Джон Лайдон

Rotten. Вход воспрещен: культовая биография фронтмена Sex Pistols

ROTTEN John Lydon

ROTTEN Text Copyright © 1994

by John Lydon Published by arrangement

with St. Martin’s Press. All rights reserved.

© Пигарева Л.Г., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Список лиц, внесших вклад в создание этой книги

Пол Кук, барабанщик

Кэролайн Кун, журналист

Джон Грэй, друг детства

Боб Груен, американский фотограф

Крисси Хайнд, The Pretenders

Билли Айдол, Generation X

Стив Джонс, гитарист

Джанет Ли, владелица магазина на Кингс Роуд

Дон Леттс, диджей регги

Джон Кристофер Лайдон, отец

Джон Лайдон, Джонни Роттен, певец

Нора, просто Нора

Марко Пиррони, Adam and the Ants

Рэмбо, футбольный хулиган из «Арсенала»

Зандра Роудс, модный дизайнер

Дэйв Раффи, The Rust

Стив Северин, Siouxsie and the Banshees

Пол Стэл, соулбой, превратившийся в панка

Джульен Темпл, режиссер

Говард Томпсон, человек из A and R

О Sex Pistols было написано многое. Большинство из этого – либо сенсационализм, либо истерика медиа. Остальное не стоит даже читать.

Эта книга настолько близка к правде, насколько возможно, если вернуться в то время и посмотреть на все события без прикрас. Все люди, упомянутые в книге, так же, как и я, были свидетелями тех событий, и их точка зрения может расходиться с моей. Это означает, что никакие возможные противоречия не отредактированы с целью ввести читателя в заблуждение, равно как и все положительные эмоции и комплименты. У меня нет времени на ложь и фантазии, и у вас его быть не должно.

Кайфуйте или сдохните…

ДЖОН ЛАЙДОН

Глава 1

Не обращайте внимания на ситуационистов[1]. Все это был лишь комедийный сериал

У вас когда-нибудь было такое чувство, будто вас надули?

У меня – было, и я говорил об этом прямо со сцены. Группа Sex Pistols прекратила свое существование так же, как и начала – полной катастрофой. Вообще все, что происходило в промежутках, не поддается описанию. Последний концерт в Винтерлэнд провалился с треском, и я знал это как никто другой.

В ночь перед фестивалем у меня даже не было комнаты в гостинице, где я мог бы переночевать. На следующее утро я снова не мог найти пристанище. Остановиться с группой возможности не было. Малкольм Макларен заявил мне, что не осталось комнаты ни для меня, ни для Сида. Поэтому Сид и я спали с нашей туровой командой в мотеле в Сан Хосе, в пятидесяти милях от Сан-Франциско.

Причина, по которой я оставался с Сидом Вишесом в автобусе во время тура по Америке, когда мы, вместо того чтобы летать самолетом, таскались за рулем из города в город, с фестиваля на фестиваль, заключалась в том, чтобы уберечь Сида от наркоты. По возвращении в Лондон Сид уже раздул эту проблему до вселенского масштаба. Моя задача была беречь его рассудок. Это бесило меня до невозможности.

Стоило мне на минуту упустить его из виду в Сан-Франциско, как он смывался и добывал где-то целую пачку героина.

Забавно, да? Кто-то сказал бы, что это совпадение. Но именно это его и доконало. Потому, дорогой читатель, шоу в Винтерлэнд обернулось полной задницей.

У нас никогда не было приличного звука на сцене. Я даже не помню, был ли у нас саундчек. Винтерлэнд вмещал пять тысяч человек и был самой большой площадкой, на которой мы когда-либо выступали. Нас превозносили как каких-нибудь новоявленных Rolling Stones. И это был натуральный кошмар. Как только в нашей жизни намечалось что-то важное, у Pistols все летело к черту, и даже не по нашей вине, а по вине слушателя, который начинал пристально за нами следить. Я не мог понять, зачем наш английский тур-менеджер Буги был за пультом и микшировал звуки. На музыкальном мероприятии такого уровня нам нужен был профессиональный звукорежиссер. Это был ужас, не так ли? Я стоял посреди сцены, в самом центре, и звук здесь был еще отвратительнее. Вам повезло, если были в зале, потому что вы были на расстоянии от этого кошмара. Я не слышал никого и ничего, кроме полностью расстроенной гитары Стива. Не слышать, что ты делаешь, – ужаснее некуда. Неописуемо. Мониторы на сцене не работали, абсолютно все фонило и трещало.

Подобная проблема обычно не является чем-то из ряда вон выходящим, но только не в ту ночь в Сан-Франциско. Люди ожидали от нас слишком многого. Билл Грэхем, наш промоутер, утащил весь аппарат со сцены и устроил афтепати. И мне сообщили, что мне туда вход заказан. Это на моем-то фестивале! Мне сказали, что я веду себя слишком плохо, поэтому должен свалить куда подальше.

В тот момент мы все друг друга ненавидели. Меня вообще бесил весь этот расклад. Это был какой-то фарс. Я понял это еще на первых репетициях группы в 1975 году. Еще тогда мне надо было уйти. Мы все периодически уходили, и этому не было конца. То уходили, то возвращались. Я в это время восстанавливался после серии слишком изматывающих концертов. Единственный человек, который никуда не уходил, был наш первый бас-гитарист Глен Мэтлок, которого потом заменил Сид. Как только Мэтлок свалил, все сразу стало гораздо лучше. Приход Сида добавил в нашу группу элемент хаоса, который мне нравился. Да, именно Глен создал то самое оригинальное звучание группы, если так можно выразиться. Он у нас был островком рациональности. Глен хотел превратить группу в нечто вроде Bay City Rollers[2], таких пареньков из Сохо. Представляете? Он именно так видел группу Sex Pistols: в кошмарных белых пластиковых ботинках, облегающих красных штанах. Жесть, жесть и еще раз жесть. Мы все традиционной сексуальной ориентации, знаете ли.

Кто же собрал группу Pistols вместе? На самом деле вовсе не Малкольм. Разве мог это сделать он, владелец магазина тряпок? О магазине можно упомянуть, я полагаю, лишь по той причине, что Глен там работал.

Чем бы они там ни занимались, они и близко не были тем, чем стали, когда к ним присоединился я. У них не было имиджа. Не было цели. Не было ничего. Они были пародией, жалкой имитацией группы Small Faces или репликой The Who. Они были полным дерьмом, очень низкопробным. Но мне они нравились.

Все они на первых репетициях причитали, что я не умею петь, что, собственно, было правдой. Я и сегодня петь не умею, да и не хочу. Те записи, которые мы делали с вокалом, если это вообще можно было назвать вокалом, были ужасными. The Faces была худшим вариантом группы, на которую можно было бы ориентироваться. Они вечно играли пьяными. На сцене они шатались.

Но Глена это прикалывало. Он думал, что это круто. Я не разделял его позицию. Я считал, что так может звучать только мерзкий рок, который исполняют в зачуханных пабах.

Они хотели исполнять прикольные поп-песенки. Надо было видеть их лица, когда я резко поменял характер лирики, представив песню Anarchy in the U.K.[3] Это было что-то! Жаль, у меня не было камеры. Песня God Save the Queen окончательно добила Глена, и он ушел. Он просто не мог терпеть такие песни. Он заявил, что мы фашисты. И я согласился, только чтобы избавиться от него.

Но не думаю, что реплики против королевской семьи делают тебя фашистом. Как раз наоборот. Тупой осел этот Глен, не так ли?

Но какого-либо прогресса у Pistols не было. Пока мы катались по Америке, у нас были большие промежутки времени, когда мы вообще ничего не делали. Тем не менее я постоянно что-то сочинял. Получилось так, что я написал очень много песен для своей следующей группы Public Image Ltd. Однако мне не удавалось заинтересовать Pistols. Они хотели вернуться обратно к тому чудаковатому имиджу The Who. Песни о религии их просто убивали. «Нельзя такое исполнять! Тебя арестуют!» Ну что ж, я, черт побери, надеюсь, что так и будет. Этого я и добиваюсь.

Единственный способ, которым Pistols выражали буйство и протест, была злость. И ничего больше. Сами они не были буйными. На наших фестивалях не было смертей. Одна лишь вещь злила меня в тот момент – все фанаты нашей группы стали выглядеть как клонированные в одной пробирке панки, наряженные в одинаковые шмотки. Это не вписывалось в суть того, мы имели в виду. Я вовсе не планировал питать почву для подобных вещей. Эти люди демонстрировали полное отсутствие чувства индивидуальности и понимания того, что мы делали. Мы абсолютно не хотели создавать из наших фанатов эту серую массу.

Во время американского тура Малкольм стал для нас разрушительным элементом. Он был очень негативно настроен, так как не видел ни цели, ни смысла того, что мы делали.

Мы сами по себе уже были скандалом, и нам не приходилось делать что-то особенное, чтобы провоцировать конфликт.

Быть может, из-за ощущения ненужности он изо всех сил пытался как-то компенсировать это чувство. Все разговоры о Французских Ситуационистах, о том, что они были панками, – это полная чушь. Это бред! Это сюжет для большой и красивой книги. Парижские бунты Движения Ситуационистов в шестидесятые – сказки для французских студентов. Никакой конспирации в этом нет, в том числе и в правительстве. Все это лишь спонтанность и хаос.

Хаос был моей философией. О, да. Никаких правил. Если люди вокруг тебя начинают выстраивать забор, сломай его или сделай еще что-нибудь. Ты должен быть как многоточие для людей, своеобразной недосказанностью; нельзя, чтобы тебя понимали до конца. Если тебя начнут понимать, то это конец. Я даже не думаю, что нужно ставить какие-то точки в своих мыслях, ведь мысли всегда меняются.

Я чертов ублюдок. И я был таким всегда. Я могу создать проблему, и мне в ней будет по кайфу. Если посмотреть на результаты моей учебы в школе, то все станет ясно. Сплошной неуд.

* * *

Последний гиг в Сан-Франциско был окончательным и бесповоротным концом. Нам заплатили за тот позор по 67 долларов, поэтому я считаю, что мы квиты как с публикой, так и друг с другом.

Дорожной команде нужно было уезжать на следующее утро, потому как тур завершился. У меня не было пристанища, поэтому я поехал в отель «Миако», где остановились Малкольм, Стив Джонс, Джейми Рид, Боб Грюэн и Пол Кук. Я не мог найти Малкольма. Я не знал, где он был, но мне все же удалось поговорить с Полом и Стивом. Они держались совершенно индифферентно по отношению ко мне. Пол и Стив, кажется, на тот момент не понимали, что происходило, и не хотели ничего обсуждать, только тот факт, что я что-то развалил. Но они не могли объяснить, что именно.

Я не знал, что они собираются поехать в Рио-де-Жанейро, чтобы снять фильм с Роналдом Биггсом, грабителем поездов из Великобритании. Я узнал это от Софи Ричмонд, секретаря Малкольма. Мне казалось, что затея с поддержкой старого воришки Роналда Биггса довольно дерьмовая. Сказать, что я офигел от этой новости, – ничего не сказать.

Я не мог себе представить, как можно воплощать идею с участием того, кто в 1963 году был замешан в ограблении, которое закончилось избиением машиниста до отключки, а затем кражей денег, принадлежавших, по сути, рабочему классу.

Все это происходило вовсе не так, как при ограблении банка. Это была платежная ведомость почтового поезда. Биггс сам не планировал это ограбление, он был лишь участником банды. Он прославился после того, как сбежал из тюрьмы в Великобритании в Рио. Я не знаю, какой срок ему дали, но едва ли слишком большой. Я слышал, что он жил в хибарке на одном из пляжей Бразилии. Я совсем не так себе представлял большой успех.

Это было совсем не весело, не остроумно и даже не забавно.

Это не имело ничего общего с Pistols. Даже наоборот, казалось подлостью, чем-то неприемлемым. В этом не было и сотой доли юмора, это как драться с кем-то из-за процесса, а не на результат. До этого дня я вообще не был в курсе всех подробностей намечавшегося проекта в Рио. Если судить по съемке Малкольма, то это были в основном Стив, Пол и Ронни Биггс на пляже.

Насколько я знал, группа распалась. Это случилось после того, как я высказал кое-что прямо со сцены. Я чувствовал себя обманутым, и мне вовсе не хотелось с этим мириться. Это был фарс. Сид уже практически потерял рассудок и человеческий облик. На тот момент все казалось дурацкой шуткой. Ситуация в «Миако» оказалась очень неприятной. Ни меня, ни Сида не пригласили провести время с остальными участниками коллектива. Сначала причиной стало то, что мы якобы не забронировали комнаты в отеле, и потому там не было места. Малкольм не внес деньги, поэтому никто не бронировал комнаты. Я остался на дополнительной кровати в комнате Софи. Я был настолько напряжен, что в ту ночь не мог спать. Малкольм не выходил из комнаты, и я не мог понять, каковы были его намерения. Он со мной не разговаривал, даже когда несколько человек, включая Софи и Буги, пытались уговорить его выйти и пообщаться. Со мной он ничего обсуждать не хотел.

Но затем он появился и сказал Полу и Стиву, что все это моя вина, потому что я бы никогда не согласился на такую идею, как съемка.

У меня не было денег. В кармане осталось 20 долларов. Я попытался дозвониться до Warner Brothers, американского звукозаписывающего лейбла Pistols, но они не поверили, что это я, потому что им сообщили, будто бы я покинул страну.

Я застрял в Америке без билета на самолет и с пустым кошельком.

Малкольм никогда бы не рассказал мне о поездке в Рио, потому что знал заранее, каков будет мой ответ. Я не люблю нарушать договоренности, а для группы туры – это основное. Вскоре после Америки был запущен еще один тур для Pistols, который должен был начаться в Стокгольме. Мы пообещали, что отыграем его. Люди уже покупали билеты, концерты были согласованы. Но для Малкольма брать нас с собой в Рио означало усложнить нам дорогу до Швеции. Хоть я и понимал, что группе конец, все же рассчитывал, что мы откатаем тур по Скандинавии. Но поездка в Рио была мечтой Малкольма, поэтому «к черту концерты, к черту группу, к черту все». Он опять думал только о себе и своем комфорте. Собравшись в Рио, он отменил тур и начал отстаивать свою точку зрения. Он был уверен, что мы стали скучной группой, поэтому поездка в Рио откроет для нас новые источники вдохновения.

Но договоренности со Стокгольмом и другими городами уже были в силе. Нельзя так просто взять и сорвать все только потому, что Малкольму хочется в Рио. Чтобы двигаться к успеху, нужно работать с людьми. В противном случае все это лишь фантазии.

Мои взаимоотношения со Стивом на момент распада группы были ужасными, особенно в тот период, когда они собрались в Рио. Я пообщался со Стивом и Полом в Сан-Франциско. Они думали, что я не хочу оставаться с ними в одном отеле, хотя это было не так. Но они меня даже не слушали, потому не поверили.

На следующий день Пол и Стив отправились с Малкольмом в Рио без меня. Я не думаю, что они были такими уж негодяями, просто они поехали туда, где, по их мнению, было больше денег. Им пришлось выбирать, ехать с Малкольмом или остаться со мной и посмотреть, что будет дальше. Джо Стивенс делил с Малкольмом комнату на протяжении всего тура. И именно он был тем, кто одолжил мне деньги на самолет до Лондона. В тот же вечер мы отправились в Нью-Йорк. Без его помощи я оказался бы в крайне затруднительном положении, потому что мне не отдали мой обратный билет. Эта поддержка была крайне любезной с его стороны, хоть он и был в банде Малкольма. Никто из них ни разу так мне не помог и не проявил такого уважения.

После Нью-Йорка я вернулся в Лондон. Снова приехал в свой дом в Гантер Грове, на покупке которого настоял как раз до того, как мы отправились в Америку. Я очень хорошо помню этот спор. Малкольм хотел оформить покупку на его имя, но я сказал: «Нет, нет и нет, давай деньги мне или покончим с этим». Ни у кого из Pistols на тот момент не было банковских счетов. Стив и Пол жили в квартире на Белл Стрит, принадлежавшей Малкольму. Поэтому им приходилось соглашаться со всем, что он им говорил. Чертов гад!

Sex Pistols просто растворились. Не было последней встречи группы после того, как мы расстались в Сан-Франциско. Не было крупных посиделок. Не было массового бегства. Оглядываясь назад, я понимаю, что Стив и Пол просто не хотели продолжать существование группы. И я тоже не хотел. На тот момент никто из нас на самом деле не хотел ехать в тур по Скандинавии. Сид…

Это была просто катастрофа. Я даже не припомню, видел ли его после Сан-Франциско. Его вид был до такой степени непотребным, что я держался от него как можно дальше.

С Sex Pistols случилось все то, чего я больше всего не хотел: они стали еще одной рок-н-ролльной шайкой, подкошенной наркотой. Все это полностью противоречило моим представлениям о том, какими должны быть Sex Pistols.

Стив и Пол на тот момент имели такое же мнение. Они были против тяжелых наркотиков. Стив подсел на наркоту долгое время спустя, я думаю, он просто хотел таким образом уладить свои проблемы. Пол никогда ни во что не вникал, но иногда мне казалось, что ему и не нужно было ничего знать, он просто принимал ситуацию как есть и плыл по течению.

Если Малкольму вдруг захотелось попробовать себя в роли подонка, то он точно знал, как это сделать. Именно поэтому позже я начал судебное разбирательство – Лайдон против Glitterbest. Меня в буквальном смысле выкинули, как ненужный багаж.

Я бы так не думал, если бы мне хотя бы отдали обратный билет.

Но Малкольм такой монстр, который ничего не забывает. Он пытался уклониться и даже заявил, что является обладателем моего имени Джонни Роттен. Мне не давали пользоваться моим именем долгие годы, пока я не отсудил это право обратно.

Двенадцать лет спустя, когда я наконец-то добрался до Рио, Ронни Биггс захотел, чтобы я пошел с ним на одно из его выступлений. Он оставил мне сообщение в номере отеля, в котором говорил, что Малкольм задолжал ему денег, и спрашивал, может ли он занять немного у меня. Речь шла об отчислениях за запись, которую они делали вместе. Интересно, как Ронни Биггс собирался заработать на этой записи? Я не думаю, что деньги были удержаны просто так. Все дело в непродуктивности Малкольма. Кто стал бы слушать беспросветное нытье Биггса?

Но надо отдать ему должное, это было забавно: Малкольм развел на деньги даже великого грабителя поездов.

Глава 2

Дитя пепла

Забавно, но даже с охранными системами невозможно полностью контролировать детей. Они всегда найдут какой-нибудь ход. И чем более совершенна система охраны, чем крупнее сторожевые собаки, тем больше дети хотят проникнуть на закрытую территорию. И я не был исключением. Мы очень часто пробирались на закрытые фабрики. Это были швейные мануфактуры и вообще абсолютно любые места, которые были закрыты ночью. Бегать по их территории было очень весело. Я тогда был юн, и нас, таких пройдох, было человек тридцать или сорок. Это была банда соседей из парка Финсбери, Северный Лондон, образовавшаяся еще в начале 1960-х. Она была организована с одной лишь целью: если дети из другого района проберутся на территорию, то можно устроить настоящую перестрелку камнями. Набираешь столько камней, сколько можешь удержать, и швыряешь до тех пор, пока одна из банд не сдастся и не убежит. Какая веселая забава!

Самой большой нашей радостью было проживание на окраине промышленного района. Мы воспринимали эти места как огромную площадку для игр. Мы портили токарные станки и возились с разными инструментами. Когда я был маленьким, у меня было не особо много игрушек. У нас никогда не было денег, поэтому мы постоянно обходились какими-то обломками, огрызками – все было не так, как у других детей. Некоторые мои сверстники приносили в школу просто умопомрачительные наборы игрушек, что доводило меня до безумия, но потом я понял, что они ничего не делали из того, что мог делать я.

Бенуэлл Роуд и Голлуэй Роуд в Парке Финсбери были улицами, по которым толпами бродили неряшливые дети всех возрастов.

У нас был предводитель, парень по прозвищу Смузи, тот еще шалопай. Для своей семьи он был настоящей костью в горле, но я считал его клевым.

Он представлял собой бескомпромиссный хаос, не следовал никаким правилам, его без конца то закрывали в специальном учреждении для трудных подростков, то выпускали оттуда.

Это учреждение называлось Борстал. Родители Смузи отправляли его на всевозможные курсы, пытаясь хоть как-то помочь ему и реабилитировать. Он был англичанином, поэтому денег у него было чуть больше, чем у нас, ирландских детей, живших на другой стороне улицы. Его родители считали, что именно мы, ирландские дети, плохо влияли на Смузи и из-за нас он так отвратительно себя вел. Но мне тогда было шесть лет, а Смузи двенадцать. Мне очень нравились те бои банда на банду, которые он устраивал. Поражения в этих битвах были до упада веселые, не то, что нынешние перестрелки и поножовщины. В этих боях не было подлости и предательства. Это были крики, бросания камнями, бег на всех скоростях с хихиканьем. А может быть, просто моя юность так раскрашивала реальность.

Летом у нас, в Англии, очень длинные дни. Темнеет только в половине десятого, а то и в десять вечера. Сейчас, когда я вспоминаю свое раннее детство в Англии, оно напоминает мне английские черно-белые фильмы, выходившие после Второй мировой войны. В этих фильмах можно увидеть полуразрушенные пустыри, разбомбленные здания и практически полное отсутствие уличных фонарей. Подобное можно было наблюдать даже в шестидесятые в некоторых удаленных домах. Автомобилей на дорогах тогда было немного. Улицы были украшены мишками Тэдди, и по ним расхаживали ловкие бандиты – обязательно чем больше и выше, тем лучше, – одетые в настолько отутюженные костюмы, что ими можно было порезаться. Помните Стива Макгарретта и как он выглядел в «Гавайи 5:0»? Черные костюмы были застегнуты на все пуговицы. А вокруг этих людей бегали мы, дети, одетые в рванину. Очень часто мы ходили босиком, что было абсолютно нормальным. Мы думали, что туфли – это неудобно, особенно так казалось моим братьям, поскольку им приходилось донашивать обувь за мной. Если бы я выбрасывал туфли, меня бы, конечно, за это отчитали, потому что они должны передаваться младшему. Поэтому легче было бегать босым.

Там, где я жил, все знали, кто такие братья-близнецы Крэи.

На них смотрели, как на героев. Были времена, когда за кирпич, брошенный в окно паба, тебе могли заплатить пять баксов. «Крэи хотели бы, чтоб ты сделал это! Вау!» Гангстерские группы концентрировались в большой части территории северного Лондона и далее на восток. Все они были взаимосвязаны. Именно на этой территории орудовали Крэи. Они пугали людей. Их показывали по телевизору как заядлых разбойников. Они выглядели такими суровыми и злыми, жесткими, не знавшими жалости и сострадания. Мне всегда казалось, что носить костюмы нужно именно так, как это делали братья Крэи, – с налетом агрессии, бескомпромиссности. Однако детям Крэи не казались такими уж всемогущими, сегодня их влияние равносильно, думаю, действию комиксов о Супермене. К моменту, когда тебе исполнялось десять лет, все это оставалось лишь фантазией. Ты смотрел все эти американские гангстерские фильмы и думал, как круто убивать людей, а самому не быть убитым. Крэи были просто манией.

У нас на дорогах были свои гангстеры. Квинслэнд Роуд, расположенная рядом с нашей квартирой в Бенуэлл Роуд, была самой суровой частью Лондона. Однажды мой брат Джимми пришел домой со словами: «Смотри, папа, что у меня есть!» Прошлой ночью недалеко от Квинслэнд Роуд был застрелен полицейский, и Джимми вбежал, таща его пистолет, с его шлемом на голове.

На углу улицы постоянно были схватки, перестрелки, банды, игравшие в азартные игры, и мы часто слышали стрельбу. Некоторые персонажи на улице были настоящими убийцами. У них было оружие и злые собаки.

Я же был очень стеснительным ребенком, был склонен к уединению, почти ни с кем не общался и чертовски нервничал.

Я родился в Лондоне. Но, честно говоря, не уверен в этом. Есть какая-то странность с датой, указанной в моем свидетельстве о рождении, выданном два года спустя после того, как я родился.

Изначально свидетельство было утеряно. Мне было трудно получить паспорт, потому что в регистрационной службе я не числился. Великая загадка всех времен. Возможно, я незаконнорожденный, ублюдок, кем, собственно, от природы и являюсь.

Но из благих намерений я был выращен и воспитан как лондонец. Здесь я получил образование, но каждый год меня увозили в Ирландию, где родились мои отец и мать, на каникулы, продолжавшиеся шесть или восемь недель. Быть может, именно здесь я и родился. Но Ирландия совсем не то место, где я хотел бы жить. Нажраться тут вполне нормальное явление. Ты просыпаешься, и тебе нечего делать. Не очень-то целесообразно. Работать на ферме я бы никогда не смог. Единственное, против чего тут можно было бунтовать, – это коровы.

Именно моя ирландская половина придала моему характеру оттенок бесовщины. Как у Оскара Уайльда, моей философией стала фраза «Просто сделай это и смотри, что получится».

Неслучайно именно ирландцы придумали литературу в стиле «поток сознания». В этом была бесспорная необходимость. Бедность и отсутствие собственного языка придали этому особую важность.

Все благодаря долгосрочной памяти, свойственной кельтским племенам. Кельты были уверены, что если тебе необходимо написать собственную историю, то тебе не хватит ни ума, ни интеллекта, чтобы сделать это как положено. Американские индейцы тоже жили по такому принципу.

Еще до того, как у ирландцев появились центральное отопление и газовые печи, у них была одна традиция. Она называлась «Дитя пепла» – помню, как я про нее читал. Я был старшим сыном в семье, если так можно выразиться. В Ирландии эта традиция меня не коснулась, но зато коснулась, когда вернулся в Англию. Она состояла в следующем: ставишь своего ребенка напротив открытых горящих углей и просишь его потрогать огонь. Дети трогают либо пламя, либо пепел. Если они настолько глупы, что трогают пламя, они не настоящие гэлы. Если ты сунешь руку в огонь, то ты придурок. Если же начнешь тормошить пепел, то да, ты «Дитя пепла». И у тебя грязные пальцы. Правда, романтично?

Мне нравилось играть с пеплом, особенно раскаленной кочергой. Это мое первое воспоминание из раннего детства. Каждые выходные, когда я был еще совсем ребенком, мой отец давал мне кочергу, сажал меня напротив огня, и я совал ее в огонь, она раскалялась, и потом я окунал ее в кружку пива «Гиннесс». Алкоголь внутри начинал шипеть и нагреваться. Я думаю, жар убивал почти всю алкогольную составляющую. Потом можно было цедить пиво. Мне тогда было три или четыре года. Это был наш семейный ирландский ритуал. К несчастью, я не могу передать эту традицию кому-то еще. Гэльские времена в Лондоне канули в небытие.

Я рос в арендуемой трущобе рабочего класса. До одиннадцатилетнего возраста я жил в двухкомнатной квартире. Ванной не было. Туалет снаружи. Все это можно спокойно назвать хижиной или трущобой. Рядом с туалетом было бомбоубежище.

В нем жили крысы, что жутко меня пугало. Убежище было открыто, можно было спуститься и поиграть там.

Здание, построенное в викторианском стиле, умещало сорок или пятьдесят семей. У меня было три брата. Я старший, и родились мы практически один за одним. Откровенно говоря, я не знаю, сколько им лет. Не знаю, когда у них дни рождения, а они не знают, когда день рождения у меня. Мы не были полноценной семьей. Мы ничего такого не праздновали, нам не было до этого никакого дела. До недавнего времени я вообще не был близок с отцом. Не думаю, что я хотя бы раз с ним серьезно разговаривал до того момента, когда он вышвырнул меня из дома со словами: «Пора убираться отсюда и работать на себя, ублюдок!»

Потом все изменилось. Он начал говорить что-то вроде: «Привет, сынок! Как дела? Теперь ты о себе заботишься, да?» Он правильно сделал, что выгнал меня, потому что я наверняка вырос бы лоботрясом, который просто гонял бы балду на пособии по безработице.

История моей семьи крайне скудная. Мой отец был крещен под именем Джон Кристофер Лайдон. Я Джон Джозеф Лайдон. Большинство моих предков прибыли из Ирландии в Англию, чтобы найти работу.

Мой дед был настоящим кошмаром. Он был бабником. У него было прозвище «Старый парень». Мне кажется, мой отец его ненавидел.

Очень странная семейка, я бы сказал, но довольно колоритная. Даже слишком. Вдобавок любившая насилие, особенно это проявлялось со стороны двоюродных братьев и сестер. По выходным они вечно устраивали драки. Все эти люди собирались вместе и на заднем дворе дома выбивали друг из друга дерьмо. Мой отец родом из Гэлуэя. Он был машинистом подъемного крана. Это правда, что у всех ирландских работяг руки были как лопаты. Они, собственно, зачастую и использовали свои руки вместо лопат. Заниматься физическим трудом таким образом очень по-ирландски. Строители. Чертовы землекопы. Джон Лайдон – сын гребаного землекопа. Но в этом не было ничего предосудительного. Практически все воспитывались одинаково. Когда папаши таскали нас с собой на работу, это был страшнейший из кошмаров. Возможно, мой отец рассчитывал, что я пойду по его стопам и тоже стану гребаным землекопом. Я терпеть не мог этот кран, и сидеть в нем – тоже. Это была огромная, шумная, вонючая металлическая дура. Может быть, другим детям нравилось там сидеть, но этому ребенку, то есть мне, точно нет.

Я всегда думал, что я выше всего этого.

Мои родственники со стороны мамы – совсем другое дело. Мыслители. Моя мама родом из Корка. До того, как она вышла замуж за Джона Лайдона, ее звали Эйлин Бэрри. Ее отец был известен службой в ирландской независимой армии. Я знал его как дедушку. Помню, что у него была потрясающая коллекция оружия. Он терпеть не мог англичан и, возможно, ненавидел меня и моего брата Джимми. Мы говорили на очень грубом кокни, который он просто не мог выносить. Акцент же моей мамы был чисто ирландский.

У лондонцев не было выбора, кроме как принять ирландцев, потому что нас было много, и мы вливались в их общество куда лучше, чем ямайцы. Помню, как когда я был еще очень маленьким и ходил в школу, в меня кидались камнями английские семьи. Чтобы попасть в католическую школу, надо было миновать протестантскую территорию. Это был самый неприятный момент.

Я всегда старался быстро пробегать эти места, откуда доносилось: «Эй вы, грязные ирландские ублюдки!» Такое вот дерьмо. Сегодня они свои потоки злобы переметнули на черных или кого-то еще. Англичане всегда будут кого-то ненавидеть, потому что они ненавидящая нация. Рабочий класс по всему миру испытывает проблемы. Они пытаются выплеснуть свою ненависть на тех, кого считают ниже себя, вместо того чтобы цепляться к чертовски уязвимому среднему и высшему классу, который, наоборот, сравнивает их с плинтусом. Мы были для них ирландским быдлом. Но быть быдлом – это тоже весело.

Представьте себе. Женщины, вышедшие в тираж, без перспективы на личную жизнь, с завитыми волосами, тоскуют у окон.

Тосты с фасолью и жареными яйцами. Работа. Викторианских трущоб, расположенных на Бенуэлл Роуд, за пределами Голуэй-роуд, больше не существует. Их снесли. Сегодня в Великобритании арендовать подобные здания незаконно. Это были не дома, а две комнаты на первом этаже. Вся семья спала в одной спальне и кухне. В первой комнате жил бродяга, и эта комната была фасадом магазина. Вонь оттуда стояла невыносимая. Нас разделяла лишь дверь, и можно было слышать, как он пускал газы, отчего дышать было невозможно.

У нас была оловянная ванна, которую моя мама вытаскивала, когда требовалось. Ванны, сделанные из цинкового сплава, были неудобными, и касаться их ногтями пальцев рук и ног просто отвратительно. Эту ванну никогда невозможно было нормально нагреть, потому что у нас не было достаточно больших кастрюль и горшков для нагревания. У нас были только чайник и суповая кастрюля, и к тому времени, когда ванна была готова, вода в ней уже была ледяная. Я натирался Деттолем, дезинфицирующим средством, которое использовалось для мытья раковин, чтобы убить вшей и прочих насекомых. Жесткая туалетная щетка была просто кошмаром. Вот что тебя ждало, если тебе не везло, – Деттоль и щетка раз в месяц. Зимой это «удовольствие» можно было отложить примерно на шесть недель, если хватало ума. Просто говоришь: «Мам, мы сегодня в школе плавали». Уже тогда я оттачивал свои грязные трюки и умение изворачиваться.

Я всегда очень стеснялся своей семьи, того, как я относился к ним, и откуда я вообще родом. Был ли я с ними счастлив? Я помню, как хотел, чтобы у меня были другие родители. Меня очень впечатляли люди, которые имели большие красивые дома. Боже, ну почему я родился не здесь? Почему меня не продадут хозяевам этих домов? Эта мысль была естественна, но не настолько, чтоб я стал думать о ее воплощении. Будучи ребенком, я долго сидел, анализировал. Люди из приличных домов поражали мое воображение. Их дома не воняли едой, тогда как из нашего постоянно несло брюссельской капустой.

Еще я сталкивался с огромными крысами, которые выбегали из-под раковины. Шов на трубе разошелся, и они прогрызли себе путь. Огромные канализационные крысы. Я помню, потому что я видел, как они убили и растерзали кота.

Моей основной обязанностью в периоды, когда мама болела, – а болела она часто, – был присмотр за младшими братьями.

Я собирал их в школу. Готовил завтраки, потому что в те дни, когда с деньгами было туго, мой отец работал вдали от дома. Такими вот были ирландские дома. Сестер не было, спихнуть эти обязанности было не на кого, и я не мог сказать «нет». Я не понимаю, почему все подобные обязанности должны исполняться исключительно девочками. Я думаю, они должны выполняться тем, кто старший в семье, независимо от пола. Это твоя семья, и ты за нее отвечаешь.

Всему этому я научился у матери и отца. Еще были тети и дяди, которые принимали участие в нашем воспитании. Когда я был маленьким и мама была в больнице, за мной присматривала тетя Паулина. Тетя Агнес тоже помогала. У ирландцев есть особенность оставлять отпрысков на других членов семьи. И это неплохо. Это не портило твои взаимоотношения и не рушило связь с родителями. Наоборот, это даже заставляло ценить их. Это дает чувство индивидуальности и независимости. Проживание отдельно от родителей с родственниками в летний период было настоящим приключением – это куда лучше, чем ехать в какой-нибудь зачуханный детский лагерь. Просто представляешь, будто школа не закончилась, а продолжается.

Моя мама страдала от выкидышей в течение всего моего раннего детства. У нее было очень много неудачных беременностей. Мои родители, похоже, пытались плодиться, как кролики. Каждый год новый выкидыш. Я лишь вздыхал и говорил: «О, нет. Опять мне тащить ведро и убирать кровь!» Мне было шесть лет, но меня это не пугало, как и моего брата, потому что для нас это было нормой.

Иногда дети могут вытерпеть гораздо больше, чем взрослые. Они не понимают, что такая кровопотеря может привести к смерти. Это было просто: «Фууу, какая гадость, но хоть не пахнет!»

Но кому-то надо было это делать. Еще мелким я любил заниматься такими делами и осознавать свой уровень ответственности. Чем больше я этим занимался, тем больше мне нравилось. Чем больше была проблема, тем глубже я в нее погружался. Легкие нагрузки были не для меня. Я предпочитал каждый день балансировать на грани катастрофы. Одной из любимых моих задач было отправлять братьев в школу, особенно когда им вовсе не хотелось туда идти. Очень часто я был единственным, кто приходил на занятия. Учитель спрашивал: «Где Бобби и Джимми?» Я же отправлял их сюда за час до своего прихода и понятия не имел, где они. Моим братьям никогда не было интересно учиться. Школа была для них местом, где их мучили в течение нескольких часов. Английские католические школы были скучными и суровыми. Свобода с 16.00 была единственным плюсом.

Отсутствие отца в нашей с Джимми и Бобби жизни в тот момент, когда нам была необходима дисциплина, дало нам возможность испробовать все, что только можно. Пока мне не исполнилось семь лет, я даже не помню, чтобы я хоть раз ложился спать до одиннадцати или двенадцати часов ночи. Я бодрствовал до самой последней программы на ТВ. Я выходил на улицу и играл. Это были другие времена. На улицах не было насилия, психопатов-насильников и убийц-педофилов. Маленькие дети могли оставаться на улице достаточно долго. Но к моменту, когда родился мой младший брат Мартин, отец уже работал ближе к дому.

В доме Лайдонов еда марки «Хайнц» была основным блюдом на ужин. Пятьдесят семь разных продуктов, и я все пробовал. Открывал консервную банку чего-нибудь. В тот момент никто не беспокоился по поводу здоровой пищи – ели только то, что было дешево и доступно. «Хайнц» кормил британцев десятилетиями. Сегодня, наверное, эту компанию до чертиков бесит наше «поколение салатов». Мы ели все их супы, запеченную фасоль, тушеную говядину. В конце недели могли съесть вареную капусту и бекон, который готовился по ирландскому рецепту: весь день варился на медленном огне, пока не провоняет весь дом. Восемь часов спустя он напоминал по вкусу грязную тряпку.

Ежегодно мы катались на машине в Ирландию. Однажды по пути обратно через Уэльс на нас напали. Два уэльских парня, крупных, огромных, как два дома, пришли за моим отцом. Он вышел из машины и увидел, что на заднем сидении находятся еще двое. Когда мой отец вернулся к машине, я, Джимми и Бобби, выбежали, держа в руках бутылки с лимонадом. Мы кричали: «Давай, пап, ты же их не боишься, мы у тебя за спиной!»

Мы и правда были за его спиной.

Одно из моих худших детских воспоминаний – это походы в кинотеатр на сеансы ужасных фильмов: «Библия», «Мэри Поппинс», «Пиф-паф ой-ой-ой». У меня были неприятные воспоминания о кино, потому что я был слишком мал. Кинотеатр был для меня местом пыток. Фильмы, как мне казалось, длились бесконечно и были до тошноты детскими. Я никогда не был ребенком, меня никогда не интересовало ничто «детское». Никогда не понимал, почему дети были такими сентиментальными и так сходили с ума по такой фигне, как «Мэри Поппинс».

Я ненавидел школу. Я ее боялся, мне там совершенно не нравилось. Там я все время нервничал. В школе у меня было несколько конфузных случаев. Например, однажды я обделался и боялся попросить учителя разрешить мне выйти. Я просидел в обгаженных штанах целый день. В ирландской католической школе учителя были жестокими. Многие из них были монахинями, очень злобными монахинями. Они любили бить детей по рукам острыми линейками. Это было чертовски больно. Меня не интересовала арифметика. Я был художником. Мне нравилась геометрия, но только не ее математическая составляющая. Мне нравилось рисовать карандашом. Я любил историю, потому что никогда не верил в нее. У меня хорошая память на события, но с тех пор как я сам наблюдаю за собственной музыкальной историей, так профессионально проходящей в глюках и угаре, я вообще ничему и никому не верю. За двенадцать лет пресса превратила меня бог знает во что ради собственной выгоды. Что они, черт возьми, сделали с Наполеоном и прочими? Какую бы историю ты ни читал, чаще всего она рассказывается от лица победителя, вещающего о том, какие все остальные плохие.

Затем наступил первый этап, который привел меня на путь к Роттену.

Однажды утром мама и папа не смогли разбудить меня в школу. Когда я проснулся, то поднялся и поковылял, держась за мамину руку. Меня забрали в больницу. Сначала доктора отрицали, что со мной что-то не так. Такое оно, национальное здравоохранение. Помню, что все мои мысли были очень странными – какие-то непонятные, размытые грезы. Я будто смотрел кино, находился далеко-далеко от всего, это очень странное чувство.

От моих галлюцинаций не было лекарств, клянусь богом, за годы я перепробовал все, что можно. Черт возьми, я видел нечто неописуемое, шокирующее. До сих пор их помню – зеленых драконов, изрыгающих пожар изо рта. Я до сих пор чувствую, как меня обжигал этот огонь.

Должно быть, у меня в голове было слишком уж четкое изображение дракона. Думаю, все дети боялись драконов. Все это гребаный телевизор.

Менингитом спинного мозга можно заразиться от воды, в которой плещутся крысы. Других вариантов, как именно я его подхватил, у меня нет. Это болезнь мозга – что многое объясняет – в больнице я находился год, с семи до восьми лет. Я почти умер от менингита, на той стадии, когда жидкость из спинного мозга поражает головной. Галлюцинации продолжались, и я не мог фокусироваться на объектах. Ужасные, ужасные головные боли. Жар, отеки. Невозможно есть. Меня все время рвало. Затем я просто впадал в глубокий сон, в коматозное состояние. Меня подсадили на пенициллин, и я год провел в больнице. В течение шести-семи месяцев я то впадал в кому, то выходил из нее, после чего были еще несколько месяцев реабилитации.

Моя мама навещала меня, однако не могла проводить со мной больше часа за визит. Один час для ребенка – это ничто. Госпиталь Святой Анны в Хайгэйте находился рядом с католической церковью, и меня бесили чертовы священники, которые постоянно приходили туда. Лежишь и думаешь о том, как бы исчезнуть куда-нибудь, чтоб их не видеть.

«Я болен, бога ради, уберите подальше этих вампиров!» Уже в таком раннем возрасте я не доверял этим религиозным маньякам.

Госпиталь вмещал сорок койко-мест. Он был старомодный. Такие госпитали можно увидеть в фильмах о Второй мировой войне. Кровати с металлическими рамами. На них лежали дети всех возрастов. Медсестры нарушали их покой, каждые шесть часов мне кололи пенициллин. Уколы были очень болезненными. Дети боялись игл, а медсестры, бог свидетель, делали все, чтобы смягчить этот страх.

Они выкачивали жидкость из моего позвоночника, что было невыносимо больно. Я навсегда запомню эту процедуру, потому что она искривила мне спину. У меня появился небольшой горб. Все те идиосинкразии, странности, по которым вы меня знаете в Pistols, происходили со мной из-за треклятой больницы. Пристальный взгляд у меня возник из-за того, что село зрение – последствие менингита. Мне приходится фокусироваться на предмете, чтобы различить его очертания, при этом я очень хорошо могу читать в темноте. Я не могу выносить яркость. Это все части «Лайдоновского взгляда». Если бы я мог нарисовать на себя карикатуру, то она была бы похожа на портрет Ричарда Третьего в исполнении Лоуренса Оливье. Это так смешно. В этом портрете я вижу некоторые свои черты. Это здорово. Он был невероятным ублюдком! Со своим горбом, шекспировский Ричард был злым, психопатическим уродом, сочетавшим эти свои особенности с феноменально жестоким чувством юмора.

Последнее, что я помню перед первым приступом болезни, – это как я ел свиную котлету перед тем, как отключиться. С тех пор я не ем свинину. Я от всей души рекомендую всем, кто болен менингитом: если вы хотите убрать что-либо из своей диеты, составьте список того, что есть нельзя. И я клянусь, если вы прекратите есть то, что вам нельзя, переболев, вы больше не вернетесь к этому.

Когда мои родители пришли за мной, чтобы забрать меня домой, я их не узнавал.

Мне было страшно. Я не мог вспомнить, где мой дом, пока не ступил на его порог. О, это был самый несчастный в мире ребенок. Обратно в трущобы.

Думаю, при таких условиях ты начнешь сатанеть и выдумывать разные болезни, только чтобы сбежать. Знаете, ведь там была такая нищета, что и придумывать ничего не нужно было, одно лишь нахождение там тебя уже заражало.

До сих пор сохранились несколько моих детских фотографий, но я не люблю на них смотреть. Я ненавидел себя маленького. Я не хотел иметь ничего общего с тем ребенком. Ты смотришь на свои детские фотографии и задаешь себе один и тот же вопрос: ну почему, почему ты тогда не был хотя бы капельку умнее? Конечно, ты и не мог. Меня угнетают воспоминания о моем детстве. Все пугало меня до чертиков. Я ничего не хотел делать и постоянно чувствовал себя больным. Я до сих пор страдаю головными болями, но только бог знает, менингит тому причина или что-либо еще. Сегодня я могу справляться с этими болями куда лучше. Но от восьмилетнего парня ждать таких умений не приходится, потому как он еще не может контролировать происходящее.

Когда ты пропускаешь целый год школы, это настоящий ад, и тебе постоянно очень стыдно. Дети по-настоящему парятся из-за своего возраста. Они делают все возможное, чтобы быть как взрослые, и приходится удваивать нагрузку, чтобы догнать их. После болезни я вернулся в группу того же возраста, в каком я был на момент болезни, но сильно отставал, так как не понимал, что они делали. Мне пришлось догонять программу самостоятельно. Учителя мне особо не помогали. Может быть, с тех пор что-то поменялось, я не в курсе. Но я знаю, что обучение в английских школах – полный бред.

Когда я вернулся из больницы, мне так и не удалось наладить контакт с другими детьми. С того момента я чувствовал себя изолированно. Когда я вернулся в школу спустя двенадцать месяцев после больницы, я никого не узнавал.

Год коматозного состояния стер некоторые мои воспоминания. Я стал аутсайдером. Ранее я чувствовал себя вполне комфортно, хотя и ненавидел все и вся, потому что был чертовски застенчивым.

Медленно, но верно я стал задумываться о том, что вообще такое стеснительность. Ради бога, даже если я самое уродливое существо на этой планете, какое это имеет значение? Кому это важно? Я принял на заметку этот факт, и мне стало легче.

Мне нужно было возвращаться в эту отвратительную школу, к тому же старому, изнурительному режиму. В школе я никогда не проводил время весело. Я терпеть не мог физру. Для меня это был адский ад. Было куда веселее болеть и не принимать участия ни в футболе, ни в регби, ни в теннисе – во всех этих до чертиков скучных видах спорта. Опять же, все упиралось и в деньги. Католические школы заставляли тебя покупать все прибамбасы, и если они были не того цвета, то тебя не допускали к тренировкам. Но я и так не хотел принимать в этом участия. Я не был атлетом. Мышцы можно развить и разработать и другими способами, если ты очень этого хочешь.

РЭМБО: В 1969 году, когда мне было двенадцать, я был скинхэдом. Если в то время ты проживал в Парке Финсбери, у тебя просто не было выбора: все школьники этого возраста были скинхэдами. Нам приходилось носить обувь марки Dr. Martens шестого размера, потому что если ты, к примеру, носил четвертый размер, то модели такой обуви выглядели как подростковые. Потому я таскал ботинки на два размера большего своего. А размер рубашек марки Ben Sherman начинался от четырнадцатого, поэтому я носил четырнадцатидюймовую рубашку, хотя моя шея в обхвате была двенадцать дюймов. Мы занимались паки-башингом, или атакой иммигрантов с индийского субконтинента, чаще за пределами города. Этот процесс мы называли «роллингом». Мы грабили, потому что эти пришельцы не могли противостоять нашим нападениям. Я не злоупотреблял этим развлечением, потому что иногда все же получал в ответ, и тогда на руках оставались шрамы.

ДЖОН: В Англии общеобразовательная средняя школа на самом деле является частной. Она называется «средней» или «общеобразовательной», потому что открыта для людей, которые могут купить их образовательные услуги. Стоит взглянуть на некоторых ее выпускников: из английских средних школ выходили малолетние снобы. Им прививали чувство собственного превосходства, что было для них пагубно. У них была привилегия общественного статуса, но в реальном мире эта привилегия по уровню значимости и смысла равняется дырке от бублика, это разве что может дать тебе фору в Англии, которая не живет в реальном мире.

В жизни эти люди были полными нулями, зато постоянно кичились этим абсолютно необоснованным чувством исключительности. В реальности снобизм прививается в жестоких мучениях.

У этих людей своя маленькая, узкая группа. Именно она управляет страной.

Помню, как я с родителями ходил на мессы. Запах церкви меня раздражал, и я постоянно чихал во время богослужений. Церковь была тем местом, где женщины носили мерзкие шляпки, а ирландские работяги, сидевшие за мной, воняли потом. Так я вижу религию. У меня никогда не было какого-то божественного мировоззрения, и я даже и не думал, что Бог имел хотя бы малейшее отношение к такому тоскливому явлению, как жизнь.

Мои родители таскали меня и братьев на мессы в церковь Девы Марии и Пресвятого Сердца. Эта церковь была соединена с начальной школой в Идэн Груве, в которую я ходил с пяти до одиннадцати лет. Когда мы переехали с Голуэй-роуд в Финсбери Парк, новая церковь родителям не понравилась. Этот собор в Финсбери был одной из тех современных построек, которые выглядят абсолютно голыми. Не было безвкусных статуй. Не было затхлого запаха. Это отпугивало моих родителей, поэтому церковь исчезла из нашей жизни. Полагаю, это исчезновение так же можно назвать архитектурным решением.

Когда мои родители потеряли интерес к церкви, мне и моим братьям тоже стало легче выражать полное отсутствие интереса к этой теме. Утром в воскресенье я просто исчезал из дома, как и все мои братья, и мы не возвращались, пока точно не понимали, что месса закончилась. Мои родители не были религиозными людьми. Дома у нас не было распятий и святой воды. Если кому и нравились причудливые иконы и религиозные символы, так это мне. В них есть что-то загадочное, вампирское, готическое, таинственное – и оно может не на шутку увлечь тебя.

Священник, с которым мы были знакомы, был арестован за контрабанду оружия. Он был симпатичным парнем, жиголо и был постоянно окружен милыми домохозяйками.

«Приветствую вас, миссис О’Бриен. Могу я быть чем-нибудь вам полезным?» Маленький грязный сноб! Я был рад, когда его арестовали. Мне кажется, с ирландскими священниками такое случается сплошь и рядом. Они занимались контрабандой оружия весьма часто, чтобы войти в контакт с авторитетными парнями. Это не сказки, это правда – они на полном серьезе имеют склонность к такому виду криминального поведения, не столько по политическим причинам, сколько из желания быть среди группы влиятельных ребят. «Может быть, я и священник, но стрелять я могу не хуже, чем другие!» Они что-то вроде Джимми Сваггерта[4]. Проповедуют одно, живут по-другому. В пабе они перепьют любого, но я ни разу не видел, чтобы хоть один священник заплатил за пинту пива. Иногда я слышал, как они заходились в приступах ярости, начинали клясться и громогласно рассказывать о панталонах какой-нибудь миссис Броди.

Оборот оружия был обычным явлением среди священников, которые путешествовали между Англией и Ирландией. Их можно было увидеть бегающими по ирландским улочкам в попытках собрать разные вещи «для друзей с севера». Нельзя было позволять им втягивать тебя в это дерьмо. Это напоминало битву двух мафий – Ирландская республиканская армия[5] против Ассоциации обороны Ольстера[6] и наоборот. Обе эти группировки занимались вымогательством, рэкетом и бесконечно стращали местных жителей. Как только британская армия покинула пределы Ирландии, они начали бегать по домам, приставлять пушки к головам людей и говорить: «Пожертвуйте добровольно в наш благотворительный фонд!» и так далее. Настоящая вилла Аль Капоне. У меня были друзья по обе стороны баррикад. Проблемы на территории Северной Ирландии были ужасными, и лишь невежество тех, кто проживал за ее пределами, является причиной того, почему эти проблемы не прекращаются. Здесь вовлечены политика, интерес и выгода: ирландцы должны воевать друг с другом, тогда у британцев все будет хорошо. Британское правительство ничего и никогда не делает без причины. Они не дают Ирландии стать промышленной территорией. Как вам такая фантастическая теория? Если ирландцы продолжат убивать друг друга, то никакие возможности развития не будут им нужны. У большинства протестантов шотландские предки, что непосредственно подтверждает их кельтские корни.

Все мы часть одной и той же гребаной расы. Нельзя принимать чью-то сторону. Нельзя оправдывать убийство людей или закладку бомб на парковках и в магазинах. Я еще ни разу не видел, чтобы насилие решило хотя бы одну проблему. История всегда возвращается к тому, с чего начинается. Ты либо ассимилируешься, либо исчезаешь с лица земли, причем и ты, и твой враг.

Культура – это мошенничество. Мы уже почти в двадцать первом столетии – кому она нужна? Культура – это то, что развивали и на что опирались люди, потому что боялись богов и демонов.

Люди использовали культуру как защиту от метафизических явлений. Печально, что мировая культура – это глиняные горшки и заскорузлые народные песни. Эти вещи так далеки от реальной жизни. Современный человек не может принять то, что предлагает культура. Кому нужны эти внешние атрибуты? Культура – это свод правил, и она идет рука об руку с милым религиозным невежеством.

В школе я был абсолютно неприметным человеком. Я не доставлял никому никаких неудобств, пока мне не исполнилось одиннадцать или двенадцать. Я досыта натерпелся издевательств. Все это было так себе. Я на самом деле не боец.

Я не люблю насилие, поэтому был легкой добычей. Мне нравилось читать, изучать разные вещи. Но тот метод, которым нам преподавали различные дисциплины, казался мне глупым и смешным. Если я пробовал делать что-то сам, школа этому всячески препятствовала, а я противился школе. Например, мне не нравилось, как преподавали английскую литературу. Учитель постоянно пытался нам сказать, что имел в виду тот или иной автор. Я выдвигал свое предположение, но нет. Автор совсем не это имел в виду. То, что я говорил, было неправильным, а если я вдруг осмеливался возразить, меня записывали в баламуты. Одно исходило из другого. Если тот факт, что ты задаешь вопросы, делает тебя баламутом, тогда да, я баламут. Так-то именно школьные учителя направили меня на этот путь. И я стал задавать вопросы еще настойчивее. Я старался срывать уроки настолько яростно, насколько возможно. Я задавал самые разные вопросы, особенно на занятиях по религии. Все, что там рассказывали, я находил оскорбительным. Они не учили нас вере, но навязывали свои доктрины и промывали мозги.

Возраст между одиннадцатью и тринадцатью годами – это период перехода из начальной школы в среднюю. Начало средней школы было для меня адом, поскольку мальчики постарше без конца дразнили младших. Я принес в жертву школе два года своей жизни, прежде чем научился маневрировать в таких условиях. Я решил, что наилучший способ справиться с проблемой – это применять чувство юмора. Я не мог найти другого выхода. Пока я не окончил начальную школу, меня без конца дразнили. Именно тогда я стал одиночкой. Мне было крайне тяжело вписаться в коллектив. Люди меня просто не запоминали. Боже, это был кошмар, это было так тяжко, но разве не все дети проходят через это? Ты нескладный. Ты беззащитный. Ты наивный, и дети постарше знают это, потому что они сами прошли через то же самое.

Они прекрасно знают, что сделать, чтобы обидеть тебя, досадить. И это не просто удар по носу, все куда изощреннее.

На тебя давят, тебе говорят, что ты не в тему, ты не вписываешься.

Дети в этом возрасте очень консервативны. Все они стремились быть одинаковыми и выступать против всех, кто не мог стать частью их группы. Я уверен, что учителя максимально этому способствовали. К счастью, средняя школа не продолжилась для меня слишком долго. Я тогда был как церковная мышь. Внутри я буквально кипел, оставалось только подождать, когда же бомба взорвется.

Я выбился из стада, когда мне было четырнадцать или пятнадцать лет. Тогда я и взорвался. К тому моменту я уже достаточно нахлебался школьного дерьма. Учителя сатанели от меня, потому что я мог побороть их изощренными методами. Я умел манипулировать их злобой, они приходили в бешенство, когда я смотрел на них не моргая в течение всего занятия. Это доводило их до белого каления. Отличная забава. Другие дети в классе – те, с которыми я играл, – были очень впечатлены таким моим поведением. Внезапно ты возглавляешь все и вся. А оттуда, сверху, можно уже сидеть и просто хихикать.

Я никогда не дружил со спортом. Я делал все возможное, лишь бы не посещать ни одно спортивное занятие. Я заболевал.

Я исчезал. У меня не было нужной формы, что было действительно веской причиной, поскольку требовалась одинаковая форма на теннис, футбол или крикет. Бедность отрезала путь к этим благам. И это было отличным оправданием.

«Я не могу себе позволить этого».

«Ну что ж, посиди на скамейке!»

«Урааа!»

Затем учителя стали умнее, это проявилось, когда мы вдруг массово устроили акцию протеста против участия в соревнованиях.

Я помню эти спортивные мероприятия. Нас всех отводили на территорию Болот Хакни, разделяли на команды. Три четверти класса внезапно отказались. Меня винили зато, что я был подстрекателем, что было правдой. Я оставался отдыхать с другими лентяями, у нас появлялось время на личные дела, пока другие бегали туда-сюда на изнуряющей жаре. И кто тут победитель? Было просто фантастически классно, когда жертвы спорта обещали побить нас палками. Отлично, вперед. Бах, бах, бах, я и еще двадцать детей поразили противников. Даже им наскучило с нами драться. На следующей неделе они к нам уже не лезли, а еще через неделю кафедра спорта в нашей школе стала фикцией.

Я терпеть не мог регби, и никакая сила в мире не могла заставить меня участвовать в этой совершенно идиотской игре. Бадминтон тоже был невыносимо ужасен. Вот зачем было надевать этот дурацкий белый спортивный прикид? Белые панталоны, белые носки, белые рубашки от Фреда Перри[7] с маленьким воланом. Это было такой чепухой. Ни за что, я решил; я делать этого не буду, хоть стреляйте. Полагаю, это был такой своеобразный тест на силу воли. Учителя не могли ко мне прицепиться, потому что я был достаточно умен.

Я не слушал ту чушь, которую учителя рассказывали о Шекспире. Я знал, что они несут бред, и доказал бы это несколько лет спустя, когда мне нужно было сдавать экзамены. Они исключили меня до того, как мне представилась эта возможность.

Я никогда не проваливал экзамены, за исключением древообделочных дисциплин. Это была смертная скука. Я был достаточно умен, чтобы не заниматься физикой и химией, – предметами, которые для меня не имели никакого смысла. Математика была терпима, пока учителя не начали объяснять логарифмы. Учителя не могли объяснить, зачем они нужны, поэтому логарифмы казались мне бредом. Еще была такая вещь, как двоичная система. Они должны были сказать нам, что это компьютерный язык будущего. Но учителя ничего не могли объяснить, чтобы мы хоть как-то поняли, в чем смысл этого. Это было слишком затруднительно для них. Плохие учителя не могут поддержать у учеников интерес к тем или иным дисциплинам и провоцируют у учеников негативное отношение к ним.

За пределами католических школ были еще и государственные школы. Католические родители отправляли своих детей в католические школы, потому что думали, что именно так и нужно было делать. Мои родители отправляли туда на занятия меня и Джимми. Два моих других брата, Бобби и Мартин, позднее пошли в светскую школу. В светской школе ты ассимилируешься лучше, ты не чувствуешь себя отрезанным от мира, как это происходит в католических учреждениях, где ты окружен священниками и монахинями, изолирующими тебя от внешнего мира.

Я никогда не был вором, и мне не нравятся люди, которые занимаются воровством, но однажды после школы я и Джимми вломились в один из гаражей неподалеку от нашего дома. Мы ничего не крали, просто развлекались. Мы смотрели, как все работает, лазали по полкам с инструментами, просто шумели. Воровства как такового здесь не было. Но полиция поймала нас и притащила домой. Мой отец открыл дверь.

«Это ваши сыновья?» – спросили они.

«Никогда их раньше не видел!» – ответил мой отец.

И хлопнул дверью прямо перед лицом полицейского. Они ничего не могли с нами поделать. Мы были несовершеннолетними, поэтому им пришлось нас отпустить. Сначала я был напуган, но потом понял, что это был самый умный поступок, который мой старик когда-либо совершал. Он безгранично впечатлил меня еще и тем, что никогда более не упоминал об этом случае. Я думал, мне придется без конца терпеть упреки и прятаться. Но нет. Он не упоминал. Поэтому урок был таков: не попадайся.

Жизнь моего отца была сложнее, чем жизнь любого человека, которого я знал. Его детство в Ирландии было адом на земле. Он жил с мачехой и отцом-алкоголиком. Детей было много, поэтому папа делал все, что было в его силах.

Он приехал в Лондон, когда ему было четырнадцать, и водил грузовик. Огромную хреновину. Потому мой старик и называл меня неженкой, когда я сидел дома и отращивал волосы.

Когда я смотрю на свадебные фотографии родителей из начала пятидесятых, я понимаю, почему мой папа носил кок[8] на голове – для того времени это было довольно радикально. Джон Лайдон, мой отец, был бунтарем. До того момента, когда я покинул отчий дом, я не понимал, что он сделал для меня. Он пытался добиться того, чтобы я был самостоятельным человеком, мог постоять за себя, чтобы меня никто не смог одурачить и я не стал ведомым. Он никогда не говорил мне, что в этой жизни будет легко. Что бы я ни делал, он называл это дерьмом. За это я его ненавидел, однако иногда меня это несколько провоцировало. Он никогда не хвалил ни меня, ни Джимми, ни Бобби, ни Мартина. Если мы что-то делали хорошо, то это воспринималось как должное. Но иногда мы все же не справлялись. После смерти мамы мы все садились в круг – братья и отец – и обсуждали это.

За последние несколько лет он сказал мне больше, чем за всю мою жизнь.

Позднее все, чему меня научил отец, весьма мне пригодилось, все это оказалось правдой, и я за это очень ему благодарен. Сегодня он ведет себя со мной так же жестко, как вел себя тогда. Но взгляд его немного смягчился, и я знаю, что он гордится мной, гордится тем, что я свободный и самостоятельный человек. Самым худшим кошмаром было бы, если б я вырос глупцом и отправился служить в армию.

Оглядываясь назад, я не могу не согласиться ни с одним решением, принятым моим отцом в отношении воспитания меня и моих братьев. Иногда мне хотелось, чтобы он был помягче, и меня здорово обижало, когда он не проявлял к нам никаких отеческих или дружеских чувств, как это делают другие отцы по отношению к детям, но он делал все, что должен был делать отец. Благодаря его воспитанию я неуязвим. Может быть, кто-то может меня зацепить, но правда всегда будет на моей стороне – и я не имею в виду насилие. Мой старик называет это терпением.

Однажды он попросил меня проконтролировать краны, когда мы вместе работали на площадке. Я должен был манипулировать педалями и рычагами одновременно. Я сломал лодыжку, и отцу пришлось увезти меня в госпиталь. Когда я вернулся домой, я не сказал маме, что произошло, мы с отцом решили, что это останется между нами. Это был не первый раз, когда я ломал лодыжку. Первый раз ее сломал мне отец, когда мне было пять лет. Мы смотрели по телевизору «Рифлмэна»[9]. Отец вошел в спальню и крикнул: «Ну-ка быстро в кровать!» Он бросил на постель лопату и черенком зацепил мне ногу. Так он дважды раскрошил мне одну и ту же лодыжку.

Субботы и воскресенья были кошмаром, потому что мой отец отправлял меня в гараж, где я проводил часы лежа под машиной и пытаясь понять, как устроен двигатель. Отец доводил меня до безумия. Он постоянно ронял на меня тяжелые предметы. «Почувствуй вес!» – приговаривал он. Мой отец не умел общаться, потому применял такие методы взаимодействия. Сначала я думал, что смогу выдержать все это, но я не смог. Я так и не вытерпел… пока не ушел из дома.

Моя мама была той еще штучкой. Ей нравилась музыка, которую я покупал. До того как я ушел из дома, она часто поднималась ко мне и спрашивала на своем суровом ирландском говоре: «Что ты там принес, парень, я слышала какие-то звуки, и они мне понравились!»

«Нет, мам, тебе не понравится, – говорил я. – Это первый альбом Hawkwind». Она садилась, слушала и врубалась. Ей искренне нравилось. Особенно песня «Дом смеха» группы the Stooges[10]. Крайне трудно бунтовать, когда твоя мама сидит рядом и слушает подобное. О, нет, срочно заберите меня из этой чокнутой семейки.

Я снова возвращался к старым мечтам. Почему я не родился в благополучной семье, которая просто оставила бы меня в покое? Тогда все было бы гораздо легче. Дети романтичны. Всем детям хочется думать, что их родители их не любят. Это чудесная мысль, которую требуют детские годы. Но это далеко от реальности.

Ты думаешь: «О боже, правда ли стоило мне быть таким грубым?»

И ты потом понимаешь, что да, потому что когда твои родители были детьми, они были такими же, как и ты.

Когда мне было десять лет, я как-то раз подрабатывал диспетчером в миникэбе. Я работал так год, потому что дома не было денег. Тяжелые времена.

Мне было легко работать, поскольку я знал территорию и хорошо понимал, куда направлять машинистов. Я умел развлекаться уже тогда. Но мне наскучила работа, потому что начальник был старым ирландским занудой. Он был эдаким тедди-боем, носил кок и драпированный пиджак, еще один монстр из прошлого. Одежду, которую покупал я, получив зарплату, он терпеть не мог.

«Ты, мелкий засранец, выглядишь как девчонка!»

«Но ведь пассажиры все равно меня не видят. Я сижу в специальном помещении!» Может быть, я не догадывался, но у него из-за меня могли быть какие-то проблемы с либидо. Наверное, поэтому он так пытался бороться с длиной моих волос.

Мой отец работал на нефтяных месторождениях в Норфолке, в местечке под названием Бэктон-он-Си. Я помню, что моя семья довольно долго оставалась в Истбурне, Хэстингс, Норфолк, – все это очень далеко от Лондона. Одну зиму мы прожили в лагере. Было очень холодно, и мы там были единственными. Был не сезон, поэтому лагерь в итоге был закрыт. Подобное существование вдали от всего было ужасающим, почти как в фильме «Сияние». Очень странно. Помню, что этот выходил окнами на Северное море, ветер постоянно. Мне нравилась причудливость этого места. Я часами бродил там, представляя себе, насколько лагерь оживлен летом, как тысячи людей бродят по нему. Помню пустой бассейн. Здорово.

Мои отец и мать постоянно играли в своего рода «игры разума». Отец любил разные странные местности и здания вдалеке от людей. Он никогда об этом не говорил, но я видел, что ему такое нравилось. «Боже, мы тут повеселимся на славу!» Это было замечательно, фантастически. Мама приговаривала: «Ммм, на ужин снова вареный картофель!» Моя семья любила черный юмор.

Отец рассказывал нам истории про призраков, которые нас очень будоражили. Сначала мы пугались, но конец таких историй, как правило, заставлял нас чувствовать себя глупо. «Кстати, все это вранье!» – неизменно говорил он в завершение.

Мне нравилась семья моей матери в Ирландии. Они были странными, чудаковатыми людьми. Любили рассказывать истории о призраках, а я любил их слушать. Мне кажется, они были простаками. Они напоминали югославских крестьян, добродушных и странноватых. Они почти со мной не говорили, просто садились

напротив и смотрели в упор. Их взгляд красноречиво говорил обо всем: я – часть их семьи, поэтому все в порядке. Иногда они переходили на гэльское наречие, и тогда я не понимал ни слова.

Учила ли меня мама гэльскому? Нет. Отец и мать, покинув Ирландию, приняли решение, что никогда не будут говорить на гэльском. На тот момент они поддались модным тенденциям и, возможно, стыдились своих ирландских корней. Надеюсь, они обрубили все эти связи, чтобы забыть все горе, через которое прошли, и чтобы я его не унаследовал. Однако я чувствовал себя немного потерянным.

Мне хотелось узнать о своих корнях, но когда я побывал в Ирландии, то увидел, что там все вовсе не так романтично, как описывается в книгах. Истина всегда посредственна. Интересно, как бы я использовал гэльский язык, проживая в Лондоне? Здесь этот язык бессмысленный.

Мои родители правы. Мне бы потребовалось много времени, чтобы переучиться.

Ирландская сторона моего отца придавала его характеру некоторую причудливость, потому что у него не было хоть сколько-нибудь респектабельной семьи. Наши приезды в Гэруэй не были такими уж приятными. Как только умер мой дедушка, мы встречались только с сестрой моего отца. Отец моего отца был здоровенным старым хрычом. Он все время курил, пил виски и «Гиннесс». Он жил с женщиной-разнорабочей по имени Молл и был отцом семнадцати детей. Наверное, моему папе приходилось нелегко. Они жили в пабе «Данки», и это название было донельзя органичным. Помню, как моя мама говорила: «О, опять пойдем в Данки!»

И вдруг, о чудо! Появлялся еще один ребенок моего дедушки по линии отца.

В конце концов, он умер, занимаясь сексом с проституткой стоя в дверях. Он упал на спину, сломал череп, что и привело к мгновенной смерти. Ему было 70 лет. Я ездил в морг со своей тетей.

Его вытащили, череп вскрыли, затем довольно небрежно вернули обратно. Нос дедушки был немного согнут. Гениталии отсутствовали. Но я помню, какой у него был пенис. Он был огромный. Ни в каких порнофильмах я не видел ничего подобного.

Моя тетя посмотрела на мертвого отца и закричала. Она не могла поверить в то, что было перед ней. Вы когда-нибудь видели гниющий пенис? Ничего отвратительнее не придумать. Когда мы вернулись в Данки в ту ночь, она спала в комнате напротив меня и постоянно кричала, потому что ей снились кошмары. В тот момент я думал про нее что-то вроде: «Эх ты, глупая корова. То был твой отец».

Сколько я себя помню, мне всегда можно было пить пиво. Мне было одиннадцать, когда умер мой дедушка. Пока я бодрствовал, я спокойно мог находиться со взрослыми и выпивать.

Кузены моего отца не жаловали такой подход к моему воспитанию. Они считали полнейшим неуважением тот факт, что я, одиннадцатилетний ребенок, был среди взрослых и потягивал Гиннесс. Все вокруг меня пьянели, а я был трезв. Говорят, алкоголь разрушает клетки мозга. Но я не чувствовал никакого вреда. Все, что могло меня убить, уже было подавлено моей болезнью. Остальное перестало иметь смысл.

Ирландцы любят свою страну и западную музыку, которую так дерьмово исполняют аккордеонисты и скрипачи. Их время вышло. Ферма моего дяди в Корке даже не была снабжена электричеством – там до сих пор были только свечи и газовая плита.

И местные жители не считали, что необходимо что-то менять, даже если насмерть замерзали. Католическая церковь до сих пор управляет ирландским правительством, поэтому они находятся в столь подавленном состоянии. Это именно то, что отпугивает протестантов в Северной Ирландии, но это меня не удивляет, и я не виню их. В католическом режиме нет никакой креативности, никакого творческого подхода, включая деторождение или развод. Это как велосипед без тормозов, катящийся вниз с холма. Если вы думаете, что меры, принимаемые против абортов в Америке, суровы и жестоки, то вы должны посмотреть на меры, принимаемые против разводов в Ирландии. Монашки с кирками на улицах настоящие стервы!

БИЛЛИ АЙДОЛ: Моя мама родом из Корка, как и мама Джона. Когда я был маленьким мальчиком, мы ездили в Ирландию как минимум раз в год, чтобы повидаться с ее семьей. Они называли меня британским ребенком, потому что у меня был английский акцент. Везде, где я появлялся с этим акцентом, на меня смотрели как на инопланетянина. Когда мама натыкалась по телевизору на передачу об Ирландии, она причитала: «Ненавижу британцев!»

ДЖОН: Теперь вы понимаете, почему мои отец и мать не могли жить в Ирландии. Мы уезжали туда на шесть недель летом, затем возвращались в Британию, где «ничего не клеилось». Если бы сегодня я приехал на ферму своего дяди в Ирландии, то нашел бы лодку с дырами на прежнем месте, а дурацкая лошадь по-прежнему жевала бы дурацкую траву. Лошадь эта как будто была нарисована на открытке. Она никогда не двигалась. Как можно ощущать чувство принадлежности к тому, что никогда не меняется? У чего в буквальном смысле нет будущего.

Глава 3

Джон Грэй, друг детства

ДЖОН ГРЭЙ, ШКОЛЬНЫЕ ДНИ, СЕВЕРНЫЙ ЛОНДОН: Что касается стиля, Лайдоны копировали друг друга, но это было нормально. Когда Джон и я познакомились, мы ходили в одну и ту же католическую школу имени Уильяма Йоркского, которая тогда объединилась с колледжем Алоисиус в Гиффорде. Она располагалась в Ислингтоне, недалеко от тюрьмы Пентонвилль. Сегодня это большая промышленная зона.

Забавно, но Джон вернулся на репетиции с Public Image Ltd в Брэвери Роуд. Насколько же ироничен тот факт, что школа, которую так ненавидел Джон, теперь была репетиционной базой самых разных групп, готовившихся к гастролям!

Я жил в Кэмдэн Таун, который располагался в получасе ходьбы пешком, но на автобусе от школы, разумеется, добраться было быстрее. Дети в возрасте одиннадцати лет часто ходят друг к другу в гости. Именно так я впервые попал домой к Джону, жившему за пределами Голуэй-роуд. Его семья жила во фронтоне магазина, огромное витринное окно которого выходило на Бенвелл Роуд и было прикрыто изящной занавеской.

