулоны пергаментной бумаги, мотки проволоки и кипа листов с аппликациями для украшения абажуров. В углу было составлено пять деревянных коробок из-под мыла, которые были перевернуты вверх дном. Их прикрывал тощий матрас, на котором лежали засаленная подушка и грязное рваное одеяло.

– Так вот где он жил.

– Да.

– И спал.

– Да, Анни. У него не было ни дома, ни родных.

– Откуда он родом, Карл?

– По-видимому, никто не знает.

– Тогда кто же будет его хоронить?

– Пуласки не сказал.

– Его отдадут на медицинский факультет, чтобы экспериментировать с ним? Так делают с мертвыми арестантами, за которыми никто не пришел.

– Откуда этот нездоровый интерес, Анни?

– Просто мне кажется, что это ужасно: человек жил и умер, и никому нет дела.

– Может быть, ему так хотелось, Анни. Кто знает?

В углу что-то шевельнулось. Анни подумала, что это крыса. Она вздрогнула и прижалась к Карлу.

– Давай уйдем отсюда, Карл. Здесь страшно.

– Я провожу тебя в коттедж, Анни.

– Нет. Еще светло, и Джелло где-то поблизости.

Он вышел вместе с ней с черного хода, и тотчас же появился Джелло.

– Молодец, – похвалил Карл, гладя голову собаки. – Всегда на посту.

Анни пустилась в путь, и Джелло шел рядом с ней. Она остановилась и, обернувшись, спросила:

– Как его звали?

– У него не было имени, насколько мне известно. Пуласки называл его Старая Пробка.

Анни открыла свой блокнот с отрывными листами на пьесе «Огрубевшая плоть». Перечеркнув это название, она написала сверху: «Смерть бездомного». Перечитав пьесу, вырвала из блокнота и сунула в печку. Затем взяла карандаш и начала писать новую пьесу.

СМЕРТЬ БЕЗДОМНОГО

Анни Браун

Действие происходит в настоящее время. Место действия: фабрика, на которой делают коробки, в маленьком городке на Среднем Западе.

Действующие лица

Моронски, владелец фабрики. Это энергичный маленький человек, со шрамом на лице. У него очень живая речь, свободная от сленга.

Дэвид, слушатель подготовительных курсов при медицинском колледже. Высокий блондин спортивного типа. Очень серьезный. У него правильная речь.

Элис, его жена, у которой недавно родился ребенок. Она маленькая, худая, с озабоченным видом. У нее сильный южный акцент, так как она родом из Кентукки.

Пробка, ночной сторож на фабрике. Он старый и сгорбленный, с редкими седыми волосами. Лицо в морщинах, и почти нет зубов. Одет в грязную рубашку и старые черные штаны, спереди оторвана пуговица. На нем чьи-то рваные, поношенные теннисные туфли. Говорит жалобным голосом.

Склад в подвале. Окон нет. Помещение освещается лампочкой, свисающей с потолка. Повсюду кипы картона. Импровизированная постель, очень грязная. Занавес поднимается. На сцене темно. Слышатся голоса за сценой.

Здесь Анни остановилась. Она знала, что этому материалу не удастся придать форму пьесы. Но у нее выработалась привычка сначала все писать в виде пьесы. Ей казалось, что, написав диалог, она сможет лучше дать характеристику персонажей. А потом можно включить все лучшее в рассказ, отбросив остальное. И она начала переписывать эту историю в виде рассказа.

«Он был убогим стариком. Никто не знал, откуда он родом. У него не было ни друзей, ни родных. Если у него и было когда-то имя, то старик не называл его. Девушки на фабрике и босс называли его Пробка».

Анни писала этот рассказ всю ночь. Она заставляла себя это делать. Ей была невыносима мысль, что человеческое существо жило и умерло и не осталось никаких следов, что оно когда-то было. Анни чувствовала, что, написав о старике, она зафиксирует тот факт, что это существо ходило по земле. И когда-то было человеком.

Когда Карл вернулся домой утром, у нее уже был готов завтрак. Они ели канталупу, яичницу-болтушку, поджаренную на сливочном масле, тосты с маслом и пили хороший горячий кофе. У них так давно не было на завтрак кофе! Карл сказал, что это лучший завтрак в его жизни.

Анни легла в постель вместе с Карлом. У него не было занятий до трех часов дня, и они проспали почти всю первую половину дня.

19

Ночи Карла плавно переходили в дни, а дни – в ночи. Он уходил на работу в семь часов вечера, тайком прибегал домой после обхода в одиннадцать вечера, чтобы выпить чашку кофе с сэндвичем, снова уходил на фабрику, возвращался домой в семь утра, завтракал с Анни и спал до тех пор, пока не приходило время идти на занятия. Обычно Анни ложилась спать вместе с ним утром. Естественно, она не уставала ночью и иногда бодрствовала до двух-трех часов.

Однажды в два часа ночи она стояла у окна, глядя на темное здание фабрики, которое вырисовывалось за стадионом. Интересно, почему свет не зажигается и не гаснет во всех комнатах по очереди? Она позвонила на фабрику. Карл долго не подходил к телефону. Как она и предполагала, он заснул и пропустил обход.

С тех пор Анни бодрствовала по ночам, сколько могла. Когда она наконец ложилась в постель, то заводила будильник каждый час и вставала, чтобы убедиться, что Карл делает обходы.

– Это следует прекратить, Анни, – сказал Карл. – Тебе нужно высыпаться.

– Как же я могу спать, если беспокоюсь? Ведь фабрика может сгореть дотла, пока ты спишь! Разве в офисе нет часов?

– Конечно, есть. Но какой от них толк, если я случайно засну? Мне нужен будильник… – Он взглянул на будильник, стоявший на каминной доске.

– О нет, не надо! – воскликнула Анни.

– Разве моя красивая Линда не хочет одолжить своему Лансу, у которого глупое сердце, будильник, с семи вечера до семи утра включительно?

Она засмеялась:

– Надо же, Карл! Кажется, что я написала эту пьесу много лет назад. Тогда я была всего лишь глупым ребенком.

– Ты и сейчас такая.

– Глупая?

– Ребенок.

Карл брал с собой на фабрику будильник и приносил обратно каждое утро. Ночью он каждый час его заводил, чтобы не проспать обход. Но даже без будильника Анни просыпалась каждый час, чтобы удостовериться, что Карл делает обходы.

Университет закрылся на двухнедельный перерыв между окончанием летней школы и началом регулярных занятий. И снова часы на колокольне умолкли, а библиотека, попросив вернуть все книги, заперла свои двери. В результате Анни стало нечего читать.

Она негодовала:

– Разве у часов на колокольне есть девиз: «Я отбиваю только учебные часы»? А библиотека? Они могли бы открываться хотя бы на один час в день. Этот университетский городок – словно город-призрак[23], после того как добыто все золото. Почему?

– Нужно кое-что отремонтировать. А у работников библиотеки должны быть каникулы. Кстати, это напомнило мне, что сегодня вечером закрывается университетский книжный магазин. Так что, если я хочу продать свои учебники, по которым занимался в летней школе, это нужно сделать сейчас.

– Эти деньги нам бы пригодились. Тебе нужно подстричься.

– Хочешь пойти со мной?

– Чтобы все на меня глазели?

– В кампусе сейчас мало народа.

– Ты ступай, Карл, а я останусь дома.

– Нет, пошли, Анни. Мы так давно никуда не ходили вместе.

– Мне не хочется, Карл.

– Ты жаловалась, что тебе нечего читать. Мы могли бы выбрать тебе какую-нибудь книгу.

– Они выдают книги?

– Нет, но иногда там можно найти недорогую хорошую книгу. Конечно, подержанную.

– Ты имеешь в виду, что я могу оставить эту книгу у себя?

– Я имею в виду, что она будет твоя.

– Я буду готова через минуту, Карл. Мне только нужно подкрасить губы.

Карл ждал, пока продавец осмотрит учебники, чтобы оценить их. Анни тем временем прошла в букинистический отдел. К ней приблизился продавец и спросил, чем может помочь.

– Нет, спасибо, – ответила она. – Вы не возражаете, если я посмотрю?

– Конечно, мэм. Паситесь сколько вам угодно. – И он ушел.

Паситесь! Анни смаковала это слово. Ей рисовались коровы, щиплющие траву. Подумать только! Это слово можно применить и к книгам! Она никогда прежде не слышала, чтобы кто-нибудь его произносил. А теперь ей не терпелось самой употребить его и присвоить.

К ней подошел Карл:

– Что-нибудь нашла?

– Я еще не начинала искать. Карл, почему бы тебе не подстричься, пока я буду пастись среди книг?

Он усмехнулся и сказал:

– О’кей. Не торопись. – И, выйдя на улицу, он направился к парикмахерской.

«С чего же начать? О, с чего начать? – думала Анни в сладостной нерешительности. – Я могу взглянуть на все книги, так что лучше начать с больших».

Анни вытащила самую большую и самую толстую из всех. И сразу же влюбилась в четкое, лаконичное название: «Война и мир». Она прочитала имя автора: «Граф Лев Толстой». Должно быть, что-то русское, вроде «На дне». Ей вспомнились слова профессора Ньюкула: «…русские писатели лучше всех». А вот что он сказал о «Войне и мире»: «Самый великий роман, когда-либо написанный!»

– О, я должна купить тебя! – прошептала она книге.

Потом она заметила, что нет задней обложки (кто-то ее оторвал), а последняя страница надорвана и измята.

– Что за неряха это сделал? – сказала она вслух и отнесла книгу продавцу. – Посмотрите, что с ней сделали! – воскликнула она возмущенно.

– Безобразие, – согласился он. – Вот почему такая низкая цена.

– Сколько?

– Двадцать пять центов.

– Сколько? – переспросила она удивленно.

– Двадцать пять центов – и она ваша.

– Моя? – Ребенок в животе шевельнулся. – Она будет начитанной девочкой, – вслух произнесла Анни.

Брови продавца взлетели.

– Простите? – спросил он.

– Ничего. Вы отложите ее для меня? Мне нужно сходить за деньгами.

– Конечно! – Он положил книгу на кассу.

На полпути к дверям Анни повернула обратно:

– Вы не одолжите мне ручку?

Продавец достал ручку из кармана рубашки, отвинтил колпачок и подал, пером к себе. «Какой он милый и вежливый», – подумала Анни. Она взяла книгу с кассы и написала на форзаце: «Моя книга», а ниже: «Анни Браун». Вернув ручку и книгу, она поблагодарила продавца.

– Я скоро вернусь.

– Не спешите, – ответил он.

Карл, сидевший в кресле парикмахера, показался Анни незнакомцем. На него накинули простыню, и видны были только голова и ноги. Ноги были скрещены, и из-под носка выглядывала пара дюймов голого тела. Карл опустил голову и склонил ее набок. У него был глуповатый вид, как у большинства мужчин в кресле парикмахера.

– Двадцать пять центов! – объявила Анни, запыхавшись. – Я купила книгу.

Простыня заколыхалась, когда Карл принялся рыться в кармане. Как будто Гудини пытается избавиться от наручников. Парикмахер застыл, взмахивая руками в воздухе – в одной была расческа, в другой ножницы. Казалось, он не хочет сбиться с ритма. Карл достал монету в двадцать пять центов, и простыня утихомирилась. Парикмахер поднес расческу к затылку Карла и возобновил свою работу.

По дороге домой Карл поинтересовался:

– И что же ты купила за двадцать пять центов?

– «Войну и мир». Вот что я купила за двадцать пять центов! Но смотри! – Они остановились, и Анни извлекла книгу из бумажной сумки в синюю полоску. – Ты только посмотри, что сделал с моей книгой какой-то неряха!

– Вандал, дорогая. Это слово больше подходит.

– Хорошо. Тогда посмотри, что сделал какой-то вандал!

– Думаю, я смогу ее починить, Анни.

– Честное слово, Карл? – Она сжала его руку. – Честное слово?

– На фабрике полно обрезков пергаментной бумаги. Может быть, мне удастся склеить вместе четыре-пять листов и смастерить заднюю обложку.

Они пошли дальше, и Анни воскликнула:

– О, Карл!

– Что?

– У меня наконец-то есть своя собственная книга. Мне не нужно сдавать ее в библиотеку. Я так счастлива! Подумать только! Первая книга, которая мне принадлежит!

В тот вечер она позвонила ему на фабрику в восемь часов.

– Ты уже починил мою книгу, Карл? – спросила она в нетерпении.

– Еще нет. Но я нашел четыре куска пергамента нужной величины.

В восемь она снова позвонила. Он сообщил, что листы пергамента склеены, но еще не прикреплены к книге. Нужно, чтобы они сначала высохли, объяснил он.

В одиннадцать Анни стояла у открытой двери кухни, поджидая Карла. Увидев движущуюся тень, которая увеличивалась по мере приближения к дому, она побежала навстречу. Но ее ждало разочарование: он не принес книгу домой.

– Работы оказалось больше, чем я предполагал, – сказал он. – Пришлось снять полоску кожи с корешка. Затем нужно было прикрепить пергаментную бумагу к корешку и снова наклеить полоску кожи. Я принесу книгу домой утром, если все получится и она высохнет.

И он действительно принес книгу утром. Анни качала ее в объятиях, как потерявшегося ребенка, который отыскал дорогу домой.

– Дорогой, кто, кроме тебя, смог бы сделать такую красивую обложку? Бьюсь об заклад, она даже лучше той, которую оторвал вандал. О, Карл, я так рада, что вышла за тебя, а не за кого-нибудь другого.

Он усмехнулся, довольный, и спросил:

– А разве у тебя был выбор?

– Ты же знаешь, что я имею в виду. И если бы я не была толстой, как тюлень, то села бы к тебе на колени.

– Да это в рифму! – воскликнул Карл. – Так, посмотрим-ка:

Толстая, как тюлени,

Эта Анни Браун!

Не сесть ей на колени,

Бедной Анни Браун!

Анни мгновенно разразилась четверостишием:

Занимайся лучше правом –

Это мой тебе совет.

Потому что, Карл мой милый,

Никудышный ты поэт.

– Touché!

– Что это такое? – осведомилась она.

– Это по-французски. Означает: «Последнее слово осталось за тобой».

– О, заткнись! – произнесла она с нежностью. – Уж этот твой французский!

После завтрака Карл готовился ко сну, а Анни мыла посуду. Он лег в постель и стал ждать, когда она тоже уляжется. Ждать пришлось довольно долго.

– Ты не ложишься, Анни? – позвал он. Ответа не было. Он снова позвал. Тишина.

– Ну что такое? – проворчал Карл. – Куда она могла уйти в такое время, утром? А я-то думал, что с этими внезапными исчезновениями покончено. – Вздохнув, он вылез из постели и пошел на кухню. К его облегчению, Анни была там. Она сидела у кухонного стола, склонившись над книгой.

– Анни, – мягко произнес Карл, – пойдем со мной в постель. – Казалось, она его не слышит. – Анни! – повторил он резко.

Она вздрогнула и посмотрела на него. У нее был отсутствующий взгляд.

– Что? – рассеянно спросила она.

– Я хочу, чтобы ты легла со мной в постель.

– Минутку, – ответила она. – Я только закончу страницу.

– Анни, не заставляй себя упрашивать.

– Но я не хочу ложиться в постель. – Она взглянула на него с умоляющим видом: – Пожалуйста, Карл.

– Ну что же, раз так… – Он ждал.

Послюнив средний палец, Анни перевернула страницу и снова склонилась над книгой. Карл стоял над нею в ожидании. Она снова перевернула страницу.

Карл вернулся в постель и со злостью ударил кулаком соседнюю подушку.

– Проклятая книга! – пробормотал он. – Лучше бы я швырнул ее в топку на этой проклятой фабрике!

Анни обнаружила, что «Война и мир» отнюдь не легкое чтение. В этой книге было столько жизни, столько красок, столько действия! Сюжет был грандиозен по размаху. А персонажи! Их было достаточно, чтобы населить какой-нибудь американский городок. Но как нелегко держать в памяти все эти имена! Если бы они были неизменяемыми, было бы легче. Но они время от времени менялись.

Она решила, что есть лишь один выход: нужно переписать эту книгу по-своему. Если она перепишет достаточное количество страниц, то, согласно ее теории, со временем книга будет легко читаться и без переписывания. И она начала с первой страницы.

«Анна Павловна была также известна как Аннет Шерер. Она принадлежала к русскому двору. У нее была хорошая должность. Она была фрейлиной императрицы. Ей было за сорок, но она выглядела моложе из-за манеры одеваться и прочего.

Она была очень ловкая, но очаровательная. Она знала все о политике. Поэтому она была интересной собеседницей для знатных придворных. Женщины не знали, как ее воспринимать. Когда они бывали на ее вечерах и собирались маленькими группами, чтобы поболтать друг с другом или с мужчиной, Анна всегда прерывала их беседу. Она считала, что так должна себя вести хорошая хозяйка: стараться, чтобы разговор был общим.

Итак, однажды вечером, в июле 1805 года, у Анны была вечеринка. Она разослала приглашения, в которых говорилось, что у нее грипп и ей нужна компания. И сейчас, тщательно одетая и накрашенная, она ждала своих гостей. Первым прибыл князь Василий…»

Анни была одержима этой книгой. Когда Карл уходил ночью, она работала над ней. Когда он возвращался домой утром, она работала над ней. Она говорила только о книге. Карл считал, что такая зацикленность вредна Анни, и так и сказал ей. Она возразила, что это очень полезно, поскольку она получает такое удовольствие от книги. Тогда он попросил ее не переутомляться.

– Человек не может переутомиться, когда ему нравится то, чем он занимается, – отрезала она.

Однажды днем, за неделю до начала осеннего семестра, директор Лопин появился с ведром белой краски и кистью. Он попросил Карла покрасить трибуны на стадионе.

– Возможно, вы получите за это кое-что дополнительно, – намекнул он.

– Мне не помешает это «кое-что дополнительно», – ответил Карл.

– Посмотрим, – загадочно произнес директор.

На следующий день на футбольное поле пришел тренер Стивенс. Он был в отъезде все лето. Они с Карлом обменялись рукопожатиями и спросили друг у друга, как прошло лето. Тренер осведомился, когда ожидается рождение ребенка.

– Через неделю-две, – ответил Карл. – Мы надеемся, что это случится до начала занятий. Ужасно, если в это время я буду в кампусе, а Анни одна в доме.

– Не беспокойтесь: дети всегда появляются в середине ночи. По крайней мере, так было с моими тремя.

– Это ничуть не лучше. Я работаю по ночам – сторожем вон на той фабрике. А вдруг это случится в середине ночи и у нее не будет времени позвонить мне на фабрику?

– Если бы только ей так повезло! Роды длятся очень долго. Особенно если это первый раз. У нее будет полно времени, чтобы позвонить. Не огорчайся, сынок, – по-отечески подбодрил он Карла. – Когда придет время, звоните мне в любой час дня или ночи. У меня есть автомобиль, и мы заблаговременно доставим ее в больницу. – Тренер взглянул на свои часы, присвистнул и объявил, что уже шесть тридцать и он на полчаса опоздал к ужину. – Увидимся, – сказал он и убежал.

Карл аккуратно закрыл банку крышкой и провел кистью по перилам, чтобы снять лишнюю краску: так легче будет отмывать кисть. И вдруг он вспомнил о времени. Шесть тридцать, сказал тренер. Что случилось с Анни? Она всегда выходила в шесть часов, чтобы позвать его ужинать. Может быть, забыла? Нет, она всегда следит за временем. Остановились часы? Никогда! Ведь она заводит их два-три раза в день. Значит, что-то не так.

С кистью в руках Карл пронесся через футбольное поле и ворвался в дом. Он ожидал увидеть Анни на полу, корчившуюся в родовых муках.

Она сидела у кухонного стола, склонившись над книгой, и, по-видимому, одновременно читала и писала. Карл ослабел от облегчения, так что кисть выпала из рук. От этого звука Анни вскочила на ноги:

– Карл! Ты меня напугал!

Значит, он зря волновался. Рассердившись, он спросил:

– Ты знаешь, который час?

Она взглянула на часы:

– Боже мой! Я совсем забыла об ужине!

– Да, как насчет ужина?

– Минутку, Карл. Дай мне закончить предложение. – Она принялась писать стоя.

– Анни, я должен положить этому конец. – Он закрыл книгу и сложил стопкой ее листы. – Я не хочу, чтобы ты работала над этим день и ночь. Час-два в день – этого достаточно.

– Оставь меня в покое, Карл. Некоторые люди решают кроссворды. Я занимаюсь книгами.

– Это прекрасно. Но я не хочу, чтобы ты работала так, словно это твой последний день на земле. У тебя вся жизнь впереди, чтобы, как ты говоришь, «заниматься книгами».

Анни достала из холодильника две свиные отбивные, посыпала их солью и перцем и положила в сковородку. Затем она ответила:

– Нет, Карл. Это у тебя вся жизнь впереди. Жизнь юриста. Это будет новая жизнь, не такая, как сейчас. Но моя жизнь расписана заранее. Дом, дети… иногда чтение книги… Ты хочешь кофе или чай со льдом?

– Чай со льдом – это чудесно.

– Хорошо! – Она поставила чайник на маленькую газовую горелку. Он положил ее книгу на стопку листов. – Что ты собираешься делать с моими вещами?

– Я просто освобождаю стол для ужина, дорогая.

– Ладно. Через пять минут все будет готово.

– Мы не могли бы поужинать чуть позже, Анни? Сейчас без десяти семь, и мне нужно сделать обход на фабрике.

– Хорошо.

– Я вернусь через пятнадцать минут.

Когда Карл вернулся, они сели ужинать. Анни возобновила разговор, как будто он и не уходил:

– Да, благодаря своей работе ты познакомишься с сотнями самых разных людей, а я всегда буду общаться с одними и теми же. Такими, как Генри, Голди, продавец цветов…

– Особенно продавец цветов, – подкусил ее Карл.

Анни сделала паузу. Да, он ей нравится. Интересно, почему? – часто гадала она. И сейчас до нее наконец дошло.

У него есть мечта. А что такое мечта? Это что-то вроде обещания, которое никогда не будет выполнено. У Энтони, продавца цветов, есть мечта. И у нее есть мечта. А вот Карлу и не нужно ее иметь.

Впрочем, в каком-то смысле и у него есть мечта. У него есть амбиции. Наверно, это можно назвать мечтой, подумала Анни. Практической мечтой. Он может сделать так, чтобы она сбылась. И сделает это.

– Да, – продолжила она, – у тебя будет другая, новая жизнь. Например, ты вступишь в загородный клуб[24] и будешь играть в гольф… – Карл рассмеялся. – О да, Карл, непременно будешь. Ты станешь там своим. А я? Я никогда не буду своей в таких местах, как загородный клуб. И никогда не буду чувствовать себя непринужденно среди таких людей. Я никогда не впишусь туда.

– Анни, ты будешь самой популярной девушкой в клубе!

– Нет, Карл. Во-первых, я никогда не училась в колледже и поэтому сразу же отпадаю. Я просто никогда не буду своей среди тех людей, с которыми ты познакомишься как юрист. – Анни коснулась его руки: – Так что оставь меня в покое, Карл. Позволь мне читать и писать.

– Я боюсь, что это чтение вытеснит меня из твоей жизни. – И он шутливо добавил: – Ты станешь знаменитым автором…

Она покачала головой:

– Нет, Карл, у меня ничего не получится. Мне никогда не написать такую великую книгу, как, скажем, «Война и мир». Я точно знаю, что никогда не напишу. Но мне хочется помечтать, будто я смогу. Это вдохновляет меня.

Они ели в молчании.

«Она ускользает от меня, – подумал он. – Это всегда доставало меня – ее манера исчезать на улице или тихонько выскальзывать из комнаты. Но сейчас еще хуже. Она отдаляется от меня в своих мыслях… покидает меня…»

– Поговори со мной, Анни.

– О чем, Карл?

– О чем угодно. Не отгораживайся от меня.

– Так, посмотрим. О да! Я знаю, о чем поговорить. Скоро мне будет девятнадцать. Ты можешь в это поверить?

– Ты становишься взрослой.

– О, я всегда была взрослой. У меня не было переходного периода, когда ребенок постепенно становится взрослым. Думаю, именно поэтому я иногда говорю глупости. А теперь ты скажи что-нибудь.

– Скоро будет год, как мы женаты. Подумать только!

– Странно, но мне кажется, что мы всегда были женаты. Я не имею в виду ничего такого, Карл. Просто мне никак не вспомнить, каково это: не быть замужем за тобой. И то же самое с ребенком. Кажется, она всегда была во мне. Будет странно, когда она окажется снаружи.

– Я люблю тебя, Анни, – сказал он.

– Я люблю тебя, Карл.

Взглянув на часы, он допил чай и со вздохом поднялся.

– Ну что же, пора возвращаться в соляные шахты. Увидимся в одиннадцать, любимая.

– Я буду тебя ждать.

Он остановился в дверях и сказал:

– Анни?

– Что такое, Карл?

– О, ничего.

– Скажи мне.

– Ты будешь смеяться.

– Перестань дразнить меня и скажи.

– Если хочешь знать, у меня нет намерения вступать в загородный клуб. И я не люблю гольф.

Анни ждала. Ей было ясно, что Карл дает ей обещание в обмен на что-то. Но чего он от нее хочет? Наконец это выяснилось.

– Я не возражаю, если ты с головой уйдешь в книгу или в рассказ, который пишешь, – сказал Карл. – Но только не перетрудись.

Анни улыбнулась, вспомнив, как однажды ее маленький братик Томми пытался выманить у нее обещание.

– Поиграй со мной в «шарики», Анни.

– Я читаю.

– Если ты со мной поиграешь, я дам тебе пневматическое ружье, которое, наверно, получу в подарок на Рождество.

– Поиграй с Фредди. Почему обязательно со мной?

– Потому что ты больше со мной не играешь. Ты всегда читаешь.

Так вот в чем дело: Карл чувствует себя одиноким. Точно так же, как когда-то Томми. Под влиянием порыва она спросила:

– Карл, можно мне сегодня вечером пойти с тобой на фабрику?

Его лицо прояснилось. «Да, все дело в этом, – подумала она. – Он одинок».

– Зачем? Тебе страшно здесь одной по ночам?

– Нет, у меня же есть Джелло.

– Значит, одиноко?

– Просто мне одиноко без тебя, Карл. Женатые люди всегда должны быть вместе ночью.

– Тебе будет скучно сидеть всю ночь в этом унылом офисе.

– Нет, не скучно. Мы же будем вместе, и можно просто сидеть и разговаривать. Знаешь, скоро у нас будет не так уж много времени для этого.

– Анни, ты понятия не имеешь, как долго тянутся ночи. Время проходит на фабрике так медленно.

– Я надену пальто.

Когда он помогал Анни надеть пальто, она сказала:

– Карл, если это досаждает тебе, я больше не буду так много читать. И откажусь от попыток писать. В любом случае из этого ничего не выйдет. И, в конце концов, ты на первом месте. Ты и ребенок.

«У нее добрые намерения, – подумал он. – Но она никогда не откажется от этого. Она не сможет! И если бы она была способна отказаться от этого, то смогла бы отказаться и от меня. Она кажется такой простой, и она очень искренняя. Порой она совсем как ребенок. Но у нее как бы стальной стержень».

Анни молилась про себя: «Пожалуйста, Господи, пусть он скажет „нет“! Пожалуйста!»

Карл ничего не сказал. «Он обдумывает мои слова», – решила Анни.

– Пора делать обход, – сказала она. – Нам бы лучше поспешить. – Она обвела взглядом комнату. – Как ты думаешь, Карл, если я оставлю грязную посуду до завтра, у нас заведутся мыши?

– Нет, дурочка, не заведутся. – Он улыбнулся.

– Тогда я готова.

– Анни! – Он сделал паузу. – Возьми книгу и свои бумаги.

От радости она схватила Карла за руку и посмотрела ему в лицо:

– Так ты не возражаешь, Карл? Серьезно?

– Ну конечно! Возможно, к утру мне захочется немного вздремнуть между обходами. И я бы не чувствовал себя такой свиньей, если бы знал, что тебе есть чем заняться, пока я сплю.

20

– Значит, ты думаешь, что потеряешь работу? – спросила она с тревогой в голосе.

– Это зависит от того, проверяет ли Пуласки мои обходы. Если нет, тогда все в порядке. Если да, то я могу потерять работу. А быть может, и нет. Это зависит от обстоятельств.

– Но разве будильник не звонил в два часа?

– Я его не слышал, так как крепко спал. В конце концов, Анни, я сплю всего пять часов в сутки. Отправился на ночное дежурство после того, как шесть часов красил эти проклятые трибуны.

– О, Карл! Ты не можешь потерять эту работу сейчас, когда в любой день может родиться малыш.

– Я знаю! Знаю! – Морщинка между глазами резко обозначилась. Он оттолкнул чашку с кофе, встал и принялся расхаживать по комнате. По старой привычке он поискал в карманах пачку сигарет. Естественно, он ничего не нашел. Уже несколько недель у него не было в кармане сигарет.

– Черт побери! – воскликнул он.

Анни взяла с каминной полки укороченную глиняную трубку, набила табаком и подала Карлу. Он посмотрел на нее, затем перевел взгляд на Анни и отшвырнул трубку. Ударившись о плиту, она разбилась вдребезги.

Анни сочла за благо промолчать. Но она подумала: как же он справится, когда начнутся занятия в университете? Ему придется разносить газеты, как только он выйдет с фабрики. А потом занятия. Когда же он сможет поспать?

И, словно прочитав ее мысли, Карл сказал:

– Мне придется поменять все местами: красить утром и спать днем. К этому вполне можно привыкнуть. Так я и сделаю, когда на следующей неделе начнутся занятия. Выйдя с фабрики, буду разносить газеты. Потом отправлюсь на занятия. Днем посплю, потом пойду на фабрику. Уйду с фабрики утром, разнесу газеты – и так далее, и так далее.

– Значит, я буду редко тебя видеть.

– Ничего не поделаешь, – мрачно произнес он.

– Может быть, мы сможем вместе провести уик-энд. – Анни сказала это в шутку, но он не понял юмора.

– Зачем столько сарказма? – проворчал он.

– Никакого сарказма, Карл. Просто я буду скучать по тебе.

– Сомневаюсь. У тебя будет ребенок, и… – Он сделал паузу.

– И что еще, Карл?

– Ничего.

– Ты хотел сказать: «И у тебя есть книги, и ты будешь писать». Не правда ли?

– О, Анни, почему ты так серьезно воспринимаешь все, что я говорю? И даже то, чего не говорю?

– Потому что ты серьезный человек.

– Я усталый человек. – Он положил голову на руки и закрыл глаза.

– Из-за чего мы ссоримся, Карл?

Он не ответил.

«Я тоже устала, – подумала Анни. – Я так долго ношу ребенка. И ты такой тяжелый, малыш, такой большой. Я не вижу свои ступни, когда смотрю вниз. Ты прячешь их от меня. И я не могу надеть чулки, потому что ты не позволяешь мне наклониться. Тебе нужно поскорее появиться на свет, родной. Поскорее».

Она положила руку на голову Карла. Он не шевельнулся, так как крепко спал.

– Спи, Карл. Спи, мой дорогой, – прошептала она. Ребенок повернулся у нее в животе. – Я знаю, – прошептала она. – Может быть, тебе тоже нелегко. Но осталось потерпеть всего день-два. И тогда ты будешь здесь.

Анни пошла в спальню застелить постель и закрыла за собой дверь. Она сняла туфли, чтобы не прерывать краткий сон Карла. У нее ушло много времени на то, чтобы разгладить простыни и накрыть их одеялом. Она переходила с одной стороны кровати на другую, пока не была застелена кровать. Ей хотелось прилечь, чтобы передохнуть, но она отказалась от этой мысли. Слишком уж трудно будет потом подниматься. Она присела на краешек кровати отдышаться.

Передохнув, Анни встала и принялась нащупывать туфли. Она сунула ногу в одну туфлю, но при этом затолкала вторую под кровать. Поскольку она не могла нагнуться, пришлось опуститься на колени. Анни попыталась выудить туфлю из-под-кровати, но не смогла до нее дотянуться. Вздохнув, она улеглась на спину и попыталась нащупать туфлю. Это похоже на плавание на спине, подумала Анни. Только нет воды. Доставая туфлю, она заметила смятую пачку сигарет, завалившуюся за ножку кровати. «Подплыв» к пачке, она вытащила ее и обнаружила одну забытую сигарету!

– Карл! – позвала она. – Я нашла для тебя сигарету. Иди сюда! И помоги мне встать!

Она подождала, но ответа не было. Медленно преодолевая дюйм за дюймом, она выбралась из-под кровати, сунула ноги в туфли и пошла на кухню. Карл уже ушел. Анни увидела его в окне: он был на верхнем ряду трибун. Положив сигарету в карман передника, она отправилась на стадион.

– Эй, там! – позвала она.

– Эй! – отозвался Карл. – А твоя мама знает, что ты вышла из дома? – Положив кисть на банку с краской, он спустился к Анни.

Вот что в нем хорошо: он никогда не злится долго, подумала она.

– Ты не сказал мне, когда уходил.

– Я думал, ты спишь.

– А я думала, что ты спишь, Карл.

– Как тебе мои малярные работы?

– Выглядит великолепно! Ты почти закончил?

– Да, почти. Тут наверху такой вид: Лопин, кампус, городок… Ты должна это увидеть, Анни.

– Хотелось бы. Но мне туда не забраться: я такая тяжелая.

– Я мог бы зайти сзади и помочь тебе подняться. – Она покачала головой. – Давай все-таки попробуем.

Они начали с другого конца трибун, где уже высохла краска. Карл зашел сзади и, держа Анни за локти, подталкивал ее. Он наклонился вперед, а она откинулась назад, навалившись на него всем весом. С каждым шагом она все больше клонилась назад. Карл попросил не наваливаться так сильно: ему трудно сохранять равновесие.

– Не успеешь оглянуться, как я опрокинусь на спину, а сверху будешь ты. Ты и ребенок.

Это так рассмешило ее, что им пришлось посидеть несколько минут. Наконец они добрались до самого верха. Анни огляделась и сжала руки – так она всегда делала, когда что-нибудь ей нравилось.

– О, Карл, как красиво!

Лопин, со своими симметрично расположенными зданиями, походил на игрушечную деревушку. За каждым домом был цветник или огород, а по краям улиц стояли деревья, как часовые.

Она взглянула в другую сторону. Там был кампус: высокие здания с плоскими крышами, извилистые дорожки и группы низких деревьев. Библиотека с величественными греческими колоннами. И колокольня! Она рвалась ввысь! Ввысь! Ввысь! Как будто ей хотелось прикоснуться к облакам.

– Красиво! О, как красиво! Подумать только, Карл! Это было здесь все время, а я и не знала. Если бы кто-нибудь брал доллар за то, чтобы увидеть все это, я была бы рада заплатить. Если бы у меня был доллар.

– Но все бесплатно, моя девочка. – Карл вытянул ноги и по старой привычке начал рыться в кармане в поисках сигарет.

– О, Карл! Что со мной такое? Я совсем забыла. – Анни достала сигарету из кармана передника и подала ему.

– Нет! – воскликнул он. – Настоящая сигарета! – Сигарета немножко согнулась, и он выпрямил ее. – Откуда она у тебя?

– Она все время лежала под кроватью. К счастью, я плохая хозяйка, иначе давно бы вымела ее оттуда. – Он достал из кармана спичечный коробок. – Дай-ка я зажгу ее для тебя, Карл! Ну вот!

Карл с наслаждением затянулся и выпустил дым.

– Как давно я не курил!

– Ты такой молодец: так долго держался! Правда, порой бывал раздражительным. В ту самую минуту, как директор заплатит за трибуны, ступай и купи себе пачку сигарет.

– Но раз уж я так долго обходился без сигарет…

– О, позволь себе небольшую слабость! Нельзя же все время быть таким сильным. Иногда нужно потакать своим слабостям.

– Но деньги…

– Как ты думаешь, сколько он тебе заплатит за эту работу?

– Немного. Может быть, доллар.