Мать Джона была очень гостеприимной и подавала нам бутерброды с помидорами и пряной ветчиной на белом хлебе – традиционное ирландское приветствие. Однако чего она не знала, так это того, что я был вегетарианцем, и, должно быть, выглядел странновато, когда она предлагала мне это блюдо.

Я не хотел обидеть ее, поэтому я взял хлеб, отложив ветчину в сторону. Я имею те же корни, что и Лайдоны, и потому я ненавижу ирландскую кухню и их методы приготовления пищи. Но если вдруг вы пришли к ирландцам в гости, то помните: отказываться от их предложений оскорбительно.

Лайдонский чай был некрепким и молочным. Джон и сегодня пьет чай именно в таком виде. Потягивая эту жижу, я думал о том, как бы мне сохранять вежливость. Перекусив, я и Джон выходили на футбольную площадку «Арсенала», которая находилась за углом от футбольного поля «Хайбери». Я не уверен, смотрели мы в тот момент матч или нет, поскольку футбол меня не интересовал. Обычно в таком возрасте на тебя оказывают давление, чтобы ты следовал за командой. В случае с «Арсеналом» я так и поступил. А вот Джон до сих пор преданный фанат «Арсенала». Я помню, как ходил с ним на матч в Ноттингеме и полтора часа стоял на холоде, пока он сам окончательно не задубел.

РЭМБО: Раньше я ходил на футбол с Джимми Лайдоном, младшим братом Джона. Джон обычно ходил с нами на футбол, но я стал другом Джимми еще до того, как познакомился с Джоном. Помню, что когда мы с Джимми ходили на футбол, у него была стрижка в стиле Дэвида Боуи[11]. Мне нравился Боуи, но меня всегда интересовало, как его воспринимали сверстники. Он был странноватым, но его охотно принимали фанаты. Они все были головорезами, однако носили прически в стиле Зигги Стардаста[12].

ДЖОН ЛАЙДОН: Профессиональный командный спорт был очень развит в наших местах. В то время как все школы поблизости хотели играть за свою команду, они посылали тренеров и скаутов в социальные клубы, потому что каждый мечтал стать футбольным героем, что вполне нормально, если ты молод. Я постараюсь вам объяснить, что конкретно я имею в виду, говоря о таком героизме.

Даже если кто-то со мной не согласится, я должен быть честным.

Я никогда не был физически развитым человеком. Я не люблю драться. Я не понимаю драки как таковые, ведь это больно, и, честно говоря, я не хочу ранить других людей, независимо от того, насколько они раздражают меня. Мое оружие – это мои слова.

Даже несмотря на то, что я стараюсь держаться подальше от футбольного беспредела, я все равно буду участвовать в этой гребаной игре, смысл которой больше психологический или гипнотический, типа «это домашний матч, а потому никому нас не победить!». Мне нравился элемент безумия и хаотичности в этой преданности. Правда, стоит подчеркнуть, что где футбол, там и анархисты, которых ни военные, ни полиция не могли остановить. Сначала они просто устраивали кулачные бои, в которых никто не страдал, однако когда британские лезвия и ножи замелькали в их маршах, все стало по-другому. Никакой гангстер не мог их остановить. Если им нужно было заполучить оружие, они его получали.

Футболисты притворялись, что не совершают насилия. Я уверен, что они высоко ценили внешнюю поддержку, когда играли на выезде, но клубы никогда не делали ничего, чтобы остановить футбольное насилие, кроме как нашпиговывали улицы полицией, что не являлось решением проблемы. Фанатов нужно увлекать игрой, делать их частью этой игры. Сегодня в Англии ношение цветов-символов любимой футбольной команды вообще не имеет ничего общего с насилием. Напротив, стоит обращать внимание на тех, кто не носит эти цвета, ведь именно они могут оказаться волками в овечьей шкуре.

РЭМБО: Я начал тусоваться с людьми из Финсбери-парка. Нам есть что вспомнить. В нашей группе было много темнокожих – в основном западных индийцев – вперемешку с белокожими людьми. С ними можно было ломать барьеры. Мы были из Финсбери Парк, но аналогичные группировки можно было встретить и в другой части Ислингтона, Хайбери. Там периодически вспыхивали расистские конфликты. Обитавшие там группировки тоже были фанатами «Арсенала», но мы никогда с ними не взаимодействовали. Обычно мы устраивали драки. У нас в группе были чернокожие, а у них только белые. Иногда мы бывали вместе, но в Финсбери Парк всегда поддерживали некоторое разделение. У нас было преимущество, и поэтому мы оказались на много миль впереди других регионов, потому как по умолчанию зависали с чернокожими, а также с греками, ирландцами и шотландцами. Ладить друг с другом было необходимостью выживания. Мы привыкли сражаться в Тоттенхэм Ройал против черных Тоттенхэма с участием темнокожих в нашей толпе против чернокожих из их банды. К 1973 году в составе «Арсенала» было мало чернокожих игроков.

ДЖОН ГРЭЙ: Все мы увлекались музыкой с очень раннего возраста, лет с девяти. Мы устраивались на работу, например, я по субботам трудился в супермаркете, а на вырученные деньги покупали записи. Я приобретал ранние сольные альбомы Леннона и тому подобное. Джон увлекался несколько иным направлением, он интересовался Капитаном Бифхартом и Кэном[13]. Быть может, в тот же момент, когда мы начали увлекаться этими захватывающими группами, нам стал нравиться и мейнстрим[14].

Мы были поклонниками Т. Rex и Гэри Глиттера. Я также начал ходить на концерты, причем я был первым в тусовке, кто стал посещать мероприятия с живым звуком. Сначала я увидел Марка Болана в «Раундхаусе», и это случилось еще до того, как «Ride а White Swan» стала хитом![15]

От «Раундхауса» было довольно легко добраться до того места, где мы с Джоном жили, поэтому мы каждое воскресенье ходили туда пешком. Там проходили концерты с участием шести групп, длившиеся целый день. Мы видели всех: от Артура Брауна до Кена. Диджей, ставивший все наши любимые записи, пускал их на всю громкость через акустические системы. И это было великолепно.

БИЛЛИ АЙДОЛ: Когда я впервые увидел МС5 в местечке под названием «Фун Сити», у них были два гитариста, одетых в расшитые стеклярусом куртки. Ребята очень часто подпрыгивали во время выступления. Из всего того хиппи-дерьма эти музыканты были самыми взрывными и зажигательными.

Будучи подростками, Джон и я ходили в бар, чтобы пропустить по кружке Newcastle Brown. Я уверен, что сейчас законодатели назвали бы это распитием алкоголя несовершеннолетними, но в те дни мы пили все, что хотели, и когда хотели.

У нас были длинные волосы, и все, что в нашей жизни было от культуры, – это ходить на концерты, слушать записи и пить пиво – обычные подростковые занятия. Когда мы еще учились в школе, наш учитель хотел, чтобы мы соответствовали требованиям и следовали правилам. Это была католическая школа для мальчиков, помешанная на форме, религии и дисциплине. Я помню жуткий скандал со священником-преподавателем и свое изгнание из-за того, что слишком любил задавать вопросы. Джон любил раззадоривать озлобленных учителей еще больше.

Как-то раз нам приказали надеть галстуки, но Джон проигнорировал это требование.

«Вы можете вернуться завтра на занятие, только если наденете галстук!» – заявил священник в ультимативном порядке.

На следующий день Джон заявился в галстуке, пиджаке и брюках. Рубашки на нем не было. Учитель поинтересовался: «Почему вы без рубашки?»

«Вы сами сказали мне надеть галстук, в чем проблема?»

Я происходил из семьи, в которой было пятеро детей, Джон был из семьи с четырьмя детьми. У ирландцев не было лишних денег, чтобы расшвыриваться ими направо и налево, поэтому мы носили дешевые бейсбольные кроссовки, а учителя говорили нам, чтобы мы купили черные кожаные. Шагай домой и упрашивай родителей, сколько влезет, но знай, что все бесполезно. Родители Джона, кстати, старались выделять на детей больше денег, чем мои.

Так или иначе, я помню, как в школе меня отчитывали за то, что я обувал бейсбольные бутсы вместо кожаных ботинок. Учителя без конца приходили в бешенство от нашего внешнего вида.

«Почему вы не носите уставную школьную форму?»

Джону было около пятнадцати, и мы приближались к сдаче экзаменов уровня О. Тогда Джон испытывал терпение английского преподавателя, мистера Прентиса. Для него наступил критический момент. Нас, перешедших в шестой класс с таким уровнем, в тот момент было шестеро, и мы противопоставляли себя всей школе. В нашей группе были Дэйв Кроули, Тони Пар-сел и еще парочка ребят. Все мы были достаточно смышлеными, хотя еще не до конца понимали ту игру, в которую играла с нами образовательная система. Учителя вынуждены были цепляться за нас, потому что мы были единственными учениками, которые могли сдать экзамены такого уровня.

«Вы не будете допущены к экзаменам, пока не начнете как следует заниматься!» – угрожал нам один из учителей. В этот момент у Джона уже были очень длинные волосы, и он уже начинал ощущать ежедневный привкус опасности от хождения по краю.

В конце концов, он был исключен из школы, после чего учителя пригласили его родителей на беседу. Я помню, что его мама была крайне взвинчена, она вот-вот могла взорваться.

Думаю, если бы Джон на тот момент хоть немного отступился от своего поведения, ему могло бы многое сойти с рук, потому что его родители умоляли его прекратить трепать им нервы, но при этом они были в ужасе от того, как с ним обращались. Полагаю, между преподавателями и родителями Джона все же состоялся разговор, из которого следовало, что если он извинится и пообещает быть хорошим мальчиком, то ему разрешат вернуться в школу. Но к этому времени его мать и отец были настолько взбешены школой, что просто сказали: «Черт с ней!» Больше Джон туда не возвращался.

Оттуда он перешел в другой колледж, где познакомился с Вублом и Сидом. Мы встретились случайно. Я учился с Дэйвом Кроули, отличником. Джон был в колледже, сначала в «Хакни», затем в «Кингс-Кросс», где на тот момент работал. Фактически все пришло в норму. Я не закончил ни один из требуемых уровней в колледже. Курс «О» предполагался для ребят возрастом 17–18 лет. Джон продолжил учебу и закончил несколько курсов «О» немного позже, потому что его исключили в начале весеннего семестра. Ему пришлось подождать до следующего сентября, чтобы вернуться в колледж, так как сделать это в середине года было невозможно. Джон разочаровался в учебе еще до того, как его исключили из школы. В те дни мы должны были выбрать определенные предметы, которые хотели изучать, и это мешало Джону развивать свои таланты в искусстве и английском. Предметы подбирались таким образом, что любители искусства просто не имели возможности целиком отдаться его изучению. Мы с Джоном хотели изучать именно искусство, однако школа считала, что этот предмет можно изучать только детям со слабыми умственными способностями, они рассматривали искусство как своего рода отстранение от общеобразовательного комплекса предметов.

Нас заставляли изучать математику и естественные науки. Все это моментально разочаровало Джонни. Его сила была в живописи и литературе, и по иронии получалось так, что именно на этих занятиях у него было наибольшее количество стычек с учителями.

Мистер Джон Лайдон и его супруга Эйлин, должно быть, поняли, что совершили ошибку, отправив Джона в католическую школу в этом возрасте. Перед тем как его перевели в это учебное заведение, он ходил в начальную школу в Идэн Грув, которая прекрасно обучает маленьких детей. Будучи самым старшим мальчиком, Джон чувствовал, что увяз в католической школе. Его настигло еще большее разочарование после того, как родители отправили младших братьев в некатолические школы. Они, наконец, увидели, что в таких заведениях слишком много внимания уделяют религии, в то время как остальная часть учебного плана игнорировалась.

Мы с Джоном никогда не попадали в неприятности или в какую-либо криминальную ситуацию. Мы держались особняком и были слишком умны, чтобы быть пойманными как последние идиоты – как шайка провокаторов. Мы провоцировали поодиночке. Меня всегда наказывали за то, что у меня хватало наглости давать отпор учителям. У Джона же обычно были проблемы с отдельными ситуациями, при этом мы беспрекословно поддерживали друг друга. Был как-то один случай, когда мы в классе в отсутствие учителя рисовали на доске. Мы раскрошили весь мел и разбросали его по классу. Учитель вернулся и пришел в ярость: «Значит так, вы будете сурово наказаны за свое поведение!»

Я встал и с негодованием сказал, что я не разбрасывал мел и протестую против наказания.

Учитель угомонился, однако Джон вдруг поднял руку и сообщил: «Сэр, я тоже не разбрасывал мел!»

Все прочие двадцать девять детей также отказались от наказания. Учитель продул всухую. Были наказаны несколько детей. Однако я не сказал бы, что розги применялись слишком часто.

Помню, что за мной бежали по коридору с палкой за то, что я оскорбил кого-то, я даже уже не помню, кого именно. Но Джон на моей памяти никогда не подвергался такому наказанию, поскольку был слишком умен.

Помню, что у нас с Джонни был преподаватель по имени мистер Гарнетт, который был для нас ужасом на крыльях ночи. Если ты не мог сложить числа, он хватал тебя за воротник и бил башкой о доску. Мы обычно посещали его уроки, дрожа от страха. Это реальный опыт, который, вероятнее всего, и толкнул меня на то, чтобы стать учителем и при этом никогда не учить детей такими методами. Так или иначе, в этом классе мы начинали изучение математики с уровня В, всего было четыре уровня, обозначаемые латинскими буквами А, В, С и D. Ученики, демонстрировавшие знания на уровне D, считались безнадежными. С уровнем С у них еще был шанс. Уровень В считался средним – это значит, что ты неплохо соображал. А вот уровень А – выдающийся. В наш первый год нас определили в уровень В, но через пару месяцев стало очевидно, что мы попали не в тот класс. Поэтому нас определили в поток А. Мы были блестящими учениками! Мы могли писать, могли связывать предложения друг с другом. Однако мы не работали в поте лица, чтобы добиться высоких результатов. Нам все удавалось просто благодаря природным способностям.

В школе не было девочек. Теперь, конечно, мальчики тусуются за пределами школы для девочек, или девочки ходят в школу для мальчиков. У нас же не было ни одной школы для девочек на много миль вокруг. Единственные, кто у нас был, – мальчики из других школ, которые приходили, чтобы побить нас, спровоцировать насильственные столкновения между местными школами.

Это были веселые времена, когда вся школа находилась в осаде, во время обеда в окна бросали кирпичи, а через ворота детской площадки летели палки и ветки. Некоторые наши ученики из потоков С и D вскипали от беспредела и мстили.

РЭМБО: Финсбери Парк был одной из самых больших площадок, где собирались банды. В начале семидесятых мы были как раз такой бандой, в первые дни наша банда называлась в честь Голуэй – проулка, который простирался от Финсбери Парка. Джимми приходил со мной, да и Джонни время от времени был там, ему нравилось следить за игрой и общим настроением. Среди нас был один индус по прозвищу Serious – тощий маленький парень. Он страдал лунатизмом, а сегодня он один из лучших ветеринарных врачей. У него была привычка гулять с хирургическими ножами и скальпелями, с которыми он играл. Он любил выскочить из-за угла и напасть на какого-нибудь чудика с ножом, чтобы нанести порез, а теперь он один из самых тихих парней, гуляющих по Финсбери Парку. У нас были еще два паренька, мы звали их «Чудовища». У этих ребяток была удручающая репутация. Это были два чернокожих брата-близнеца, которые любили тусоваться с нами. Были еще один шизик по прозвищу «Док», а также «Цезарь» и его брат по прозвищу «Ромулус». Друг Джона Юлий ходил со мной в школу. Все это – красочные персонажи, ошивавшиеся в Финсбери Парке.

Нам нравились различного рода волнения и состояние эмоционального накала. Джон всегда был не против хулиганства, насилия, а еще увлекался футболом, что удачно сочетал с академическими интересами. Но участвовать в этом лично ему было неинтересно. Что до девочек, то мы никогда их не видели, пока Джон не оказался в Pistols, после чего они стали появляться на сцене.

Что касается музыки, в школе у нас были длинные музыкальные уроки, на которых мы учились петь хором. У нас был продвинутый учитель, который как-то раз приволок песню Tommy[16] группы The Who и пытался научить нас музыке по этой песне. Джон и я, конечно, не были фанатами The Who и тем более песни Tommy, но он все-таки заставил нас петь. Всякий раз, когда Джон преднамеренно исполнял песню, он визжал как кошка – кстати, это был первый раз, когда я услышал, как Джон поет. Учитель не вытерпел и крикнул: «Стоп! Хватит!»

Вместо того чтобы пытаться справиться с подростковым бунтом, католические школы использовали его как предлог, чтобы избавиться от этих самых «трудных» подростков. Ведь на самом деле, если вы имеете дело с подростками, вы должны адаптироваться к такому понятию, как бунт, потому что большинство подростков являются «трудными». Однако школы навязывали религию и униформу против всякой воли учеников, потому человек, обладавший интеллектом, непременно хотел вырваться из этих оков. Должен сказать, что я был более ассимилирован и имел более конформный[17] стиль, чем Джон, хотя я помню, что ходил на урок физики с фиолетовыми волосами. В колледже у Джона были зеленые волосы, и я не знаю, как мы вообще пришли к такой идее, возможно, на нас повлиял Дэвид Боуи. Мы покупали краску «Крэйзи Калэ», я отчетливо помню, что она была в тюбиках и продавалась где-то на Денмарк Стрит или рядом с Пикадилли. Мы специально туда ездили за ней. Я накладывал ее на макушку, и моя голова становилась фиолетовой.

Джон, который был натуральным блондином, хотел синюю макушку. Но синий и желтый цвет вперемешку дают зеленый, поэтому в итоге он получил этот странный ядовито-зеленый оттенок.

Мой отец пришел в ужас. Он не знал, что сказать, да я думаю, что и отец Джона не был в восторге от увиденного. Он мог бы подумать, что это забавно, потому что у него было больше чувства юмора, но возможно, тоже был шокирован. Эйлин Лайдон, однако, была другом для нас. Этим она отличалась от моей матери. Мы могли говорить открыто, она казалась моложе, чем была на самом деле, она не выглядела взрослой. Был период, когда она проявляла себя как человек с чрезвычайно широкой душой, что нетипично для женщины ее возраста и воспитания. Я был поражен, насколько близкой мне по духу она оказалась. Мы проводили бесконечные часы за разговорами на кухне.

Эйлин Лайдон носила очки и была низкорослой. У нее были типичные ирландские волосы мышиного цвета. Эйлин была очень приятной. Помню, как я думал про нее: «Какая же либеральная домохозяйка! Гораздо либеральнее, чем моя мать». Поэтому я проводил с ней целую вечность. Мне никогда нельзя было приводить друзей. В детском возрасте вы питаете особое уважение к родителям ваших друзей и, возможно, даже способны выстроить с ними хорошие взаимоотношения. Эйлин была чрезвычайно лояльна и поддерживала Джона в тот момент, когда у него появилась группа. О более покладистой матери и мечтать не приходилось. Она рассказывала мне истории о своих гинекологических проблемах. Однажды, когда Джон был в доме с мамой, у нее началось очень сильное кровотечение. Ему пришлось вызвать доктора. Даже сегодня ему больно вспоминать об этом случае.

Я помню, что его отец был землекопом на стройплощадках.

Я даже видел фотографии Джона, на которых он сидел на кране и убивал крыс. У Джона была особенная работа, связанная с истреблением крыс, и я помню, что он кайфовал, когда рассказывал о том, как ловил их и уничтожал. Его задача была не допустить попадания крыс в кабину машиниста крана. Мы также работали на летних каникулах с детьми в игровом дневном детском садике.

В ирландских семьях отношение к детям было такое: если ты не ходишь в школу, значит, ты должен работать. Болтаться по дому без дела, просто так тебе не давали: нужно было заниматься чем-то полезным, покаты не поступишь в колледж.

Работа Джона позволяла ему платить за многое. Для его возраста у него было достаточно денег. Он мог заработать сотни фунтов за один раз. На заработанные деньги он покупал тонны кассет. Он никогда не копил на черный день. Мы никогда не думали, что этот день наступит.

Когда мы окончили школу, то не стали рассчитывать на пособие по безработице, вопреки распространенным мифам. Возможно, какое-то время Джон и жил на это пособие, но я не уверен. Ему не так-то просто было получить пособие по безработице, ведь он работал на полставки и жил с родителями.

Существует популярное клише о панк-группах, которые жили на пособие по безработице, говоря, что для них это было ужасно. Но чтобы получать пособие, нужно было быть бездомным и без дохода.

Джон же всегда мог работать со своим отцом, и у него была семья, которая выручала его деньгами на карманные расходы в самом начале пути Pistols. Дома у него было все, что нужно.

ДЖОН ЛАЙДОН: У меня всегда были разные друзья, которые редко пересекались из-за разнообразия моих интересов. Например, банда Джона никогда не знала о том, что происходило в Финсбери до гораздо более поздней встречи, когда Sex Pistols соединили все возможные течения и направления, даже те, которые по ряду причин соединиться не могли. Это было еще до того, как Сид встретил Вубла, до того, как они познакомились с Джоном Грэем и Рэмбо. Когда они встретились, смесь оказалась верной, в противном случае игра могла бы стать опасной.

Я оставался в школе, пока мне не исполнилось 18 с половиной лет, но учеба давным-давно перестала меня интересовать. Некоторое время я занимался работой с молодежью. В колледже в Хакни и Кингсвей в Принстоне мы встретились с Вублом и Сидом. Тогда у нас был еще более тесный круг друзей. Мы дистанцировались от определенных групп в школах, потому что они были очень скучными. И когда у нас образовывалась тусовка, мы ходили на концерты, слушали музыку, интересовались модой.

Мы могли работать только по вечерам и в периоды каникул каждые июль и август. Но мы не чувствовали себя защищенными. Я работал в Килберне, в молодежном центре, который находился на полпути между моим домом и домом Джона. В конце концов я смог наладить отношения с боссом игрового центра и порекомендовал ему Джона, которому на тот момент нужна была работа, поэтому они взяли его на летние каникулы на все шесть недель.

Детям предлагали довольно интересную программу. У них были игровые площадки, экскурсии и залы искусств. Также в программу был включен обед. В каждом районе Лондона имеется специальный обучающий центр для лепки, деревообработки, и это было довольно сложно для нас, потому что мы собирали детей из пяти разных школ, которые посещали эти центры в разное время. Джон был преподавателем по деревообработке с понедельника по пятницу.

Детей было слишком много, поэтому работать было непросто. Если бы пять дней в неделю мы проводили с одними и теми же ребятами, у нас не было бы проблем, но эти забитые битком автобусы, прибывающие утром из одной школы, а днем – из другой – это, конечно, было жестко. Джон пытался придумать что-то действительно интересное, чтобы дети всегда были заняты. Даже в такие загруженные дни он умудрялся делать резьбу на тотемных столбах с произведениями искусства американских индейцев. Он просил детей вырезать рисунки вилками внизу столба – сегодня подобный сувенир можно купить в лавке.

Он также учил их конструировать самолеты. Нужен бесконечный поток идей, чтобы дети были заняты. Однажды с визитом сюда приехал начальник – мистер Катбаш (сейчас он уже умер).

Он не был плохим человеком, но Джон не хотел преклонять перед ним колени. Когда начальник выразил недовольство, Джон дал ему отпор, и тогда директор моментально выгнал его с работы.

В то время Джон носил зеленые волосы и бейсбольную кепку задом наперед. На нем были мешковатые армейские брюки и футболка. Сегодня можно быть учителем и носить футболки, вас будут воспринимать как творческого и артистичного человека. Но в то время тебя бы приняли за идиота. Это было несправедливо, потому что он терпеть не мог, когда о нем судили по внешности.

Джон невероятно артистичен и практичен, но он левша, что затрудняет положение. Я не думаю, что у него когда-либо был шанс стать скульптором, но я видел некоторые объекты, которые он сделал, и это было неплохо. Однако его главным увлечением была живопись. Он пожертвовал бы рукой, лишь бы у него была возможность стать художником.

Глава 4

Джон Кристофер Лайдон, мой отец

ДЖОН КРИСТОФЕР ЛАЙДОН, ФИНСБЕРИ ПАРК, СЕВЕРНЫЙ ЛОНДОН: Я, урожденный Джон Кристофер Лайдон, родом из города Туам, Ирландия. Это маленький городок недалеко от Гэллоуэя. Поскольку это место очень музыкальное, нам там было нечем заняться, кроме как присоединиться к духовому оркестру. Мой отец играл на скрипке, и Джонни, как, собственно, и я, – его копия. Моя мама умерла, когда мне было пять лет. В 12 лет у меня уже было ирландское водительское удостоверение. Сначала я водил грузовик, груженный сахарной свеклой, потом поехал в Шотландию, откуда ездил на грузовике из округа Денди. Мне было всего 14, когда я приехал в Лондон. У меня есть сводный брат по имени Би Джей Лайден, который 23 года проработал в ирландской армии в качестве инструктора музыкальной группы. Он все еще там и никогда в жизни не видел оружия. Вы знаете, что такое армейская музыкальная группа?

У них масса интересных дел: исполнение маршей, футбольных матчей и крупных шоу. Моя сестра вышла замуж в городке Каслбар, Ирландия, который находится в Майо. Ее муж – профессиональный музыкант, он играл на саксофоне с шоу-группами, все его братья занимались примерно тем же самым. Одна из жен брата была профессиональной певицей в музыкальном коллективе. Забавно, не правда ли? Музыка у ирландцев в крови, по крайней мере, в крови нашей семьи – точно. В итоге я научился всему понемногу.

Я слушаю музыку, говорю по-гэльски, я автомеханик, водитель грузовика и такси, машинист крана, ныряльщик.

Когда Джон и его брат были маленькими, мы любили смотреть телевизор. Как только включается музыка, они увлекаются и полностью переносятся в другой мир. Глядя на то, как они пели, танцевали и бесились, я думал, что они ненормальные. Моя жена Эйлин тоже была увлечена музыкой, мой брат познакомил меня с ней в ирландском пабе, когда я работал поблизости. Эйлин любила музыку. Ее семья состояла из простых селян, которые жили в маленькой деревушке под названием Кэрригрохэн, рядом с Корком, в Южной Ирландии, и Эйлин очень любила традиционную ирландскую музыку.

Мы поженились, когда мне было 17 лет, поэтому я, можно сказать, вырос вместе со своими детьми.

В течение четырех лет я был машинистом крана на нефтяных вышках в Северном море. Здесь я также работал ныряльщиком и впервые встретился с американцами. Я проработал на нефтяных вышках 12 лет, пока моя семья жила в Лондоне. Моя жена умерла в 1979 году. Фактически все шесть месяцев до ее смерти я еще находился на работе. В тот период я еще работал, но пока дети были маленькими, по выходным я был дома. Я сажал их всех в кэб и отвозил на море. Дети спали или смотрели в окно.

Мы проводили день на море и возвращались назад. Очень часто, пока я работал на месторождениях, моя семья оставалась в Лондоне. Я летал туда и обратно на вертолете, мой рабочий график составлял три рабочих недели и десять дней отдыха. Я работал с американцами на трубопроводах, когда они впервые пришли в страну. Я работал с оборудованием для сварщиков и машинами с огромными гусеничными колесами.

Фирма часто привозила сюда американских сварщиков печных труб, потому что английские сварщики боялись работы. Я проработал на «Уильям Пресс и Ко» в течение 27 лет. До настоящего времени я также работал в «Пресс Интернешнл». Я трудился на начальника нефтеперерабатывающих заводов в этой стране и большую часть газовых работ выполнял в роле крановщика. Также я периодически устанавливал топливные баки для самолетов. Когда я длительное время оставался на вышке, я привозил с собой семью, чтобы в течение года не расставаться с ними.

У меня была работа на южном побережье Истборна, где мы снимали дом во время отпуска и каникул. Он располагался рядом с кладбищем. Там было пусто и жутковато, особенно в зимнее время, когда вокруг не было ни одной живой души. На такие периоды мы арендовали комнату в летнем лагере. Вот так моя семья научилась путешествовать со мной.

Как-то раз мы возвращались домой из Ирландии. Джимми, Джонни и моя жена сидели в машине. Позади нас на шоссе мигали фары. Какое-то время я терпел, но внезапно полностью потерял эмоциональный контроль. Я остановился посреди дороги, выпрыгнул из машины и ринулся к мигавшим фарам. Там сидели четыре парня из Уэльса. Джонни и Джимми выскочили из машины и со своими бутылками лимонада ринулись ко мне, после чего мы все вместе атаковали их прямо там, на шоссе. Джонни тогда было около восьми лет. Я не мог себе даже представить, что их в машине будет четверо, но они мало что знают о наших ирландских нравах.

Противостояние – нормальное явление в семье Лайдонов.

Я помню Бобби; однажды я пришел домой с работы и увидел жену в дверном проеме с ребенком. У бедного парня все лицо было изрисовано узлами и крестами. Я спросил, что с ним случилось, и почему у него такой глупый вид. «Не обращай внимания! – ответила жена, – заходи в дом!»

Через некоторое время, когда я снова задал вопрос, что произошло, она сказала мне, что Бобби побил ребенка в лифте, потому что тот назвал его ирландским ублюдком или кем-то в этом роде. Бобби схватил его и нарисовал ему на лице узлы и кресты.

Особняки на Бенвиль-роуд – это место, где родился Джонни. Они находятся в самом конце Голуэй-роуд, рядом с футбольным полем «Арсенала». Джонни был помешан на футболе – он и сейчас является фанатом. У нас было мало денег, точнее, их было достаточно, чтобы выжить, но недостаточно, чтобы покупать какие-либо прибамбасы. Поэтому мама Джонни вязала для мальчиков перчатки и шарфы в цветах «Арсенала», в которых они шли на футбольные поля, чтобы увидеть, как играет их любимая команда. Даже сегодня Джон подпрыгивает, когда слышит слово «Арсенал», он любит их. Когда он был ребенком, его реакция, конечно же, была еще более эмоциональной.

Джонни был крепким орешком. Если бы кто-то свистнул его шарф, он непременно свистнул бы чей-нибудь в отместку. Его невозможно было сломать. Если его поставить в угол, он найдет способ, как оттуда выбраться. Он далеко не трус.

Когда Джонни было восемь лет, у него начался менингит. Ему было очень плохо, у него началась боль в затылке, а потом он потерял память. Джонни лечился в больнице Уиттингтона, ему сделали уколы в спину, брали жидкость, чтобы ослабить давление на позвоночник и чтобы она не попала в мозг. Я приходил в больницу по вечерам, так как врачи не могли делать ему уколы в течение дня, поэтому мы привязывали его к кровати и делали инъекции в позвоночник. Я был единственным, кто мог сдержать его. Сегодня Джонни не переносит уколов, и, вероятно, прыгнет в окно, увидев любого, кто попробует сделать ему инъекцию. Более того, Джонни не принимает наркотики, так как панически боится игл. Из-за болей от менингита он терял память и сознание, именно поэтому некоторые события, происходившие в школе, стерлись из его воспоминаний. Как только жидкость попадает в мозг, начинает двоиться в глазах. Когда Джонни вышел из больницы, он не узнавал никого, даже нас, родителей. Он не мог произнести по буквам слово «кот». Поэтому его мама говорила с ним каждую ночь. Лгать не буду, у меня на это терпения не хватало.

Но моя жена не спала ночами, пытаясь вернуть ему память. Мама научила его всему, что знала сама.

Джонни тогда потерял все. Что касается образования, его знания ограничены тем, что рассказывала ему мать. Она была ирландской девушкой с выдающимися математическими способностями. Спустя несколько лет Джон стал очень одаренным и грамотным. Я полагаю, что если ты оказываешься в такой ситуации, как Джонни, тебе придется учить все заново. Пока он не выздоровел, он походил на бледную фарфоровую куклу, и дети в школе, разумеется, не понимая происходящего, дразнили его: «Дурак! Дурак! Дурак!»

Джонни был крайне застенчивым парнем в течение многих лет. Очень часто, если кто-то приходил к нам в гости, он просто убегал наверх. Он предпочитал ни с кем не общаться. Будучи постарше, он немного освоился и уже мог присматривать за другими детьми, если мы с мамой собирались сходить куда-нибудь выпить. У меня есть фотография маленького Мартина, сидящего на коленях у Джонни. Джонни также работал со мной по выходным. Мы вместе ремонтировали машины. Я делал все, что только мог. Мои руки кормили меня. Джонни был таким же, но как только он занялся музыкой, перестал беспокоить себя каким-либо физическим трудом. Он без ума от музыки и слушает ее постоянно, даже во время разговора.

Иногда я работал на строительной площадке в Лондоне, на большом мобильном кране. Я халтурил во всех газовых компаниях и на нефтеперерабатывающих заводах, откуда меня среди ночи могли вызвать на работу. Мне было в некотором роде не до воспитания детей, потому что я находился в режиме ожидания.

Примерно в то время, когда Джон впервые начал слушать музыку, однажды вечером я пришел домой и увидел, что у него длинные волосы до плеч. В тот вечер я сказал ему, что хочу видеть его постриженным, и тогда он пошел и выкрасился в красный цвет.

Я ушел и попытался забыть об увиденном на какое-то время.

А однажды вечером, вернувшись с работы, я застал его наверху за прослушиванием музыки. Он сидел в одиночестве практически круглые сутки. В конце концов, он спустился. Войдя в комнату, поинтересовался: «Ну, пап, как я выгляжу?»

Его волосы были выкрашены в зеленый! Это было презабавно.

У нас тогда был волнистый попугайчик, и он был одного цвета с макушкой Джонни. Я не мог смотреть на него. Мне пришлось отвернуться. Я тогда чуть не умер, но что я мог сказать? Никогда не думал, что такое возможно. Джонни творил то, что находилось за пределами моего понимания!

Англичане очень чувствительны. Джонни был очень тихим и восприимчивым ребенком. Пока он рос, он выбрал для себя музыку, которая его полностью изменила. Предполагаю, что со школьными учителями у него были проблемы. У меня есть основания считать, что если учитель был очень агрессивным, то Джонни изрядно мотал ему нервы.

Как-то раз в воскресенье утром раздался звонок в дверь.

Я открыл ее и увидел на пороге кардинала, или кто там у них еще бывает, из католической церкви. Священник, архиепископ? Он был в красной шапочке, и я сначала подумал, что он еврей. Между нами состоялся следующий диалог:

– Доброе утро! Мистер Лайдон?

– Доброе утро. Он самый. А вы кто?

– Я кардинал.

Я пригласил его в дом, предложил чашку кофе, а потом он сказал, что хотел бы вернуть моего сына в школу. Сначала я не понял, что он имел в виду.

– Вы о чем? Его исключили? – поинтересовался я.

– Совершенно верно.

– Я ничего об этом не слышал, – честно признался я.

Идея отправить Джимми и Джонни в католическую школу оказалась провальной. Моего сына-подростка исключили из школы, он не посещает занятия в течение девяти месяцев, а я даже не в курсе. Я поблагодарил кардинала за информацию, взглянул на жену, затем на сына, и тогда Эйлин сказала мне, что ей не нравится эта чертова школа.

В любом случае Джонни никогда ни с кем не ругался. Я наблюдал за ним, пока он рос. Он был тихим ребенком, пока ему не исполнилось четырнадцать или пятнадцать лет. Вот тогда его и исключили. Он отказывался глотать то дерьмо, которым его пичкали. Он всегда говорил то, что думал, информируя напрямую: «Если вы не принимаете меня таким, какой я есть, то не принимайте меня вообще!»

Таким Джонни является и сегодня.

Если вам когда-либо доводилось видеть огромные строительные инженерные приспособления, то вы имеете представление о том, чем именно я управлял. Джонни помогал мне в работе, направляя кран так, чтобы я ни во что не врезался. Он справлялся с поставленной задачей на все сто. Однажды ему довелось работать на поле орошения. Работа заключалась в уничтожении крыс, а также в том, чтобы удерживать их подальше от кабины.

Мы управляли огромным драглайном[18] с ковшом. Он выглядит как кран, только управление в нем осуществляется ногами. Кабина такого драглайна больше, чем дом. Как только я выполнял маневр и выбрасывал ковш, Джонни направлял меня и контролировал одновременное снижение экскаватора. У меня есть фотография Джонни на крыше драглайна. Он умел управлять этой махиной не хуже меня.

Как-то раз пришлось нам выгребать отстойник. На первый взгляд он был похож на обычное поле, но чем глубже мы копали, тем больше убеждались, что внизу все кишит крысами. Они выбегали буквально толпами. У Джонни как у рукоятчика была задача отпугивать их. Он орудовал огромным острым крючком. Мы выбрасывали ковш, и в этот момент крысы начинали взбираться по тросу на вершину крана. А пока мы спускали ковш и копали почву, крысы бегали вдоль троса. Джонни их отпугивал, отгонял, уничтожал – делал все, чтобы они не взбежали по крану и не напали на меня. Если бы это произошло, они бы меня просто сожрали, поскольку мои руки и ноги были заняты управлением, и я не смог бы от них отбиться. Работенка была адская, но пока Джонни был на каникулах, он хотел подработать, ведь тех карманных денег, которые мы ему давали, не хватало, потому что ему было важно покупать записи. Поэтому я обеспечил ему подработку на тот период, когда он делал перерывы в учебе. Когда я управлял машиной, а Джонни был моим рукоятчиком, то часто бывало так, что я говорил ему: «Я пошел в туалет. Давай, вперед, управляй!»

Суть в том, что ноги на педалях удерживают ковш. Впереди шесть рычагов, вы пользуетесь локтями и вообще всем телом.

Я грузил ковш, после чего запихивал сына в кабину и оставлял его наедине с машиной. Он кричал: «Папа, папа, я тут погибну!»

Когда вы управляете таким краном, ваши мышцы постоянно напряжены. Икры становятся «железными», как у лошади. Джонни тогда было только четырнадцать лет.

«Папа, я сейчас сдохну от боли! Черт возьми! Мои мышцы!»

Но я просто пинал его ботинком по ноге. «Хватит ныть! – приговаривал я. – Давай, рули!» И пинал его, пока он не начинал управлять. Так Джонни всему и учился. Однажды у нас был случай, когда один парень схлопотал сердечный приступ во время аналогичной работы, но на другом кране. Он думал, что у него несварение желудка, но я знал, что это был инфаркт. Мы усадили его в столовой. Джонни был со мной, и я сказал ему, чтобы он пошел и поработал за парня на его машине.

«Но пап, я никогда…»

Я его не слушал. Я закрыл дверь и завел двигатель. Именно так я выработал в Джонни тот подход и к жизни, и к музыке, которым он сегодня известен.

Будучи очень смышленным, он поступил на учебу в колледж «Кингсуй», как и Сид В и шее.

Но Сид был другим. Ему не хватало внимания, и ради этого внимания он был готов абсолютно на все. Посреди занятия он мог внезапно полоснуть себя чем-нибудь острым, вам пришлось бы отвлечься от всего остального и посмотреть на него, на Сида, который ни петь, ни играть, ни делать что-либо еще не умел.

Сид и Джон учились вместе, но Сид откровенно хромал в учебе.

КЭРОЛАЙН КУН: Сид казался открытым, но очень уязвимым. Причиной тому было воистину мазохистское детство. В подростковом возрасте я была такая же, отрешенная от мира. Чаще всего молодые люди типа Сида неспособны противостоять взрослым, которые агрессивно ими манипулируют, и если ты остаешься в подвешенном состоянии из-за своей уязвимости и подверженности манипуляциям, это ведет тебя к саморазрушению.

ДЖОН КРИСТОФЕР ЛАЙДОН: Одежда и стиль всегда имели значение, даже если Джонни носил эту одежду немного иначе, чем остальные. Например, он ходил в школу с длинными волосами, однако учителя были категорически против этого: они были словно типичные сержанты-майоры, без конца отдававшие распоряжения, что и кому носить. Когда Джонни был маленьким, он носил в школу форменный блейзер[19], который ему очень не нравился. Позже, когда он уже стал известным, я и жена купили ему прекрасный костюм, в том числе рубашку с кружевом. Он сказал: «Мама, папа, так красиво, спасибо!» После этого он отправился наверх, чтобы надеть костюм, а когда спустился, мы увидели, что он порезал его от и до. Мы потратили целое состояние на этот наряд, а он просто срезал рукава с рубашки – все было порвано в клочья. Джонни выглядел как пугало. Он спросил: «Ну как? Что скажете?» Ручаюсь, что на тот момент, если бы у нас в полу была дыра, я бы провалился туда к чертям собачьим.

САНДРА РОДОС: Панк-движение со всей его рваниной и булавками, если его обозначать как творческое направление, родилось на улице. Представители движения на самом деле привыкли проявлять творческий подход ко всему, что было им доступно. Эти люди не стремились быть элегантными, они пошли в совершенно ином направлении. Если бы вы отрезали один рукав совершенно нового костюма с кружевной рубашкой, разорванной на кусочки, и при этом какая-нибудь собака еще и жевала бы эту рубашку целую неделю, это было бы модно и круто, а вовсе не стремно.

Глава 5

Оборванец и жертва моды

Я считаю себя рабочим классом. И да, мы – ленивые ублюдки, бездарные, абсолютно пассивные, и никогда не примем ответственности за собственную жизнь. Поэтому мы всегда будем подавлены, и, как мне кажется, нам это страдание только в кайф. Нам нравится, когда нами командуют и ведут за собой, словно баранов на убой. Я не принимал британскую систему государственных школ, страстно желая понять, какого черта я не могу учиться там, где хочу, только потому что у меня нет денег, а у кого-то они есть.

И хотя у выпускников школ есть чувство превосходства, а ученики старших классов имеют все необходимые связи, после того, как они оканчивают школу, они паразитируют на населении. Их друзей вы не найдете среди рабочего класса. Такая же история и внутри самого рабочего класса. Если вы добились каких-либо успехов в работе, ваши ближайшие соседи или ваши лучшие друзья мгновенно отвернутся и возненавидят вас. «Вы уже не рабочий класс!» Как только вы становитесь успешным, вас более не причисляют к нему.

Пока я был маленьким мальчиком, это меня изрядно беспокоило. «О, Боже, я обречен, я остался без классовой принадлежности!» Сегодня мне по барабану, что они думают. Я всегда причислял и причисляю себя к рабочему классу, хотя рабочий класс меня к себе не причисляет. Вот так сложились звезды. В школе ситуация была аналогичной. Если вдруг ты прочел какую-либо книгу, да еще вдруг понял, что в ней написано, то тебя моментально начинали считать снобом и зазнайкой. Отлично, я готов принять оба ярлыка, если вам так удобно. Я думаю, что быть чуть умнее – куда лучше, чем быть пивным алкашом, жизнью которого, как жизнью барана, всегда кто-то управляет.

В четырнадцать лет музыка приобрела для меня огромное значение. Я начал покупать записи, и это было для меня самым забавным делом – никуда не ходить, а просто сидеть дома и проигрывать треки для себя. У меня никогда не было желания стать музыкантом.

Я и сегодня не музыкант и рад этому. Я – шумный структуралист. Если я пошумел и через некоторое время повторил этот шум, то да, вот моя музыка.

Я не думаю, что вам надо забивать себе голову музыкальной теорией, если вы не играете в классическом оркестре. Я начал слушать классическую музыку гораздо позже, когда мое сознание сформировалось в слегка более позитивную сторону. Но мое детское сознание классику не воспринимало.

Я отчетливо помню те ужасные времена, когда школа отвозила нас в Фэрфилд Холл и мы должны были слушать эти унылые оркестры час за часом. Неизбежно мы натыкались там на ребят из других школ, и под звуки увертюры к опере «Вильгельм Телль», исполняемой оркестром, там разражалась великая битва с участием пяти сотен школьных воинов-раздолбаев.

Дуд-дуд-дуд. Дуд-дуд-дунт. Дуд-дуд-дун-дунт-дунт – слышались звуки оркестра.

Трах! Бах! Ба-бах! – раздавались звуки великой битвы.

Конечно, свою любовь к музыке я никоим образом не ассоциирую со школой. Музыкальные уроки в католической школе были просто фарсом. Репертуар был насквозь тухлым. Мы исполняли какое-нибудь «Лебединое озеро» и прочий нафталин. Нам раздавали маленькие металлические треугольники. На тот момент мы уже были тринадцатилетними лбами и с этими треугольниками чувствовали себя пациентами психушки. Такие вот они, католические школы моего прошлого. Конечно же, треугольников на всех не хватало. На класс из сорока детей школа могла наскрести лишь шесть треугольников, поэтому они кочевали по кругу. Были еще пластиковые флейты, всего две. От вас ожидали, что вы купите свои собственные, однако позволить себе приобрести эти флейты никто не мог, поэтому все это было какой-то бессмыслицей. Еще нас постоянно заставляли петь хором. Естественно, задача была в том, чтобы петь как можно хуже, чтобы всеми способами избежать последующего облачения в те одеяния, в которые выряжали девчонок, чтобы направить в церковь на песнопения. Мне кажется, что католическая школа пыталась из всех нас сделать священников. Чтобы держаться в стороне от этого фарса, нужно было проявлять нехилые умственные способности.

Быть может, сегодня школы хоть немного, но изменились.

Но ранее они никогда не поощряли никаких дискуссий. Все было до невозможности примитивно – прочти, сформируй мнение, но класть они хотели на это мнение! Детям задается вектор мышления, а потому старомодное обучение уже миллион раз доказало свою неэффективность. Привилегированность учителей – это сплошная беллетристика, помноженная на стандартизацию. Они работают, чтобы унижать тебя и заставлять бить челом и преклонять колени. Хотите – верьте, хотите – нет, но есть люди, которые пытаются вернуть эту систему в школу снова. Так они видят закон и порядок в обществе будущего!

Католические школы в Британии были очень геттообразные.

Им приходилось быть такими, потому что большинство из них не принадлежат государству, а это значит, что они финансируются из независимых источников. Конечно, когда в классе сорок человек, почти невозможно сохранить какую-либо организацию или дисциплину. Но не дисциплиной единой жива школа – образовательный процесс должен быть интересным, чего католическая школа сделать не могла. Их девиз был таков: «Закрой рот! Тебя должны видеть, но не слышать!»

Вот тут-то все и катится к черту.

Тогда-то мелкие тихони вроде меня превращаются в бунтарей. Ты начинаешь видеть изъяны системы и можешь применить свои знания, когда власть имущие начинают демонстрировать слабость; вода, как известно, точит камень, и даже то, что кажется несгибаемым, однажды все равно согнется.

Я чувствовал себя совершенно незнакомым человеком, когда вернулся из больницы, в которой провел год, после тяжелого менингита. Мне пришлось много работать, чтобы догнать школьную программу. Но как только я догнал ее, я сразу выбрал другой путь. Я вовсе не стремился быть лучше других, просто хотел идти собственной дорогой. Все мои друзья сами выбрали свой путь.

У меня не так много друзей, но все они сами нашли свою судьбу, все они индивидуалисты. И никак не вписываются в припудренную и прилизанную систему.

Я люблю сумасшедших людей, особенно тех, кто не боится рисковать.

Школа была настоящей тюрьмой. Они пытаются применять систему притеснения и унижения, чтобы прессовать учеников. Чтобы ассимилироваться в толпе, где тебя обязательно дразнит какой-нибудь кретин, нужно его подкупить. Чем мы и занимались. Каждому надо было объяснять, что ты делаешь и зачем ты это делаешь. Если ты показываешь, что прилагаешь усилия, чтобы добиться результатов, то они воспринимали это как изворотливость. Может быть, мне просто везло. Наши обидчики были вменяемыми. Я был ловок и умен, и цеплять меня им не удавалось.

Фишка была в том, что каждого, кто пытался меня обидеть, я титуловал как «Сэр», «Ваше Величество». Помню, как бесило меня обращение «сэр» или «мисс» к учителям. Обращение «Сэр» полагает раболепное подчинение, чему я противился. Я не понимаю, почему образование – это синоним слову «подчинение». Конечно, можно уважать учителя за то, что он знает больше, чем ты. Твоя задача – получить максимум знаний, чтобы повысить свой уровень образованности, а не чувствовать себя существом второго сорта. Слово «учитель» предполагает именно такое значение. Тогда мои друзья думали, что я идиот. «И что с того, все это делают», – говорили они. Но это же бред!

Я никогда не думал, что стану исполнителем, кроме как в школе, где нам давали уроки драмы один раз в год. Тогда они проводились в Уильям Йорк и нравились мне только потому, что наша учительница была потрясающе красива. Других таких в нашей школе не было.

Ее звали Салли. У нее были длинные черные роскошные волосы, длинные ноги и мини-юбка. Хммм… ну да. Я бы мог стать актером с такой учительницей. Мне нравилось, что можно было примерить маску другого человека и почувствовать себя кем-то иным. Учительница хотела, чтобы мы посещали кружки драмы и собрания поздно вечером. Именно тогда я потерял интерес к драмкружку, потому что там не было мест для людей из рабочего класса. Снова ограничения. Урок актерского мастерства ограничивался четырьмя стенами, и тебя судили по знаниям, а не по таланту. Оглядываясь назад, могу сказать, что сама идея сдачи какого-то экзамена, после которого ты можешь стать актером, казалась мне полной чушью.

Вспоминая прошлое, я могу сказать, что у меня была достаточно прогрессивная семья. Но тогда, конечно, я этого не ощущал. Своим воспитанием они не причинили мне вреда. Моя мама всегда смягчала напор отца: «Оставь его в покое, он разберется!» Моя мама была благоразумной ирландкой. Я использую этот термин, потому что были еще и неблагоразумные ирландцы, которые вели себя как монстры по отношению к детям. Была такая семейка Холи Джо. Всякий раз, когда в их семье ребенок совершал проступок, они открывали свой бездонный религиозный ящик, в котором хранили разные виды наказания: от зажигания свечей до приказа немедленно перецеловать все статуи и изображения.

Как-то раз меня поймали за мастурбацией. Мой младший брат Мартин сообщил об этом маме. Я забыл закрыть дверь в туалет.

Он закричал: «Мама, папа, Джонни сидит на унитазе наоборот и делает что-то смешное!» Это был ужас. Позорище. Но мои родители никогда об этом не говорили. Они просто велели Мартину заткнуться. Он тогда был еще совсем маленьким. Можете себе представить этот подход к воспитанию в стиле «Папа лучше знает»[20] – в конце пятидесятых по телевидению шел такой американский ситком. Должен признаться, меня не притесняли. В семьях среднего класса как раз наоборот детей всегда унижают за то, что считается нормальным явлением.

Меня за плохое поведение наказывали не столь часто, как моего младшего брата Джимми. Вот он-то был проходимцем. Я был тихим и себе на уме. Я не делал ничего ни хорошего, ни плохого.

На рождественских вечеринках я всегда сидел в темном углу. Мой брат же всегда вытанцовывал под аплодисменты родственников. Забавно, что, в конечном счете, именно я занялся танцульками на сцене.

Но все же я был вышвырнут из католической школы в возрасте пятнадцати лет за неприемлемое поведение. Я был гвоздем в заднице – настоящим антагонистом.

Я пялился в упор на людей, и меня ненавидели. Я ничего не вкладывал в свой взгляд, просто веселился. Однако во мне видели будущего маньяка-психопата или массового убийцу.

Если бы меня отправили к психотерапевту, я бы с треском провалил все тесты. Мне бы сказали, что я притворяюсь, хотя я и притворство – понятия несовместимые. Моя учеба в школе была безоблачной, но в итоге превратилась в нечто такое, что все эти люди терпеть не могли. Я раздражал всех до невозможности.

Однажды я опоздал на урок, зашел в класс и сел читать то, что было у меня с собой. Я сделал это специально, чтобы позлить учителя. Он назвал меня антикатоликом и выгнал из класса. Его звали мистер Прентис – я называл его «Мистер Пятна Мочи», потому что он носил этот отвратительный костюм с принтом «собачий зуб»[21].

В области промежности у него было пятно темно-желтого цвета, присушенное утюгом. Когда позже я узнал, что он умер, я помочился на его могилу.

После того, как «Мистер Пятна Мочи» выкинул меня из школы, я пошел домой и рассказал об этом моим родителям. «Со школой покончено навсегда!» – отсылка к Элису Куперу[22].

Они направились прямиком к директору, и он сказал, что я не смогу вернуться в школу ни при каких обстоятельствах. «Джон вызывает слишком много проблем, решать которые мы не хотим», – заявили моим родителям. «Нам не нравится его внешний вид. Вы только взгляните на его длинные волосы и потрепанную одежду!» – причитали преподаватели католической школы. Я не носил католическую школьную форму, что для них было смертным грехом. У меня не было ничего общего с модой. Мода в таком контексте так же омерзительна, как и католическая униформа. И у меня, черт возьми, не было денег на покупку ваших облачений, потому что вы, дражайший учитель, имеете дело с бедными людьми.

РЭМБО: У Джона были длинные волосы, и он носил уличную шляпу наподобие тех, что носят хулиганы. А на следующий день я встретил его уже с синими волосами. Он начал менять свой образ еще давным-давно, но делал это весьма своеобразно. Вообще если у тебя синие волосы, то наверняка у тебя может быть много друзей, особенно в Финсбери Парке. Как-то раз я был в уличном кафе и увидел Джона, проходящего мимо. За ним тащились три идиота и пытались всеми возможными способами вывести его из себя. Но Джон был непреклонен и никого не боялся. В какой-то момент я увидел, как Джон врезал одному из них, и тогда я моментально выскочил из кафе. Вместе мы их напрочь раздолбали. Двоих просто уложили, а еще двое испугались и смылись, только пятки сверкали. Джон был маленьким и худым. Он казался беззащитным, но всегда мог постоять за себя.

ДЖОН ЛАЙДОН: В Англии вам придется учиться до шестнадцати лет. Католики более не хотели иметь со мной дела, потому мне пришлось отдать себя в руки государства. Мне пришлось проучиться на год больше. Выгнать меня за тупость католики не могли, поскольку тупым я не был. Мне пришлось идти в то, что они называют спецшколой. Хакни и Стоук Ньюингтон колледж. Там должно было продолжиться мое образование.

Школа Уильям Йорк отправляла нас в географическую экспедицию в Бокс-Хилл. Две недели мы должны были провести в диком Эрнст-оф-Гилдфорд. Предполагалось, что мы должны научиться применять компасы и воспринимать географию с радостью. И скажу вам еще кое-что: вместе с Джоном Грэем и Дэвидом Кроу мы научились искать пабы, которые они по глупости оставили на картах как ориентиры. Удивительно, но мы научились пользоваться этими ориентирами. Бармена больше всего интересовал цвет наших денег. К тому же во всей сельской местности именно эти ребята были первыми, кто открывался с утра и наливал выпивку.

Иногда бывали и тяжелые времена, особенно это касалось некоторых учителей физкультуры. Они могли прикалываться над тобой, пока ты мылся, или настаивали на том, что дадут полотенце только если помоешь подмышки. Подобные ситуации я нахожу крайне подозрительными. Смешно, но многие мальчики, кажется, не возражали против того, что я считаю вопиющим оскорблением. Хулиганские мальчики – это особая каста, которую в Америке называют подвидом «качков». Естественно, я был застенчив, но в этой застенчивости скрывалось больше причин, чем могло показаться на первый взгляд. Я никогда не доверял парням-мачо с большим количеством мышц, которые то и дело попадались мне на глаза. Подобный образ жизни казался мне подозрительным. Учителя брали под крыло некоторых детей, но со мной никто никогда не нянчился. Большую часть моей ранней жизни я не был привлекательным. С самого раннего возраста я не позволял моим родителям приближаться ко мне. Я всегда вел себя так, чтобы ко мне не приближались, оставили в покое – и заботился о себе сам.

Во младенчестве я не кричал.

Когда моя мать впервые услышала Sex Pistols, она была в шоке. О существовании этой части моей личности она не подозревала.

Я был очень тихим ребенком, она, вероятно, думала, что вырастила идиота. Позже я доказал, что она правильно думала. Я всегда поддерживал определенную изоляцию, я чувствую себя в большей безопасности, когда люди не обступают меня со всех сторон.

С моей женой Норой все по-другому, но и в ее случае мне потребовалось время, чтобы привыкнуть. Стандартный секс я мог вынести, но двух минут и пятидесяти секунд едва ли достаточно людям, которые влюблены друг в друга, которые стремятся остаться друг у друга в памяти. За последние годы ситуация улучшилась, теперь я понимаю, что изоляция – это возможность угомонить разбушевавшиеся чувства, эмоции, прийти в состояние равновесия.

Я никогда не был о себе высокого мнения. Быть может, если бы у меня не было семьи, я погрузился бы во что-то психопатическое и антисоциальное. Однако я научился тому, как именно нужно действовать, думать и жить.

Моя позитивная сторона заключается в том, что я учусь у людей. Когда я вижу тех, кто поступает правильно, я хочу знать, почему я так не поступаю.

В то самое время, когда я работал в игровых центрах, присматривая за детьми, мы увлекались охотой на вампиров. Дейв Грол интересовался репортажами на эту тему по телевидению и вампирскими книгами на кладбище Хайгейт. Джон Грэй не поверил, конечно, в тот факт, что я читал эти книги, а читал я предостаточно. В этих книгах было особенное, скрытое очарование. Мне нравятся хорошие фильмы ужасов. Мне нравится состояние страха.

Когда нам было по шестнадцать или семнадцать лет, и мы ходили в школу в Хокни, мы часто навещали склеп, где тела лежали на полках. Мы открывали гробы и смотрели, какие тела не испортились.

Это так по-вампирски, не правда ли? А вот это вот тело, оно ведь вампирское, верно? Многие люди занимались этим, это был такой своеобразный фан-клуб. В склепе можно было увидеть много психов, бегающих вокруг гробов с осиновыми колами, факелами и чесноком. Но мне осточертело такое развлечение; мы ходили в паб через дорогу, выпивали и возвращались обратно ночью.

У меня были деньги, потому что я работал на своего отца, я считал, что у меня все в порядке, и поэтому мы могли совершать разные глупости, что в те времена было очень необычно для детей.

Иногда мы покидали свой район и выбирались в дальние уголки Лондона, чтобы потанцевать в ночных клубах или поохотиться на вампиров. Люди все еще были ориентированы на деревню и редко приезжали в другие регионы. Определить их было легко по тому, как они ходили, говорили или одевались. Обычно это приводило к стычкам и конфликтам. Мне нравились наши слегка чокнутые прикиды и прически. Может быть, мы бесили людей тем, что все ребята из нашей банды не были похожи друг на друга, как куриные яйца. Я был весьма счастлив, когда из католической школы наконец-то попал в светскую. Я мог делать все, что хотел, никто не давил на меня, не говорил, что делать. Мне нравилось огромное разнообразие людей, включая внушительный ямайский контингент в школе. Это было изумительно, потому что я действительно любил регги, и танцы были чертовски классными. Я мог свободно тусоваться со своими длинными блестящими волосами гребаного красного цвета! Были у нас общественные мероприятия, в которых мне хотелось участвовать, не прибегая к детским способам противодействия учителям. Здесь-то я и сдал все экзамены. Я сдал их всего лишь за полгода, и это было легко.

СТИВ ДЖОНС: Я познакомился с Полом Куком, когда мы оба ходили в школу Кристофера Рена на Блю-Фонтан-авеню в поместье Уайт-Сити Истэйт, Шепердс-Буш. До знакомства мы ходили в разные школы, но мы все время пересекались то там, то здесь. Мы первыми стали скинхедами, как только возникло это движение.

Нам нравились футбольные матчи, мы одевались на них, как положено, и поэтому выглядели круче, чем другие. Всю свою одежду я воровал, поэтому у меня всегда был хороший гардероб.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я был классным вором и знал, как обчистить магазин, взяв то, что мне нужно. Грабить магазины стоит только после футбольных матчей. Что мне нравилось, так это полный хаос и анархия. Списать все на футбольное хулиганство и оттянуться таким образом было отличным выходом, если тебя что-то расстраивало. Я бы не назвал себя крутым парнем, но определенно относился к уличным ребятам. Торчать дома я не любил, поэтому в 15 лет я смылся, чтобы научиться на своем опыте, как постоять за себя. Мы постоянно ошивались вокруг рынка «Шепердс-Буш». Маркет. Мы поддерживали рейнджеров «Квин Парк», «Челси», «Фулхэм», но это была не столько игра, сколько постановка. Мы не смотрели матчи, а просто прогуливались по территории, пытаясь хорошо выглядеть.

В государственной школе я и мои товарищи начали развивать предпанковский образ, и это именно то, что Малкольм Макларен и прочие осознали позже. Они не могли врубиться, что мы делали.

Именно в государственной школе я встретил Сида.

Сид был абсолютным раздолбаем. Мы подружились через пару недель после того, как я поступил в эту школу. Я назвал его Сидом в честь своего питомца – самого мягкого, пушистого и милого хомяка на планете. Он жил в клетке в спальне моих родителей.

Как-то раз, когда Сид-хомяк крутился в колесе в своей клетке, моя мама вытащила его и прижала к себе. Мой отец вошел в комнату и сначала подумал, что это крыса. Когда он взял хомяка в руку, тот его укусил. После этого Сида прозвали Вишесом, что значит «злобный».

Настоящее имя Сида Саймон или Джон Беверли; он сам точно не знал, как его звали. Этот вопрос стоило задать его матери.

Она была типичной хиппи. Сид был абсолютно тупым ребенком с волосами Дэвида Боуи, окрашенными в рыжий цвет на макушке. Его отец, очевидно, был в гренадерской гвардии или что-то вроде того. Если бы королева только знала, что за отпрыск был у одного из солдат в этой гвардии! В течение нескольких лет Сид воспитывался на Ибице, побережье Испании. Это завораживало меня, потому что я не имел ни малейшего представления о том, как выглядели экзотические страны.

Его семья жила около государственной школы в Хакни. Они были бедными и без конца перемещались с места на место по приказу консульства. Сид занимался теми же уроками, что и я.

Сид был таков, что всегда находил, с чего бы поржать. Он прикалывался и над собой, и над всеми остальными. Это нравилось мне, потому что я чувством юмора не обладал, поэтому учился у него кое-каким фишкам.

«Клевый юмор, – думал я. – Надо запомнить!»

Сид был жертвой моды – худшей из всех, кого я когда-либо знал. Все в нем было аляповато, негармонично, коряво. Он зачем-то покупал этот дурацкий журнал Vogue. Там он пытался изучать фотографии моделей и копировать их образы. Это было ужасно, потому что он все воспринимал шиворот-навыворот. До него не доходило, что идея жизни не в том, чтобы следовать, а в том, чтобы «вести». Он раздражал людей, потому что воспринимал все слишком серьезно. Он пользовался лаком для ногтей и считал, что он – вне конкуренции. Он носил сандалии без носков, даже если на улице лежал снег, чтобы показать лак для ногтей на ногах. Эту фишку он спер у Дэвида Боуи. После того, как однажды я разнес его за такое поведение, он пошел и завил волосы в парикмахерской Марка Болана. В результате Сид стал выглядеть как старуха. Он был простоват, даже уродлив, но при этом считал себя потрясающе красивым. Он хотел стать моделью. Да, представьте себе, Сид корячился в качестве модели в колледже Святого Мартина в Лондоне. Это было прекрасно, это дало ему повод пойти домой и сунуть голову в духовку, чтобы подержать волосы вверх тормашками, после чего получалось гнездо а-ля Дэвид Боуи. Он в принципе тащился от Боуи. Безнадежная жертва моды. Ничего из того, что он носил, в действительности ему не шло. Не он носил одежду, а одежда «носила» его.

ДЖОН ГРЭЙ: Вместе мы проводили довольно много времени. Сид был безумным парнем, одержимым Дэвидом Боуи.

Тогда Сида практически не интересовала выпивка. Не так, как нас, во всяком случае. Как-то раз он принес старомодный металлический шприц в кастрюле с водой. Предварительно стерилизовав его, он вводил себе в вену сульфат амфетамина.

Я был в ужасе первый раз, когда увидел это, и спросил его, где он взял этот шприц. Он сказал, что взял его у матери.

ДЖОН ЛАЙДОН: Сид частенько оставался в нашем доме. Моя мама считала, что он немного отсталый. У него был такой способ шокировать. Если снаружи очень холодно, он ни за что не наденет куртку, потому что только что купил новую рубашку или еще что-нибудь. Он будет стоять у двери, стучать зубами и вопрошать: «Дж-дж-джоон д-д-д-дома?»

Свое первое в жизни похмелье я пережил после того, как мы с Сидом смешали напитки «Сазерн Комфорт», «Чинзано Бьянко» и «Мартини Росси». Ни к одному из этих напитков я более не прикасался.

Моя мать не была знакома с матерью Сида. Эта женщина была немного странной и вечно готовила какие-то дикие блюда типа почек или еще какой-то туфты. Моя семья – это мафия печеных бобов и вареного бекона. Стряпня мамы Сида казалась мне очень странной. Меня ужасало, как можно приготовить какую-то хрень, положить ее на тарелку и съесть. Господи, она точно была хиппи!

Со всеми вытекающими. «О, привет, Сид! – говорила она, как только мы появлялись в дверях. – Я только что приготовила квише». Я понятия не имел, что это за чертово квише. Для меня это звучало так: «Привет, Сид, я только что покрасила галстук и рубашку, садись!»

С музыкальной точки зрения я был влюблен в Элиса Купера, Hawkwind и слегка – Т. Rex. Немного Боуи, но не слишком. Я никогда не считал его чересчур интересным. Его музыка напоминала что-то отдаленное и монотонное, что-то вроде мастурбации.

Когда мне было шестнадцать, девушек вокруг было крайне мало. Наш образ привлекал девчонок, но не особо интенсивно. Лишь однажды я был очарован девушкой. Я таскался за ней, как раб, носил ее учебники. Ее звали Сильвия Хартлэнд. Когда я вспоминаю о ней, я чувствую себя абсолютно униженным. Я был у нее в подчинении, а она была высшим классом. Это меня бесило, потому что я действительно ненавидел людей, которые считали себя элитой. Но тогда все казалось мне абсолютно захватывающим, как роман Барбары Картленд. Сейчас эти воспоминания вызывают у меня слезы: какая вопиющая банальщина!

Пока я не пошел в государственную школу, у меня не было особого интереса к девчонкам, потому что раньше мы учились отдельно друг от друга. А потом я пришел в новую школу. Тогда-то все и расцвело. Я думал, что это было великолепно. До сих пор не понимаю, почему у них есть однополые школы. Ведь это бессмыслица. С девчонками в классе атмосфера куда лучше, вы узнаете намного больше, потому что разнообразие делает вещи более интересными, а если в классе были непослушные и непоседливые девчонки, то можно было и приходить пораньше.

Я верю, что вменяемое представление о сексе у тебя начинает формироваться к семнадцати годам. Так было со мной, но все же я не вступал в интимную близость до двадцати одного года. Тогда я подумал: «Да, вот теперь я понимаю, как именно я отношусь к сексу. Вот теперь-то я знаю, как и что делать. Раньше мне это не нравилось, но теперь я знаю, чего хочу».

Когда тебе шестнадцать, ты думаешь, что ты умнее всех на свете. А позже понимаешь, что ни хрена ты не знал. Любой, кто вспомнит свои шестнадцать лет, начнет краснеть. В то время ты высокомерен, это необходимая часть взросления. В Pistols высокомерия мне не требовалось. Поскольку у нас было так много «остановок и стартов» и ссор, было непросто быть высокомерным. Pistols были прямой противоположностью высокомерию. Мы не были высокомерными, воинственными, асексуальными – ничем из того, с чем ассоциируют нас люди.

В юном возрасте секс кажется грязным, ужасным, третьесортным понятием. «Увидимся позже!» – шепчешь ты, выбегая из кустов с ухмылкой на лице, а потом просыпаешься на следующее утро с мыслью: «Боже мой, я надеюсь, что не подцепил какую-нибудь заразу!» Почему жизнь так жестока? Почему вечно нужно ощущать вину и страх за секс с незнакомцем? Я не могу предоставить вам список тех, кого мне довелось трахать.

Но поверьте, список невелик. До Pistols у меня вообще практически не было секса. Секс в молодые годы меня не интересовал.

Вы можете назвать меня отсталым или уродом с замедленным развитием, но это правда. Секс – это то, чего ты не можешь или не хочешь избегать. Ты всегда можешь прийти к какому-то заключению, к результату, но никогда не будешь им удовлетворен, что бы ты ни делал. Свет не сошелся клином на сексе. Просто так поют в поп-песнях, и все ведутся.

Мой отец иногда был в шоке от тех девушек, которых я приводил в дом. Думаю, у каждого отца тем или иным образом проявляются гордость и высокомерие перед подружками сыновей. Но нас никто никогда не ограничивал.

Мы могли прийти когда угодно и остаться на ночь в любое время, когда нам было семнадцать лет. Я едва ли знал еще кого-либо, кто был так откровенен перед родителями. Я думаю, откровенность и честность – это хорошо, потому что это бережет тебя от шатания где попало и с кем попало. Ты можешь быть избирательным и самостоятельно выбирать подходящее место. Я же всегда приводил экстравагантных гостей. Была среди моих друзей одна длинноволосая ирландка, страдавшая дрянным поведением, но она была действительно забавной, у нее был ирландский акцент. Как-то раз я решил пошутить и представил ее папе: «Смотри, это мой личный слуга!» Думал, после этой шутки папа улыбнулся, но повел себя абсолютно безразлично. Они болтали об Ирландии. Это было весело. Мой старик, оказывается, куда более открыт и разговорчив, чем старался казаться. Игра стоила свеч.

РЭМБО: В семидесятые футбольное насилие не контролировалось так серьезно, как сегодня. Это было массовое насилие. Тысячи против тысяч. Две-три тысячи детей, дерущихся друг с другом. Нас редко упоминали в газетах. Футбол в семидесятые был массовым безумием.

В 1971 году «Арсенал» выиграл Лигу чемпионов на стадионе «Тоттенхэм Хот Спур». Мы тогда разнесли весь стадион. «Арсенал» занял всю площадку по периметру внутри и снаружи. Толпа была по обе стороны. Некоторые начали носить белые халаты, как у мясников, с вышитым названием команды. Все мы встречались у Джордж Роби. Три-четыре тысячи детей пешком проходили четыре-пять миль до матча. Обратно мы возвращались на грузовике от Финсбери Парка до Тоттенхэма. Джимми и Джон Лайдоны были со мной. Мы пели:

Хэй-хо, хэй-хо,

Мы парни «Арсенала»,

Хэй-хо, хэй-хо, мы – парни «Арсенала».

А если ты фанат «Тоттенхэма», сдавайся или умри,

Мы идем за «Арсеналом»!

ДЖОН ЛАЙДОН: После того как я сдал экзамены уровня О, я был выброшен отцом из дома из-за моих длинных волос, которые на тот момент были уже до середины спины. Это было самой раздражающей вещью, которую я мог сделать в то время. Старик настаивал, чтобы я постригся, поэтому я продал свои длинные волосы. Я долго думал и все-таки решил сделать это. После этого покрасил волосы в ярко-зеленый цвет, что в те дни было просто неприемлемо. Эти краски не предназначались для волос, и потому я выглядел, как капуста.

«Проваливай нахрен из моего дома и кочан на башке прихвати с собой!» – кричал мой отец. Тогда я ушел к Сиду. У того не было вообще ничего.

Сид и я даже вместе продолжили обучение в колледже на уровне А в суверенной части Кингс-Кросс в Хай Холборне. Там мы встретили Вубла, который позже со мной образует группу Public Image Ltd. Однако на занятия он не ходил. Это не было ему нужно. Такая вещь, как табель успеваемости, просто отсутствовала. В колледже задача была не проконтролировать вашу успеваемость, а улучшить вашу жизнь. Если вам по барабану на собственную жизнь, это не проблемы колледжа. Это была в некотором роде прогрессивная школа. Иностранные студенты должны были платить, чтобы учиться по обмену, но я попал туда, потому что я вырос в Англии, я изучал английскую литературу и искусство. Мне понравилась поэзия Теда Хью. Мы также должны были изучать Китса, но мне это по вкусу не пришлось, и тогда я открыл для себя Оскара Уайльда. Какое у него было отношение к жизни! Его литературным произведениям я предпочитал написанные им письма. «Как важно быть серьезным!» – пьеса достаточно серьезная, но мне больше понравились комментарии к ней. Главным героем выступает мужчина, обиженный своей матерью, потому вся его жизнь была посвящена отмщению ей. Он оказался самым веским подтверждением того, каким может быть человек и как он может вести себя и принимать решения, казавшиеся для того времени неприемлемыми. Гений! Ни Рембо, ни Бодлер не впечатляли меня. Их произведения читались как банальщина, были слишком предсказуемы, а потому ни заинтриговать, ни одурачить меня не могли.

В период занятий на уровне А в Кингс-Кроссе мы практически никогда не ходили на уроки. Сид вообще не появлялся. Я тогда довольно часто зависал с Вублом. Большую часть дня мы проводили в пабе неподалеку. Я зарабатывал достаточно денег на строительных площадках со своим отцом и вовсе не прочь был завести собутыльника на вечер. Львиную долю своих знаний от учителей

я получил именно в пабе. Я сидел там с ними во время обеденного перерыва, иногда они не ходили на занятия.

Это был первый раз, когда я увидел слабость школьных учителей. Слегка поддав, они начинали заваливать меня явной и скрытой информацией. Мы много говорили о Шекспире. Читая его произведения, я находил его характер живым. Тогда они мыслили совсем по-другому, куда более эмоционально и куда менее логично. Мне нравилась Макбет – прекрасная злодейка. Персонажи делали то, что чувствовали, и не только потому что они были злы, но и просто потому что не склонны были вести себя как-то иначе. Они соответствовали своему времени. Вдобавок в то время убийство воспринималось как самое простое решение проблемы.

Когда я был подростком, язык Шекспира казался сложным, пока он не был должным образом объяснен. Об этом говорил мистер Прентис. В колледже «Кингсвэй» мне объясняли, что модернизировать этот язык – бессмысленное занятие. В какой-то момент, когда я стал вникать в поэзию, я начал понимать этот язык. По той же причине панк-рок семидесятых неприменим в нынешние девяностые. Сегодня он недействителен и не имеет отношения к происходящему. Нужно понимать, каковы были его идея и мечта, нужно зрить в корень и первопричину.

Я предпочитал сидеть с учителями в баре и слушать их там, а не в классе. Я слушаю их мнение, делюсь своим. Я считаю, что формат уроков в виде дискуссий даст вам куда больше знаний.

В возрасте шестнадцати лет я уже общался с Сидом, и он тогда начал продавать спиды. Какое-то время мы жили на эти деньги, однако это был очень дешевый образ жизни.

Не было такого места, куда мы хотели бы пойти, мы просто хотели все время быть на ногах. Так что после того, как я ушел из дома с зелеными волосами, мы с Сидом стали завсегдатаями заброшенных зданий. Возвращаться в колледж «Кингс-Кросс» мы больше не хотели. Когда я переехал к Сиду, гребаная школа оказалась слишком далеко, чтобы туда ежедневно кататься. Вставать по утрам, о чем-то беспокоиться было невыносимо скучно. Почему меня это парило? Да потому что в нашей школе вдруг появилось много симпатичных парней, тедди-боев, потому что в то время наблюдалось возрождение рок-н-ролла, от которого меня откровенно тошнило. Шестнадцатилетние парни слушали Бадди Холли и Элвиса Пресли. Я считал, что это просто позор. Не надо обожествлять ничьего дедушку. Их жизнь им не принадлежала. Они жили в чьем-то адовом кошмаре.

Согласно закону, если жилье не сдается, а у тебя к нему есть доступ, то ты обладаешь правами на проживание там. Учитывая мой опыт малолетнего взломщика, доступ себе обеспечить я мог. Вот я, Джонни, как же круто находиться в фешенебельном здании и не платить за него. В этом было что-то такое «хиповатое». Увы, но ко всему этому меня привело отсутствие денег. В Англии незаконные проникновения в помещения снова стали набирать обороты.

Мы закончили тем, что незаконно проникли во многие места Хэмпстеда, в котором пафосный средний класс окружал себя миллионерами. Сид нашел здание. Он знал кого-то из колледжа, кто привел его в это дело. Некоторые люди здесь – реально забавные и сумасшедшие. Они были хиппи, полностью съехавшими с катушек из-за наркоты, и именно отсюда у меня презрение к сумасшествию. Эти персонажи были карикатурами на людей, которые постоянно накрывали разные предметы красивыми платками, чтобы все выглядело симпатично. Запах фимиамовых палочек. Все они сидели на подушках на полу.

ДЖОН ГРЭЙ: Мне не нравилось жить в таких местах, и я точно не стал бы жить с Вублом, Сидом и Чокнутой Джейн. Она была одной из первых подружек Сида, и я был очень дружелюбен с ней. Сид же тогда распинал кошек и резал себя крышками от консервных банок.

Забавно, но это здание было похоже на то, в котором я жил и воспитывался в первые дни своей жизни – викторианские трущобы. Они официально были признаны непригодными для проживания, но правительство не торопилось их сносить. Электричества не было. Сантехника была, но без горячей воды. Уже тогда школа потеряла актуальность. Почему? Потому что добраться до нее стоило денег. Однако это не совсем правда. У меня было крайне мало знакомых, которые хотя бы платили за метро. Легче было перепрыгнуть через турникет. Действительно, я не могу припомнить никого, кто платил бы за метро, кроме американских туристов.

ДЖОН ЛАЙДОН: До того времени, как мы стали сквоттерами, у меня было немного денег. Я работал на стройках летом, мой папа давал мне за работу 25 фунтов в день, много денег, поэтому я в них и катался. Даже выстроил канализационную систему. Надеюсь, что люди в Гилфорде оценили мой поступок. Я, Джонни, построил вашу канализацию.

Я работал с инженерами на площадке и многому научился, проводя измерения и обслуживая стройку.

Здесь, с зелеными волосами, я чувствовал себя комфортно. Работягам абсолютно по барабану, какого цвета твои волосы, а ирландцам – особенно.

Это твоя жизнь, так что разбирайся с этим сам. Если умеешь владеть лопатой так же хорошо, как и все остальные, возражать против твоей прически никто не будет.

Я не был бы против поработать учителем. Бросив колледж, я устроился на работу в игровой центр недалеко от того места, где я жил в Кингсбери Парке. У меня были друзья, которые работали со мной там, и они порекомендовали мне эту работу. Она была интересной, но настолько плохо оплачивалась, что нужно было быть святым, чтобы там оставаться. Я работал в игровом центре, приглядывая за пятилетними детьми, во время весенних и летних каникул в Англии. Как раз перед тем, как присоединиться к Sex Pistols, я работал там в течение нескольких месяцев и смотрел за детьми, родители которых целый день были на работе. В Америке это называется детским садом. Первая работа, которую они мне поручили, – это забота о трех- и пятилетних детях. В этом балагане мне было не сильно весело, поэтому меня определили в класс резьбы по дереву. Мне очень хорошо удавалось обучать девятилетних детей моделированию самолетов. Я показывал им, как вырезать крылья самолета из дерева. Дети были по-настоящему трудными, все из соседских округов, и потому я никогда не давал им в руки ножи, поскольку они моментально начинали друг друга резать. В моем классе не было ни одного инцидента, чтобы дети подрались или поранили друг друга. Я не пытался их запугать, потому они и не дрались. Главой центра был мистер Катбуш. Боже, как же мне хотелось «обрезать его куст», он был таким невыносимым уродом. Он приходил в наш класс резьбы по дереву и, помахав мне рукой, говорил: «Так не пойдет. У всех детей ножи!»

Тогда я объяснил ему: «Ну да, ножи, но вы разве не видите, что никто не ранен?»

Он рассказывал, что ранее были прецеденты с поножовщиной. Но пока я был учителем, ничего подобного не происходило.

А затем состоялось увольнение. На самом деле это было даже хуже, чем увольнение. Меня хотели отправить в образовательное учреждение, где мне дали бы мастер-класс, как правильно учить детей и как учитель должен себя вести. Я счел это оскорблением. Если вы имеете дело с детьми, вы должны интуитивно понимать, что происходит, в противном случае вы не признаете их личность. Я все еще чувствую, что мог бы стать учителем, потому как работа по дереву мне удавалась, и кроме того, я учил детей картографии. Зеленые волосы усугубили ситуацию, либо родители жаловались, что я странный, а может, могу сотворить с детьми что-нибудь плохое. Но родители так и не поняли, что дети любили меня именно за оригинальность и зеленые волосы. Я обнаружил, что дети дисциплинируют себя, если их интересы и хобби поддерживают. Если вы слишком прессуете детей, то будьте уверены, что в будущем у вас вырастут извращенцы.

Но вернемся к сквоттеру. По всему району располагались чудесные григорианские дома-террасы, где проживали представители высшего сословия. Соседи нас ненавидели до пены изо рта. Другие сквоттеры тоже нас ненавидели из-за того, как мы выглядели – коротко стриженые волосы и старые костюмы – вот когда Сид начал увлекаться модой. Я подарил ему его первую приличную стрижку в стиле панк. Мы просто выстригали волосы как попало, ведь наша задача была не в том, чтобы постричься стильно, а в том, чтобы все это выглядело как можно более хаотично.

Сид и я часто тусили с ожогами от сигарет. В основном, это был я. Не знаю, что именно на меня нашло. Наверное, незащищенность. Я узнал об этом из фильма Майкла Кейна, где его мучают сигаретами. Я думал, что ничего болезненного в этом нет. Я вполне смогу с этим справиться.

Единственное, если затушить окурок у вены, будет немного больно. У меня были шрамы по всей руке. Остановился я лишь тогда, когда шрамы дошли до уровня плеча. Все это такая чушь, начатая из жалости к себе.

Я не искал внимания. Есть куда более интересные вещи, чтобы заполучить это внимание.

Я привык играть на станциях метро с Сидом на акустической гитаре. Мы постоянно пели песню Элиса Купера «I love the dead»[23]. Мы пели одну и ту же песню снова и снова, Сид не умел играть на гитаре, а я – на скрипке, но нам было очень весело. Вместе мы делали тонны таких вещей. В то время пение в переходах было распространено, но в основном можно было услышать ребят, исполняющих песни Донована. Люди иногда бросали нам два шиллинга, чтобы заставить нас замолчать: «Все, хватит, мы наслушались, у вас есть другая песня?» «Поезд опоздал, и вы все полчаса играете одно и то же. Пожалуй, я вас сейчас прибью!» Песня «I love the dead» – одна из наших любимых. Еще мы пели «I don t love the dead». А еще была другая под названием «Я оставил свое сердце в Сан-Франциско», однако мы эту песню пели типа «Я оставил свое сердце на дурацком Диско!» Песня, собственно, из этих слов и состояла.

Все это смешно.

Я только недавно читал о дискотеках в Англии, и один умник написал, что панк зародился на танцполе.

Автор писал, что был такой клуб «Лейси Лейди» в Илфор, и вспомнил, как видел на танцполе этого клуба двух панков. Все это он хорошо помнит, но Джонни Роттен украл у него все! Теми панками были я и мои друзья: Сид, Вубл, Джон Грэй, Дэйв Кроу и Тони Парсел – настоящая шайка. Мы ходили в этот клуб каждый день, потому что кое-кто жил там поблизости.

ДЖОН ГРЭЙ: Мы ходили в «Лейси Лейди» и танцевали как сумасшедшие. Кроме того, что мы увлекались рок-музыкой, нам нравились Black Beats и Дональд Биде, а также Ohia Players и другие танцевальные и соул группы. Большинство посетителей пили водку и апельсиновый сок. Мы танцевали посреди танцпола. У нас были прически-ежики, джинсы с завязками вокруг ног, бейсбольные ботинки. Диджей все еще говорит о нас, он помнит Джона и меня. Было странно, что люди образовывали круг вокруг нас. Иногда мы оставались у Тони на всю ночь, хотя спать на полу было неудобно. Обычно мы садились на ночной поезд. Как только мы полностью исследовали этот клуб, то начали посещать «черные клубы» и слушать регги.

ДЖОН ЛАЙДОН: Нам нравилось ходить в гей-клубы, потому что там мы могли быть самими собой, никто нас не беспокоил. Никто к вам не пристанет, пока вы сами не попросите. Там всегда было полно девушек по той же причине, по которой мы туда приходили – они хотели спокойно отдохнуть без домогательств пьяных придурков. В пабах мужчины быстро распределяют девчонок по принципу «десять на одну», поэтому девушка становится жертвой весьма быстро.

В гей-клубах всегда была самая лучшая музыка. Со сцены звучали хаус и рэйв. Экстремальные двенадцатидюймовые миксы, которых в магазинах не достать. Найти такие записи можно было только в подпольных магазинах, и то их продавали не всем. То же было и с регги в Финсбери Парке. Я старался изо всех делать так, чтобы в моей коллекции были только лучшие записи, потому что мне это было очень интересно. Большинство детей, вероятно, купят Tamla или Motown[24], но мне это никогда не нравилось. Я очень тщательно следил за всеми записями, чтобы сохранить их в первозданном виде.

Если Боуи был важен, то для Сида. Но до меня не доходило, что такого в нем было. Сид считал его Богом, а меня поражало, что даже прибабахнутые футбольные фанаты считали его своим кумиром. Боуи смог объединить разные типы и сословия людей. Концерт Боуи был бы настоящим событием для всех слоев общества, не признать его влияние на общество невозможно. Я не думаю, что в Лондоне кто-то всерьез считал Дэвида Боуи геем. Это ничего не значило. Он грамотно себя подавал. Ведь на свое искусство он потратил многие годы. Я считаю, что то, как судят о панке сегодня, – это несправедливо. О нас судили так же, как о тех, кто долгие годы развивал свое искусство. И нам не давали никаких поблажек за то, что мы были молоды.

Когда я вспоминаю своих старых друзей, это напоминает мне о том, как сильно меняются люди, но так и должно быть. Джон Грэй теперь учитель. Дэйв Гроу – тоже учитель. Вубл стал серьезным бас-гитаристом и лидером группы. Тони Парсел – бухгалтером. Были и другие в нашей команде. Но не знаю, что с ними в итоге случилось. Кто-то в тюрьме, потому что парочка из них была крайне злобна и агрессивна. Мы всегда бесили парней в тяжелых ботинках, потому что выглядели по-другому. Так, как мы, не выглядел никто. Нас нельзя было отнести к какому-то течению и движению. А еще их выбешивало то, что мы могли постоять за себя. Это производило на них неизгладимое впечатление. Когда ты можешь за себя постоять, ты начинаешь вызывать уважение. Если бы панки не стояли за себя, они не зашли бы так далеко.

Панк был бы еще одним мимолетным течением или помутнением рассудка определенной группы в обществе.

Те десяти- и двадцатилетние парни и были главным источником панк-культуры. У нас не было ничего общего с такими, как Малкольм Макларене и прочие участники Pistols. Мы сформировали свое общество и течение задолго до того, как Pistols появились и вышли на сцену – задолго до того, как я присоединился к группе. Приняв меня, Sex Pistols купили у меня этот имидж. Они получили меня и образ панков со всеми причиндалами.

Глава 6

Я хочу, чтобы ты знала, что я ненавижу тебя, детка

Судьба! Верите ли вы в судьбу? Все, что происходит, происходит лишь потому, что вы даете этому предпосылки. Нет такого понятия, как судьба или рок. Для Sex Pistols все казалось невозможным, в том числе и собственная аудитория. В дни расцвета нашей славы кто только не посещал наши концерты – представители всех сословий и группировок. Особенно мне нравился рабочий класс. А вот Малкольм Макларен был не в восторге от этого, потому что его друзей работяги моментально вытесняли в конец зала. Это были дни безумия и хаоса. Но единственное насилие, которое могло приключиться на концертах, – это насилие, исходившее от людей в форме или тех, кто тусовался снаружи.

Обычные же мальчики в ботинках, футбольные фанаты, никогда не требовали жертв. Они держались злобными группами, ходили толпами по улицам, пьяные в хлам и искали приключений на задницу. Их могло быть пятнадцать, а ты один, и они с удовольствием тебя обступали. В 1976 году был пик их так называемой бурной деятельности, но они были слишком заняты драками между собой, чтобы интересоваться кем-то еще. Праворадикалы мутузили леворадикалов. Это было скорее модой, чем серьезным явлением, ведь настоящее движение скинхедов возникло и исчезло задолго до появления нас – между 1966 и 1969 годом. Они были бандой, носившей агрессивную одежду и уйму острых предметов. В семидесятые все это возродилось в другой форме. Они стали выглядеть так же, как и панки, стащив у них образ и добавив к нему «форменную одежду». Мне всегда не нравилась сама идея формы. Если хочешь принадлежать к подобным течениям, то от формы нужно избавляться.

Малкольм владел магазином, в котором продавались различные прибамбасы и неформальная одежда, что, конечно, весьма привлекало подростков, стремившихся обрести декадентский вид. Магазин Малкольма продавал все, что нужно для такого образа.

У меня тоже была вещь из его магазина: облегающая водолазка с длинными рукавами и высоким воротом. Я делал бритвой надрезы на шее и груди, затем вырезал отверстия для сосков, что выглядело круто, хотя и неприлично.

Малкольм как раз «попал в струю». Он смотрел, как развивается эта культура, потому что у него уже был магазин, продававший такой товар, однако ранее его покупателями были только извращенцы с Кингс Роуд. Магазин тогда назывался «Секс». Позже он нашел способ манипулировать этим названием с помощью футболок «Sex Pistols». На них были изображены два ковбоя со спущенными штанами, на картинке они почти что касались своих причиндалов. А прочие парни вообще были голыми. Мерзкая картинка, которая, однако, работала просто отлично. Это были, можно сказать, майки насильников из Кембриджа. Я понимал, зачем он это делает, и знал, что он даже работает с Вивьен Вествуд. Думаю, что именно она и придумала этот дизайн.

БОБ ГРЮЕН: Когда я ходил в мазгазин «Секс», Малкольм продавал брюки с поясом между ног. Как он говорил, это для того, чтобы вы могли связать свои ноги вместе. Но, черт возьми, кому и зачем это делать? Шесть месяцев спустя дети по всей Англии прогуливались по улицам со связанными до колен ногами, и тогда я подумал: «Боже, он все-таки продал это!»

ДЖОН ЛАЙДОН: До «Секса» Малкольм и Вивьен продавали сексуальные прибамбасы разным людям, это были шмотки для жиголо и тедди-боев и отороченные блузки в стиле Дэвида Боуи.

Были также тряпки в стиле пятидесятых – брюки с булавками и крючками и гладкие ботинки. Разрез на брюках был такой же, как в пятидесятые, но под таким углом, что брюки были розовыми, а не черными, а туфли – золотыми, а не коричневыми или синими. Я покупал вещи в магазине от случая к случаю, но они были лишь дополняющими элементами к полному образу. Я находил шмотки в разных местах, что сильно раздражало Вивьен и Малкольма.

КРИССИ ХАЙНД: Вся эта непотребная одежда не должна была стимулировать вас в сексуальном смысле. Это было что-то вроде самоутверждения, якобы мы на две головы выше всего вашего Истеблишмента. У них были футболки с изображениями насильников в резиновых масках, как будто отражающие что-то из культуры, живущей в нас. Поэтому когда дети-панки ходили в майке со свастикой, это не означало, что они поддерживали нацизм или Национальный Фронт садомазохизма. Они просто были подростками, которые говорили: «Идите нахрен!»

ДЖОН ЛАЙДОН: Когда мне было 17 лет, я носил костюмы, в которых соединял два разных элемента при помощи безопасных булавок. Конечно же, на улице за такой прикид из меня выбивали дерьмо. Трудно объяснить, но я всегда имел определенное чутье того, как бомжи одеваются в Лондоне.

Уличные бродяги, оборванцы, люмпены – как хотите, так их и называйте, – имели вкус и умели носить свои шмотки. Если не считать грязь, мне казалось, что они выглядели стильно. Они носили костюмы и шляпы под причудливым углом.

Я даже ощущал некое пижонство и в том, как именно они подавали свою одежду. Это был не «Акваланг», а скорее «Акваскутум»[25].

Мне нравилось, как они носили мешки-вкладыши для мусора. Мне казалось, что они сверкали и блестели лучше, чем кожа. Просто пришей пару рукавов, и получится шедевер. Что я и делал.

«Джон, ты выглядишь как бомж!»

«Даа, пап, стиль что надо!»

В то время мы не представляли собой ничего, просто банда людей, которым было очень скучно. Мне кажется, нас объединило отчаяние. Для нас не было надежды. Это было всеобщее проклятие. Не было смысла искать работу, потому что работа была бы просто ужасной. Выхода не было. У нас не было вдохновения, ни музыкального, ни какого-либо еще, пока мы не запустили группу. До Pistols мы с ребятами прогуливались по улице Кингс Роуд, где люди покупали всякие абсурдные модные побрякушки. И среди них были мы, уродливые монстры. Это был самый модный и фешенебельный центр Лондона.

ДЖОН ГРЭЙ: Когда я и Джон впервые начали бродить по улице Кингс Роуд, мы носили одежду, купленную на блошиных рынках и распродажах, а не кожаные куртки или брюки прямого покроя. Их либо не было в продаже, либо мы не могли себе их позволить. Мы носили расклешенные брюки, которые, на наш взгляд, выглядели довольно нелепо. Иногда мы обменивались брюками с Джоном. У меня не было денег на одежду, поэтому я носил его старые ботинки на платформе и топ от Вивьен Вествуд. Должно быть, мы выглядели странно и неуместно, но мы чувствовали себя нормально, потому что мы сделали все, что могли, из того, что у нас было.

ДЖОН ЛАЙДОН: Волосы мы тоже носили по-особенному, это были частично шипованные прически, частично прически а-ля Зигги Стардаст. Мы покупали много вазелина, особенно Сид. Нельзя было давать ему спать на вашей подушке, потому что на ней могли остаться жирные пятна.

У меня в то время могли быть розовые волосы, которые внезапно становились сиреневыми. Это была краска «Крэйзи Калэ», и ее цвет не соответствовал заявленному на упаковке.

Сначала такими «модными» изысками страдали только мальчики, девочки подобным не занимались. Вы знаете, какие они, эти девочки, они хотят выглядеть красивыми, чтобы потом работать секретаршами. Однако постепенно они к нам присоединились. Первыми стали представительницы Bromley, а также Siouxsie and the Banshees и тому подобные. Они просто очень хотели выглядеть модно. Ранее они были ближе к утонченной элегантности Roxy Music, и в конце концов им это надоело, поэтому они начали использовать в качестве предметов гардероба рыболовные сети, а мы – пластиковые вкладыши для мусорных баков. Название Bromley было позаимствовано у одного пригородного паба в Южном Лондоне. После концерта Pistols они пригласили всех нас на домашнюю вечеринку. Для меня она закончилось как дискуссия, в то время как остальные танцевали под своего дурацкого Боуи. Мы обсуждали, как следует подходить ко всему этому, как стоит себя позиционировать. Я не согласен, что это был какой-то план. Мы определенно указали окружающим направление, но, конечно, противостоять моде тоже стало модным течением. Тогда и пришло время продолжать или что-то менять.

КЭРОЛАЙН КУН: Это был первый раз, когда в панк-движении женщины выступили равными партнерами мужчинам. До того времени женщин-скинхедов или тэдди просто не было.

Еще интереснее было видеть женщин, стоящих бок о бок с мужчинами. В контексте того, чем мы занимались, для меня это был огромный шаг вперед. Лично я считаю настоящим прогрессом исчезновение эти мерзких женщин-хиппи, которые только и делали, что вышивали. Джонни Роттен использовал свои собственные булавки, скреплявшие его одежду. Женская работа больше не требовалась. Джонни Роттен разрывал одежду, потому ему не надо было идти домой и просить любовницу ее зашить.

ДЖОН ЛАЙДОН: Панк начинался вовсе не с музыки. Берни Родс заметил меня в моей футболке «Я ненавижу Pink Floyd» на Кингс Роуд и попросил меня вернуться чуть позже, ночью, чтобы встретиться с Малкольмом, Стивом Джонсоном и Полом Куком в пабе на Кингс Роуд. Я не собирался идти один. Я мог бы пойти с Вублом, но пошел с Джоном Грэем. Черт, тогда все это выглядело для меня как подстава. Майкл спросил меня, хочу ли я быть в группе, я понял, что они, должно быть, шутят, причем очень цинично. И это действительно разозлило Стива. Он был немного агрессивен и не слышал, что я говорил. Пол же просто сидел и все время ухмылялся. Когда паб уже закрывался, Берни Родс, наконец, решился и сказал: «Давай вернемся в магазин и посмотрим, сможешь ли ты что-то исполнить или сымитировать несколько песен!» Я возразил, что имитировать я могу, но выдавить из себя хотя бы ноту у меня не получится. Я знал наизусть песни Элиса Купера, но что слушал Малкольм, я понятия не имел. В его репертуаре была музыка шестидесятых, которую я не переваривал. Я мог имитировать лишь песню «18» Купера. Но Малкольм что-то увидел во мне, хотя Пол до последнего думал, что он прикалывается. Стив же был взбешен и постоянно причитал: «Я не буду работать с этой гребаной телкой! Он же вечно ноет и злится!»

СТИВ ДЖОНС: Я впервые встретил Джона в магазине Макларена. Он пришел с зелеными волосами. Мне показалось, что у него было интересное лицо. Мне нравилось, как он выглядел.

На нем была майка «Я ненавижу Pink Floyd», скрепленная булавками. В нем было что-то особенное, и как только он начал говорить, мы сразу оценили тот факт, что он чертовски умен.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я признаю, что вел себя как козел, когда впервые встретил Стива и Пола, я правда тогда очень нервничал.

Они создали эту ситуацию, а я не знал, чего они от меня хотели. Они не дали почти никаких объяснений. Когда мы сидели в «Робаке», они просто смотрели на меня, и было ужасно ощущать этот пристальный взгляд. Я настолько чувствителен и чужд лжи, что если вижу нечестную игру, становлюсь жутким хамом. И другие представители Pistols определенно не были честны со мной в ту ночь. Они были высокомерны, чванливы и жутко гордились своей маленькой уютной группой. И они не хотели менять ничего, если это могло хоть как-то угрожать этой группе. Мое отношение к этому было аналогичным: «Нет, так нет, мне тоже оно не надо, катитесь в ад!» Стив был зол и раздражен, потому что думал, что Пол уже сформировал в своем сознании очередную группу и то, как именно она должна звучать – как Род Стюарт и The Faces. Такой рок-н-ролльчик, знаете ли. Я сказал им, что это дорога в никуда, слишком много подражателей уже делали что-то похожее. В любом случае, это было скучно, а мое отношение к музыке было совершенно противоположным. «Нет, – отрезал я, – я не буду пародировать Maggie May!» Но Стив не сдавался. Он был заинтригован, хотя не мог понять, почему я не иду ему навстречу в этом отношении.

По этой причине он воспринял меня неправильно, но я, признаюсь честно, вовсе не пытался ему угодить. Я был бы рад сказать что-то вроде: «О, да, я так и планировал!» Но это было не так. Тогда я ушел из бара крайне разочарованным. Это была одна из самых странных встреч в моей жизни. Мне не хотелось бы когда-либо снова пройти через подобную чушь. Все мои друзья очень отличались друг от друга. Один мог быть хулиганом, другой ханжой, но все они были преданы своим идеалам. Меня всегда можно было найти там, где происходило безумие.

Большинство моих друзей звали Джонами – Джон Грэй, Вубл, Вордл. Казалось, этим именем помечали всех чокнутых детей, которым суждено было стать индивидуалистами.

РЭМБО: До того, как появился Зигги Стардаст, у нас в качестве эталона был «Заводной апельсин»[26]. Как только вышел этот фильм, все сразу стали одеваться как его главный герой. Мы носили белые котелки, практически у всех, кто поддерживал «Арсенал», были комбинезоны. Мы уже были в строю, но потом вышел фильм и задал еще одну модную тенденцию. Когда мы играли в «Тоттенхэме» у всех, кто поддерживал «Арсенал», был пунктик на «Заводной апельсин». Можно было написать слово «Арсенал» на обратной стороне комбинезона, либо имя менеджера команды. В те дни мы носили красные шарфы и ходили с тростью, пока не надоест.

Но зонтики были проблемой: фанаты «Арсенала» из Бетнал Грин тоже одевалась в комбинезоны. А поклонники команды из Борхэм Вуд все как один имели татуировки. Фанаты из Нью Касл же одевались, как Элис Купер, носили черный макияж и экипировку. А те, кто из Ман Юнайтед, одевались, как Дэвид Боуи.

ЗАНДРА РОУДС: Панк был антидизайнерским движением.

Да и вообще разве панк-движение не является продолжением фильма «Заводной апельсин» Стэнли Кубрика, который появился немного раньше? Это антикоммерциализация, и в зависимости от того, с какой стороны пропасти вы находитесь, вы воспринимаете это или как дизайнерское, или как антидизайнерское движение.

РЭМБО: Каждый воскресный вечер мы встречались группами на фоне пейзажей Вест-Энда. Цезарь постоянно приходил с вешалкой для пальто. Он брал вешалку, сгибал ее, после чего поднимал и просовывал внутрь голову. Юлиус видел «Заводной апельсин» двадцать раз, я – где-то восемь или девять. Каждый смотрел его хотя бы по паре раз точно.

ДЖОН ЛАЙДОН: Находились ли Sex Pistols под влиянием персонажей фильма «Заводной апельсин»? Конечно нет! Фильм Стэнли Кубрика сосредоточен вокруг менталитета банды, а не индивидуальности. Все выглядели и думали одинаково. Все четыре Джона никогда не интересовались этим фильмом. Мы, скорее, выглядели, как Банда Пинки из «Брайтонского леденца» Грэма Грина[27]. Вот почему эта книга настолько увлекательна для меня. Она сильно отличается от других книг, она очень странная. И при этом она не объясняет, как Пинки, будучи настолько молодым, мог собирать вокруг себя столько странных ребят куда старше его. Я общался с людьми, которые без конца спорили со мной. Это был постоянный вызов. Ассоциировать друг с другом «Заводной апельсин» и панков было бы слишком просто. Это аналогия, она уже готова и упакована, но это не реальность.

СТИВ ДЖОНС: Каждый утверждает, что сказал свое слово в музыке. К примеру, Малкольм не имел права голоса в том, что касалось музыки, но тогда каждый говорил, что имел. Джон утверждает, что он сделал все. Но каждый из нас сыграл свою роль, и это создало Sex Pistols такими, какими они стали. Каждый по отдельности может сказать, что он что-то сделал, но все равно нужна команда. Я также думаю, что это сработало, потому что мы все были настолько разноплановыми.

ДЖОН ЛАЙДОН: В конце концов репетиция была назначена.

Я договорился встретиться со Стивом и Гленом, и никто из них не явился и даже не позвонил. На следующий день я связался с Малкольмом и послал его к черту. А потом они позвонили мне и попросили о встрече через неделю, чтобы назначить другую репетицию. Через две недели я снова переехал из Финсбери Парка, и они пытались связаться со мной через моего отца. Когда мы встретились в следующий раз в пабе, они извинились. Именно Малкольм приложил усилия, чтобы соединить нас, в то время как Стив и Пол все еще не шли на контакт. Думаю, что болезненное любопытство все-таки взяло верх. Я был заинтригован, и плюс такая настойчивость тешила мое эго.

Я приехал на метро. В студии я чувствовал себя еще более неловко, чем на первой встрече. Стив меня презирал. Мы вместе поднялись вверх по ступенькам на второй этаж небольшого паба в Чисвике. Там не было звукоизоляции, просто казалось, что стены сделаны из картона, вокруг стоял запах несвежего пива. Первый день прошел ужасно, это было так неловко, у нас даже не было подходящей звуковой системы, мой голос исходил из гитарного усилителя. Я не мог удержать ноту своим тоскливым мертвым голоском. У меня не было понятия, как петь мелодии. Даже когда я играл дома записи, я никогда не пел вместе с ними. Я никогда не мог сравнить себя с Элвисом Пресли или The Beatles, так как мысль о том, что я могу стать певцом, никогда не приходила мне в голову. У меня было мало музыкальных героев. Однако идея погрузиться в атмосферу этой группы заинтриговала меня, поэтому я действительно настаивал на работе. Мы начали ежедневно репетировать, чтобы увидеть, как мы будем прогрессировать после недели репетиций.

В этот момент Глен Мэтлок уперся рогом и решил уйти. Пол тоже сдался – он не видел в этой затее никакой надежды. Стив вернулся, потому что я уже к тому времени писал тексты песен. И тогда он сказал: «Давайте дадим ему шанс!» Никто из них никогда не писал песен, поэтому они решили, что я могу быть им полезен.

Трудности начались, когда они попытались превратить меня в кого-то типа участников Bay City Rollers. Мол, будь милым, сладким и пой, пой старые песни, которые, конечно же, я петь не хотел. Я вцепился зубами в свою идею, а если я во что-то вцепился, то уже от этого не откажусь.

Даже если придется воевать. Мне кажется, моей основной мотивацией было именно презрение. Я решил не давать этим придуркам шанса командовать мной. Я мог доказать, что я лучше их. Я знал, что они не могли писать песни, потому что когда я попросил показать, что у них есть, они вообще ничего не могли мне предоставить, даже трех связных предложений. Это было грустно, ведь они говорили мне, что репетируют два года. Поэтому я стал предлагать собственную лирику. Почему бы не спеть об анархии? Возможно, это было связано с тем, что я много об этом читал, потому что других причин не было. «Деструктивный» элемент вписался довольно хорошо, многие люди и сейчас считают, что Sex Pistols – абсолютно отрицательные персонажи. Согласен, и что, черт возьми, с этим не так? Иногда самые позитивные вещи, которые происходят в скучном обществе, как раз и являются самыми негативными. Это помогает. Если ты не можешь выражать негатив, ты слаб, так что не лезь со своей точкой зрения. Всегда нужно придерживаться своих идеалов до конца.

ДЖУЛЬЕН ТЕМПЛ: Первоначально меня привлекли свирепость и оригинальность Pistols. Но не как музыкантов, скорее, они подкупили меня отношением, которое демонстрировали. Можно принимать лишь одну сторону, если вы говорите о Sex Pistols и их важности. Они были больше, чем просто группа. Это было театральное представление. Шокирующий, круто спроектированный театр. Невероятная злость, пробуждавшая силу, уходящую корнями в годы задолго до появления рок-н-ролла.

КЭРОЛАЙН КУН: То, что Джонни делал в Pistols, было драматической яростью, которую всегда неправильно понимали.

Я определяла Pistols как театр ярости. Сцена была прекрасным местом, чтобы выразить агрессивные эмоции, что, однако, привело к ошибочному представлению о том, что панк был жестоким. Но причина в том, что в панк-движении насилие кроется совсем в другом. Это не имеет ничего общего с сутью того, чем является панк. Джонни больше всего нравилось выражать ярость в формате рок-н-ролла.

ДЖОН ЛАЙДОН: В то время Ник Кент, британский журналист, время от времени играл с группой. Так сказал мне Стив. Они никогда не делали его участником коллектива, хотя он считал себя таковым. С той поры он не написал обо мне ни одного доброго слова. Когда я пришел в группу, я взглянул на него и сказал: «Нет, этот должен свалить!» Они ответили мне, что он и так не в группе, так или иначе, они никогда не писали ни одной песни вместе.

Я знаю, что окружающие часто говорили о Глене как парне с сочинительским талантом и мелодичностью, говорили, что без него нам не удастся написать ни одного хита. Черт возьми, кого волнуют хитовые синглы? Это неуместно и, кроме того, лживо. При всей мелодичности Глена, он не так уж и много успел сделать до того, как ушел, не правда ли? Я не думаю, что люди в полной мере понимают, что в группе все должно быть гармонично и целостно.

СТИВ ДЖОНС: Мэтлок определенно был неплохим музыкантом, было легче, чтобы Мэтлок был в группе, но им не нравился он как человек. Он был таким хорошим мальчиком, таким чистым, выглядел так, как будто никогда не выходил из дома, не поев. Его всегда кормили, за ним ухаживали, что в принципе нормально.

Но когда ты в группе с кем-то таким, он тебя раздражает. У него было такое помпезное лицо, по которому хотелось съездить. Глен постоянно пытался показать мне свои сложные аккорды, что бесило меня еще больше. Мне не были интересны его аккорды а-ля The Beatles. Я не мог играть то, что он пытался показать мне. Если бы мы играли эти аккорды, мы бы звучали как Dr. Feelgood или еще какая-нибудь из подобных групп.

ДЖОН ЛАЙДОН:Первая песня, которую я написал для группы, так и не была выпущена. Это была песня о Мэнди, которая хотела убить своих родителей. Название скучное, а сюжет потрясающий.

Едва ли я помню текст, но он звучал так, будто на ковре кровь… Кровь на лестнице, и у дорогуши Мэнди кровь на волосах! Это была такая чушь, что Глен не мог с этим справиться: «Почему нужно, чтобы все было так негативно?» Поэтому мы стали играть каверы типа What you gonna do about it?

Я был в очень смешанных чувствах, когда услышал свой голос из динамика. Это был просто мрак. Я думал, что обречен. Мне пришлось по-настоящему работать, однако было приятно, что группа все же решила продолжать. До сих пор не понимаю, как они могли быть настолько отчаянными, что решили мириться со мной. Ведь это было все равно, что пытаться научить глухого общаться с немым.

Стив играл плохо, потому что сам еще только учился. Он постоянно отставал по времени и по тональности. Но я, кстати, вовсе не возражал. По мне так это было весело. Мне это нравилось.

Я никогда не стоял так близко к электрогитаре. Мощь, исходившая из усилителей, наполняла меня энергией. Чем ужаснее был звук, тем веселее мне было.

СТИВ ДЖОНС: Я не знал, как играть на гитаре, но как только мы пригласили в группу Джона, мне пришлось учиться играть по-настоящему. Я просыпался утром в нашей студии на улице Денмарк, брал свою черную красавицу и играл на ней Игги Попа и первый альбом New York Dolls. Я слушал их снова и снова и продолжать играть. Я связывал эту игру с тем, что мы репетировали прошлой ночью, но едва ли я научился соединять аккорды, чтобы играть песни. Я добавил немного элементов игры Чака Берри.

ДЖОН ЛАЙДОН: «Фанхаус» Игги Попа и The Stooges был моим типом музыки. Их звук был близок к тому, чего я хотел добиться.

С басовой линией Глена происходило что-то прикольное. Реально классно. Пол играл абсолютно так же с первого дня, как я его узнал, и играет так до сих пор. Он не изменил себе. Все как Чарли Уоттс – «Бум, Та, Бум, Та». Он всегда играл одинаково, но у меня претензий не было. Он был настолько стабилен, что мы могли на него рассчитывать. Хаос сам выстраивался. Но я не думаю, что это свершилось бы, если б не было Пола. С самого начала я решил, что если бы не было ни Пола, ни Стива, то и смысла во всем этом тоже не было бы. Я не хотел иметь дела с другими людьми. Как я уже говорил, здесь либо плывешь, либо тонешь. Я не чувствовал себя фронтменом. На самом деле я был скорее человеком из тыла.

Я все еще работал над своими движениями на сцене. Требуется много времени, прежде чем ты дойдешь до того момента, когда начнешь выкладываться перед людьми. А я был стеснительным.

Следующий шаг был провалом. Сама идея провала приводила меня в шок. Я не даю людям расслабиться. Да и почему я должен? Я проверяю людей. Я вовсе не говорю, что могу легко всем понравиться. Я пытаюсь узнать, зачем они пришли и чего они хотят. Мне не нравятся люди, которые с легкостью проглатывают все, что суют им в рот. Если бы стать частью Sex Pistols было так легко, то мне не было бы это интересно. Но это было очень сложно.

Я заставил их ненавидеть меня. Это стоит того, чтобы побороться за место.

Малкольм убедил их, что я выгляжу как часть команды, хотя с их стороны были некоторые сомнения.

КРИССИ ХАЙНД: Малкольм признал в Джонни Роттене поэта. Целью Малкольма было заставить людей шевелиться. Он пытался сделать это со мной и несколькими разными группами, которые он продвигал. Его идея и то, что он пытался воплотить, не могли стать реальностью, они не были очевидны, и вряд ли кто-то еще попытается это сделать.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я был необычным – очень худым с прической в виде шипов. Я носил то, что позже стало панк-модой: порванные рубашки и булавки. В группе никто не знал, где именно я взял этот образ, они не могли провести какие-то ассоциации с кем-то конкретным. Именно я переделал все эти ужасные звездные образы, собирая кусочки и складывая их вместе. Я брал футболку Pink Floyd и переделывал ее. Когда вы добавляете слова «Я ненавижу» к надписи, то футболка сразу приобретает иной смысл. Тогда все носили брюки-клеш. Не существует способа, с помощью которого вы могли бы запихнуть меня в эти брюки. Вспомните все те старые мужские костюмы времен Второй мировой войны, которые были у них в магазине подержанной одежды. Вот эта одежда мне нравилась. Чем больше и мешковатее, тем лучше. Но когда покупаешь такие старые вещи, они имеют тенденцию буквально распадаться на части. Булавки были не декорацией, а необходимостью. Они были нужны, чтобы рукава не отваливались.

БОБ ГРУЭН: Вернувшись из Нью-Йорка, я просто заметил, что разница между модой из Америки и Англии очень большая. Нью-йоркская сцена выглядела очень суровой. Ричард Хэлл начал носить рваные футболки.

Как я понимаю, это наследство от какой-то бывшей подруги, которой старик Ричард задолжал денег. Она разозлилась и разодрала его одежду. От отчаянья, не зная, что надеть, Ричард соединил дыры булавками, а затем это стало его стилем.

Но самое смешное, что я видел на Ричарде, когда он прогуливался по Лоуэ Ист Сайд, – футболку с надписью по центру «Пожалуйста, убейте меня!».

ДЖОН ЛАЙДОН: Когда я репетировал с Pistols, я чертовски много двигался. Я ненадолго вернулся в дом старика, появлялся там на короткое время и исчезал на долгое, так нам было легче выносить друг друга. Он попросил меня вернуться, потому что видел инцидент на Хэмпстед. Тогда он сказал: «Мой сын так жить не будет!»

Я столкнулся с ним на улице. И он, и моя мать хотели посмотреть, на что я живу и где. Поэтому я пригласил их к себе. Это произошло спустя долгое время после того, как я бросил школу.

Я показал им все, как было. Но они были слишком впечатлены. Однажды ночью они пришли ко мне и чуть не умерли. Вокруг меня сидела куча людей, грязных, оборванных и причитавших:

«Мы обречены, жизнь – дерьмо!»

Сид жил там со мной, и они были знакомы уже тогда. Во время учебы в колледже он приходил практически каждый день, мой старик считал, что Сид был тупым, как пробка. Обычно он появлялся в каком-то новом наряде жертвы моды и выглядел в этом прикиде до ужаса нелепо. Им также не понравились девчонки, с которыми мы тусовались в одной компании, они сочли их чертовыми уродицами.

Я показал им все:

– Это моя комната!

– Где кровать?

– Ее нет, я сплю на полу!

Это была ложь, конечно, я спал на матрасе по соседству. Но я люблю сочувствие. Мой отец пожалел меня и разрешил вернуться, пока я не разберусь со своими делами. У меня не было сомнений по поводу возвращения, поскольку мой проигрыватель был единственной их вещью. Зато у меня были маленькие музыкальные драгоценности, которые я проигрывал. Тадо Мадо Кэна. Это было потрясающе. Мой любимый Bitches Brew от Майлза Дэвиса. Мне нравился этот альбом. Когда у меня появлялись деньги, я шел в магазин пластинок и выбирал там то, что нравилось. Мне нравилось, что не было никаких рисунков. Это всегда непредсказуемо. Потому как, если ты видишь фотографию группы на пластинке, то уже знаешь, какая будет музыка.

Я не мог жить дома. Все было хуже некуда. Песню God Save the Queen я написал за кухонным столом, который стоит там и по сей день. Я написал ее однажды утром, ожидая, пока мои запеченные бобы будут готовы. Я написал стихи за один присест и пошел прямо в репетиционную студию.

Я показал текст своим коллегам по группе. Музыка уже была, и я просто наложил на нее слова. Глену это совершенно не понравилось. Он был уверен, что это чистое зло. «Ты не можешь такое петь! Нас убьют!»

Но это того стоило. Никто никогда открыто не заявлял никаких мнений о королевской семье за столь долгое время – и мне было более чем приятно стать первым. Я долго думал об этом. Так я пишу большинство своих песен. Нет какого-то установленного формата. Я долго думаю, прежде чем взять ручку и бумагу. Когда я готов, я сажусь и пишу одним махом весь текст. Это больше похоже на открытое письмо, чем на песню, и все это превращается в жестокую конфронтацию. В этом есть своеобразное величие. Запись, конечно же, выстрелила, потому что многие люди чувствовали то же самое, что и я. Совершенно бессмысленно было пытаться убедить Глена, что эта песня не фашизм, что она на самом деле против фашизма. Может быть, он решил, что я действительно хотел спасти королеву и ее фашистский режим. Что ж, я уверен, что королева моих попыток не оценит.

Но я знаю, что не получал бы больше удовольствия, если бы сидел и думал о том, как именно я смогу их всех сегодня выбесить. Какой занозой в заднице я, должно быть, являлся. Хотелось бы делать это сознательно, но это было совсем не так.

Я получил имя Роттен, потому что у меня были зеленые зубы. Этот псевдоним придумал для меня Стив, который однажды крикнул: «Эй, ты, гниль!» Так он и говорил. Это было и оскорбление, и нет. У меня со Стивом не было серьезных конфликтов. Думаю даже, что между нами было некое уважение, потому что я и впрямь его бесил.

СТИВ ДЖОНС: Мне не нравилось, что мне придется работать с этим парнем. В то время я выступал с Родом Стюартом и The Faces, и Джон совершенно не был таким, как они. Он заставлял меня чувствовать себя неловко, и я думал, что его отношение ко мне было таким же стремным, как он сам.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мы репетировали в «Чисвик». После этого мы использовали в качестве репбазы место под названием «Тин Пэн Аллея» на Тоттенхэм Корт Роуд. Раньше там играла группа, которая потом распалась, они назывались Badfinger. У них была репетиционная студия из двух комнат, которую Малкольм арендовал и в конце концов выкупил. Я знаю, что она обошлась для него дешево, потому что там даже не было туалета. Он не особо потратился.

БОБ ГРУЭН: Когда я впервые встретил Джонни Роттена, он лечил больное горло. Однако Малкольм все же хотел, чтобы я устроил фотосессию для группы. Они уважали меня, что казалось странным, поскольку я был уверен, что они не уважали никого. Им нравилось то, что я работал с Cream и Rock Thin. Они казались единственными музыкальными журналами, которые, кажется, имели чувство юмора. Оба журнала не особо беспокоились о музыке и предпочитали веселиться.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я вовсе не думаю, что Pistols были нигилистичны. Мы абсолютно не стремились к смерти. Но едва ли это можно назвать нигилизмом. Наоборот, мы предлагали альтернативу, а не только анархию ради анархии. Мы были антизвездной группой.

Именно гламур Малкольма и магазин Вивьен «Секс» в сочетании с творчеством группы – это то, что меня увлекло. Я без конца торчал в магазине Вивьен. Это было самое радикальное место в Лондоне. Бизнес особо не шел, потому что это место привлекало извращенцев, фриков, старых хрычей и людей с психическими отклонениями. Но в моей жизни, кроме этого магазина, больше ничего не происходило. Я ушел из дома, из колледжа, отовсюду. Оставалось только ненавидеть Pink Floyd.

РЭМБО: Мы тогда носили одежду марки Pringle, а Пол Янг внезапно превратился в панка. В этом образе он все еще выглядел умным малым. Он и Энтони Инглиш носили неформальные брюки, а Джон порой был похож тедди. Он иногда делал подобные прически, однако таковым не являлся и, скорее, выглядел, как озлобленный тедди-бой.

ДЖОН ЛАЙДОН: Раньше Вивьен Вествуд была кем-то, кого я мечтал любить, я никогда не мог вступить в борьбу с ней. Она не нравилась мне, да и меня она не особо любила и всегда давала понять это открыто, потому что я был слишком умен. Мной нельзя было управлять, я все равно не надену то, что она хочет. У нее был свой образ рок-н-ролльной звезды, отличный от моего. Я не был таким, каким она хотела бы меня сделать. Она обижалась, что я не плясал под ее дудку, и это завело ее в тупик. Мне не нравились ее друзья и ее отношение.

Я помню, как мы с Вивьен как-то раз пошли в пиццерию. Я соврал, сказав, что никогда не ел пиццу, и она была абсолютно уверена, что так оно и есть. Забавно, подумал я. Она заказала самую странную пиццу в меню. Каперсы, зеленые оливки и анчоусы.

«Что это, черт возьми, такое? – спросил я. – Как ты ешь это?»

Она продолжила нарезать дольки, передала мне кусок и сказала: «Кстати, вкус у оливок особенный, вначале он может не понравиться!» После этого она выдала все то, за что к ней может возникнуть неприязнь. Она продолжала болтать и так не поняла, что именно мне не понравилось. Когда я увидел ее интервью по телевидению, то у меня возникло такое же чувство, как тогда в пиццерии. Она не понимает, искренне не понимает, что над ней смеются люди. Она совершенно глупа. Точнее, не слишком обременена интеллектом и напоминает стремного профессора из колледжа. В таких обстоятельствах ее и встретил Малкольм. Она была учительницей.

Однажды я купил свитер-поло в ее магазине. И знаете, несмотря на то, что мы из Sex Pistols, нам пришлось заплатить за покупки полную цену. Мы, конечно же, сделали это, и этот грабительский свитер стоил сорок фунтов. Когда я надел его, Вивьен взбесилась: «Ты что, не понимаешь? Его так не носят!» Но я заплатил за этот свитер, поэтому мог делать с ним все, что хотел. Я надевал его лишь на одном концерте, поддерживая Иэна Дьюри и The Blockheads.

Я чуть не умер от обезвоживания, потому что в этом дурацком свитере мне было очень жарко. Я не мог справиться с этим. Как же это было глупо и смешно, но Дьюри был более чем впечатлен. Полагаю, ничего хуже он не видел.

Крисси Хайнд и я стали друзьями. Одна из причин, по которой я начал тусоваться с ней, заключалась в том, что Малкольму и Вивьен она не нравилась. И этого было достаточно, чтобы заинтриговать меня. Крисси была трудной девочкой, она играла на гитаре и прыгала между Акроном, Огайо и Лондоном. Она была женщиной без страны. Она жила в Париже до того, как приехала в Лондон побродить по магазину «Секс» со своей подругой Джуди Нилан. Крисси поссорилась с Вивьен Вествуд, потому что Вивьен, очевидно, поссорилась с Джуди из-за ничего. Внезапно и Крисси попала под раздачу, но это как раз в ее стиле. Прочь из магазина!

«Пошли отсюда! – говорила Вивьен, указывая на дверь, – проваливайте!»

КРИССИ ХАЙНД: Однажды я пришла в магазин, и Вивьен спросила: «Крисси, что ты делаешь здесь, я думала, что ты уехала во Францию!»

«Я уезжала, но вернулась!»

«Я хочу, чтобы ты покинула мой магазин, – закричала Вивьен. – Ты – маленький гадкий кусок дерьма!»

Я никогда не знала, почему они злятся на меня. Я не видела ее с того момента, пока десять лет спустя она со мной снова не заговорила и мы не смогли заново наладить отношения. Я всегда с восхищением смотрела на Малкольма и Вивьен, пока не задала себе вопрос, а почему, собственно, я должна им нравиться? Может быть, я действительно кусок дерьма. Посмотрите на мою одежду.

У меня нет стиля. Но с другой стороны, я была девушкой, которая увлекалась музыкой. Вивьен была потрясена, когда увидела, что я играю на гитаре: «Ты действительно можешь выжать из этого дела звуки, да? И ты не больная на голову?» Они все были удивлены, что такая отщепенка, как я, на самом деле могла сделать что-то.

ДЖОН ЛАЙДОН: Яне мог заставить Глена или Стива научить меня управляться с инструментом, поэтому Крисси предложила дать мне уроки игры на гитаре. Мы сидели на траве и вместе осваивали акустическую гитару.

Я знал, что это сильно раздражало Вивьен, которая при каждой возможности вопила, чтобы Малкольм выкинул меня из группы. Она чувствовала, что я, должно быть, не в порядке, потому что болтался с Крисси Хайнд, «этой сукой из ада, которая настроила Вивьен против».

КРИССИ ХАЙНД: Малкольм разозлился, когда узнал, что я пытаюсь показать Джону, как играть на гитаре. Разозлился! По словам Малкольма, Джон не должен быть слишком занят гитарой, он должен быть поэтом, и Малкольму не нужно, чтобы кто-то вроде меня вмешивался. Но несмотря на это, когда я встречала Джона на «Клэптом Коммонс», мы садились рядом и я пыталась показать ему, как играть. К сожалению, он был левшой, и все шло к чертям, но я была полна решимости, а он хотел учиться, однако все же потерял интерес, хотя и желал стать хоть немного более музыкальным. Возможно, когда-то Джон начнет играть на гитаре, и это поможет ему писать песни. Я также показывала ему Бхагавадгита и пыталась заинтересовать его моими маленькими духовными поездками. Джон любил красивые красочные картинки, ему нравились яркие цвета. Минимализм никогда не привлекал его, он больше ценил буйство красок. Конечно же, это не вписывалось в видение Малкольма и Вивьен. Они не пускали людей в свой внутренний круг. Малкольм, возможно, боялся, что я буду влиять на парней музыкально.

ДЖОН ЛАЙДОН: Когда я начал приводить на наши концерты Сида, Вивьен тут же воскликнула: «Избавьтесь от Джона!

Сид лучше справится, потому что Джон тусуется с этой паршивой Крисси Хайнд!» Это тот тип ребячества, который был характерным для Малкольма и Вивьен. Мне тогда было всего лишь семнадцать или восемнадцать лет, и я думал: «Боже, это же старички, им же всем за тридцать! Поэтому, конечно, они должны лучше разбираться в жизни, чем я».

Затем я оставил работу в игровом центре, и в это же время Pistols начали репетиции, а Крисси устроилась домработницей. Сид получил работу первым сразу после того, как поработал в Hills, ресторане здоровой пищи. Мне никогда не нравилось убираться в офисных зданиях. Там пропадало слишком много вещей, и хозяева указывали на меня пальцем, пока Сид стоял в углу, невинно хлопая глазками. Крисси нашла другое агентство, которое специализировалось на уборке жилья. Мы работали вместе только один раз. Это был ад на Земле. Я обычно работал на старых, седых стерв, напыщенных и разряженных в пух и прах. Подобных теток в Англии был переизбыток, и обычно они были не замужем. Агентство давало мне адрес, я шел, стучался в дверь такой женщины.

«Добрый день!» – говорил я.

«Аррррггх», – слышал я в ответ.

В тот момент я выглядел дико, в особенности всех пугали мои зеленые волосы. Но эти старые воинствующие бабки с окрашенной в фиолетовый цвет сединой были убеждены, что я непременно что-нибудь стащу. Поэтому они преследовали меня и тыкали пальцем в пятна и пыль.

Я отчаянно зарабатывал деньги на жизнь. Я заправлял кровати, стирал, мыл кухни, чистил дом. Обычно это была работа на целый день, которую они хотели, чтобы я выполнял за час, потому что они постоянно кого-то ждали в гости на чай, а потому «эй, ты, ну-ка поставь чайник!»

Не сказать, чтобы я получал нормальные деньги. Меня от всего этого невыносимо тошнило. Они были такими коровами и вели себя невероятно мерзко, особенно по отношению к парням, которые им не нравились.

КРИССИ ХАЙДН: Моя работа заключалась в том, чтобы ходить по домам и предлагать услуги уборщицы или домработницы.

Не думаю, что я продержалась бы долго. В колледже Святого Мартина все мы были на грани нищеты, поэтому помогали друг другу, как могли. Я была единственной, кто не жил с родителями, Сид жил со своей мамой и часто приговаривал, что мы всегда можем пойти к ней покурить наркоту.

ДЖОН ЛАЙДОН: До Sex Pistols вся музыка вокруг была очень серьезной, исполнялась только академиками, выпускниками университетов. Однако она была лишена какого-либо настоящего интеллектуализма. Там не было какой-то глубокой идеи или мысли, зато преобладала таинственная, мистическая составляющая, что казалось мне глупым и далеким от реальности.

Как, черт возьми, мы должны были относиться к этой музыке, если жили в муниципальных домах[28]? У нас не было денег, не было работы, не было ничего. Поэтому Pistols и выражали злость и ненависть от лица всего рабочего класса. Я не думаю, что какие-то другие музыкальные жанры выражали нечто подобное ранее.

Рэп был тоже создан как выражение злости, причем искренней, но позднее он продался шоу-бизнесу и стал подчиняться его законам, которые, как известно, ориентированы на заработок денег. Rolling Stones жили в лачуге, но разве Мик Джаггер был не из богатой и благополучной семьи? До Pistols все эти люди просто сами выбирали себе такой образ жизни. Быть выпускником экономического факультета, живущим в лачуге, и действительно быть бедным не одно и то же.

КЭРОЛАЙН КУН: В шестидесятых годах именно рок-н-ролл служил классовой политике контркультуры и, следовательно, способствовал расколу системы. Попытка Мика Джаггера придать своей речи особый акцент, который был бы близок к рабочему классу, окончилась провалом. Он думал, что быть рабочим классом – значит быть тупым, но при этом гордиться принадлежностью к английской классовой системе.

Меня в буквальном смысле выпихнули в этот мир. Я уверен, что не только окрашенные волосы были проблемой, что волосы – лишь капля в море, которая вызвала шторм. Моя мать, когда мы встречались, всегда поддерживала меня. Она согласилась, что то, что я иду своим путем, – это правильно. Тогда я чувствовал себя так, будто на меня наплевали. Оглядываясь назад, могу сказать, что не так-то просто мне все давалось. Но я уверен, что дать мне возможность выйти в одиночное плавание – это грамотный поступок. Если дети будут слоняться по дому, они не станут грамотными. Им нужно выходить наружу и учиться жить реальной жизнью. Теперь я это ценю и ни о чем не жалею.

Но как выйти наружу и не стать наркоманом? Все просто. Нужно взглянуть на это со стороны и задать несколько вопросов: Где радость? Где кайф? Где цель? Где суть? Их нет.

В самом начале я ненавидел музыку, которую играли Sex Pistols.

С музыкальной точки зрения они были кошмаром. Они пытались играть в таком прилизанном, кастрированном и припудренном стиле, как в пешеходных переходах. Но мне хотелось бардака.

Было очень здорово противостоять аудитории и лицезреть, как они пялятся на тебя в недоумении. Лучшие концерты случались у нас тогда, когда аудитория была в таком шоке, что даже не хлопала. Такие концерты обычно проходили в университетах. За пределами университетов люди оказывались более понимающими. Разве это не странно? Нашими злейшими врагами были студенты университетов. Они думали, что знали все на свете, слушая свои альбомы. Emerson, Lake and Palmer[29]. Это были такие места, как колледж Святого Мартина, который находился буквально через дорогу от того места, где мы репетировали. Было забавно ходить с усилителями и гитарами по его территории. Колледж Святого Мартина был тем местом, где учился Глен Мэтлок. Мы устраивали концерты в поддержку «Базуки Джо», в которых участвовал Адам Ант. Я тогда чертовски нервничал.

БОБ ГРЮЕН: Джонни Роттен был агрессивен, в то время как все остальные были довольно дружелюбны, выпивали и расслаблялись. Стив и Пол общались с девчонками, которых пытались уговорить провести с ними ночь. Джон же был более отчужденным, с дикими злыми глазами. Я помню, что его первая фраза, адресованная мне, была: «В чем проблема?» На что или на кого злился этот парень, мне было непонятно. Почему он смотрит так, как будто все вокруг – полный отстой? Он демонстрировал злобное отношение ко всему.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я в действительности считаю, что корона и слава Sex Pistols – это, что мы успешно развенчивали во время своих выступлений. Если аппаратура работала ненадлежащим образом, нам было сложно. Мы были просто ужасны, настолько, насколько это можно себе представить.

Но суть в том, что ты никогда не добьешься перемен, если будешь играть красивые мелодии и петь сладкие песни – до той поры, пока все остальные сами не захотят перемен. Аппаратура никогда не была в порядке. Это касается мониторов, усилителей и прочего.

Было украдено много оборудования, но отнюдь не я ее крал. У ребят были гитары и большая часть оборудования еще до того, как я пришел. Но вокалисту ведь ничего не нужно, не так ли? Только чертов микрофон, который мы постоянно арендовали у другой банды и который доламывали на каждой репетиции. В основном, я его и ломал. Я выводил звук микрофона до такой степени, что он в итоге начинал фонить и почти что лопаться в моих руках, что доставляло мне неописуемый кайф.

СТИВ ДЖОНС: Будучи подростком, я четырнадцать раз был задержан полицией. Полтора года я ходил в исправительную школу, однако ни разу не попадал в тюрьму. Большинство преступлений я совершил в возрасте до семнадцати лет. Однажды меня задержали за кражу оборудования. Но как только тебе исполняется восемнадцать, за кражи наступает уголовная ответственность и ты рискуешь оказаться в тюрьме. Будучи участником Sex Pistols, я не мог позволить себе воровать, потому что непременно попал бы в тюрьму, что автоматически исключило бы меня из группы.

ДЖОН ЛАЙДОН: Стив оставался на репетиционной базе, арендованной Малкольмом. Пол жил с матерью и отцом. Я был сквоттером на пару с Сидом в Хэмпстеде. В какой-то момент все это меня порядком достало, и тогда Малкольм нашел для меня квартиру на Кингс Кросс. Я переехал, как, собственно, и другие сорок человек.

Я не люблю одиночество. Я люблю компании, искренне. Именно в это время парни в тяжелых ботинках и все прочие шайки из Финсбери Парка, в котором я вырос, начали меня любить и уважать. Никогда ранее они этого не делали. Они всегда считали, что мы долбанутые, однако в какой-то момент начали зависать с нами и даже предлагать бесплатные напитки. Но кого это волновало?

Так что я держался особняком, подальше от других Pistols.

Но чего они хотели от меня? Ведь что Pistols, что Малкольм – все они без конца ходили на вечеринки! Они общались с Эндрю Логаном и кем-то там еще. Меня туда не приглашали, и что я должен был делать? Сидеть дома и смотреть телевизор? Да клал я на это все. Я слонялся по городу со своей компанией. Если бы им это пришлось не по нутру, то да, плохо дело. Однако вскоре мне стало абсолютно по барабану, что они думают.

СТИВ ДЖОНС: Я был проституткой в штанах. Я постоянно ходил и искал, кого бы поиметь. Когда я был ребенком, до меня однажды пытались домогаться, и это сыграло свою роль. Мне было нужно, чтоб меня кто-нибудь уложил в койку – тогда я чувствовал себя нормально. Некоторым людям постоянно нужно самоутверждаться. Например, Джон любил всем рассказывать, какой он замечательный. Я уверен, что если бы я сказал ему что-то подобное, ему бы это не понравилось. Он был аутсайдером, и я тоже, только в группе, по собственному выбору и желанию. Я не считал себя слишком коммуникабельным человеком, и после концертов предпочитал оставаться один.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мы четверо редко вели себя как друзья.

С самого начала репетиций я выходил в туалет – или говорил, что мне нужно выйти, – а сам становился у двери и слушал. Я слышал их разговоры обо мне: «Придурок! Телка!

Невыносимый!» Затем они выходили, садились в чью-нибудь тачку и бросали меня.

Я сам возвращался домой в поезде, так происходило раз за разом, и потому я был аутсайдером.

Причина, по которой я подвергся остракизму, заключалась в том, что Малкольм хотел, чтобы у меня сложился образ «загадочного человека», чего я, конечно, не хотел. Это предполагало бы, что я не должен появляться где-либо с группой. Это было несправедливо, потому что люди жаловались, что они никогда не видели Джона. Меня никто не должен был знать. Помимо этого, Стив,

Пол и Малкольм знали друг друга намного дольше. Я был новым парнем. Они уже сформировали свой узкий круг и не собирались освобождать в нем место для кого-то еще, особенно для такого куска дерьма, как я, который по их дебильным правилам не играет.

В своей книге Глен утверждал, что все, что я когда-либо говорил ему, было: «Иди на хрен!» Это правда, Глен. Иди на хрен. К его сожалению, едва ли он понимал это в прямом смысле. Я посылал его постоянно, беспрерывно. Однако к его чести я должен сказать: Глен был единственным, кто, в отличие от остальных участников банды, пытался установить хоть какой-то контакт со мной, но я полностью игнорировал все попытки, потому что презирал его.

Он был никаким, жеманным, прилизанным, рафинированным. Он никого не хотел обидеть, он просто хотел, чтоб все его любили, а еще – хорошо проводить время.

Я не имел ничего общего с музыкой Sex Pistols. Я не мог играть.

Я не понимал, что они делают. Процесс настройки инструментов для меня был пустой тратой времени, это меня бесило. По прошествии лет я стал больше интересоваться музыкой. Я действительно прикипел к ней, чего раньше со мной не было. До того времени создание музыки для меня не имело значения, хотя многие считали, что у меня есть музыкальный вкус. Но только не Стив и Пол. Прежде всего, Малкольм. Я практически не представлял себе, какого мнения обо мне группа, за исключением тех моментов, когда я подслушивал за дверью. Но многие, возможно, и понимали, что на меня можно посмотреть и под другим углом. Если бы Pistols выбрали какое-то другое направление, вы бы сегодня ничего о них не знали. Я не хвалю себя. Они просто настолько сильно отличались от меня, что наша экстремальная разница создала в конечном итоге такой взрывной микс. Мы ничего не планировали, просто так вышло. Элемент хаоса стал частью нашей славы.

Я всегда писал лирику и настаивал на этом праве с самого начала. Моих коллег это бесило. «Глупые песни о любви», которые я, по их мнению, должен был петь, я просто не мог исполнять.

Я не верю в такую любовь. Есть очень мало песен, где поется о настоящей любви. В основном то, о чем поется в этих композициях, – это не любовь, это опиум для масс, а точнее, обман на ранней стадии. Они писали песни с такими строчками: «Я хочу, чтобы ты знала, что я люблю тебя, детка, я хочу, чтобы ты знала, что мне не все равно!» Я не хотел иметь с этим ничего общего, поэтому я изменил текст на: «Я хочу, чтобы ты знала, что я ненавижу тебя, детка! Я хочу, чтобы ты знала, что мне все равно! Я так счастлив, когда тебя нет рядом, я так рад, когда тебя нет рядом!» Кажется, что наоборот все гораздо лучше.

Глава 7

Мертвая тишина. Саммит Джона и Пола

ПОЛ КУК: Глен Мэтлок посетил Колледж Святого Мартина и организовал там наш первый концерт в ноябре 1975 года. Мы репетировали по дороге туда и тащили в автобусе аппаратуру по Чарлинг Кросс Роуд, прибыв на место примерно в шесть пополудни. Мы настроили аппаратуру и играли примерно двадцать минут. Полный хаос. Никто из нас не знал, что мы делали, мы очень нервничали. Мы исполнили кавер-версии на песни No Lip, Satellite, Substitute, Seventeen, What you gonna do about it? Мы все тогда еще учились играть.

ДЖОН ЛАЙДОН: Не было ни единого хлопка.

КУК: Люди кричали, чтобы мы убирались со сцены, потому что они хотели своего «Базуку Джо». Мы чуть не подрались с ними. Они думали, что мы какие-то невменяемые, из-за нашего внешнего вида.

ЛАЙДОН: Аудитория никогда не видела ничего подобного. Они не могли понять, откуда мы взялись, потому что мы абсолютно не выглядели как стандартная поп-группа, мы противоречили всему, что они знали. Быть может, Адам сегодня, оглядываясь назад, воспринимает все произошедшее как нечто очень милое, заявляя, что, увидев нас и услышав нашу игру, он распустил свою собственную команду, но на самом деле он был очень зол и раздражен из-за нас. Собственно, мы бесили многие команды.

К примеру, Адам Ант был крайне озлоблен, потому что потратил уйму времени на пошив этих глупых серебряных пиджаков.

КУК: Мы не были красавчиками. В этом-то и состояло наше главное отличие от всех остальных.

ЛАЙДОН: Мне было на это абсолютно наплевать. Мы выступали не ради чьей-то любви.

КУК: Для 1975 года это было более, чем экстравагантно. Нужно понимать, каким было то время и какая там была обстановка. Все было таким обычным, заезженным, банальным.

ЛАЙДОН: Все было так по-английски. Никто никого не хотел оскорблять, и каждый выражал свое сожаление как мог, все постоянно стонали, как все плохо, но никто ничего не хотел делать.

Если ты решаешь высказать свое мнение, то оно обязательно кого-либо оскорбит, а это так не по-британски, с этим непременно нужно бороться. Откровенно говоря, если сегодня посмотреть на Великобританию, то все так и случилось – они опять хотят быть милыми и замечательными.

КУК: Мы выступали в колледже на разогреве у хиппи-банд. Мы не слишком часто играли на концертах, потому что нас не особо жаловали. Мы выступали инкогнито в таких местах, как «Холборн» и Центральная школа искусств и дизайна. Концерт в «Холборне» организовал друг Глена, Эл МакДональд. Затем были «Финчли», Колледж королевы Елизаветы, Школа искусств Челси, «Числхерст Рэй вен», «Сэйнт Элбэнс», «Элдгэйт» и «Кенсингтон». Но все это были всего лишь тренировочные концерты перед Рождеством 1975 года. Самое интересное, что люди реагировали на нас, где бы мы ни были. И чаще всего реакция была положительной.

ДЖОН ГРЭЙ: Среди аудитории всегда были два типа фанатов. Были те, кто воспринимал концерт как развлечение, чаще всего разные девчонки, симпатичные пустышки. И были те, кто воспринимал наше творчество таким, какое оно было – как очень мощную рок-музыку. Первые концерты группы были очень напряженными. На всякую ерунду времени просто не было. Глен был нашим «рабочим музыкантом», он был занудой, но благодаря ему группа вовремя начинала, вовремя заканчивала и играла в такт. Джон мог начать сходить с ума, если все вокруг было стабильно. До той поры, пока у него был якорь, за который он мог зацепиться, он мог позволить себе сходить с ума. Если все начинали ехать крышей, наступал бардак. Кроме того, нужно учесть тот факт, что Стив и Глен были далеко не из импровизационной школы. Хаос вполне приемлем в джазовой интерпретации. Но в случае с кретинами, лабающими как попало и пытающимися выглядеть дерзко, это все как минимум смешно.

ЛАЙДОН: Нам всегда было страшно играть на этих фестивалях. Страх был обоснован тем, что все это для нас было новым. Однако так все получалось куда лучше, чем если бы мы тратили минимум шесть месяцев, практикуясь в студии, – просто выходишь, играешь, и ты музыкант. Все наши навыки игры мы получили на живых выступлениях.

По-другому это просто не работает. Именно в этом и заключается проблема большинства современных групп. Они слишком уж гонятся за совершенством.

КУК: Было много таких концертов, когда мы только начинали играть, а нас сразу просили удалиться.

ЛАЙДОН: Обычно для «разогрева» все складывается так, что чем он дерьмовее, тем лучше для хэдлайнера. В нашем случае то, что мы были такими стремными, в действительности было круто.

У нас было то, чего не было у всех прочих, – энергия, легкость, открытость, честность. Нам было плевать, что о нас думали люди, потому что то, что мы говорили, и то, как мы себя чувствовали, было для нас куда важнее. И иногда это становилось настоящей угрозой. Так, мы появились на парочке вечеринок Эндрю Логана. Ранее мы там уже играли один гиг, примерно несколько месяцев назад. Второй раз я объявился на вечеринке, на которую меня не приглашали. Малкольм позвонил домой моему отцу, пока я торчал в пабе через улицу. Когда я прибыл на вечеринку, Малкольм внезапно решил, что это была плохая идея, потому что Вивьен не хотела меня там видеть. Я понятия не имел, что там за вечеринка и в чем вообще дело, но меня туда не пускали. По их мнению, я был неприятным парнем, потому получил от ворот поворот. Малкольм и Вивьен явно мутили воду. Они хотели, чтобы я сохранял таинственный образ. Но это было полное дерьмо, потому что сначала Малкольм мне позвонил и пригласил, а потом они вдруг решили, что мне не стоит заходить. Он даже не подошел к двери.

КУК: Концерт в «Марки-Клубе» в феврале 1976 года с Eddie and the Hot Rods был переполнен энергией от нервного перевозбуждения. Они думали, что будет круто пригласить Pistols на их мероприятие, потому что полагали, что у нас с ними есть что-то общее.

ЛАЙДОН: Насколько я тогда понял, Eddie and the Hot Rods демонстрировали на концерте творчество и умения для звукозаписывающей компании. Они знали, что у нас уже есть репутация, и хотели, чтобы мы были там. «Конечно, вы можете использовать наши мониторы». Так как у нас никогда не было своих мониторов, нам приходилось полагаться на оборудование других групп, и если вдруг им что-то не понравится, то тебе крышка. Если ты не слышишь, что ты играешь, считай, что ты провалился. Но когда наступило время непосредственно самого концерта, выяснилось, что мониторы выключены. Я называл это технической неполадкой, саботажем, ошибкой и весьма не одобрял. Тогда-то для Eddie and the Hot Rods все и покатилось к черту: я проткнул динамик монитора микрофонной стойкой.