– Всего? – Она была явно разочарована, но, пожав плечами, философски заметила: – Ну что же, это лучше, чем ничего.

– А разве у меня есть выбор?

Это была их старая шутка, но они каждый раз смеялись, как будто впервые.

Часы на колокольне, молчавшие все лето, пробили час.

– С Новым годом, Карл! – Она подняла воображаемый бокал. – У меня есть тост! Чокнись со мной, Карл. – Он неуверенно поднял невидимый бокал и «чокнулся» с Анни. Она прищелкнула языком, подражая звону бокалов. – За твой последний год в университете! – Она сделала вид, что пьет шампанское. Карл, чувствуя себя не в своей тарелке, опустил руку. – Почему ты не пьешь вместе со мной?

– Потому что… – Он хотел было сказать: «Потому что это глупо», но побоялся ее обидеть. – Потому что я трезвенник.

– Так и есть, – пылко произнесла она. – Что бы это ни означало.

Прежде чем приступить к ланчу, Карл позвонил директору и объявил, что закончил с трибунами. Как только он повесил трубку, Анни взволнованно осведомилась:

– Что он сказал?

– Хорошо!

– И это все?

– Это все. «Хорошо!»

– И ничего насчет денег?

– Ничего.

– Ну что же, тогда давай поедим, – предложила она с разочарованным видом.

Как только была вымыта посуда и Карл заснул, Анни разложила на кухонном столе книгу, блокнот и карандаш, предвкушая восхитительный день с «Войной и миром». Но тут явился директор. Он хотел видеть Карла. Анни сказала, что Карл спит и ей не хочется будить его, если нет ничего важного. Директор высказал предположение, что это важно, но может подождать. Не передаст ли она это Карлу, когда он проснется? Он дал ей сложенный клочок бумаги и отбыл. В ту же секунду, как за ним закрылась дверь, Анни развернула бумагу.

Это был чек на пять долларов!

Она вбежала в спальню.

– Проснись, Карл! Проснись! – Он застонал и повернулся на другой бок. – Проснись! – Она сильно встряхнула его.

– В чем дело? – сонным голосом спросил он.

– Случилось что-то чудесное! О, такое чудесное! Просыпайся. Карл! О, я не могу это выдержать!

Карл мгновенно проснулся и чуть не свалился с кровати.

– Все хорошо, Анни. Все хорошо! – Спотыкаясь, он прошелся по комнате. – Что ты сделала с моими штанами?

– Оставь в покое свои штаны. Я так взволнована…

– Успокойся, Анни. Все будет хорошо. Я немедленно позвоню тренеру Стивенсу, и мы доставим тебя в больницу за десять минут.

– В какую еще больницу? О! – Она рассмеялась: – Нет, ребенок еще не собирается родиться.

– Что? – Он сел на кровать, успев надеть одну штанину. – Ты хочешь сказать?..

– Нет, всего лишь небольшой сюрприз.

– Черт возьми, Анни! С какой стати ты будишь меня, когда я так крепко сплю, и насмерть пугаешь из-за ерунды?

– Ерунда? Он говорит «ерунда»! Ты только взгляни на это! – Она отдала ему чек.

Он присвистнул от удивления:

– Пять долларов! Ничего себе!

– Это как… ну, ты знаешь… Когда яблоки падают с дерева и люди получают их даром?

– Паданец!

– Паданец! Этот чек – паданец. – Анни понравилось это слово, и она повторила его: – Паданец. Так давай растранжирим его.

– Но зачем?

– Потому что я никогда в жизни не транжирила деньги, Карл, и мне бы хотелось узнать, каково это.

– На что бы тебе хотелось его растранжирить?

– Сделать прическу. Мои волосы больше не подпрыгивают.

– Еще на что?

– Так, посмотрим. Восемьдесят пять центов на сигареты, пятьдесят центов на прическу. Итого один доллар тридцать пять центов. Нет, еще пять центов на чаевые – итого получается один сорок. Остается три доллара и шестьдесят центов. Что же еще? О! Коляска!

– Какая коляска?

– Ну я же говорила тебе, Карл! – Он покачал головой. – Насчет того, что ее можно использовать вместо детской кроватки первый месяц!

– Ты мне никогда не говорила.

– Владелец магазина старых вещей хочет за нее три доллара. Только вообрази! А я как раз упомянула об этом в разговоре с мисс Эгги. Оказывается, этот человек – ее родственник. Так что она с ним поговорила, и теперь он продаст мне коляску за двадцать пять центов.

– О, как чудесно! – воскликнул Карл, изображая преувеличенный восторг. – А колеса-то у нее есть?

– Прекрати, Карл. Она в идеальном состоянии. Только вся краска облупилась.

– Ну так купи ее, а я покрашу.

– Но краска дорогая, не так ли?

– Очень дорогая. Но у меня осталось полбанки краски от трибун.

– Честно? – Она была в восторге.

– Не совсем. Она принадлежит средней школе.

У Анни вытянулось лицо:

– Тогда мы не можем ее использовать. А я было подумала, что это еще один паданец.

– Мы должны сделать это быстро – прежде чем придет директор и заберет краску и кисть, – сказал Карл.

– Нет! Мы не можем ее взять, так как это воровство.

– А как насчет угля, принадлежащего средней школе, который ты свистнула прошлой зимой, Анни?

– Это совсем другое. Дом был ледяным, и у нас не было угля. И я сделала это всего один раз. Я не брала уголь у какого-то человека – вот это было бы воровством. Это был уголь средней школы, а средняя школа – не человек.

– Но краска тоже принадлежит средней школе, Анни.

– Хорошо! Итак, если бы мы взяли немножко, это не было бы воровством, не так ли?

– Без комментариев.

– Тогда мы ее используем.

– Именно это я и говорил тебе с самого начала, Анни. Непонятно, зачем было так долго спорить.

На следующее утро они пошли в город, чтобы обналичить чек. На улицах было полно первокурсников, которые покупали корзины для мусора, бювары, пепельницы, вымпелы и прочие предметы, которые сделают комнату в общежитии уютным домом. Был четверг, а занятия начинались только в понедельник. Однако первокурсники прибыли за неделю, чтобы пройти регистрацию и сориентироваться. Это были дети, только что закончившие среднюю школу.

Им впервые предстояло жить самостоятельно.

На них были маленькие шапочки с синими и белыми буквами – цвета университета.

– Ты когда-нибудь видел так много «пи-ви», Карл?

– Такие шапки называются «бини»[25].

– В Бруклине их называют «пи-ви».

– Но я же не в Бруклине.

– Но ты остаешься бруклинцем.

– Мне бы не хотелось это афишировать, Анни.

– Да ладно, Карл.

– Но мы же можем с таким же успехом называть их бини, Анни.

– Почему?

– Когда ты в Риме, поступай, как римляне.

– В Риме их называют бини? – простодушно спросила Анни.

– Какой глупый разговор…

– Это не разговор, Карл. Это то, что называют зубоскальством. Мы зубоскалим.

– Ну и ну! Откуда ты взяла это слово?

– Знаешь, это когда люди…

– Неважно. Вот парикмахерская. Ступай и сделай свою «прыгучую» прическу. И можешь позубоскалить с парикмахером – у него это хорошо получается. Серьезно, Анни, нам нужно как можно скорей вернуться домой и покрасить эту коляску, пока директор не пришел за краской и кистью.

– Хорошо. А ты купи себе коробку «Авалона».

– Я куплю только пачку.

– Коробку. Слышишь?

– Я куплю «Вингз». Они дольше тянутся.

– Но они тоньше. А количество табака такое же. А впрочем, покупай что хочешь, Карл.

– Спасибо! – Он изобразил раболепную благодарность.

– Не за что! – величественно ответила она.

По пути домой им пришлось пройти мимо цветочного магазина. И снова в витрине был выставлен паслён сладко-горький, как и год назад.

– Паслён сладко-горький! Давай зайдем и купим.

– У нас нет времени, Анни.

У них было время, но Карл не хотел, чтобы она болтала с этим человеком. Он никогда не видел этого продавца цветов, но испытывал к нему неприязнь, поскольку Анни так им восхищалась.

Анни решила, что это вопрос денег.

– Но это же всего десять центов, Карл! А что такое десять центов?

– Цена большой буханки хлеба, к примеру.

– Но человек не может жить хлебом единым. Он должен покупать гиацинты, чтобы питать свою душу. Я где-то это прочла. В витрине нет гиацинтов, но мне больше нравится паслён.

– Как-нибудь в другой раз, Анни. Пошли.

Как раз в эту минуту их заметил продавец цветов и помахал Анни. Естественно, она помахала в ответ.

– Теперь мы непременно должны зайти, так как он нас увидел. Будет странно, если мы не зайдем, – сказала она.

– О’кей. Но только не болтай с ним долго.

Продавец пожал ей руку и воскликнул:

– О, Анни! Какой восхитительный сюрприз! Я думал, что никогда больше вас не увижу.

– Как поживаете, Энтони?

Значит, подумал Карл, теперь уже «Анни» и «Энтони»!

– О, так себе, – ответил продавец. – А как вы?

– Прекрасно! Мне бы хотелось познакомить вас с моим мужем. – Она повернулась к Карлу: – Карл, это Энтони Бэрд. Я говорила тебе о нем.

«Еще и как говорила!» – подумал Карл.

– Рад познакомиться. – Энтони подал Карлу вялую руку.

«Черт возьми, что она нашла в этой кисейной барышне?» – удивился Карл.

– Энтони, а те семена, которые вы дали мне прошлой весной…

– Кажется, настурции?

– Да. Так вот, они дали ростки. И у одного растения круглый лист, большой, как моя ладонь. – Желая втянуть Карла в разговор, она добавила: – Не так ли, Карл?

– Что именно? – осведомился Карл.

– О, неважно.

«Итак, – подумала Анни, – он не выносит даже вида этого человека. Мне нужно быть осторожнее».

– Снова пришло время паслёна сладко-горького, – заметил продавец.

– Да, мы с Карлом видели его в витрине. Правда, Карл?

Не ответив, Карл прошел в другой конец магазина и теперь рассматривал садовый инвентарь, развешанный на стене. Анни заметила, что продавец залился краской.

– Значит, вы снова были в северном краю, – заметила она.

– Да, был.

– И как вы его нашли?

Карл чуть не сказал: «Просто оглянулся – и тут-то и увидел его». Но он сдержался.

– Я нашел, что сосны начинают поправляться, но раны заживают медленно… очень медленно.

«Господи, – подумал Карл, – что за вздор!» Вслух он сказал:

– Мне не хочется прерывать, но нам нужно домой. – Он холодно произнес, глядя в упор на продавца: – Так уж вышло, что у нас много дел, знаете ли.

– Понятно, – ответил продавец, еще сильнее покраснев.

«Карл, как ты мог? – подумала Анни. – Разве ты не видишь, какой он чувствительный! Чувствительный, как женщина!»

– Пошли, Анни. – Карл направился к дверям.

– Мне жаль, Энтони, но нам действительно нужно идти.

– Подождите! – Ему хотелось еще ненадолго удержать ее внимание, и он вспомнил об их общем увлечении. – Я начал писать мою книгу, Анни.

– Правда, Энтони? Правда?

– Минутку, пожалуйста. – Он вытащил из-под прилавка большой гроссбух, открыл его и прочел:

«Это был первобытный лес. Но больше нет ни шепчущих сосен, ни тсуг…[26]»

У Карла кончилось терпение:

– Анни! Так ты хочешь, чтобы детская коляска была покрашена – или не хочешь?

Анни увидела, что продавец сильно побледнел.

– О, Карл! – произнесла она умоляющим тоном.

Но тут вмешался Энтони. Он сказал с большим достоинством:

– Я не стану вас больше задерживать. Спасибо, что зашли. Благодарю вас обоих.

Он положил раскрытый гроссбух на прилавок, и Анни увидела, что страница чистая. И она поняла, что он импровизировал начало книги. Ее глаза наполнились слезами. Энтони заметил это и отвернулся.

– У вас прекрасное начало, Энтони, – сказала Анни. – Продолжайте в том же духе.

– Непременно.

– Обещаете?

– Честное слово!

– И вы сохраните название «Осквернение леса»?

– Обязательно сохраню.

«Черт побери!» – выругался про себя Карл и вышел из магазина.

– До свидания, Энтони.

– До свидания, Анни.

Дойдя до середины квартала, Карл остановился, поджидая Анни. Сейчас он уже остыл, и ему было стыдно за свою грубость. Он пошел ей навстречу. «Пусть устроит мне хорошую головомойку, – подумал он, – я не стану спорить. Ей пойдет на пользу, если она камня на камне от меня не оставит».

– Анни… – Карл собирался сказать, как ему стыдно, но она опередила его.

– Тебе должно быть стыдно, – укорила она.

– Хорошо, мне стыдно. А теперь давай оставим это.

– Нет.

– Ты хочешь, чтобы я встал на колени?

– Иди вперед. Я хочу побыть одна.

Он взял ее под руку, но Анни яростно выдернула руку. Он повторил свою попытку, на этот раз крепко прижав к себе, чтобы она не могла вырваться.

– Отпусти меня!

– Позволь мне поддерживать тебя, любимая. Так тебе будет легче идти. – Анни перестала бороться, но ее рука была напряжена.

Карл ожидал, что она набросится на него и выпустит пары к тому времени, как они вернутся домой. Но она молчала. Когда они прошли два квартала, он нарушил молчание:

– Послушай, Анни. Не то чтобы я ревновал…

– Спасибо за комплимент, – с горечью произнесла она.

– Ладно, тогда ревную.

– Почему?

– Ну, он же мужчина. – Карл сделал паузу. – Разве не так?

Ей не понравилось, как он произнес: «Разве не так?»

– Конечно, мужчина. Но это не означает, что я хочу с ним спать. Да и как он может этого хотеть! Ведь я сейчас такая уродливая!

– Но вы, кажется, очень хорошо знаете друг друга.

– Он мне нравится.

– Почему?

– Потому что я его понимаю. А я понимаю его, потому что он похож на меня. Я имею в виду, что он тоже хочет писать. Есть и другое. Мужчинам… мужественным мужчинам вроде тебя он не нравится, потому что он немного женственный. А женщинам он не нравится по той же причине. У него нет ни жены, ни детей. Я полагаю, что он очень одинок.

– И поэтому ты обязана быть для него всем.

– О, Карл, перестань! – Она не отняла руки и переплела его пальцы со своими. – Может быть, «нравится» – неправильное слово для того чувства, которое я к нему питаю. Это сострадание. – Анни улыбнулась, вспомнив, как написала «со-старание» в своей работе о «Бэббите». – Да, у меня к нему сострадание.

– Я этого не понимаю, – пробормотал Карл.

Они прошли еще один квартал, прежде чем он снова заговорил:

– Значит, он тебе нравится, потому что ты можешь жалеть его и смотреть свысока? Как это похоже на женщин!

– Нет, нет! Сострадание – это не жалость к человеку. И это вовсе не значит смотреть сквозь пальцы на плохие поступки этого человека. Сострадание означает, что ты понимаешь людей. Скажем, можно понимать человека, и при этом он не обязательно должен тебе нравиться. Я знаю, что имею в виду, но не могу подобрать правильные слова.

– Ты могла бы выразить все это одним словом: «терпимость».

Анни нахмурилась:

– Но мне не нравится слово «терпимость». Это слово означает, что ты смотришь на человека свысока. – Она остановилась и с подозрением взглянула на Карла: – Все в одном слове! Почему ты смеешься надо мной?

– Я не смеюсь. Мне казалось, что я помогаю тебе. Ведь ты просила исправлять твои ошибки.

– Но я не делала ошибок.

– О, Анни, давай прекратим. Я мог бы сказать, что мне жаль, но ты бы не приняла моих извинений. Ты бы сказала что-нибудь вроде: «„Жаль“ – это удобное слово. Это как ластик, которым можно все стереть».

– А разве не так?

– Сдаюсь! Я признаю, что вел себя как дурак. Этот проклятый эпизод яйца выеденного не стоит. А ты так и не купила свой паслён сладко-горький. Ладно, я зайду туда завтра, куплю твой паслён и поговорю с ним, как с любым другим мужчиной. Хорошо?

– Нет, Карл. Лучше ненавидеть его, чем покровительствовать.

– Но твой паслён?

– Я не хочу его. Он мне больше не нравится.

Последовала еще одна долгая пауза. Наконец Карл сказал:

– Я слишком быстро иду?

– Нет.

– Анни, не вешай нос! Ребенок скоро появится на свет, и ему вовсе не захочется встретиться с печальной мамой.

«Да, ребенок. Наверно, Бог меня не любит. За все, что я получаю, Он что-нибудь отбирает».

Они остановились у аптеки-кафе, в которой продавались соки и мороженое. Карл обнял Анни за талию и стер с ее лица слезы.

– Убери свою руку, Карл. Люди на нас смотрят.

– Какое нам до них дело? Вспомни, как ты целовала меня на Сорок второй улице, на глазах у огромной толпы!

– Это было сто лет назад!

У него появилась идея.

– Послушай-ка! Как ты смотришь на то, чтобы зайти в аптеку и потратить немного денег на банановый сплит?

– О, с удовольствием. Я не ела его с прошлого Рождества.

Анни заказала банановый сплит. К ее удивлению, Карл заказал себе то же самое.

– О, Карл, я удивлена! Я думала, ты терпеть его не можешь.

– Да, терпеть не могу.

– Тогда почему…

– Епитимья… Умерщвление плоти… Съесть в наказание жабу. Что-то в этом роде.

– Ты вовсе не должен это делать, Карл. Отмени заказ, пока его не выполнили.

Карл заказал вместо сплита колу. Он наблюдал, как Анни ест банановый сплит. Она ела очень медленно, без восторженных восклицаний.

– Вкусно? – спросил он.

Она положила ложечку.

– Как странно! – сказала она. – Кажется, он мне больше не нравится. Может быть, я старею? Старые люди не любят…

– Вздор! Просто ты выдохлась из-за своей маленькой лекции о сострадании. – Он взял ложечку и вложил в руку Анни.