КУК: Группы типа Eddie and the Hot Rods думали, что смогут организовать крутую движуху, и хотели, чтобы все банды собрались под одной крышей. Но мы были очень эгоистичны и считали себя выше всех остальных. Это другим группам нравилась идея объединения, движения, тусовки, но не нам.

ЛАЙДОН: Eddie and the Hot Rods были для меня образцом всего того, что я не люблю в живой музыке. Вместо того, чтобы противостоять аудитории на огромном стадионе, они предпочитали ограничиться игрой в пабах. Они сплошь состояли из денима, непонятных рубашек и длинных волос и тем самым нагоняли тоску. Они выглядели ужасно и как пустое место… как Nirvana! Тогда все так выглядели. Потому меня и раздражает, даже спустя пятнадцать лет, когда я слышу, что на группы подобного плана повлияли Sex Pistols. Мы не могли никак на них повлиять. Где-то они что-то недопоняли. Если ты слушаешь Sex Pistols, то ты точно не носишь унылую форму и не выглядишь безлико. Вся наша группа – это индивидуальность. Будьте личностями, черт вас возьми! Группа Sex Pistols всегда отличалась от всех прочих – мы были по-другому одеты и при этом никогда не отказывались от своей индивидуальности, только чтобы быть Sex Pistols. Это и сделало нашу группу такой, какая она есть, – разница, отличие, особенность.

ГОВАРД ТОМПСОН: Влияние этой группы невозможно как-то измерить – они дали огромный силовой толчок многим стилям и направлениям, которые существуют сегодня. К примеру, таким группам, как Fugasi, Riot Grrrl, Bikini Kill… существенная политическая осведомленность сегодня помогает идти в ногу со временем группам, которые все делают сами, создают свои лейблы, взимают лишь по пять долларов за свои шоу, удерживая ценовую политику таким образом, что их аудитория может себе позволить следовать за ними. В этом определенно заключается революционное влияние Pistols.

КУК: В апреле 1976 года мы поддерживали группу The lOlers, которая в итоге превратилась в The Clash. Они были еще одной группой из паба типа Hot Rods, Ducks Delux и Regulator.

Все тогда были как из одной пробирки. А мы не хотели становиться такими же. Мы хотели пробиться и стать лучше и больше, значимее.

Мы не хотели ходить и умолять: «Пожалуйста, любите нас!» Мы также не хотели играть в пабах всю оставшуюся жизнь. Люди залезали на сцену, спрыгивали обратно – и совокуплялись с нами…

ЛАЙДОН: Эти группы обычно появлялись потому, что их участники думали, что они могут делать это лучше. Наша фан-база образовалась слишком рано, хотя сначала и была небольшой. Первые туры, в частности, в Северной Англии, были для нас настоящим кошмаром. Ближе к северу они не могли принять нас, настолько примитивной была публика. Мы путешествовали по северу в такие места, как Бэрнслей и Сканторп. Все эти концерты заканчивались драками. Любая реакция толпы, даже агрессия, ненависть, попытки воспротивиться – что угодно лучше, чем умеренные аплодисменты. Некоторые из своих лучших гигов Sex Pistols сыграли в леденящей тишине. Однажды мы были хэдлай-нерами на концертах в Северной Англии, где-то на дискотеке, на которой какие-то ребята пели свои слащавые поп-песенки. Затем вышли мы и выступили. Это было потрясающее чувство – услышать полнейшую тишину после того, как вывалить на слушателя ушат грязи. Это был самый громкий звук на этой планете. Ничего. Тишина, абсолютная и мертвая, умолкли даже разговоры на баре.

ГОВАРД ТОМПСОН: Sex Pistols хотели сломать все стереотипы, разрушить стены и изменить лицо музыки. И я был свидетелем первой такой попытки.

Постоянно были драки. Я никогда ранее не видел ни одной группы, спрыгивающей со сцены и присоединяющейся к драке в зале. Это было нечто.

На сцене Sex Pistols были безумно хороши. Джон был дерзок, постоянно сплевывал слизь между песнями и был очень циничен. Он пытался спровоцировать у аудитории реакцию на него. Он был как красная тряпка для быка. Стоит отметить тот факт, что в зале было от семидесяти пяти до ста человек.

КУК: После концерта они подходили к нам и говорили, что думают о нашем выступлении. После шоу мы шли в свой автобус, измотанные, и обнаруживали, что шины спущены.

ЛАЙДОН: К нам относились как к ублюдкам-кокни. Но, конечно, мы не поощряли подобное. Я даже не подозревал такую чепуху. В группе я был вовсе не поэтому. Sex Pistols никогда не поддерживали какие-либо разделения в Англии. Стоит помнить, что подобные вещи всегда отражаются на настроении британцев, которые тогда имели весьма провинциальный подход ко всему. Один город презирал другой. Они враждовали как два полноценных государства. Для них мы были грязными, порочными, мерзкими лондонцами, купавшимися в деньгах.

«Вы, наверное, чертовски богаты, правда?!» «С чего вы взяли?» «Вы из Лондона!»

Никто не появлялся на наших концертах в северной части страны, потому что за пределами Лондона мы были новичками.

В клубе можно было увидеть человек тридцать поддатых ребят, швырявших всякое барахло в сторону сцены. Я помню Скарборо, потому что нам сообщили, что кто-то из местных собирается прийти набить нам морды. Они бросили в нас несколько стаканов, а охраны, конечно, не было. Я помню, как стоял на сцене и провоцировал их, но к нам они не выходили.

КУК: Малкольм просто предоставил нам автобус и отправил нас на север – как и Нила Стивенсона, тур-менеджера и водителя группы. Оглядываясь назад, я должен сказать, что в принципе организовывать эти концерты не стоило. Ничего, кроме злобы и агрессии людей, мы не получили, вдобавок наша машина постоянно ломалась.

ЛАЙДОН: Но какая у нас была альтернатива? Мы играли в ужасном клубе в Манчестере, где толпами тусовались фанаты футбола. Free trade hall люди посещали куда реже. The Buzzcocks были хороши, если не считать их комичности. Они тогда еще только начинали. Но они не были подражателями панка, у них был свой жанр, в котором они прекрасно работали. Я люблю их, потому что они напоминали «Капитана Бифхарта». Я подумал: «Ха! Это вполне себе здорово. Плохой шуткой до концерта было дать два яблока и банан Питу Шелли».

КУК: Йен Кертис и Моррисси объявились с приглашением. The Buzzcocks играли в качестве поддержки. Говард Девото позвонил Малкольму и пригласил нас на концерт. Позже выяснилось, что за пределами Лондона были люди, которые уже видели нас ранее, и некоторых из них зацепила наша деятельность. С оборудованием у нас всегда все было в порядке. Это никогда не было проблемой. Стив очень ловко умел добывать все, что нужно. До того, как в нашей группе появился Джон, мы постоянно крали оборудование. Мы были очень бедны и не могли себе позволить купить его. Другого пути играть в группе и вообще учиться играть у нас не было. Стив тогда был клептоманом, и тратить деньги на оборудование не представлялось возможным. Он зарабатывал на жизнь воровством. У нас было все, что нужно, даже ударная установка. И ловили нас всего один или два раза.

ЛАЙДОН: Все это впечатлило меня с самого начала. Я даже думал, что это круто – истекающие кровью преступники, репетирующие над пабом. Я проходил через это, собирал это оборудование… Ага, этот микрофон мы взяли из… так, а эти тарелки взяли оттуда же. Отлично! Все это меня веселило. Никто другой не делал ничего подобного. Ни у кого не было такого запала и такой энергии. Все, что только не было прибито гвоздями, моментально оказывалось в нашем грузовике. Через неделю после шоу с Hot Rods мы выступали как разогрев Screaming Lord Sutch на концерте в Хай-Уиком. Это был один из самых смешных концертов в нашей жизни, мы словно наблюдали, как какой-то придурок вылезает из своего гроба. Мы находились в глубине зала. Они расстроились, потому что мы переломали их оборудование. Они не дали нам ни провести саундчек, ни поставить ударную установку. На самом деле, если группа заранее воспринимает тебя неправильно, то никакого хорошего отношения ждать не придется – и по сей день так.

КУК: Джон просто стоял на краю сцены и путался в людских волосах и руках. Странно, что его не убили, потому что к этому были все предпосылки. На всех наших концертах были драки, и Джон только подначивал окружающих. От людей он получал то самое агрессивное отношение, которое работало в оба направления.

Его спрашивали: «Почему у тебя короткие волосы?» Они не могли понять этого и бесились.

ЛАЙДОН: Когда ты на сцене, не имеет значения, любишь или не любишь ты насилие, – ты просто сталкиваешься с тем, что есть, потому что ты на сцене.

Никто не может приказать тебе спуститься или спрыгнуть. Если ты сдаешься и включаешь заднюю, то проваливай со сцены окончательно. Моя роль была чисто оборонительной.

Не нравится, что я там ору, пою, визжу – вали в бар и сиди там.

КУК: В Хай-Уиком некий парень по имени Рон Уоттс увидел нас и предоставил нам резиденцию в клубе «СтоКлаб». Он продвигал концерт Screaming Lord Sutch. Ему нравился хаос, который творился на концертах, и он думал, что если добавить безумия в этот коктейль, то будет весело. Рон Уоттс был старым стреляным воробьем. Мы напомнили ему своим концертом, как именно должна выглядеть музыкальная сцена. Все закончилось тем, что нам запретили вход в «СтоКлаб», потому что они перестали проводить масштабные панк-фестивали. Там было много случаев насилия, которые даже не были связаны конкретно с нами. Сид разбил стекло, и девушка получила осколок в глаз. Пресса раздула из этого целую историю.

ЛАЙДОН: Я так и не добился правды об этом инциденте. Знаете, как работает пресса в Великобритании: кто-то что-то сказал, услышал, и вот вам, пожалуйста, сенсация. Первое слово об инциденте – оно же и последнее. Никакой девушки не было, она так и не объявилась. Может быть, вся эта ситуация изначально была полным бредом. Упомяни парочку известных имен в центре какого-нибудь скандала, и смотри, как дерьмо хлещет фонтаном. Была еще легенда о Шейне, который откусил себе ухо на концерте. Но это полная чушь и ложь. Шейн Макгоуэн приходил на наши концерты и постоянно следил за нашим творчеством.

Он был в майке с государственным флагом Великобритании[30]. Когда он присоединился к The Pogues[31], то выторговал ее за триколор. Так забавно. Так постоянно и происходило – национальный обмен. Выпивка была важной частью жизни Pistols, потому что, когда мы пили, большая часть нашей аудитории раздражалась до предела.

Выпивка была дешевой, как и сульфат амфетамина. Тогда люди любили догоняться кто спидами, а кто алкоголем. Это было прекрасное сочетание. Тебя вечно швыряло по шкале настроения – от экстаза до полного непонимания происходящего. Мне кажется, именно в таком состоянии и нужно посещать панк-фестивали.

Но тогда же и наступает тот момент, когда группы-подражатели начинают перегибать палку, бросая стаканы и пытаясь «перепистолить» самих Pistols. Фанаты не понимают этого и перестают воспринимать тебя. Среди нас любителем переборщить был Сид. Он вечно пытался «перероттенить», «переджонсить», «перекукать» в каждом аспекте. По мне так это полная дичь.

КУК: Малкольм решил, что у Сида правильный имидж. В первые дни, когда мы репетировали, Сид был таким, как надо. Он быстро учил песни и мог играть. Мне кажется, самые лучшие гиги Pistols проходили тогда, когда Сид впервые присоединился к группе. Тогда он очень хотел изучить бас-гитару.

ЛАЙДОН:У Сида был отличный имидж. Он стоял в углу, играл и при этом был угрюм. Это работало. Позже он выходил на середину сцены, стоя перед людьми, и забывал ноты.

Мне кажется, единственная причина, по которой он оставался в группе, – это Малкольм. Стив и Пол вовсе не хотели, чтобы все продолжалось так и дальше. И я не хотел. Но я чувствовал себя ужасно, потому что в группе был мой товарищ. Именно я выдвинул его кандидатуру. Я и не предполагал, в какого бесполезного монстра он позже превратится.

КУК: Концерты, проходившие в марте 1976 года в «СтоКлабе», были отличными, потому что были регулярными. Все группы начинали именно там, потому что это был клуб для панков. Мы могли полагаться на этот клуб каждую неделю как на постоянное место выступлений. Полагаю, что именно с этого и начинается панк-движение. Мы были в шоке, когда начали устраивать концерты и вдруг обнаруживали целые очереди людей у входа, одетых в безумные наряды и с безумными прическами. Мы не знали, откуда они вообще взялись. Билеты на концерты всегда были распроданы. Пожалуй, мы все делали правильно. Мы играли каждый вторник. В то время многим людям очень хотелось попасть на панк-шоу. Многие просто объединялись, чтобы сыграть в этом клубе.

БИЛЛИ АЙДОЛ: Джонни носил красный джемпер с разрезами по бокам и маленькие солнцезащитные очки. Стив Джонс был худощавым и в футболке с дырками для сосков. Меня всегда впечатлял Глен Мэтлок, он был отличным бас-гитаристом. Несмотря на все, что о нем болтают, я считаю, что то, как именно он создавал музыку и держал ритм, было фантастикой.

ГОВАРД ТОМПСОН: Однажды я болтал на баре со своими приятелями. Мы обсуждали панк-музыку, которая тогда только-только зарождалась. Мне казалось, что в любом жанре музыки должна быть некая дисциплина. Как только я произнес слово «дисциплина», парень, стоявший в двух шагах от меня, внезапно вскрикнул: «Дисциплина?! Какая дисциплина, идиот, нахрен она нужна?»

Именно Джонни Роттену я сказал следующую фразу: «Что ж, может быть, конкретно тебе дисциплина и не нужна, но если ты хочешь, чтобы твое музыкальное направление пошло дальше в развитии, придется кому-то все организовать так, чтобы люди могли воспринимать это как модное течение и получать от этого удовольствие!»

Мы болтали еще пару минут, потом Джонни ушел, а я почувствовал себя занудой, подумав о том, что звучал, как папаша. Поэтому я заткнулся и продолжил пить. Так состоялась наша первая встреча.

ЛАЙДОН: По средам у нас было выступление с Марко Пиррони, Сидом и Сьюзи. Я называл их Цветами Романтики. Они были последователями, копиями. Но мы были довольны тем, что видели в «СтоКлаб», потому что тогда не было какой-либо клишированной униформы для панков. Не было инкрустированных металлом кожаных курток и ирокезов. Все это появилось позже.

КУК: В основном, они были толпой, которая ходит в гей-клубы. Бывшие соулбойз, а также соул-девчонки, бывшие фанаты Roxy Music, Дэвида Боуи или глэм. Все, кто не учился в колледже.

Сложно объяснить, но в то время студенты колледжей были очень высокомерны и вели себя как члены королевских семей. В эпоху Sex Pistols они стали поколением снобов.

Они восторгались собой, вели себя высокомерно на хиппи-фестивалях, никогда не приобщая себя к обычным людям. По их мнению, они знали, как спасти мир, и нам стоило их ценить. Забавно, потому что Малкольм, будучи выпускником колледжа, имел черты отрицательного персонажа. Он и все его Джеймсы Рейдсы. У меня с ними возникали конфликты. Они пытались делать так, чтобы Pistols имели характер студенческой группы. Опять-таки, они принимали за нас решения и пытались сказать нам, что нам нужно делать. Но мы все же делали то, что считали нужным, а все заслуги они раз за разом приписывали себе. На самом деле мы спокойно могли обойтись и без них. Меня очень раздражают люди, которые крутились вокруг нас. Они придавали себе такую значимость и такую причастность ко всему тому, что относится к Sex Pistols. Они всерьез думают, что если бы не они, то нашей группы не было бы. Джейми Рид, Буги Тибери, Малкольм, Дэйв Гудман – все они были одинаковыми. Если они были такими важными, то почему сами тогда не выступали на сцене? Когда мы закончили школу, никто из нас не планировал играть в группе. Вообще проталкивать куда-то группу было последним из того, что мы хотели. Плюс, между Джоном и Гленом была вражда.

ЛАЙДОН: К концу апреля 1976 года у меня с Гленом случился большой конфликт в Нэшвилле. Я не мог выносить примитивное отношение Глена ко всему. Он просто хотел быть классным и никого не обижать. Но проблемы решаются не так. Если ты будешь играть в игру таким образом, ты никуда не придешь. Так ничего не решается, а ты сам выглядишь глупо. Он был парнем, который звонил маме после концерта и говорил, что все прошло хорошо. Помню, как сильно меня это раздражало. Я своему отцу не звонил. Всегда ставил его перед фактом.

КУК: Он узнал о нас после шоу «Билл Гранди».

ЛАЙДОН: Оба гига в Нэшвилле были просто кошмарными. Во время первого произошел конфликт с Гленом и драка в зале. Вообще драки стали символом панк-рок движения тех лет. Люди падали, бились, Вивьен тоже лупила каких-то девушек. Фотографии, на которых запечатлены эти драки, показывают их даже в худшем свете, чем было на самом деле. Это была кучка глупых дерущихся стерв. А во время второго концерта произошел конфликт между мной и Полом. Я даже не помню, из-за чего мы поругались, но мы реально громко орали друг на друга. Затем поднялся занавес, мы перестали драться и вышли на сцену. Второй концерт прошел отвратительно. Затем я пришел к Малкольму и заявил: «С меня хватит!» У меня не было денег. Мне было негде жить. Все это меня порядочно задолбало. Все деньги с концертов уходили на покрытие расходов. Двадцать или пятьдесят фунтов, которые ты фактически вымаливал, не стоили всего этого. Иногда клубы и бары были переполнены, а мы просто выходили, отыгрывали и уходили. Я возвращался домой на метро вместе со своими слушателями. В моем представлении жизнь исполнителя должна быть другой. Черт побери, с нашей репутацией это было достаточно опасно. Я не думаю, что найти нам какой-либо автомобиль после концерта было невозможно. Было полным-полно людей, у которых были машины.

ГОВАРД ТОМПСОН: После того как я впервые увидел Sex Pistols в Нэшвилл Румс, я покинул их концерт с тысячей непонятных мыслей в голове. Я просто увидел что-то, чего раньше не видел.

КУК: Мне очень понравились концерты в Нэшвилле, особенно второй. Мы играли его уже с надеждой снять клуб под приватную вечеринку. Это был хороший концерт, потому что у нас была собственная звуковая система. Все получалось гораздо лучше, когда мы сами контровали ситуацию. Мы могли организовать концерт и сами его провести. У нас были мониторы, которые работали. Мы были расслаблены и играли хорошо. Мы нравились толпе. Концерты, которые мы организовывали сами, – «СтоКлаб», «Нэшвил», «Скрин он зэ Грин» – всегда становились лучшими шоу.

ЛАЙДОН: Глен говорил мне что-то вроде: «Лирику на God Save the Queen нужно переписать!» Потому что его маме эта песня не нравилась. Когда со мной кто-либо говорит подобным образом, я сразу перестаю его слушать.

Я не вступаю в дискуссии по таким вопросам. Также в апреле 1976 года мы выступали в «Эль Пэрэдайс», маленьком тесном клубе на Брюэр Стрит в Сохо. На концерте было около десяти человек. Я тогда споткнулся о софиты, которые обычно должны висеть над сценой, но в тот вечер почему-то лежали на сцене.

Я не видел, что я делал, потому споткнулся, ударился и обжегся.

У меня до сих пор есть шрам от этого ожога.

СТИВ ДЖОНС: Стриптиз-клуб «Эль Пэрэдайс» в Сохо был кошмарным местом – стриптизерши были жирные, уродливые. Малкольм разобрался с этой проблемой. Так, в наших шоу были стриптизерши, которые выходили до нашего выступления и после.

КУК: Для выступления это место было просто отвратительным. Оно было очень маленьким и очень шумным. У нас все заканчивалось тем, что мы обязательно что-нибудь ломали. Внезапно появились мальтийские парни, которые жутко переживали, что мы разнесем все к чертям.

ЛАЙДОН: Они стояли перед сценой, смотрели на нас и кричали: «Уберите свое дерьмо со сцены!» А ведь это место было, по сути, просто каким-то магазином. Самая забавная ситуация приключилась наверху, на крыше паба. Они не хотели, чтобы мы поднимались туда в течение дня. Мне удалось однажды подняться со Стивом, и мы ворвались в комнату, которая находилась наверху. Прямо в центре стоял голый деревянный стул, похожий на трон. К нему были прикреплены ленты, ремни и прочие странные орудия пыток – вещи, которые были созданы не для таких мест, как этот клуб. Я стащил некоторые ремни и плетки, вследствие чего главной причиной возмущения мальтийцев стал именно я: «Где наши плетки, придурок!»

КУК: Прежде чем выйти на сцену, нам постоянно приходилось искать Стива. Часто мы находили его в гардеробе с какой-нибудь отвратительной девкой. Стив был помешан на сексе больше, чем кто-либо другой из участников группы.

ЛАЙДОН: На тех шоу у нас не было проблем с командами, выступающими на разогреве. Концерты, проходившие в «Скрин он зэ Грин», были превосходными и очень забавными. Парень, который продвигал эти концерты, использовал в качестве рекламы безумные фильмы Кеннета Энгера[32]. Вся ночь проходила чрезвычайно весело. Эти фильмы изначально должны были быть извращенными, но в такой обстановке они начинали казаться смешными. Мне нравится, когда есть возможность посмеяться над чьими-то неудачами. Однако у нас сложилось впечатление, что жители Нью-Йорка воспринимают это слишком серьезно. Они придавали всему этому характерные черты произведения искусства. Меня же вся эта порнография исключительно развлекала.

Не понимаю, как люди могут воспринимать данные вещи как-то иначе, кроме как развлечение.

КУК: «Скрин он зэ Грин» был маленьким кинотеатром на севере Лондона, который мы арендовали. Малкольм знал владельца этого клуба, и там они проводили ночные показы кино. Они согласились дать нашим небольшим панк-группам сделать общий концерт на их территории, внедрив немного хаоса. The Slits тогда играли с нами.

ЛАЙДОН: Я помню, как Вив Альбертин из The Slits одолжила мне свадебное платье, которое у нее было. После всего действа я вышел посмотреть, что происходит, в зеленом парике и свадебном платье: «О, привет, Джон!» Но всем было пофигу. Как так-то? Это дает четкое представление о том, насколько либерально там ко всему относились. Позировать и что-то из себя строить не было никакого смысла. В итоге я мог расслабиться только в гостях у других людей. Я не мог выходить в такие места в течение дня. Единственным реальным клубом, в который я всегда ходил, был «Рокси или Луи» до того, как это стало модным. «Луи» раньше был лесбийским баром, и они не доставили бы вам хлопот. Не было никаких других клубов, в которые мы могли бы пойти в то время. Если брать меня и уровень моей социальной жизни и взаимодействия с людьми, то это должен был быть клуб с парочкой отбитых проституток, лунатиков и придурков.

Я очень много переезжал и жил везде, где придется. А Стив и Пол в то время жили на Денмарк. Я тогда ненадолго переехал к Линде Эшби на Сэйнт Джеймс. Нам нравился Дом Парламента, а вечеринки, которые она устраивала, были очень веселыми. «Тори ЭмПис» я считал худшим вариантом. Я помню знаменитого политика Джона Стонхауса, который постоянно устраивал вечеринки. Он организовывал вечеринку в пятницу вечером, а в понедельник утром исчезал. Последний раз я видел его или кого-то похожего на него, стоящим в углу комнаты в костюме, курившим сигарету и вопрошавшим, где кокаин.

Наш интерес к политике в то время сводился к нулю. С той поры я изменился. Сегодня я слежу за политикой, потому что нахожу это увлечение крайне интересным. Но во время Pistols я был очень молод и даже не имел права голосовать. Я просто знал, что все куплено.

КУК: Затем были концерты во Франции и Скандинавии.

ЛАЙДОН:Сьюзи Сью была настоящим кошмаром, когда мы прибыли в Париж. Глупая девочка не носила практически ничего, кроме свастик и прозрачных лифчиков – и это в стране, которая когда-то была оккупирована нацистами.

Сцена в клубе, в котором мы играли, была абсолютно новая, и мы на ней были первой группой. Я чуть не сломал себе шею, потому что сцена подсвечивалась снизу, и когда ты выходишь, ты не видишь ничего вокруг. Когда освещение настроено именно так, это вредно для твоих глаз. А еще они использовали эти мигающие лампы-стробоскопы, которые сверкали по одному и тому же зацикленному шаблону. Сегодня у меня бывают эпилептические приступы, когда лампы мигают с определенной частотой. Это, конечно, сильно меня злит.

«Клуб де Шале ду Л а» в Париже был ужасным, собственно, как и французская аудитория. За последние восемь лет их отношение к артистам немного поменялось. Раньше это было примерно так: «Развлекай меня, холоп!» – это даже хуже, чем вели себя англичане, так как французы в принципе специфический народ. Поэтому

Билли Ай дол и Сьюзи «съехали», не желая дальше участвовать. Годами позже Билли сказал мне, что они хотели навестить нас и взять с собой девчонок. Однако девчонки бросили их и исчезли, явившись только через час и явно после секса. Знаете, почему?

У меня всегда были хорошие воспоминания о выступлениях в Скандинавии. Там у нас была безумная, крутая толпа. За нами всюду следовали парни-байкеры. Действительно крутая аудитория, которая все поняла с первого раза. Хотя они были немного старше нас, они все же интересовались музыкой. Они всегда хорошо проводили время и никогда не выделывались. Никогда не возникало таких проблем, как брошенный из какого-либо угла стакан. Они знали, что такое настоящее насилие. Обычно подобной ерундой со стаканами маются притворщики и придурки, а настоящие парни знают, что это – детский сад. Им не нужно было никому доказывать, что они – настоящие. Забавно, но большинство неприятностей в «СтоКлабе» приключалось именно тогда, когда мы там не выступали. Многие инциденты с нашим участием были слишком раздуты. Конфликт между Сидом и Ником Кентом был исключительно их личным делом, не имевшим отношения к публике.

КУК: Ник Кент пришел на репетицию, когда мы настраивали оборудование, и просто сыграл несколько композиций.

ЛАЙДОН: Я помню, что стычка Сида и Вубла с Ником произошла в «СтоКлабе». Возможно, они тогда просто пытались защититься, потому что Ник вел себя крайне высокомерно. Но у Ника Кента никогда не было никаких конфликтов со мной. Ранее он репетировал с группой и однажды заявил, что мне не стоит там появляться. Потом Ник всячески поносил меня перед прессой, поэтому когда я приходил на концерты, мне всегда было что ему сказать. Может быть, мы просто тогда вели дискуссию, которая была подхвачена Вублом и Сидом.

Конечно, круто, когда твой словесный понос одобряет сам Мик Джаггер, неприкосновенная рок-звезда.

Как-то раз он и его группа увидели нас по телевизору и сказали: «Эти парни играть не умеют!» Очень глупо и смешно со стороны Мика Джаггера заявлять, что Sex Pistols не умеют играть. Сегодня едва ли Rolling Stones как-то культивируются, не так ли? Они начали свою карьеру с прямо противоположной отправной точки.

Нам запретили вход в «Марки». Мы сами себе запретили «Нэшвилл». Это означало, что мы возвращаемся в пабы. Сколько бы там ни было людей, все равно это будет вонючий паб с пропитанным пивом ковром. «Нэшвилл» и «Марки» застряли в этих рок-н-ролльных клише. Большинство денег, которые мы зарабатывали на концертах, мы тратили на запись демо.

Однажды мы устроили концерт на Четвертое июля[33] вместе с будущими The Clash. Страммер отнесся к нам крайне плохо. Кейт Левен был в группе, и он единственный, кто пытался поддержать с нами приличный диалог. Берни Родс, экс-партнер Малкольма, тогда руководил ими, и это был их первый совместный концерт. Малкольм и Берни тогда конкурировали друг с другом, и Берни пытался сделать так, чтобы его группа противостояла Pistols и считала себя настоящими королями панка. Мне никогда не нравились The Clash. Они дерьмово писали песни. На середине концерта они уже, можно сказать, сдувались, потому что начинали сходить с ума с самого начала. Sex Pistols изучали динамику на сцене. За это я уважал Пола. Он мог контролировать темп. Страммер же все с самого начала делал на бешеной скорости и выдыхался. Это неправильно, потому что сказать что-либо на такой скорости просто невозможно. И спустя полчаса становится неприятно. Для меня The Clash звучали так, как будто они просто кричали, а что конкретно, они и сами не знали. Они выкрикивали какие-то модные слоганы, взятые то там, то сям, чаще позаимствованные у Карла Маркса.

The Clash представляли собой конкурентную группу, которая немножечко тащила все вниз. Но с нами ничего такого не происходило. Мы были просто Pistols. Мы никогда не причисляли себя к панк-движению. Мы видели себя как Pistols, и абсолютно никто из нас не был ни там, ни здесь. Откровенно говоря, мы нигде и не были с самого начала. Нам никто не дал какого-либо фундамента. Они просто пришли и присели нам на уши со своими заморочками. Рэт Скэбис и The Damned любили говорить что-то типа: «Моя группа лучше твоей!» Да, Рэт. Он был нашим туровым менеджером, когда мы были на гастролях. Сразу было понятно, что мы не суперзвезды, которых видно за сто миль на самом дальнем сидении зала. Однако многие, кто пришел после нас, сразу запрыгнули в этот вагон с дерьмом под названием «Я – лучший».

ГОВАРД ТОМПСОН: После первых четырех или пяти месяцев краткой истории Sex Pistols внезапно начали появляться все эти группы. Pistols изменили всю музыкальную сцену. Все начали делать то же, что делали Pistols.

ЛАЙДОН: Зрители сразу попали в те же старые ловушки. Я думаю, что с широкой публикой в принципе что-то не так, что им нужны какие-то идолы. Я – разрушитель идолов, и это делает меня невыносимым. Они хотят, чтобы ты стал богоподобным, им нужно, чтобы ты нес их идеологический груз. Это чепуха. Я всегда надеялся на то, что с самого начала четко дал понять, что я так же глубоко растерян, как и любой человек. Поэтому я делаю то, что делаю. По факту даже больше. Я не находился бы на сцене ночь за ночью, если бы не был так же растерян, как остальные. Если бы у меня были ответы на все вопросы, я бы не вовлекся во все это.

КУК: Я думаю, пресса только подогревала вражду между командами. Пресса относилась к Pistols с долей ревности: «А вот The Clash намного лучше, чем Sex Pistols, бла-бла, они проще», но причина, на самом деле, была лишь в том, что до нас было сложнее добраться, чем до них. Вот что привело к соперничеству. На самом деле мы не были единомышленниками. Мы общались друг с другом так или иначе, но лишь периодически. Группа The Damned была просто бандой, которая прыгнула в последний вагон за другими подобными коллективами. Другие группы исполняли полный трэш без перерыва в течение трех минут. То же можно сказать и о The Clash. Хоть они и были лучше, чем обычные мейн-стримные панк-группы, они продолжали в том же духе, и поэтому всегда были полностью измотанными на полпути до окончания своего сета.

КЭРОЛАЙН КУН: Три группы представляют три разные ветви панк-движения: личная политика Sex Pistols, серьезные The Clash, а также театр, лагерь и веселье группы The Damned.

ЛАЙДОН: Думаю, привычка плеваться на сцене пошла как раз от меня. Из-за проблем с пазухами я часто плююсь на сцене, но никогда – в толпу. Может быть, куда-то в сторону.

Однако пресса зацепилась за это, и на следующий день все уже думали, что плевки – часть имиджа и моды, потому всем надо плеваться. С этим уже ничего не поделаешь.

СТИВ СЕВЕРИН: Сьюзи однажды плюнули в глаз на концерте, и ей пришлось носить повязку в следующую ночь, потому что у нее случился конъюнктивит. Я не знаю, кто это вообще начал, но, вероятнее всего, Рэт Скэбис из The Damned. Это был кошмар. Мы были просто покрыты плевками, это было настолько отвратительно! Что самое смешное – никто ничего об этом не говорил. Это то, чего мы не могли понять. После первой песни Сьюзи всегда говорила: «Если вы не перестанете плеваться в меня, я спущусь и верну этот плевок с лихвой!»

КУК: Я всегда пытался стоять позади сцены, дабы избежать участи быть оплеванным. Один плевок пролетел мимо меня и скатился по стене. Это так отвратительно! Джон до сих пор сталкивается с этим, когда выступает вживую.

БОБ ГРЮН:: Отвратительно стоять на сцене, когда люди плюют в вас, а вы терпите, потому что в противном случае вы останетесь без денег. Группы рассказывали мне, что их фанаты общались с ними таким вот образом, – единственное, что они могли сделать, чтобы достучаться или дотронуться до исполнителей, – это плюнуть.

ЛАЙДОН: Только в Британии бывает так, что один козел выходит вперед и думает, что он все знает. Обычно это какой-нибудь могавк, такой, знаете ли, слегка отставший, который что-то там прочитал, но недостаточно, чтобы все понимать.

Что я помню лучше всего из нашего концерта в Лицее – нашего самого большого гига – так это то, что на шоу прибыла известная поклонница-группи из Америки. Она пришла в гримерку и заявила, что собирается добавить нас в свою коллекцию. «Серьезно? – спросил я. – Пошла отсюда нахрен!» Это было мое первое впечатление об американцах. Тогда они вели себя как стервятники.

КУК: Мы не выходили на сцену где-то до трех часов утра. Я не мог проснуться. Какая же это была тупость – выступление в три часа. Это же глубокая ночь. Совершенно идиотская идея выступать, когда на часах три утра.

ЛАЙДОН: Малкольм как-то раз пригласил нескольких американцев для нашего концерта в цирке в Манчестере. Сеймур Стейн и Лиза Робинсон были там. Там все было лучше организовано, чем в «Лессер Фри Трэйд Холл». Это был прекрасный зал, нам очень понравилось играть в Манчестере. Публика была просто отличной. Они хорошо принимали нас.

В Манчестере у публики не было предубеждений по отношению к нам, они любили нас за то, кем мы были. Они подхватывали энергию, вопреки всей той ерунде, которую несли НМЕ, Sounds, Melody Maker и прочие газеты. Как-то раз кто-то из них написал, что мы дебютировали с синглом Anarchy in the UK на том концерте. Очередной бред – нигде мы не дебютировали! Мы никогда не воспринимали это так. Если бы на тот момент у нас была другая песня, то мы сыграли бы ее, при этом не заявляя что-то вроде:

«А сейчас мы рубанем наш самый известный суперхит!» И мы не собирались потом еще три минуты трещать о том, какой он крутой. Мы даже появились в качестве гостей на ТВ-шоу с Тони Уилсоном. Это было наше первое появление на телевидении. Клив Джеймс работал над шоу в качестве помощника, который разогревал толпу. Он стоял посреди зала и пытался быть веселым. Он бросил в нашу сторону несколько оскорблений, а я незамедлительно ему ответил.

КУК: Ничего особенного не происходило. Джон ответил что-то, и все пошло как обычно. Питер Кук был с нами на том шоу. У него был новый альбом Derek and Clive. На нем была ругательная надпись, что совпало с нашим появлением на «Шоу Билла Гранди».

ЛАЙДОН: Клив Джеймс забавный парень, но тогда он вымотался. Рядом со мной и Питом Куком он фактически сдох. Опять же на сцене не было мониторов, но мы сделали все, что могли. Звук был плохой, и мы не слышали ничего из того, что играли. Это была игра наугад, но по той причине, что мы провели самостоятельно большое количество концертов, мы просто вслепую и вглухую прошли через каждый аккорд трека. Это было примерно как в Top of the Pops, когда группы просто имитировали игру, потому что ни черта не слышали себя. Все, что я слышал на том концерте, – это барабаны. Гитара и бас-гитара звучали так низко, что их было почти не разобрать. Все полагались на собственные усилия, и каждый сделал все, что мог.

Мы выглядели круто – и без прибамбасов из магазина Вивьен Вествуд.

КУК: Вивьен Вествуд в то время продавала большое количество топов из парашютной ткани, ремни, бандажи, обтягивающие брюки, рубашки с портретом Карла Маркса. Джон же делал собственную одежду. Три недели спустя после концерта Вивьен продавала их в своем магазине. Этим она и Малкольм, собственно, и занимались. Они таскали идеи отовсюду, откуда только можно.

И мы далеко не всегда наряжались в их тряпки.

ЛАЙДОН: Большинство северных изданий говорило, что мы просто манекены для шмоток и модели магазина Малкольма. Конечно, Малкольм этого не отрицал – ведь всем в его магазине заправляла Вивьен. Малкольм также думал, что писал все песни Sex Pistols. Вив продавала уйму барахла, которое либо где-то стащила, либо взяла у меня. И меня это злило. Я придумывал что-то новое, и вот уже через пару недель она штамповала мои тряпки в массовый оборот. И даже глазом не моргала ни разу, чтоб хоть как-то извиниться или почувствовать укол совести. Хотя многие из дизайнов Вивьен были очень круты, их главное преимущество было в том, что они были бесполые. К примеру, она создавала маленькие блузки для мужчин. Я помню эти маленькие рубашки с круглым воротом, однако больше всего мне нравился узор. Мне нравились вещи, которые бесили других людей, но абсурд не должен быть лишь во имя абсурда. Она шила тряпки для дискотек для очень богатых и модных ребят.

КУК: В конце концов пришел черед записи демо, поэтому мы отправились на студию, чтобы сделать первые наброски.

ЛАЙДОН: Дэйв Гудман помог нам с записью, потому что мы использовали его усилитель и мониторы в июле 1976 года. Он и его товарищ Ким были двумя парнями из Северного Лондона, которые собрали все оборудование своими руками. Именно так они и вовлеклись в сотрудничество с нами. Запись демо стала бартером, который мы совершали с людьми, катавшимися с нами в тур. Ранее мы нарезали три трека, включая Problems и Pretty Vacant с Крисом Спеддингом. Тогда иметь контракт со звукозаписывающей компанией было очень важно. Просто архиважно. Нельзя было существовать без гарантии того, что тебе заплатят. Нам необходимо было иметь свои записи в продаже. Кроме того, большое количество всех этих групп-подражателей уже были подписаны на лейблы, тогда как мы – нет. The Damned и пара других команд, объявивших себя панками, уже штамповали пачками свои записи. Pistols же в то время тоже было очень важно делать записи, чтобы обойти другие группы, потому как в противном случае мы бы отстали от всех прочих, как это произошло в свое время с Pretty Sings в шестидесятые, когда их обошли Rolling Stones. Все прекрасно помнят, что Pretty Sings были лучше, чем Rolling Stones. В этом и суть. Просто нужно делать следующий шаг и быть очень решительным.

КУК: Малкольм тогда испытывал финансовые трудности и знал, что нам необходима выгодная сделка. Нам нужна была приличная звукозаписывающая компания, чтобы мы могли состязаться со всеми группами, от которых отставали. Также нам нужен был хороший продюсер.

ГОВАРД ТОМПСОН: Многие люди боялись иметь дело с Sex Pistols. Еще не будучи группой с контрактом, они уже были сенсацией и «создавали» заголовки в СМИ просто своим поведением, будь то оскорбление представителя власти или «рыгаловка» в аэропорту. Пластинку такой группы принести домой маме было нельзя.

ЛАЙДОН: В тот момент задача Малкольма заключалась в том, чтобы подписать лейбл на договор с нами. Однако везде его динамили. CBS вышвырнули его прямо из здания в тот момент, когда он ждал решения.

Оно и понятно: последнее, чего мы хотели, – это подписываться на замшелый инди-лейбл. Но без лейбла мы снова опустились бы на дно, в рок-пабы, и никогда бы оттуда не вылезли. Что все-таки помогло «продать» нас лейблам – так это то, что их представители ходили на наши концерты и видели, насколько уникальная у нас аудитория. Это стало отправной точкой продаж, и так всегда и будет. Если ты играешь все те же старые песни перед той же аудиторией – это путь в никуда. Нельзя манипулировать толпой и снабжать ее какими-то крутыми фишками и плюшками специально.

Это должно происходить спонтанно. Схема ситуационистов здесь не сработает. «Купить» публику, покаты не сделал запись, нельзя. Посмотрите, что произошло с EMI, крупнейшим и сильнейшим лейблом на планете. Они просто сдулись. Они привыкли к группам в стиле Рика Уэйкмана и Стива Харли. Это было безопасно. Негатив и злобный перформанс были для них новинкой. Никогда в своей практике они не сталкивались ни с кем вроде нас. Ведь раньше они продавали пластинки Элвиса Пресли. EMI просто сами себе вырыли могилу теми деньгами, которые они вложили в нас.

КУК: Старички просто не смогли вынести тоттреш, который случился после «Шоу Билла Гранди». Люди типа Джона Рейда и Олд Грей Уисл Тест могли получить по голове от «верхушки». На этом все, и нас послали подальше. Отдел A and R в EMI вовсе не хотел, чтобы мы исчезли. Просто они были буржуазными бизнесменами. Я не знал о них совершенно ничего, как и об их мульти корпоративной организации. Но вытерпеть нас они просто не могли, а мы не из тех, кто вот так вот сваливает.

ЛАЙДОН: Одна вещь была ясна: если бы мы подписали контракт с маленьким лейблом, то едва ли кто-либо продвигал бы нас достойным образом. Мало записей, мало магазинов, где эти записи бы продавались. Если ты хочешь изменить мир, нужно атаковать его изнутри, а не прыгать снаружи, пытаясь, как дятел об дерево, башкой пробить себе дорогу. Мы начали тогда с Virgin, потому что они были маленькие. Они с самого начала хотели с нами работать, но у них не было денег. Тогда у них было лишь несколько магазинов. Подписывать контракт с Virgin тогда было идиотизмом. Это бы не сработало. Им нужно было продать еще несколько записей Майка Олдфилда, чтобы позволить себе то, что мы тогда планировали.

КУК: Anarchy получила рецензии и в целом была воспринята положительно. Затем она была отозвана IMY, а позже за двадцать восемь часов вошла в чарты. Инцидент на шоу «Гранди» случился сразу же после выхода записи. EMI тогда должны были продвигать наш сингл. И мы готовились ехать в тур.

Предполагалось, что мы поедем в тур и будем паиньками.

Но Гранди тогда испытывал проблемы с алкоголем. После того как я пробормотал что-то гнусное, Стив начал ругаться. Гранди повернулся ко мне и спросил: «Что ты сказал, а?», а Стив просто зацепился за услышанное. Билл Гранди был жирным монстром-сексистом, который не знал о нас ровным счетом ни хрена и для начала должен был удосужиться хотя бы взять у нас интервью. Мы ему просто указали на факт того, что он жирный монстр. Круг его интересов сводился лишь к сиськам. Некоторые из контингента «Бромли» были с нами там. Именно там Banshees впервые появились на телевидении. Это была так называемая аренда публики для Pistols. Помню, что на финальной песне мы все танцевали.

КУК: Мы были гвоздем в заднице Гранди. Весело было.

ЛАЙДОН: За исключением денег, с которыми вечно происходило что-то мутное. Мы были молоды и просили подписать контракт так, чтоб у нас не было никаких дополнительных юридических обременений и ограничений, что по стандартам не лучшая затея. Малкольм вел менеджмент на уровне пятидесятых. Но мы-то были в семидесятых. Позже я с ним встретился уже в восьмидесятых. Поэзия, ничего не скажешь. Весь судебный процесс был кошмаром. Однажды я в шутку сказал: «Ну что ж, если дело дойдет до драки и всем нам придется угодить за решетку, я знаю, что я смогу это пережить. А Малкольм нет!» Это съедает. Я пытался сохранить Public Image Ltd как группу. Из-за отсутствия денег та непростая ситуация, которую я переживал, все затягивалась.

КУК: Вообще удивительно, что у нас еще остались какие-то деньги после всех судебных тяжб и затрат на адвокатов.

Глава 8

Любая возможная ошибка

ДЖОН ЛАЙДОН: Некоторые представляют себе эру Pistols в черно-белых тонах. Но на самом деле цвета, которые вижу я, ближе к неоновым или армейским зеленым с флуоресцентным розовым – короче все, что бесит. Может быть, я в конце концов интеллектуал, но я всегда считал, что цвета, как и слова, и интонации, оказывают влияние на людей.

БОБ ГРУЭН: Был период, когда они все выкрашивали в розовый, зеленый и желтый. Мне казалось, что это так радостно и по-детски. Это были цвета, которые любили маленькие дети. Вопреки распространенному убеждению, Pistols практически не использовали черных и темных цветов. В Англии звукозаписывающие компании охотно велись на яркий арт.

ДЖОН ЛАЙДОН:Не существует такой вещи, как абсолютно оригинальная мысль. Это невозможно. Так или иначе, но вы вымучиваете то, что уже было. Мы взяли все, что было актуально в восьмидесятые, и довели до максимума.

Это было бесплатно и доступно всем и до сих пор таковым является. Некоторые из нас одевались отстойно, но воспринималось это как вершина стиля. Мы никогда не надевали рубашки с галстуками или одежду Levi's[34]. Это был такой молодежный прикид в стиле нуарных фильмов, но цветной. Нам было по шестнадцать или семнадцать лет, мы пытались выглядеть оригинально и при этом претенциозно. Что бы ни надел Кэри Грант, это будет здорово. Если ты, соединив свой прикид с пластиковыми сандалиями, выглядишь круто, то ничего другого не нужно. Мне никогда не нравилось носить деним[35]. У меня была одна пара джинс, которую я одолжил у Пола Кука, когда мои брюки разошлись по швам. Мне пришлось носить джинсы целую неделю, и это был кошмар. У меня были лишь одни джинсы прямого кроя, вызывавшие массовое глумление и насмешки в нашем муниципальном жилье. Тогда, видите ли, были модными брюки-клеш.

ГОВАРД ТОМПСОН: Люди ходили в мусорных мешках с булавками и шприцами, свисавшими с эполетов, кругом были изображения обнаженных ковбоев, фотографии женских грудей на футболках. Все это было абсолютно ново тогда! Это считалось подстрекательским и сразу же вызвало обратную реакцию. Либо посадите меня в тюрьму либо идите куда подальше. Музыка и мода стали настоящим вызовом всему обществу.

ДЖОН ЛАЙДОН: Если вы посмотрите видеозапись любого концерта Pistols, то увидите, что визуально мы выглядели шокирующе. Это был прикид от и до провокационный. Повязки, бондажи, ремни, разорванные костюмы. Порванные мохеровые джемперы. Все прочие бенды были одеты в футболки, голубой деним и играли на акустических гитарах. Sex Pistols же были воплощением эпатажа. Музыкальным водевилем. Бурлеском злобы.

КЭРОЛАЙН КУН: Мне удалось объективно взглянуть на всю происходившее, потому что я не из Школы журналистики Тома Вулфа, которая в центр любой статьи ставит личность. Какое-то время я могла наблюдать Джона как молодого художника за работой. Интересным аспектом его личности был чистый талант, противопоставляемый отсутствию практики и тренировок, как, например, у профессионального танцора. Без техники и тренировки талант будет действовать тебе на нервы. Мне кажется, выступления Джона были настоящим героическим поступком.

У него был запал молодого исполнителя без технических навыков, ему просто было что сказать. Я вовсе не хочу преуменьшать заслуг Джона, я прекрасно понимаю, что он был харизматичной фигурой, и я уверена, что все, что делал Джон, было хорошо продумано. Я восхищалась тем, какой стиль он себе создавал, его ходом мыслей и тем, как он выражал свою личность в работе.

Я любила его за талант к писательству, нервный, амбициозный. Ему девятнадцать, он пишет стихи. Это то, за что мы называем человека творческим. Это то, что двигает тебя вперед. В нем невероятное исполнение, динамика, искры, вспыхивающие между отвагой, которая требуется для того, чтобы выйти на сцену, и изучением техник. Наблюдать за этим очень интересно. Это эмоции. Pistols удалось доказать, что для выступлений тебе не нужно быть крутым и владеть техникой, тебе всего лишь нужно уметь играть несколько аккордов. И я думаю, Джон четко себе представлял, каким именно он хочет быть.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мрачная, угрюмая графика букв нашего логотипа на флаерах, концертных плакатах и обложках синглов реально пугала людей. Мы использовали все подручные средства. Тогда было много новостей о похищении детей террористами.

Мы использовали новостные заголовки газет для дизайна. Этим занимались Малкольм, Джульен Темпл и Джейми Рид.

Стив, Пол и Глен не проявляли к этому никакого интереса.

Я хотел принимать участие в создании дизайна, но скажу честно, это была комбинация усилий. Никто из этих людей не оставил за собой последнего слова в области того, как именно должна выглядеть графика нашей группы. Мне казалось, что презентация важна не меньше, чем содержание. Я всегда настаивал на той точке зрения, которая расходилась с представлениями Малкольма. Джейми Рид и Берни Родс к этому отношения не имели.

БОБ ГРЮЕН: Я находил визуал Sex Pistols интересным, поразительным и совершенно иным, чем все, что мы видели до этого.

В этих киднэппинговых дизайнах было что-то пугающее. В то время было страшновато видеть название группы, написанное так, как если бы это было угрожающее письмо, пришпиленное булавками. Я вырос в еврейской общине и был восприимчив к свастикам. Они выглядели жутко и были запрещены. Поэтому мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что Pistols используют их для создания страха, который должен начаться с символов нацистского движения, или, возможно, они насмехались, так как они, вероятно, ненавидели нацистов так же, как ненавидели всех остальных. А может быть, они просто пытались поднять волну провокации среди фанатов.

ДЖОН ЛАЙДОН: Джейми и Берни были достаточно талантливы в искусстве, и если кто-то и ввел меня в искусство, так это был Берни Родс. Он был важен для меня во многих отношениях, когда я впервые начал выступать в Pistols. Берни часто отводил меня в сторону и говорил: «Делай так! Честно, это будет здорово! Ты получишь то, что тебе нужно!» Он часто показывал мне, где именно могут возникнуть проблемы с Pistols в будущем. Он сеял семя, а затем ждал, когда оно взойдет, чтобы посмотреть, смогу ли я пожинать плоды. После первой пары репетиций он сказал: «Теперь вы должны начать думать о том, как вы будете представлены миру, кто будет вас фотографировать, а также об обложках альбомов!» Это было еще до того, как мы в принципе приблизились к сцене вместе с Pistols. Но благодаря Берни я научился вовлекаться во все эти процессы.

КРИССИ ХАЙНД: Я думаю, что у Берни были какие-то идеи.

Я знаю, что многие считают его двигателем панка, но не я. Очевидно, что он конкурировал с Малкольмом, он хотел во всем участвовать и вносить свой вклад.

ДЖОН ЛАЙДОН: Берни Родс поладил с Гленом Мэтлоком, но Глен был студентом художественной школы со средним талантом. Мэтлок не имел должных навыков рисования.

Я спрашивал Малкольма о The Beatles, когда мы только начали выступать. Он рассказал мне, что главный их плюс заключался в том, что они могли играть и сохранять чувство ритма, потому их всегда можно четко слышать.

ДЖОН ГРЭЙ:Малкольм понятия не имел о том, что такое музыка и какой она должна быть. У него напрочь отсутствовал слух. Он был хорошим генератором идей но его джук-бокс[36] в магазине «Секс» четко демонстрировал то, каким он был: безвкусным и блеклым.

ФИЛ СПЕКТОР: У него было множество музыкальных пристрастий. Я никогда не забуду, когда я диджеил на «Скрин он зэ грин» для Pistols, Малкольм заставлял меня играть какое-то дерьмо типа баллад из пятидесятых и шестидесятых.

ДЖОН ЛАЙДОН: Люди в Лондоне привыкли к более хаотичному звучанию групп, как, например, у Pretty Signs. В них было что-то такое, чего не было у других групп. Rolling Stones бы не стали такими популярными, если бы The Beatles не написали для них несколько песен. Многое можно сказать об этом: люди довольно скучные, и им нравятся хорошие инструменты и звуки. Все это меня безумно утомляло. Я всегда предпочитал что-то необычное, я любил балансировать на грани. Хороший звук – это всего лишь хороший звук, это ни туда, ни сюда. Как только я разбираюсь в чем-то до конца, это перестает меня интересовать.

Я никогда не чувствовал, что Малкольм и я мыслим синхронно относительно Sex Pistols. Мне никогда не нравился Малкольм как друг. Я всегда думал, что он был своего рода оператором. С ним никогда не было ощущения товарищества или команды. С Малкольмом невозможно было посидеть в баре, потому что он в жизни ничего не купит нам в этом баре. Даже минералки. Он даже руку в карман не сунет, потому что жаден до одури.

Всегда существовало некое противоречие между Sex Pistols и нью-йоркскими Ramones[37]. Кто на кого похож? Да, тогда у них вышел новый альбом, и они носили длинные волосы, но они не были мне интересны. Мне не нравился их образ, посыл, они не имели абсолютно никакого отношения к реальной жизни в Британии. Сиду они нравились. Но Сид любил все, что, по его мнению, вписывалось в понятие «стиль». Ramones соответствовали представлениям Сида о жизни ночных клубов Нью-Йорка.

КРИССИ ХАЙНД:Ramones – единственная американская группа, признанная английским панком. Сид научился играть на гитаре по альбомам Ramones в течение двух или трех дней. Он чертовски любил Ramones.

Мало кто из панков признает американские группы, которые появились в то время, как на всех начинали влиять The Clash и певица Патти Смит. Я не думаю, что Роттен или другие парни интересовались ею. Они, вероятно, воспринимали ее как старую хиппи.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я узнал о Ричарде Хэл л е только тогда, когда он приехал в Англию после того, как Pistols провалили тур Anarchy in the UK. Я видел, как он играл в «Кэмдэн Пэлэс», а зрители принимали его наихудшим образом. Они бросались в него всем, что было под рукой, и тогда я вышел и сказал: «Пусть он сыграет!» Они прекратили швыряться, начали слушать, но им все равно не понравилось. Нас засыпали комментариями о том, что мы пытались подражать группе New York Dolls. Но это было совсем не так. Ассоциация проходила именно с Малкольмом, потому что конкретно его что-то связывало с этой группой. Я не знал этого на тот момент, когда образовались Sex Pistols. У меня не было об этом ни малейшего понятия.

Забавно, когда люди делают что-то из-за неверного посыла и по неверным причинам. Например, когда они возвели в культ мои плевки со сцены. Никто не понимал, что пародирует мое физическое заболевание, а не политическую позицию. Я так плевался всю жизнь, потому что у меня проблемы с пазухами и слизью. На сцене это происходит естественным образом, особенно когда нужно драть глотку изо всех сил. Ты просто сплевываешь образующуюся слизь, куда еще ее деть? Но овцы и бараны по ту сторону сцены моментально подхватили эту мою особенность. Может быть, если однажды мне остохренеет все так, что не останется сил, я порежу свои фальшивые пластиковые кисти. Посмотрим, сколько моих последователей сделает то же самое.

Это было совсем не похоже на то, чем должны были заниматься дети рабочего класса, если говорить о том, что мы делали непосредственно до появления Pistols. Почему рабочий класс так зол и ленив и боится образования? Почему эти люди так боятся учиться и выходить за рамки своих четко определенных классовых барьеров?

КРИССИ ХАЙНД: Классовая система – это именно то, чем являлся панк, чего я никогда не понимала, потому что считаю себя существом без принадлежности к определенному классу.

ДЖОН ЛАЙДОН: Британцы любят тонуть в своих страданиях. Не могу не отметить тот факт, что им нравится причитать, что телефонная система не работает. Им нравится, что Британская железная дорога страшна и напоминает диарею на дне города. Она предмет шуток в Европе и мировых скандалов. Прирожденная неэффективность заставляет их ныть и причитать всю их никчемную жизнь. Вот вам пример типичного диалога двух британцев:

– Как прошел твой день?

– Кошмар, дорогой, просто ужас!

Вы когда-нибудь замечали, что в Англии слишком много внимания уделяется погоде? То им слишком жарко, то – слишком холодно. Идет дождь или не идет дождь – что совой об пень. Никогда британцы не бывают счастливы. Нет, мать его, такого понятия, как счастье. Они любят создавать себе идолов и смотреть, как пресса перемывает им косточки. Все по очереди прочитают «обалденно интересную заметку», возведут тебя на пьедестал, оттуда же пнут под зад ногой и – до свидания.

Все это всегда доводило до ручки меня и всех людей, с которыми я общался в детстве. Я все еще знаю их всех, и каждый из них делает что-то необычное и не соглашается с дурацкими нормами. Они до сих пор не вписываются в эти суженные рамки. Некоторые из них – художники и учителя. Вубл продолжает делать музыку и делает ее хорошо, Вубл никогда не подписывался на шлак за деньги, он куда больше интересовался работой, что очень важно.

Вубл и я арендовали дом с четырьмя спальнями в Тоттенхэме в 1977 году за шесть фунтов в неделю. Как-то раз мы решили не платить арендную плату, и арендодатель вломился к нам с двумя вышибалами.

Когда они пришли, мы сказали им, чтобы они вошли в дом. Они не стали заходить. Мы предупредили их, что не заплатим, пока они не войдут. Деньги на аренду находились на кухне. Но они все равно не входили. Я вообще не склонен верить в подобные истории, но двери в доме открывались и закрывались посередине ночи. Я как-то сидел в комнате и вдруг увидел пожилую женщину в коридоре. Дверь между коридором и парадной была стеклянной, и вы просто видите тень того, кто проходит мимо. Однако когда открываешь дверь, ты обнаруживаешь, что там никого нет. Жутко злило, когда на лестничном пролете я слышал чьи-то голоса, хотя знал, что наверху никого нет. Соседи не подходили близко к тому месту, где мы жили. Вубл тоже сам никуда не ходил. Мы просто звонили друг другу и потом ждали на улице. Я спал в одной из четырех спален.

Спустя два месяца мы переехали в дом на Бертон Стрит на Кингс Кросс. Им владела группа индейцев-мусульман. Они не могли терпеть наши ежедневные скопища по ночам. У нас был сговор с одним местным нелегальным поставщиком выпивки. Мы заказывали семь или восемь ящиков выпивки в день. Мы получали заказ, а мусульмане сходили с ума и кричали: «Никакого алкоголя в нашем доме!» Наш друг Пол Янг (не певец) выбросил телевизор из переднего окна. Стены были очень тонкие, и потому нога Вубла моментально прошла насквозь и оказалась в следующей квартире.

Pistols играли концерт в Тюрьме Челмсфорд Максимум Секьюрити. Мы настаивали на том, чтобы Малкольм подсуетился и сделал этот концерт. Это единственное место, которое ему удалось найти, поэтому мы собрались и поехали, чтобы сыграть для заключенных. У нас тюрьмы не такие суровые, как в Америке, однако заключенные выглядят как чертовы психопаты. Концерт оказался крутым.

Стражи просто сказали: «Вперед, попробуйте, если сможете!» Они вышли и закрыли дверь, и все время, пока мы играли с этими безумцами, оставались снаружи. Мы выдали тот заряд, которого ждали эти люди. Не было охраны, не было колючего забора, за которым мы могли бы сыграть. Я был лишь в пяти футах от первого ряда – там сидели и скалились пятьсот или шестьсот человек.

Мы тогда действительно повеселились – мы получили реакцию от людей, чьи вкусы не были испорчены и подкорректированы прессой.

«Ай! Кажется, я сейчас умру… но умру модно!»

Мы просто сделали то, что могли, и получили наилучший результат. Что мы должны были делать? Забиться в угол? В то время мы добились уважения к себе. Некоторые из заключенных подходили к нам после концерта.

«Спасибо, что приехали!» – говорили они и возвращались обратно в камеры.

«Не за что!» – отвечал я. Странное ощущение: никто никогда нас не благодарил ни за что, еще меньше нам выражали благодарность за игру.

Малкольм открыл офис за пределами Оксфорд Стрит. Это была хижина с облезлой краской на стенах. Окна были закрашены. Ему не нравилось, когда мы были там, что я находил довольно странным, поэтому я приходил так часто, как мог. Заходишь туда и встречаешь там кучку людей, слоняющихся туда-сюда без дела, скучающих, таких как Саймон Бэйкер, Джейми Рид, Берлин и Софи Ричмонд. Они были как отщепенцы, которые мигрировали из офиса в офис. В том же здании был офис журнала «Сниффинг Глу». Все это казалось абсолютно безнадежным. Была только одна богом забытая группа, которую курировал менеджер – это Sex Pistols. Малкольм даже не говорил Софи, секретарю, которая вела офис, что конкретно он делал. Никто при мне никогда не отвечал на телефоны. Никаких документов на столах не было – одни пилки для ногтей.

До появления офиса Малкольм привозил Pistols к Крису Спеддингу. Со Спеддингом мы записали демо – он был достаточно известным и уважаемым гитаристом. Он был первым «музыкантом», который публично заявил, что не понимает, за что нас не любят.

По его мнению, мы были весьма интересными.

В то время, когда Pistols только образовались, не было независимых лейблов. Все это появилось только с ростом так называемого панк-движения. Одним из таких независимых лейблов был Chiswick – и он был тем лейблом, который открывал двери многим музыкантам. Но на самом деле это совсем не то, что нужно группе. Ты позиционируешь себя выше этого, ты хочешь, чтобы тебя слышало как можно больше людей. Пока не будет распространения твоих записей и продвижения, ничего не будет. Когда ты подписываешь контракт с такими независимыми, как они себя называют, лейблами, они сдают твой контракт крупным лейблам. Опять-таки мимо, и ты снова в пролете, только уже дважды. Некоторые независимые лейблы полагают, что они всех сделали и захватили монополию. Придурки! Им самим еще нужно обратиться к большому количеству крупных лейблов, чтобы хреновы записи были отпечатаны, распространены и чтоб за них платили. Если крупные магазины не признают твой лейбл и не возьмут твои записи, ты обречен.

Я едва ли знал все особенности и подробности контрактов, которые мы подписывали. Я держался от этого подальше. Честно говоря, мне и другим участникам группы было интересно лишь одно – сколько нам заплатят. Настоящие гуманитарии. Да и что, собственно, можно требовать от восемнадцатилетнего парня. В таком возрасте погружаться во что-то серьезное просто невозможно, ты даже не можешь нормально прочитать эту красивую, аккуратно распечатанную бумажку. Расшифровка всех слов в контракте на запись отнимала у меня много времени, но я делал это только потому, что мне приходилось. Меня окружали люди, которые говорили мне одно, и книги, которые говорили мне другое. Можно обнаружить расхождения между тем, что они говорят, и тем, что написано. Иногда советчики совершенно некомпетентны.

Мы подписывали все, что подсовывали нам под морды, не глядя. В этом отношении я был так же туп, как и все остальные. Я даже не приближался к пониманию происходившего. Теперь-то я понимаю, что контракты были просто удручающе ужасные. Малкольм также не имел представления о том, что вообще он делал.

Многие музыканты в США даже не пытаются погрузиться в чудесный мир музыки до того, как им исполнится двадцать или двадцать пять лет. В Англии ты начинаешь примерно в шестнадцать или семнадцать лет, или даже раньше, что является трагедией, потому что ты беззащитен перед стервятниками. Они разорвут тебя на куски, мало что можно с этим делать. Твои родители такие же глупые, как и ты. Контракт с Warner Brothers в Америке мы подписали на веки вечные.

В первые месяцы я желал бы, чтоб у нас было больше встреч с группой. Мы иногда месяцами просто сидели и спрашивали Малкольма, что мы дальше будем делать и где вообще наши деньги.

Но он постоянно съезжал. Для меня это был первый тревожный звоночек.

Малкольм отправился в CBS, и его просто вышвырнули из здания. Мы сидели на лавочке в парке напротив. Он тогда сказал: «Сейчас добуду вам интересную сделку». Все были такие наивные. А я находил это смешным.

«Ну давай, Малкольм, впечатли меня!» – съязвил я.

«У меня встреча, я скоро вернусь!» Сначала они нас не впустили. По этой причине мы ждали снаружи. Малкольм зашел и через некоторое время его в прямом смысле вышвырнули из здания.

CBS не были абсолютно ни в чем заинтересованы, но Малкольм думал иначе. Мне кажется, что они нашли как его самого, так и всю идею, оскорбительными. Мерзкая, ужасная группа. Как вы только смеете? Боже, он был так унижен. Это просто разбило его на куски. «Я не знаю, что произошло!» После этого он вскрикнул: «Да как они посмели! Я вызову полицию!» Один из секретарей крикнул в ответ: «Не утруждайтесь. Полиция сама уже едет!» После этого мы быстро убежали. Нас бы всех упекли за решетку, хотя нам всего лишь нужно было подписать контракт. Так происходило много раз. Особенно с агентами. Вечно где мы, там истерика, скандал. Когда я видел такое отношение, я даже радовался, ведь именно это мне и было нужно. Значит, я все делаю правильно. Я оскорбляю своим видом всех этих «правильных» людей.

ГОВАРД ТОМПСОН: Стоило бы подумать о последствиях дружбы с этой группой неуправляемых и совершенно безрассудных персонажей. Они делали все прямо противоположно тому, как обычно занимаются музыкой и бизнесом. Как бы я сформулировал это для звукозаписывающей компании? Они были в ежедневных газетах, в национальной прессе. Плюс было кое-что еще, о чем я никогда прежде никому не говорил.

Мой отец был большим и важным человеком в музыкальном отделе Совета Искусства Великобритании. Одна из его главных обязанностей состояла в том, чтобы субсидировать через правительственные гранты большинство крупных оркестров в Англии. Он также хотел найти солиста и дать ему грант.

Он имел большое влияние в классическом мире. Поэтому мне пришлось смириться с тем, что я и мой старик, возможно, никогда не сойдемся. У нас уже было несколько трудных лет, и я пытался наладить отношения с ним. Sex Pistols уничтожили даже минимальный шанс. Он был бы в ужасе, если бы я подписал контракт на запись с этой группой.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мы посетили Мики Моста, известного продюсера шестидесятых, когда вели охоту на лейблы. Он был довольно приятным, но, глядя на меня, он не думал, образ мальчика-милашки моментально рухнул в его голове. Он не был противным или ужасным по отношению к нам, так как о нас тогда мало кто знал. Работа Мики Моста – это все, что действительно происходило в поп-роке, кроме супергрупп, динозавров, дерьма или бессмыслицы на дискотеке. Мне было совершенно непонятно, зачем мы туда приехали. Мы знали, каков будет ответ, прежде чем туда добрались. По крайней мере, лично я знал точно.

ГОВАРД ТОМПСОН: Я чувствовал, что со своим подходом долго они не протянут. Я не собирался вкладывать много денег в то, что должно было самоуничтожиться. Теперь это мое единственное сожаление за восемнадцать с лишним лет работы. И оно заключается в том, что я не подписал контракт с Sex Pistols.

ДЖОН ЛАЙДОН: Можно сказать, что когда ЕМ I подписали с нами контракт, а через три месяца кинули нас, это было скорее хорошо, чем плохо. Честно говоря, мне было все равно. EMI выглядел как хромой лейбл. Парни в костюмах – это все, что я помню про них. У них был один парень из A and R с волосами неопределенной длины, и ему разрешалось носить красивые джинсы и футболку. Он был тем самым рок-н-ролльным шутом, который, собственно, и «окрашивает» это направление в забавное и веселое. Но когда приходишь в офис EMI, там нет ничего и никого, никакого веселья, только парни в костюмах да секретарши с кукольной внешностью, работающие в графике с девяти до пяти. Они казались мне чересчур буржуазными, в них не было элемента хаоса или распущенности. EMI сначала упомянула о переводе нас на Harvest Records, но этого так и не случилось. Малкольм даже не знал, что такое Harvest. Я быстро указал EMI направление, куда им идти. Это было не для меня. Я полагаю, EMI думали, что могут оттолкнуть нас в сторону. Мы хотели сказать это им уже непосредственно на записи.

EMI тоже нас невзлюбили. Другие артисты отправляли жалобы и не хотели продолжать работать сними в том случае, если они возьмут на борт нашу команду. Опять мы имели дело со старыми хрычами в галстуках типа Рика Уэйкмана, Стива Харли и других. Это снова было то же самое старое дерьмо, снова на нас пала классовая система.

БОБ ГРУЭН: Я ходил с ними на EMI. Мы все пили пиво, поэтому чувствовали себя довольно хорошо. Я помню, было уже поздно, шесть или семь часов. Большинство офисов EMI были пусты, за исключением одного парня, который ждал Sex Pistols. В конце концов, еще несколько человек, в основном юристы и парни из R and К, приехали на помощь. Группа подписывала бумаги, пока мы фотографировались. Затем ребята из EMI открыли шампанское, чтобы отпраздновать. Я помню, как Стив потом блевал на парковке. На следующий день во всех газетах был заголовок: Sex Pistols заблевали офис своей звукозаписывающей компании».

ДЖОН ЛАЙДОН: Взрыв панка заставил все звукозаписывающие компании пасть на колени. Вот почему они выбежали и записали все, что хотя бы отдаленно напоминало панк. Они хотели создать из этого систему и сделать ее господствующей. Они не собирались инициировать панк, они просто вцепились в него мертвой хваткой. Звукозаписывающие компании обычно говорят: «Давай, вали отсюда и сначала стань известным. Тогда возвращайся, и мы тебя подпишем!»

Я в жизни никогда не давал нашему направлению название «панк». Этот ярлык на нас навесила журналистка Кэролайн Кун. Это американское слово для проститутки в тюрьме. Я вовсе не собираюсь быть предводителем тюремных опущенцев! Засуньте себе в задницу свой панк!

Было что-то в Pistols такое, чего звукозаписывающие компании не могли понять. Им нужны были прилизанные пряники в галстуках, из которых состояло большинство групп. Их напугал тот факт, что мы были далеко не сладкими мальчиками.

«Боже, они не притворяются, они правда такие козлы!»

Sex Pistols всегда были катастрофой. Каждый гребаный день что-то шло наперекосяк, катилось в ад, вызывало неприятные последствия и приводило нас в дерьмовое состояние. Но я никогда не думал, что в жизни бывает как-то по-другому, поэтому все было прекрасно. И вот, за много лет ничего не изменилось.

Было бы легко превратить Sex Pistols в новых The Rolling Stones, но этого я никогда не хотел. К его чести, Малкольм тоже никогда не хотел этого. Ему нужно, чтобы группа соответствовала его видению, а не чьему-то еще. До появления Pistols все новые группы должны были стать частью индустрии. Но Sex Pistols доказали, что так не должно быть. Обидно, что немногие усвоили этот урок, потому что их музыка так и звучит, как старое унылое говно.

ГОВАРД ТОМПСОН: Внезапно обнаружилось, что звукозаписывающие компании не говорили группам, что делать. Они были не в том положении, чтобы требовать от коллективов каких-то действий. Художественный контроль вернулся к самим создателям. Музыканты сами находили инструменты самовыражения, через небольшой независимый лейбл или более крупный, который понимал, что они пытаются сделать. Группы демонстрировали свое мастерство в бескомпромиссной и радикальной форме. Фактически они начали диктовать условия, поскольку звукозаписывающие компании начали карабкаться, чтобы подписать что-то новое, что двигало музыкальный рынок.

ДЖОН ЛАЙДОН: Pistols никогда не тусовались со всеми этими музыкальными инсайдерами, писателями или кем-либо из них. Однажды мы попали в чарт Top of the Pops, а потом нас вышвырнули оттуда за плохое поведение. Это вошло в систему. Эй, дорогой, тебе вход на шоу закрыт из-за оскорбительного поведения. Люди верили в мифы, поэтому малейшее нарушение правил приводило к катастрофическим последствиям. Было весело узнать, что вы раздражаете всех до такой степени, что люди закатывают истерики и теряют контроль.

Взять, к примеру, Билла Гранди.

Весь инцидент с Биллом Гранди был прекрасен. Это было просто райское наслаждение. Он разрушил собственную карьеру. Это был не я. В то время, когда нас попросили прийти на шоу, мы репетировали в Крэйвен Парк Роуд для нашего предстоящего тура Anarchy in the UK. EMI организовали интервью программе Today. Это было развлекательное шоу, на котором можно было пообщаться и которое передавали по всей стране. Мы даже не знали, что будем в тот день на телевидении. Ай Ти Ви отправил нам лимузин. Ни фига себе. В машине были напитки, а потом – еще больше напитков. У телевизионной станции была приемная, в которой в тебя мог швыряться дерьмом кто угодно. Там мы встретили Билла Гранди.

Гранди был пьян в дрова, когда мы туда приехали. С нами также были Сьюзи и кое-кто из контингента Бромли. Мы были на месте по крайней мере за час до шоу. Гранди сначала докопался до девчонок, в первую очередь до Сью. Он вел себя как мерзкий грязный порочный старикашка, и все это вылезло потом и на интервью. И сказал нам, что мы все мрази. Единственные, кто там был достоин внимания, – это продажные девушки, которых можно было поиметь, и на этом все.