«Сострадание, – подумала она. – Это означает, что ты понимаешь человека, даже если он тебе не нравится. А это срабатывает? В книгах – да, возможно. Но в реальной жизни? Например, мать Карла. Она не нравится мне, но я ее понимаю. Так же, как я, она носила ребенка. И у нее были такие же мечты… Да, я испытываю к ней сострадание. И к моей матери тоже. И к Бев Картер. Но как насчет моего отчима? Он свинья – и тут нечего понимать. У меня нет сострадания к свинье. Значит, в моем понимании сострадания есть изъян.

А когда я стану старше, мои взгляды изменятся? И в тех вещах, которые я сейчас считаю правильными, обнаружится изъян? Наверно, это и значит стареть? Ты сознаешь, какой дурой была в молодости?»

– Я не хочу стареть, – сказала Анни вслух.

– А кто хочет? – бодро произнес Карл. – И что же навело тебя на эту мысль?

Она оттолкнула тарелку.

– Карл? – У нее был умоляющий тон.

– Ладно! – сказал он. – Тебе не обязательно доедать, если не хочешь. – Он огляделся и встретился взглядом с парнем за стойкой. – Можно счет? – попросил он.

21

Краска скоро высохла, но на детской коляске осталось много мест, где она не пристала. Поскольку это была краска для дерева, она не очень хорошо ложилась на металл, а тем более на ржавый металл. За исключением колес, которые были в хорошем состоянии, коляска годилась разве что для свалки. Анни назвала эту коляску паданцем, так как она стоила всего два доллара пятьдесят центов. Карла удивляло, что Анни позволила так себя одурачить. Ей следовало быть умнее. Он притащил коляску на кухню.

– Не могу сказать ничего хорошего о покраске, – сказал он. – И об этой коляске также.

– Сойдет, – резко произнесла Анни.

– В Бруклине ребятишки заплатили бы двадцать пять центов за такую коляску. За колеса. Использовали бы их для самокатов.

– Я сказала «сойдет»! – вспыхнула Анни.

Опасаясь новой ссоры, Карл попытался ее успокоить:

– Конечно, сойдет. Просто мне бы хотелось, чтобы у нас было много денег и мы могли бы купить большую коляску. Знаешь, из тех, что покупают богатые люди в универмаге? Как же они называются? Они еще похожи на гондолу на колесах.

– Что такое гондола, Карл?

Он расслабился. Значит, расчет был точным и ему удалось предотвратить ссору.

– Это такая лодка, в которой плавают по каналам в Италии.

– А, знаю! На ней тент с бахромой. И на гондольере соломенная шляпа с лентой. Он стоя гребет одним веслом и поет «O Sole Mio».

– Верно! Ну что же, эта старая коляска не совсем такая. Но, как ты сказала, сойдет. – По рассеянности он лягнул одно из колес. Этого хватило, чтобы Анни снова завелась.

– Так-так! – закричала она пронзительным голосом. – Значит, это старье! Я знаю, что это старье, так что заткнись!

– Ну-ну, Анни… успокойся, любимая, – примирительным тоном сказал Карл. Он погладил ее по щеке, но Анни отбросила его руку.

– Иногда я заставляю себя поверить, что какая-то вещь чудесная. Даже если это не так. Просто мне хочется, чтобы она была чудесной. Я не хуже тебя знаю, что эта коляска – старая рухлядь. Но мне пришлось поверить, что она чудесная. Потому что это единственная коляска, которую я могу купить. А тебе непременно нужно было все испортить!

– Я не хотел, Анни. Честное слово, не хотел.

– Я воображала, как в ясный весенний день везу ребенка в этой коляске по улице и прохожие улыбаются моей девочке. И, быть может, кто-нибудь остановится и скажет: «О, какой хорошенький малыш!» А я отвечу: «О, все малыши хорошенькие», – просто чтобы не хвастаться дочкой. Разве я требовала невозможного? Нет! Все, чего я хотела, – это жалкую коляску для моего ребенка. Разве я просила слишком много?

Она изо всех сил толкнула коляску. Коляска промчалась по кухне и, врезавшись в стену, опрокинулась. Анни завопила:

– Мне хочется всех поубивать!

Джелло, поджав хвост, залез под стол и заскулил. Анни в ярости набросилась на него:

– И ты туда же! Заткнись! Никто на тебя не кричит.

Карл поднял коляску и подобрал кусочек затвердевшей краски, который откололся. Он вертел этот кусочек в руках, глядя на него так, словно в нем таилось решение всех проблем.

– Нечего тут стоять! – заорала Анни. – Сделай что-нибудь!

– Что я должен делать?

– Сожги ее! Выброси на помойку!

– А ну-ка успокойся, Анни, или я влеплю тебе хорошую затрещину. – Он окинул ее взглядом и добавил: – И не посмотрю, что ты уже большая.

– Ты не посмеешь! – возразила она в шоке.

– Да, пожалуй. Но от одной этой мысли мне стало так хорошо!

– Ну и радуйся на здоровье!

Анни ушла в спальню, хлопнула дверью и заперлась.

Карлу хотелось разломать коляску на мелкие кусочки. Однако он решил, что разумнее отвезти ее в магазин старых вещей и попытаться вернуть часть денег.

– Анни, – сказал он, стоя перед закрытой дверью, – с тобой все хорошо? – Он подождал, но ответа не было. Тогда он дернул дверную ручку. – Ответь мне! – потребовал он резким тоном.

– Со мной все хорошо, – мрачно ответила она. – И не вздумай извиняться.

– И не подумаю! Черт побери! Мужчина должен иногда отстаивать свои права.

– Я знаю, Карл. Все в порядке.

Он вздохнул с облегчением, потому что, судя по голосу, она успокоилась.

– Послушай, Анни, я собираюсь немного пройтись.

– Куда?

– Неважно. С тобой будет все в порядке, пока меня не будет?

– Со мной все будет хорошо. Но не задерживайся слишком долго, Карл.

Она стояла у окна, наблюдая, как Карл шагает с коляской по полю. Он не толкал ее, как это обычно делают, а тащил за собой. В точности как ребенок, который тащит за собой санки, подумала Анни. Она улыбнулась, отперла дверь и отправилась на кухню. Джелло, все еще дрожавший под столом, осторожно стукнул хвостом об пол.

– Бедный Джелло! Ты можешь выйти, Джелло. Битва закончена.

Тренер Стивенс подчищал свой газон граблями. Он увидел, как Карл идет по улице, таща за собой потрепанную детскую коляску. Стивенс приостановил работу и, опершись на грабли, застыл в ожидании. Когда Карл приблизился настолько, что мог его услышать, тренер крикнул:

– Что вы задумали? Гонки на старых колясках?

– Анни купила ее в магазине старых вещей, и я хочу ее вернуть.

– Сколько она заплатила?

– Два пятьдесят.

– Он ее надул. Выложив два пятьдесят наличными, можно в рассрочку купить новую.

– Я не люблю покупать в рассрочку. Нет, я не стану покупать вещь, за которую не смогу заплатить сразу.

– Вот как? – Прислонив грабли к дереву, тренер продолжал: – А я стану. Как, вы думаете, я купил свой автомобиль? Где бы я взял полторы тысячи долларов? Я плачу за него по двадцать долларов в месяц. Конечно, сначала пришлось внести какую-то сумму наличными.

– Ваша машина состарится, прежде чем вы за нее расплатитесь.

– Я знаю. Но я рассуждаю так: я арендую ее за двадцать долларов в месяц.

– Я не смог бы рассуждать подобным образом, – сказал Карл. – Моя мать всегда покупала вещи в рассрочку. Зарплата отца была распределена еще до того, как он ее получал.

– А что она покупала?

– Скажем, новую плиту, когда старая уже не годилась. И… – Он немного подумал. – Ну и разные вещи для меня. Самые лучшие коньки, теннисную ракетку, спортивные туфли. Даже новую одежду – костюм, туфли, пальто, – когда я уезжал в университет. – Он вспомнил о наручных часах и смущенно улыбнулся: – Пожалуй, главным образом вещи для меня.

– Без которых вам пришлось бы обойтись, если бы не было старой доброй рассрочки.

– Но я все-таки этого не понимаю, Стив. Только свяжись с выплатами в рассрочку – и тебе не будут принадлежать деньги, которые заработаешь.

– А не свяжешься – и тебе не будут принадлежать такие вещи, как, скажем, детская коляска.

– Возможно, в этом что-то есть, – сказал Карл. – Но я не знаю…

* * *

Владелец магазина старых вещей восхитился тем, как выкрашена коляска.

– Хороша! – воскликнул он. – Как новенькая.

– Рад, что вы так думаете. Можете получить ее обратно. С вашей стороны было нахальством содрать с моей жены два пятьдесят за эту рухлядь. Я хочу получить деньги обратно.

Карл приготовился к долгому спору, но, к его удивлению, продавец только пожал плечами и отдал купюру в два доллара.

– А как насчет пятидесяти центов?

– Это плата за двухдневную аренду коляски.

– Вот как! Ну что же, хорошо.

* * *

Листья были собраны в кучу, и тренер поджег ее. Сейчас он стоял, опершись на грабли, и задумчиво смотрел на огонь. Карл присоединился к нему. Они молчали, с благоговением наблюдая за этим чудом. Вероятно, так же смотрели на огонь первобытные люди.

– Ничего удивительного, что дети любят играть со спичками, – заметил тренер.

– Да! – согласился Карл.

Они смотрели до тех пор, пока пламя не отделилось от костра, превратившись в кудрявые клубы дыма.

– Чем кончилось дело, Карл?

– Он отдал два доллара.

– Неплохо.

– Лучше, чем я ожидал.

– На вашем месте, Карл, я бы использовал эти два доллара в качестве первого взноса наличными за новую коляску.

Его не пришлось долго уговаривать. Карл рассудил, что поскольку он уже должен своей матери, университету и доктору Анни, то можно с таким же успехом пойти дальше.

– Как это делается, Стив?

– Ступайте в мебельный магазин Глика. Он в этом квартале, за «центовкой». Скажите, что вы от Стива. Глик хорошо меня знает. Но ради бога, не говорите, что вы студент. В городе считается, что, открывая кредит студентам, вы рискуете потерять деньги. Если ему нужно поручительство, назовите мое имя.

Чтобы сделаться должником, Карлу пришлось пройти все формальности.

– Имя?

– Карл Браун.

– Адрес?

– Стадион средней школы Лопина.

– Хорошо! – Мистер Глик поднял глаза от бланка, на котором записывал ответы Карла. – Когда вы вошли, я подумал, что вы – один из этих проклятых университетских мальчишек. Так, дальше. Вы женаты?

– А зачем бы мне была нужна детская коляска, если бы я не был женат?

– Это просто формальность, мистер Браун. Место работы?

– В настоящее время у меня две работы: я сторож при стадионе и ночной сторож на фабрике абажуров Пуласки.

– Ничего себе! – с восхищением произнес мистер Глик. – Доход?

– Что?

– Зарплата. Жалованье. Проще говоря, сколько вы зарабатываете?

– Мистер Глик! Я пришел сюда, чтобы купить коляску за десять долларов. Два доллара наличными сразу и по доллару в неделю. У меня с собой два доллара. Если бы я думал, что не наскребу доллар в неделю, меня бы здесь не было.

– Это просто форма… – начал мистер Глик, но в эту минуту зазвонил телефон. – Извините. – Он сказал в трубку «алло» и подождал. – У телефона! Кто? О! Как дела, Стив? – Пауза. – Да! Он здесь. – Мистер Глик повернулся к Карлу. – Да, только что пришел. – Пауза. – Понятно. – Пауза. – Ну конечно! – Пауза. – Не за что. Рад помочь. До свидания.

Повесив трубку, мистер Глик вернулся за прилавок и разорвал бланк.

– Если тренер Стивенс за вас ручается, для меня этого достаточно. Итак, какую коляску вы хотите?

– Вон ту, за десять долларов.

– Двенадцать. Два доллара за доставку.

– Ладно. Я беру ее.

Мистер Глик отделил ее от других колясок.

– Хотите взять ее с собой?

У Карла не было особого желания тащить пустую детскую коляску через весь кампус.

– Вы не могли бы ее прислать?

– Разумеется! Вы получите ее рано утром. И передайте от меня привет тренеру Стивенсу.

– Непременно, – заверил Карл.

Анни слишком бурно радовалась новой коляске и сыпала словами, которые сама терпеть не могла: «миленькая», «дорогуша». Она была слишком говорливой, и ее голос звучал визгливо. Анни изо всех сил старалась выказать энтузиазм.

Значит, она действительно хотела ту подержанную коляску, подумал Карл. Хотела взять старую рухлядь и сделать из нее вещь. Ей не нравится новая коляска, так как она не приложила к ней руку.

– …не приложила к ней руку, – произнес он вслух. – Вот в чем дело!

– О чем ты?

– Так, ни о чем, Анни.

– Тогда почему ты так сказал?

– Потому что я перенял у тебя привычку озвучивать свои мысли.

* * *

Вне всякого сомнения, с Анни было трудно жить, и она становилась все хуже с каждым днем. Она была всем недовольна. Жаловалась на то, что привязана к дому, но отказывалась ходить куда-либо, кроме бакалейной лавки. Спрашивала Карла, что бы ему хотелось на ужин, а когда он просил свиные котлеты, то говорила, что слишком много свинины вредно для организма. И она вспыхивала из-за любой фразы, которую он произносил. В общем, бедному Карлу приходилось вести себя чрезвычайно осмотрительно.

Это началось с ее беременностью, и чем заметнее становилась беременность, тем больше вещей раздражало Анни.

Она была настроена против летней школы и не находила в ней ничего хорошего. Говорила, что студенты приезжают только за зачетами, а не за знаниями. А вот она, Анни, отдала бы все на свете только за то, чтобы учиться. И к черту зачеты!

А еще этот неослабный интерес к продавцу цветов как к будущему писателю! Почему? Ей хочется создать писателя? Нечто вроде страховки на том поприще, где она сама могла потерпеть неудачу?

Может быть. Судя по всему, она отказалась от своего монументального проекта переписать «Войну и мир». Неужели только потому, что он, Карл, посоветовал ей не переутомляться? Возможно, она наказывает его за то, что он недостаточно поощрял ее?

Карл признавал, что с ним тоже нелегко жить. Его многое расстраивало, и от этого он становился раздражительным. Да, ему есть из-за чего расстраиваться. Например, он рассчитывал, что ребенок родится до начала занятий и он будет рядом. Но теперь роды могут начаться, когда он будет на занятиях… Анни будет совсем одна в доме… Он дрожал при одной мысли об этом.

А еще его волновало, сможет ли он осилить три работы: стадион, фабрика и доставка газет. Кроме того, нужно еще учиться и быть заботливым мужем и отцом. Но его же не будет дома всю ночь и почти весь день! Те немногие часы, когда он будет дома, придется посвятить учебе или сну.

Когда же у них с Анни будет шанс снова спать вместе? Урвать несколько минут в субботу днем? При условии, что малыш будет спать? И десять минут между обходом фабрики в одиннадцать и двенадцать часов?

Сейчас было очень трудно. Они не спали вместе уже два месяца из-за беременности Анни. От этого он стал очень раздражительным – просто комок нервов. Может быть, и Анни из-за этого так сильно раздражалась. Как и Карл, она привыкла к регулярной половой жизни. А теперь они больше не любовники. Просто двое людей, которые живут под одной крышей и действуют друг другу на нервы.

Карл вышел из задумчивости. Анни возилась с новой коляской, пытаясь поднять и опустить верх.

– Стоит целых двенадцать долларов, – сказала она недовольным тоном. – А этот проклятый верх не хочет подниматься и опускаться.

– Он тугой, потому что новый. Несколько капель масла исправят дело.

Карл принес из клубного здания банку с маслом и смазал верх коляски. Теперь он идеально поднимался и опускался.

– Ну, вот и все. Попробуй, дорогая. – Анни попробовала. – Прекрасно работает, не так ли?

– Пожалуй, – нехотя признала она.

Все еще не поднимаясь с колен, Карл взглянул на Анни снизу вверх.

– Тебе этого не хватает, любимая? Что ты не спишь со мной?

– О да, Карл! Да! – Она ласково пригладила его волосы. – Мне ужасно тебя не хватает… Спать одной… после того, как я так привыкла к тебе!

– Ну, теперь уже недолго.

– Надеюсь, Карл. Но я не знаю…

– Как скоро после рождения ребенка мы сможем снова спать вместе?

– Может быть, через месяц? Через шесть недель?

– Ты не уверена?

– Просто гадаю. Пожалуй, я могу спросить у Голди, но мне не хочется. Спросить, когда они снова начинают.

Карл прижался щекой к ногам Анни и улыбнулся ей:

– Держу пари, они начинают заниматься этим через час после рождения ребенка.

– Не говори так! – резко оборвала она Карла и отстранилась от него. – Ты же знаешь, что я терпеть не могу непристойности.

Минута их душевной близости закончилась. Улыбка Карла угасла. Он встал и отправился в клубное здание, чтобы вернуть на полку банку с маслом.

На следующий день была пятница. Это был последний день, когда Карл мог зарегистрироваться. В понедельник начинались занятия. И в эту же пятницу Анни должна была последний раз показаться доктору. Они рано вышли из дома, так как Анни хотела зайти к Генри и к бывшей квартирной хозяйке.

– Как у вас дела, Анни? – Голос Генри слегка дрожал.

– Я скажу вам завтра, – ответила она дрожащим голосом.

Это был печальный визит, который закончился слезами.

– А вы придете меня навестить, когда я буду в больнице?

– Даже если мне придется закрыть магазин. – Он громко высморкался. – А вы придете посмотреть, как мои белки крадут орехи?

Анни не в силах была говорить, и за нее ответил Карл:

– Она придет, Генри. Я присмотрю за малышом, даже если придется пропустить пару занятий.

Генри поблагодарил их обоих, и они ушли. Анни одолжила носовой платок у Карла (при ней никогда не было собственного), чтобы вытереть глаза.

– Знаешь, Анни, я считал, что вы с Генри просто играете в какую-то игру. Я не думал, что вы принимаете все всерьез.

– Наверно, ты считаешь меня сентиментальной, и тебе это не нравится. Ты всегда говоришь, что в сентиментальности нет логики.

– Но разве я говорил, что это преступление?