Все истинное отношение к нам проявилось во время интервью, и оно отнюдь не было позитивным. С первой же фразы он начал демонстрировать негативное отношение, а дальше ему оставалось только дать повод, за который мы могли бы зацепиться.

Я первый спровоцировал его, пробормотав что-то себе под нос. Он спросил: «Эй, ты что там бормочешь?» В этот момент встрял Стив. Тогда Гранди просто разошелся. Они понятия не имели, что вообще творили. Или, может быть, они делали вид, что не понимали этого. Билл Гранди был профессиональным алкоголиком. Его поведение в этой так называемой комнате для гостей еще до интервью было дерьмовым. Мы должны были почувствовать себя грязью. Продюсер и режиссер должны были знать о результатах, наверняка они подготовились к этому сабантую, хотя, быть может, все пошло не совсем так, как они планировали. Они думали, что мы не сможем дать отпор. Однако от нас им влетело по полной программе: «Ты козел, ты урод, ты грязный ублюдок!» И так далее и тому подобное. Как же замечательно, когда такая программа выходит в шесть тридцать вечера, сразу после новостей. Было так замечательно читать в газете на следующее утро, что мужчина в Ливерпуле с отвращением пнул свой телевизор при просмотре шоу и вообще подал в суд на телеканал! Прессе это понравилось. Я думаю, что они все равно хотели уволить Билла Гранди, что позже они и сделали. Перед смертью Гранди устраивал эти телешоу в таких местах, как Йоркшир и Ланкашир. Он гулял по болотам в поисках пабов.

СТИВ ДЖОНС: Именно я начал потасовку на шоу Гранди. Мы были в Камдене и репетировали для тура Anarchy in the UK c The Clash и The Heartbrekers.

Мы пахали как проклятые на сцене, когда люди из EMI подошли к нам и сказали: «Тебе лучше прямо сейчас выйти на телеканал, потому что Королева собиралась принять участие в шоу, а вас некуда сунуть! Нам нужно как-то все устроить!»

ВВС поместила нас в маленькую гостеприимную комнату-гримерку, в которой был холодильник с алкоголем. Я нервничал и опустошил три бутылки Blue Nan[38]. И когда мы выходили на съемочную площадку, я уже был пьян и зол.

Я думал, что Гранди собирается поговорить о нашем предстоящем туре или альбоме, но потом я понял, что его задача была в том, чтобы просто выставить нас на посмешище. Сьюзи сказала Гранди, что всегда хотела с ним встретиться и считает его искренним. Он недвусмысленно намекнул ей, что хотел бы встретиться после шоу. Он был старым мерзким ублюдком, поэтому я начал ругаться с ним. На самом деле Джон сказал херню, но его никто не услышал. Тогда я начал обкладывать его бранью. Я думал, что все это вырежут. Обычно такие моменты не выходят в эфир, но они не вырезали этот скандал. Может быть, кто-то сознательно выпустил это. Это было прекрасно. Но я не стеснялся сказать этому парню, куда идти. Помню, в каком офигенном состоянии мы оттуда ушли. Помню, что наши телефоны трезвонили без конца. Это было захватывающе.

ГОВАРД ТОМПСОН: Когда Pistols провернули все это с EMI и А&М, уверен, что для лейблов это было потрясение, однако для нас это был хороший толчок. Все это было истерически смешно и вполне ожидаемо. Я думаю, что первым против нас выступил Рик Уэйкман. Ему не нравилось находиться на том же лейбле, что и эти неряшливые Гербертсы, которые не могли играть на своих инструментах, поэтому он поговорил с Дереком Грином, управляющим редактором. В итоге они ушли с лейбла. Это было что-то вроде «пиф-паф, ну кто следующий?»

Что касается наших отношений с EMI, они прекратились сразу после того, как было продано пятьдесят пять тысяч копий сингла Anarchy in the UK. Мы расстались, и Малкольм собрал около пятнадцати тысяч фунтов стерлингов, чтобы потратить их на записи. EMI или Л ВО, что значит «Любая Возможная Ошибка», – так их и нужно называть.

Глава 9

Закрой глаза рукой

«Эй, ты выглядишь подозрительно, ну-ка выверни карманы!»

И на этом все.

Двенадцатого января 1977 года меня арестовали по незначительному поводу – за то, что у меня с собой были таблетки для похудения, что в Америке тогда было нелегальным. В Штатах их называли «диетическими таблетками». При мне их было очень мало, всего лишь 138 миллиграммов – их и рассмотреть-то можно только под микроскопом. Я был арестован во время репетиции в Сохо, когда отошел, чтобы перекусить. Меня сцапали между студией и магазином сэндвичей. Там была целая машина полицейских с эмблемами на черных шлемах. Не знаю, был ли это отряд по поимке убийц или специальная группа по поимке наркоторговцев, но выглядели они серьезно. Я не могу вспомнить, в какой конкретно полицейский участок меня отправили. Я был чертовски напуган.

В участке меня раздела догола и обыскала женщина-офицер. Они проверили все мои шнурки, мои пояса, даже булавки, которыми я скреплял свою рубашку. Они прошлись также по швам.

По всему, что на мне было. Затем я был заперт в камере, и до вечера меня не выпускали. Это был первый раз, когда мой арест был спланирован. Судья распорядился, чтобы я оставался со своими родителями до следующего суда, что означало, что теперь я снова перехожу под опеку отца. Еще один кошмар, не так ли? Время, на которое они назначили мне повторное слушание, отличалось от того времени, которое значилось в документах. По бумагам я должен был явиться на слушание на неделю раньше. Как-то вечером, в районе половины седьмого, я смотрел телевизор, а в дверь внезапно постучала полиция. Бах-бах-бах!

«Это полиция! Боже, что я опять натворил?»

Я взбежал вверх по лестнице и был уже готов выпрыгнуть из окна второго этажа, но там-то полицейские меня и поджидали. Мой старик стоял возле двери, пытаясь их удержать, но они вломились в дом со своими собаками.

Меня увезли в полицейский участок в Хорнси Роуд, местное отделение, расположенное в Финсбери Парке. В этот раз Малкольм уже не мог прийти и вызволить меня из тюрьмы, поэтому решать эту проблему пришлось моему отцу.

Было примерно 12 ночи. Мои родители звонили в офис Малкольма весь вечер, но его, видите ли, нельзя беспокоить.

Рядом с Финсбери Парком было несколько отделений полиции с камерами. На стене моей камеры был список Лайдонов, которые бывали тут раньше. Джимми и Бобби написали здесь свои имена.

Все мы сидели в одной и той же камере. Я тоже надписал свое имя и теперь присоединился к группе – офигенный клуб получился.

В Лондоне людей арестовывали достаточно часто. Был закон, согласно которому любое подозрительное лицо могли держать сколько угодно. Но обычно все-таки не более двух часов. Это бесило больше, чем что-либо другое.

Я был один в своей камере размером восемь на десять футов. Там были крепкие стальные прутья, белая плитка и унитаз – как в госпитале для душевнобольных. Ужас. Родители вытащили меня в ту ночь, следующее судебное заседание было назначено через пару дней. После этого меня приговорили к штрафу в сорок пять фунтов. Малкольм, который отвечал за все наши финансы, объявился и заявил: «У меня с собой денег нет!» Судья, будучи мудрейшим человеком, отправил меня обратно домой в трущобы. Полицейские проводили меня вниз по лестнице и сообщили моим родителям, что если штраф не будет уплачен сегодня до половины четвертого пополудни, то меня снова упекут за решетку. Малкольм, наверное, тогда отправился куда-то обедать. Через десять минут он вернулся и заплатил штраф. Мой отец хотел убить Малкольма за его скандальное поведение. Я сам бы убил его. К тому моменту мы уже понимали, что он не изменится и так и останется непроходимым жмотом. Это было постоянной проблемой. Малкольм едва ли пытался хоть как-то заботиться о своих восходящих звездах.

Единственный способ, которым можно было выманить из Малкольма деньги, – это угрожать ему, что свалишь из группы. Тогда средства внезапно откуда-то появлялись. Это происходило из раза в раз. Я не думаю, что похожие проблемы были у Стива и Пола. Они говорили так: «Малкольм никогда и никак нам не вредил!» Возможно, так оно и было. Он знал их достаточно долго, и они были более легкими на подъем. Им было просто легче справляться со всем, что происходило. «Малкольм не будет лгать! – говорили они, – Джон просто хренов нытик!»

Забавы ради мы иногда ходили в клубы для трансвеститов.

Мне всегда казалось, что гей-клубы были куда свободнее и даже безопаснее, чем другие клубы. Без геев в Лондоне в принципе бы не существовало самого понятия «ночной клуб». Если бы все клубы принадлежали натуралам, то они моментально бы превратились в пивные забегаловки.

В Лондоне было огромное количество клубов для трансвеститов. В одном из них, на Оксфорд Стрит, я встретил Линду.

Красные фонари на этой улице сводили меня с ума, но это немного компенсировалось бесплатными напитками. С этим я смирился. В тот период я носил солнцезащитные очки. Опять же люди думали, что я выделывался, потому что это были очки для слепых. Но я просто защищался от проклятого красного света! Мое отвращение к красному свету, возможно, имеет психологическую основу. И, кстати, из-за менингита у меня были проблемы с глазами.

КРИССИ ХАЙНД: Я видела, как на танцполе Сид вытаскивал из кармана длинную цепочку и размахивал ей, чтобы растолкать танцующих. Если кому-то прилетало этой цепью, это было весьма неприятно. Сид мог быть козлом, если хотел.

ДЖОН ЛАЙДОН: Сид никогда не дрался. Он был хуже, чем я. Но он любил носить оружие – цепи и прочее дерьмо. Он думал, что со всей этой требухой выглядит круто. Как-то ночью в одном из клубов в Тоттенхэме нас из-за этого «прижали». Сид размахивал цепью, и вдруг объявились копы: «Стоять! Руки за голову! Оружие опустить!» И тогда мы придумали обалденную отмазку. Зная, какими расистами являются британские полицейские, мы решили, что этим фактом можно легко манипулировать. И мы рассказали следующую историю: «Да, офицер, мы сперли эту штуковину у чернокожего. Он в составе большой банды, минимум двадцать человек. Они гнались за нами несколько миль, и сейчас наверняка ошиваются где-то за углом. У одного из них ствол!» Полиции это понравилось. «Серьезно?» – вскрикнули они и бросились в разные стороны, чтобы побыстрее поймать ту самую банду. Цепь они забрали. Наверное, сейчас, вспоминая этот случай, они приговаривают, какие мы… ээээ… нехорошие парни. Как их не пожалеть?

Все эти инциденты можно считать вполне забавными. Но если пресса цепляется за какую-то историю, то раздувает ее до вселенских масштабов. Мы не мешали прессе. Они могли пороть какую угодно дичь про нас – все, что заблагорассудится. Малкольм говорил, что для начала так и надо, мол, пресса все равно напишет гору всяких странностей, так что лучше просто смириться. Позже я понял, что так оно и было. Вот, любуйся их писаниной и ничегошеньки не отрицай.

КЭРОЛАЙН КУН: Практически все, кто называет себя журналистами, не обременены интеллектом, особенно это касается мачо и акул пера. Они проповедовали теорию, что все рок-н-ролльщики из рабочего класса обязательно придурки, что они просто не могут ими не быть.

ГОВАРД ТОМПСОН: Все это будоражило воображение и при этом смущало, вводило в шоковое состояние. В любом случае это определенно было чем-то новым и фантастическим. Кто знал?

Это была одна из тех ситуаций, когда ты видишь что-то новое, что-то экстраординарное, но крайне мало окружающих могли как-то подхватить эту волну и даже просто адекватно воспринять ситуацию. Особенно это касалось кучки журналистов. Помню, как Кэролайн Кун, Джон Ингхэм и Джованни Дадомо писали о музыке с таким энтузиазмом и привкусом сенсации, словно говорили о модной тенденции.

После концерта в Уолтхэмстоу, на котором мы поддерживали Kilburn and the High Roads, я попал в больницу, потому что по дурости прошелся по сцене в резиновой майке. Три песни я промучился, после чего просто охренел от жары, буквально начал задыхаться. Рубашка расползлась, и ее остатки я продал Сиду. То же произошло и с ним. Безумием было надевать подобное в середине лета. Было восемьдесят пять градусов[39], но Сид заявил, что мода превыше всего. Но и он потерпел поражение.

Ни у кого вокруг не было имиджа, хотя бы отдаленно похожего на наш. Вся эта панк-тусовка, раболепно копировавшая наш имидж, появилась гораздо позже. Мы часто меняли свои образы. Например, в одну неделю я выглядел как настоящий тедди-бой.

Мне нравилось зачесывать волосы наверх. Вообще-то тедди были нашими идеологическими врагами. Поэтому они представляли для меня интерес. Я ходил на мероприятия, где собирались тедди. Все они знали, кто я такой, но находили забавным тот факт, что такой панк, как я, король ужасов, сидел среди них, и прическа моя была значительно лучше.

Мы постоянно переходили все границы. Подобное происходило в клубе «Лейси Лейди», где собирались соул-бойз. Парни в тяжелых ботинках никогда не доставляли нам никаких проблем. Они думали, что если у нас кишка не тонка находиться в таком виде посреди танцпола, скача, как йо-йо, то остается, блин, только пожелать нам удачи.

Удивительно, на какие вещи можно напороться и куда вообще можно прийти, если начать игру сурово и жестко. В конце семидесятых на улицах происходило множество драк между тедди и панками. Но если ты вдруг внедрился в стан врага и оказался по центру, то они тебя не трогали, они просто не могли поверить, что ты настолько наглый, бесстрашный засранец. Если будешь показывать всем видом, что ты не в своей тарелке, тебя моментально из этой тарелки выпихнут. Если же тебе комфортно в таком окружении, то людям возразить нечего. Поэтому если уж они собрались меня отмудохать, то они все равно это сделают. А пока ты среди них, у них случается ментальный блок, проще говоря, взрыв мозга, и они не могут тебя вычислить. Благодаря таким приемчикам я смог найти себе друзей среди тедди-боев. Один из них был футбольным хулиганом из Миллволла. Он находился тогда в клубе «Спикизи» и отметелил как-то раз Джо Страммера. Он был чертовым придурком, крупным и жестоким. Ему не нравился Джо, и он решил, что все, о чем поют Tha Clash, – это ложь, фальшивая поддержка рабочего класса. Вскоре Джо побила и толпа тедди. Это случилось в туалетной комнате «Спикизи». Позже, когда я умотал в Штаты, этот парень начал приглядывать за местом, где я жил.

Тедди отличались от панков по многим критериям, в том числе и возрастным. Среди них нередко встречались парни в возрасте, многие уже были отцами и тусовались с детьми. Панк тогда еще был очень молод. В то время драться с тедди было все равно, что драться с пожилыми людьми – полный абсурд.

Мне очень нравился Стив Джонс. Он был абсолютно честно нечестен. Он мог спереть что угодно. Он может спереть шнурки от твоих ботинок и не признаваться, но если ты дашь ему отпор, то он непременно признается, что это его рук дело. Он ничего не отрицал, и это мне нравилось. Разве это не по-детски? Мне кажется, что это само по себе замечательное качество. Не сам факт кражи, а факт того, что он может в ней признаться. Он был очень импульсивен, и все это идет глубоко корнями в его воспитание. Его детство было ужасным. Он чувствовал, как его мать ненавидела его. Помню, как мы с ним ходили по улицам. У нас не было ни гроша, а ему нужно было в дом его матери. Мы прошли чертовски длинный путь пешком от Кингс Роуд до Баттерси. Мы пришли домой, а его мама нас не впустила. Мы ждали, пока она выйдет. Я никогда не забуду, как она орала на Стива: «Ты, чертов ублюдок!» Может быть, Стив не был золотым ребенком, но эй, мамаша, прозрей уже, это ведь твой сын!

Стив Джонс все время, что я его знаю, терпеть не мог бывать дома. У него всегда были серьезные проблемы с общением и взаимодействием с окружающими. Если ты попытаешься с ним сесть и обсудить какую-то проблему или ситуацию, то он не выдержит этого, вскочит и убежит. Лишь в последние годы мы способны общаться с глазу на глаз без саркастических подколов. Сейчас мы уже можем поговорить как положено.

Мне кажется, если бы Стив потерял эту свою детскость, то наверняка перестал бы мне нравиться.

Он совершал кражи, которые, конечно, привлекали внимание окружающих, особенно девушек. Однако, несмотря на то, что в плане секса Стив был невероятно активен, у него никогда не было времени на общение с женщиной, только на то, чтобы быстренько ее потрахать, поблагодарить и попрощаться.

За пределами репетиционной студии мы со Стивом встречались нечасто. Он знал крайне мало обо мне, моем прошлом, о том, откуда я вообще взялся. Пол зависал со мной чаще, чем Стив. Единственный период, когда Стив часто проводил со мной время, был тогда, когда у меня в буквальном смысле не было крыши над головой. Тогда я жил у него на Денмарк Стрит. Но и тогда мы особо не разговаривали, мы просто сидели в разных углах комнаты. Между нами не было вражды. Даже лучше, что трепу мы предпочитали тишину. Стив всегда считал, что я слишком погружен в искусство. Он думал, что я происхожу из касты артистов, пока однажды я не привел его к себе домой. Вообще к своему отцу я приводил и Малкольма, и всю группу. Именно ко мне домой мы впервые притащили наброски песни Anarchy in the UK, чтобы послушать, как она звучит. Тогда ни у кого не было проигрывателя. Мой отец знатно офигел, когда увидел Малкольма в его черном зашнурованном прикиде.

Стив же был в шоке, когда увидел, что моя семья – из рабочего класса. Он даже разозлился, потому что встретился и с отцом, и с матерью. Хоть мои родители и турнули меня из дома, они все же проявляли любовь, – то, чего Стиву так не хватало. Я знаю, что это его расстроило.

СТИВ ДЖОНС: Мое детство было хуже некуда. Я родился в северной части Лондона – Хаммерсмите, или Шепердс-Буше. Первое, что я помню из своей жизни в Хаммерсмите, – няню, дедушку и маму. Мы жили там, пока мне не исполнилось двенадцать лет, а затем переехали на Бенбоу Роуд в Шепердс-Буш. Я жил в подвале со своей матерью и отчимом. Это была однокомнатная квартира, и моя кровать располагалась с краю от кровати родителей.

Мы были очень бедны, а мама была молода. Отчим был козлом, и для него я был просто прицепом – понимаете, что я имею в виду?

Свою молодость я провел в отстранении от семьи. Я никогда не вел никаких вменяемых разговоров со своими родителями, когда был молод. У меня не было планов относительно будущей профессии, но я всегда интересовался музыкой. Мое подсознание говорило мне, что музыка будет хорошим способом выбраться из того дерьма, в котором я находился.

ДЖОН ЛАЙДОН: Некоторое время я жил у Линды. Она была хорошим другом с большим количеством налички. Я скорее не жил с ней, а наживался на ней. У меня не было денег, а она была такая забавная. Дом Парламента, напротив которого мы жили, привлекал особое внимание. Там происходила всякая чушь. Я сидел напротив двери, когда разные политики пришли в нашу квартиру в Сэйнт Джеймс Парк Хотел, которая выходила на Букингемский дворец. Многим чиновникам я лично пожал руки. Но что происходило в круглосуточном баре Дома Парламента – это просто стыд-позор. Мы могли бы свергнуть все правительство, если бы рассказали где-нибудь, чем они занимались.

И мы не говорим лишь о грязных, порочных чиновниках в возрасте, мы говорим обо всех в принципе. Линда и еще парочка парней оттуда как раз участвовали в такого рода безобразии, а я открывал им дверь и впускал.

Нэнси Спанджен приехала в Англию с Джонни Сандерсом и The Heartbreakers, которые были частью распавшихся New York Dolls. Мы знали, зачем The Heartbreakers к нам пожаловали.

БОБ ГРУЭН: Я знал, что Джонни Сандерсу и Джерри Нолану нравилась в Англии лишь одна вещь – возможность нахаляву достать рецепты на запрещенные препараты. В Америке это было целое дело, тогда как в Англии можно было легко получить врачебное разрешение. Можно было покупать свежие иглы, кодеин и сироп от кашля с опиумом – все за счет государства.

КЭРОЛАЙН КУН: До того, как эта тусовка прибыла в Англию, я никогда не видела героин. Конечно же, английские группы были уязвимы как никто другой, и им нужно было мощное обезболивающее.

ДЖОН ЛАЙДОН: Нэнси оставалась с Линдой, потому что ее вышвырнули из отеля, где были The Heartbreakers. Нэнси возникла в дверях со своей подружкой Линдой в момент, когда я ожидал саму Линду. Нэнси была просто болью во всех частях тела, она была ужасна.

БОБ ГРУЭН: Когда Джонни и The Heartbreakers отправились в Англию, Нэнси потеряла своих товарищей, поэтому, конечно же, отправилась за ними.

ДЖОН ЛАЙДОН: Как-то раз Сида вытурили из того места, где он жил, и он пришел к нам. И я спихнул Нэнси на Сида. Изначально я думал о ней как о грязной шлюхе, что, конечно же, привлекло его. Будучи ненавидимой и презираемой мной, она вцепилась в него. Как женщина с широким спектром сомнительных наклонностей, она откликнулась на призыв Сида. И тогда наступил конец им обоим.

Да, я спихнул Нэнси на Сида, чтоб она слезла с меня. И я думал, что Сид сделает с ней то же самое. Все прочие до него именно так и поступали. Но я должен признаться, что плохо владею логикой глупых людей. Я думаю, что в этом и была проблема: Сид был дураком, и им легко можно было манипулировать.

Ему можно было сказать что угодно, и он это впитывал как губка и верил в это.

Сид постоянно выпивал, поэтому его можно было хоть как-то, но контролировать. Он очень легко поддавался на мои уловки.

Ты просто указываешь ему направление, и он идет именно туда. Впечатляюще. Манипулировал ли я им? Да, но не в плохом смысле. Я пригласил его в группу – не такой уж плохой поступок с моей стороны – если это можно назвать манипуляцией. И я добыл ему подружку. Нэнси. Мерзкую тварь.

Насколько я знаю, это была его первая подружка. У Сида подруг никогда не было, потому что он слишком любил себя. Скорее всего, он был девственником. Какой прекрасный повод быть вовлеченным в прекрасный мир секса! Мы с Линдой оставили их вдвоем в комнате, и вот тогда-то все и случилось. Мы сделали с ним все, что хотели, и нам на это понадобилась лишь одна ночь. Я не чувствую вины за это. Подружка Линды была причиной, по которой мы разбежались, потому что однажды ночью она застукала меня с ней. Мы пытались пристроить Нэнси в эскорт-агентство, потому что она, по ее же словам, «хотела творить разные штучки, ребятки!»

БОБ ГРУЭН: Как-то раз Дэвид Йохансен был у меня дома, и Нэнси говорила нам о каком-то борделе, в котором она раньше работала. Приходивших туда парней она связывала и хлестала плеткой. Нас с Дэвидом это потрясло. Парни платят тебе деньги, а ты хлещешь их плетьми? Мы не могли в это поверить. «И кому это надо?» – спросили мы. Она ответила, что чаще всего о таком просят банкиры, адвокаты и немцы. Помню, как однажды она сказала: «Парни, вы можете сами прийти и увидеть, как все это происходит, если хотите, попробуете на себе!»

Позже мы с Дэвидом любили шутить на эту тему. Если в районе трех или четырех часов утра мы ехали на машине, то обычно спрашивали друг друга: «Хочешь к Максу?» «В клуб "Мад"? Что ты там забыл?» «Лучше поехали к Нэнси, и нас там бесплатно побьют!»

Но мы к ней так и не попали.

Люди сами принимают решения. Позвать Сида в группу было хорошим шагом. Он приложил серьезные усилия, чтобы выучиться играть «да-да-да» на басу, но с той минуты, как Нэнси подцепила его на свой крючок, – а мы все это видели, – они отправились в безвозвратное путешествие по дебрям американского декаданса. И на этом все кончилось. Представляете, как они жили у матери Сида, втроем, в муниципальном жилье? Представляете, какая жесть? Очень странный сценарий.

БОБ ГРУЭН: Первый раз, когда я встретил Сида, я увидел, как он просит деньги у Малкольма. Ему нужно было еще семьдесят фунтов. Он тогда кричал и топал ногами. Но потом ушел. Спустя год, когда мы ехали вместе в автобусе, Сид признался, что устроил шоу. Он подумал, что я какой-то крупный американский журналист, и решил приукрасить весь рассказ, добавив побольше экстравагантных деталей.

ДЖОН ЛАЙДОН:Еще одной дамой, которую я пытался спихнуть на Сида, была Крисси Хайнд. Ей был нужен английский эквивалент американской грин-карты, чтобы получить разрешение остаться в Великобритании. Я согласился жениться на ней, только вот появиться в Таун Холл мне не хватило смелости. Поэтому я послал Сида.

И он пошел. Вот только она его не приняла. Сид был грязнулей, периодически забывал, что нужно помыться. Это был своего рода антимодный период его жизни. Из вычурного модника и пижона он превратился вдруг в отменную свинью. Стремную такую, с панковской прической. Крисси посмотрела на него и моментально открестилась.

КРИССИ ХАЙНД: Это был период, когда я должна была выйти замуж за Джона, чтобы остаться в стране. У меня возникли проблемы, и мне нужно было покинуть страну. Я понятия не имею, нравилась ли я когда-либо Джону, были ли мы друзьями, но вроде как он периодически проводил со мной время. Он был так болезненно застенчив с женщинами, что даже когда приходил на ночь ко мне домой, вел себя так, что я начинала с ним осторожничать, дабы не спугнуть. Нужно было сразу разделить свое и его пространство. Джон не проявлял никакой сексуальной активности. Он был очень застенчив, и за это приходилось его уважать.

По правде говоря, я сама не была секс-бомбой. Тогда я занималась сквоттингом и у меня не было ничего. Да и мне не хотелось.

Я обкрадывала магазины и делала это лучше, чем Джон. У меня был крохотный ключ от дверного замка в мое жилище, я дала его Сиду. Он повесил его на цепь.

Несколько недель спустя я так и не смогла ничего добиться от Джона, а время у меня было на исходе. Оставалось лишь несколько дней, которые я могла находиться в стране, и я просто теряла время.

Однажды, после того самого шоу Билла Гранди, стало ясно, что Джон становится знаменитым. Мы с ним тогда очень долго гуляли, и он был очень подавлен. Он боялся, что его друзья оставят его и вообще все вокруг изменится в худшую сторону. Он был очень близок со своей матерью. Он был просто маленьким ирландским мальчиком из Финсбери Парка. Тогда он взял на себя больше, чем мог вынести, и это сильно его расстраивало. Мне кажется, что он был близок со своей ирландской семьей, представлявшей рабочий класс.

Но мне все еще нужно было выйти за кого-то замуж, чтобы остаться в стране. Наконец, я застала Джона и Сида за выпивкой в пабе «Робак». Я подошла и прямо спросила: «Джон, как насчет нашей договоренности, ты же помнишь?»

«Ой, черт!» – взвыл он и уронил голову на руки прямо за барной стойкой.

Сид беспрестанно повторял: «Эй, в чем дело, в чем дело?»

Кто-то что-то пробормотал о моей истекающей визе. Сид встал и заявил: «Я понял! Ты хочешь выйти замуж за Джона, потому что он вот-вот станет знаменитой рок-звездой, и тогда ты забеременеешь, и тогда…»

Он все говорил и говорил, описывая свой абсурдный сценарий – поток его мыслей напоминал бессвязный бред какой-нибудь группи-девчонки из семидесятых. Все были в ужасе от того, какой идиотизм исходил от Сида. Внезапно он понял, что несет дичь, и заявил: «Хорошо, я готов сделать это, но должен что-то с этого получить!»

«Два фунта!» – предложила я.

«Окей, по рукам!» – сказал он.

Затем мне нужно было найти место, где он мог бы остановиться.

Я высадила его в Клэпхэме и отправилась в Хакни, чтобы получить его свидетельство о рождении, потому что он был несовершеннолетним. Затем я вернулась в Клэпхэм, чтобы переночевать, пока у него была очередная свиданка с девчонкой в моей кровати. Тогда никто не относился к сексу сентиментально. Помню, как их локти и колени упирались в мою спину всю ночь.

Все следующее утро мне пришлось держать Сида за руку, чтобы он не смылся. Я отвела его в регистрационный офис. На следующий день ему нужно было предстать перед судом за то, что он кого-то ранил осколком в глаз, поэтому мы так и не поженились.

Я не стала миссис Вишес, да и миссис Роттен стать мне тоже было не суждено, как я подозреваю, из-за его отношений с матерью. Его крепкие семейные узы воспрепятствовали бы нашему браку. Его родители были бы расстроены, если бы узнали о нашем союзе.

ДЖОН ЛАЙДОН: Когда я снимал квартиру с Сидом на Сазерлэнд Авеню – Нэнси, разумеется, тоже была там – в ней была пара спален. Все мои друзья приходили ко мне в одну часть дома, к Сиду и Нэнси – в другую. Я просто не переваривал их героиновые приключения. Однажды ночью, когда они ушли, я, Вубл и Джон Грэй нашли их иголки. Я вычистил этими иголками грязь из-под ногтей. Теперь это кажется опасным, но идея была в том, чтобы эта грязь подействовала, и они заразились и сдохли или что-то в этом роде. Может быть, это была преднамеренная попытка убийства. Я сделал это из глубочайшего чувства отвращения и презрения. Я более не мог ее терпеть. Это был какой-то беспредел! К тому же она была настолько тупой, что ее можно было сравнить с гангстерами в кино. Откуда ты? «Ньююю-Йооо-орк», – отвечала Нэнси противным голосом, растягивая гласные. Почему ты здесь? «Наркотаааааааааааа».

БОБ ГРУЭН: Нэнси Спанджен изначально была подругой Джонни Сандерса и Джерри. Даже не любовницей, она была не очень привлекательной. Если честно, она была даже страшной, не считая того факта, что без конца ныла и скулила. Она могла быть настоящим гвоздем в заднице. Я не имею ничего против нее, она была добра ко мне и ко многим другим парням.

КРИССИ ХАЙНД: Люди из Нью-Йорка явились в нашу жизнь и притащили с собой героин. Все, конец истории. Правда, кроме героина они еще приперли Нэнси Спанджен, которая превратила Сида в секс-раба. Абсолютно все говорили Сиду, что Нэнси мерзкая, и он должен бросить ее. Но помните, почему Сида звали Сидом? Потому что он ненавидел свое имя. Поэтому когда кто-то говорил, что Нэнси была ужасна, что нужно избавиться от нее, Сид не слушал. Он любил упираться рогами. Уже то, что Нэнси вызывала боль во всех частях тела у людей, слышавших ее имя, заставляло его еще больше к ней цепляться. Плюс мы не могли здесь применить реверсивную психологию или показать наше одобрение, потому что не было никого, кто захотел бы палец о палец ударить ради этой клячи.

Так называемый тур Anarchy в декабре 1976 года был очень смешным действом. Малкольм проработал все возможные детали. Агентство забронировало весь тур, и было весело тусоваться в одном автобусе с другими группами. Мы ладили друг с другом хорошо – Pistols, The Heart breakers, The Damned, The Clash. C The Clash, правда, получился какой-то бред, потому что им нужно было больше денег или чего-то там еще. Они решили ехать отдельно от нас. Потом, в свою очередь, The Damned решили, что они пупы земли. Эго сделало свое дело. Единственная причина, по которой The Heartbreakers не отвалились, была в том, что у них совсем не было эго. Сандерс плотно сидел на наркоте, и ему все было по барабану. Сид постоянно был с нами. Спать в автобусе, конечно, ужасно, но может быть и вполне весело, если ты находишься с людьми, которые подготовились к тому, чтобы веселиться. Так вы меньше склонны к тому, чтобы начать ненавидеть друг друга оттого, что приходится постоянно видеть одни и те же четыре лица. Как менеджер, Малкольм мог бы приложить чуть больше усилий. Какой смысл все это было организовывать, называть туром, а затем отправлять нас в северную часть страны, чтобы мы катались из города в город, проводили две ночи в гостинице, устраивали один концерт, а затем еще одну неделю слонялись без дела? Это было примерно так: «Ну что, организуем концерт в городе… а нет, отбой! Поехали дальше!» Опять никаких альтернатив, никаких замен и никаких денег.

КЭРОЛАЙН КУН: Когда их (The Heartbreakers) привезли в Англию, это выглядело так, как будто Малкольм хотел доказать американцам, что Pistols успешны. Поэтому он их и притащил. Однако они уже тогда были ребятами в возрасте, у которых и близко не было никакого оптимизма и творческого подхода, как у Pistols, The Clash и The Damned.

ДЖОН ЛАЙДОН:Конечно, самим себе мы казались очень значимыми, но мы нигде не могли сыграть, поэтому не могли заработать денег. Никто не хотел выпускать наши записи. Мы в буквальном смысле были бедны – точнее, некоторые из нас!

Мы пытались это сказать, но нам не верили! Серьезно! Все думали, что мы – миллионеры.

Но чтобы стать миллионером, надо работать и зарабатывать.

У нас была идея нанять цирк или карнавал и откатать с ним тур по Британии. У нас были бы фанфары и прочие аттракционы.

Я думал, что это крутая идея. Но у нас были проблемы с бронированием и организацией приличных концертов. Все разваливалось, потому что власти и службы безопасности не хотели подобного в своем городе. Как жаль! Ведь это было бы здорово. Так и нужно было все организовывать. Даже если ненавидишь группу, все равно можешь оторваться на шоу, на бамперах машин и с самой труппой.

Пол, Стив и я всегда скептически относились к этим так называемым «отмененным концертам» во время тура Anarchy. Малкольм знал, что иногда ситуация просто выходила из-под контроля.

Но мы настаивали, чтобы все продолжалось.

Отсутствие концертов настроило участников Pistols друг против друга. Мы впали в состояние фрустрации и начали смотреть друг на друга с подозрением и опаской. За спинами друг друга мы ныли и скучали. Сегодня вражда превратилась в чувство потери.

Довольно странным для Великобритании периода середины семидесятых было такое явление, как организация хорового пения в церквях по случаю скорого пришествия антихриста. Деревня Уэлш в Кайрфилле провела такую демонстрацию, на которой пыталась помешать детям попасть на наш концерт. Кампания сработала эффективно, поскольку практически все родители Кайрфилля стояли на ступеньках возле концертного зала, где мы должны были выступать. У всех в руках были молитвенные книги. Конечно, это выглядело очень тупо, мне казалось, что это отменная тупость. Местный дирижер держал палочку. Телевизионная камера сняла наш ржач в стороне от всего происходившего, пока полиция ограждала территорию, чтобы зеваки не подняли бунт.

В тот вечер, когда мы играли, в зале было человек тридцать, а еще двести человек стояли снаружи. Я не знаю, что они там вообразили себе: что, по их мнению, мы будем делать с их детьми? Сделаем из них секс-рабов? Промоутер нашего концерта потерял целое состояние, но это того стоило, потому что, черт возьми, о чем эти люди вообще думали и что конкретно пытались запретить? Я устроил им отличную развлекуху, после которой наступила кульминация в виде распевания жутких гимнов у порога концертного зала. Они были так поглощены собой, просто блеск! Не стоит обижаться или злиться на таких людей. Они меня очень веселили. Даже сегодня воспоминания о том инциденте приносят мне удовольствие. Они в какой-то момент даже исполнили Му Sweet Lord. Тогда, наверное, не прошло еще толком и десяти лет с того момента, как они провозгласили Джорджа Харрисона наркоманским монстром из ада.

Песню God Save the Queen я написал за один присест. Помню, как я долго подбирал слова. Я и сегодня работаю над текстом очень тщательно. Я так долго держу лирику при себе, что единственное время, когда группа может ее услышать, – это когда я начинаю петь. Если вы сначала покажете им слова, они не поймут. Поэтому я делился своими мыслями по-другому.

В этом случае у них не было шанса взвыть: «Оооу, эти слова не рифмуются!» Потому что иначе они непременно сказали бы тебе это. Обычно я отвечал им что-то вроде: «Окей, вырежьте всю эту хрень и засуньте себе глубоко-глубоко в задницу».

Я написал несколько текстов с Гленом. Мы очень хорошо работали вместе, и даже был период, когда мы ладили, но, в конце концов, он мне просто не нравился сам по себе, а значит, смысла продолжать не было. Малкольм пытался убедить Глена сделать над собой усилие и перестать думать обо мне как о неуклюжем парне, стоящем в темном углу и вечно ноющем о том, какой вокруг отстой, как он все ненавидит, как его все достало. А я делал именно это. Но Глен во время работы не воспринимал это как юмор или как то, что я просто был чертовым стеснительным ослом – одна и та же хрень на самом деле. Мне просто была нужна реакция группы. И реакция была жесткой. Я реагировал на выходки Pistols так же. Мы постоянно доводили друг друга, иногда я выбешивал их так, что они подолгу со мной не разговаривали.

У меня были свои коронные фразочки и словечки, которыми я добивался максимального эффекта: «Ненавижу!» «Отстой!» «Мне скучно!»

КРИССИ ХАЙНД: Джон терпеть не мог Глена, до такой степени, что однажды случайно взял микрофон, встал спиной к нему, перебросил этот микрофон через плечо и попытался его ударить.

ДЖОН ЛАЙДОН: Глену тоже было трудно выносить такое отношение. Я любил говорить ему: «Ненавижу тебя!» Но он не знал, в шутку я или всерьез.

«Не могу поверить, что он ненавидит меня! Пол! Стив!»

Я просто хотел увидеть его взгляд в этот момент. Он был таким маменькиным сынком. Он не стал бы исполнять God Save the Queen, потому что его маме это бы не понравилось. Это было своего рода оправдание нашим поступкам. Я находил это все невыносимым, потому что он никогда не высказывал мне свое мнение по поводу той или иной ситуации заранее, зато подходил спустя час или два после того, как мы задалбывали его подколами.

– Глен, что тебе не нравится? – спросил я.

– Я покажу этот текст нескольким своим знакомым!

– Кому, Глен?

– Ну… моей маме… Ну… вообще ей нравятся другие песни!

Я настоял на том, чтобы Глен ушел из группы. Признаться

честно, я подвел ситуацию к этому. Тогда ушел бы либо он, либо я. Я просто не мог больше его выносить. Он был человеком, не имевшим ничего общего с песней God Save the Queen. Он не стал исполнять эту песню вживую, поэтому мы делали это без него. А он в это время стоял в углу, за сценой. То же было и с песней Anarchy in the UK. Если бы он остался, мне пришлось бы изменить тексты, потому что он счел бы их оскорбительными. Он говорил мне: «Что ты вообще хочешь сказать? Ты хочешь обидеть людей?» Глен, ты не улавливаешь сути. Ну да, черт возьми, хочу.

СТИВ ДЖОНС: Джон и Глен не могли поладить. Макларен тоже не хотел, чтобы Глен оставался, поэтому однажды он просто приказал ему уйти.

Я не возражал против ухода Глена. Все это произошло уже после инцидента с Гранди и не имело ровным счетом никакого значения. На музыку всем уже было плевать. Но потом я подумал: «кто же тогда пойдет на роль бас-гитариста?» И вспомнил, что Сид приходил на наши концерты.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мне хотелось, чтобы Сид пришел в группу, потому что тогда, я думал, наступит полная гармония. Не я один буду отстреливаться за имидж группы. Сид не умеет играть?

И что? Любой может научиться. Я же научился петь! Таков был мой аргумент. Он брал уроки и быстро учился. Для песен из трех аккордов он был не так уж плох. Это бас-гитара, черт бы ее побрал! Кто вообще слушает бас-гитару в рок-н-ролльной команде? Это всего лишь фоновый шум.

СТИВ ДЖОНС: Джонни сказал: «Давайте возьмем Сида!» Он выглядел отлично, но совершенно не умел играть. Я подумал тогда: «Вот блин, еще одна головная боль!» Вот тогда-то и начался цирк. Сид был настоящим дружбаном Джона – придурковатый студент колледжа искусств с подходом а-ля «я здесь самый умный». Когда он первый раз пришел на репетицию, в моей голове промелькнуло: «Блин, только это не это! Еще один на нашу голову! Я с одним Джоном-то справиться не мог, а теперь их будет двое!»

ДЖОН ЛАЙДОН: Во время записи Сид не был хорош. Запись— это совсем другое, она сильно отличается от живого выступления. Концерт – одно, бас на пластинке – другое. Если честно, Сид постоянно был пьян в щи. Тогда для нас наступило время отчаяния, и пришлось звать Глена. Мы в буквальном смысле наняли Глена Мэтлока. С его стороны было позором соглашаться. Мне кажется, если бы меня турнули из группы, а потом пригласили что-то там записать, я скорее бы сдох, чем принял приглашение. Я презирал его. Настолько мило это было со стороны Глена и настолько безвыходной эта ситуация была с нашей стороны. Малкольм нанял Глена обратно как сессионного музыканта. Он сделал всю грязную работу – или какую-то ее часть. Стив тоже сыграл какие-то партии. Вся остальная хрень грузом взвалилась на нас.

Сид сам работал над несколькими песнями, одна из них была Submission. Я вполне удачно трудился с Сидом над этой песней.

У нас всегда было много крутых идей, только вот остальные никогда не использовали то, что мы придумывали. По этому поводу мы даже дрались.

В то время Сид был еще совсем ребенком. Все для него было хиханьки да хаханьки. И вдруг он стал большой поп-звездой. Теперь он мог делать все, что угодно. Водка, пиво и так далее. Статус поп-звезды предполагал взаимодействие с прессой, шанс засветиться в нужных местах, обожание. Так он все это воспринимал.

Никогда бы не подумал, что Сид придаст этому такое значение.

Я думал, что он будет умнее. Вспоминая все это, могу сказать, что он зашел слишком далеко в своем восприятии. Но ведь он не умел играть на гитаре. Вдобавок общение с Нэнси привело его к героину, который постепенно утаскивал его все глубже и глубже.

Первые репетиции с Сидом на Денмарк Стрит в марте 1977 года были ужасными. Все согласились, что у него был нужный имидж, и я гордился им, потому что он был моим товарищем. Здорово!

Еще одного хорошего парня вытащили из трущоб. Успех обеспечен. Место Сида мог бы занять и Вубл, но он слишком пугал Стива и Джона своим угрожающим видом. Сид же делал все что мог и много репетировал. Наступила его очередь быть аутсайдером, потому что после репетиций он оставался и практиковал свои басовые партии, а мы шли тусоваться. А Сид был большим поклонником вечеринок.

Бедный старина Сид. Я даже раздобыл ему подружку, которая его и уничтожила. Это ужасно. Нэнси была единственной девушкой, с которой я тогда его видел. Он был таким тщеславным до того, как они встретились. Девчонки не могли начать встречаться с Сидом, потому что просто оставались бы в его тени. Много в шоу-бизнесе таких парней, как Сид, и я вовсе не говорю, что они геи или асексуальны. Просто они помешаны на себе и своей внешности. Ничто не могло заменить Сиду самого себя.

И вдруг, когда он попадает в Pistols, он меняется. Наконец-то он начинает что-то делать, что-то уметь, чему-то учиться. Да, ему не нужно было бриться, хотя он и до этого не брился. Да, он мог проснуться во сколько угодно. Еще он прочитал много плохих книг и принял манеры и образ жизни Нью-Йорка. Если тебе кто-то постоянно повторяет, какой ты красивый, велика вероятность, что ты таковым не являешься. Он был так помешан на себе, что это было крайне забавно.

Сид и я переехали в местечко в Челси под названием Клостерс. Мы были участниками Pistols, но у нас не было денег, и нам негде было жить. Нам жутко надоело стрелять у людей то одно, то другое, а людям надоели мы. Мы сидели в офисе у Малкольма практически целый день и уговаривали его найти нам хоть какую-то лачугу, где мы могли бы остаться.

В конце концов, он определил нас в Челси – старое, разваливающееся на глазах и полное разврата место. Все коридоры были пропитаны старушечьими запахами. Это было что-то вроде хосписа: маленькие комнаты по десять квадратов с раковиной и туалетом. Все это находилось далеко от Кингс Роуд, и по ночам в той зоне делать было нечего. Но у нас не было денег, потому мы и так никуда не выходили.

Однажды в том районе я повстречал девушку из высшего общества. Она заметила меня на улице, когда я шел грабануть магазин. Она остановилась и крикнула из окна автомобиля:

– Ой, а ты случайно не Джонни?

– Да, дорогая. Чем я могу тебе помочь?

– У нас сегодня будет грандиозная вечеринка! Ты просто обязан прийти. Приводи друзей, будем веселиться!

Она была избалованной богатой девочкой и праздновала свой первый выход в свет. Это был такой вечер, на который все одевались в вечерние платья и фраки. Девушек на такой вечеринке представляли молодым людям из их же общества. Она пригласила меня, Сида и Нэнси на свою вечеринку, посвященную ее выходу в свет. Это было просто фан-мать его-тастически! Это был единственный вечер, когда мне нравилось быть в компании Нэнси, потому что она была просто отвратительна. Они пригласили нас в помпезный ночной клуб под названием «Веджис», куда пускали только супербогатых. Там было несколько представителей королевской семьи: принц Эндрю и Дэвид Фрост находились в окружении мерзких толстых старух, говоривших отвратным фальцетом.

На этой вечеринке мы выглядели как уличные урны. Я был одет в лохмотья, в старую разорванную шмотку из секонда. У Сида было что-то вроде кожаного пиджака без одного рукава. А у Нэнси на колготках были пятна мочи. Она вообще не беспокоилась о том, чтобы подмываться, и потому ее ноги были такие грязные, что даже виднелись белые следы на тех местах, куда моча стекала.

Чтобы попасть на мероприятие, нужно было надеть галстук.

У меня не было рубашки, и галстук я носил поверх порванного костюма. У Сида же не было и галстука, потому он использовал шнурок от ботинка – правда, круто? Правила существуют, чтобы их нарушать, а то и вовсе уничтожать. Им пришлось впустить нас из-за людей, с которыми мы были. Вечеринка проходила в большом бальном зале с едой на втором этаже.

Я планировал это мероприятие, как генерал планирует действия своего войска в битве. Сначала мы побежали туда, где был банкет, потому что мы были голодны. Ножами и вилками мы не пользовались. Мы просто жевали все, что было, хватали руками и вообще вели себя как свиньи. Затем мы пошли в бар, затем потанцевали, затем снова поели и опять вернулись в бар. Там было очень много бесплатной выпивки. Играла европейская музыка, Джордж Мородер[40], но при этом без этих ужасных чернокожих певцов. Я спросил, хочет ли Дэвид Фрост оторваться на танцполе, но он был не в духе. Здесь, на этом вечере, сидел тот самый пафосный ублюдок с телевизора и всем своим видом показывал, какой он важный. Нам понравилось, что можно было оскорбить целую кучу собравшихся там любителей повыделываться. Ранее мы предлагали парням и девчонкам разные непристойности. Но для той молодой девушки Джонни Пионер электронной музыки, один из первооткрывателей диско-музыки.

Роттен на ее мероприятии был вершиной всех желаний. Я вообще не знал, кем она была. Она была одной из тех избалованных девчонок, которые просто решили поблагодарить папочку и мамочку. Она хотела нас унизить. Она ходила за нами на безопасном расстоянии и истерически ржала: «Мне интересно, кто впустил сюда этих бомжей?» Ее мать, герцогиня, выглядела как громадная вековуха[41] в диадеме.

Куда бы мы ни пошли, за нами следовала охрана. Там же были папарацци, но я заметил, что охрана не давала им фотографировать нас в обществе этих людей. Деликатный подход, не правда ли? Уровень манипуляций в высшем обществе превышает все допустимые пределы. Они устраивали шоу и всеми силами пытались спрятать тот факт, насколько ужасными, грязными и порочными персонажами они были. И эти люди еще за что-то стыдили панк.

Вы упадете, если увидите, сколько может выбухать высшее общество по сравнению с рабочим классом. Они профессиональные алкаши, так как по утрам могут позволить себе время на похмелье и лекарства. Я видел уйму наркотических веществ – все эти дамы в коктейльных платьях нюхали вещества и конкретно торчали, ныкаясь по углам.

Мы находились на вечеринке четыре часа. Редкое удовольствие и одно из немногих хороших событий, произошедших со мной в Клостерс.

Мы оставались в Клостерс еще две недели, пока офис-менеджер не забыл заплатить деньги за наше пребывание. Денег на еду не было, в квартире ползали тараканы, плюс аренда не была оплачена. Поэтому нас вышвырнули. Я передал сообщение своему отцу через братьев. Мне нужна была машина, чтобы вывезти все барахло, потому что счет все еще не был оплачен. Я не хотел, чтобы мой отец знал обо всем этом, но затем обрадовался. Какой бы ужасной ни была эта машина, это было лучше, чем ничего. Мне пришлось обратиться к отцу, потому что нам было больше некуда идти. Пришлось запихать свою гордость в задницу. Отец приехал, чтобы забрать нас, и у него руки чесались утихомирить Нэнси.

Она сидела в машине и беспрестанно ныла и причитала, пока мы не высадили ее возле дома матери Сида.

«Мы – звезды! Мы заслуживаем машину больше этой!»

Это машина моего отца, сука! Ты что, думала, мой папаша подгонит тебе лимузин?

«Если бы мы были в Нью-Йорке…» – и так далее, далее и далее.

Я объяснил отцу, что жить с Нэнси нам вовсе не нужно. Это Сид с ней жил. Давайте начистоту, тогда он имел ровно то, что заслуживал.

Да, тогда мне пришлось позвонить отцу. Ситуация была катастрофической, а Сид и Нэнси сидели у меня в печенках. С их стороны это было непростительное и неблагодарное поведение. Таких ситуаций было много.

Мы снимали с Сидом уйму квартир, но как только появилась Нэнси, всегда было одно и то же. Она ныла, причитала, я не мог это терпеть. Вся жизнь с ней превращалась в серое унылое безликое говно, но реальных причин впадать в депрессию и доставать всех вокруг у нее не было.

Если вы когда-нибудь видели фильм «Что случилось с Малышкой Джейн»[42] с Бэтти Дэвис в главной роли – вот так выглядела Нэнси. Больная на голову, ноющая, прибабахнутая. Сид же решил, что это для него идеальный вариант. Он так себя ненавидел в то время, что сделал худшее из всего, что только можно было сделать, – связался с этим чудовищем Нэнси Спанджен. Я не преувеличиваю, когда говорю, что она была чудовищем. Она была настроена на тотальное саморазрушение, но уничтожать лишь себя ей не хотелось, ей нужно было утащить с собой еще как можно больше людей. Нэнси Спанджен была Титаником, который искал айсберг, и ей нужно было полностью нагрузить себя пассажирами. Она была избалованной, мерзкой коровой и потому оставила такой живой отпечаток в моей памяти, обобщив мои представления об американцах в целом.

КРИССИ ХАЙНД: Нэнси была оппортунистом. Я не могу сказать, нравилась она мне или нет, но она оказала отрицательное влияние на Сида, а ему это было совершенно не нужно.

ДЖОН ЛАЙДОН: Сид и я нашли квартиру на Сазерленд Авеню, но вскоре все опять полетело к чертям, потому что, как я понял, жить вместе с участником твоей группы просто нельзя. Мы тогда устраивали соревнования, кто больше выпьет пива. Появились деньги, и я мог позволить себе выйти и потратить четыреста или пятьсот фунтов на выпивку. Все присоединялись, мы садились вместе и смотрели, кто выпьет больше. Нэнси это шокировало, потому что к пьяной толпе она не могла по своему обыкновенную прикопаться с нытьем. Уборщики жаловались на мусор. Они не хотели выносить столько пивных бутылок.

Идея, которая занимала Сида каждое мгновение, – прием наркоты с Нэнси. Моей же идеей был прием наркоты с кем угодно, только не с ней. И эти идеи не могли прийти к компромиссу. Сид сидел на тяжелых наркотиках, я же просто бухал, принимал спиды и устраивал вечеринки. Нэнси была невыносимой. Сазерленд Авеню был предоставлен нам через офис, что меня не устраивало. Мне перепадала лишь какая-то часть денег, но совсем не много. Двенадцать тысяч фунтов. Я сразу вложил их в дом на Гантер Грове, который когда-то принадлежал Стиву Винвуду и Island Records. Это была одна большая комната с двумя спальнями наверху. Мне этот дом нравился, он полностью соответствовал моим требованиям. Тогда-то Джонни впервые начал хоть как-то думать о себе.

Помню, как Сид рассказывал мне одну историю. Он думал, что выглядит крутым. Ну да, для деградации самое то. Так вот, они были настолько бедны, что жили в трущобе, окна которой выходили на гаражи. Напротив работал чернокожий автомеханик, и Нэнси сделала ему минет за пятнадцать фунтов. А Сид думал, что это так здорово, он стоял рядом и смотрел на это. Чудесная парочка, не правда ли? Они открыто рассказывали подобные истории, и я верил им, не думаю, что они лгали. Но это было настолько отвратительно, неприемлемо и шокирующе, что отпугивало, в частности Малкольма. Это было за гранью его понимания.

НОРА: Сид верил в нее безоговорочно. Иногда он ее поколачивал, но он очень зависел от нее. Он говорил ей: «Иди, поработай, мне нужны деньги!» А как унизительно он общался с ней в клубах! Если бы Джон говорил так со мной, я бы точно ему двинула.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мы делали все, что только можно, чтобы избавиться от Нэнси. Малкольм, Стив, Пол и я вместе разработали небольшой план, согласно которому должны были купить ей авиабилет и такси до аэропорта, пока Сид где-то шлялся и не видел происходящего. Мы в буквальном смысле запихали ее в такси и отправили в аэропорт с билетом. Вали! Вот деньги. Просто вали! Избавь нас от своего гнусного присутствия. Мы пошли на такие меры, потому что для Сида она становилась смертельно опасной. Ей нужно было свалить. Она его убивала. Я абсолютно уверен, что миссией этой девушки было медленное самоубийство, что, собственно, делают большинство героинозависимых. Вот только она не хотела уходить одна. Она хотела прихватить с собой Сида. Это была ее окончательная и бесповоротная цель.

Сид был окончательно вымотан и очень зол. Я вообще не верю, что люди естественным образом могут быть злыми. Ты сам принимаешь решения, но родители определенно могут направить тебя не туда.

Мы запретили ей ехать в тур с нами, но она нашла отель, в котором мы остановились. Когда мы послали ее подальше и не разрешили ехать с нами, Сиду пришлось с этим смириться. Когда он был не под наркотой, с ним все было нормально, и он соглашался с нами. Но в ту минуту, как она появлялась, все начиналось по новой. Он нуждался в ней, но в то же время и боролся с ее влиянием. А позже наркотики для него стали нужнее, чем она.

БОБ ГРУЭН:Она была нытиком и не слишком симпатичной, потому ненавидеть ее было достаточно легко.

ДЖОН ЛАЙДОН: Боже, я не могу сосчитать, сколько ночей я провел с Сидом, пытаясь уговорить его бросить наркотики. Это был кошмар. Я в буквальном смысле запирал Сида дома по его же просьбе. Я проводил выходные, недели, не давая ему выйти из дома. Именно так мы и поступали с друзьями – мы запирали его и не давали выйти. Он должен был пережить, вытерпеть все, что с ним происходило, все эти ломки. Я знаю, что это ужасно. Он выходил из комнаты, ненавидя меня. Несколько раз я сидел с ним в комнате и буквально на своей шкуре переживал все, что он испытывал. Мне доводилось сидеть и с другими людьми, имевшими похожие проблемы. Приходилось сжимать скулы и терпеть, потому что это очень серьезно. Героинозависимые наркоманы сходят с ума не на шутку. Они готовы тебя убить, но вам приходится терпеть. Они кричат на тебя, оскорбляют, потому что не могут заснуть. Все это продолжается от тридцати шести до сорока восьми часов. Приходы начинаются и прекращаются, потом снова начинаются, и так по кругу. Конечно, приходится давать наркозависимому какие-то лекарства. Обычно страдания облегчает метадон. Нелегко это, скажу я вам. Мерзко. Ужасно. А потом, после всех мучений, снова появлялась эта сука Нэнси, и опять то же самое. В итоге я сдался.

В какой-то момент я больше не хотел иметь дела ни с кем из них.

Когда мы отправились в Америку, я решил, что попытаюсь еще раз ему помочь, потому что с нами в автобусе были другие люди, наша команда. Сначала было чуть легче, а потом, в Сан-Франциско, все опять полетело к черту, и моя борьба с наркоманией Сида потеряла всякий смысл.

Я не понимаю, зачем некоторые люди пытаются снимать такие фильмы, как «Сид и Нэнси»[43], предварительно не пообщавшись со мной. Алекс Кокс, режиссер фильма, не стал обращаться ко мне за комментариями перед съемкой. Он, как и все люди в мире, кто интересуется Sex Pistols, опирался наточку зрения Джо Страммера. Боже, Джо Страммер, вокалист Tha Clash! Что он мог знать о Сиде и Нэнси? Он видел верхушку айсберга, и то мельком. Единственный раз, когда Алекс Кокс обратился ко мне, это тогда, когда он отправил ко мне парня на консультацию – того, кто в фильме играл меня. Он сказал, что хочет обсудить со мной сценарий. А потом спустя два дня он заявил, что уже хочет выпустить кино. Это был полный бардак, и вдобавок мое имя хотели впутать в историю, которая не имеет отношения к реальности.

Для меня этот фильм – низшая форма жизни. Я считаю, что он восхваляет героиновую зависимость, а не осуждает. А финальная сцена, где идиотское такси взлетает в небо, окончательно убеждает в этом. Такая чушь. Сцены в отеле Нью-Йорка хороши, только надо было изобразить их еще более стремными.

Декорации местечек Лондона, где якобы обитали Pistols, не соответствуют действительности. Парень, игравший Сида, актер Гэри Олдман был хорош. Но и он сыграл своего персонажа прямо противоположно тому, каким он был в реальности. Я не думаю, что это вина Гэри, ведь я знаю, что он чертовски хороший актер. Если бы у него только была возможность пообщаться с кем-нибудь, кто близко знал Сида!

Я думаю, что режиссер не ставил своей целью снять фильм, который точно описывает реальные события. Это же все про деньги, да? И только. Унизить чью-то жизнь и личность, чтобы заработать, да еще так успешно! Разве это не может не бесить? Ирония в том, что меня до сих пор спрашивают про этот фильм. И мне приходится объяснять, что это чушь от и до. Этот фильм – больная фантазия какого-нибудь выпускника Оксфорда, который проспал всю эру панка, гребаный придурок!

Когда я вернулся в Лондон, меня пригласили на премьеру.

Я принял приглашение и был шокирован. Тогда я встретил Алекса Кокса впервые и сказал ему, что он счастливый сукин сын, что его не пристрелили нафиг, и пусть скажет спасибо, что я этого не делаю. А Сиду бы понравилась эта комедия?

Что касается того, как был изображен я, ничего оскорбительного в этом не было. Просто полная хрень. Шампанское и фасоль на завтрак? Просто супер, вот только маленький нюанс: я не пью шампанского. Актер не разговаривал так, как я. У него другой акцент. Что еще хуже, в фильме продвигается идея того, что я ревновал Нэнси. Это отвратительно. Думаю, это было личное виденье Коксом ситуации, и это выдавало в нем то, что его семья – средний класс, – все должно быть романтичненько, легко и непринужденно.

Сиду хотелось, чтобы ему причиняли боль. Он жаждал внимания. Он встревал во всевозможные виды драк, потасовок, где ему наносили увечья. Он вечно был покрыт шрамами, а под глазами у него были огромные синяки. Такого садомазохистского поведения до встречи с Нэнси я за ним не замечал. Он выбрал такой стиль жизни. Была масса ситуаций, которые даже не стоит вспоминать. Подобное происходило постоянно.

КЭРОЛАЙН КУН: Сид не был настроен на саморазрушение. Окружавшие его люди просто не смогли задать ему другое направление.

Когда я впервые встретила Сида среди молодых фанатов Sex Pistols, он вовсе не был депрессивным, он не был настроен на саморазрушение.

Затем его окружили люди лет на десять старше. Все они получали удовольствие от чувства ненависти. Зло легко объяснить, это кайф от разрушения. Молодым людям в таком кругу нет шанса выстоять. Я говорю не столько о мрачной и очевидной, сколько о скрытой стороне этого круга. Мне в мои девятнадцать лет повезло, потому что обо мне заботились. Это очень важно. Именно этого недоставало Сиду и именно этого не могло ему дать его окружение. Больше всего у меня претензий к поведению взрослых в данной ситуации. Малкольм, Берни и прочие имели дело с очень молодыми людьми.

Малкольм, оставь детей в покое. Как пели Pink Floyd.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мы подписали наш контракт на запись с лейблом A and М прямо перед Букингемским дворцом. Но долго мы там не пробыли – лишь одну неделю марта 1977 года. По пути туда мы устроили настоящую драку в автомобиле. Одна реплика, другая, третья, затем в ход пошли кулаки. Мы знатно отметелили друг друга. В этом нет ничего плохого, все группы время от времени дерутся. Но немного неудобно, что пресса ждет вас на улице, а вы деретесь напротив Букингемского дворца. Кстати, полиция ничуть не удивилась происходившему. Потом была пресс-конференция – еще один фарс. Мы не готовились к ней и понятия не имели, какие вопросы нам вообще будут задавать. Как обычно, на встрече были представители таблоидов и журналов, писавших оскорбительную чушь. Они провоцируют говорить глупости. Нас все это выбесило. Сид бросил в кого-то пирожное. Опять же дурацкий поступок. Пресса получила, что хотела, – черноротых ублюдков. Они были счастливы.

A and М пригласили нас в офис и буквально залили шампанским и выпивкой. Малкольм надеялся, что не утратит контроль над нами. Однако Сид жутко надрался в туалете и разбил ботинком унитаз. Мальчики есть мальчики, что ты с ними ни делай. Кого-то стошнило в одном из директорских офисов. Я был пьян и точно не помню, но, возможно, это был я. Стив вел себя агрессивно по отношению к некоторым секретаршам. Так, одна женщина выбежала из офиса с воплями. Сделал ли Стив что-то непристойное? Возможно, он ее лапал, но я этого не видел, поэтому не могу сказать наверняка. Пол был тихим и застенчивым. Он достаточно пассивен и всегда следил за тем, что делал Стив, чтобы посмотреть, не перепадет ли чего-нибудь и ему. Тащился в хвосте, так сказать.

У нас не было никакого интереса сотрудничать с A and М. Они были просто еще одной кучей парней в костюмах. Некоторые в верхушке компании считали нас отвратительными. Смешно наблюдать за людьми, которые показывают на тебя пальцем и утверждают, что отстаивают какие-то моральные ценности. Всегда смотри с подозрением на того, кто громче всех кричит.

Я видел копию текста God Save the Queen у представителей A and М в магазине звукозаписи в Гринвич Виллидж в Нью-Йорке. Даже у меня нет копии, и это меня изрядно разозлило. Лейбл никогда не заморачивался с тем, чтобы раздать нам копии. Они изымали записи и копии практически сразу после того, как они были опубликованы. Мы пробыли с A and М одну неделю и были очень счастливы, что все быстро закончилось – они заплатили нам семьдесят пять тысяч фунтов отступных. Это было просто обалденно!

Вы подумаете, что у одного из этих лейблов хватило ума остановиться и сказать: «Подождите, мы тут все не так делаем, мы вообще ведем себя как мошенники!» Но нет. Все они распались как карточные домики. Может быть, они не видели в этом бизнесе финансового будущего. Они думали, что сотрудничество с группой – это не более чем одноразовый ночной флирт и на этом все. Причина, по которой лейблы вели столь узколобую политику, заключалась в том, что они подписывали контракт лишь с теми группами, которые вписывались в характеристики и соответствовали стандартам.

Вот почему музыкальная индустрия такая скучная! Вовсе не потому, что на музыкальном рынке нет идей или исполнителей, а просто потому что нет адекватных контрактов. Если группа не подписывает контракт, она исчезает.

Кстати, иногда лейблы подписываются с какими-то группами именно для того, чтобы их уничтожить. Если у них есть каталог музыки одного типа и они вдруг чувствуют, что появляется нечто, что может сместить весь акцент и начнет угрожать другим жанрам, они просто подписывают контракт с представителями этого жанра, а потом хоронят их. Они отлично определяют, что может угрожать их идеально слаженному мирку.

Представители Virgin, нашего третьего лейбла, вели себя как «школьники на публике». Но они всегда были открыты к безумствам и фантазиям. Мне нравился Ричард Брэнсон, потому что он любил риски. Он не вписывался в этот нафталиновый бизнес-круг и создавал свои собственные правила.

Virgin всегда были доступны для нас в то время, когда мы подписывались на другие лейблы. Мы были нужны им. Мне кажется, Малкольм не парился по поводу Virgin, потому что думал, что там подписываются исключительно хиппи. В то время все, кто у них был, – это Майк Олдфилд, а также несколько авангардных групп. Мы решили выжать из предложения поработать с ними все, что можно, и отлично вписались в обстановку.

Когда мы впервые встретились, Ричард Брэнсон вел себя странновато и без конца хихикал. Он был очень нервным мужичком. Офисы лейбла Virgin на момент подписания контракта с Pistols были абсолютно новыми. По крайней мере, казались такими. Мы попытались и опять прогорели. Кто еще оставался? RCA? Вообще безнадежно. Но мы никогда не отчаивались, скорее, нам просто все было любопытно. А ведь и правда, музыкальных лейблов тогда было крайне мало. Я даже предположить не мог, насколько маленьким был тогда музыкальный мир. Пять или шесть компаний, и все. Британия – такая изолированная, ориентированная на классы, попсовая страна. Музыка – один из главных продуктов на экспорт. А что еще они экспортируют? Дерьмовые автомобили? Я вас умоляю: не покупайте английские машины, если не хотите остаток жизни провести в гараже. А мог ли я рассчитывать на спонсорскую поддержку?

Кроме Сида в Pistols не было никого, кто был бы настроен на саморазрушение. Да, дорогу в ад себе никто не мостил, даже напротив. Мы хотели пошатнуть систему, но вовсе не пошатнуть самих себя. Брэнсон вполне себе умел получать удовольствие от всего, что мы делали. Он воспринимал Pistols как аттракцион радости и веселья по той причине, что его компания была новой и он искал новый формат. Он оказался лучшим парнем из всех, с кем мы когда-либо работали. Он был заинтересован в нас с самого начала, хоть мы и смеялись над его бородой. Он выглядел как волонтер Гринпис – свитер, бородка и брюки-клеш. Вдобавок он занимался коллекционированием уток. У него был огромный дом в Оксфорде с прудом, в котором плавали экзотические утки. Дайте мне ублюдка в деловом костюме, потому что я знаю, как вести с ним дела. А ребята в стиле «давайте будем добрыми и безобидными» – вот это настоящая пытка, это было выше того, что я могу вытерпеть.

Я не ошибся в старой заднице Ричи Брэнсоне. Мне нравился его стиль девятиклассника. Но он не использовал свой имидж против тебя. Он не играл никакой роли, но при этом рядом с ним все превращалось в игру. Ему нравилось вести дела и дружбу так, как он считал нужным.

Сегодня Вивьен Вествуд и Ричард Брэнсон оказались поглощены системой. Они притворяются, будто на что-то влияют и что-то меняют, но на самом деле это не так. Они часть проблемы, которая никогда не исчезнет.

Virgin одной рукой могли изменить всю политику компании, но они этого не сделали, так как после работы с Sex Pistols Брэнсон потерял интерес к звукозаписи и едва ли понимал, как вести этот бизнес. В определенные промежутки времени он вообще едва ли знал, кто был на его лейбле, а кого там не было. Он просто собирал деньги, тешил свое тщеславие и «отбеливал» репутацию. Virgin воспринимали себя как семейную компанию, которая выпускала альбомы артистов, которые им симпатичны. Мало контрактов на лейбле Virgin принесли действительно большие деньги. Но те, которые принесли, принесли действительно много.

С той поры ко многим группам относились бесцеремонно. Я как раз только-только бросил работу с Virgin перед встречей с EMI.

БИЛЛИ АЙДОЛ: Мы ходили в клубы типа «Луи» и зависали вместе. Мы хотели все делать вместе, вместе расти. Но потом все опять пошло к чертям. Каждый начал организовывать собственный коллектив, и было дико наблюдать за тем, как мы бились чуть ли не друг с другом. Тогда у сцены, которую мы представляли, не было имени. Но тут объявилась Кэролайн Кун и окрестила нас панком.

ДЖОН ЛАЙДОН: Уже к 1977 году все таблоиды пестрели статьями о том, что нужно сделать, чтобы быть панками. Они сосредоточились на детях, разгуливавших по улицам, подбирали их и одевали в ту одежду, которая, по их мнению, имела какое-то отношение к панку. Это был кошмар – выглаженные кожаные брюки, отпаренные пиджаки. Были люди, которые наносили себе увечья булавками. Хотя и я протыкал себе булавкой мочку уха. Это увечье? Это выглядело куда круче, чем обычная серьга. Множество девчонок прокалывали себе носы и губы.

Все это опухало и гноилось. Нельзя дырявить губы или щеки. Губы непременно опухнут, актриса из Голливуда!

КРИССИ ХАЙНД: Красота панка состояла в том, что с января по июнь 1977 года он не дискриминировал какие-либо слои населения. Не было сексизма, расизма, по крайней мере, почти не было. В этом стиле нельзя было судить о чьей-то сексуальности.

Если Сид Вишес видел девушку с большой грудью, то он просто говорил: «Вау, у тебя большие сиськи!» Неджентельменский подход. Во всем была невинность, и когда я говорю «невинность», я имею в виду именно это, а не что-то другое.

НОРА: Шестидесятые годы были про любовь и мир. А я никогда это не поддерживала. Pistols собирались вовсе не затем, чтобы организовывать общество. Я просто ненавидела привычки хиппи завивать волосы, разрисовывать тела. Ты делал просто потому, что все это делали. В панке же ты не делаешь что-то, потому что так делают все, ты делаешь это, потому что хочешь. Период хиппи был полностью спланированным и организованным. Ты просто идешь на концерт на открытом воздухе, где тебе проповедуют о любви и мире, мусоришь там, и никто тебе слова не говорит. Лишь несколько женщин демонстрировали грудь, и несколько человек бегали голыми по бульвару, но это не было свободой. Это было модой. Но общество было категорически против панка. Нам говорили, что это плохо.

Малкольм и Вивьен, можно сказать, поймали волну и успешно ее возглавили. Они сшивали кусочки рубашек бренда Marks & Spencer и красили их в разные цвета, называя их «рубашками анархистов». Цена на них была такой же неприличной, как и сами рубашки. Это было смешно. Когда я видел людей, приходивших в магазин и плативших сорок фунтов за рубашку, на которой изображены Карл Маркс и перевернутый нацистский символ, я думал: «Какие же вы дебилы! Сделайте сами такую рубашку. Боже, я их делал сам, своими руками!» Опять же, люди любят, когда им продают какие-то лозунги и утверждения, вместо того, чтобы придумывать это самим. Поэтому такие магазины, как у Вивьен, пользовались популярностью.

Мне, к примеру, нравились секс-прибамбасы, которые она продавала. Но меня и сегодня раздражает дизайн некоторых ее товаров. Я кое-что придумал сам, и мне пришлось заплатить ей целое состояние, чтобы она воплотила мою идею в жизнь. Позже я видел в ее магазине подделки. Это меня бесило. Это был килт. Это был бандажный пояс. У меня есть целая серия фотографий в пиджаке прямого кроя. Мне нравились такие пиджаки, но еще я любил и элементы фетиша, которые были бы не слишком неприличными и отлично вписывались в концепцию. Так я и стал использовать бандаж.

Я никогда не считал Вивьен привлекательной. С самого первого момента, как я ее увидел, у меня была лишь одна мысль – у нее шея как у индюшки. Я знаю, что тоже ей не нравился.

Пока я был участником Pistols, я часто ходил в кино. Я помню премьеру фильма «Техасская резня бензопилой». Мы как раз ходили с Малкольмом и Вивьен. Мне так понравился этот фильм, что я пошел на него еще раз. Это был самый смешной фильм, который я когда-либо видел. Так тупо быть убитым такой уродливой хреновиной, как пила. Ее невозможно остановить. «Перестань! Нет!

Не надо!» И ты закрываешь глаза рукой. Можно получать удовольствие как минимум от абсурда. Персонажи в фильме отличные.

А Хосе Феррер был хорош в «Сирано де Бержерак».