– Я расстроилась из-за того, что он так плохо выглядит и у него дрожит голос. Потому что у меня такое чувство, будто мы никогда больше не увидимся. Вот почему я расплакалась, когда он сказал о белках. Я почувствовала: он знает, что этого никогда не будет. И поэтому не смогла сказать, что приду на них посмотреть.

– Будь сентиментальной сколько тебе угодно, любимая, но постарайся не быть мрачной. С тобой ничего не случится. Декан сказал мне, что твой доктор – лучший в штате.

– Но я думала не о себе. Я думала о Генри. Он неважно выглядит.

– Он стареет – вот и все.

* * *

Квартирная хозяйка обрадовалась им и настояла, чтобы они выпили с ней чашку чая на скорую руку.

– А как вы собираетесь назвать ребенка? – спросила она Анни.

– Рози Мария.

– Рози Мария?

– Да. Мне кажется, это похоже на нить хорошеньких бус. И из имени Рози Мария Браун получится славная монограмма для носовых платков: «Р.М.Б.». Похоже на инициалы принцессы.

– Вы странная девушка, Анни. А как вы назовете ребенка, если это будет мальчик?

– Мальчика не будет. Потому что я девушка.

– Бывает, что у девушек рождаются мальчики, знаете ли. – Миссис Хэнсмон подмигнула Карлу.

– Мальчики бывают только у больших, сильных женщин. А у маленьких женщин – девочки.

– Ну и ну!

– С ней бесполезно спорить, миссис Хэнсмон, – вмешался в разговор Карл. – Если Анни хочет девочку, она постарается, чтобы родилась девочка. – Хотя у него не было часов, он взглянул на запястье. – Нам пора идти. Мы не должны опаздывать на последний визит к доктору Анни.

– Генри сказал, что навестит меня в больнице. А вы придете, миссис Хэнсмон?

– Приду во что бы то ни стало, Анни.

Карл пошел регистрироваться, а Анни ждала его, сидя на скамейке в кампусе. Как и год тому назад, ей было грустно. Она завидовала небрежным манерам студентов, их уверенному виду. Как бы ей хотелось быть здесь своей!

«Теперь все это в прошлом, – подумала она. – В любом случае у меня есть то, чего нет у студенток: малыш. Но ведь у них тоже может родиться ребенок, когда они закончат университет. И тогда у них будет и то и другое: чудесные студенческие годы и дети. А я могу иметь только одно».

Правда, Карл сказал, что после окончания университета у него будет практика в Хэрдстоуне. Они смогут нанять кого-нибудь присматривать за ребенком, пока Анни будет ездить на занятия в университет. Она будет студенткой на особом положении, без права на получение степени. Но даже если у них получится, в чем Анни сомневалась, это будет совсем другое.

«Через пару лет, из-за хлопот с ребенком и всего прочего, мне уже не захочется вернуться, – подумалось ей. – Я не буду так страстно желать этого, как сейчас. Сейчас! Да, никогда у меня не будет таких заветных желаний, как в этом году. Желание учиться, желание писать – одна мечта за другой. Нет, больше никогда…»

Анни увидела, что к ней направляется какая-то студентка. Эта девушка показалась ей знакомой. Сильвия! Значит, она вернулась и переписала свою пьесу! Значит, теперь книгу можно издать. «И тогда у меня будут и ребенок, и опубликованная пьеса!» Анни вдруг ощутила прилив счастья. Она встала, чтобы поздороваться с девушкой, которая шла к ней.

Но это была не Сильвия. Просто издали она показалась похожей на нее.

Карл столкнулся с однокурсником, который был членом студенческого братства. Его звали Кулпеппер, и он был с Юга.

– Как твое расписание? – осведомился Кулпеппер.

– Легкое. Я сдал два зачета в летней школе.

– А у меня все иначе. В прошлом году я завалил два экзамена. Придется сдавать их в этом году вместе с другими предметами. Мне никогда это не осилить. Ну и черт с ним! Кому хочется быть юристом? Только не мне.

– Тогда как же вышло, что ты выбрал юридический факультет?

– Мой старик желает, чтобы я стал юристом. Он сам хотел им быть. Но мне бы хотелось заниматься тем же, чем он: разводить скаковых лошадей. В Кентукки разводят самых лучших лошадей.

– Это классно, – сказал Карл.

Кулпеппер пожал плечами и сменил тему:

– А как собака? – спросил он.

– Какая собака? – Карл сделал вид, будто не знает, о чем идет речь.

– Собака нашего братства. Джелло.

– О, он здесь.

– Очень мило с вашей стороны, что приютили его на лето. Мы скоро зайдем и освободим вас от Джелло.

– Моя жена очень привязалась к нему.

– Она может снова взять его на рождественские каникулы. Ну, до скорого.

Итак, у Карла появилась еще одна забота. Впрочем, у Анни будет ребенок, и ей станет не до того, чтобы расстраиваться из-за собаки.

Карл явился к мисс Кингстен, секретарше декана. Это была маленькая худая старая дева средних лет, всегда безупречно выглядевшая. Она была превосходной секретаршей. Карл заполнил бланк, который дала ему мисс Кингстен.

– Как ребенок, мистер Браун? – осведомилась она.

– Еще не родился.

– Нет? Это осложняет дело, не так ли? Мы с деканом это обсуждали. Он надеялся, что малыш родится до того, как начнутся занятия. С вами будет трудно связаться, если вы будете на занятиях, когда это случится.

– Нет проблем. Он родится ночью, когда моя жена сможет связаться со мной в считаные секунды.

– А если это произойдет днем?

– Все дети рождаются ночью, не так ли, мисс Кингстен?

– Не знаю, – ответила она и покраснела.

«Да она, наверно, была хорошенькой в молодости», – подумал Карл.

Он улыбнулся ей так, как улыбался любой хорошенькой девушке. Она залилась краской и начала возиться с карточками на столе.

– Мне бы хотелось кое-что предложить. Дайте миссис Браун номер этого телефона. – Она записала его на карточку. – И пусть она мне позвонит. У меня есть ваше расписание, и я лично схожу в кампус, чтобы вызвать вас с занятий. Если ребенок выберет дневное время для своего дебюта.

Карл взял карточку и улыбнулся мисс Кингстен, как улыбался только очень хорошеньким девушкам.

– Вы очень милая, – сказал он.

Она невольно взглянула на него и улыбнулась. Оба улыбались, глядя друг другу в глаза. Мисс Кингстен смущенно потупилась. «Пожалуй, я слишком далеко зашла со студентом, – подумала она. – И даже если он очень красив, это не оправдание».

– Не знаю, как вас и благодарить, – сказал Карл.

– У вас очень хорошая успеваемость, – сухо заметила она.

Взяв карточку с его расписанием, она подошла к картотечному шкафу.

С деловым видом она принялась перебирать карточки, пока не дошла до буквы «Б». Затем вставила карточку с надписью «Браун, Карл» перед первой дюжиной Браунов.

Поняв намек, что ему пора удалиться, Карл откланялся.

– Все в порядке, дорогая! Теперь я студент выпускного курса. – Он взял Анни за руки, помогая ей подняться со скамейки. – Готова к своему тяжкому испытанию?

– Какому еще испытанию?

– Ну, ты же знаешь: доктор.

– Так почему бы так и не сказать: «доктор»?

– О, Анни, сжалься. Пожалуйста!

Доктор Марсон осмотрел Анни и обнаружил, что плод уже значительно опустился.

– Вы можете идти домой, Анни, и паковать чемодан. Теперь ребенок может родиться в любой день. Фактически в любой час. Скоро все будет закончено. – Ее пробрала дрожь. – Холодно? – спросил он.

– Не холодно. Страшно! – ответила она.

– Ну-ну, Анни. Вы же храбрая девочка. Постарайтесь не бояться.

– Я могу изо всех сил стараться быть храброй, но ничего не получится. Уж легче бояться, чем бороться со страхом.

– С вами все будет хорошо, я обещаю. И вам нечего бояться.

Прибыв домой, Анни сразу же упаковала свой маленький красный чемодан. Она положила туда детское одеяльце, дюжину пеленок и две рубашечки для малыша. Потом добавила свою свадебную ночнушку и халат. Сверху поместила расческу, щетку для волос, зубной порошок, зубную щетку, тальк, пудру и помаду.

– У меня не поместятся шерстяная юбка и свитер. Ты мне принесешь их в больницу, Карл? Чтобы было в чем идти домой?

– Конечно. Но почему ты уже собираешь вещи?

– Доктор сказал, что теперь в любой день, в любой час.

– Но он же не сказал «в любую минуту».

Анни приготовила Карлу хороший ужин, но сама ничего не ела. Сказала, что не хочет мешать ребенку. Когда пришло время отправляться на работу, она настояла на том, чтобы пойти с ним. И захватила с собой чемодан, чтобы можно было отправиться в больницу прямо с фабрики. А еще она настояла на том, чтобы Джелло пошел на фабрику вместе с ними. На случай крыс, пояснила она.

– Возможно, я увижу крысу, и тогда у малыша может появиться пятно, – сказала она.

– Боже мой, Анни! – взорвался Карл. – Ты же сама не веришь в этот вздор, не так ли?

– Конечно, не верю! Я же не какая-нибудь невежда. Но не мешает подстраховаться.

После проверки в одиннадцать часов они вернулись домой, чтобы выпить кофе с сэндвичем. Чемодан отправился домой вместе с ними. Около двенадцати они вернулись на фабрику вместе с чемоданом. Когда закончилась ночь, оба были на грани нервного срыва. Карл не стал говорить: «Будет славный денек для первого футбольного матча средней школы», так как опасался скандала.

Они позавтракали – по крайней мере, он. Анни заявила, что только выпьет чашку слабого чая. Он уговорил ее съесть кусок тоста, сказав, что, возможно, ребенку нужно питание.

Сразу же после завтрака Карл лег спать. Ему нужно было встать в полдень из-за футбольного матча. Анни тоже улеглась в постель, совершенно вымотанная после ночи, проведенной в ожидании родов. Карл проснулся незадолго до полудня. Анни еще спала.

Карл подогрел остатки вчерашней тушеной баранины, и жаркое у него немного пригорело. Он отнес в спальню тарелку для Анни. Сев в постели, она принялась есть. Она сказала, что чувствует себя богатой леди: ей подают жаркое в постель.

– По-моему, оно слегка пригорело, – осторожно произнес Карл.

– Никто бы и не заметил. Жаркое всегда вкуснее, когда чуть пригорит.

Не прошло и пяти минут, как она опустошила тарелку. Карл был доволен, даже счастлив. В это утро Анни была очень похожа на себя прежнюю.

– Я рад, что ты все съела, – сказал он.

– Я проголодалась.

Убрав тарелку с вилкой, он присел на краешек кровати и взял Анни за руку:

– Как ты себя чувствуешь сегодня, любимая?

– Как-то странно. Ты знаешь, мой ребенок не шевелится уже несколько часов.

У Карла мурашки побежали по спине от страха. «Значит, ребенок мертв, – подумал он. – Умер внутри нее! Боже мой!»

Он бросился к телефону, снял трубку, но снова повесил. Нельзя звонить доктору из дома: Анни узнает, что ребенок мертв, и у нее начнется истерика. Лучше позвонить из бакалейной лавки.

– Ничего, Анни, если я сбегаю в лавку за пачкой сигарет?

– Ступай. – Она заметила, что у него трясутся руки. – Тебе нужна сигарета. Но только не слишком долго. Если у них есть апельсины, купи два.

Доктора не было ни дома, ни в офисе. Жена не знала, где он, но ожидала домой через час. Если Карл оставит номер своего телефона… Он сказал, что перезвонит через час.

Голди заметила, что он с большим трудом повесил трубку на крючок. У Лопина свисала с губы недокуренная сигарета. Голди забрала ее и вставила Карлу в рот.

– Во-первых, хорошенько затянитесь, – сказала она. – Вот так! Это из-за Анни?

– Ребенок перестал шевелиться! Я боюсь…

– Глупости.

– Но он, наверно, мертв!

– Вот еще! Просто он уже готов выскочить, вот и все.

– Честное слово, Голди? Честное слово?

– Разве не так, Лопин? – Ее мужчина подтвердил слова Голди, звучно хмыкнув. – Вот видите? Вам не о чем беспокоиться.

– Слава богу! – Карл вытер рукавом пот с лица. – Дайте мне пачку «Авалона» и два апельсина.

Карл так нервничал, что ей пришлось самой открыть пачку и зажечь сигарету. Он глубоко затянулся, но вдруг, выронив сигарету, бросился к дверям.

– Эй! Вы забыли апельсины!

– Неважно! Мне нужно домой. Может быть, она прямо сейчас рожает. – Голди положила апельсины ему в карман.

– Еще нет – пару часов или около того. Сначала должны отойти воды.

– Какие воды?

– Потом узнаете!

– Что я должен делать?

– Просто ждать. Вот и все. И отвлекать ее от ребенка.

– Как же я могу… Чем ее отвлечь? – Как раз в эту минуту появился Лесс. Если что-то и могло отвлечь Анни, так это Лесс.

– Можно мне взять с собой Лесса?

– Только если вы пообещаете не приводить его обратно. – Может быть, ребенок понял слова матери: он с силой наступил ей на ногу. – Ой! Ах ты маленький ублюдок! – Но Голди подхватила его и звучно чмокнула, а потом передала Карлу. – Скажите Анни, что он теперь просится на горшок.

Анни была рада видеть Лесса – чего нельзя сказать о Джелло. Пес забрался под кровать. В тот день у него не было настроения быть «лошадкой».

– Он просится на горшок, – сообщил Карл.

– В самом деле? Наконец-то!

В подтверждение Лесс сказал:

– Пи-пи.

Анни повела его в туалет, и он помочился. Она вышла с сияющим лицом:

– Он просится на горшок!

– По-го, – сказал Лесс.

– Что он сказал? – поинтересовался Карл.

– Он сказал, что просится на горшок. А я скажу: давно пора. Ему уже почти два года.

– До-го! – с гордостью произнес Лесс.

– Это нужно отпраздновать… – Карл подождал, не улыбнется ли Анни. Она улыбнулась. – Ну что же, мне пора на стадион – собирать билеты.

– И тебе лучше поторопиться: уже начинают прибывать.

– Первый матч сезона, знаешь ли. У нас будут толпы.

– Надеюсь, мы выиграем, – сказала Анни. – Ради тренера, – добавила она.

– Да. Если я тебе понадоблюсь, просто крикни в окно задней комнаты. Я тебя услышу. – Джелло выполз из-под кровати, кинулся к задней двери и залаял от радостного волнения. – Нет, Джелло, на этот раз тебе нельзя со мной. Держи его в доме, – обратился он к Анни. – Мальчики из братства могут за ним прийти.

– Пусть только попробуют! – мрачно выговорила она. – Пусть попробуют!

День был долгим. Сначала Анни наблюдала за игрой, но скоро утратила интерес. Она никогда раньше не видела футбольный матч и понятия не имела, как ведется счет и кто выигрывает. Лесс играл в «лошадки» с собакой. Только на этот раз лошадкой был Лесс. Он заполз на четвереньках под брюхо Джелло и пытался усадить собаку себе на спину.

Вскоре после начала третьего периода постучали в парадную дверь. Анни шикнула на Лесса и втолкнула его в спальню, а следом за ним – упиравшегося Джелло.

– Послушай, Лесс! Оставайся здесь с Джелло и не открывай дверь! Что бы ни случилось! Понял?

– Пи-пи! – сказал Лес.

– Только не сейчас. – Она закрыла дверь спальни и направилась к парадной двери.

На ступенях стояли два юноши, одетых с небрежной элегантностью.

– Я Стейси Кулпеппер, – представился тот, который был красивее.

Анни понравилось это имя. «Наверно, оно настоящее, – подумала она. – Такое имя невозможно выдумать».

– Я однокурсник вашего мужа… – Он взглянул на второго студента.

– Верно, – подтвердил тот.

– И мы пришли за нашей собакой, – сказал Стейси. – Пожалуйста, мэм.

– Верно, – повторил второй.

Анни не представилось шанса загадочно упомянуть Общество защиты животных. Дверь спальни отворилась, и оттуда вышел Лесс. Джелло выскочил из спальни, как ядро из пушки. Он пронесся мимо Анни, чуть не сбив ее с ног. Пес скулил, подвывал и лаял, бегал кругами, катался на спине и высоко подпрыгивал. Он был вне себя от радости, что снова видит своих старых друзей.

– Как дела, дружище? – сказал Стейси, гладя Джелло по голове.

– Привет! – вторил ему другой.

– Спасибо, мэм, что приютили его, – поблагодарил Стейси.

Мальчики ушли, и Джелло ушел вместе с ними. На ходу он радостно описывал вокруг них круги. Он даже встал на задние лапы и начал прыгать, размахивая передними.

– Вернись, Джелло! Вернись! – кричала Анни ему вслед.

Пес остановился, оглянулся на нее и вильнул хвостом. После этого он последовал за своими друзьями и скрылся за углом.

– Ах ты Бенедикт Арнольд![27] – заорала она и хлопнула дверью. Затем с грозным видом повернулась к Лессу: – А все ты! Это все из-за тебя. Разве я не велела тебе оставаться там? Почему тебе нужно было выйти и выпустить собаку?

– Пи-пи! – сказал Лесс.

– Это просто отговорка, и ты это знаешь.

– По-го, – с гордостью выговорил он.

– Ну, тогда пошли. – Анни отвела его в туалет. Лессу действительно приспичило. – Да, все из-за тебя! – укоряла она. – Разве ты не мог начать проситься на горшок на прошлой неделе или на следующей? Нет! Тебе непременно нужно было сделать это именно сегодня!

Карл ожидал, что Анни выплачет все глаза, если потеряет Джелло. Но вместо того, чтобы рыдать, она бесилась от ярости. Она со стуком ставила тарелки на стол, накрывая к ужину, и грохотала кастрюлями на плите.

– Но, Анни, в конце концов, Джелло тебе не принадлежал.

– У меня были на него права сквоттера. Ну, это как в законе о недвижимости.