Больше всего мне нравилось, как Лоуренс Оливье[44] сыграл Ричарда Третьего. Он так интересно и точно отображал портрет и образ Ричарда. Как я уже ранее упоминал, у Джонни Роттена есть черты Ричарда Третьего. Я видел эти черты еще задолго до того, как взял псевдоним. Эгоистичный, горбатый, злой, дерзкий. Все худшие качества в избытке. Оливье исключительно талантливо выставил все негативные качества Ричарда. Я видел его игру много лет назад и до сих пор перенимаю некоторые черты. Никогда не видел, чтобы поп-певец продвигал себя таким образом. Нужно быть сладким милым мальчиком, хорошо выглядеть, петь романтичные песенки и тусоваться с девочками. Ричард Третий к этому отношения не имел. Он имел девочек по-другому.

Случалось, что я включал манеры Ричарда Третьего, общаясь с журналистами, которые мне не нравились. Я становился очень грубым и давал односложные ответы. Я полностью копировал характер и манеру отношения человека ко мне. Я делал это постоянно. Если ко мне относились хорошо, то и я относился хорошо. Если же я для них был козлом, то и они для меня были козлами.

Я становился зеркалом своего собеседника.

Ричарда III Оливье сыграл в одноименном фильме, режиссером которого тоже был он.

КЭРОЛАЙН КУН: Джон воспринимал себя как уродливого и некрасивого, и он чертовски хорошо играл эту роль. Он знал, как подать себя, с лицом как на картине Джотто[45].

ДЖОН ЛАЙДОН:Вивьен Вествуд всегда меня смешила, а ее этот факт весьма раздражал. Она была точь-в-точь как Малкольм. Ей нравилось манипулировать людьми, но если они с ней не соглашались, то она моментально прекращала общаться с ними. Глупая стерва.

Она очень быстро канула в никуда после возникновения панка, она просто вдруг обнаружила, что у нее больше нет идей. Она отправилась в Италию, чтобы поработать в одном из модных домов, и заявила, что этот дом ее дисциплинировал и научил работать.

Но она лишь присоединилась к стану работяг. Поплыла по течению. Ей хотелось быть странной просто ради того, чтобы быть странной, а не потому что она вкладывала в это какой-то смысл.

Одежда Вивьен Вествуд абсолютно асексуальна. Точнее, она вообще не имеет отношения к сексу. Они внедряли элементы секса в наряды, но все это выглядело, скорее, смешно, чем сексуально. Разумеется, в такой одежде нельзя было пройтись по улице так, чтобы тебя не попробовали подцепить или спровоцировать. Никакой сексапильности в том, что она делала, никогда не было. Она никогда не проектировала одежду с той целью, чтобы сделать ее сексуальной. Однако сама Вивьен считала, что ее одежда романтична, сексуальна и эротична. Уверен, что она была в этом убеждена. Но она вообще не понимала, что такое секс. Годами позже на телевизионном шоу «Южный Берег» Малкольм рассказал, что на самом деле весь дизайн всегда придумывал он. Думаю, что и Малкольм ни хрена не понимал, что делал. Их одежда не романтична, не сексуальна и тем более не эротична. Они без конца трепались о сексе и свободе, но как раз-таки ни того, ни другого у них не было. Они были жертвами моды, все было надиктовано общим течением. Их барахло нельзя было комбинировать с чем-то другим, нужно было носить этот хлам как форму. Какое мировоззрение может быть у людей, по сути, создающих униформу? Но Вивьен, подчиненная всем этим доктринам, думала иначе.

Здорово, что песня God Save the Queen вышла за две недели до Серебряного юбилея королевы. Изначально она должна были выйти на лейбле A and М задолго до того, как этот юбилей наступит. Но получилось даже лучше, чем я ожидал. Аренда лодки была шикарной идеей. Тогда у нас как раз был застой с концертами. Нам не разрешали выступать то там, то здесь по самым невероятным причинам. Вдобавок Сид создавал гору проблем. Поэтому мы арендовали лодку – ту самую, туристическую, на которой путешественники катаются по Темзе к Тауэру.

Мы пригласили много друзей, модных дизайнеров, и, конечно, тогда мы делали что-то совершенно новое и нетипичное для Лондона. У нас были художники. Смутьяны. Всякая грязь.

Куча девочек-проституток. Алекс Кокс совсем не это показал в своем кино. Согласно его фильму мы все ходили в кожаных куртках с ирокезами.

Но тогда подобного имиджа не было ни у кого. Он появился куда позже. На лодке были парни, косящие под Джона Траволту, рядом с битниками[46] и кем-то еще. Вся эта гремучая смесь раздражала общество и полицию. Но мне это нравилось. Я любил разнообразие. Тогда-то я понял, что должно произойти что-то серьезное. Очень важно, если ты умеешь сочетать несочетаемые друг с другом элементы. Согласно стандартным правилам общества мы должны быть изгоями. Опять-таки фильм Кокса не отображает того, что мы тогда чувствовали. Тогда не было смысла в том, чтобы в кого-то специально превращаться или кому-то подражать.

Вся идея крутого Юбилея состояла в том, что ты можешь делать абсолютно все, что хочешь, на протяжении двадцати четырех часов. Предполагалась полнейшая свобода. Все пабы были открыты всю ночь. Все работало. Люди должны были праздновать, для чего им, собственно, предоставили все ресурсы. Мы сняли лодку, вышли на реку, врубили колонки и сыграли свою любимую новую песню. Конечно же, на нас начали жаловаться. Количество полицейских, которые пытались нас задержать, было внушительным. Мотор завелся. Они ждали нас на мосту, чтобы перехватить в том случае, если кто-то решит спрыгнуть с лодки и убежать. Сказка!

Но я не был арестован. Я успел смыться. Полагаю, что опыт взломщика и вообще участника той или иной криминальной ситуации изрядно мне помог. Моего брата все же сцапали. Но наказания были незначительными. Нас быстро амнистировали в честь юбилея. То, что мы поносили королеву, было исключительно нашей проблемой. Но нас все же арестовали. Причина – нарушение покоя. Какого нахрен покоя? Вы что, не видите, что улицы полны народу? На следующее утро в газете Daily Mirror была опубликована фотография моего брата. Он тогда выглядел, как типичный мальчик в тяжелых ботинках. Он тогда обкорнал волосы, носил замшевый пиджак и брюки-клеш. Тогда поймали и Малкольма, но он «съехал». Дерьмово получилось.

Стив, Пол, Малкольм, Глен, Буги и Софи мешали в одну кучу все музыкальные направления и жанры. Они просто постоянно ругали все группы, даже не зная, кто они такие. Сид поносил группы стареющих хиппи, хотя не был ни на одном из их концертов. Он вообще большую часть времени не знал, о чем говорил. Малкольм постоянно пытался направить Стива и Пола в регрессивное звучание шестидесятых. Пол Кук любил калифорнийский рок. Внезапно такая музыка стала все больше и больше звучать в нашем коллективе. Малкольм поощрял такие музыкальные решения.

Вот почему я вел себя по отношению к ним как сволочь. Я знал, о чем говорил, а не просто рассуждал на пустом месте. Когда группа говорила: «Давайте напишем песню в стиле The Kinks[47]», я спрашивал: «С какого альбома? У меня их пятнадцать! Хотите свистнуть оттуда трек?» Они наверняка слышали лишь один альбом, выпущенный в шестидесятые, где на обложке герой сидит в мини-купере. Они и представления не имели о разнообразии музыки Рея Дэвиса[48]. У Глена была парочка друзей, которые обменивались друг с другом записями. Все они вели себя так, как будто что-то знали и в чем-то разбирались. Но я знал больше. Однажды мне надоело, что Глен ругал меня за то, что я такой всезнайка. Мы как-то раз сидели в кругу друзей и прослушивали музыкальную библиотеку. Я безоговорочно победил в знании всех песен. Глен возненавидел меня еще больше. Это, конечно, плохо, но почему люди относятся к знаниям как к чему-то недостойному?

«Как ты смеешь все знать и почему не хочешь быть как все? Странный. Другой. Не такой!»

ДЖОН ГРЭЙ: Джон всегда знал, что если возьмет полный контроль над звучанием группы, то слушать их будет невозможно.

Но именно это и сделало Sex Pistols блестящей группой – потрясающая комбинация участников.

Мощные аккорды Стива, барабаны Пола с техникой Ринго Старра[49], подход Глена к мелодичности а-ля The Beatles, анархия и свободомыслие Джона. Все эти ингредиенты в таком сочетании сделали группу Sex Pistols неподражаемой.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я пишу эту книгу, потому что о Sex Pistols написано слишком много чуши, а моя книга может скорректировать определенную точку зрения и восприятие нашей группы.

Я хочу, чтобы люди могли понять, какими мы были на самом деле. Чтобы вы не строили иллюзий на наш счет и не опирались на чьи-то фантазии. Слишком много раздуто интеллектуальных споров и дискуссий на тему того, как человеческие существа вступают в конфликт друг с другом, и слишком много нелепого смысла придано написанию текстов песен. Быть в группе – тяжелый труд, но никакие книги не покажут вам, насколько это сложно. Авторы этих книг никогда не были участниками коллективов, они никогда не посвящали себя другим людям так, как это делаешь ты, когда работаешь в группе. Многие из них выступали лишь сольно, и потому они не знают, что вообще такое группа. Никогда нельзя прекращать контроль над участниками коллектива. Мне плевать, насколько крут вокалист, наступит день, когда он нахлебается дерьма в репетиционной студии. Театральное искусство гитариста, «излишества» барабанщика, тупость басиста должны сочетаться и играть на равных.

Мы были подростками, которые делали подростковую музыку.

Я ведь и не претендовал на что-то другое, не так ли? Я пригласил Сида в группу, потому что он выглядел как часть команды, но он начал становиться клоном Джонни Роттена. Тогда мы были единственной группой в Великобритании с короткими волосами. Все прочие были длинноволосыми. Мы выделялись, как какие-нибудь гвозди, и Сид был самым выделяющимся. Я даже помог ему устроиться на работу в магазин «Секс», и он приходил на каждый концерт. Pistols его разрушили, а он даже этого не понял. Как зритель он был лучше, чем как участник группы. Он понятия не имел, что происходило и чем мы вообще занимались. Как только Сид присоединился к группе, он начал мне завидовать. Он хотел быть центром внимания. Мне стоило это заметить. Все причины кроются в том, что он со школы был жертвой моды. Ему всегда нужно было, чтобы его все видели. Чтобы все видели его крашеные ногти. Он хотел, чтобы его любили и обожали миллионы. Он пытался изо всех сил переплюнуть Роттена, но он не понимал, что Роттен – это мое альтер-эго. Он думал, я притворяюсь. В таком вот примитивном ключе работала его логика. Он все не так понял, плюс ко всему его подначивала Нэнси.

«Ты – звезда, Сид!»

«Конечно, я звезда! Нэнси сказала мне!»

В самом начале, когда Сид только учился игре на басу, он выходил на сцену с этими дурацкими партиями в стиле Ramones. Ноги он расставлял так широко, как только мог, стараясь подражать басисту Ramones.

Однажды мы решили поговорить с ним, мол, так не пойдет, начни искать свой стиль. Мы просили его перестать раболепно поклоняться кому-то и копировать его. Но он ответил единственное, что мог ответить: «Все так делают, в чем проблема-то!»

Затем он вернулся домой, а на следующий день попытался спародировать меня.

«Я могу спеть лучше, чем ты!» – заявил он мне.

«Окей, вперед. И да, напиши-ка что-нибудь похожее».

«Уупсс… эээ…» Пауза.

Он дошел до конца в своем намерении. Когда я услышал его версию песни Му way, все окончательно прояснилось: эта версия звучала точно так же, как моя. Он добавил одну строчку: «Что за кретин носит глупые шляпы?» Это было про меня. Глупый мальчик, он ненавидел мою коллекцию шляп, но по сравнению с его одеждой моя коллекция была что ни на есть шедевром. Сид был обладателем самой придурковатой коллекцией тряпок, которую можно было представить.

ДЖУЛЬЕН ТЕМПЛ: Сид угорал над коллекцией растаманских шляп Джона, а сам цедил метадон через соломинки.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мне никогда не хотелось, чтобы все эти глупые и смешные рок-н-ролльные стереотипы имели хоть какое-то отношение ко мне. Я считаю, что музыка, которую ты делаешь, должна выражать твою реальную личность. К сожалению, до того, как возникли Pistols, никто из нас не мог похвастаться наличием какой-то личности. В мире живет множество людей, и каждый думает, что он особенный, однако много и тех, кто приходит с четкими установками типа «я должен, я обязан». Это на корню разрушает музыкантов. Именно поэтому многие из них становятся героинозависимыми. Они совсем не могут справиться с этой ложью.

Что больше всего впечатляло меня в Сиде, так это то, что когда мы оба были молоды, он знал, что у него есть серьезные недостатки и хотел исправиться, стать лучше. Однако как только он присоединился к группе, он моментально связался с отвратительной Нэнси Спанджен. Она убедила его в том, что настоящая рок-звезда должна «торчать». Поэтому он, в конце концов, купился на этот миф о настоящей рок-н-ролльной жизни.

Сид беспрекословно верил, что, к примеру, группа The Velvet Underground имела именно такой подход к жизни, что все участники подобных бендов принимали наркотики. Ему никогда не приходило в голову, что это был просто имидж. И что не обязательно самому принимать наркотики. Сначала Сида завлекали как наблюдателя: «Эй, парень, посмотри, какая прикольная штука, в Нью-Йорке все на ней сидят!» Другие же говорили ему: «Пошли к черту эту затею, в ней нет ничего хорошего!» Будучи подростком, он даже близко не подходил к тяжелым наркотикам. Максимум – принимал спиды. Но их тогда не приравнивали к наркотическим средствам, их можно было купить в любой аптеке. Если ты хочешь оставаться бодрым длительное время и ничего не пропустить, тебе нужно принять немного таблеток: я покупал их для настроения на пособие по безработице. Покупаешь десять граммов, и тебя прет все выходные. От спидов не бывает галлюциногенных эффектов, ты просто не спеша можешь сделать много вещей. Это вполне нормально, это мне нравилось. Я мог всю ночь смотреть фильмы, или если хотел, пойти в любой клуб, да вообще мог заниматься чем-угодно целые сутки. Это было здорово. Однако в какой-то момент эти таблетки начинают тебя выматывать, потому я перестал их принимать.

То, как между нами нарастала вражда, можно заметить и когда всматриваешься в фотографии Sex Pistols того времени. Агрессия и отсутствие общения делали свое дело. Стив, Пол и я могли бы быть чертовски прикольным трио, можно было прекрасно обойтись без всего этого бреда, связанного с бас-гитарой. Но это раздражало бы многих людей, потому что Сид был нужен группе как имидж. Это было очень важно. Я видел Игги Попа и Рона Эштона, играющими в дуэте, они поразили меня как нечто радикальное, новое, свежее. Нашему Полу надо было просто стучать по барабанам, мы заставляли его выступать вместе с нами и терпеть. Какое это мучение для барабанщика – постоянно то замедляться, то ускоряться, чтобы адаптироваться под вечно не попадающего в ритм, обдолбанного придурка. Когда Pistols продали тысячу копий God Save the Queen, я чувствовал себя очень отрешенным, вокруг был хаос, а политические интриги и скандалы внутри самой группы – совсем не то достижение, к которому я стремился. Успех перепаскудил группу. Я чувствовал, что у менеджмента нет ни малейшего представления о том, что происходит, и я не знал, что будет дальше и что с этим делать. Малкольм никогда не обсуждал с нами свои дальнейшие планы, потому что не любил, когда люди противоречат его идеям, даже если эти его идеи шли вразрез с идеями группы. Он лишь составлял расписание на день или на неделю, но общую атмосферу в группе Sex Pistols это никак не меняло.

Глава 10

Скейтеры Стритхэма / Нора, моя

НОРА: Когда мы впервые встретились, Джонни был мне интересен, и я пришла посмотреть на него по просьбе Арианы, своей дочери. Она была большой поклонницей Джона и настолько сильно его любила, что сформировала панк группу под названием Slits. Ей было только четырнадцать лет, и она была в восторге от Джона. В 1977 году, будучи на их концерте, Ариана запрыгнула на сцену, подбежала к Джону, воскликнула: «Ты – лучший!» и поцеловала его. Впервые я увидела эту группу в «СтоКлаб». Тогда я подумала, что они ужасны. Они играли на гитаре точно так же, как это делали в эпоху The Who. Пронзительный кричащий голос просто врывался в уши. Весь рок-н-ролл семидесятых так и звучал.

Я занималась продвижением крупных концертов в Германии. Моей обязанностью был промоушен, но я никогда не приезжала в Англию, чтобы продвигать кого-то здесь, потому что это предполагало слишком много возни. Ариане было тринадцать лет, когда я привезла ее с собой в Англию. Я жила с мужчиной, который позже записывал демо Sex Pistols. Помню, что тогда Sex Pistols пришли всем составом, чтобы встретиться с ним, и это был первый раз, когда я увидела Джона. Тогда я была очень скромной. Я просто ушла наверх и даже не думала, что мы встретимся когда-либо еще. Могу сказать, что в тот момент я была довольно «зашоренной», совсем не хотела иметь дело с парнями, которые не выглядели представительно.

ДЖОН ЛАЙДОН:Мы с Норой встретились снова через пару месяцев после того, как записали демо. Выглядела она тогда еще более застенчивой и даже забавной. В прикиде из сороковых Нора задирала нос на десять футов выше головы. Она была интересной: длинные светлые волосы, покатые плечи.

Женщины из сороковых придерживались стиля а-ля фам фаталь: сногсшибательные вельветовые топы, виниловые куртки и пояса, деним, что было мне поперек горла. Но у Норы ничего этого не было, и это меня абсолютно устраивало. Лишь некоторые люди были готовы побороть свой скучный имидж, а для нее подобные вещи были самыми грязными и неприемлемыми.

НОРА: Джон и я были знакомы уже в течение полугода до того, как встретились, и мы к тому моменту так и ни разу не сходили на свидание.

ДЖОН ЛАЙДОН: У меня вообще никогда в жизни не было свиданий. Само понятие свидания казалось мне диким. Это же просто смешно, так только в кино бывает, а в реальной жизни никто на свидания не ходит. В жизни ты встречаешься, знакомишься, и на этом все.

НОРА: Джон тогда попросил меня подвести его до «Спикизи». У него не было денег, и он просил также купить ему внутри выпивку. Я просто его отшила, потому что общалась в тот момент совершенно с другими людьми. Он же ставил меня в неудобное положение, так как у него была плохая репутация.

ДЖОН ЛАЙДОН: Нора должна была с кем-то там встретиться. Она привезла меня и сказала, что уходит, не пригласив с собой в клуб. У меня тогда совсем не было денег. Своим плотным немецким акцентом она чеканила каждое слово жестко и категорично.

А мне нравились жесткие женщины. Но ей не нужен был рядом придурок вроде меня.

НОРА: У нас случилась крупная ссора напротив «Спикизи».

Когда Джон захотел, чтобы я отвезла его домой, он кричал как чокнутый: «Ты – сука, ты меня бросишь здесь!» Я сказала ему, что не собираюсь подвозить его. Он залез в машину. Я потребовала, чтобы он вышел.

ДЖОН ЛАЙДОН: Весь путь домой я прошел пешком, это оказалось трудно, так как дорога была долгой, кажется, этот путь мои ноги чувствуют до сих пор.

НОРА: Сначала между нами не было физического влечения.

Я воспитывалась абсолютно по-другому, и тогда, когда впервые вышла замуж, была очень старомодна. Всю свою жизнь я была угнетена. Когда ты не заинтересована в мужчине, ты не обращаешь на него внимания. Я чувствовала себя очень смущенной рядом с Джоном в самом начале.

После того ужасного инцидента мы встретились снова, когда я была на другом концерте и сидела с кем-то за столиком. Джон, проходя мимо, злобно шепнул: «Сдохни!» Вот это да, я вообще такого никогда не слышала. Я всегда ожидала, что люди будут вести себя вежливо, даже если они используют слово «б****!», все равно это не так звучит, как «Сдохни!» После этого я не разговаривала с ним долгое время. Затем он однажды подошел ко мне и заявил, что я никогда не приглашала его в свой дом. «Я знаю, люди сказали мне, что ты в этом доме все развалишь!»

Когда он выпивал, он становился более открытым. На тот момент я тоже раскрепостилась. Кроме того, у нас были общие друзья, и поэтому я подумала, что нам стоит пообщаться, вместо того чтобы без конца ругаться. Мы начали разговаривать, и я поняла, что он достаточно приятный человек. Я пригласила его в гости.

Мы говорили об отношении к религии и нашли много общего. Когда люди узнавали о том, что он приходил ко мне на квартиру в Шепердс-Буш, они злились, переживали, ревновали. Пол и Стив предупреждали меня, что Лайдон – чокнутый псих. Правда, они не сказали, что Джон может что-то украсть, зато, по их словам, он мог разбрызгать краску по всему дому и по мебели. Джон везде любил писать слово «Арсенал», особенно вдоль тротуара. Как-то раз он пришел ко мне домой с большим количеством людей, но я не знала никого, кроме Стива и Пола.

Все это началось до того, как между мной и Джоном установились близкие отношения. Он приходил в дом с Вублом, Сидом и прочими. Тогда в доме начинался беспредел: кто-то слушал классические записи, кое-кто мог достать редкие пленки. Джон записывал музыку на кассеты. Мне было все равно, потому что жилье было съемное. Некоторые девушки начали резать занавески, кухня была вся черная и выжженная и выглядела ужасно. Здесь происходили жуткие эпизоды нашей жизни: сосед жаловался на шум, потому что Джон грохотал на пианино в течение двух часов. Сосед не позвонил в полицию, он просто пришел после того, как кто-то вылил ведро воды ему на голову. Его это взбесило, и он вернулся назад уже с ножом. Он хотел ранить Ариану, но напал на меня и угодил мне ножом в руку. Джон вышел ему навстречу, сжав кулаки. Сосед испугался и сбежал.

Мы позвонили в полицию и попросили найти этого человека. Полиция увидела Джона и выдвинула предположение, что он сам напросился, поскольку в то время подвергался атакам со стороны поклонников королевы. Джон тогда получал писульки с угрозами, в которых говорилось: «Мы тебя поймаем, еще одно слово, и тебе кирдык!»

В Англии существует закон, что если ты не платишь за жилье, ты можешь оставаться в доме в течение трех месяцев, пока тебя не выселят. Я знаю, что я так и не получу назад свой депозит. Поэтому мне просто пришлось однажды уехать при свете луны. Это чудо, что они не гнались за мной, когда я сбежала.

Когда Джон узнал, что он мне нравится, он предстал во всей красе. Первые шесть месяцев мы были то вместе, то порознь.

Я влюбилась в Джона, и теперь была его очередь быть сволочью. Тогда он почти все время вел себя, как скотина.

ДЖОН ЛАЙДОН: Месть всегда сладостна. Нора была избалованной школьницей, а я – плохим парнем, поэтому мы просто друг друга бесили. Когда Нора начала меня преследовать, в Sex Pistols все было плохо, а Сид все плотнее садился на наркотики.

НОРА: Я влюбилась в Джона, потому что он удивлял меня. Он создал себе образ подонка и негодяя. Но на самом деле он был очень хорошим парнем. Думаю, причиной является католическое воспитание. Ему приходилось ходить в церковь, а я ходила в монашескую школу. Он был невинным и наивным, в отличие от остальных участников группы. Ему больше нравилось развлекаться с коллегами по группе, чем таскать группи в койку. Джон выпивал, принимал легкие наркотики и начал курить марихуану. Я никогда в жизни не прикасалась ко всем этим веществам, за исключением того случая, когда Джон однажды дал мне немного тяжелой марихуаны. Земля уплыла у меня из-под ног, я легла на пол на матрас. Мое сердце быстро застучало. У меня не было сил добраться до кровати. Тогда Джон сказал мне: «Люди платят целое состояние за такие ощущения, а ты жалуешься!» Однако никакой паранойи я не почувствовала. Мне нравилось сидеть и просто пытаться поймать волну, ощутить, как болевые ощущения покидают организм. Ты чувствуешь себя очень защищенно, затем дрожь пробегает по телу, ты выстраиваешь стены вокруг себя и больше никому не доверяешь. Все начинают казаться тебе клоунами гребаного цирка.

Когда мы познакомились поближе, Джон понял, что я не была такой уж высокомерной, и изменил свой подход. Он ничего не ломал и не крушил, потому что был застенчив. Он начал мне нравиться, и я соблазнила его. Первый раз, когда он был в моем доме, все было непросто. Мне кажется, что об этом знали все наши друзья. Все пытались выставить его монстром. Однажды он пришел ко мне домой один, а на следующее утро пришла Ариана. Поначалу я встречалась с Джоном тайком, потому что не хотела, чтобы она знала. Она любила Джона, он был ее героем. Она принимала обоих моих любовников, когда я порвала со своим бывшим мужем. Тогда она сказала мне, что наконец-то у меня появился кто-то достойный.

Были времена, когда Ариана бесилась оттого, что я начала встречаться с Джоном. Она слишком серьезно воспринимала панк-движение. И вот тогда-то она и начала злиться. Однажды к нам пришла мать Джона. На тот момент она была очень больна, но принесла Джону прекрасный набор тарелок для дома. Внезапно возникла Ариана. «Впустите меня!» – закричала она.

Я чуть не умерла от стыда. На ней были туфли на высоком каблуке и мини-юбка. Тогда она начала ругаться, и мы не могли ее остановить. На тот момент я еще не была близко знакома с Джоном. Между мной и моей дочерью случился конфликт. Я просила Ариану прекратить брань, а Джон велел ей выйти.

Я понемногу начала зависать вместе с группой. Помню, как однажды Сид запер меня в туалете на концерте возле Бирмингема. Я забыла где-то свои водительские права и деньги, вернулась и заскочила в туалет после шоу. Сид ревновал Джона ко мне и пытался выставить меня в отрицательном свете. Он запер меня, было уже поздно, и никто не слышал мои крики, так как все сидели в гримерке. Джон был тогда застенчив, а Сид, наоборот, вел себя как пуп земли и обожал привлекать внимание. В этом плане они с Нэнси были одного поля ягоды. Им обоим нравилось провоцировать. Прежде чем я сблизились с Джоном, я видела его с Линдой. Она была очень хорошей девочкой, но я не знала, чем именно она занималась. Я была немножечко этим напугана, поскольку была наивной дурочкой и всему верила.

Нэнси стала появляться в моем доме сразу после того, как прибыла в Англию. Ариане она нравилась, потому что была открыта, что является типичной чертой для многих жителей Нью-Йорка. Ариана тогда еще плохо разбиралась в людях и была слишком наивной, чтобы понять, что Нэнси была проституткой. Никогда не забуду нашу первую встречу и то, как дешево и вульгарно она выглядела.

– Что ты делаешь в Лондоне? – спросила я.

– Минет мужчинам за двадцать долларов! – это было первое, что сказала мне Нэнси.

– Ой, как здорово! Может, ты сделаешь одолжение и уйдешь?

Но она не обращала на меня внимания. Вы не представляете, насколько неприятной была Нэнси, и то, что она сказала, – это вовсе не шутки. Она приходила и приходила, потому что думала, что в доме есть деньги. Ариане она нравилась, и она настаивала на ее приходе. Пока Сид лежал в больнице с гепатитом, Ариана хотела, чтобы мы принесли туда наш старый телевизор. В самом начале, когда Сид приходил к нам, он постоянно стремился привлечь к себе внимание. Он играл какую-то роль, мне он не нравился.

С Нэнси они вечно ругались, и единственный период, когда они вели себя тихо и не орали, – когда были под наркотой. Именно поэтому я не хотела, чтобы она приходила ко мне домой.

Я очень боялась, что Ариану в таком возрасте привлечет наркозависимость. Нэнси имела влияние на окружающих, я знала это.

Когда у Джона начались проблемы с Pistols, он ничего мне об этом не рассказывал. Я никогда не думала, что в группе в действительности все так плохо. Я посетила не так много концертов, возможно, за все время я была только на двух или трех. Однако агрессивный настрой против него превышал все мыслимые пределы. Когда Джон был ранен ножом, куда бы он ни пошел – в клуб или еще куда – вокруг него всегда были человек десять минимум. Конечно, окружать себя толпой телохранителей мне казалось глупым, но если вдруг кто-то решит напасть, так больше шансов остаться невредимым.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я тусовался с одной маленькой группой фанатов «Арсенала», когда однажды на меня напали и ранили ножом в почку, по голове мне двинули кирпичом. Я наклонился, чтобы подобрать кирпич, но получил еще один удар с другой стороны. Два огромных кирпича, представляете? Вдобавок меня ранили ножом в плечо, плюс я получил ранение отверткой в ногу. Мои футбольные товарищи знали меня, и потому были в курсе того, что даже в такой ситуации я не буду пытаться смыться.

С тех пор я предпочитал никуда не выходить без друзей. К примеру, друзья Элвиса Пресли постоянно были рядом с ним.

НОРА: Однажды у нас с Джоном возникла проблема: я оказалась беременна от него.

На тот момент я ни с кем больше не встречалась. Мы не слишком часто проводили время вместе, поскольку Джон был то на гастролях, то на записи. Тогда, будучи молодой, я не хотела ему говорить об этом и решила, что сама воспитаю ребенка. Мы тогда не жили вместе, а все прочие женщины, которых он знал, были шлюхами. Джон был шокирован еще больше. «Ты уверена, что он мой?» Забавно, но такой же вопрос задала Ариана. Я заявила, что люблю Джона и что у меня никого больше нет.

Ариана очень сильно мечтала о братике или сестричке. Но случилась беда. Никто не поверил, что мы потеряли ребенка естественным путем. Я выкручивала лампочки и внезапно потеряла равновесие, упав прямо на живот. Я просто знала, что это конец, и обратилась в клинику. Я была на втором месяце. Джон не знал о случившемся, так как был в дороге. Думаю, он переживал, что я буду атаковать его просьбами выслать денег. В то время к Джону приходило много девчонок. Вы не представляете, сколько девчонок хотели иметь от него ребенка.

Тогда никто не думал про аборт. Когда у меня появилась Ариана, мне пришлось выйти замуж. Мой отец сказал мне, что я должна родителям за воспитание, и мне стоит удочерить или усыновить ребенка.

Поэтому у хороших родителей всегда есть чувство стыда, ответственности, жалости. Sex Pistols смогли изменить общественное понятие о сексе кардинально. Джон и я даже не говорили о выкидыше все последующие годы.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я чувствовал ответственность. Но это был следующий шаг. Есть такие сферы, в которые лучше не вмешиваться, потому что это выбор женщины. Даже если бы она сделала аборт, это не должно было быть моим решением. Конечно, если бы ребенок родился, мы бы приняли это как должное. Вы же прекрасно понимаете, что в такой момент пробегает у человека в подсознании: О, Боже, салфетки, кормежка, школа, обязаловка. Но, конечно же, это было веским поводом сблизиться со мной. Вот только недавно моему отцу позвонил какой-то парень и сказал, что ему тридцать два года и он сын Джона Лайдона. Получается, я зачал его в 4 года, да?

НОРА: Джон жил на Кингс Кросс и только что вернулся из Швеции. Мы не видели друг друга очень давно, потому что он был в туре в течение пяти месяцев. Вернувшись из тура, Джонни стал более серьезным. У меня никогда не было друзей с такой большой разницей в возрасте. Джон тоже впервые стал встречаться с женщиной старше себя. Людям в голову не приходило, что я старше Джона на пятнадцать лет. Мои друзья любили в шутку называть меня «Похитителем младенцев». Я думаю, отец Джона был шокирован, когда узнал, насколько я старше. Я никогда не беспокоила Джона, а он не беспокоился о том, что на тот момент думали люди.

Джон помнит, как я ходила в секс-бутик еще тогда, когда он назывался «Слишком быстрый, чтобы жить!»[50] Джон тогда работал за стойкой. Это было в 1975 году, задолго до появления Pistols. Джон думал, что я шумная и бесстыжая бабища, ну и ладно. Я тогда не знала, кем этот парень станет.

ДЖОН ЛАЙДОН: Нора покупала женские тряпки для странных мужчин, в частности для какого-нибудь случайного парня, зашедшего в магазин. Она затаскивала его в примерочную, и там он, умирая от смущения, примерял разные вещи. Нора заставляла его втискиваться в тесные юбки. Затем она отодвигала шторку в примерочной и кричала на весь магазин: «Нет, это слишком!» Посетитель просто не находил себе места. Если бы он хотел что-то купить, он бы просто зашел, выбрал, примерил и молча купил, и никто бы даже не заметил ничего особенного. Но он смущался, находясь в примерочной, а Нора вопила на весь магазин: «Слишком узко! Сейчас все треснет к чертям! Нет, не могу я это вынести!»

Панки тогда даже не знали толком, что такое свастика. В Германии об этом даже нельзя было заикаться. Панки носили свастики без всякой задней мысли, просто чтобы выпендриться. Им сказали, что свастика запрещена и не надо на себя ее напяливать, о чем Сьюзи была не в курсе. Для них свастика символизировала что-то вроде табу, что-то антисоциальное. Они никогда не спрашивали, что конкретно она значила, потому что были слишком наивны. Думаете, Сид знал, что такое свастика и что она обозначает? Сид думал, что это просто признак плохого парня. Ни Сид, ни Сьюзи не подразумевали какого-либо антисемитизма.

НОРА: Отношение Джона к Sex Pistols было следующим: каждый волен делать то, что хочет, и быть таким, каким хочет. Не нужно слишком уж разделять мальчиков и девочек. Девчонкам не нужно было париться о том, что на них косо посмотрят, если они вдруг заявят собственное мнение. До появления панка женщины зачастую держали свое мнение при себе. После появления Sex Pistols все возрастные и половые рамки и ограничения канули в небытие. Все смешалось. Внезапно такие женщины, как Кэролайн Кун, заговорили о сексе. Не помню, чтобы раньше она так откровенничала. Она происходила из высшего класса, была образованна, и ее целью было оправдать и защитить незаслуженно приниженный рабочий класс. У бойфрендов Кэролайн зачастую не было вообще никакого образования, пример – Пол Симонон из The Clash. Она была своеобразным конвертером между нами всеми; и внезапно все стало можно, появилась свобода.

Я была в шоке, когда увидел Сьюзи на «Скрин он Зэ Грин».

Это произошло еще до того, как я и Джон сблизились. Она гуляла по площадке, одетая в подвязки и лифчик, который вываливал наружу ее грудь. Я была в ужасе.

Как у нее вообще хватило нервов и отваги на такое? Мне кажется, Сьюзи сделала большой вклад в движение за свободу самовыражения женщин. Мадонна практически все позаимствовала у Сьюзи, которая в тот момент была абсолютно сама по себе. В ту ночь я вообще не могла слушать Sex Pistols, потому что Сьюзи сидела прямо позади меня. Я была перевозбуждена и не могла перестать смотреть на ее грудь. Сьюзи и ее друзья выглядели абсолютно так, как Русс Майер хотел бы, чтобы его персонажи выглядели в опере Вагнера.

ДЖОН ЛАЙДОН: Сьюзи пришла из группы Roxy Music и из мира, где всем управлял Дэвид Боуи. Ее это задолбало. Как только Pistols появились, она моментально вступила в нашу «секту». Вместо того чтобы одеваться, ее группа раздевалась. Еще с ними постоянно тусовались геи – очень интересная смесь людей.

НОРА: Я была первой женщиной своего возраста, которая каталась на роликах по всему Лондону. Об этом даже писали в газетах. ЛЮБИМАЯ ДЕВУШКА ДЖОННИ РОТТЕНА КАТАЕТСЯ ПО ГОРОДУ НА РОЛИКАХ. Газета Evening Standart опубликовала заголовок «МНОГОСТРАДАЛЬНАЯ НОРА». В статье описывалось, как нелегко мне было жить с Джонни Роттеном и как мне приходится мириться с его отвратительными манерами.

Я была первым человеком в возрасте, который отправился в Парк Баттерси, чтобы покататься на роликах. В 1977 году катание на роликах еще не было распространено, это был первый такой предроликовый период. Джон и Кейт Левен обладали парой роликов и большой террасой. Я могла пользоваться этой террасой, что я постоянно и делала. Я купила себе новую пару и учила весь Стретхэм кататься. Спустя два года мои ученики уже умели крутиться на одной ноге. Некоторые гей-дискотеки превратились в дискотеки на роликах, и я давала ребятам, которые приходили потусить, уроки катания. Джон возвращался домой из студии и видел в комнате геев на роликах.

Джон иногда бывал очень странным. Я знала Лесли МакКеона, вокалиста Bay City Rollers. Он был поклонником Sex Pistols, мечтал встретиться с Джоном и, может быть, что-нибудь с ним поиграть.

Я организовала встречу, и Джон разрешил мне привести его в дом. Как только Лес появился в дверях, Джон исчез. Тогда мне показалось, что я вовсе не знаю Джона. Он тогда втемяшил себе в голову идею голодовки и заперся в комнате. Два дня спустя я спросила его, не хочет ли он что-нибудь съесть. Я оставила у двери какие-то блюда индийской кухни, и Джон спустил их с лестницы.

ДЖОН ЛАЙДОН: Маккартни отправили мне свое расписание и пригласили меня в гости. Мой адрес они получили у нашего пиарщика. Но я просто не мог найти в себе сил и терпения сидеть с Полом и Линдой Маккартни и без конца говорить. Маккартни хотели сделать со мной какие-то записи. Я тогда понял, что если подпишусь на это, то стану Джонни Шоубизнесом, а не Джонни Роттеном. Все, что они предлагали, было фальшивым, ненастоящим, это было выше моих сил. Однажды я и Нора проезжали мимо Хэрродс в кэбе. Маккартни и его семья увидели нас и побежали за машиной. Я запер дверь, чтобы они не могли впрыгнуть в автомобиль. Водитель обернулся и посмотрел на меня с благоговейным трепетом: «Боже, вот теперь я видел все. Я помню, как за ним бегали люди. А теперь он бегает за тобой!»

НОРА: Я хорошо понимала, когда Джон был несчастлив в группе и когда все разваливалось. Он никогда не хотел обсуждать какие-то проблемы и причитать. Я видела все по его отношению, настроению, я чувствовала, если что-то не так. Джон был очень мрачным, когда в Pistols возникали конфронтации. Но поговорить с ним я не могла. Даже когда между нами возникла тесная взаимосвязь, он предпочитал об этом не говорить.

Я присматривала за домом Джона в Гантер Грове, когда он был в туре по Америке. Он был очень счастлив, что получил загранпаспорт и у него появилась возможность куда-то поехать, но оказалось, что Америка не прельщала его. Он не был напуган, скорее, просто смутно понимал, что же будет дальше. В нем жил страх неизвестности. Сид тогда становился все невыносимее и все сильнее подсаживался на наркотики.

Джон звонил мне из Америки. Мы постоянно созванивались. Я отказалась от своей квартиры в Шепердс-Буш, чтобы остаться в Гантер Грове. Для меня быть одной в доме стало настоящим кошмаром. Здание стояло на углу улицы, и как-то раз дверь была снесена сквоттерами. Я выгнала их, но на следующую ночь кто-то из них пролез в маленькое окно на кухне.

У меня чуть не случился сердечный приступ. Мне пришлось накрыть колонки и тяжелые усилители. Кто-то перед домом продырявил ограждение, а полиция не сделала ничего. Большего пренебрежения выказать они не могли.

Как-то раз Джон разрушил всю спальню. Это был какой-то ужас. Ему не нравились прикрученные аккуратные тумбочки, и он искромсал их топором. В такой вот спальне я и осталась. Никогда раньше не видела комнат в таком состоянии. Он даже сорвал обои. В спальне еще валялась могильная плита, которую кто-то свистнул с кладбища и подарил ему. Он ее использовал как спинку кровати.

Весь дом был заполнен молью и прочей мошкарой. Моль жила в коврах, в спальне, в гостиной. Мое терпение лопнуло, и я вышвырнула из окна все его изъеденные молью тряпки, которые он называл «облачением Sex Pistols». Даже не думала, что это говно когда-то войдет в историю и станет памятным символом группы. Один человек заметил, как я выбрасываю шмотки, и устроил цирк с клоунами. Он собрал толпу, которая выстроилась в очередь за барахлом. Они не знали, что Джон в Америке, но они были в курсе, что это его дом и его тряпки. Событие получило общественный резонанс, хотя я в тот день так и не вышла из дома. Они бы тогда порвали и мою одежду, думая, что это одежда Джона.

Мы не были подолгу вместе во время существования Sex Pistols. Это пришло позже. После Америки мы существенно сблизились. Тогда группе пришел конец.

Мой отец прочел в журнале, что его дочь живет с парнем, который убил свою подружку. Они не упоминали Сида или еще кого-то. Они просто перепутали Джона и Сида и приплели меня. Мой отец был в ступоре. Он сказал: «Я не могу принять тот факт, что ты общаешься с такой компанией!» Отец даже не спросил меня, правда это или нет. Он верил тому, что было написано. Может быть, из-за этого у него случился сердечный приступ, потому как вскоре он умер.

Тогда еще никто не знал, что произойдет. Дурная слава циркачей к группе еще не пришла.

Глава 11

Стив Северин в контингенте Бромли

СТИВ СЕВЕРИН, БАТТЕРСИ, ЛОНДОН: Бромли расположен на юге Лондона. Это последняя зона, которую вы увидите перед тем, как попадете в пригород. В Бромли было много разных территорий. Разные категории людей съезжались сюда со всех частей Лондона. Я оказался в числе этих людей, когда мне исполнилось одиннадцать лет и моя семья переехала из ирландской части Северного Лондона. Мой отец был библиотекарем, а моя мама – портнихой, в основном меня воспитывала бабушка, которая была фантастической.

Переезд в Бромли предполагал, что ты будешь иметь двухэтажный дом или дуплекс с террасой. Эта территория покрыта деревьями. Однако некоторые здания и общественные помещения типа школ могли бы выглядеть лучше. Хайстрит была центральной улицей города. Лондон расположен лишь в пятнадцати минутах езды, но этого было достаточно, чтобы убежать от городской шумихи. Однако Бромли был не настолько тихим, чтобы считать его изолированным от мира. По факту мы называли это место кластером различных территорий. Там собирались люди, встретить которых было достаточно трудно. Они стекались сюда из нескольких городов, прилежащих к Лондону.

Помню, что 1966 год был достаточно странным. Бромли был поражен наркотиками, никто не знал, откуда берется все это, но та часть Южного Лондона была просто покрыта наркотой. Наверное, там были какие-то маленькие фабрики по производству амфетамина, марихуаны и, конечно, ЛСД.

Возможно, потому, что это был маленький город, и дети, выросшие там, воспринимались иначе, чем из пригородной зоны.

БИЛЛИ АЙДОЛ: В 1970 году мы переехали в Бромли из округа, расположенного дальше всех в пригороде, на расстоянии двенадцать с половиной миль. Можно было воспользоваться быстрым поездом, который доносил тебя туда за 20 минут, если, конечно, у тебя были деньги.

СТИВ СЕВЕРИН: Сама атмосфера того времени и этого места заставила многих людей нарушить привычный быт и заняться чем-то, не имеющим ничего общего с их прошлой деятельностью. Все это закончилось тем, что появились Sex Pistols и магазин одежды под названием «Секс». К тому моменту, когда мы уже были постарше, мы уже были группой. На самом деле нашей целью было просто развлекаться. Но из-за того, как мы выглядели и какую музыку мы слушали, было не так много мест, которые мы могли бы посетить. Лондон нам тогда тоже наскучил. Конечно, там есть клубы с музыкой и культурными течениями абсолютно всех направлений – тогда это были либо Bee Gees[51], либо дискотека, потому что большая часть молодежи предпочитала танцевать.

Все началось с гей-сцены, которая определяла сексуальную политику и культуру танцпола. Теперь я вижу, насколько неправильно было интерпретировано все, что делал контингент Бромли. Все происходило очень быстро, и внезапно появилось много людей, которые ассоциировали свою жизнь с жизнью Sex Pistols.

Когда наши дороги пересеклись, мы не были какими-то поклонниками друг друга, скорее, мы были просто ребятами, игравшими вместе. Тогда еще никто не знал, что произойдет. Дурная слава циркачей к группе еще не пришла.

Я помню тот момент, когда мы встретились с Pistols: это были я и Саймон Бейкер. Саймон первым заметил их. Я выпивал в баре. Мы даже были не курсе, что у них здесь сегодня концерт. Это происходило в Колледже искусств Регенсбург, не так далеко от Бромли. Саймон услышал парочку песен и прибежал обратно, восторженно крича: «Ой, смотри, какая клевая группа!»

До этого мы встречали Малкольма в магазине «Секс». Поэтому после концертов в Регенсбурге мы решили пообщаться с ним с группой. Это было летом, он пригласил нас на встречу на следующей неделе. Мы целенаправленно не посещали каждое шоу. Мы ходили только нате концерты, которые были нам важны, чаще они проходили в клубе «СтоКлаб». Там были я, Сьюзи, Тими и еще пара человек. Были и другие люди, тогда мы и обнаружили таких парней, как соулбойз[52]. Очень странные ребята. Но что конкретно объединило всех нас там, так это, пожалуй, музыка Дэвида Боуи. Боуи смог объединить людей самых разных уровней. Чтобы его слушать, не нужно быть каким-то особенным или что-то понимать, можно просто увлекаться его музыкой или его внешним видом. Было очень много высоких худощавых парней, которые любили Боуи, потому что тогда он был очень популярен. Roxy Music тоже составляли основу музыки того времени. И все было хорошо, пока эти соулбойз не пробрались в Лондон.

Соулбойз тоже ходили в магазин «Секс» на Кингс Роуд и покупали виниловые футболки, а также делали высокие прически. В иных случаях музыка не была для них чем-то особенным, они использовали ее для того, чтобы знакомиться с девушками. Так и расцвела их сцена. Они были чем-то наподобие тедди-боев, хотя тедди-бои больше рассматривались как эквиваленты периода пятидесятых-семидесятых годов, скажем, как Hell's Angels[53]. Сегодня мы бы сказали, что парни, выступавшие на сцене и исполнявшие музыку в стиле рэйв, интересовались такими музыкальными направлениями, которые не были доступны широким массами и импортировались из-за границы. Например, много таких ребят было в Эссексе. Они были еще одной тенденцией нашего времени, их можно было описать как независимых, нетолерантных и узколобых, возможно, даже кое-кто был расистом. Позже их пытались объединить с панками, но это не так. Тедди-бои были врагами всех, кто выглядел по-другому, все это было достаточно странным и казалось таковым до той поры, пока до тебя наконец-то не доходило, что эти мальчики в стиле «бери от жизни все» выглядели так потому, что хотели отличаться. Они не хотели вписываться в систему. Они хотели выглядеть крутыми и умными, но нужно понимать, что это значит, когда ты выглядишь по-другому. Они были старше нас, и их внешний вид с униформой, которая была абсолютно не похожа на ту, что носили представители оригинального движения, была шагом к появлению будущего поколения неординарных личностей.

Мы были первой организованной группой в своем стиле, и Малкольм поощрял эту нашу идею. Ему нравились такие вещи. Однако он не давал этому никакого названия. Этому вообще никто не давал имени. Мы просто старались всех бесить настолько, насколько возможно, но при этом не были агрессивны. Мы были умны и саркастичны. Насилие возникло чуть позже. Другая вещь, которую я помню, – во время восхода нашей эры стояла жуткая жара 1977 года. Лето было невыносимо жарким. После мы не раз сталкивались с такой жарой, но в тот момент нам казалось, что это самое жаркое лето. Температура была невыносимой, именно в этот период начали происходить разные неприятные события, которые я связывал с жарой. Хотя на первый взгляд может показаться, что погодные условия не имеют к этому отношения, быть может, именно по этой причине люди носили слишком много одежды с прозрачными элементами. Фильмы The Rocky Horror Picture Show и «Кабаре» стали для Малкольма источником вдохновения для создания образов и новых моделей одежды в магазине.

Родители одного из наших друзей из Бромли исчезли на две недели, поэтому мы планировали провести ряд вечеринок у него дома. Первую вечеринку мы хотели назвать годовщина Бромли и Антинацистской партии Ралли. Все мы носили одежду домашнего пошива и предпочитали декадентский стиль. Sex Pistols должны были играть в ту ночь где-то за пределами города. Они пришли на вечеринку попозже после концерта, и именно тогда между нами появился первый контакт.

По какой-то странной причине на Кингс Роуд до сих пор можно купить маленькие булавки, а также небольшие сувениры со свастиками. Вся эта ересь была создана, просто чтобы провоцировать, и она действительно провоцировала многих людей, несмотря на тот факт, что для нормальной группы излишняя близость с фанатами нетипична. Мы стали друзьями и дружили, пока все не начало портиться. У Sex Pistols было примерно полдюжины гигов. С ними не просто было встретиться в баре. Вот, допустим, в Америке, среди чернокожих, можно было просто распустить волосы и прийти к кому-то в гости, устроить вечеринку. Вечеринки дома были частью молодости каждого из нас.

Что касается Pistols, я считал, что самый крутой из них – Джон. Он классно выглядел, был худощавым и бесконечно переделывал и совершенствовал стиль группы. О нем говорили, что он стащил имидж Ричарда Хейла, но я не согласен с этим.

Джон создал свой образ сам, в то время как магазин все еще назывался «Секс». Я не верю, что именно он определял имидж всех групп. Когда магазин Малкольма и Вивьен стал популярным, они начали продавать абсолютно все виды неформальной одежды.

Они придумали фишку: дать Джону какой-нибудь предмет гардероба поносить, а потом его поклонники на раз-два покупали эту тряпку. Это была своеобразная форма манипуляции, но Джонни всегда смешивал свои стили и изобретал новые. Одной из самых крутых фишек Sex Pistols на сцене было чувство юмора Джона. Его остроумные шутки присутствовали даже в момент самого выступления, когда строчки, которые он пел, выскакивали в твоем сознании под каким-то особым углом и ты начинал чувствовать посыл.

БИЛЛИ АЙДОЛ: Они были тем, чего мы все долго ждали. Если вы можете визуализировать рок-группу середины семидесятых, то вот, они были перед нами – Sex Pistols. Мы все хотели делать музыку. А это был для нас своего рода прототип. И мы были будто бы в раю. Всю нашу жизнь мы постоянно читали о каких-то командах, группах, сценах, и мы хотели быть той самой культовой командой из нашего города.

Мы ушли далеко от представлений о том, что такое рок. Это нечто такое, во что можно верить. Тогда я окончательно вычеркнул себя из круга таких людей, как Mahavishnu Orchestra. Это, конечно, красивая музыка, но, черт возьми, я не умею играть что-то подобное сам, а следовать за чьей-либо другой верой и религией я не хочу.

ДЖУЛЬЕН ТЕМПЛ: Когда я увидел, как они играют и как слушателей привлекает то, что они делают, мне стало ясно, что мне стоит прекратить заниматься тем, чем я занимался раньше, и любыми путями начать сотрудничество с Pistols. Первые их выступления были настоящим землетрясением.

СТИВ СЕВЕРИН: На сцене была группа, которая каждым своим словом чеканила то, что я чувствую. Мне очень хотелось найти то, что увлекло бы меня, что было бы мне интересно в жизни, и выбраться из этой деревенской скуки. Чем дальше я увлекался группой, тем больше легкости, гедонизма было в моих взглядах на жизнь. Мы не знали, чего мы хотели, мы не знали, куда мы идем. Мы спровоцировали волну, но сначала это была лишь рябь на гладкой поверхности. Однако первые периоды нашей жизни были блестящими. Это был своеобразный поиск себя. Хотя в тот момент мы так не думали. Я понял это гораздо позже.

Джон был центром команды, он казался отличным фронтменом, в то время как Стив и Пол были обычными парнями. Хоть я и не эксперт в музыкальных вопросах, я знаю, что предпосылки возникновения эры хиппи кроются в высшем сословии Англии, в частности, в уроженцах Челси.

Когда Pistols начали свою карьеру, все эти люди еще существовали, так как были первым неформальным движением. Насколько мы знаем, искусство толпы хиппи из Челси собиралось исчезнуть. Они не были ни хорошими, ни плохими. Просто они жили изолированно, в своем маленьком мирке. Им вообще было плевать на музыку, они вовсе не видели ее как что-то такое, при помощи чего можно доносить информацию. Им пришлось уйти, и они ушли. Их отпихнули в самую дальнюю часть концертных площадок. Иной раз Pistols находили дружеские вечеринки, на которых тогда выступали довольно часто, скучными. Как-то раз они отыграли один и тот же сет два раза, и ничего не происходило пока в конце вечера Джордан из магазина не выскочил на сцену и не помочился с высоты на толпу. Думаю, что все зрители могли лицезреть тот момент, когда их обоссали с большой высоты. По стечению обстоятельств Малкольм был частью этой толпы. Хотя он никогда не принимал участия в подобных инцидентах.

Это было то время, когда я, Сьюзи и Билли начали свои музыкальные эксперименты в стиле The Velvet Underground. Мы ориентировались на The Stooges, Velvets, Roxy и Боуи. На нас также повлиял первый альбом Ramones, который вышел как раз к тому моменту. Все это подавалось как техника или материал для последующих поколений групп, которые пойдут по стопам Sex Pistols.

У нас была идея, которая состояла в том, чтобы сформировать группу просто на один гиг. Я не был музыкантом. Билли работал над своей новой группой, Сьюзи прошла несколько прослушиваний в качестве вокалистки несколькими годами ранее по рекламе Melody Maker и так далее. Но эти группы все равно постигла бы участь обычных безнадежных команд, которые играют в пабах. Быть может то, что они пытались исполнять на публике, еще просто не было изобретено, было слишком ново до прихода Pistols. Мы видели их фундамент начального роста и развития. Именно тогда музыкальные издания начали воспринимать их всерьез. Однако сама группа тогда еще не представила себя на национальном уровне. В конце шоу мы зажали Малкольма в углу для разговора.

Мы знали, что он собирается провести двухдневный фестиваль в «СтоКлабе», который мы планировали посетить еще за месяц. Мы сказали, что соберем группу специально, чтобы сыграть на этом фестивале. Он согласился. И все пошло как по маслу.

Мы должны были играть в понедельник или во вторник.

В пятницу накануне мне позвонил Билли и сказал: «Тони Джеймс не хочет, чтобы я играл с тобой. Он думает, что мое выступление с тобой сильно отвлечет нас от работы над материалом для моей группы». Даже несмотря на то, что мы собирались выступить всего лишь один раз, нам пришлось срочно найти гитариста. Мы решили этот вопрос в субботу вечером, когда пришли в бар под названием «Луи». Был у нас и парень, который мог играть на гитаре. После этого мы спросили Сида, хочет ли он сыграть на барабанах. Он ответил, что ему пофигу и он сыграет. На следующий день, в воскресенье, Берни Родс решил, что стоит дать нам разрешение репетировать в студии звукозаписи группы The Clash, и разрешил использовать их оборудование. Мы репетировали около двадцати минут, я на басу, Марк на гитаре, Сид на барабанах. Спустя двадцать минут Сид выпрыгнул из-за барабанов и сказал: «На этом все? Нам же ничего учить не надо?»

Затем был сам гиг. Изначально возникла кое-какая проблема. Сьюзи носила свастику. Берни, который поставлял оборудование, очень оскорбился из-за этого. Поэтому вместо использования аппарата группы The Clash, нам пришлось арендовать оборудование у кого-то еще.

Самое главное, что я помню из всего концерта, это то, что Джон подошел прямо к сцене и стал аплодировать и высоко прыгать. Джон Лайдон и Джон Грэй были в зале прямо в центре толпы. Возможно, это был акт взаимной любезности. После концерта газета Evening Standard брала у нас интервью.

К нам тогда подошли два человека. Одним из них был Нил Стивенсон, который работал с Pistols. Он хотел стать нашим продюсером. Второй – Кенни Мортис, который стал нашим барабанщиком. Они оба сказали, что это было самое лучшее, что они когда-либо видели.

Все шло как по маслу. Как только появилась музыка, специализированные издания начали распространять информацию о событиях и концертах. Не было никаких диверсий. Pistols и еще несколько групп принимали участие в фестивалях. Тогда мы были единственными группами, которые представляли английскую музыку. Если и были какие-то другие коллективы, то им совсем не уделяли внимания. На нас же падали все лучи славы. Чем больше музыки мы пытались сделать, тем в большее количество мест нам открывался доступ. Я вовсе не хочу заявлять, что был родоначальником музыки в Англии. Я бы, скорее, сказал, что мне была дана возможность, которую я мог использовать, а мог и упустить. Но это было прекрасное время. Нам было просто необходимо что-то особенное. Время говорило само за себя и диктовало нам свои условия. Ты даже не мог себе представить, что у тебя может появиться подобная возможность.

Могу сказать, что Pistols избавили рок-н-ролл от застоя.

По прошествии времени, возможно, кто-то скажет, что все было не так, поскольку результат этого движения был весьма печален. Кто-то сочтет период нигилистическим, но я не соглашусь с этим мнением. Я думаю, что это было честное время. Если посмотреть на это с точки зрения того, что происходит сейчас, то можно сказать, что все шло в довольно позитивном ключе. Оппортунизм присутствовал во всем. Это были восьмидесятые, полные денег. Pistols были как раз теми, кто не зарабатывал много, но мы пытались предоставлять людям как можно больше позитива тех хиппи, которых считали страусами, прятавшими головы в песок. Ничто из этого – ни асексуальность, ни нигилизм – не подходит для описания того времени. Было много юмора и провокации, многие люди веселились за счет других людей. Не стоит считать тот период особо музыкальным. А еще я никогда не пойму людей, которые воспринимают период как асексуальный, потому что в тот момент уже вовсю происходили многие вещи, связанные с сексом. Хотя соглашусь, что тогда на повестке дня был отнюдь не секс. Я вообще никогда не придавал особого значения тем стереотипам, которые наше общество пыталось выстроить.

Мы просто бунтовали и всегда создавали какие-то необычные ситуации. В нашей жизни не было ничего экстремально развратного и пошлого. Однако все равно тот период нельзя назвать асексуальным. Разве не Джон назвал секс «двухминутным выжиманием странных звуков»? Он разделял точку зрения Боя Джорджа[54], который говорил, что он лучше выпьет чашку чая, чем будет тратить время на секс.

ГОВАРД ТОМПСОН: Рядом с группой Sex Pistols не тусовались сотни красивых девушек. Это были случайные симпатичные девчонки. Фишка была не в том, чтобы их одеть или раздеть, а в том, чтобы сделать это все провокационно и шокирующе. Помимо всего прочего, это движение дало популярность разным элементам типа кожи, винила и латекса. Я вам скажу, что экстремальные сексуальные тенденции кардинально изменили взаимоотношения между мужчинами и женщинами. Я уверен, что после концерта все просто шли домой, стягивали шмотки и делали все то, что делали обычно.

СТИВ СЕВЕРИН: Если бы правительство тогда почувствовало что-то неладное, то эти люди никогда в жизни бы не догадались, откуда ноги растут и какую именно форму обретет это «неладное». Как обычно, правительство сначала бьет кулаком, а потом задает вопрос. Конечно, в самом начале все движение было подпольным, и мало кто знал о существовании панка. Полиция и консулы видели несколько странно одетых людей, которые гуляли по улицам. Все начало развиваться на концертах, в клубах, где выступали Sex Pistols. В приципе не происходило ничего такого, за что полиция или правительство могли начать точить на нас зуб. Уже позже Джон подвергался разного рода атакам и нападениям, что, однако, больше связано не с самой музыкой, а с провокационными статьями в прессе и инцидентом на шоу Билла Гранди.

Я не воспринимал Малкольма как какого-то манипулятора.

Мой любимый скандал приключился именно на «Шоу Билла Гранди». В самый разгар ситуации, когда все только накалилось до предела и начало бомбить, Малкольм решил, что группе конец. Он думал, что участники просто развалили проект. Однако вместо этого группа оказалась на первых страницах прессы.

Как только мы закончили давать интервью на шоу и после того, как Стив и Джон успокоились, мы снова вернулись в гостиницу.

Там были группа, я и Сьюзи. Стали звонить все телефоны одновременно. Мы поднимали трубки и слали звонивших куда подальше. Мы также прикинулись «службой приема жалоб и предложений», пытаясь отбиться от чокнутых звонил: «Да вы что, не врубаетесь? По-моему все, что вы видели, было яснее некуда!»

Малкольм был взбешен: «Кто вам разрешал отвечать на звонки? Отвалите нахрен от телефонов!» – вопил он.

Шоу Гранди было кошмаром. Появились ТВ-передачи, которые начали следить за эволюцией новой культуры молодежи. Программы очень интересовались, что это было такое и с чем это все едят. В то время было очень много случаев, связанных с предположениями наугад. Взрыв Pistols был просто неизбежен, по-другому и быть не могло. Они были прекрасны, и неважно, что говорили разные фанатики и противники. Но случилось еще кое-что, что привлекло к ним внимание общественности.

Сила, с которой они были выброшены в центр внимания прессы, стала поворотным моментом. Pistols стали пугать людей, я не знаю, по какой причине, но все это было крайне странно.

Малкольм тоже не понимал, что происходит. Его роль была неправильно интерпретирована. Все было непонятно, запутано. Именно поэтому снаружи они выглядели столь агрессивными. Это невозможно как-то охватить, невозможно как-то понять. Поэтому и полиция, и правительство решили размазать их по стенке. Кульминация всего трэша случилась во время празднования юбилея королевы. Это был первый признак того, что с группой все не совсем в порядке. Полиция и бунты пугали Малкольма.

Мне кажется, он не переносил, когда ситуация выходила из-под контроля.

Даже тогда, когда он думал, что все контролирует, Малкольм становился заложником большого количества неконтролируемых событий. Особенно это стало проявляться в момент, когда группа начинала вводить в смятение людей на улице, но максимум, что Малкольм мог сделать, – это нанять телохранителей. Стало страшно пытаться вообще что-либо делать. По иронии судьбы, когда Pistols выступали в самом сердце Лондона, случаев насилия не было. Однако в других местах у них была дурная слава агрессоров. Pistols удалось привлечь огромное количество молодых слушателей, среди которых они пользовались большим успехом. Они сыграли на этом. А многие из слушателей принадлежали к культуре соулбойз.

Интересно, что их музыка привлекала также растаманов, потому что эти ребята были куда более гибкими и толерантными. Вокруг нас всегда были толпы фанатов регги, которые точно так же создавали экспериментальную музыку. До этого были популярны такие направления, как блю-бит и ска[55], что являлось для провинции настоящим трендом. Было достаточно странно видеть, что у этой ямайской музыки так много белых последователей, изначально поддерживавших движение скинхедов, которые стали предвестниками образования Национального Фронта. Мы находили весьма странными все музыкальные жанры, которые создавали чернокожие, и до сих пор так считаем.

Даже если воспринимать все прибамбасы типа свастики, кожаного бандажа и цепей как что-то недостойное, даже несмотря на то, что мы имели такой странный стиль, мы никогда не проявляли нетерпимости. Для нас не существовало каких-то символов нетерпимости. Однако были символы провокации по отношению к старшему поколению, которое мы хотели устранить, чтобы открыть пространство для молодых голосов.

Чтобы это сделать, мы прибегали ко всем возможным уловкам. Однако свастику мы очень быстро убрали из своих образов, потому что поняли, что это не самый умный способ выражать свою точку зрения. Покаты пользуешься всем этим в узком кругу, наплевать, но когда твоя идеология начинает приобретать массовый характер, ты больше не можешь использовать символ свастики в качестве изображения немецкого декаданса. Широкому пониманию такая интерпретация не поддавалась.

Многие люди ассоциируют Сида Вишеса исключительно с героином. Однако до появления в его жизни наркотиков он был очень веселым парнем. У него было блестящее чувство юмора, он был крайне милым и очень умным. Он чем-то напоминал персонажа из мультфильма. Мы впервые встретили его на одном из концертов, тогда он начал прыгать по танцполу вверх-вниз, пытаясь как следует увидеть группу, делая широкие шаги вперед, и снова подпрыгивая, потому что сзади его кто-то прижимал. До того момента, когда мы начали репетировать вместе для выступления в «СтоКлабе», я не очень хорошо его знал. Но он всегда был в тусовке, всегда был хорошим парнем, пока не связался с Нэнси, самой ужасной женщиной, которую только можно представить, ассистенткой группы The Heartbreakers из Нью-Йорка. До ее появления из наркотиков у Сида были только сульфаты, однако именно Сандерс и Нолан стали источником заразы под названием героин.

Наша близкая подруга Линда имела квартиру на улице Святого Джеймса – туда мы все часто ходили, потому что ни у кого из нас не было квартир в Лондоне. Многие из нас до сих пор жили с родителями, поэтому мы оставались у Линды, ожидая каких-либо событий или сами творя эти события. Линда была кем-то вроде доминатрикс.

Она рассказывала нам истории о знаменитостях с ТВ. Эти люди занимались съемками передач для детей и не только. Помню, как в моей голове мелькали мысли: «Да ладно? Серьезно? Это он?»

Саймон Бейкер тоже снимал квартиру неподалеку, и мы оставались у него. Джордан бывал здесь, как и Сид. И здесь я впервые встретил Нэнси. Никто из нас не понимал, зачем Сид с ней связался. Они казались очень разными. Я не слишком часто встречал Сида после того, как он начал с ней общаться. Разве что Сьюзи и я навещали его после того, как он был арестован за то, что бросил в кого-то кусок стекла в «СтоКлабе». Он сидел в изоляторе в Эшвуде в Кенте, и там его побили; у него был синяк, а сам он был в очень подавленном состоянии.

Сид действительно бросил стекло. Сьюзи и я стояли в тот момент рядом с ним. Он целился в группу The Damned, а я его поддержал, сказав, что эта группа – чушь полная, ничто и ни о чем, пантомима к музыке. Сид допил свой стакан и бросил его в направлении сцены. Но вместо того, чтобы задеть сцену, он попал одной из девчонок осколком в глаз. Это была одна из самых безответственных вещей, которые когда-либо делал Сид. Даже я никогда не видел, чтобы раньше он поступал подобным образом.

КЭРОЛАЙН КУН: Инстинкт подсказывал мне, что Сид этого не делал, но с учетом того, что он на тот момент тусовался возле бара, то, на самом деле, он запросто мог быть к этому причастным. Делал или не делал – мне на тот момент было не важно, мне нужно было его защитить. Поэтому после того, как он вышел на следующий день, я отвела его к одному из адвокатов на Бонд Стрит. Забавно, что мы сначала направились в чайную «Форт-нум и Мэйсон», а затем – в небольшую кафешку, чтобы съесть мороженое. В этих местах до сих пор продают фантастические никербокеры[56]. В то время это были достаточно помпезные места для высокого класса, и чем выше классом было место, тем больше у тебя было возможности носить то, что хочешь. Именно поэтому я подумала, что с легкостью смогу взять туда Сида.

У него был абсолютно невероятный пиджак. Мы сидели в баре возле фонтана.

Потеряв терпение от прикида Сида, официантка подошла к нему и тихо попросила: «Не могли бы вы снять пиджак?» Сид снял, а под ним у него была порванная грязная рубашка и ожоги по всем рукам. В этот момент официантка ничего не могла сказать, потому что то, что она увидела, оказалось хуже, чем если бы она попросила его оставить пиджак.

Мы сидели и ели вместе мороженое, после чего пошли в суд. Лично я не одобряла того, что звезду рок-н-ролла нужно упечь за решетку. И не считала, что подобная мера пресечения – хороший урок для молодого человека.

СТИВ СЕВЕРИН: Изолятор Эшвуд – это мое последнее живое воспоминание о Сиде. Я был в шоке, когда узнал, что он умер.

Я услышал об этом по радио. Конечно, в этот момент близость между Pistols и тем, что они называли контингентом Бромли, практически сошла на нет. Все мы занимались собственными карьерами, хотя до сих пор были друзьями. Мы нечасто видели Pistols, так как они постоянно уезжали в свой тур Anarchy или устраивали какие-то представления под псевдонимами. Казалось, что все у них шло плохо, и наши дороги не пересекались. Перебежки Нила Стивенсона между двумя фронтами – он работал и на нас, и на Pistols – были непростым моментом. Работа на Малкольма казалась крайне унизительной. Стивенсон чувствовал себя униженным Малкольмом, просто потому что он платил ему три сотни фунтов за всю годовую работу. Хэй подхватил нас, когда у нас всего лишь было несколько сотен фунтов на счету. Но тогда мы уже успели многое сделать. Наша встреча с Pistols в конце концов привела к разрыву. Мы не могли смириться с тем фактом, что пресса уделяет им столько внимания, и все люди с мостов и тоннелей – их поклонники. У нас была другая ассоциация с музыкой.

Я видел первое шоу Sex Pistols. Оно проходило в Нотр Даме.

К тому моменту эта группа уже стала для меня очень значимой. Она уже больше не была такой, как раньше, однако я думаю, что они играли хорошо, и не их вина в том, что все вышло из-под контроля. По-моему мнению, англичане воспринимали музыку как что-то свое, личное, персональное, как секрет, который стоит охранять. Но к тому моменту уже было слишком много людей, поэтому я тоже был задвинут на задворки клуба. Я никогда не возражал против того, чтобы группа становилась популярной. И я никогда не предполагал, что они изменятся. Они всегда были живыми и зажигательными. Однако группа, которую я видел в тот момент, уже была не для меня. Мне просто нравилось стоять и смотреть, как они работают. Я помню, как я думал, что между ними что-то происходит, что-то их съедает.

Было крайне странно слышать о том, что распад начался в Америке.

Сид обвинялся в убийстве Нэнси, и это было крайне печально, однако я не считаю, что Сид заслужил такую участь. Он был жертвой обстоятельств. Возможно, в какой-то момент он был деструктивен, но он не был зол. Однако героин может изменить любого.

Он может совершить такие изменения, которых ты никогда раньше не видел. Человек, который мне не нравился, но которого я знал, просто умер, и я не мог в это поверить. Какая же это хрень! В то время я был очень зол. Я никогда не понимал реакцию группы на его смерть. Я не знаю, правда это или нет, но реакция была примерно такая: «Сид Вишес получил то, чего просил!» Правдивая это реакция или нет, но группа никогда не испытывала никаких угрызений совести перед аудиторией. Сид заслуживал лучшей участи, чем все мы. К моменту, когда он умер, я уже был крайне далеко от группы, поэтому мне было трудно поверить в то, что происходило. После американского тура все развалилось. Я смотрю на ранний период Pistols как на период развития их мастерства. Для меня это было не совсем про музыку. Музыка Siouxsie and the Banshees и даже музыка, которую мы делаем сейчас, происходит из периода Pistols. Что касается отношения к тому, как делать музыку, как подходить к бизнесу, как подходить к жизни, – чем дальше ты идешь, тем более важным кажется это все. Все ждали, чтобы нечто столь значительное произошло снова. Но я еще ничего подобного не видел. Были и другие движения после этого. Но ни одно из них не имело такой мощной идеологии и таких значительных последствий. Была сосредоточенность, была структура, но такого запала, как у Pistols, не было. Возникший хип-хоп был слишком уж сексистским и нетерпимым, хоть это и достаточно интересный экспериментальный стиль музыки.

Нельзя сказать, что это был именно протест, скорее парадоксальность идеологии. В панке существовали негласные правила.

К примеру, «можно все» было одним из этих негласных правил. Были также определенные параметры, как, например, не считать Фила Коллинза или Пола Маккартни музыкантами.

КРИССИ ХАЙНД: Все время существования группы музыканты шли против самой идеи серьезности. Если кто-то из них хотя бы на минуту становился серьезным и начинал думать о серьезных вещах, интерес моментально терялся. То, что они парни, не имеющие гребаного представления о том, как писать музыку и что делать на сцене, было самым веселым и забавным. Первые шесть месяцев я просто смеялась. Как-то раз мы с диджеем Доном Леттсом, работавшим тогда в «Рокси Клаб», что-то выкурили, после чего он остался у себя в кабинке управлять звуком, а я была снаружи. Мы то смеялись, то плакали. Фишка была не в том, чтобы быть плохими, а в том, чтобы быть как можно дальше от этого мира. Я помню, как первая группа вышла и спросила гитариста что-то вроде: «В каком строе ваши гитары?» Выяснилось, что они даже не знали, как вообще осуществляется настройка инструментов. Но осуждать их за это было нельзя, потому что они считали себя группой второго поколения. В ней уже были созданы определенные правила, такие как, например, не давать другим вести себя как американские рок-звезды. Однако в Pistols не было такого разделения. Нас больше всего бесили люди, которые поначалу были вроде бы нормальными, но потом начинали ржать над нами. То, что эти люди играли в больших залах, нас не раздражало, нас больше бесила та музыка, которую они играли. Все эти Yes и Genesis были ненужным хламом.

Pistols ни в коем случае не считали, что ты непременно должен играть на крупных площадках и быть на вершине музыкальных чартов и рейтингов. Это была глупость. Идея была в том, чтобы делать как можно больше и стараться всех расшевелить.