– Но, Анни! Мальчики приютили его, кормили, ласкали. В конце концов, он был бродячей собакой… Никто не заботился о нем, пока он не пришел в кампус. Ты же не хочешь, чтобы он не был верным, не так ли?

– Нет, хочу! Пусть он предаст целый мир! Но будет верным мне! – Она налила кофе в две чашки, стоявшие на столе, с грохотом вернула кофейник на плиту и сказала: – Ешь!

– О! Апельсиновое «Джелло» на десерт! С настоящими апельсинами!

– Не произноси это имя в моем доме! – заорала она.

Карл попытался отвлечь ее:

– Знаешь, мы сегодня выиграли матч.

– Какая разница?

– Разница есть – для тренера. Его работа зависит от побед в игре.

– Хорошо, в таком случае я рада, – буркнула она.

Он протянул руку через стол и накрыл руку Анни.

– Дай мне поесть! – закричала она.

– Послушай, Анни. Джелло просто хотел провести вечер со своими друзьями в память прошлого. Он вернется, вот увидишь.

– Пусть только попробует вернуться! Пусть попробует! Я вышвырну его…

Как раз в эту минуту в дверь поскреблись и послышалось робкое тявканье. Карл и Анни переглянулись.

– Вот видишь? – сказал Карл.

Он встал и открыл дверь. Джелло, отчаянно виляя хвостом, ворвался в комнату, плюхнулся у ног Анни и принялся лизать ее туфлю с цветной союзкой.

– Мой Джелло! – Анни расплакалась. – Он вернулся ко мне! Моя красивая собака! На! – Она поставила на пол тарелку со своим ужином.

– Анни, не позволяй ему есть с тарелок, которыми мы пользуемся.

– Только один раз, Карл! Чтобы отпраздновать. Я ее хорошенько вымою.

Анни смотрела, как собака с жадностью набросилась на еду. Вытерев глаза бумажной салфеткой, она улыбнулась Карлу:

– Я ужасно рада, дорогой, что мы сегодня выиграли. Честное слово!

Джелло закончил ужин, заполз под стол и уснул, положив голову на туфлю Анни. Она доела свой десерт. Это все, что было у нее на ужин. Карл отдал ей свой десерт, сказав, что не хочет.

– Ты уверен, Карл?

Он поклялся в этом и придвинул ей желе.

– Я так рада, что у Голди были свежие апельсины. – Она поднесла ко рту полную ложку, но рука так сильно задрожала, что Анни выронила ложку.

– Карл! – произнесла она испуганно.

– Ты проглотила косточку?

– Карл! – Ее голос стал пронзительным.

– Что такое, любимая?

– Я вся мокрая. И это не прекращается.

Он вскочил, опрокинув свою чашку с кофе, и бросился к телефону. Набрав номер, он ждал, как ему казалось, целую вечность. Наконец он услышал голос тренера:

– Алло?

– Стив? – Больше он не успел вымолвить ни слова, так как тренер сказал:

– Сейчас буду! – и повесил трубку.

– Сейчас подъедет Стив на своей машине, – сообщил Карл.

– Что же мне надеть? – растерянно спросила Анни. – Я вся мокрая, и у меня нет другого платья.

– Просто накинь сверху пальто. Никто не увидит тебя в машине.

Он достал из шкафа ее зимнее пальто и помог надеть.

– Тебе больно, любимая? – Она покачала головой.

Карл пытался застегнуть пальто на ее большом животе, когда прибыл тренер. Он оставил мотор включенным. Они взяли Анни под руки и повели к дверям.

– Я могу идти сама, – раздраженно возразила она.

– Не лишайте меня чести поддерживать вас под руку, Анни, – галантно возразил тренер.

Она улыбнулась ему и попросила:

– Тогда держите крепче.

– Как тебе не стыдно, Анни! – сказал Карл. – Флиртуешь с незнакомым мужчиной по пути в больницу! – Его шутка вызвала у всех улыбку.

Она остановилась в дверях и спросила:

– А как же Джелло?

– К черту Джелло! – воскликнул Карл. – Нет, я хочу сказать, чтобы ты не беспокоилась о нем. Он больше не уйдет.

Собака по-прежнему спала под столом.

Уже собираясь сесть в машину, она остановилась:

– Мой чемодан! Мы забыли его!

Карл побежал к дому. Чемодан был удивительно тяжелым. Когда Карл открыл его, оказалось, что поверх туалетных принадлежностей в нем лежат «Война и мир», толстый блокнот и два карандаша. Карл усмехнулся от облегчения. Значит, она надеется, что все кончится благополучно.

Они устроились на заднем сиденье. Карл обнял Анни, и она прижалась к нему. Время от времени ее пробирала дрожь.

– Ты не боишься, Анни, не правда ли?

– Немножко. Я никогда прежде не бывала в больнице.

– Ты не успеешь оглянуться, как все закончится. А завтра ты проснешься вместе с красивой малышкой.

– Значит, ты не возражаешь против девочки?

– Вовсе нет. Особенно если это будет такая чудесная девочка, как моя Анни. Пусть в доме будет побольше таких девчонок.

Анни взяла его руку и прижала к своей щеке:

– О, Карл, ты такой замечательный! Всегда позволяешь мне иметь то, что я хочу. Следующим будет мальчик – для тебя. Обещаю.

22

Медсестра была большая, грудастая, шумная, и у нее были «розы на щеках», как говорили во времена королевы Виктории. Ее звали Кристина Олсон. Она избавила Анни от мокрой одежды, обтерла губкой и вытерла насухо. А затем подала какое-то странное белое одеяние, чистое, но неглаженое. Оно было похоже на передник и завязывалось сзади.

– Я захватила свою собственную ночнушку, – сказала Анни.

– Поберегите ее для посетителей, – посоветовала сестра Олсон. – А теперь ныряйте в это.

Анни продела руки в дырки, и сестра завязала сзади тесемки.

– Но у меня вся спина голая, – возразила Анни.

– Так вас удобнее отшлепать, моя дорогая.

– У меня от этой одежды мурашки по коже. Она мне напоминает… – Анни сделала паузу и вздрогнула. – Кое-что напоминает. Но мне не хочется об этом говорить.

– Такая одежда удобна для доктора. – Она уложила Анни в постель и прикрыла простыней. – А теперь я вас покину.

– О нет! – Эта сестра понравилась Анни с первой же минуты.

– Я должна была смениться с дежурства в шесть часов, но доктор Марсон попросил задержаться и устроить вас. Он считает, что вы особенная.

– О, он такой милый.

– Да. Итак, когда вы в следующий раз меня увидите, я войду в эту дверь с вашим ребенком.

– Честное слово?

– Конечно. Так что теперь дело за вами.

В палату вошел Карл, и Анни представила его сестре:

– Мой муж – сестра Олсон.

– Так вот тот негодяй, который это сделал. – Сестра улыбнулась Карлу: – Не больше десяти минут, мистер Браун. – Затем она обратилась к Анни: – Я пришлю ночную сестру, а ваш доктор уже в пути. Желаю удачи! – И она вышла.

Карл недолго пробыл с Анни. Он ушел, когда прибыла ночная сестра.

Это была живая маленькая особа.

– Меня зовут Тилли Шон. – Она дотронулась до маленькой карточки с именем, приколотой к груди. – Я ваша ночная сестра. В любое время, когда я вам понадоблюсь, нажмите на эту кнопку – и я монументально появлюсь.

– Монументально? – повторила Анни.

– Моментально. Это наша маленькая больничная шутка. А теперь я измерю вашу температуру.

Она вставила термометр и положила два пальца на запястье Анни. Ее губы шевелились, отсчитывая пульс, а губы Анни шевелились синхронно. Сестра Шон вынула термометр, посмотрела на него, нахмурившись, и, встряхнув, поместила в маленький стаканчик на столе.

– О’кей! – бодро произнесла она и записала результаты измерений на медицинской карте, прикрепленной к изножью кровати. – Запомнили? Нажмите на эту кнопку, если я буду вам нужна.

– О, непременно! – с благодарностью ответила Анни.

Сестра Шон удалилась, и Анни никогда больше ее не видела.

Вошла сестра, которая несла клизму с длинной резиновой кишкой. За ней следовала другая, с горшком, прикрытым чистым полотенцем.

– А теперь нам пора ставить клизму, – весело объявила первая сестра.

– Она мне не нужна, – возразила Анни. – Потому что я не ужинала. Это из-за того, что вернулся Джелло. – Она заметила, что сестры переглянулись, и сочла нужным пояснить: – Джелло – моя собака.

– Да, дорогая, – сказала сестра с клизмой. – А теперь повернитесь на бочок.

– Ни за что! – воскликнула Анни.

Другая сестра поставила горшок на пол, повернула Анни на бок и держала ее во время всей процедуры.

– Это… это… – Даже в таком униженном состоянии Анни поискала подходящее слово. – Оскорбление достоинства! Неслыханное оскорбление достоинства!

– Верно, – ласково произнесла сестра.

А вторая пояснила:

– Приказ доктора.

Карл пришел в семь тридцать и объявил, что останется с ней до тех пор, пока не родится ребенок.

– А как же фабрика?

– К черту фабрику.

– Ступай, Карл. Нет никакого смысла проходить через это обоим. Достаточно одной меня.

– Но я хочу быть с тобой, любимая.

– Я бы предпочла остаться одной. Если я позволю тебе пройти через это со мной, то как бы буду тебя наказывать. Мне бы не хотелось, чтобы ты видел… Может быть, ты никогда больше не захочешь со мной спать.

– Какая чушь!

– Пусть будет по-моему. Пожалуйста! Я люблю тебя, Карл, но не хочу, чтобы ты видел меня при родах. Ну пожалуйста!

Он ушел.

Появилась сестра, шурша юбками. Она взбила подушку, разгладила простыню, поправила прядь волос, свисавшую Анни на глаза, и объявила:

– Ваш доктор здесь. – Это была мисс Спайрус, которая должна была ассистировать при родах.

Доктора Марсона сопровождали два молодых человека в белых куртках, со стетоскопом в верхнем кармане. Один был высокий и красивый, с простым именем: Роберт Мур. Оно ему шло. Второй интерн был маленьким и худым. У него было озабоченное выражение лица и великолепное имя: Лазарус Левайн.

Когда Анни представили интернов, она кивнула Муру и одарила улыбкой Лазаруса Левайна, потому что ей понравилось его имя.

Доктор Марсон оттянул ей веки, посветил в глаза фонариком, послушал сердце с помощью стетоскопа и измерил кровяное давление. Затем он надел резиновый напальчник на указательный палец правой руки и кивнул сестре. Та помогла Анни повернуться на бок. Резиновый палец был введен внутрь, и через считаные секунды все было закончено.

– Это самое большое оскорбление достоинства из всех, – заявила Анни.

Доктор засмеялся, накрыл большой рукой ее маленькую ручку и сказал:

– Все прекрасно, Анни. Ребенок в правильном положении… Роды должны пройти нормально.

– О, я так рада, доктор Марсон.

– Сестра Спайрус о вас позаботится.

Она пришла внезапно, эта резкая боль. Анни сжала зубы и принялась ждать. Боль исчезла так же внезапно, как появилась.

После нее осталось ощущение приятной сонливости. Анни начала засыпать, и ей сразу же приснился сон. Она шла по парку… Или это был кампус? Карл был с ней. Дул ветер… Задрожав, она открыла глаза. Ее простыня слетела на пол, и голым ногам было холодно.

Ей вдруг захотелось, чтобы рядом был Карл. Захотелось сказать, что она отослала его, потому что очень любит, и что его страдания удвоили бы ее собственные. Хотелось сказать, как она боится… Она ужасная трусиха…

«Ладно, – подумала Анни, – когда-нибудь я все это запишу и позволю Карлу прочитать. Тогда он все узнает».

Она услышала мужской голос, доносившийся из-за двери: «…увидеть мою жену». И голос сестры: «Не сейчас. Она отдыхает».

Похоже, это голос Карла. Анни произнесла его имя и подождала. Она услышала шаги, удалявшиеся по коридору.

Вошел интерн Левайн в сопровождении мисс Спайрус.

– Как у вас дела, миссис Браун? – осведомился он.

– О, прекрасно, доктор Левайн.

Он подошел к изножью кровати, чтобы проверить медицинскую карту. Сестра откинула простыню и велела Анни повернуться на бок. Анни воскликнула:

– О нет! Хватит!

– В этом нет необходимости, сестра, – сказал интерн.

– Тогда зачем вы здесь? – резким тоном возразила сестра.

– Мне бы хотелось побеседовать с пациенткой.

– Приступайте. – Сестра подошла к окну, прислонилась к подоконнику и скрестила руки на груди.

– Я дам вам знать, когда закончу. – Затем добавил: – Благодарю вас. – Он недвусмысленно дал сестре понять, что она не нужна.

Интерн придвинул стул поближе к кровати, уселся и начал разговор, состоявший из вопросов и ответов. Это было похоже на беседу двух людей, впервые встретившихся на вечеринке с коктейлями.

– Я слышал, вы из Бруклина, миссис Браун.

– Флэтбуш, Бруклин.

– Никогда там не бывал.

– Многие никогда там не бывали. Но многие там обитают.

– Похоже, это интересное место.

– О да. Знаете, именно там находится Эббетс-Филд.

– Да, я слышал.

После того как знакомство состоялось, он предложил, как вежливый гость на вечеринке:

– Могу я вам что-нибудь принести, миссис Браун?

– Например? – Таким образом было покончено с атмосферой вечеринки с коктейлями.

– Например, стакан холодной воды?

– А может быть, сэндвич? Я ужасно проголодалась.

– Боюсь, что нет. Лучше отправиться в родильный зал на пустой желудок.

– Лучше отправиться туда на носилках.

Это замечание было проверкой. Если он засмеется или хотя бы улыбнется, они станут друзьями. Он улыбнулся.

– Согласен с вами, миссис Браун. Нет ничего лучше носилок.

– Зовите меня Анни.

– Только при условии, что вы будете называть меня Лазарус.

– Непременно. Но только если мы наедине. Когда здесь нет сестры.

– Договорились.

– Наверно, я отрываю вас от ужина.

– О, я уже поел.

– А вот я – нет.

– И вы голодны. Ну что же, может быть, это поможет. – Он достал из кармана жевательную резинку и снял с нее обертку.

– О, спасибо! – Анни сделала паузу и неуверенно добавила: – Лазарус. – Она начала жевать. – М-м! Мятная! Моя любимая. – Продолжая с удовольствием жевать, она сказала: – Вы знаете, что в Чикаго есть большое здание, названное в честь этой жевательной резинки?

– Знаю. Я оттуда родом. И у меня там будет практика, когда я закончу ординатуру. В районе многоквартирных домов, где я вырос.

– Вы не заработаете там много денег.

– Да. Но у меня будет обширная практика. Знаете, у бедняков много детей.

– О, я хорошо это знаю! В моей округе…

Лоб Анни вдруг покрылся испариной. Она издала какой-то звериный звук сквозь сжатые зубы. Интерн взял ее за руку:

– Не сдерживайтесь, Анни. Кричите, если хочется.

Через несколько секунд это закончилось. Он отметил время на медицинской карте и вернулся к Анни. Достав из кармана чистый носовой платок, вытер ей лицо.

– Ну что же, Анни, мы уже в пути.

Когда Карл снова пришел в больницу, дежурная сестра за столиком сообщила:

– Миссис Браун в родильном зале. – Она улыбнулась.

Карл побледнел:

– В родильном зале?

– Ну-ну, мистер Браун, вам не о чем беспокоиться. Она в хороших руках. Вы не хотели бы подождать в палате вашей жены? Это займет всего час-два.

Карл с благодарностью принял это предложение.

– Палата номер четыреста пять.

– Я знаю, – ответил он.

Узкая койка была застелена, покрывало откинуто, словно в ожидании Анни. В комнате чувствовался ее особый запах: он исходил из открытого чемодана. Казалось, что она вышла на несколько минут и скоро вернется. Увидев записи в ее блокноте, Карл взял его в руки и принялся читать:

«Мне не нравится эта больничная одежда. Она не доходит мне до колен и оставляет спину открытой. Это слишком напоминает мне об одном случае из моего детства.

Был тот магазин похоронного бюро. А в витрине был смокинг – только передняя часть воротничка, настоящая черная бабочка и фальшивый носовой платок в фальшивом кармане.

Но у смокинга не было спины – только тесемки, которые завязывались у шеи, у талии и у ступней. Мертвецу пришлось бы лежать в гробу, на стеганом шелке, с голой спиной.

Мы, дети, собрались вокруг и смеялись над этим смокингом. А один мальчик сказал, что ему жаль покойника: он непременно отморозит себе спину по пути в рай. И все мы засмеялись.

Это было ужасно – смеяться. Почему мы смеялись? Тогда я не знала, но знаю сейчас. Мы смеялись, потому что боялись смерти и не хотели, чтобы об этом узнали другие.

Вот почему мне не нравится эта одежда. Она напоминает».

Прочитав эти записи, Карл улыбнулся, успокоенный. Анни есть Анни, подумал он.

Немного передохнув, он отправился обратно на фабрику.

Близился пятый час ее родов. Анни кричала уже целый час. Сестра Спайрус позвала другую сестру на помощь, так как время от времени Анни пыталась слезть со стола. Имя этой сестры было Мейда. Она уговаривала Анни не кричать так много: это истощает ее силы.

В промежутках между криками Анни стонала:

– Почему я должна так страдать? Что плохого я сделала? Я люблю моего мужа… я хотела этого ребенка… Почему, почему, почему?

– На то воля Божья, – сказала Майда.

– Вы имеете в виду, что он смотрит вниз и видит, как падает маленький воробей – но не видит меня?

И вдруг Анни окружили люди. Доктор и оба интерна были в белых халатах, масках и резиновых перчатках. На сестрах тоже были белые халаты, маски и резиновые перчатки. Анни показалось, что доктор сказал что-то вроде «…придется брать его». Она услышала шуршание накрахмаленного передника и почувствовала, что сзади кто-то стоит. Анни увидела, как сестра подкатывает к ней столик с инструментами.

– Нет! Нет! – закричала она. – Не надо! – Она приподнялась и попыталась слезть со стола. Интерн Мур удержал ее.

– Послушайте, Анни, – сказал доктор Марсон. – Послушайте меня. Вы очень устали. Мы должны помочь вам.

– Не разрезайте меня, – жалобно произнесла она, всхлипывая. – Вы раздавите ее головку.

– Ну… ну, – успокаивал ее доктор. – Мы собираемся ненадолго погрузить вас в сон. Когда вы проснетесь, у вас уже будет ребенок.

– Дайте мне попытаться еще раз! Я прошу… прошу…

Доктор вздохнул:

– Хорошо. Держите ее за руки, Лаз.

Маленькому интерну пришлось наклониться над столом, чтобы взять ее за руки, и он крепко держал. Анни начала тужиться.

Ничего не произошло!

Доктор протянул руку в перчатке, и сестра вложила в нее скальпель. Кто-то, стоявший позади Анни, поместил на ее лицо что-то легкое и жесткое. Незнакомый голос сказал:

– Пожалуйста, считайте до десяти. Очень медленно.

Анни сбросила этот предмет со своего лица и закричала высоким, тонким голосом:

– Еще один раз! Она уже здесь… здесь…

Анни сделала глубокий вдох, и из какого-то неведомого источника в нее влилась сила гиганта. Она снова принялась тужиться.

Ей показалось, что ломаются все ее кости. Кто-то воскликнул: «Боже мой!» И тут она услышала голос интерна Левайна, в котором прозвучало ликование: «Только не надо слез!» А доктор сказал: «Ну вот. Возьмите ребенка, сестра». Потом все скрыла темнота.

Доктор Марсон хлопал ее по щекам.

– Проснитесь, Анни! Проснитесь! – Она открыла глаза. – Потужьтесь еще разок, Анни.

– Близнецы? – спросила она устало.

Он засмеялся:

– Нет. Послед. Это будет совсем легко. – Он сильно надавил рукой на ее живот. – Давайте!

Все закончилось в один миг.

– Ну вот! Теперь из вас вышло все, что можно, Анни.

Она улыбнулась этой нехитрой шутке.

– Где мой ребенок? – спросила она.

– Его обтирают.

– Его?

– У вас очень большой сын, восемь фунтов.

– Вы хотите сказать, мальчик? – недоверчиво осведомилась она.

– Красивый мальчик.

– Как же это может быть? Я была уверена, что будет девочка.

– Если он вам не нужен, я его возьму, – ответил доктор.

– О нет, не надо! Не каждой женщине удается с первого раза родить мальчика, – похвасталась она. – У меня швы?

– Скажите ей вы… – Он сделал паузу и улыбнулся: – доктор Левайн.

Доктор Левайн откашлялся, выпрямился во весь свой рост и с гордостью объявил:

– Ни одного шва.

Анни снова была на своей узкой койке. Сестра закончила обтирать ее губкой. Она взяла щетку Анни и пригладила ее влажные спутанные волосы.

– О, вы такая милая, мисс Спайрус.

– Все говорят мне это, – улыбнулась сестра. – Кроме интернов.

– Можно мне увидеть ребенка?

– Ему чуть больше минуты от роду, и его пока что нельзя переносить. К тому же доктор хочет, чтобы сначала вы поспали. Он хочет, чтобы вы приняли вот это. – Она подала Анни стакан с изогнутой стеклянной трубкой. – Будьте умницей, выпейте все. Вы от этого заснете, а когда проснетесь, вам принесут ребенка. – Анни послушно выпила снотворное. – Доброй ночи, миссис Браун.

Анни охватила блаженная дремота. Она потянулась за блокнотом и карандашом и написала несколько слов. Но тут же заснула, не успев положить блокнот на столик.

* * *

– Мои поздравления, мистер Браун. Как вы чувствуете себя в роли отца? – спросила дежурная сестра.

– Прекрасно. А можно мне увидеть жену?

– Ей дали снотворное.

– Я не разбужу ее. Мне просто хочется взглянуть на нее.

– Ну что же… – с сомнением протянула сестра, но потом согласилась: – Хорошо. Но только одну минуту.

– Благодарю вас.

Карл смотрел на Анни, которая мирно спала. В лице ни кровинки, щеки впалые. Ее прикрытые веки казались еще более прозрачными, чем обычно. Прядь влажных волос упала на лоб. Он протянул руку, чтобы отвести ее, но передумал. Поднял карандаш, упавший на пол, и положил блокнот на столик у кровати. Он прочитал то, что Анни написала перед тем, как заснуть.

«Говорят, Он смотрит вниз и видит, как падает маленький воробей. Но смотрел ли он вниз и видел ли меня? Я важнее, чем воробей».

Его глаза затуманились слезами, и он приписал ниже:

«Да, ты важнее! И я люблю тебя, Анни».

Опустившись на колени возле койки, Карл прикрыл лицо руками и заплакал.

23

Он был длинный и тощий, волосы прямые и черные, как у индейца. Личико ярко-красного цвета, а кожа сморщенная. И Анни подумала, что он очень красивый.

– Разве он не красив, сестра Олсон? – спросила она. – Разве не красив! Он такой красивый, что мне хочется плакать. – И Анни заплакала оттого, что он так красив.

– Он красиво описался. Насквозь мокрый, – сказала сестра и распеленала малыша.

Анни увидела крошечный пенис.

– Какой он хорошенький! – восхитилась Анни. – И не больше наперстка.

– За свою жизнь я наслышалась названий, которые ему давали. Как только его не называли! – заметила сестра. – Но впервые на моей памяти его назвали наперстком. – Она поменяла пеленку и завернула дитя в одеяло. – Пошли, негодник.

– А нельзя, чтобы он побыл со мной еще немного? Пожалуйста!

– Позже. Сейчас вас хочет видеть доктор.

Доктор Марсон вошел в палату вместе с двумя интернами.

– Вы превосходно справились, Анни, – сказал он.

– Да уж! – вставил интерн Левайн.

– Я горжусь вами, – продолжал доктор.

– Мы все гордимся, – добавил интерн Мур, и его голос уже не звучал так холодно.

– Вы позвонили Карлу, доктор? – спросила Анни.

– Позвонил.

– Что он сказал?

– Он сказал: «Вот как!» – и повесил трубку.

– Неправда!

– Доктор просто поддразнивает вас, Анни, – вмешалась в разговор сестра.

– Так что же он сказал, доктор?

– Анни, мальчик так разволновался, что не мог связать двух слов. Сейчас он ждет за дверью.

– Ах! Сестра, пожалуйста, дайте мне помаду и расческу!

– Думаю, мы умеем понимать намеки, мальчики? Не так ли? – сказал доктор, и они вышли за дверь.

– Это правда, Анни. Когда он сказал, что у меня сын, я был так взволнован, что не мог говорить.

– У нас сын.

– Верно! А теперь давай придумаем ему хорошее имя.

– Я уже придумала.

– Не спросив меня?

– А надо было тебя спросить?

– Послушай, Анни, в конце концов, я его отец.

– Я знаю. И я назвала его в честь отца. Его имя… – Она выдержала эффектную паузу. – Карлтон!

– Карлтон? – От удовольствия его лицо расплылось в широкой улыбке. – Честно, любимая? – Она кивнула. – Карлтон! Мне всегда нравилось это имя. Я немного сердился на отца, что он сменил его на Карл. А теперь оно вернулось ко мне в моем… я хочу сказать, в нашем сыне.

И вдруг он устыдился своей радости. Он знал, как Анни хотела девочку.

– Прости, Анни. Мне так жаль, что ты не получила девочку, которую хотела.

– Все хорошо. В следующий раз у меня будет девочка.

– Следующего раза не будет. Уж я об этом позабочусь.

– Не говори глупости.

– Мне рассказали, как ты страдала. Я ни за что не допущу, чтобы ты снова прошла через это.

– Конечно, я страдала. Но разве я умерла? В следующий раз будет легче. Ведь теперь я знаю, что это такое, и не буду так бояться.

Через несколько дней Карл принес ей вырезку из «Кларион» – газеты Лопина, выходившей раз в неделю. Там имелась колонка, озаглавленная «События». В ней перечислялись рождения, свадьбы и смерти, имевшие место на этой неделе.

«РОЖДЕНИЯ: У Карла и Анни Браун родился сын, Карлтон. Мистер Браун – сторож Стадиона средней школы».

Ее реакция удивила Карла. Анни пришла в восторг, впервые увидев свое имя в печати. Как чудесно оно выглядит! Он галантно заверил, что с годами она еще много раз увидит свое имя напечатанным.

– Спасибо, – ответила она.

Анни попросила Карла послать эту вырезку их матерям. Это было доказательством, что Анни не забеременела до брака с Карлом. Какая разница? – сказал Карл. Нет, разница есть, возразила Анни. Ей не хочется, чтобы, когда Карлтон вырастет, бабушки сказали ему, что его отец был вынужден жениться на его матери.

Друзья Анни пришли ее проведать: миссис Ридински, мисс Эгги и миссис Хэнсмон. Они принесли подарки, и юный Карлтон получил две пары розовых вязаных башмачков и пластиковую погремушку.

Пришла Голди и привела Лесса в качестве подарка. Анни была рада его видеть.

– А вот и Лесс! – воскликнула она.

– Во Эсс, – повторил он на свой лад.

– Он теперь много говорит, – похвасталась Голди.

– Поговори со мной, Лесс, – попросила Анни.

И он выдал ей весь свой словарный запас:

– Лошадка! По-го. – А еще – целое предложение: – Эсс не пи-пи таны!

– Ах ты солнышко! – воскликнула Анни.

– Я со-ко, – согласился он.

– Видите, как этот маленький ублюдок подхватывает новые слова? – с гордостью произнесла его мать.

Анни получила роскошную открытку с текстом «Колыбельной» Брамса. Он был набран золотыми буквами, увитыми бутонами роз. Имя Беверли Картер, написанное четкими черными буквами, пересекало открытку по диагонали. Анни улыбнулась, вспомнив старого друга.

Декан юридического факультета прислал свою секретаршу, чтобы она передала Анни его поздравления.

Но два самых любимых друга не пришли ее повидать. Генри отправился в Миннесоту в тот день, когда Анни попала в больницу. Он заранее договорился, чтобы его положили в большую клинику на Среднем Западе. Ему нужна была сложная операция.

И, разумеется, у продавца цветов не было никаких причин ее проведать.

Это была незабываемая неделя. Рождение ребенка, первая годовщина их свадьбы и девятнадцатый день рождения Анни – все важные события приходились на эту неделю. Карл подарил ей на день рождения томик поэзии, купленный у букиниста. Она была в восторге.

– Моя библиотека растет. Теперь у меня уже две книги. – Она открыла томик. – Роберт Бернс! О, как чудесно! Это песня, которую мы пели на праздниках в школе… «твой шепчущий ручей»… Какое красивое слово! «Шепчущий»!

– Я плохо разбираюсь в поэзии, – сказал Карл. – Но если бы разбирался, то вот какое стихотворение было бы моим любимым. – Открыв книгу, он прочитал:

Но есть одна. Она умна,

Мила, добра и прочее.

И чья вина, что мне она

Куда милей, чем прочие![28]

Он закрыл книгу и добавил:

– И ее зовут Анни Браун.

– Обними меня, Карл! Обними! – Он обнял ее и крепко прижал к себе. – Я так рада, что вышла замуж за тебя! – прошептала она. – А не за кого-нибудь другого.

– А разве у тебя был выбор? – ответил ей Карл шепотом.

– О, ты вечно смеешься надо мной! – И Анни ласково подтолкнула его.

Анни очень не хотелось покидать уютную больницу. Однако, с другой стороны, ей не терпелось попасть домой, где ребенок будет в полном ее распоряжении.

– Я буду скучать по вас, Анни, – сказала сестра Олсон. – По вас с малышом.

– Но я приду с вами повидаться. Вместе с ним.

– Все так говорят, но никогда не приходят.

– Но я не такая. Я приду.

Джелло чуть не выпрыгивал из шкуры – так он был рад снова увидеть Анни. Но, увидев у нее на руках ребенка, поджал хвост и залез под кровать.

– Джелло ревнует. Как не стыдно! – воскликнула Анни.

– Он привыкнет, – сказал Карл. – Не успеешь оглянуться, как у нас будет дружная парочка: «мальчик-и-его-собака».

– Они написали, Карл?

– Обе.

– И что пишут?

– Я еще не читал.

– Ну что же, уложу ребенка – и мы почитаем их за чашкой кофе.

Ее мать написала длинное письмо. Она описывала каждую деталь рождения Анни. Упомянула даже о том, как повитуха украла «сорочку» с головы Анни и продала моряку за доллар. Он купил «сорочку», чтобы не утонуть, если вдруг упадет за борт в океане. Мать заключила письмо как бы просьбой. Теперь, когда Анни страдала при родах, она должна знать, как страдала ее мать. «Надеюсь, это заставит тебя лучше ко мне относиться» – так заканчивалось письмо.

– Бедная мама, – вздохнула Анни.

А бедный Карл боялся вскрывать свое письмо.

– Обещай, что ты не устроишь скандал.

– Не устрою. От этого может испортиться молоко, – ответила она.

Письмо, адресованное «Дорогому сыну», было кратким. Миссис Браун удивило, что она стала бабушкой. Она спрашивала, на кого похож ребенок и приедет ли Карл домой на Рождество.

– Ну вот. Не такое уж плохое письмо, не правда ли, Анни?

– Но не такое уж хорошее. Она даже не упомянула мое имя.

– Ну, Анни…

– Я не сержусь. Просто я из тех, кому не нравится, когда их все время игнорируют.

– Я знаю. Присядь ко мне на колени, любимая. Ты так давно не…

Она села Карлу на колени, и он принялся качать ее и нежно гладить.

– Как в старые добрые времена, – мечтательно прошептала она.

Но старые добрые времена продлились всего пару минут. Заплакал ребенок, и Анни напряглась. Карл крепче обнял ее:

– Не уходи, Анни. Он перестанет плакать через минуту-другую.

Но Анни высвободилась из объятий Карла, слезла с его колен и пошла к своему малышу.

24

– Анни?

– Что, Карл?

– Не знаю, как тебе сказать…

– Это насчет Генри?

– Доктора сделали все, что смогли. Но рак был слишком запущен.

Она пристально посмотрела в глаза Карла.

– Понятно, – тихо произнесла она. Затем ее лицо сморщилось, из глаз полились слезы. – Он был моим другом, добрым другом. И Бог отнял его у меня.

– Он ужасно страдал, Анни. Смерть была для него избавлением.

– Откуда ты знаешь, что она была избавлением?

– Я не знаю, – с несчастным видом ответил Карл. – Просто обычно так говорят, потому что больше нечего сказать.

– Да… – Она огляделась с рассеянным видом, потом сказала: – Не опоздай на свои занятия, Карл.

У нее была еще одна печаль – правда, поменьше. Доктор перевел ребенка на молочную смесь, поскольку у Анни не хватало молока. Она плакала на плече у Карла.

– Какая же я женщина, – рыдала она, – если даже не могу накормить своего собственного ребенка!

Малыш прекрасно рос на смеси. После того как у него выпали первые волосики, оказалось, что это очень красивый малыш. Голова была хорошей формы. Порой его губы складывались в усмешку, поразительно похожую на усмешку Карла.

– Он так похож на тебя, Карл!

– О, пока что трудно сказать, дорогая. – Но чувствовалось, что Карл ужасно доволен.

Когда до Джелло дошло, что ребенок навсегда останется в доме, он примирился с этим. Он не полюбил малыша, но, по крайней мере, терпел его.

– Чего же еще можно было ожидать? – сказала Анни. – В конце концов, Джелло появился тут первый, не так ли?

* * *

Нет ничего красивее бабьего лета на Среднем Западе. Однажды, в особенно красивый день, Анни положила ребенка в коляску и направилась к лавке Генри. По пути она купила на пять центов арахиса. Не то чтобы она ожидала, что белки придут. Так, купила на всякий случай.

Лавку перестраивали. Процветающий бакалейный синдикат только что купил это здание. Когда они закончат, подумала Анни, тут ничего не останется от Генри. А хотелось бы, чтобы все узнали, каким человеком был Генри.

Анни вернулась домой, накормила ребенка и уложила спать. Затем она написала письмо, в котором рассказала о Генри. Она отправила письмо в газету «Пресс», в отдел «Письма редактору». Эта газета, выходившая в Хэрдстоуне, распространялась по всему штату.

«Пресс» опубликовала письмо Анни в виде рассказа, озаглавив «Мой друг Генри». Анни прислали рекламное объявление и чек на два доллара.

– Я просто не могу поверить! – воскликнула она. – Мой рассказ, мое имя в прессе! Этого не может быть! И они мне заплатили!

– Вот теперь ты стала профессиональным писателем, – заметил Карл.

– Я писала это не ради денег. Просто я хотела, чтобы люди знали, что когда-то жил такой человек, как Генри. Мне хочется отослать чек обратно.

– Анни, он бы так гордился, если бы знал. Думаю, Генри хотелось бы, чтобы ты оставила себе чек и купила на эти деньги что-нибудь для ребенка. Как подарок от него.

Анни согласилась и купила томик стихотворений Роберта Льюиса Стивенсона с красивыми иллюстрациями. Каждый вечер, вместо того чтобы петь колыбельную, она читала сыну стихотворение. Неизвестно, нравилось ли это ему, но Анни упивалась стихами Стивенсона.

Карлу приходилось очень нелегко. Двенадцать часов на фабрике, два часа на доставку газет, а еще посещение занятий и учеба дома. Таким образом, у него оставалось на сон всего четыре-пять часов. А еще он беспокоился из-за денег. Десять долларов в неделю было недостаточно. Ребенок был уже слишком большой, чтобы спать в коляске. Ему нужна была кроватка. Он вырос из своих рубашечек и ночных сорочек. Приходилось разводить огонь и в жилой комнате, и в кухне, чтобы малышу было тепло. Это удваивало расходы на топливо. А еще Карлу нужны были туфли, и Анни нужны были…

Работа и проблемы. Проблемы и работа. И никакого просвета. Он редко имел возможность утешиться сигаретой. Сейчас малышу был месяц, но Анни ничего не говорила насчет того, когда они смогут снова спать вместе. Однако Карл слишком уставал, так что ему было не до того.