Несмотря на то, что музыка изначально должна носить академический характер, едва ли на тот момент в Англии можно было найти таковую. Отсылки к ситуационистам – я вообще прочитала о них только года три назад! Все знали, кто такие сюрреалисты, дадаисты, но кто такие, мать их так, ситуационисты? Я не знаю, говорили ли когда-нибудь Малкольм или Берни на эту тему с Pistols, но не думаю, что первопричина или идеология группа крылись в этом непонятном слове. Они тогда ходили по пабам – особенно Стив, он любил там застревать. Если бы ему кто-то сказал про ситуационистов, он бы ничего не понял, да и не попытался бы. Все было импульсивно, интуитивно и никакого отношения не имело к интеллектуальному грузилову. Все было тонко, остроумно, остросюжетно, но точно без политической или философской подоплеки.

КЭРОЛАЙН КУН:Малкольм, Берни и интеллект – понятия несовместимые. Именно поэтому они ударились в политику. Политика ситуационистов – это больше какие-то слоганы, причем второсортные, вытянутые из мусорных корзин шестидесятых.

Однако в этом была и позитивная сторона. С графической точки зрения это было интересно, хотя и бессвязно. Ни я, ни Пол Кук не имеем ничего общего с ситуационистами. Малкольм и Берни были рады, потому что мы были настоящими. Мы были такими, как они мечтали. Мы не тратили время на то, чтобы философствовать. Все происходило быстро, естественно, как и должно быть.

Что касается God Save the Queen, конечно же, в английской аристократии всегда будет такой сегмент, который нельзя обсуждать и трогать. Они делали вид, что понятия не имеют, о чем ты говоришь. Даже если ты открыто намекаешь на их агрессивное поведение, они просто не видят твоих намеков. Это часть их воспитания. Вся британская классовая структура жива и процветает сегодня до таких масштабов, что и сейчас люди классом выше пытаются избегать рабочий класс, и неважно, что это – музыка, футбольное хулиганство или бокс.

РЭМБО: В «Арсенале» было много панков, и мы даже написали свою футбольную песню.

Мы красавчики,

Ненавидим Ман-Сити.

Мы злые и будем только злее!

Быть может, это преступление. Но таков был бэкграунд Стива Джонса. Существовала причина, по которой люди переезжали из города в такие места, как Бромли. Очень скоро там появилось много правительственных институтов и страховых компаний – работа для тех, кто готов загнать себя в тупик на веки вечные. Именно таким был выбор профессий в Англии. Потому в пригородах возникло так много групп. Не было особых возможностей выбирать, что тебе делать со своей жизнью.

После событий самого жаркого лета 1977 года Pistols уже дошли до. Я помню, что ни у кого не было денег. Если Pistols в тот момент платили тридцать фунтов в неделю, это уже было очень неплохо. Однако это, конечно, совсем небольшие деньги. Если учесть, что конкретно мы делали в плане дохода, этого было достаточно, чтобы прожить. Кроме того, были и другие проблемы. Но мы справлялись. Мы выживали в буквальном смысле. У Джонни не было денег, у меня тоже. В этом мы с Джоном были похожи: мы оба происходили из ирландских семей, прибывших в Лондон. Джон воспитывался в Финсбери Парке, а я – в трех милях к западу от Лондона. Мое ирландское происхождение не столь ярко выражено, как у него, однако до сих пор мы называем друг друга лондонскими ирландцами, что является эмоциональной составляющей нашего прошлого.

Нравится ему это или нет, но Джон на тот момент был иконой, и с этим человеком легко можно было ассоциировать происходившие тогда события. Я не думаю, что Джон изобрел хаос, происходивший в Pistols. Просто этот хаос произошел сам с собой.

Иногда каким-то вещам нужен лидер, которому можно приписать все происходящее, будь то хаос или что-либо другое, неважно. Именно поэтому, возможно, все и пошло не так. Может быть, Малкольм был зол из-за того, что не он возглавлял это движение. Не стоит сбрасывать эту догадку со счетов. Я не могу придумать никаких других причин, по которым Малкольм решил все оставить и делать собственные записи. Видеть Малкольма жаждущим прославиться, как Джонни, было интересно. Когда Малкольм стал копировать Джонни, это было очень странно.

У меня есть представление о том, почему он это делал. Ему пришлось бороться. Он не мог объективно оценить обстоятельства своего детства с интеллектуальной точки зрения. Ему не хотелось иметь дела с таким большим количеством проблем. И поэтому он был таким, каким был, – просто плыл по течению.

Глава 12

Предположения наобум

ДЖОН ЛАЙДОН: Пресса сообщала о неприятных событиях в лондонском аэропорту Хитроу. До нашего отлета в Амстердам поступали сообщения о пьяных, заблевавших аэропорт и при этом нагло вопрошавших: «А для чего нужны пепельницы, если не плевать в них?» И действительно: плюнешь в такую пепельницу, какая-нибудь старуха оскорбляется, а вокруг уже сорок два журналиста раздувают из этого новость. Окей, хорошо, ты наблевал в аэропорту, ну и что в этом такого, почему это новость? Я никогда не хотел играть в Голландии. Голландцы были слишком уж заражены вирусом хиппи и слишком пассивны для нас. Вся наша аудитория была куда старше нас, они все выглядели, как банда каких-то мертвецов. Молодым ребятам не позволялось заходить в концертный зал, потому что концерт начинался слишком поздно. А эти вонючие ароматические палочки? Эти горящие свечи выводили меня из себя! Вообще вся их культура меня сильно поражала и даже пугала. Каждый раз, когда я туда возвращаюсь, я чувствую все то же самое.

Я предпочитал Скандинавию, потому что местные жители были жесткими и брутальными. Играть там было все равно, что отправляться с викингами за пивом. Туры в Скандинавии всегда были дикими и безумными. Толпа была молода, агрессивна и куда более весела, чем британская аудитория. Скандинавы, по крайней мере, не стояли с такими лицами, словно пришли убить нас. Именно они первыми поняли, что такое Sex Pistols. Абсолютно у всех нас до сих пор есть проблема в Лондоне с местной аудиторией. Все они одевались слишком уж модно. Ближе к северу Лондона английские дети до сих пор носили прически, напоминавшие миску для пудинга, но в Норвегии, Швеции, Финляндии и Дании у людей было много денег и правильное отношение к нам. В какой-то момент их задолбали длинные волосы, и они начали приходить на концерты и спрашивать друг друга: «Смотри, круто я обкорнался?»

Лондонцы называли такие стрижки катастрофой и говорили:

«А почему вы просто слегка не подровняете вот здесь или здесь или не начнете укладывать челку на другую сторону?» Скандинавы жили без каких-либо клише и попыток следовать определенным стереотипам. Они были сами по себе, и мне до сих пор нравится туда возвращаться. Мнение музыкальных изданий о них меня мало интересовало. Девушки были феноменальны – тебя могли тут же пригласить в баню.

Они были красивые, при этом они рушили стереотипы о том, что девушка должна выглядеть как модель.

Малкольм выехал с нами туда только один раз. Ему здесь не нравилось, потому что все это было очень далеко от фешенебельного мира Лондона. Он не мог найти здесь ничего прикольного для себя. Люди с Севера больше интересуется музыкой, в то время как он был полностью поглощен причиндалами, связанными с ней.

Начальник военной полиции в Шотландии выступил против Sex Pistols. В одной из своих речей он заявил, что в Шотландии достаточно хулиганов и не нужно импортировать их из других стран. Я всегда замечал, что те, кто обладает властью, никогда не имели прямого контакта с людьми. Поначалу все шло нормально, но как только они начинали кричать о Sex Pistols, возмущения и недовольства возрастали. После релиза God Save the Queen нас побили на улице. Это еще одна причина, по которой я стал зависать с большим количеством друзей, особенно с хулиганами. Они могли остановить это. Я физически не мог передвигаться по улице в одиночку, меня бы атаковали. Виной тому – повышенное внимание к моей персоне и весь этот ежедневный бред и тупость в газетах. Если бы я даже пустил газы, нужно было непременно показать всему миру, как именно я это делаю, находясь в Англии.

Всегда можно напороться на подобных персонажей. Толпы пьяных людей, блуждающих по улицам, которые думают, что они здесь, чтобы защищать общество. Ну вот, это и произошло. Некоторые из нападений были крайне жестокими. Меня ранили ножом прямо возле студии звукозаписи, когда я записывал альбом Bollocks, это произошло еще до того, как чертова пластинка была выпущена. Сингл был, но альбома не было. Мы пошли в паб недалеко от той самой известной площадки «Арсенала» в Хайбери, где я вырос. Кучка ублюдков просто порезала нас ножами, лезвиями, бритвами и прочим. Я был тогда с продюсером Крисом Томасом и звукоинженером. Мы успели убежать на парковку и запереться в машине. Банда разбила ветровое стекло автомобиля вдребезги. Пока мы были внутри, они били стекла. Мне приставили лезвие к ногам. На мне были брюки из толстой кожи. Я часто в них ходил. Будь моя одежда тоньше, они могли бы запросто отрезать мне ногу. Лезвие вонзилось мне в колено. Также бритва полоснула мне зону рядом с мизинцем, повредила связки на левой руке. Из-за это я больше не могу играть на гитаре. Так-то. Я не могу даже как следует сжать левый кулак. А ведь я левша. И да, полиции до этого дела не было, хотя я тогда чуть не погиб.

«Так тебе и надо!»

Спасибо большое. Я не борец. Я просто защищал себя, но я мало что мог сделать против такой артиллерии. Их было как минимум двенадцать человек, и они просто как ненормальные орали: «Мы любим нашу королеву!»

Это потрясло меня еще больше, чем ножевое ранение. Это было самое глупое, что я когда-либо слышал. Я думаю, что в ту ночь они действительно заставили ее гордиться.

БОБ ГРУЭН: В Америке, нравится тебе президент или нет, ты можешь говорить все, что, черт побери, захочешь. Я не представляю, чтобы хоть кто-нибудь в нашем коллективе или вообще в американском обществе сказал, что он ненавидит группу, потому что они оскорбили президента. Но в Англии другие музыканты действительно были оскорблены поведением Pistols. Было интересно смотреть, как эмоционально они относятся к чему-то связанному с политикой, в частности, к королеве. В Америке противоречия вызывал секс, но вовсе не политика.

Чуть позже Pistols стало уже совсем невозможно просто пойти куда-то выпить в бар или погулять по каким-то улицам типа Кингс Роуд, Лэдброк Грув, или по другим территориям, где можно было встретить музыкантов. Также нас критиковали так называемые длинноволосые бунтари из других коллективов, те самые крутые протестующие группы. Они все готовы были передохнуть, защищая королеву и британский флаг. Они так яростно отстаивали свои права и все то, что их угнетало всю жизнь. Pistols совершенно четко дали понять, что не нужно бить кого-то по зубам и принимать все это и дальше. Мы хотели снять пелену с глаз и посмотреть объективно и трезво на все творившееся вокруг нас беспросветное дерьмо. Физическое насилие, которому подвергались Pistols, было довольно редким явлением. Я не думаю, что на этой планете была еще хоть одна группа, которая бы получила столько внимания. Однако, откровенно говоря, я тоже был не особо счастлив, потому что ножевое ранение – это как минимум больно.

БОБ ГРУЭН: Однажды я был в баре под названием «Спикизи» с Джонни Роттеном и Стивом Джонсом. Стив и я пошли в туалет, чтобы покурить, там мы услышали, как два человека моют руки и говорят о чем-то странном.

Так как это бар, в котором собираются звезды и он всегда полон музыкантов, я предполагал, что у артистов как минимум есть право мыслить свободно. Но эти люди говорили о том, как они злы, как они ненавидят Sex Pistols, потому что те оскорбили королеву, и я не мог в это поверить.

Пока я слушал весь этот поток бреда, у меня было ощущение, что я турист в незнакомой стране и не понимаю языка. Музыкант злится на группу, потому что группа спела песню против королевы? Мне кажется, что Стив лучше понимал, что происходит. Когда мы вернулись назад в бар и стали пить пиво из больших тяжелых кружек, я все еще думал о том разговоре. По мне так это все еще был бар для музыкантов, однако Стив, похоже, был в курсе происходящего. Джонни Роттен стоял буквально в паре шагов и с кем-то разговаривал.

«Давай под стойку, – сказал он. – Сейчас будет драка!»

Как только мы спрятались под барной стойкой, все стаканы, какие только были, полетели в воздух. Это было самое крутое, что я когда-либо видел. Из всех углов в нас летели тяжелые пивные кружки, которые потом разбивались о стены бара. Через секунду весь зал был покрыт стеклом. Я спросил, что это за хрень, и получил ответ, что кому-то мы здесь не по нутру.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мой отец видел, что Малкольм неспособен контролировать ситуацию. Насильственные акты были слишком жестокими. К примеру, однажды меня побили прямо напротив студии звукозаписи. Мы с Сидом тогда жили в Челси, Клоистерс. Мы были совсем не такие, как Пол и Стив. У нас не было постоянного места, где мы могли бы остаться, поэтому мы часто становились жертвами подобных нападений. После моего избиения в больнице произошли какие-то проблемы, и они не стали меня лечить. Малкольм даже не организовал какой-то транспорт, чтобы куда-нибудь нас отвезти.

В одной из фотосессий, сделанных для журнала Daily Mirror, были опубликованы фотографии, на которых я был привязан к кресту по типу распятия. Крайне сложно было поверить, что в 1977 году это кого-то могло оскорбить. Но в итоге после этой фотосессии какая-либо наша деятельность на публике снова была парализована. Я не знаю, что происходило с англичанами, но они были реально безумными. Что самое интересное, сегодня нечто подобное делает Мадонна, и все это считается вполне нормальным. Сегодня это называется маркетинговым планированием и са-мопродвижением. И Мадонна имеет сотни последователей. Когда мы делали это фото в 1977 году, фотограф установил крест в углу комнаты, после чего спросил:

– Хотите встать напротив него?

– Почему бы нет!

Я не думаю, что это было чем-то преднамеренным, ничего подобного не приходило мне в голову, пока фотограф не предложил нам это сделать. Я даже не предполагал, что это обернется катастрофой. Если это так сильно раздражает людей, значит, ты делаешь все правильно. В этом не было никакого планирования и никакого подхода Малкольма.

Моя мама думала, что Pistols отличная группа, но ей было очень обидно из-за смерти Сида. Мой отец всегда считал, что он был немножечко болен. Когда я привел Сида в Pistols, мама вздохнула: «А теперь скажи мне честно, какие коварные планы у тебя насчет этого мальчика?»

Но никаких планов у меня на тот момент не было. Однако мои родители восприняли то, что я привел его в группу, как что-то плохое. Я был слишком молод, чтобы брать на себя ответственность за поведение других людей.

Мои родители не появлялись на концертах Pistols, но мои братья приходили на наши выступления. Возможно, мама видела нас один раз. На самом деле, я вовсе не хотел, чтобы мои родители приходили на концерты, потому что там был сплошной хаос. Откровенно говоря, я даже не думаю, что они смогли бы понять происходящее. Они бы просто не смогли справиться с аудиторией и поспешили бы ее покинуть. Ведь это была не вечеринка с чаепитием. Возможно, мне стоило пригласить на концерт своих родителей, но мне совсем не хотелось их там видеть. Честно говоря, мне было стыдно. Одно дело, когда ты выставляешь себя не в лучшем свете перед незнакомой публикой, а совсем другое, когда в зале твои родители, это вовсе не одно и то же. Быть может, их можно было воспринимать как самых строгих критиков, потому что они видели меня насквозь. Но терпеть подобное в возрасте восемнадцати-девятнадцати лет я не мог никоим образом.

Я не из тех, кто высокомерно заявляет, что сделал себя сам.

Но когда вспоминаю эти ситуации сейчас, все кажется очень глупым. Приходится пройти через эту стадию, потому что она неизбежна. Если ты не можешь, то в будущем тебя ничего не ждет. В этом-то и была проблема Сида. Он просто не мог определиться с пониманием того, кто он есть. Его личность на тот момент еще недостаточно сформировалась, чтобы создать адекватную самооценку и двигаться дальше. Именно поэтому он так легко поддавался влиянию.

КРИССИ ХАЙНД: Я знаю, насколько Джон был близок со своей мамой. Я помню, как однажды я вогнала его в краску. Это произошло еще в «Рокси Клаб». У него тогда были новые цифровые часы с красным табло, которые загорались, когда ты нажимал на кнопку.

Я тогда спросила его: «Тебе мама подарила эти часы на Рождество?», и по его взгляду я поняла, что так оно и есть. После этого я окончательно убедилась, насколько они близки. Мои родители видели Pistols по телевизору. Мой папа всегда вскрикивал: «Бог мой!», пока мама вязала кардиган, смотрела на экран и говорила: «Да ладно, все в порядке!» У нее был подход к воспитанию из разряда: «Почему ты вечно орешь?»

ДЖОН ЛАЙДОН:С какими бы экстремальными формами самовыражения я ни сталкивался, моя мама просто помогала мне пройти через все это. Она никогда не пыталась мешать мне пройти через все фазы. Это было что-то крайне тонкое и очень личное.

В других семьях ничего подобного не происходило, я точно знал.

Я просто чувствую, что молчание иногда значит больше, чем целая куча предложений. Мне казалось, что ругаться – это что-то

ужасное. Моей маме никогда не нравилась ругань. Инцидент на Шоу Билла Гранди простить было невозможно, но она убедила себя в том, что это был не я. Это сделал Стив Джонс. Я кивал и подтверждал это.

ДЖОН ГРЭЙ: Эйлин Лайдон гордилась своим сыном Джоном. Она гордилась всеми своими детьми, чем бы они ни занимались. Для друзей Лайдонов частью веселья было то, что дома они могли просто выпить пива и послушать музыку. Я мог лежать на диване прямо в гостиной. Утром кто-то просто спускался и делал тебе чашку чая. Ни о чем подобном в моем доме не слышали.

В моей семье даже не знали, что так можно. В гостях у Лайдонов бывали товарищи или подружки Джона. Родители вели себя очень тактично и беспокоились о том, чтобы никого не разбудить. У них была маленькая квартирка. Если бы это было у меня дома, то моя мама прибила бы меня, услышав хоть одно слово.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я знаю, что мой отец гордился мной. Обо мне писали в газетах, и это было прикольно. Даже если он не вполне понимал происходящее, он просто мог задвинуть все в угол и сказать: «Это мой сын!» Друзья никогда не говорили ему ничего плохого обо мне, а он никогда не пытался провоцировать какие-то конфликты или драки. Однако если кто-то вдруг оскорблял его, то он мог запросто ударить этого человека кулаком в лицо. Ростом он был меньше меня. А большинство невысоких людей крайне темпераментно. За последние пару лет он стал еще более эмоциональным.

Моя мама поддерживала меня, как могла. Она нас всех очень любила. Забавно, но ей нравился Элис Купер, и она воспринимала его как комедийного актера в театре абсурда. Ей нравилась вся современная музыка любого направления. Как-то раз я взял ее на Гэри Глиттера, и ей все показалось фантастическим. Я покупал ей билеты на концерт, но заставить пойти своего старика я не мог. Гэри был очень любезен. Кто-то из его менеджмента заметил, как мы сидим в зале. Они взяли нас с собой за кулисы, затем – на дискотеку. Это было шикарно. Мы пили вино до четырех утра. Отец был сильно зол, когда мы пришли домой абсолютно пьяные. «Куда вы таскали мою жену? Вы, чертовы хулиганы, убирайтесь из дома!» Он был ревнив. Он не был в теме, но в то же время его гордость не позволяла ему пойти с нами и узнать об этом больше, потому что он не вписывался в обстановку и стеснялся известных и значимых людей.

Можно было наблюдать, как всякие новые актеры и телевизионные звезды приходили на наши концерты и пытались изображать из себя панков. Очень много завистливых звезд.

Одним из таких был Мик Джаггер. Он говорил, что Sex Pistols не умеют играть. Стыдно, Мик! Тогда группа Rolling Stones воспринималась как одна из самых хреновых музыкальных групп. А старый хрыч Джаггер пришел на наш концерт, тыкал на нас пальцем и говорил, какие мы мерзкие.

Rolling Stones тогда восторгались сами собой, как и все прочие коллективы из старых времен. Pistols являлись абсолютной угрозой для прекрасного мирка, который они построили для себя. Они пришли из таких любвеобильных и щедрых шестидесятых и позже превратились в мирских жадных бизнесменов, недовольных всем и вся. Многих из них можно назвать динозаврами – огромными, помпезными, пафосными, игравшими только перед большой аудиторией и только на опен-эйрах. Их музыка к тому времени стала очень далекой от всех. Внутри себя они превратились в маленькие королевские семьи. Они катались по всей стране и случайно могли помахать кому-нибудь рукой. Они покупали огромные дома, присоединялись к биржевым торговцам и отправляли своих детей в светские школы. Система. Видите? Система! Они стали ее частью.

КЭРОЛАЙН КУН: К середине семидесятых мы были крайне разочарованы тем, что делали лидеры рок-н-ролла. Они пожимали друг другу руки, как настоящие дипломаты, с королевским величием. Они превратились в английских джентльменов. Дерущиеся на улице люди не были такой трагедией, как Мик Джаггер за аристократическим столом. Новый Джаггер не имел никакого отношения к аристократии. У аристократов всегда за столом сидели клоуны. Это был прилизанный и припудренный рок-н-ролл.

ДЖОН ЛАЙДОН: По какой-то странной причине Элтон[57] воспринимался нормально. Он больше был как Клоун Коко, настолько безвредный, что его можно поставить рядом с Барри Манилоу. Элтон не притворялся тем, кем не был. Он просто жирный пончик, который играет на пианино.

Клифф Ричард – это вообще просто шутка. Он поносил меня многие годы, пока я был в Pistols. Он поддерживал мероприятие, которое называлось «Фестиваль Света». Это мероприятие, придуманное христианами, оно проводилось на Трафальгарской площади. Он пытался спасти мир от таких панков, как Джонни Роттен. Я помню, как его показывали в новостях. Меня потрясло, как можно ругаться напротив тысяч христиан. Но это было прикольно. Они жгли свечи в центре под большим жарким солнцем в воскресный полдень за Бога и человечество.

О, Боже! Дэвид Боуи упоминал Sex Pistols в одной из своих песен, что довольно странно. Ведь это человек, который вышвырнул меня из-за кулис. Это случилось на концерте Игги Попа в Кэмдэн Пэлэс в Лондоне. Я встречал Игги за год до этих событий. Он просто захотел, чтоб я ушел – фактически, чтобы меня выкинули. Он просто был за кулисами, что странно. Это был концерт Игги, но у мистера Боуи были персональные телохранители, которые захотели, чтобы меня там не было.

С тех пор я презираю Боуи как пафосного козла. Пару лет спустя Public Image Ltd играли в одном классном клубе в Швейцарии. Мистер Боуи был за кулисами. За две минуты до выхода группы он сказал: «Привет, я Дэвид Боуи! Это мой сын. Он хотел бы с тобой познакомиться!» Я не знаю, как именно мне нужно было вести себя в подобной ситуации. Мы просто пошли вверх по ступенькам, и мне пришлось с этим смириться. Я вел себя грубо, хотя его сын не сделал мне ничего плохого. Однако все равно они меня бесили, и тогда я спросил: «Если бы это был ваш концерт, вы бы снова велели меня выкинуть?» На этом я ушел. Думаю, что он выкидывал бы меня дальше и дальше.

ЗАНДРА РОУДС: Некоторые элементы имиджа панков, такие, как булавки и иглы, выглядели очень круто, в то время как, к примеру, цветные волосы были довольно спорной затеей.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я не вижу никакого смысла проклинать модного дизайнера Зандру Роудс за ее неприлично дорогую панк-одежду. Мне кажется, что ажиотаж вокруг булавок был слишком преувеличен. Если кто-то был готов заплатить 2 000 фунтов за разорванное платье и булавку на нем, то так ему и надо, этот человек не заслуживает этих денег. Мне нравилась абсурдность происходившего. Вокруг разгуливали идиоты в таких шмотках, потому что модные дома выволокли все это на улицу. Для Зандры это все было лишь шуткой. Она устраивала в этих шмотках ток-шоу, что вызывало у зрителей бурю негодования.

ЗАНДРА РОУДС: Понятие того, что является протестом, а что уродством, может стать новым трендом в мышлении и в красоте. Это противостояние имеет большое влияние на культуру молодежи и на то, как эта молодежь носит вещи.

ДЖОН ЛАЙДОН:istols использовали на концертах вымышленные имена, которые были похожи на псевдонимы. Мы прикрывались аббревиатурой СПСТ – Sex Pistols в Секретном Туре[58]. Это была просто попытка держаться на плаву, но при этом не иметь дела с массовыми истериками и прессой.

Мы организовывали все эти выступления, чтобы оставаться в форме, и репетировали как можно чаще. Все это было согласовано изначально и выглядело достаточно разумным. Мы выходили под разными именами, придуманными уже тогда, когда мы прибывали на концерты. Это, конечно, была самая большая глупость, которую мы могли бы совершить. Как-то раз мы играли на концерте в Хаунслоу, на мероприятии тедди-боев. Мы представились именами каких-то ковбоев, а затем вышли на сцену как Sex Pistols. Это было что-то. Они думали, что этот поступок – вершина сарказма по отношению к ним, но при этом к нам не применяли никакого насилия. Даже несмотря на то, что там были так называемые представители прессы, которые находились в тесной дружбе с панками и тедди. Мы должны были держаться вместе, но мы были на сцене и играли свои песни, публика танцевала. А далее можно было почитать фантазии Daily Mirror и Sun о вымышленных боях между панками и тедди.

В семидесятые вокруг было слишком много секса, и все это быстро наскучило. Это заставляло чувствовать, что все происходит как-то неправильно, потому что это и было неправильно. Когда я встретил свою жену, у нас уже была такая обстановка. Однако я знал, что в этой женщине есть что-то такое, что мне было нужно.

Это был не просто секс. Я хотел, чтобы этот человек был в моей жизни. До нее у меня были просто примитивные ситуации – например, сначала накидаться колесами, потом начать думать, но теперь у меня при одной мысли об этом начинает болеть голова.

В первый раз, когда я встретил Нору, мы друг друга ненавидели, но мне нравился ее имидж, потому что она носила одежду из сороковых. Она не следует моде. У нее свое представление о мире. Ее предупредили о том, что я самый ужастный человек на планете, поэтому она вела себя соответствующе. Между нами большая разница в возрасте, и предубеждения работали против нас. Однако любопытство Норы по отношению ко мне возросло.

Не может он быть таким плохим, как про него говорят, думала она. Нора пригласила меня к себе в дом, и с того момента мы стали общаться. Тогда у Pistols был суровый период. Она рассказала, что сбежала из своей родной Германии и теперь живет здесь. Я жил неподалеку. Когда мы впервые встретились, мы случайно оказались вместе. Это было наваждение. Я был молод, и мне нужна была свобода. Да я и не был готов к чему-либо постоянному.

С Норой я мог себе это позволить. В моей жизни все было гармонично. Я мог не приходить домой ночь за ночью, пока не превращался в зомби. Когда ты разрываешься между карьерой и семьей, это убивает скуку. А скука – это убийца любых отношений. Она рано или поздно тебя настигнет. Скука и традиционная структура семьи не для меня. У каждого должна быть жизнь за пределами семьи, потому что без этого ничего не будет работать. Я ребенок в этой семье, как и Нора. Поэтому мы можем играть в какие угодно игры.

Я не думаю, что моему отцу нравились хоть какие-то из моих подружек. Какую бы из них я ни привел, он говорил, что она под наркотой. «Отвечаю, – говорил он. – А эта выглядит так, как будто у нее вши!» Может быть, вши у какой-то из этих девушек и правда были.

Нора же понравилась ему с первого мгновения, как зашла в наш дом. Было так смешно когда он сказал: «О, Боже, она больше подходит для меня! Зачем ты встречаешься с такой женщиной? Оставь ее мне!» Однако Нора отрезала: «Уберите руки, мистер Лайдон!»

Я думаю, что все дело было в разнице в возрасте. К самой себе Нора относилась, как к молодой.

Моя мама уже умерла, и поэтому мой отец был одинок. После появления Sex Pistols было много панк-девчонок, которые прошли через его постель. Многие девочки были заинтригованы тем, каков отец Джона Лай дона и есть ли что-то общее между нами. Поэтому из моей кровати они прыгали в его кровать.

Об этом я вообще старался не думать. Но это было весело, мне нравилось.

Мне слегка наскучило делать альбом Sex Pistols. Там было что-то около двадцати одного трека. Гитары были наложены друг на друга, при этом там были только две дорожки для вокала – одна для куплета и одна для припева. Я записал практически все песни за один или два дубля. От этих треков я едва ли получал какое-то удовольствие. Также меня раздражало, что мы исполняли разные версии песен. Например, у нас есть другая версия песни Submission, которая не попала в альбом, но впервые была переписана еще в Британии. Она сильно отличалась от версии Глена Мэтлока, она была куда менее музыкальной, но более хаотичной, что важно.

СТИВ ДЖОНС: Мне нравилось записывать альбом Never Mind the Bollocks. Я помню, как делал некоторые гитарные партии поздно ночью, вдруг я услышал по радио, что Элвис Пресли умер. Я очень четко это помню, потому что эта новость не расстроила.

Я просто думал о том, что нужно срочно записать гитару. Никто из нас не парился об Элвисе Пресли.

ДЖОН ЛАЙДОН: Крис Томас выполнил всю работу как продюсер альбома. Мне понравилась идея обратиться к нему за помощью, потому что я неплохо относился к Roxy Music. Хотя я знал, что мы никогда не будем так звучать. Я не понимал многого, пока мы не попали в студию, где Крис послушал нашу музыку. Крис мог слышать только на одно ухо. У него был звукоин-женер по имени Билл Прайс, который говорил ему, что строит, а что нет. Можете ли вы представить себе что-то подобное на записи? Такой вот одноухий продюсер. Сид на студии был просто ужасен, и даже Крис Томас это слышал и не понимал, зачем он в группе. Все происходившее проходило мимо него, и тогда он решил пить водку. Он не мог удерживать звук. Я думаю, что он просто боялся самой ситуации. Это было слишком много для него, что понятно. Сида, как и меня, просто поставили в безвыходное положение, превратив из зрителя и слушателя в участника группы. Кроме Глена, у нас не было никаких других нанятых музыкантов. Все разговоры на эту тему – полный бред. Но в тот момент мы уже играли очень хорошо. Стив был хорош, и ему не нужны были сессионные музыканты, которые приходили бы и писали его партии. Если к ним и обращались, то тайком, чтобы их никто не видел.

СТИВ ДЖОНС:Сид хотел прийти и сыграть на записи альбома, но мы изо всех сил пытались не подпустить его к студии. К счастью, у него тогда был гепатит, ему пришлось остаться в больнице. Он приходил пару раз и сыграл пару песен. Он просто играл какую-то басовую партию, и мы его не трогали.

Но как только он ушел, я наложил другую партию, а его бас приглушил. Я думаю, что на альбоме это было слышно.

Альбом Sex Pistols – сплошные компромиссы. Он был практически полностью традиционным. Музыка звучала как в шестидесятые. Похожее звучание можно найти на альбомах групп The Who и Small Spaces. Я променял коллективный подход к сочинению простых незатейливых мелодий натри аккорда. Если бы запись шла так, как я хотел, большинство людей не смогли бы ее слушать, потому что им не за что было бы зацепиться. «Это мне ничего не напоминает! Поэтому я не могу слушать это!» В этом отношении публика достаточно ленивая. Они хотят слушать то, что будет подходить им всегда и везде, в любой ситуации. Мне пришлось учиться с этим справляться и подстраиваться под это.

Я всегда находил, что в песне можно изменить. Сегодня этот процесс выглядит более утонченным, чем раньше. Дело в самой природе музыки. Если ты хочешь, чтобы твои песни слушали, придется идти на компромисс. Нельзя быть чисто на своей волне, никто не будет слушать твой голос, который не имеет никакого смысла и звучит дико.

КРИССИ ХАЙНД: Pistols были настоящей группой. Хоть они и ненавидели Глена Мэтлока за его музыкальность, песня You are so pretty vacant была очень музыкальной, и я полагаю, что именно он к этому причастен. Затем привели Сида, а он музыкальным совсем не был. Возможно, с духовной точки зрения все было хорошо, однако группа, какая бы она ни была, должна быть музыкальной, и сегодня Джонни это признает. Если вы посмотрите на коллекцию записей Джонни Роттена, вы найдете очень музыкальные альбомы. Он фанат музыки и любит ее, поэтому для него это было что-то вроде дилеммы.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я больше всего ценю Pistols за лирику и вокал. Музыка была однобока, но она была ориентирована на рабочий класс. Это музыка, которая подходила к сути и представляет собой фундамент для развития. Возможно, мои идеи для того времени были слишком продвинутыми. Если вы хотите что-то поменять, нужно делать это медленно и быть очень терпеливым.

КРИССИ ХАЙНД: В Sex Pistols с точки зрения музыки не было ничего уникального. Да и в целом до 1977 года ничего особенного придумать было нельзя. В конце концов на шкале всего двенадцать нот и двенадцать тактов. Именно столько они использовали для сочинения песен. В группе из четырех человек – бас, барабаны, гитара и вокал – ритм-гитара была основным ингредиентом. С четырьмя участниками в группе вы можете создать абсолютно любую музыку. Ранее все уже было сделано, и это то, что отличает Sex Pistols и делает их великими. Они пришли с оригинальным вокалом, они оригинально выглядели и не боялись выражать свое мнение.

ДЖОН ЛАЙДОН: Основной след, который оставили Sex Pistols, был вовсе не в записи. Мы были угрозой. А какой конкретно угрозой, каждый решал для себя. Наши записи не осуществлялись по законам музыкальной индустрии, и это отпугивало многих, в особенности крупные звукозаписывающие лейблы. У них были определенные форматы. Если ты выбивался из них и не пытался притворяться, что соответствуешь им, для тебя не было места.

Я только жалею, что Малкольм был слишком самоуверенным и делал вид, что все это – его гениальная работа. Это определенно была его работа, но он шел наугад, как и мы все, и никогда никого не признавал, кроме самого себя. Он думал, что только у него могут быть правильные мысли, а с такими людьми работать крайне сложно. И таким людям точно никогда не сработаться с Pistols.

БИЛЛИ АЙДОЛ: Джон всегда говорил все так, как есть, и никогда не подстраивался под чьи-то интересы. Однажды, когда он и Малкольм были на ТВ программе, он точно так же спорил с ним, как и ведущий. Он очень харизматичен. Pistols делали все, что хотели, и вовсе не Малкольм решал, как именно группе поступать.

ДЖОН ЛАЙДОН: Какой смысл пытаться спорить и осуждать название Never Mind the Bollocks. Стив Джонс произнес эту фразу, когда мы вели дискуссию на тему того, как именно назвать альбом. Стив сказал: «Ой, хрен с ним, забейте на херню!» Так мы и решили.

Я находился в Ноттингеме с Ричардом Брэнсоном, когда они разработали обложку. В каком-то магазине одной из студий звукозаписи обложка была запрещена, потому что она выглядела как незаконная и оскорбительная. Обиделись на слово «херня!». Или другое его значение – «придурок!». Мы сражались с ними в суде и доказали им, что это слово есть в словаре, а значит как оно может быть нелегальным? Это был действительный англосаксонский термин для обозначения людей с невысоким интеллектом, если рассматривать «боллок» по отношению к человеку. Брэнсону это название казалось веселым. Но, конечно же, небеса обрушатся и в лесу что-то сдохнет, если таким политикам, как Мэри Уайтхаус понравится то, что мы делаем. Мне тогда и руки могли отсечь, но мне было абсолютно наплевать на чье-то там мнение.

Концепция обложки базируется на одном письме шантажистов. Случайной записке. Если бы обложку оставили полностью на меня, то там, разумеется, было бы что-то злобное, поэтому лучшим выходом было всего лишь сохранить простоту.

У нас уже был альбом, простой и понятный, и на этом все. Действительно, ужасная уродливая обложка никак бы не соотносилась с нашей музыкой. У нас не было какого-то особого плана. Это была просто самая простая и самая уродливая вещь, которая пришла в голову в один унылый, ничем не примечательный день. Ничего гениального. Однако, конечно же, эта обложка стала настоящей Венерой Милосской от панка, и теперь все заявляют на нее свои права.

БОБ ГРУЭН: Первый раз, когда я достал пластинку Pistols, я не мог поверить в то, что видел. Она была такая розовая, желтая и зеленая с какими-то коробочками, формочками, уголками. Все было кривое, это был настоящий хаос. Вообще не то, что я ожидал. Я купил ее у Шейлы в «Рок Хаус». Она была тогда в авангарде всего движения и была очень открытой. Мы прослушали пластинку и посмотрели друг на друга в ужасе. Что это за хрень, подумал я.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мы не садились и не пытались продвигать какие-то философские идеи ситуационистов. Я никогда не понимал, кто это такие. Джейми Рид увлекался ими, но я всегда думал что это лишь студенты факультета искусств, и на этом все. У ситуационистов не было никаких правил, никакого контроля. Это просто их личная философия. Но проблема была в том, что они думали о том, как организовать хаос. Для хаоса они были слишком уж упорядоченными. Они любили красивые слова и не любили работать, плюс ко всему они французы, так что пошли они нафиг. Я не знаю, почему вокруг них раздули такой кипиш. Это просто игры сознания для населения, не обремененного интеллектом.

Оформление сингла God Save the Queen – это была просто картинка с прикрепленным на нее флагом, а в носу у Королевы на фотографии была булавка. Нифига себе, знаете ли!

Это изображение пытались, конечно же, запретить, но не было никакого закона, по которому можно было это сделать. Противоречивая обложка к синглу Holidays in the Sun была сделана ребенком, который просто однажды случайно появился в офисе. Некоторые турагенты типа Томаса Кука думали, что у нас с детьми какие-то серьезные дела. На самом деле вовсе нет. Однако мы ничего не отрицали. А зачем? Это куда лучше, чем когда ты сам себя пиаришь. Пресса даже не понимает, какую рекламу она тебе делает.

Изначально работа менеджера состоит в том, чтобы объединять группу и помогать избегать конфликтов, а также создавать ситуации, которые ты сам создать не можешь. Наши концерты проходили в полном хаосе, но это было не потому, что мы не могли играть или были слишком ленивыми. Наше оборудование было третьесортным и ужасным. К примеру, однажды у нас был очень важный концерт в университете Брунел в декабре 1977 года. Предполагалось, что если мы проведем его как положено, то станем одной из самых передовых групп. Четыре с половиной тысячи человек пришли на наше шоу, а у нас был самый дешевый и самый дерьмовый баннер, выполненный спреем на канве, висевшей за нашими спинами. Этот баннер был слишком плох даже для маленького ночного клуба, не говоря уже о зале, в котором могли поместиться более четырех тысяч кричащих людей. Ты не слышишь ничего, кроме шума. А наше фоновое оформление – просто маленький кусочек черного пластика, висящий на стене.

Пол Саймон из группы The Clash нарисовал на нем что-то краской из баллончика. Мы тогда очень любили разные необычные слова. Мониторов нет, освещения нет, и аудитория потихоньку закипала и теряла терпение. Все началось поздно. Возвращение домой было не согласовано. Транспорт в Лондоне в определенные часы просто не ходит. За кулисами я понимал, что это достаточно сильно портит имидж группы Pistols. Я так и сказал тогда, но Малкольм не врубился. Ему казалось, что это не бардак, а художественный замысел. Он не счел нужным вложиться, вместо этого он отдал Pistols на растерзание толпе. Мы могли бы превратить это шоу в какое-то важное событие, но этого не случилось. Где-то в своем подсознании он может сказать, что сделал все это непреднамеренно, хотя я в это не верю – у Малкольма всегда были большие планы. Он никогда ничего не делал по минимуму, если только это не касалось траты денег.

Так, Малкольм не пожадничал на снятие фильма «Великое рок-н-ролльное надувательство»[59]. Он потратил сотни тысяч фунтов и думал, что это лучшее, что мы когда-либо создавали.

Мне нравилась идея собственного фильма. Только представьте, как интересно можно было бы его снять, но нет, блин! Все пошло по дебильному сценарию Расса Мейера, с непременным наличием сисек и еще бог знает чего. После того, как я встретил этого старого извращенца, он стал меня слишком раздражать, и я перестал интересоваться дальнейшим ходом фильма. Я знал его сценарий, но ведь у меня тоже были идеи! Когда мы встретились, то все это превратилось в что-то вроде «заткнись и слушай сюда!», а подобные отношения никогда меня не привлекали.

Я возненавидел Расса Мейера с первой секунды нашей встречи. Старый хрыч тупил по-черному, но Малкольм был влюблен в эту идею, потому что это была его идея, даже если не все деньги были вложены им.

БИЛЛИ АЙДОЛ: Самое лучшее, что я могу сказать о Малкольме, – это то, что он всегда давал какие-то советы и говорил какие-то вещи, которые ставили тебя в такое положение, что тебе приходилось искать определенный выход и выполнять какие-то задачи. Я задавал слишком много вопросов: два моих любимых были «Какого хрена?» и «Где, мать твою, деньги?»

Глава 13

Пол Кук, барабанщик

ПОЛ КУК, ГЛЕНДХОУ ГАДЕНС, ЛОНДОН: До Sex Pistols я работал электриком и чинил различную электронику. Однажды меня поймали, когда я утащил оборудование на сумму в девятьсот фунтов. Как обычно, Стив отвлекал внимание, а я использовал грузовик. Нас очень быстро поймали. Стив был крут. Я знал его еще с детства, мы вместе ходили в школу и вместе смотрели на группы типа Face Stones, думая, что не такие уж они и крутые. Не умеют они играть. Мы также чувствовали, что они уже теряют контакт с публикой, что им нечего сказать. Мы захотели создать что-то свое и поэтому решили собрать группу. Стив сначала учился играть на барабанах. Затем он все-таки решил остановиться на гитаре, поэтому барабаны взял я. У него уже были ударная установка, оборудование и место для репетиций, поэтому мы могли практиковаться каждую ночь.

Стив и я часто зависали в магазине «Секс», пока Глен там работал, особенно на выходных. Мы видели, как Джонни Роттен приходил со своими двумя товарищами, Сидом и Джоном Грэем. Мы также встречали их всех троих на Кингс Роуд. Я заметил Джона, потому что он просто вводил в ступор своими зелеными, коротко подстриженными волосами. Когда мы стали искать солиста в группу, Глен упоминал парня с зелеными волосами. Джон казался долбанутым, и нам захотелось узнать его получше.

Мы говорили о музыке, и Джон мог рассказать много чего интересного. Я видел, как он нервничал, когда мы попросили его вернуться в магазин и спеть перед джукбоксом, пока мы смотрели на него.

Он двигался в каком-то спазматическом припадке, орудуя руками и ногами по примеру Элиса Купера в песне «18». И тогда у меня впервые промелькнула мысль, что мы сработаемся. Мы подумали, что Джон довольно забавный, а потом я сказал: «Да, это то, что надо! Можно дать ему шанс попробовать!»

Малкольм и Глен были абсолютно уверены в Джоне, а я все же считал, что сначала нужно попытаться поиграть вместе, а потом уже можно будет делать какие-то выводы.

Джон был очень пунктуален. Он также был очень скованным и злым молодым человеком. Ему не требовалось много времени, чтобы слететь с катушек. Мы тогда находились чуть дальше от нужного места и опоздали на первую репетицию. Я помню, что Джон очень расстроился и обиделся.

ДЖОН ЛАЙДОН:Я сам себе худший критик, и я всегда был таким, еще с детства. Я думаю, что это очень практично. Я просто не могу пустить все на самотек и сказать: «Окей, все это неважно!»

Потому что это важно мне. Большинство людей раздражаются, когда я начинаю применять по отношению к ним аналогичные стандарты. Из чьей-либо неявки на запись или репетицию я могу раздуть целый прецедент. Я все принимаю слишком близко к сердцу. Разве не странно для того, кто терпеть не может немецкий менталитет относительно времени, самому быть столь придирчивым к часам?

ПОЛ КУК: С самого начала Джон и Малкольм не поладили.

Джон был очень трудным человеком. Но я общался с ним вполне неплохо. Я проводил с ним много времени. Мы часто оставались в доме его матери и выходили вместе выпить. Мама Джона была прекрасной женщиной, она готовила ужин, заботилась о детях.

У нее было четыре сына – четыре Лайдона, которых нужно было воспитывать. Двери ее дома всегда были открыты, и она всегда поддерживала Джона. Из всех участников группы я единственный, кто сделал над собой усилие, чтобы поладить с ним.

СТИВ ДЖОНС: Я помню, как однажды Пол побил Джона на улице Денмарк. Мы вышли чего-нибудь выпить, и Джон наехал на Пола. Пол и я были пьяны и пошли наверх. Однако Джонни просто не мог заткнуться. Пол не стал это терпеть и начал его толкать. Джон был беззащитен, и мне пришлось оттащить Пола от него, потому что он начал его избивать. Однако чрезмерного насилия не было, скорее просто небольшая стычка.

ПОЛ КУК: Малкольма жутко бесило поведение Джона. У Джона была привычка заставлять всех обороняться. Так он проверял оппонентов. Он начал дразнить Малкольма, а тот не смог с этим справиться. Если бы это исходило от меня или Стива, вытерпел бы это, но вот от Джонни – никак. Джон просто не понимал и не выдерживал некоторые вещи, которые делал Малкольм.

Джон всегда обижался, что его никуда не приглашают. Но Малкольм никогда не подходил ко мне и не говорил: «Пойдем, нахрен этого Джонни!» Поскольку мы и так проводили достаточно времени вместе, случалось такое, что мы просто не могли друг с другом разговаривать. После мероприятий мы обычно разделялись – мы шли по своим делам, а Джонни – по своим.

Джон любит играть словами, любит метафоры. Он любит балаболить. Он пытался спровоцировать Малкольма, который предпочитал не вестись на провокации. В то время как Малкольм часто говорил, что он не сиделка и не нянька, Джон постоянно просил его что-то сделать.

БИЛЛИ АЙДОЛ: Они выступали в стрип-клубе «Эль Пэрэдайс» с большим зеркалом позади сцены. Они выглядели фантастически. Вокруг освещенной сцены была кромешная тьма. Они становились лучше и лучше, и тот факт, что клуб был маленьким, а аудитория состояла из людей, которые их знали, дал им возможность расслабиться, плыть по течению и быть самими собой. Неделю за неделей мы наблюдали процесс их развития, то, как они включали в программу все новые песни. Да! Давайте сбросим с себя это замшелое прошлое! Это было здорово!

И именно враждебные отношения между ними и Малкольмом подталкивали их к развитию. Первый раз, когда я увидел выступление Pistols, кажется, был в «СтоКлаб». Джонни продолжал доставать Малкольма, он говорил что-то типа: «Ты, придурок Малкольм, принеси мне пива!» В зале не было никого, кто мог бы это услышать, и Малкольм со сцены отвечал: «Пошел нахрен, сам возьми!» В зале тогда были только мы. Pistols отыгрывали песню, затем останавливались.

Вплоть до того момента, когда мы подписали наш контракт с лейблом EMI в 1976 году, я работал на пивоваренном заводе. Джон же жил на пособие по безработице, Стив тоже не работал. Сорок фунтов в неделю на каждого участника группы казалось вроде достаточным. У меня было, где жить. Я делил со Стивом репетиционную базу на Денмарк Стрит.

ДЖОН ГРЭЙ: Стив был вором. Он был старше, чем мы. У него были большие брутальные товарищи. Иногда и Джон приводил своих друзей, но на каждого товарища Джона приходилось три брутальных товарища Стива. В основном это были фанаты The Beatles из среднего класса и другие самоуверенные ребята.

По окончании репетиции мы часто оставались прямо в студии. Никто не хотел идти домой, все спали в углу на полу. Например, Глен ночевал в спальном мешке. В другом углу был кто-нибудь из его друзей. Это было безумие.

Между нами была такая огромная разница, настоящие классовые барьеры. Именно поэтому наши вечеринки всегда были веселыми. Разные люди собирались вместе. В обычной жизни такого никогда не случится. Но, попадая в микрокосмос Pistols, ты становишься другим.

В ранние периоды все двигалось достаточно быстро, и мы отыгрывали много концертов. Мы стали очень популярными после того шоу Билла Гранди. Но нам приходилось быть осторожными в тех местах, где мы выступали. Здесь мы имели дело с большими толпами людей и могли столкнуться с кучей проблем. Через неделю после шоу меня атаковали на улице какие-то тедди-бои.

В то время между тедди-боями и панками была вражда. Драки вспыхивали на улицах Лондона. Скинхеды, рокеры и прочие течения, когда появились панки, которые изначально позиционировали себя как английскую культуру, иногда даже могли применить оружие. Они были воинственно настроены. Однажды мы с девушкой отправились домой в западную часть Лондона, и внезапно на меня напала банда из тридцати человек. Не знаю, были они в курсе, что я участник Sex Pistols, или просто решили, что я панк. Они делали это, скорее, от скуки и для адреналина, нежели из-за ненависти или агрессии. К 1976 году было много насилия, но что бы ни происходило, пресса раздувала из этого масштабный скандал, и если кто-то был ранен на концерте, это было большой новостью.

ГОВАРД ТОМПСОН: Я помню, как я пошел в «СтоКлаб», чтобы посмотреть на Sex Pistols. Мы пришли слишком рано и подпирали стенку с правой стороны от цены. Я помню, как указал Майклу на непонятного паренька возле сцены, стоявшего примерно в двадцати ярдах от края. Паренек прислонился к краю и смотрел на Ника Кента очень пристально и при этом агрессивно.

Я не знаю, заметил ли это Ник, но я почувствовал, что этот парень ищет каких-то неприятностей. Кто это был? Я никогда не видел его раньше, и мне было некомфортно. Однако Майкл не придал этому значения. Как только группа вышла на сцену, парень повернулся так, что его спина была прямо перед нами, и группа начала играть.

В этот момент откуда-то возникли два стула, и Ник с Майклом сели. Я все еще сидел, прислонившись к стене.

Затем это парень, стоявший к нам спиной, вытащил маленький нож и поднес его Нику прямо к носу.

Затем убрал его. Майкл был немного напуган и растерян. Парнишка начал наступать на ногу Нику, раздражать его и дразнить.

Я спросил Ника и Майка, не хотят ли они выпить. Я пошел на бар и заказал три лагера. Когда вернулся, то увидел, что Ник истекает кровью, держась за голову, пока Сида Вишеса били на полу вышибалы. В это время Pistols играли на сцене. Малкольм Макларен бегал вокруг и пытался всех успокоить. Майкл страдал от боли. Сид же тогда достал цепь от велосипеда и обмотал ею головы Ника и Майка. В этот момент я впервые увидел Сида и понял, что он тот еще проходимец. Два-три месяца спустя он присоединился к группе.

КРИССИ ХАЙНД: Я не знаю, почему происходили всякие драки, но это было типичным английским развлечением. Лондон стал очень жестоким. Во всем присутствовали элементы садизма, интриги. Обязательно должна быть загадка, над которой нужно ломать голову.

Что касается наших отношений к другим группам, я думаю, что в них была доля снобизма. Мы были полностью зациклены на себе. Может быть, так и нужно. Sex Pistols были первыми, остальные пришли позже. Мы были передовиками. Мы – первые, да и сами по себе фронтмены. Но вражды по этому поводу с кем-нибудь у нас не было. Мы могли конфликтовать с другими группами, но не потому, что они были какими-то особенными. Как такового крупного панк-движения тогда не было, товарищества между группами, как это происходит в джазе или других жанрах, не было тоже. Мы знали друг друга, но мы не были дружелюбными к остальным. Все просто играли музыку. А многие из нас никогда до этого даже не брали инструмент в руки. Мы не были какой-то группой музыкантов и относились со скепсисом к целям и мотивам других групп. Ощущение незащищенности и опасности пришло гораздо позже, но впоследствии, когда мы стали подрастать, мы начали вести себя лучше, равно как и чувствовать себя лучше.

КЭРОЛАЙН КУН:Считается, что панк был полностью погружен в алкоголь из-за большого количества напитков. Но напитки использовали для того, чтобы успокоиться. В прочих профессиях, даже в театре или балете, выпивка не нужна, потому что у исполнителей имеются отработанная техника и опыт.

Тогда крайне интересно было наблюдать за беспределом, происходившим в рок-н-ролле, но чем можно было это заменить?

Глава 14

«Как здорово! Они ненавидят Вeatles!» Пол Стэл, Марко Пиррони и Дэйв Раффи

ПОЛ СТЭЛ: Еще до наступления эры Pistols у нас была культура под названием соулбойз. Я происходил как раз из их тусовки. В то время я учился в колледже, и как раз до того момента у нас был определенный образ, которого мы придерживались: длинные гладкие рубашки с вырезом, костюмы с паллетами. Когда мы только начали коротко подстригать волосы, это считалось радикальным. Меня все время спрашивали, к какому батальону я принадлежу. Люди думали, что я из военно-морского флота или армии или только что вышел из тюрьмы. Они не могли поверить, что это возможно – резать волосы над ушами. Я не знаю, откуда пришла эта идея, но мы одевались в модные костюмы в стиле сороковых.

Мне кажется, что все это пошло от Брайана Ферри. Мы не относили себя к какому-то одному конкретному виду музыки. Мы слушали разные жанры. Однако была и такая музыка, которая не покидала определенных кругов. Соулбойз были отсылкой к другим модникам. Они были ребятами из рабочего класса, а также из деревенских и пригородных зон Лондона.

Клубы, в которых тусовались эти ребята, были исключительно подпольными. Они появились в 1976 году, и далее ребята из соулбойз никогда не образовывали группы, потому что у них не было никакого музыкального или гитарного бэкграунда. Однако они были иконами моды для первых панков. Это была действительно безумная ситуация. Тихий парень Марко Пиррони учился в школе искусств и слушал Roxy Music, а затем он внезапно связался с такой компанией, как… маньяки, которые жили только для того, чтобы подраться на футбольном матче. Но они выглядели фантастически, и все вещи были из магазина «Секс» – первого магазина этого специфического жанра. Все это продолжалось до 1974 года. Магазин «Секс» появился задолго до появления Sex Pistols. Местные газеты однажды опубликовали фотографию мальчиков из пригорода Лондона. Все они прибыли из его восточной части и отражали собой то, как все происходило в штате Коннектикут. Все эти дети были одеты в костюмы, носили большие челки.

У девчонок же были прически в стиле Вероники Лейк.

Настоящей поворотной точкой для меня была середина семидесятых: короткие волосы и широкие брюки. До этого все пожилые люди в возрасте до восьмидесяти лет и молодежь носили брюки-клеш.

Мы были пропитаны этим до мозга костей.

Это был наш протест против длинноволосых. Вскоре молодые люди изменили подход и начали смешивать свой собственный стиль со стилем Боуи.

Некоторые из первых образов панков были основаны на челкак соулбойз. В то время в одни и те же клубы ходили ребята, которые одевались в разном стиле, там была невероятная эклектика. Мне кажется, что именно Боуи сделал панк более приемлемым, чем Roxy Music. Боуи тоже был из течения соулбойз. Именно благодаря ему панк стал приемлемым для ребят из соулбойз. Другое движение под названием рокабилли тоже было поглощено панками. Что касается моды, никогда в истории не было другого более креативного. Даже сегодня мы можем кое-где наблюдать следы этой моды.

В ранние периоды подобных групп было не так уж много.

Да и Sex Pistols выступали редко. У них уже была своя аудитория, которая приходила на их концерты. Все группы, которые выходили на сцену, вели себя крайне серьезно, и другие воспринимали их не менее серьезно. От них требовали хорошей музыки. Но бывало, что и публика вела себя по-свински. Когда группа вышла на сцену в «Вортекс», это был кошмар. Люди начали очень сильно злиться, потому что ничего не было слышно. Группы выступали на сцене полчаса, а люди были очень агрессивны. После этого все срабатывало, как бомба замедленного действия. Каждая из групп обязательно имела в названии определенный артикль The и дальше что-нибудь еще: «Зэ мошки», «зэ крабы», «зэ члены», «зэ муравьи», «зэ комары».

Ситуация доходила до абсурда. Каждый понедельник и вторник в клуб приходили эти группы. Меня бесило, что группы, которые ты лучше всего запоминал, были самыми ужасными.

Мы составляли список групп, которые заслужили признания.

В их число входили The Heartbreakers. Я думаю, что я был одним из того небольшого числа людей, кто не любил эту группу, потому что они представляли на сцене все то, что существовало за десять лет возникновения панка. Особенно Сандерс и его героиновая зависимость. Когда Сандерс впервые приехал в Соединенное Королевство и начал играть, он чуть ли не упал на сцену лицом вниз. Все прочие группы и девчонки собрались вокруг The Heart-breakers и утащили Сандерса в гримерку. Лайдон был выше всего этого. Он был умнее их всех. Я помню, как однажды он сказал, что любит регги. Тогда все любили регги. Есть фотография Sex Pistols на обложке Record Mirror, сделанная в стиле тедди. И сразу же все завсегдатаи клубов стали одеваться, как тедди, и носить высокие прически. Pistols действительно влияли на людей. Они задавали тенденцию и даже в порванных джинсах и футболках выглядели умными. Джонни Роттен всегда выглядел так, будто только что с постели. Но как бы он ни выглядел, во что бы ни оделся, все это принималось публикой за чистую монету.

РЭМБО: Джон выглядел, как оборванец, но таков был его стиль. Помню как-то раз перед выступлением Джон валялся в кровати, а когда пришла пора идти на сцену, он просто выполз к зрителям в одеяле. Да, он был полностью одет, в обуви и так далее. Встал, в чем был, и пошел выступать.

Ранее я навещал Марка из Гэрроу, и эти визиты напоминали мне гребаного блейдроннеро. Гэрроу был небольшой империей тедди в Западном мире. Там была мужская парикмахерская, которая специализировалась на стрижках и прическах в стиле тедди.

С Марком никогда не было никаких проблем, потому что все его знали, он покупал свою одежду в тех же магазинах, что и мы.

Я помню те времена, когда рабочий класс хотел выбить тебе зубы, а интеллектуалы пытались поднять тебя на новый уровень, и ты просто не мог выиграть эту битву. Но это было весело. Однажды я заснул в чертовом поезде, а когда проснулся, увидел, что вокруг одни тедди-бои. Они сидели напротив меня. Я вышел на Саус Гэрроу. Я был так напуган, что меня жутко тошнило, когда я добрался до дома Марка.

В конце концов Макларен просто на все забил. Sex Pistols в Техасе, господи боже! Было полным абсурдом отправлять их выступать в Рэттлснейк, Аризона, или куда он их там отправлял. Как их только не убили! Они должны были выступить в Нью-Йорке.

Там люди бы оценили их. Нью-Йорк открывал свои ворота всем, но тогда поносить его было модно.

В итоге я посчитал тревожным звоночком момент, когда товарищи Марка, фанаты Shem 69, назвали его позером за то, что он носил одежду из магазина «Секс».

Марко подошел ко мне в баре, полностью разочарованный тем, что называлось панком. Он сказал: «Вот и все, это конец!» Я не думаю, что ему действительно было абсолютно все равно на то, что происходило.

Как только панк исчез, другие группы столкнулись с той же проблемой. Наступил тупик: Sex Pistols нужно было либо развивать музыку, либо забить на все навсегда. Да-да.

МАРКО ПИРРОНИ: У нас был еще один товарищ, который происходил из всей этой команды соулбойз. Вообще все они носили мохеровые джемперы, прозрачные рубашки и джинсы. Все они любили брошки, яркие цвета волос и большое количество пирсинга в ушах. Большинство панков выглядело, как Roxy Music и как Дэвид Боуи. Кроме того, они носили драпированные пиджаки и приталенные пальто. Некоторые из участников групп внезапно выдали коктейль – пятьдесят на пятьдесят: обыденный строгий имидж в сочетании с атрибутами из магазина «Секс». Я не знаю, кто именно это начал, Малкольм или кто-то другой, но это была одна из тех тенденций, которые люди с радостью подхватили.

Когда я впервые стал играть на гитаре дома, я не подходил ни под какие музыкальные жанры. Все, что я хотел играть, – это песня «Rebel-rebel» группы The Velvet Underground. Я начал увлекаться The Velvet Underground в начале 1973, послушав предварительно альбом Transformer Лу Рида, который я купил, потому что на нем были Дэвид Боуи и Мик Ронсон.

Примерно так все было и с альбомом Игги Попа Power. Каждую неделю я читал музыкальную прессу. Они писали о группах Yes, Emerson, Lake & Palmer, Genesis. В начале 1974 года New York Dolls также были интересны публике, потому что выглядели экстравагантно. Их звук тоже повлиял на многие группы, но они совершили непростительную ошибку со своими длинными волосами и обувью на платформе. Поэтому жители Великобритании вычеркнули их из своего списка. Стоило сразу понять, что они были американцами, это было видно по длинным волосам и обуви на платформе.

Когда мне было тринадцать лет и я впервые захотел стать музыкантом, группы чаще всего судили именно по музыкальному таланту. Основными исполнителями, создававшими музыку в семидесятые, были Дэвид Боуи и Roxy Music. Эти исполнители мне нравились. Они были настоящими музыкантами, и я тогда совершенно не надеялся, что смогу с ними сыграть. Так я скитался один, пока не попал по адресу Кингс Роуд, 430. Там я купил свою первую пару ботинок с шипованной подошвой. Именно я тогда был первым, кто сделал свое собственное модное заявление.

Я хотел выглядеть, как Инди Макао, саксофонист Roxy Music. Он носил одежду в стиле пятидесятых. Я не создавал сногсшибательный стиль преднамеренно, но девчонки не могли передо мной устоять. Это было тогда, когда они сами носили блестящие леопардовые шмотки, челки и тени на глазах. Все это произошло со мной не сразу. Я не приходил в магазин «Секс» специально, чтобы купить там какие-то панковые вещи.

Я покупал что-то новое каждую неделю. В 1976 году движение панк было смесью абсолютно всего: было много тедди-боев, рокеров а также всяких фетишей, трансвеститов и прочего.

Хотя это был довольно короткий период времени, он начинался в кругу примерно из ста пятидесяти человек, которые соединили кусочки разных стилей.

Они не тусовались поодиночке, они были группами, которые создали свой стиль.

Истинное влияние Джона Лайдона состояло в том, что, черт возьми, всю одежду надо порвать. Те, кого я встречал, были большими панками, чем я, но было очень много и тех, кто присоединился к этому движению, будучи поклонником Roxy Music, магазина «Секс» или еще чего-то подобного. Почему Sex Pistols? Они стали первыми. Они создали собственную культуру, притянув большое количество людей. Ранее эти люди уже существовали, но они не ассоциировали себя с кем-либо. Я помню, что когда я ходил в магазин «Секс», мне было неловко, однако я пытался со всеми поладить. Я думаю, они любили меня, потому что я был толерантен. Меня никогда не просили покинуть помещение. Помню, случилась там однажды драка. Кто-то включил The Beatles, а еще кто-то начал швырять эту запись по всему магазину и вопить: «Beatles! Beatles! Мы ненавидим чертовых Beatles!» Я подумал:

«О, как здорово! Они ненавидят Beatles, как умно! Я приду назад в колледж и скажу: "Beatles дерьмо!"» Это в то время было то же самое, что сказать «Иисус п****» или нагадить в церкви. Произносить такое вслух было нельзя.

БОБ ГРУЭН: Когда Джон Леннон занимался домашним хозяйством, я часто общался с ним и рассказывал о том, что происходило в Англии. Шон родился в 1975 году, и тогда уже Джон полностью ушел со сцены. Однако ему все еще было интересно знать, что происходит дома. Я дал ему послушать записи Sex Pistols. Он сказал, что это хорошо, и пожелал группе всяческих благ. Это было в 1980 году. Я дал ему видео о Sex Pistols, чтобы он мог посмотреть, кто они такие и кто такие The Clash. Он сказал, что посмотрел эти фильмы на выходных, но я так и не обсудил их с ним. Он держал эту пленку неделю и должен был вернуть мне. Пленка лежала прямо на столе в Дакоте, ожидая меня в тот день, когда Леннона застрелили.

Тогда часто можно было услышать понятие «нацистская одежда», но что конкретно это значило, мало кто знал. Тогда одежда с символами не воспринималась как форма радикалов, это был просто элемент эпатажности, и никакой ассоциации со Второй мировой войной молодежь не проводила. Это был просто образ под названием «Анархия». Рубашки в таком стиле выглядели, как рубашки из концентрационного лагеря, которые окрашивали в полоску. У них вдобавок был круглый ворот и две дыры.

На других рубашках были изображения Ленина, Мао и какие-то слоганы. После этого дизайнеры лепили на тряпку перевернутую свастику, а также закрепляли все это еще каким-нибудь политическим слоганом. Моя майка стоила тридцать пять фунтов, тогда это были очень большие деньги. Я носил эту майку, чтобы раздражать маму и папу. Они держали рестораны, и мне приходилось там работать. Однажды я стащил две рубашки и парочку кожаных брюк у Вивьен. Сид тогда уже дорабатывал в магазине «Секс», он сказал: «Я тебя прикрою, можешь их забрать!» Он дал мне возможность их стащить, но, к сожалению, я надел их на следующую ночь в Раундхаус Эвелин. Вивьен была там, и, поскольку такая пара брюк была единственной на весь зал, конечно, она спалила меня, накричала, и мне пришлось отдать деньги за нее. Она прекрасно знала, что Сид этому способствовал, и не возражала. Даже можно сказать, она отнеслась к этому нормально. Малкольм Макларен был просто помешан на одежде, он знал все об истории мужской одежды, он знал все образы молодежи и все, что носят и носили люди. Однажды он рассказал мне об одном французском аристократе, жившем во времена Французской революции, который был настоящим денди и носил красную помаду на шее. Вся панк-мода пришла именно от таких людей.

БОБ ГРУЭН: Малкольм пытался популяризировать группу New York Dolls, но так и не понял, что они уже создали сенсацию. Все люди думали, что они были открытыми гомосексуалистами, хотя в США в то время никто даже не использовал слово «гей». Гомосексуализм был незаконным, и о нем говорили редко. Все предполагали, что Dolls – это просто принцессы, потому что они ходили в женской одежде и носили помаду. Хотя по факту оказалось, что они и не принцессы вовсе.

В 1976 году, полагаю, я уже был хорошим гитаристом, как Стив Джонс. Выйдя на сцену в тот же год, сначала я почувствовал себя так, будто меня на сцене и нет вовсе. Я как будто провалился в яму. Вся группа просто исчезла. На счет раз-два-три в глазах темнеет. Все, что происходит на сцене, просто сваливается на тебя, и как только у публики заканчиваются стаканы, им приходится бросаться бранью.

Как только Pistols наконец-то сыграли в «Лидс», все подростки и дети в зале почувствовали, что им срочно нужно надеть булавки, порвать одежду и начать плеваться.

Помню, как Джона заплевывали так, что он выглядел как медуза – слюни и слизь летали по всему залу. Волосы у него были зеленые, плюс еще все мокрые от слюны.

Это был панковский метод выражения любви. Сказать «Я люблю тебя» они не могли, равно как и «Мы любим тебя!», поэтому считали нормальным тебя заплевать. Наихудшим местом, где можно было плеваться, оказался «Кройдон Грэйхаунд». Это было огромное место с большим залом, расположенным вверх по лестнице, который вмещал около 1 000 человек. Я играл там с одной группой. Как только мы начали играть, я ощутил, как это чертовски круто. Я никогда не видел ничего подобного в своей жизни. Невозможно это описать, потому что я буквально ощутил себя под душем. Я помню, как на кисть моей руки прилетела зеленая слизь. Это был плевок. Было настолько мерзко, что мне пришлось перестать играть. Слюна попала на струны, но нужно было все это стряхнуть и продолжать дальше.

Слушатели и зрители продолжали плеваться даже тогда, когда я играл в Adam and Dance. Единственная причина, по которой в меня перестали плевать в 1981 году, была в том, что мы играли в театре и там была оркестровая яма между группой и аудиторией, поэтому они не могли до нас доплюнуть, и им, в конце концов, это надоело. Выступавшие с нами группы очень сильно злились из-за того, что в них плевали, поэтому не делайте этого, придурки в зале! Бесполезно. Адам Ант получил конъюктивит из-за плевка в глаз в туре в 1980 году. Именно поэтому он носит повязку на глазу, хотя все думали, что это часть его пиратского образа.

Предполагалось, что я буду участвовать в новой группе, однако она так и не собралась. В ней изначально планировалось пятнадцать участников, но они так и не встретились друг с другом.

Мы не репетировали. Но сама идея образования такой группы стала популярной. Я знаю только двух участников – Сида и Вив Альбертин. У Сида были кое-какие идеи песен, но потом его арестовали после инцидента с разбитым стеклом в «СтоКлаб». Эту чертову бутылку действительно бросил Сид, но я совершенно не помню девушки, которая получила осколок в глаз. Это были две такие каузальности – таинственная девочка, которая получила осколок, а также парень, которому откусили ухо на концерте The Clash.

Я встретил Шейна (Макгоуэна) ночью в поезде. Он тогда сказал мне: «Я тебя раньше видел! Ты ведь на Pistols едешь?»

Я был большим фанатом Pistols, на мне был весь их мерч. У него был пиджак с большими нашивками. Было много людей, которые пытались войти в панк. Они подстригали волосы, где-то находили широкие брюки.

Но на них все еще были те самые пиджаки с нашивками. Шейн был одним из таких людей. Когда я впервые его увидел, мне показалось, что я сплю: я не мог поверить своим глазам. С головы до ног он был одет, как персонаж «Тюремщика». Был такой ТВ-сериал Патрика Гайана. У него были брюки, черная водолазка, шарф, черный пиджак и ботинки-лодочки. Шейн был одним из тех ирландских парней, которых ты можешь увидеть работающими в грязи на стройке в костюме весь день. А на сцене он был одним из самых уродливых.

Были времена, когда тедди-бои появлялись в таких местах, где жили или прятались ирландцы. Битва между тедди и панками продолжалась постоянно. Станция «Хиро Роуд» была лучшим местом для этого. Особенно, когда ты сходил с поезда на платформу. Самые живые воспоминания о тедди-боях у меня связаны с поездами. Всегда нужно было посмотреть, в каком вагоне что творится. Если там какие-нибудь скинхеды, футбольные хулиганы или еще кто-то, то ты для них становился пушечным мясом. Практически все тебя чертовски ненавидели.

Я всегда любил Pistols и The Clash. Обе группы были хороши, и когда они только начинали, я даже не мог определиться, кто сильнее – The Clash или Pistols. Подумав, я решил, что Pistols лучше. Мне также очень нравились Buzzcocks, Siouxsie and the Banshees. New York Dolls появились в середине 1976 года, чтобы сыграть с Roxy Music. Они привезли с собой две вещи – цветные кожаные пиджаки, которые вслед за ними все стали носить, и наркотики.

Лайдон понял, что он был во главе всего. При этом он мог позволить себе остаться в стороне. С самого начала Лайдон был один.

Все, что бы он ни сказал, доходило до людей. И тогда они начинали повторять за ним. Иногда можно было услышать что-то вроде: «Эй, по-моему, ты слишком уж помешался на Лайдоне, он же придурок!» Если ты панк, то все, что тебе кто-либо говорит, ты должен опровергать и поступать с точностью до наоборот. Даже если бы Лайдон предоставил миру самые лучшие записи, он все равно оставался бы тупой телкой.

Предположим, Лайдон скажет прессе: «Мик Джаггер – козел!», и я гарантирую, что появится пятьдесят человек, которые напишут это на своих кожаных пиджаках. Через неделю появится еще пятьдесят человек, которые напишут, что Мик Джаггер не козел. Мне кажется, что лирика God Save the Queen была написана по такому принципу.

Особенно строчка, где говорится, что туристы – это деньги. Или Holidays in the Sun, где ты наблюдаешь за людской печалью. Давайте сразу пройдемся по Комптону и исследуем условия жизни бедных американских челноков.

Сид отчаянно хотел встрять во все то, что могло бы его убить.

Он затеял драку с Бобом Харрисоном в клубе «Спикизи». Боб был диджеем, который проводил вечеринки «Олд Грэй Висл Тест». Сегодня Харрисон полностью противопоставляет себя панку. Он был настоящим хиппи с длинными волосами и бородой и говорил шепотом.