Наконец случилось неизбежное. Он проспал пару часов, когда нужно было совершать обход. И босс это обнаружил.

– Еще один раз, – пригрозил Пуласки, – и мне придется нанять другого парня.

Однажды Карл задремал в классе. Он никак не мог сосредоточится на теме недвижимости.

– Я вам наскучил, мистер Браун? – спросил преподаватель, и весь класс засмеялся. Карл испытал такое унижение, что начал пропускать эти лекции.

Он не справился с важным тестом, и его оценки снизились.

Конечно, это дошло до декана, и тот вызвал его к себе. Карлу не хотелось рассказывать декану о своих проблемах. Однако декан, искусно ставя вопросы, вытянул из него всё.

– А ваша жена – она все это знает?

– Нет, сэр. Она так счастлива из-за малыша, что мне не хотелось ей рассказывать.

Декан поднялся и положил руку на плечо Карла:

– Молодой человек с вашим интеллектом не должен работать ночным сторожем на фабрике. Мы что-нибудь придумаем.

Лицо Карла исказилось. «О господи, – подумал декан, – только бы он не расплакался!»

Но Карл взял себя в руки.

– Сэр, не знаю, как вас и благодарить.

Декан уже подписывал бумаги и даже не поднял глаза, когда Карл уходил.

И декан действительно кое-что придумал. Карл получил работу в библиотеке, в зале редких книг. Он работал три раза в неделю днем, а также полный день по пятницам. Зарабатывал десять долларов в неделю. Поскольку он по-прежнему разносил газеты, то их доход составлял пятнадцать долларов в неделю. Мало кто из читателей заходил в зал редких книг, и у Карла было полно времени для занятий.

Они выплатили оставшиеся взносы на коляску и купили кроватку. Ребенок получил новые шерстяные рубашечки. Карл приобрел новую пару туфель и наконец-то смог выкупить из ломбарда свои часы. Теперь он мог время от времени покупать пачку сигарет. Его оценки повысились. У него появилась возможность проводить вечера и ночи дома и по-настоящему познакомиться с сыном.

А лучше всего было то, что они с Анни снова спали вместе.

– Думал ли ты, Карл, в прошлый канун Нового года, что в этот Новый год у нас будет ребенок?

– Конечно, нет. Ну и ну!

– Подумать только! Еще несколько минут – и будет тысяча девятьсот двадцать девятый год!

– Даже не верится.

– Знаешь, Карл, в тысяча девятьсот двадцать девятом много чего случится. Мне исполнится двадцать один год, сын начнет ходить и говорить, а у тебя будет практика. А серые усики Джелло станут белыми. – Она погладила собаку по голове. – Правда, бедный Джелло? – Джелло зевнул.

– А у девушки по имени Анни Браун в тысяча девятьсот двадцать девятом будет опубликована пьеса, – сказал Карл.

– Я оставила всякую надежду. Но вообще-то, как чудесно было бы, если…

Как раз в эту минуту часы на колокольне начали бить. Карл распахнул окно, и Анни побежала закрывать дверь спальни, чтобы ребенка не продуло. Ночь была холодная и тихая. На небе сияли звезды и полумесяц. Чистый белый снег сверкал в лунном свете, как ковер, усыпанный бриллиантами.

– Как пишут в книгах, – сказала Анни, – от этого замирает сердце.

Они принялись вслух считать удары: девять – десять – одиннадцать…

– Счастливого Нового года, любимая! – воскликнул Карл.

– С Новым годом, дорогой! – ответила она.

Часы на колокольне начали исполнять «Доброе старое время»[29]. Карл и Анни стояли, обняв друг друга за талию, и подпевали. Анни, как всегда, пела в другой тональности.

Песня закончилась, и они закрыли окно.

– Ты купил маршмеллоу? – осведомилась Анни.

– Купил что?

– Ты же знаешь. Я собираюсь приготовить какао, чтобы отпраздновать Новый год. Правда, шампанское было бы лучше.

– Пусть какао немного подождет. Посиди у меня на коленях под «Доброе старое время».

– Мы выпьем по чашке какао под «Доброе старое время», – возразила Анни.

– Но прежде посиди у меня на коленях, Анни.

– А ты сначала догони!

Карл начал гоняться за ней вокруг кухонного стола. Она со смехом убежала в жилую комнату, он – за ней. Джелло принял деятельное участие в погоне, с громким лаем носясь за ними. Конечно, малыш проснулся и заплакал.

– Вот видишь, что ты наделал! – воскликнула Анни и, войдя в спальню, взяла ребенка на руки. – Что такое, мой маленький? – ворковала она. – Что такое? – Он заплакал громче. – Это ты виноват, – укорила она Карла. – Теперь он не уснет всю ночь.

– Дай-ка его мне, Анни. Я укачаю его, и он заснет.

– Малышей не полагается качать. Это их испортит.

– О, к черту этот вздор! Передай мне моего сына!

Карл взял ребенка на руки и принялся укачивать. Вскоре, пустив слюни на рубашку Карла, малыш уснул.

Анни наблюдала, как муж укачивает сына.

– Ревнуешь? – спросил Карл.

– Мне просто грустно оттого, что кто-то занял мое место.

Но на самом деле она была довольна. «Как хорошо, – подумала она, – что Карлу нравится с ним нянчиться. Значит, мне не нужно волноваться о том, что будет с моим ребенком, если я умру, или что-нибудь такое…»

25

Внезапно наступил июнь – а вместе с ним и время выпуска Карла.

У Анни было новое платье – белое, потому что она хотела чувствовать себя причастной к дню выпуска. Из-за ребенка она не могла пойти на стадион и аплодировать, когда Карлу выдадут диплом. Однако можно посмотреть, как он марширует к стадиону, и помахать ему. Она сказала Карлу, что будет на левой стороне дороги. И пусть он не забудет помахать в ответ! Он пообещал, что не забудет.

По обе стороны дороги, ведущей к арке перед стадионом, собрались толпы. Но люди были так любезны, что пропустили вперед Анни, малыша в коляске и Джелло.

Инженеры важно выступали в расстегнутых мантиях; их шапочки с квадратным верхом были сдвинуты набекрень, и они махали, что-то крича своим знакомым. Вслед за шумными инженерами шли юристы, в застегнутых мантиях, с безупречно сидевшими на голове шапочками. Они держали строй, маршируя по прямым линиям. В отличие от инженеров, они были очень торжественными.

Случилось так, что единственная студентка выпускного курса оказалась рядом с Карлом, и они беседовали на ходу. Девушка была уверенная и красивая, и Анни внезапно ощутила острую боль, как бывало раньше. Она здесь чужая, даже в своем белом платье.

Анни вынула сына из коляски и высоко подняла его, но Карл искал их на правой стороне дороги. Он уже собирался пройти через арку, так и не увидев их, как вдруг Джелло узнал его и истошно залаял. Карл повернул голову и радостно улыбнулся своей семье. Малыш улыбнулся в ответ, демонстрируя два новеньких нижних зуба. Анни помахала, а Джелло так энергично вилял хвостом, что с трудом потом отдышался. Красивая студентка повернулась и с улыбкой помахала Анни. А люди, стоявшие возле Анни, заулыбались. И она вдруг почувствовала, что все хорошо.

Анни сидела на крыльце, поджидая Карла с его дипломом. Юный Карлтон сидел на лужайке, пытаясь накормить Джелло травой. Он протягивал собаке травинку, Джелло брал ее, а потом клал на лужайку. Юный Карлтон подбирал травинку и опять давал Джелло, а тот снова брал ее и клал на траву. Все это продолжалось бесконечно долго, и малыш каждый раз заливался смехом.

Это была их последняя ночь в коттедже. Утром они отправлялись в Сенеку, на север. Это был маленький провинциальный город, названный в честь чудесного сорта вишен, которые там росли. Там был всего один адвокат: А. Х. Сиборн. Они с женой хотели устроить себе каникулы на год и посмотреть мир, поскольку их дети уже выросли. Однако мистеру Сиборну не хотелось, чтобы это повредило его практике. Или, что еще хуже, в Сенеке мог начать практиковать новый адвокат. Поэтому он написал декану, который был его старым другом и однокурсником. В своем письме он просил прислать способного молодого человека, предпочтительно женатого, чтобы тот заменил его на год. При офисе имелась меблированная квартира, и единственное, о чем просил мистер Сиборн, – это чтобы молодой человек вносил квартплату. Она составляла двадцать пять долларов в месяц. Все, что он заработает, будет принадлежать самому молодому человеку.

Декан порекомендовал Карла Брауна, и адвокат принял эту кандидатуру благодаря непререкаемому авторитету декана.

Декан объяснил Карлу, что это общая практика: завещания, контракты, порой развод, защита подозреваемых в нелегальном производстве спиртного и тому подобное. Мистер Сиборн зарабатывал пять тысяч в год, и декан был уверен, что Карл сможет заработать от трех до четырех тысяч. Да, декан понимал, что Карлу хочется заниматься корпоративным правом, но год общей практики ему не повредит. Когда год в Сенеке закончится, у него есть на примете кое-что другое для Карла. В одной известной фирме в Хэрдстоуне, которая специализируется на корпоративном праве, будет вакансия. Декан был уверен, что сможет устроить туда Карла.

Первые несколько лет он будет получать жалованье, а после этого – проценты. И в конечном счете он станет младшим партнером. Они смогут жить в Лопине. Декану было известно, что именно этого хочет Анни. И это недалеко: всего полчаса езды туда и полчаса обратно. А еще он позаботится о том, чтобы определить Анни в университет как студентку на особом положении. Пять часов занятий в неделю.

Сейчас, сидя на крыльце, Анни размышляла об этом. Конечно, думала она, нужно найти хорошую приходящую няню для ребенка.

Карл отворил калитку и вошел во двор. В руках у него были диплом, фотоаппарат, взятый напрокат, книга и картонная коробка с мороженым. Джелло радостно бросился к нему. Юный Карлтон встал на четвереньки, чтобы направиться к отцу, но, дважды упав, отказался от этой мысли. Карл положил на крыльцо свой диплом и фотоаппарат, затем зашел в дом. Он поместил мороженое в холодильник, а книгу – под свою подушку.

Они принялись фотографироваться. Карл в университетской мантии и шапочке, с дипломом в руках. Карл держит на руках сына, который держит диплом. Потом он сфотографировал Анни с малышом на руках и сделал еще один снимок: Джелло и ребенок сидят на траве, отвернувшись друг от друга.

Положив фотоаппарат на ступени, Карл сказал, что отлучится на минутку. А потом они сделают еще один снимок. Он зашел в коттедж и вернулся с маленькой книгой в руках.

– Анни, ты тоже выпускница. Вот твой диплом. – Он протянул ей книгу.

Она очень удивилась и даже попятилась.

– Нет! – воскликнула она. – Нет! Этого не может быть… Просто не может быть! Не может быть…

– Может. Она вышла несколько недель назад. Я приберег ее к дню выпуска.

– Ты меня не разыгрываешь, Карл?

– О нет, любимая.

– А… а моя пьеса там есть?

– Я забыл посмотреть, – поддразнил он.

– Карл… – взвыла Анни.

– Конечно, есть. – Он перелистал несколько страниц. – Вот она: третья пьеса. «Брак» Анни Браун.

– Честное слово?

Карл вложил книгу в руки Анни и надел ей на голову свою шапочку.

– Ты окончила magna cum laude![30] – Он поставил Анни на ступени и попросил подержать книгу у груди. Затем нацелил на нее фотоаппарат, но тут же опустил. – Анни, перестань плакать. У меня вся пленка промокнет от твоих слез.

– Не могу! – рыдала она. – Я так сча-астлива!

У них был вкусный ужин. Они разделили мороженое на три равных части, так что Джелло получил такую же порцию, как все.

– В какое время он явится утром?

– Энтони? Он сказал, что будет здесь ровно в семь. Сказал, что ехать четыре часа.

– Ладно уж, потерплю его.

– Карл, нехорошо так говорить. Я же его не просила! Просто зашла попрощаться и сказала, что мы уезжаем в Сенеку. А он сказал, что отправляется в северный край за товаром и ему в любом случае придется проехать через Сенеку. Я подумала, что это ужасно мило с его стороны.

– А как насчет наших вещей? Они поместятся в его крошечный грузовик?

– Да какие у нас вещи? Детская кроватка, коляска, качалка, два чемодана, книги, простыни, полотенца и одеяло. Места вполне хватит. И мы все можем сидеть на переднем сиденье.

– Это ты можешь сидеть на переднем сиденье. А юный Карлтон, Джелло и я будем ехать с мебелью.

– Не будь таким вредным, Карл.

– Вы с ним сможете целых четыре часа рассуждать о сочинительстве.

– Он собирается дать мне почитать свою книгу об осквернении леса.

– Ты хочешь сказать, что он ее закончил?

– Ну… у него написано уже пять страниц. Так он сказал.

– Замечательно! Замеча-ательно для целого года работы.

– Прекрати, Карл. Он оказывает нам большую услугу.

– О’кей.

– Карл, не засыпай сразу. Я хочу поговорить.

– Хорошо, любимая. – Он обнял ее. – Черт возьми, Анни, что это ты взяла с собой в постель?

– Мою книгу. Я вынула ее из-под подушки.

– Она же не убежит.

– Я хочу держать ее в руках. Если мне приснится, что мою пьесу напечатали в книге, то я хочу держать ее в руках, когда проснусь. Тогда я буду уверена, что это не сон.

– Так о чем ты хочешь поговорить? – Он зевнул.

– В Сенеке есть библиотека?

– Не знаю. Но в административном центре округа должна быть библиотека, и я буду там часто бывать. Что еще у тебя на уме?

– Нам нужно первым делом купить высокий стульчик для ребенка, и… – Анни вдруг замолчала. – Слышишь? – Она села в кровати.

Где-то пел квартет:

Девушка моей мечты –

Самая лучшая девушка…

Когда пение прекратилось, Анни сказала:

– О, Карл, какой это был чудесный год!

– Ну что же, это был волнующий год – вот что я могу о нем сказать.

– Он был чудесный! Чудесный! У нас никогда больше не будет такого чудесного года.

– У нас будет много чудесных лет, очень много.

– Но не таких чудесных…

– Анни, я люблю тебя. Но уже двенадцатый час, а нам придется встать, когда еще не будет шести. Давай немного поспим, дорогая. Сегодня был длинный день, и я ужасно устал.

– Все, молчу. Поцелуй меня и пожелай доброй ночи.

– Доброй ночи. – Карл повернулся на бок.

– Карл?

– Ну что еще? – простонал он.

– Что означает Мэгги-ну-ладно?

– Что-что?

– Ну, ты же слышал, Карл.

– Ты имеешь в виду magna cum laude?

– Но я так и сказала. Что это значит?

– Я скажу тебе завтра.

Примечания

1

Braun – по-немецки, Brown – по-английски. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

«Уайнсбург, Огайо» (1919) – сборник рассказов американского писателя Шервуда Андерсона (1876–1941). «Главная улица» (1920) – роман американского писателя Синклера Льюиса (1885–1951). «Сестра Кэрри» (1900) – роман американского писателя Теодора Драйзера (1871–1945).

3

ИМКА – Y.M.K.A. (Young Men’s Christian Association). Ассоциация молодых христиан США – религиозно-благотворительная организация.

4

«Сонеты с португальского» (1850) – цикл сонетов английской поэтессы Элизабет Баррет Браунинг (1806–1861), посвященный ее мужу, поэту и драматургу Роберту Браунингу (1812–1889).

5

«Черные быки» (1922) – популярный роман американской писательницы Гертруды Атертон (1857–1948).

6

Уэст-Пойнт – военная академия сухопутных войск США.

7

«Комментарии к законам Англии» – трактат по общему праву, который был написан английским политиком, юристом, философом и историком права Уильямом Блэкстоном во второй половине XVIII в.

8

Пол Баньян – герой американского фольклора, лесоруб-великан, которого всегда сопровождал голубой бык по имени Крошка.

9

«Бэббит» (1922) – роман американского писателя Синклера Льюиса.

10

«Доблестный» (1920) – одноактная пьеса Холсворти Холла и Роберта Мидлмэсса.

11

Таким образом Анни произносит французскую фразу au revoir («до свидания»).

12

«По эту сторону рая» (1920) – роман Фрэнсиса Скотта Фицджеральда (1896–1940).

13

Гринвич-Виллидж – район богемы в Нью-Йорке.

14

«Дженни Герхардт» (1911) – роман Теодора Драйзера.

15

«Мэгги, уличная девчонка» (1893) – роман американского писателя Стивена Крейна.

16

Всякая всячина (фр.).

17

Стэн Лорел (1890–1965) и Оливер Харди (1892–1957) – комический дуэт, с ними снято около 200 кинокартин.

18

Клочок земли! (фр.)

19

«Скачущие к морю» – пьеса ирландского драматурга Джона Миллингтона Синга (1871–1909), впервые поставленная в 1904 г. в Дублине.

20

Gold – по-английски «золото».

21

On Top of Old Smoky – популярная народная американская песня.

22

Слова Полония из пьесы Шекспира «Гамлет», акт I, сцена 3: «…легко и ссуду потерять, и друга». (перевод М. Лозинского.)

23

Город или поселок, некогда процветавший, а затем полностью заброшенный – особенно это касалось поселков золотоискателей в период бума на американском Западе.

24

Члены загородного клуба, как правило, состоятельные люди, и в него нелегко попасть. Этим клубам обычно принадлежат прилегающие земли.

25

Pee-wee («пи-ви») или beany («бини») – разные названия узкой трикотажной шапки на английском языке. (Прим. ред.)

26

Тсуга – американское хвойное дерево.

27

Бенедикт Арнольд (1741–1801) – генерал армии Вашингтона во время Войны за независимость, перешел на сторону англичан. Его имя стало символом предательства.

28

Роберт Бернс. «Застольная». Перевод С. Маршака.

29

Auld Lang Syne – шотландская песня на стихи Роберта Бернса, которую по традиции поют при наступлении нового года, переведена на русский С. Маршаком под названием «Старая дружба».

30

С отличием (лат.).

Content

Бетти Смит
А наутро радость

1

2

3

АКТ 2

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Примечания