Он ненавидел Roxy Music и New York Dolls. Но ему нравились Little Feat и Рори Гэллэхер. Если Джон был признанной панк-фигурой, то Боб Харрис был признанной фигурой среди интеллектуальных панков, что заставило нас ненавидеть их еще больше. Сид подошел к Харрису в «Спикизи» и пнул его. Я тогда ходил на вечеринки на Нил Стрит, рядом с «Рокси». Как раз когда Сид первый раз присоединился к Pistols. Я был на вечеринке, посвященной открытию магазина одежды Энди Чижовски. Тогда Сид отметелил четырех человек. В их числе был Ниле Стивенсон, менеджер Banshees. Когда я пришел посмотреть на выступление The Clash в Королевский колледж искусств, я снова увидел драку, которую начал Сид. Он бросал бутылки в саппорт-группу Тила Гэнг – какой-то кошмарный коллектив, «разогревавший» The Clash.

Эра Pistols четко дала мне понять, что идеи были куда важнее, чем то, насколько хорошо или плохо ты играешь. Идея была важнее всего. Без панка ничего не возникло бы. Не было бы такого певца как Принс. На его первом альбоме звучит тот же самый барабанный паттерн, что и у Sex Pistols. До Pistols никто никогда не употреблял такое выражение, как «перепродюсированный».

Я об этом просто не думал. Я никогда не видел разницы между продюсированной бандой и «сырой»: у всех команд был один и тот же набор инструментов и аппаратуры: небольшие ударные установки, басовый преамп, одна электрогитара и одна бас-гитара. Узнать группу можно было по бэклайну: у меня всегда были Маршал и Гибсон Лес Пол, и никто не возражал. Ты мог делать на сцене все что угодно, можно было даже обосраться, если очень хотелось. Идеальные картинка и звучание в панке не играли никакой роли.

НОРА: Предполагалось, что хиппи должны быть для всех друзьями. Панки же должны быть со всеми откровенны. Ты запросто мог сказать кому-нибудь «убирайся» или «сдохни». До этого мы все были дипломатичнее.

С тех пор как я знаю Джона, я стала куда более открытой. Мне теперь по барабану, я в лицо говорю людям, что они мне не нравятся, а не хожу вокруг да около.

Панк изменил концепцию общества. Вся классовая система в Англии состояла в том, что ты должен знать свое место. Ты должен жить там, где родился. Я встречала членов королевской семьи. И все они в основном неприятные, отвратительные, злые люди. Таких вы можете встретить где угодно. Это то же, что расизм, когда ты ненавидишь всех, потому что они просто родились не в твоей семье. Королева вовсе не та самая улыбающаяся женщина, она злобная стерва.

КЭРОЛАЙН КУН: Огромное количество женщин, кроме Сьюзи, были такими же фанатами панка. Среди них были Джордан и поэтесса Патти Смит. Мне это нравилось, это было весело.

Я начинала чувствовать в этом силу, приходил баланс. Конечно, мы все еще должны были сражаться то с одним, то другим, но мне это нравилось. Поле для игры расширялось, и это был своеобразный театр рок-н-ролла, но территория рок-н-ролла всегда была меньше и уже, чем территория другой культуры. Женоненавистничество в рок-н-ролле считалось чем-то ненормальным. Оно, конечно, присутствовало, но не было таким же ужасным, как ортодоксальный мир корпораций, который был над нами.

НОРА:Геи появились не из туалетных комнат и гардеробов шестидесятых. Они вышли «на свет» только тогда, когда появился панк. Также и женщины.

Если им что-то нравилось, они не заставляли себя долго ждать. Сегодня движения геев превратились в нечто организованное. Теперь это напоминает вступление в армию.

Я не думаю, что кто-то вообще воспринимал женщин всерьез. Все они были одинаковыми и глупыми. Женщину можно было треснуть, как и парня, который тебя оскорбил или пролил твой напиток. Но это не было каким-то сексистским отношением или попыткой вести себя по-пуритански. Люди просто не придавали этому слишком большого значения. Я думаю, что я могу т******* эту девочку. Ой, как скучно! Это был протест против того, чтобы просто вести себя как джентльмен – напиться, взять какую-нибудь девочку и поиметь. Панки полагали, что у них есть какой-то интеллектуальный уровень. Каждый из них думал, что он обладает достаточным интеллектом, чтобы не опускаться до подобного. Однако были миллионы людей, которые так делали. И панки были лишь частью этих людей.

Большинство ребят жили с родителями, поэтому не было никакой возможности вести себя иначе. Люди не слишком часто сходили со своего пути. Это был протест против того, что ты видел в колледжах, против того, как вели себя там дети. Любовь – это все чушь. Пары создавались и расставались, и было много секса в туалетных кабинках. В основном, все так и происходило. Нужно было найти какой-то способ уйти от этого. Помните знаменитую цитату Л ай дона о том, что секс – это как двухминутное выжимание странных звуков? Это было хорошим описание того, чем занимались многие люди. Все это стало негласным правилом. Были дни, когда я спрашивала себя: «Что ты думаешь о девочках? Какой лучший способ с ними поладить? Может быть, со мной просто что-то не так?»

ДЖОН ЛАЙДОН: На наших концертах начали появляться панк-девочки. Они приходили туда научиться правильно заниматься сексом, а вовсе не почерпнуть какие-то идеи. Все это было неуклюже, очень неприятно, чаще всего – в туалетах. Быстро, впопыхах. Везде оставались пятна. Но это было здорово. Я знаю, что в мире рок-н-ролла все это куда более просчитано и утонченно. Но мы были маленькими детьми и всегда пытались осознать, что нам стоит делать дальше. Мы были любителями. Девушки были для нас чем-то новым. Мы не были старожилами, которые на сцене уже давно и знали, что и как. Нас никто не воспитывал и не учил, и никто из нас не собирался повторять историю.

Я прошел через период, когда секс ничего не стоил. Мыв действительности привлекали девушек определенного типа. Это было ново для нас и очень круто. Ничего подобного со мной больше не происходило.

Когда мы начинали, никто из опытных старых группи не хотел с нами связываться, поэтому появились совершенно новые группи. Это было интересно, это было забавно. Мне очень нравилось поначалу, но затем мне это наскучило, потому что все стало слишком предсказуемо.

ПОЛ КУК: Когда Сид присоединился к Pistols, казалось, что все изменилось. Теперь все стало серьезнее. Их было крайне сложно поймать. Sex Pistols стали думать о том, кем они являются в действительности. До этого была кучка парней, и мне кажется, что Pistols перестали быть настоящей группой после того, как к ним присоединился Сид. Я тоже больше не мог проводить с ними время. Однажды я увидел, как играет Сид, и, скажу вам, он играл дерьмово. Я начинал чувствовать, что группа гниет. После инцидента на Шоу Билла Гранди я потерял интерес, но не держал на них никакой злобы. Я все еще думал, что Pistols хороши. Когда к ним присоединился Сид, я понял, что они пытались заставить его стать нормальным музыкантом, но им так и не удалось. Всем было просто пофиг. Тогда я думал, что они уже все потеряли. Они сыграли только одну новую песню – Holiday in the sun. Присоединение Сида только усугубило отсутствие продуктивности. Я знаю, что это такое, когда тебе нужно продолжать проталкивать группу с одним безнадежным участником, а Сид был безнадежным участником, от которого они не могли избавиться. Они просто не могли его бросить.

Возможно, Малкольм решил, что у него есть выбор, что они могут стать хорошей группой, делать настоящую музыку, и они действительно ее делали. Pistols могли бы просто взять в группу нормального басиста, они потеряли бы совсем чуть-чуть лояльности публики. Они могли бы быть хороши, но рынок требовал от них другого. Они могли бы просто взять и захватить этот мир. Лично я считаю, что у них для этого был потенциал. Но они выбрали второй вариант – оставить Сида, и после этого ничего общего с музыкой у них больше не было. Сид был скандалом. После этого были дикие истории и череда безумных идей Малкольма Макларена типа привлечения Ронни Биггса. Никто не собирался покупать записи чертова Ронни Биггса. Они просто не могли продолжать без Джонни Роттена.

Потом Pistols распались, и это был действительно конец панка.

Я помню, что тогда сидел в автобусном депо в Ватфорде. Распад Sex Pistols был огромным заголовком во всех газетах. Все кончено, и их было некем заменить. Я просто оторопел от происходящего. Помню даже, что пытался больше не носить кожаные пиджаки и не быть панком. Затем, когда пришли Sham 69, a Pistols пропали окончательно, наступил настоящий конец. После этого ни в каких вечеринках больше не было смысла, и стать фанатом The Clash после Pistols было невозможно. Я потерял невинность, и больше меня ничего не впечатляло.

Я послушал первый трек The Clash Give them enough rope, и на этом все. Больше я не покупал никакие их записи и не ходил ни на какие концерты. Чуть позже, в довершение всего, умер Сид.

Любая другая группа, кроме Pistols, в такой ситуации могла бы продолжать как группа и записывать пластинки, но шансы получить интерес публики просто-напросто отсутствовали. Они бы воспринимались как нелепая шутка. Поверьте, так оно и было бы.

ДЭЙВ РАФФИ: Лето 1977 года было довольно веселым, потому что тогда происходили некоторые важные политические события, но едва ли хоть кто-то имел понятие, что именно это было. Тогда проходило мероприятие «Рок против расизма». Они пытались притянуть молодежь на свою сторону и встали на сторону скинхедов. В шестидесятые скинхеды еще были. Они занимались паки-башингом. Я тогда жил в восточной части Лондона и часто видел чернокожих, которые тусовались со скинхедами и тоже занимались паки-башингом вместе с Лейтоном и Форестом Грином. С появлением скинхедов внезапно возникло течение «Рок против расизма». Но панки были изгоями. Даже либеральные музыкальные поклонники, которые любили музыку, говорили: «Я люблю джаз!», «Я люблю рок-н-ролл!», «Я люблю Детройт и Эм Си Файв». Но при этом их очень сильно раздражал панк. Лично мне всегда нравилась музыка чернокожих, регги – отличный жанр. Ты его слушаешь и просто расслабляешься.

Pistols тогда записали хорошие треки. В их эру я переродился. Моя жизнь была весьма сложной. Я рано женился, и у меня родились дети. Тогда я был со своей первой женой, и все было вполне хорошо, правда, совершенно не знали, чем хотим заниматься. Поэтому мы оба жили на пособие по безработице. Затем я пошел на работу в музыкальный магазин на некоторое время, затем решил, что если бы я не стал панком, то, возможно, стал бы музыкантом. В эру Pistols все звучало как «да, да, ты можешь это сделать!» Что касается английского общества, я могу сказать так: если ты бедный мальчик, то ты никому и никогда не докажешь, что ты что-то можешь! Все просто думают, что ты д*****! Никто не будет тебя поощрять. Что касается Sex Pistols, то они на много лет опережали тогдашние реалии. «Нет будущего» – концепция, актуальная больше для настоящего, чем для того времени.

БИЛЛИ АЙДОЛ: Sex Pistols оперировали на самых разных уровнях. Они не были просто какой-то маленькой группой, они смотрели на мир с точки зрения молодости, при этом совершили революцию. Политика шла рука об руку с рок-н-роллом, потому что она была ориентирована на искусство, одежду, стиль, но не на шок. В этом-то и была суть ношения футболок с Карлом Марксом. Это был политический вызов.

Когда я играл в Rats, мы встречали сотни людей, одетых как панк-рокеры. Было круто, потому что ты видел много совершенно гениальных ребят, которые могли стать частью нашего движения.

И им не нужны были деньги, чтобы покупать форму. Они могли использовать свое воображение. На самом деле музыка всех объединяет. В этом смысле панк сделал огромный вклад, хоть это и не признают как что-то важное. Когда образовалась группа Rats, я уже мог играть на барабанах. Это был 1976 год, мы были довольно успешными. Музыка, которую мы играли, получила признание общественности, у нас была отдача от поклонников, хотя в каком-то смысле они нас и упрекали. Вместо того чтобы сказать нам, что у нас крутая музыка, они говорили, что быть поп-звездой грешно.

Если ты пытался быть звездой, тебе просто говорили: «Пошел нахрен!» и ты отвечал: «Пошел нахрен!»

Я помню, что в период панка говорить о сексе было не круто. Когда ты играл, а девчонки приходили посмотреть на тебя, дальше все шло не по тому сценарию, который все воображали. Все было наоборот. Девчонки подходили и говорили: «Вижу, ты играешь в группе, и нам кажется, что ты клевый, поэтому давай займемся сексом!» Группи шестидесятых соревновались с группи семидесятых. Плюс ко всему парни были еще совсем молодые, они не знали, как вести себя с женщинами. Все было не так, как в школах: «Ну что, давай пойдем в кафе или на свидание!»

БОБ ГРУЭН: Джонни Роттен был одиночкой. Его редко можно было застать с какой-нибудь девушкой, в отличие от большинства музыкантов. Он все вокруг считал какой-то чепухой. Он был одиночкой, циничным и злым. На самом деле оказалось, что единственная цель, с которой он находится здесь, – это бесить других людей. Ему это хорошо удавалось. Оглядываясь назад, я понимаю, что когда Pistols отправились в Америку, конец был уже близок. Я не думаю, что кто-то ожидал, что они после этого что-нибудь сделают. Сама идея ехать в Америку казалась абсурдной, но Pistols смогли бы увеличить свои масштабы, если бы отыграли в Нью-Йорке. Их все бы полюбили. Я помню, как я смотрел фильм «Великое рок-н-ролльное надувательство» во время своего первого визита в Нью-Йорк. Его пытались анализировать. Лично я счел этот фильм претенциозным дерьмом, в то время как все пытаются в панке найти какую-то мистерию и загадку.

Иногда я вворачивал в текст нецензурную брань, завуалированную под приличный текст, но ни группа, ни радио этого даже не замечали.

Глава 15

Sex Рistols трек за треком

ПЕРВЫЙ ЭТАП: РАННИЕ ПЕСНИ И ТВОРЧЕСТВО ДРУГИХ ЛЮДЕЙ DID YOU NO WRONG (Я HE СДЕЛАЛ ВАМ НИЧЕГО ПЛОХОГО)

ПОЛ КУК: Эта песня появилась одной из первых. До того как к нам присоединился Джон, мы все еще учились. Нормальная запись появилась в «Вессеке» на стороне Б, там же, где и God Save the Queen.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я изменил текст, потому что мне не нравятся слащавые песни. Это очень хорошо показывает, в каком направлении я двигался.

SEVENTEEN (СЕМНАДЦАТЬ)

КУК: Джон переписал эту песню, потому что не мог прочитать почерк Стива.

ЛАЙДОН: Эта песня называлась «Ленивый дурачок» (Lazy Sod). Это произошло как раз тогда, когда Стив Джонс учился читать и писать. Возможно, к ней приложил свою руку Глен Мэтлок, но я не знаю, каков процент его участия. Песня была написана еще до моего прихода. До того как я пришел, я смеялся над оригинальными словами Стива. Я не мог прочитать вообще ни одного слова в оригинальном тексте. А Стив ничего не мог вспомнить из того, что написал. Текст пестрел чудовищными ошибками. Песня была в стиле: «Плачет серый дождик, это не беда, дождик это просто мертвая вода!»[60] – там были такие строчки. Тогда мы были молоды и маялись от безделья. Все мы переживали эмоции, характерные для каждого семнадцатилетнего подростка.

Ты ленивый, ты не видишь в своей жизни никакого будущего. И тебе все равно. Ты забиваешь на все до того, как начинаешь жить. Все проходят через такой период. К сожалению, очень многие англичане в нем и остаются.

LIAR (ЛЖЕЦ)

ЛАЙДОН: Песня говорит сама за себя. Я считаю, что она объясняет многое.

КУК: Мы никогда особо никому не верили. Это была еще одна песня, написанная с Гленом. Тогда в группе произошла некая гармонизация, которая сработала на пользу.

ЛАЙДОН: Я никогда не мог поладить с Гленом. Однако все-таки в период, когда мы с ним работали, мы отложили все свои разногласия в сторону, и в результате у нас получались хорошие вещи. Мне кажется, что именно наши противоречия помогли создать хорошие песни. А быть хорошими парнями – это второстепенно.

I WANNA BE ME (Я ХОЧУ БЫТЬ СОБОЙ)

КУК: Мы работали над этими песнями в репетиционной студии на улице Денмарк. Это знаменитая музыкальная зона в Лондоне, такой старый закоулок на аллее Тин Пэн. Мы проводили там каждую ночь, репетировали, записывали и сочиняли песни. Репетиционная база была внизу, а жилая комната – наверху. Стив оставался там на долгое время, потому что у него не было места жительства. А Глен, Джон и я то оставались, то уходили.

ЛАЙДОН: К началу июня 1976 года у нас были песни «Did You No Wrong», «No Lip», «Seventeen», «Stepping Stone», «New York», «What You Gonna Do About It», «Submission», «Satellite», «No Feelings», «No Fun», «Substitute», «Pretty Vacant» и «Problems». Даже сейчас, когда мы оглядываемся в прошлое и вспоминаем о том, какими придурками мы были в то время, мы понимаем, что все же были достаточно профессиональны. А потому деньги, конечно же, доставались нам с большим трудом. Даже заработать два шиллинга, отыграв где-нибудь в метро, было целым делом. Большинство денег команды уходило на содержание репетиционной точки.

NO FUN (НЕ СМЕШНО)

ЛАЙДОН: «Не смешно» – это песня, которую я люблю. Мы сделали собственную версию этого трека. Я попросил Стива выучить рифф, что он сделал очень быстро. Пол добавил туда свои партии, и мы сделали трек. Я бубнил и мычал слова, потому что не знал их. В этом весь я, но мне нравится настроение, которое дает эта песня. Мне нравятся ощущения. Другое дело – лирика. Мне кажется, она местами очень сопливая. Хотя название этой песни и полностью соответствует происходившим тогда с нами событиям.

SATELLITE (СПУТНИК)

КУК: Это песня о путешествии по Лондону, когда мы проводили концерты в пригородах.

ЛАЙДОН: Мы выступали во всех пригородах Лондона – например, в Сент-Олбанс. За выступление в Миддлсбро нам заплатили двадцать фунтов. Нам пришлось нанимать грузовик, а на гостиницу мы не могли даже рассчитывать. В одну ночь мы выезжали, отыгрывали и возвращались обратно. Это история о чепухе, дающей достаточно денег, чтобы выжить в течение дня или двух. Мы должны были сделать это. Но именно так и собиралась толпа фанатов Sex Pistols. Они пришли из всех тех забытых богом новых городов – Милтон-Кейнси, Сент-Олбанс. Как бы плохо это ни было, но в городах-спутниках у людей ничего не было. Ни социальной сцены, ничего.

КУК: Мы сыграли эти концерты за пределами Лондона – в Северо-восточном лондонском политехническом институте, Сент-Олбанском колледже искусств и дизайна, Веллинг-Гар-ден-Сити – потому что мы думали, что ужасны, и избегали большой публики. Мы все еще учились играть и чувствовать себя комфортно в группе. Для нас это был шанс уйти от всей суеты и белиберды, творившейся в Лондоне.

ЛАЙДОН: Единственными доступными для концертов тогда были пабы или художественные колледжи. Художественные колледжи в то время не были теми местами, где хоть что-то понимали в музыке. Вас пытались подогнать под стандарты. В Лондоне была полумодная сцена, в которой основное внимание уделялось доктору Филгуду и рок-пабам – тому, чем лично я никогда не хотел быть. Это были, как правило, пожилые люди, которые гораздо лучше владели своими инструментами и играли в peTpo-R&B.

КУК: Была еще одна причина, по которой нам нравилось играть. Еще до концерта вокруг нашего имени возникала шумиха. Это было смешно. Мы были той группой, которая имела отношение к Малкольму, бутику «Секс», мерчу. Мы хотели организовать несколько концертов для себя, собрались как группа и избили друг друга в транспортном фургоне вдали от автомагистрали.

ЛАЙДОН:Друзья Малкольма Макларена никогда не приходили на наши шоу. В то время сам он представлял собой витрину со шмотками, а не человека. Никто из группы не хотел быть частью этого.

NO LIP (НЕ УМНИЧАЙ)

КУК: No lip – кавер-версия песни Дэйва Берри, которая была полностью изменена. Это нервная поп-композиция. Берри был певцом, который считал себя секс-символом. Сделать кавер было идеей Глена.

ЛАЙДОН: Я заменил текст песни на более дерзкий, вот что я сделал. Люди, которые пишут эти песни, не понимают, как легко это сделать. Это так приятно, что ты можешь что-то переделать, и это может получиться даже лучше. Вы даете себе преимущество. Вместо того чтобы быть жертвой в этих песнях, вы превращаете себя в главного героя.

КУК: Это то, что мы пытались сделать со всеми кавер-версиями.

STEPPING STONE (ЗАКЛАДНОЙ КАМЕНЬ)

ЛАЙДОН: Здесь мы на самом деле прокладывали глубины.

Было не так много песен, которые мы могли бы представить публике. Мы просто хотели писать прямолинейные рок-композиции. Многие из этих записей можно было получить в паре маленьких киосков на рынке Сохо, где продавались старые пластинки и прочее. Они были последними людьми – прежде чем превратились в соул-мальчиков и скинхедов – им нужно было попытаться сделать что-нибудь музыкальное в Соединенных Штатах. После этого все, что они делали, – о помпезности и блеске рока. Я был заинтересован в моде. Мы должны были начать где-то в каком-то клубе, который, кстати, оказался неплохим местом для старта.

Это показало, что Pistols были чертовски лучше, чем остальные. Вы должны иметь в виду, что в то время любая настоящая музыка была похожа на Yes и Emerson, Lake & Palmer. Этим ребятам обычно требуется около пятнадцати грузовиков, чтобы перенести свое оборудование и дальше строить из себя музыкальных королей.

Они были мертвым мозгом и не имели энергии. Все, что они делали, было, конечно, для художественного колледжа, ничего для молодежи.

ВТОРОЙ ЭТАП: ЖЕСТКИЕ, ОТРЫВИСТЫЕ ПОЛНОЦЕННЫЕ ПЕСНИ, НАПИСАННЫЕ НАМИ

NO FEELINGS (НЕТ ЧУВСТВ)

ЛАЙДОН: Изначально она появилась из риффа Стива Джонсона. Это сработало по следующему сценарию: однажды ночью у кого-нибудь возникнет идея, а потом все остальные будут эту идею мучать, пока что-нибудь ни придет в голову.

КУК: Стив должен был прийти с риффом, а Джон – писать слова. Мы играли на выезде, и к нам пришла другая идея. Все было так просто.

ЛАЙДОН: У нас закончились идеи для песен – большая проблема. Мы поделились своими мыслями со Стивом – гитарным героем группы, который не мог придумать никаких риффов в тот вечер, – собрать что-то вместе, используя последовательности аккордов А, В, С и D. По мере того как песня «развивалась», она становилась лучше. Цинизм названия и самых простых аккордов – все еще в ней. В этом треке мы сожгли все мосты.

NEW YORK (НЬЮ-ЙОРК)

КУК:У Малкольма была особая симпатия к New York Dolls. Он был очарован ими. Он любил Нью-Йорк и думал, что там здорово. Он был там однажды. Песня New York изначально была риффом Стива, и Джон переделал ее текст, чтобы спровоцировать Малкольма.

До сих пор много говорят о том, что в Нью-Йорке взяла свое начало панк-сцена, а все остальные просто повторили за местными музыкантами. Люди думают, что мы находились под влиянием Америки. Но это не так. Трек стал неким опровержением того, что на нас кто-то повлиял.

ЛАЙДОН: Единственное, что мы знали об этой так называемой нью-йоркской сцене, – то, что нам рассказывал Малкольм. Было трудно ночь за ночью слушать одни и те же старые истории, сценарий в которых менялся лишь слегка. Суть была искажена, все истории напоминали вольно пересказанные мифы. Эта песня – своего рода реакция на это. Раньше было очень интересно играть песню вживую, особенно в Южной Америке. Люди в Лонгхорн Болрум в Техасе придерживались того же мнения, что и мы, в отношении Нью-Йорка. Все, что вышло из Нью-Йорка, было поэтическим и слишком вычурным. Эти люди были намного старше нас и более старомодны.

PRETTY VACANT[61] (МИЛАЯ ПУСТЫШКА)

КУК: Глен считает, что на оригинальный рифф этой песни повлиял трек группы ABBA «SOS». Но я не слышу там никакого влияния. Джон снова изменил текст песни. Речь идет о молодости и том, как люди слоняются без дела.

ЛАЙДОН: Глен был большим поклонником ABBA, и, что забавно, Сид – тоже. Мы избавились от одного поклонника ABBA и привели на его место другого. Однажды Сид подбежал к девушкам из ABBA в аэропорту Стокгольма, чтобы попросить у них автограф. Сид был пьян в дрова и внезапно совершил какой-то неосторожный маневр рукой. Девушки закричали и убежали. Они думали, что на них напали, или, может быть, они думали, что он хочет денег или чего-то еще. Стив сделал звучание песни более жестким, потому что оригинальная гитарная партия была примитивной. Глен хотел, чтобы это звучало гладко, сладко, музыкально. Мой акцент был на слове «Пустышка», в то время как Глен выделял слово «Милая». «Пустышка», «Пустое место» – это я во всем.

И вообще я «Ва-cunt!» Я люблю играть словами и всячески ими манипулировать.

Иногда я вворачивал в текст нецензурную брань, завуалированную под приличный текст, но ни группа, ни радио этого даже не замечали.

ТРЕТИЙ ЭТАП: ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ СПИСОК ПЕСЕН, НАПИСАННЫХ ВМЕСТЕ: БОЛЬШЕ МУЗЫКАЛЬНОСТИ – МЫ БОЛЬШЕ НЕ СТЕСНЯЕМСЯ ТОГО, КАК МЫ СЕБЯ ВЕДЕМ

GOD SAVE THE QUEEN (БОЖЕ, ХРАНИ КОРОЛЕВУ)

КУК: Песня началась с басового рифа Глена. Потом присоединился Стив, и я начал играть. Внезапно Джон пришел с песней God Save the Queen. Мы сначала вообще с трудом поняли, что это такое. Мы не работали над песнями вечность. Они появлялись быстро. Я старался замедлить группу, мол, расслабьтесь, давайте не будем сходить с ума. Большинство людей думают, что панк-песни – трехминутные боевики. Наши песни не быстрые, их можно было даже назвать медленными по сравнению с композициями других групп. Я немного сдерживал всех, особенно Стива. Ему нравилось двигаться на полной скорости, не слишком задумываясь. Иногда работать было очень трудно, потому что все были в перевозбужденном состоянии. Песни изначально могли звучать намного быстрее, чем студийная версия.

ЛАЙДОН: Все было написано за один раз. У меня уже была готовая лирика. Я написал эту песню некоторое время назад, но никогда не использовал ее. Слова не вписывались ни в одну из других мелодий. Я не думал, что они когда-либо будут соответствовать тому стандарту, которого придерживался Глен.

Стив очень быстро подстроился. Пол же подстрекал его с барабанами.

КУК: Эта песня не была написана специально для юбилея королевы. В то время мы даже не знали об этом. Это не было надуманной попыткой шокировать всех. Ни за что. Ни у кого из нас в голове даже не щелкнуло, что приближался ее юбилей. Но вышло так, как вышло.

ЛАЙДОН:У меня было так много споров с Гленом и Стивом. «Где припев? Вы не можете написать такую песню. Это не музыкально». Я легкомысленно отвечал: «Что такое музыкальный?»

EMI (И ЭМ АЙ)

ЛАЙДОН: Я рекомендую эту паршивую звукозаписывающую компанию каждый раз, когда заканчиваются песни. Материал великолепен. Это одна из моих любимых песен. Опять же, записана она не так, как технически должна быть записана песня. Эти треки нарушают многие традиции и стандарты. Разве это не смешно? После роспуска Pistols EMI снова оказываются с ними, пятнадцать лет спустя после нашей совместной работы.

HOLIDAYS IN THE SUN (КАНИКУЛЫ НА СОЛНЦЕ)

КУК: Нам пришлось уехать из Лондона. Малкольм хотел, чтобы мы ненадолго свалили, потому что в то время мы доставляли слишком много хлопот. Мы были сыты по горло отсутствием денег и давлением лондонской общественности. Драки продолжались. Малкольм пытался заключить сделку по поводу нашей группы, и нам не нужно было в этот момент путаться под ногами. Мы отправились в Джерси, а потом провели несколько недель в Берлине. Некоторые люди сравнивали эту песню по звучанию с песней Jam In the City. Но это лишь всеобщая паранойя.

ЛАЙДОН: Мы начали наши «каникулы на солнце» на острове Джерси, но это не сработало. Они выгнали нас. Мы были в Лондоне и чувствовали, что оказались в ловушке. Было мало денег, и мы не могли сбежать. Были ненависть и постоянная угроза насилия. Лучшее, что мы могли сделать, – это направиться в другое место. Берлин с его декадансом был хорошей идеей. Так родилась эта песня. Я люблю Берлин. Я любил эту стену и безумие этого места. Двадцать четыре часа хаотичного веселья. Западный Берлин в то время находился внутри коммунистического государства ГДР. Это была ярмарочная площадь с одним аэропортом и одной автомагистралью, наполненная забитыми, скучными, серыми ублюдками, используемыми в военных целях, ведущими совершенно жалкую жизнь. Они проникли в эту цирковую атмосферу под влиянием Запада. Мне это нравится. Я ощущал эту стену вокруг себя. Это была смехотворно маленькая стена, она казалась абсолютно абсурдной. Вы почувствовали бы этот маршевый дух, если бы взглянули на всю эту мишуру через стену. Вы увидите лишь солдат. Я был на одной из тех трибун, стоящих у стены, и как-то раз показал им два поднятых вверх пальца. Западные немцы сказали мне, что они пристрелят меня и, возможно, раздуют международный инцидент. Я ответил, что именно для этого я и здесь – для инцидента. Для меня это праздник.

MY WAY (МОЙ ПУТЬ)

КУК: Сид занимался тем, что участвовал в фильме «Великое рок-н-ролльное надувательство». В конце концов они сняли его в Париже. В песне об этом не говорится. Для этого трека Стив играл на гитаре. К этому времени Джон покинул группу, и я тоже был от нее отстранен. Я не имел никакой связи с Малкольмом. Он тогда находился в своей поездке, снимая фильм. Стив был вовлечен в фильм намного больше, чем я. Сид был в плохом состоянии, когда мы писали песни Body и Holidays in the Sun. Он практически не занимался написанием песен во время Pistols.

ЛАЙДОН: Разве Сид тогда не лежал с гепатитом в больнице?

Мы все еще приписываем группе написание песен. Мы не имели в виду это дерьмо.

Как только вы начнете разделять людей, когда речь заходит об авторском праве на публикацию, вы больше не группа. Это уже эго, а от него неприятности. Мы наблюдали такое у множества других групп. Развал на пустом месте.

Я начал судебный процесс против Малкольма. Название Sex Pistols было использовано в фильме без моего ведома. Я не собираюсь быть вежливым и настаивать на том, чтобы песня Му Way не была в него включена. Она должна быть включена. Если делаете материал, делайте его качественно.

КУК: Много материала появилось под именем Sex Pistols после того, как Джон ушел, потому что Малкольм пытался срочно собрать фильм. Он был в отчаянии. Использование названия Sex Pistols – это единственный способ собрать деньги.

SILLYTHING (ГЛУПЫШКА)

КУК: «Глупышка» – это то, что Стив и я сделали вместе – и фильм, и песня. Первоначально она называлась «Тупая п****а». Так можно назвать Сида или Малкольма. Песня стала популярной и скандальной уже после того, как мы распались. В этом треке вокалистом был Стив.

ЛАЙДОН: Эта песня понравилась мне, когда я впервые ее услышал, потому что это было действительно забавно. Я был циничным и в этой песне показал, что мальчики чему-то научились за эти годы. Это был такой деликатный подкол. Когда все развалилось, мы действительно вели себя по-дурацки по отношению друг к другу. Silly Thing была всепоглощающей песней, которая должна была иметь серьезный конец. Публика, вероятно, была потрясена тем, как мы видим свое отношение к работе. Аудитория чертовски требовательна к людям, которые им нравятся или не нравятся. Правда всегда подводит их, потому что разрушает их фантазии. Я всегда хотел, чтобы в Sex Pistols не было никакой фантазии. Это было ясно с самого начала. Мы никогда ничего не скрывали. Зачем? Это же глупо.

Пока он плевался кровью в девушку, его кровоточащий нос высох, и он подошел к своему усилителю, разбил бутылку виски и начал делать порезы на груди, чтобы добыть больше крови.

Глава 16

Тур по Америке, январь 1978

ДЖОН ЛАЙДОН: Пока мы находились в дороге, нам платили по 10 долларов в день. Еда была не особо качественной, и все выглядело довольно потрепанным. Мои представления об Америке были красочными. Но то, что произошло в действительности, не соответствовало нашим ожиданиям. Дело не в том, что группу кто-то выбросил на произвол судьбы или заставил играть где-то в Южной Америке. Сан-Франциско находился далеко-далеко в северной части страны, и у нас были большие сомнения по поводу того, стоит ли там выступать. Я очень не хотел этого, потому что думал, что наш пункт назначения расположен где-то слишком далеко на севере. А мы считали, что если когда-нибудь кто-нибудь и воспримет нас серьезно в Америке, то это будут именно жители Южной Америки. Северные террористы уже думали, что все знают, что они самые крутые и все видели, потому двери для Pistols были закрыты. Мне казалась глупой сама затея играть в Нью-Йорке.

Это было бессмысленно, потому что они уже решили, что ненавидят нас и что их группы гораздо лучше, чем наши. Жители Нью-Йорка верили в идею, что Ричард Хэлл изобрел панк. На юге страны к нам отнеслись достаточно враждебно, как, собственно, везде, где мы играли. Но так и должно быть, потому что через такое отношение люди, по крайней мере, начинают думать. Мы не хотели, чтобы нашу группу принимали все, но мы искали понимания. В то время рок-музыка в Америке очень сильно поддавалась влиянию севера. В Южной части страны процветали кантри и вестерн. Немногие группы приезжали сюда с туром. Если к южным коллективам относились так же ужасно, как к нам, то именно с этими людьми нам нужно было выступать.

Мне показалось, что люди, проживающие на юге, достаточно открыты. Все это д*****, которое нам без конца заливали в уши о том, что все южные люди только и делают, что стреляют, – это чушь. Они много ходят на вечеринки, они много пьют, они все делают с избытком, но при этом без насилия. Да, я думаю, что они достаточно жесткие люди, но им совершенно не нужно постоянно это демонстрировать. У южан есть способность сдерживаться, которой я восхищаюсь. Им совершенно не нужно было доказывать, какие они крутые. Они сами выбрали свой мир.

Пятнадцатилетний южный ребенок по уровню развития может сравниться с тридцатипятилетним нью-йоркским стреляным воробьем.

Вся наша идея путешествовать по югу казалось ужасной нашему новому американскому лейблу Warnes Brothers. У них был свой список городов на севере страны, которые мы должны были посетить. Никто не отправлял рок-н-ролльные группы на юг до нас, и мы стремились избегать Нью-Йорка как какого-то заболевания. Мне нравилась эта идея. Она меня очень вдохновляла, поскольку была оригинальной. Это одно из самых главных достижений Малкольма в нашей жизни. «Вас убьют!» Отлично. Надо доказать обратное. Некоторых из нас убили, однако все это и не считалось.

«Они законченные маньяки, которые гоняются друг за другом с оружием!» Окей, хорошо, у нас были маньяки и было оружие, но в нас никто не целился. Была лишь стрельба в воздух.

«Познакомься с моей женой! Эй, дорогой, иди прихвати немножечко фасоли для парней!» Наш водитель был чернокожим, и он постоянно говорил, что в то или иное место лучше не соваться.

Но почему, черт возьми? Наш водитель сильно боялся юга. Он не мог находиться здесь, и думал, что мы вот-вот найдем себе приключения на задницу.

В каком-то смысле он был прав. Если посмотреть, для кого мы играли, то это были ковбои. Это были совершенно не рок-н-ролльные ребята, как ты себе их не представляй. Если ты собираешься погрузить себя в такую атмосферу, будь готов, что тебе придется пройти через все, не так ли? Тебе придется все отыграть и потерпеть фиаско. Британская пресса, однако, смотрела на все это как на войну.

«Сегодня обязательно кто-нибудь умрет!»

Но смерти никогда не было. Кажется, что эти ковбои воспринимали нас как шутку. Если так можно выразиться, мы не пришли сюда, чтобы разрушить их образ жизни или изменить то, что им привычно. Как раз наоборот, мы решили просто внести немного свежести в скучную каждодневную рутину. Люди, которых мы встречали в Америке, были исключительными. Они были дружелюбными, открытыми. Я никогда больше не встречал таких людей. Дальше на юг люди были более консервативными, менее претенциозными, менее индивидуальными и необразованными.

Когда Сид приземлился в Штатах, ему было очень плохо. До того как он прилетел в Сан-Франциско, он прошел небольшое лечение. Честно говоря, туровый автобус Sex Pistols напоминал мобильный госпиталь.

Сид тогда был очень впечатлен байками и байкерами. Для него приобрести пару байкерских ботинок было даже лучше, чем купить себе наркотики.

БОБ ГРУЭН: Это была очень смешная ситуация. Телохранители напоминали вьетнамских ветеринаров с бородами, ножами и ботинками. А наш гастрольный менеджер Ноэль Монк взял и развалил группу. Он просто их боялся. Монк работал на Warner Brothers, и ему необходимо было организовать нам тур по всей стране. Малкольм терзался противоречиями. Ему не нужно было больше ничего, просто иметь журналиста, кричащего на группу и пишущего невероятные истории, в то время Ноэль Монк и Warner Brothers думали, что по традиции группа должна быть вежливой с прессой.

ДЖОН ЛАЙДОН: Малкольм не появился на первом американском концерте группы в Атланте. Я не видел его уже давно, хотя именно он подписал нас на этот провальный тур. Вот почему гнев Сида я направил на Малкольма. Я мог бы все это остановить, но я думал, что все, что мы сделали было справедливо. Мы никогда не знали, что замышляет Малкольм, где он находится и что делает. Он, как обычно, исчезал и рисовался перед кем-нибудь, рассказывая миру, какой он замечательный и какие великие вещи он делает. Однако при этом группе надо было продолжать как-то существовать дальше.

Когда мы зарегистрировались в нашем отеле в Атланте, полицейские остановили нас с Сидом на парковке при попытке выйти в город. Ни Warner Brothers, ни полиция не хотели, чтобы мы выходили, потому что от нас можно было ожидать исключительно проблем. И люди наверняка захотели бы нас линчевать. Но мы позже выяснили, что это неправда. На улицах Атланты происходили более странные вещи, чем все то, что мы делали на сцене.

Мы напились довольно быстро, но все равно продолжили прогулку по Атланте. Там проходила одна гламурная дискотека, на которую пришли люди, одетые в синие джинсы и выглаженные рубашки. Мы задержались здесь не дольше трех минут.

ДЖОН ГРЭЙ: Когда Pistols только начинали выступать, они ходили в клубы в Лондоне, такие как «Сомбреро» на Хай Стрит Кенсингтон. Они даже не понимали, что это были клубы для геев. Это были самые лучшие клубы из всех, какие имелись в Лондоне.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мы искали развлечений и смотрели, как далеко эти развлечения уведут нас. В этом клубе было много трансвеститов. У них был специфический южный акцент. Крутые парни были одеты как женщины, это было странно – они были копиями Джона Уэйна[62] в платьях. Это было весело. В клубе у них были специальные будки, где они смотрели порнофильмы. Это было жесткое порно типа XXX. Едва ли хоть один трансвестит мог предложить тебе м**** за просто так. Меня выкинули, потому что я нассал кому-то в рот. Другие выглядели слишком серьезно. Это было безумие.

Эти будки были очень смешными. Очереди туда были еще смешнее. Нужно было опускать монетки в специальные ящики, чтобы продолжить смотреть фильм, пока какой-нибудь трансвестит будет делать тебе м****.

Ой, ну подождите, разве трансвеститы бывают симпатичными? Если посмотреть на них поближе, то у каждого на лице можно заметить маленькие усики. Меня это едва ли может завести. Сложно вытерпеть что-то подобное.

Сид тусовался с чернокожим трансвеститом. А я ушел с одной крупной девушкой, похожей на корову. На ней была ковбойская шляпа, и ее только что выпустили из тюрьмы.

Она рассказала мне свою печальную историю. Я был изумлен. Такого места мы не видели больше нигде в Америке. Его нельзя ни с чем сравнить. У них было самое мерзкое лазер-шоу, какое я когда-либо видел. Но музыка была потрясающая. Диджеи совершенно ничего не соображали и врубали все подряд – кантри-музыка сочеталась с фанком. Все было противоречиво, и мне это нравилось. Это совсем не то, что вы привыкли думать о юге. Смешно, что отцы и старожилы города сначала допускали весь этот беспредел, а потом проклинали Pistols.

Лондонские клубы невозможно сравнить с этим местом. Англичане очень любят одежду и яркие образы. Но как только речь идет о том, чтобы показать что-то стоящее, они сразу сдуваются.

Один из телохранителей-байкеров, работавших с нами в американском туре, вывез нас за пределы Атланты. Это был гигантский человек с большой бородой имбирно-рыжего цвета, и у него тоже был свой ночной клуб. Его дом был фантастическим и странным. Он жил там в большом трейлере на колесах. Мне это нравилось, потому что, с одной стороны, это было нормально, с другой – нет. Мы всю ночь тусовались, пили, танцевали и играли веселые кантри-песни и песни в стиле вестерн. Я также всю ночь принимал спиды. По дороге обратно в автобусе на следующее утро в районе пяти или шести часов он завез нас в пончиковую просто шутки ради. Наверняка там должны были тусоваться все копы. И да, вот и они. Американские копы всегда и везде одинаковые. Пончики и кофе. Несмотря на наше параноидальное состояние, было очень весело посидеть среди них. Это был первый раз, когда я увидел их, особенно после ночи, когда мы веселились и пели самые разные песни. Это именно то, что мне нужно от Америки. Мне не нужен был рок-н-ролльный клуб, потому что там я снова найду абсолютно такое же старое д*****. Мыс Сидом были очень заинтригованы остановками больших грузовиков и пончиковыми. Тогда Сид не был на героине, в основном потому что к нему не было доступа. Ты встречаешься с любителями кантри, водителями грузовиков, женщинами, подражавшими Долли Партон[63], и переживаешь всю романтику, которую они могли предложить.

Я хотел знать об Америке все. Я не сноб, я могу находиться в составе любой группы и чувствовать себя комфортно, и мне не важно кто это. Пусть это будет даже женщина, которая постоянно говорит о вязании и спицах. Речь идет просто о людях.

Я нахожу это очень интересным. Сид, Пол и Стив не могли понять этого. «Это не рок-н-ролл!» Конечно, это рок-н-ролл. Рок-н-ролл должен относиться ко всем. Люди, которые ограничивают тебя, проклинают за какие-то подобные вещи, просто тебя не знают. Если ты научишься им возражать, все изменится.

Возможно, во мне говорят мои ирландские корни. Например, в ирландских клубах нет такого понятия, как разница поколений. Ты слушаешь то, что исполняют вокруг тебя. Дети бегают кругом, жизнь кипит.

Я никогда не понимал, почему аудитория Sex Pistols непременно должна выглядеть как куча клонов, одетых в порванные рубашки и кожаные пиджаки. Не стоит смотреть на свою аудиторию и говорить им, что и как они должны надевать. Это дурацкий милитаристский подход.

Мы покупали тонны американских сувениров. Посмотрите на фотографии тех времен: кожаные приталенные пальто, ковбойские шляпы и пояса, безрукавные рубашки и ковбойские ботинки. Мы даже узнали, что по шляпам определяется иерархическая принадлежность человека. Сид никогда не носил шляпы, потому что они портят его прическу. Сиду было очень важно выглядеть круто.

Он очень щепетильно относился к своему имиджу. Жаль, что потом к нему прикрепилось клише «любитель пиджаков», именно кожаных пиджаков. И это была не его вина. В американском туре у нас было огромное количество одежды, которую мы выбрасывали после трех носок. Я помню, что мне нравились ковбойские рубашки и вообще вся подобная атрибутика, которую я надевал, посещая разные места.

«Да, мы те самые Sex Pistols!»

(Даже сегодня я продолжаю говорить с этим ужасным кокни-акцентом, помноженным на южный говор.)

Sex Pistols много ходили по магазинам, когда были в Штатах.

Это было очень весело. Мыс Сидом сгребали все, что видели.

Это был Фрибивилль. Даешь несколько автографов и выходишь с товаром на сотни долларов, который затем на полпути выбрасываешь в окно. Мы постоянно дурачились, все это было крайне по-детски. Магазины не возражали. Мы привлекали к ним уймы народа. Мы раздавали автографы и общались. Именно здесь мы встречали больше всего людей. В Атланте был один такой магазин. Он располагался, можно сказать, нигде. Парковка же находилась под землей. Когда мы вошли внутрь, то увидели, что людей там больше, чем на концерте. Это был первый раз, когда я увидел музыкальный магазин, по размерам напоминавший самолет, и он оставил в моем сознании наиболее яркое впечатление об Америке. В Англии у нас были лишь маленькие угловые магазины. Множество стеллажей записей для таких меломанов и коллекционеров, как я и Сид, – все это было для нас настоящим раем.

Мы искали все, что выглядело странно и необычно, все, что было связано с кантри и вестерном.

Вся страна, одетая в вестерн, выглядела куда агрессивнее и суровее, чем Sex Pistols. Особенно женщины. И нам это нравилось.

Тут-то я и встретил женщину по имени Грэнни Роттен. Она сказала, что усыновит меня, потому что я очень крут. Она купила огромный торт. Каждый раз, когда я приезжаю с концертами на юг, она приходит на концерт со всей семьей и приносит торты и прочие сладости.

Мы также нередко встречали евреев-хасидов. Сиду они нравились, потому что у них были крутые шмотки. Они выглядели безумно круто в своих шляпах из шкуры бобров, длинных черных пальто и цепях. Было время, когда Сид тоже захотел так одеваться. Ноони не продали ему одежду, потому как думали, что то, как он будет выглядеть в их нарядах, – крайне неуважительно к их религии.

Казалось, что все в Америке – особенно еда – было огромным, всего было с излишком. Я ничего не мог доесть. Жадные козлы – именно такое впечатление у меня осталось об американцах. Вы расходуете слишком много и просто выкидываете остатки. Трехэтажные гамбургеры. Господи, ими можно накормить армию!

Я ничего не знал об Америке. Я также не знал, чего конкретно мне ждать. Я знал только, что у группы есть проблемы. Я думал, что нам придется терпеть все, стиснув зубы. В течение всего тура я не разговаривал с другими музыкантами, за исключением той последней ночи, которая предвещала конец группы. Стив позвонил мне, и я пошел в его комнату. Мы сели, и он показал мне свой ящик для обуви, полный марихуаны. Мы накурились. Мы должны были обсудить навалившиеся проблемы, но курево было таким хорошим, что все вдруг стало неважным. На следующее утро Пол позвонил Стиву и спросил, почему мы не решили все наши вопросы. Все, что мы тогда сделали, – рассортировали стебельки и листочки.

Я едва ли хоть раз нормально поспал, потому что это была Америка. Не сомкнув глаз, я постоянно смотрел на все, что было вокруг меня, из окна автобуса и любовался мелькавшими огнями. Широта и масштаб Америки никогда не перестанут меня удивлять. Когда ты приезжаешь из такой маленькой страны, как Великобритания, то всегда кажется, что берег где-то недалеко.

БОБ ГРУЭН: Тур проходил спокойно, и мы слушали пленки Дона Летта с регги. Дон был чернокожим растаманским парнем, который знал всех белых панк-рокеров и был их мостиком, соединяющим их с регги. Он сделал самые лучшие пленки, потому что у него был доступ ко всем современным звукам. Особенно даб. Тогда я представления не имел о том, что это за музыка.

Я был удивлен, когда узнал, что любители жесткого звучания, еще могут слушать спиритическую музыку, звучащую как транс. Так мы и ехали под такой саундтрек.

ДЖОН ЛАЙДОН: На один из концертов в Америке к нам прибыли религиозные фанатики. Они держали высоко над собой какой-то баннер, на котором было написано что-то вроде «мир гниет, и нам всем конец!» Неужели? Прозрели наконец-то.

Я пригласил их на концерт, но они не вошли в клуб. Старожилы, родители и деды города, выступали за цензуру. И всем, кто хотел попасть на наш концерт, приходилось пройти через толпу разозленных жителей. Аналогичная акция протеста проходила перед клиникой, где проводили аборты. Как и в Кайфилле религиозные фанатики пугали местное население.

«Мама, можно я, пожалуйста, куплю билет?» Пустота американских концертов потрясает. Но залы на иных выступлениях могут быть просто забиты битком, и это всерьез меня пугало. Даже при наличии охраны концерт на родине кантри-музыки все равно был сложным. На меня смотрели как на дикого индейца. В зале было много мексиканцев, а в Техасе у клуба привязана уйма лошадей.

В Техасе люди катаются на лошадях. Мексиканцы решили, что мы им симпатичны, поэтому они угомонили бесноватых ковбоев, пытавшихся кидаться в нас бутылками. Это была комбинация двух народов, столкнувшихся лицом к лицу на одной территории под крики Pistols. В самой гуще событий, в центре внимания прессы. Ноэль Монк сообщил мне, что первым, кто начал швыряться разными предметами, был английский журналист. Камеры были уже настроены, когда вдруг этот человек решил устроить инсинуацию. Малкольм постоянно спорил с Ноэлем о публичности. Малкольму нужен был британский журналист, а Ноэль был с этим не согласен. По его мнению, журналисты из Британии просто устроят бардак.

Я принимаю любую публичность, хорошую и плохую, но только не ложную. Я могу справиться с этим, если все это настоящее. Если же это чисто шоу-бизнес, то это бессмысленно. Британская пресса любила выдумывать разные вещи. Их заметили за разжиганием инцидентов. Это непростительно. Я звезда. Это моя работа, козел.

БОБ ГРУЭН: Я провел с ними несколько недель в разъездах по Америке, курил, пил пиво, и никто не грузился никакими проблемами. Все смотрели на горизонт и слушали регги. Мы приезжали с концертом в Оклахому, Даллас или еще куда-то, открывали двери, и на нас указывали три или четыре телевизионные камеры. Кто-нибудь просто прочищал горло и сплевывал, а пресса раздувала сенсацию. Я вообще не понимаю, почему такой процесс, как плевание, является новостью.

ДЖОН ЛАЙДОН:В туре Сид вел себя, как непослушный мальчик. Наполовину по той причине, что он был в составе группы, наполовину по той, что он мог в ней делать все, что угодно. Наконец-то у него была аудитория с шокирующим поведением.

Руки в воздухе. Это было так весело. Сида можно было легко водить за нос. Американские звукозаписывающие компании сохраняли дистанцию с группой. Им сказали, что мы можем откусить им головы. Это сильно их пугало. «Вау! У нас тут монстры!»

БОБ ГРУЭН: В Далласе одна девушка, которая была в числе зрителей, постоянно отвешивала Сиду затрещины. Он же в отместку плевался в нее кровью. Это продолжалось первые две песни. В первый день Сид у себя на груди выцарапал надпись: «Почините меня»[64]. Это был крик отчаянья. Он хотел, чтоб ему кто-нибудь дал наркотики. Он надеялся, что какой-нибудь фанат увидит это, а потом придет за кулисы и угостит его, до того как Ноэль его напоит.

Я честно думал, что Сид где-то раздобыл одну из капсул с кровью. Получилось так, что он истекал кровью и улыбался. Пока он плевался кровью в девушку, его кровоточащий нос высох, и он подошел к своему усилителю, разбил бутылку виски и начал делать порезы на груди, чтобы добыть больше крови.

В эту секунду его за руку схватил Ноэль, и Сид устремил взгляд в пол, как глупый провинившийся ребенок. В это время группа на него кричала. Пока он возился с этой бутылкой, он случайно выключил усилитель, что означало, что пока он играл, его не было слышно. Я видел, как это все разозлило Джонни, особенно после того, как Сид стал привлекать все больше внимания. В конце концов я сам зашил рану Сида. Прошло два дня, и она начала гноиться. Тогда-то я и понял, что никто не собирается ему помогать. Раньше я был бойскаутом, поэтому я промыл рану и зашил раны швом-бабочкой. Я сделал это, потому что просто больше не мог на это смотреть.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я поддерживал хорошие отношения с ребятами из Warner Brothers. Боб Регер был великолепен, мне он нравился. Он был очень веселым. Он сразу все понял правильно. Он видел во всем этом элементы юмора и веселья. Он ненавидел Малкольма так же, как и все остальные хорошие люди. Именно его идеей было подписать нас на лейбл Warner. У него было правильное восприятие и чувство рок-н-ролла. Он всегда смеялся.

В молодости он был достаточно крупным, с большим животом.

Все в нем было одновременно и хорошо, и плохо. Когда я был в подавленном состоянии, он внезапно начинал смеяться. Он был единственным, кто действительно смог изменить правила этой игры.

Тогда в Мемфисе мы встретили одну хэви-метал группу, полностью одетую в черное. Тогда это меня весьма поразило и вызвало любопытство. Они были очень хороши, но из-за цветовых предубеждений, царивших на юге, их не жаловали. Аудитория просто не понимала происходящего. Я думал, что это несправедливо. Они были очень хороши, лучше, чем мы. Американские группы практически всегда кажутся старше и тратят больше времени, чтобы овладеть своим искусством. Может быть, именно поэтому американская музыка так популярна.

Я не посещал обитель Элвиса Грэйсленд. Думаю, что там были Пол и Стив. Я же точно не был там, даже когда мы проезжали мимо по пути на концерт. Я специально отвернулся. Мне даже не хотелось на это смотреть. В некоторых книгах пишут, что я любил Элвиса! Боже, да я всегда ненавидел Элвиса Пресли, с раннего детства, и на то у меня были причины! Один мой очень унылый ирландский кузен играл в ирландском военном духовом оркестре. Он был фанатом Элвиса, как-то раз он пришел домой к моим родителям и притащил все эти богом забытые записи Элвиса Пресли в мою комнату, потому что у меня был проигрыватель. Он крутил эти пластинки по восемь часов подряд, и это дерьмо не прекращалось. У меня сформировалось стойкое отвращение к творчеству Элвиса Пресли. Если участник духового оркестра обязательно должен быть фанатом Элвиса Пресли, то это точно не для меня.

Выступление в Америке было для меня возвращением к самым истокам. Толпа была слишком враждебной. Их сознанием на тот момент полностью управляла пресса. Они кричали «вы не такие крутые!» еще до того, как мы вообще начинали играть. Это была очень трудная аудитория. В большинстве случаев мы доказывали обратное, но едва ли песня God Save the Queen что-то значила для американцев. Они, наверное, думали, что мы пели про педиков из Атланты.

Во время нашего тура по Америке Том Форсэйд из High Times преследовал Сида и хотел взять у него интервью. Я же тогда ничего не знал об этом журнале, Форсэйду был нужен скандал, связанный с наркотиками. Они пытались рассказать о целебном воздействии наркотиков. Было сложно удерживать его в стороне от Сида, он преследовал нас от отеля к отелю. Мне казалось любопытным, что он всегда знал, где мы были. Он вечно возникал то тут, то там. Он пытался подкупить Ноэля, чтобы тот начал с ним сотрудничать, но Ноэль не давал ему такой возможности. Однажды был случай, когда мы обнаружили его в комнате Сида. Сид сам его впустил.

Противоречить Сиду было сложно. Он иногда был таким глупым. «Это пресса! – вопил он, – вы рушите мою карьеру!» Ох, Сид! Была небольшая драка на кулаках и парочка разбитых камер, прежде чем мы вытурили его из комнаты.

В первое время Сид вел себя как дикий зверь, который сорвался с цепи. Он всерьез верил в то, что ему нужно быть рок-н-ролльным героем. Его эго раздулось до невероятных размеров, и вдобавок его подстрекала Нэнси. «Ты – звезда, Сид, тебе не нужны эти парни. Этот чертов Джонни Роттен, он – козел!»

Нэнси была ненужным грузом – абсолютно бесполезным в этом туре. Сида очень раздражало, как мы относимся к этому, но это и правда был просто кошмар. Все было просто: если он берет Нэнси, то я беру парочку своих приятелей. Но Сид этого не хотел, потому что эти ребята были жестокими по отношению к Нэнси. Большие парни, борцы. Они любили применять физическую силу. Нэнси была настоящим хоррор-фрик шоу и просто вымаливала, чтобы ей двинули. И многие из нас, в том числе и я, периодически пытались ей двинуть, потому что она действительно напрашивалась.

«Не бей ее! – верещал Сид. – Ты не должен!»

А ты думал, парень, что я буду мириться с этим?

Я не могу терпеть, когда люди вокруг меня трындят, пока я пишу песни. Мне для этого нужна абсолютная тишина. Сид обычно очень злился, когда видел, как я работаю в автобусе.

«Что ты там пишешь?» – галдел он.

Когда я показал Сиду, Полу и Стиву лирику на трек Religion, то они все хором сказали: «Ух, ты!» Пришла пора начинать исполнять что-то более серьезное. Ранее Sex Pistols никогда не поднимали эти темы. Я пытался вовлечь Стива и Пола. Как-то раз нам пришлось слишком долго ждать начала концерта в Сан-Антонио, поскольку мы приехали рано. Я хотел, чтобы они послушали мои наработки, но они ни при каких обстоятельствах не хотели этого делать. Я знал, что со Стивом и Полом все кончено. Мы так больше и не разговаривали друг с другом с того момента, потому что они улетели с Малкольмом в Рио, а я остался в автобусе с Сидом, Hell's Angels и парочкой журналистов.

В туре я часто заболевал, но американский автобус Pistols был достаточно большим, чтобы можно было отлежаться в сторонке, хотя никакого порядка и дисциплины там не было. Я выпивал много накануне концерта и практически не ел, потому что выступал поздно ночью. Еды постоянно не было или было мало, мы вечно оставались без единого пенни на продукты, а вот выпивка поставлялась бесплатно местным промоутером. Я просто вымотался.

Но с Pistols жаловаться и причитать бесполезно, потому что всем было пофигу. Я все больше и больше заболевал.

Однажды я сплюнул кровью и вдруг подумал: «Черт, это рак?» Потом у меня началось носовое кровотечение. Позже оказалось, что так на меня влияет вентиляция и кондиционирование воздуха.

Когда я впервые посетил Америку, я не понимал, почему ночь за ночью мое горло пересыхало и связки страдали. До сих пор я не могу нормально дышать в помещении с кондиционером, даже во время коротких перелетов. Я начинаю охреневать через тридцать минут.

Откровенно говоря, чем бы я ни болел в туре по Америке, мое заболевание – фигня по сравнению с тем, что происходило с Сидом. Он просто превращался в мясо. Я едва ли мог позволить себе начать причитать, что у меня болит горло. Даже в ужасном состоянии я не мог себе этого позволить.

Но однажды я дошел до ручки и сказал: «Эй, ребята, я умираю с голоду, может мне кто-нибудь дать поесть?» В Америке у меня никогда не было больше десяти долларов. Все, что у меня было, – это деньги, которые я взял с собой из Британии. Деньги в этом туре вовсе не текли рекой. За концерты платили мало. Мы должны были получать больше за те толпы людей, которые приходили на наши шоу. Шумиха вокруг нас была раздута покруче, чем вокруг Rolling Stones. Я тогда делил обложку передового журнала Rolling Stone с Уилли Нельсоном, и вот я сижу здесь без денег, голодный, застрявший в автобусе, с обезвоживанием. Сиду тогда было уже плевать. Нескольких кружек пива ему было достаточно, чтобы продержаться. Мы много веселились во время остановок и привалов и много болтали. Даже охрана из Angels ужасалась нашему поведению. В основном, отжигал Сид. Он любил подкатывать к подружкам своих приятелей-водителей грузовиков в больших ковбойских шляпах. Эти подружки были копией Долли Партон.

Помните, что пятнадцать лет назад и сегодня мы – две разные культуры. Сид и я сидели среди всех этих людей, и они были в шоке, потому что не знали, откуда мы приехали, и не понимали, почему мы так выглядим. Тогда в Америке никого вроде нас просто не было, особенно на станциях грузовиков.

Иногда у нас случались драки с безумными водителями. Они становились в позу и кричали: «Мне кажется, ты обидел мою жену!» Сид, конечно, ничего такого не имел в виду, он был прост, как апельсин: «Нет, я ее не обижал, извините, если вам так показалось!» Обычно Сид ляпал что-то вроде: «По-моему, у нее дурацкий парик!» Сид относился к этому просто как к моде. Он не понимал и не знал, что эти люди жили и умирали ради своих причесок. Как и сам Сид.

БОБ ГРУЭН: Половину пути мы ехали на автобусе, и Ноэль не разрешал группе выходить. Если нас, скажем, притаскивали на заправку или станцию, Ноэль сам шел в кафе и приносил меню. Что можно еще заказать на остановке, кроме гамбургеров? Зачем это меню? Он притаскивал жирные бургеры в автобус, а мы ели их по пути. Однажды утром Ноэль спал, а мы пошли в ресторан. Мы вышли из автобуса, я взял с собой Сида, и мы заказали с ним два гамбургера и стейк. Рядом сидел ковбой со своей женой и ребенком. Он узнал Сида и пригласил нас за свой стол. Он сказал что-то о том, что Сид злой, и потушил сигарету о собственную руку. Сид, который в этот момент ел яйца и стейк, взял нож, порезал руку и кровью полил этот стейк. Ковбой взял жену, ребенка и ушел.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я слушал регги еще задолго до Pistols, но Дон Леттс расширил мое представление об этой музыке в десять раз, после того как взял эти пластинки в тур по Америке.

Это был грув, под который мы путешествовали по югу. Только эта музыка играла у нас в автобусе. Если Полу и Стиву что-то не нравилось, то они должны были сказать об этом. Я бы все равно слушал эту музыку. Им нравился лишь гребаный Игги Поп и The Stooges, а также New York Dolls. Я слышал это все тысячу раз. Теперь Пол увлекается регги – пятнадцать лет спустя. Сиду нравились басовые партии в этой музыке. Играть регги ему было куда проще.

Ноэль Монк просто делал свою работу, когда речь шла о том, чтобы защищать группу. Ему приходилось постоянно бороться с невероятным бардаком. Он не понимал нас, а нам был непонятен американский подход.

Он был очень напряжен и постоянно думал, что нас убьют. Его работа в том и состояла, чтобы нас не убили. Он пытался менять маршруты, в основном по той причине, что за нами всюду следовала пресса, особенно британская.

Они разнюхивали все, что можно, чтобы раздуть скандал, а когда ничего не находили, придумывали сами. Это могло привести нас к тюрьме, а в тюрьму нам вовсе не хотелось. Мне совсем не хотелось оказаться в «Мистере Биг» в Техасе. Не в этом была идея моего рая. В общем, нам была нужна такая защита, как Ноэль.

БОБ ГРУЭН: Ноэль часто мог изменить ситуацию вокруг нас.

У нас был полный список тех мест, где автобус должен был остановиться и где у нас были забронированы комнаты. Однако Ноэль внезапно все менял, после чего отвозил нас в какие-то зачуханные мотели. Автобус он ставил позади мотеля, он постоянно нас прятал, никто не знал, где именно мы находились. Так он делал свою работу. Было скучно, потому что мы постоянно были одиноки.

Наш водитель вовсе не был в восторге от тех мест, через которые ему приходилось проезжать. Он часто отказывался: «Я совсем не хочу тащить свою задницу туда!»

Сид думал, что это очень смешно. Он постоянно предлагал свою кандидатуру, чтобы посидеть рядом с водителем. Сид понятия не имел о расизме, который творился на юге. Он видел фильмы Джона Вэйна, и ему этого было достаточно. Я не думаю, что Сид хотя бы раз в своей жизни сталкивался с ненавистью, а даже если и сталкивался, то не обращал на это внимания. У него были весьма смутные представления об окружающем мире. Он судил по отдельным личностям и воспринимал их исключительно вне группы. Он никогда не посещал массовые мероприятия и футбольные матчи. У него даже не было элементарного уличного образования, при котором тебе рассказывают, как сделать так, чтобы тебе не прилетело по голове.

БОБ ГРУЭН: Джонни был более серьезен, тогда как Сид не имел ни малейшего понятия ни о чем. У него в жизни все происходило слишком быстро. Он не знал, чем ему заниматься, кроме как кайфовать с Нэнси. Она была единственным настоящим чувством в его жизни, но она тогда находилась в Англии. Они разговаривали по телефону крайне редко. Большую часть тура Сид проводил под наркотой, заболевал на несколько дней, а потом выпивал шнапс с перечной мятой, который наливал в коробку из-под конфет. Отвратительно. Можно было как-то смешивать напитки, но Сид без конца пил вонючий, сладкий ликер из бутылки.

ДЖОН ЛАЙДОН:Сид был наивен, но остроумен. Отличный парень, но наркотики превратили его в очень неприятного персонажа. Но балаболить о его похмельях смысла нет. Любая зависимость – это самоистязание и медленное самоубийство.

До наркотиков Сид был замечательным парнем. Он мог выбесить и довести до ручки кого угодно. Он хорошо умел взаимодействовать с людьми. Он знал их слабости. Стив Джонс тоже может быть таким. Если Стив заведется, он легко может кого-нибудь убить. В этом смысле Pistols были абсолютно прямолинейной группой. Сарказм получался у нас очень хорошо. Думаю, что это качество говорит само за себя. Пол обычно оставался тихим и не понимал, какое удовольствие мы получали от того, чтобы цеплять людей. В культуре чернокожих в Америке до сих пор распространены саркастические подколы, и кто лучше всех выдаст саркастическую строчку, тот и победитель.

Та же игра продолжалась в кругу Sex Pistols. Иногда до нашего отбытия в Америку это переходило все мыслимые границы. Отсутствие концертов в Англии сделало свое дело. Все закончилось капитальным развалом группы. Мы пали духом, потому что единственное, что мы хорошо делали в этой жизни, – это выступали на сцене. Это вопрос единства, а если вы заберете это у группы, участники начнут отделяться друг от друга, станут подозрительными, грубыми, агрессивными. Потому что ничего другого им больше не остается. Наше сознание блуждало, потому что нам нечем было заняться.

Мы едва ли могли спокойно выйти на улицу и как-то пообщаться с людьми, потому что враждебность британцев по отношению к нам просто зашкаливала. Все стало невыносимым.

Как можно запереть четырех человек в одной комнате и ожидать, что они ничего не сделают?

Что еще им остается, кроме как превратиться в дерьмо? Хороший менеджер придумал бы нам занятие, подтолкнул бы нас к записи альбома либо отпустил в творческий отпуск. Малкольм же никогда не говорил нам, что он делает, поэтому мы постоянно ощущали, как нами манипулируют, и нас это откровенно задолбало. Какой смысл репетировать, если у тебя нет никаких планов и долгосрочных перспектив?

Ни у меня, ни у Сида не было шанса пообщаться с Малкольмом в дороге. Он не видел меня, а я не видел его. У Пола и Стива ситуация была другая. И это раздражало как меня, так и Сида. Мы чувствовали себя отчужденными, и я не видел, как именно и почему

Малкольм допустил подобную ситуацию. Он просто забрал Стива и Пола в Рио. Это был неверный шаг, но ни у кого не хватило ума как-то этому воспрепятствовать.

СТИВ ДЖОНС: Джон был более обеспокоен, потому что он не доверял Макларену. Я ему не возражал. Мне вообще было по барабану. Все, что я получал в тот момент, было много лучше того, что у меня было до этого. Я не задавал вопросов даже тогда, когда чувствовал, что нас обманывали. Настоящий музыкант всегда в таком положении, что его мозг просто не подключается. Это происходило многие годы с Литтл Ричардом и прочими парнями из пятидесятых. Как и большинство музыкантов, они молча ставили свою подпись на той бумажке, которую им совали. Я не думаю, что рок-н-ролльщики что-то понимают в бизнесе.

ДЖОН ЛАЙДОН: На первых этапах нашего американского тура люди из Warner Brothers пришли на наш концерт, и я четко помню, как один из них сказал: «Ничего особенного в вас нет. Вы всего лишь подражаете Роду Стюарту!» Тогда-то Малкольм и начал считать, что мы – Род Стюарт. Он говорил мне, что у меня такая же прическа, как у него. У меня не укладывается в голове, как именно и почему он так решил. Если люди хотят быть мерзкими, то они видят только то, что хотят видеть.

Если бы хоть один раз он сел и обсудил с нами все, что происходило, все могло бы проясниться. Если уж мы должны были разойтись по разным дорогам, то нужно было сделать это как положено, а не ставить нас в такое положение, при котором мы друг друга ненавидели. С его стороны было слишком трусливо убежать, когда все накалилось до предела. Я не понимаю этого и по сей день. Может быть, он просто не мог нам возражать. Он мог сказать это Полу и Стиву. Пока Сид был под наркотой, он плыл по течению. Сид тогда чертовски ненавидел Малкольма. Он хотел просто его прикончить.

У Малкольма во время нашего тура по Америке возникла еще одна тупая идея – позвонить Чарльзу Мэнсону[65]. Какая прекрасная мысль! Он хотел, чтобы Мэнсон самолично снялся в его фильме, или, что еще хуже, чтобы следующую пластинку мы записали в тюрьме.

В этом была непроходимая тупость Малкольма. Нонсенс, чушь, бред, настолько, насколько это возможно, далекий от реальности.

Малкольм везде ходил с Полом и Стивом. Я оставался в автобусе с Сидом и командой Hell's Angels. Сиду очень нравилось, как вели себя байкеры. «Мы такие крутые, – лили они ему в уши. – Мы одеваемся как хотим и носим какие угодно цвета!» Сид слушал их с вытаращенными глазами. На следующей остановке Сид, конечно же, покупал пару байкерских ботинок, чтобы быть на них похожими. Кожаную куртку он уже носил. Сида вообще было легко впечатлить всякой белибердой.

Где наши гребаные деньги? Почему у нас нет комнаты в отеле? Почему мы не летаем на самолете? Мне пришлось взять автобус, потому что Сид никогда в жизни никуда бы не поехал с Малкольмом, и проблемы Сида взвалились на мою спину. Но все было хорошо, потому что Сид был моим товарищем. Малкольм не знал, как иметь дело с людьми. Он был хорош только тогда, когда его слушали, раскрыв рот. В других случаях он просто закатывал истерику и убегал, как избалованная, мстительная маленькая школьница.

ПОЛ КУК: Разрыв был непростым решением, и особенно хорошо я понимаю это сейчас. Наша последняя встреча с группой прошла просто ужасно. Джон уже тогда собирался ехать в отель. Малкольм был на него очень зол, и мы со Стивом тоже. Когда Джон появился в «Миако», Стив и я находились в комнате у Малкольма и рассказывали ему, насколько мы злы. Я не знаю, что произошло между Джоном и Малкольмом относительно путешествия в Рио. Но Джон не хотел ехать, а нам со Стивом просто требовался перерыв, потому что нам еще предстоял тур в Швецию. Мы никак не могли взять с собой Сида в том состоянии, в котором он был. Однако мы думали, что, слетав в Рио, мы отдохнем, наберемся сил и расслабимся. Я лучше бы поехал туда, чем обратно в Англию или Швецию, или остался в Америке.

Малкольм, Стив и я спустились на ресепшен отеля, и Джон был там. Стив сказал Джону: «Это уже слишком. Ситуация накаляется, и мы больше не можем на это смотреть. Все рушится!» Я сказал, что согласен с ним. Надо отдать должное Джону, он попытался удержать все, что происходило. Он сказал нам, что мы глупы и должны избавиться от Малкольма. Мы же ответили, что не считаем это выходом из ситуации. Но в конце оказалось, что Джон был прав.

ДЖОН ЛАЙДОН: Когда я прибыл в отель «Миако» в Сан-Франциско, никто, кроме Джо Ственсона, ничего не сказал мне про отель. Малкольм не выходил из комнаты, и не хотел со мной общаться. Я не знаю, где в этот момент был Сид. Никто из людей Малкольма со мной не разговаривал, поэтому я ничего не знал. У меня не было комнаты в отеле «Миако», и никто, кто знал хоть что-то, не проронил ни слова. У меня не было в распоряжении билета на самолет. Когда я позвонил на лейбл Warner Brothers, они меня не узнали, выяснилось, что они уверены, что я вернулся в Лондон. Звукозаписывающие компании, в основном, общаются с менеджерами. Они никогда самостоятельно не совершают никаких шагов. Если посмотреть на это с точки зрения здравого смысла, то это разумно. Секретарь на другом конце провода просто рассмеялась: «А, ну да, конечно! Джонни Роттен звонит. Ха-ха-ха! Как будто Джонни Роттен умеет пользоваться телефоном!»

Я тогда подумал:

«О Боже, нет!

Сид не мог ее убить, особенно если учесть, как сильно он был ею очарован!» Даже то, что он сидел на героине, не означало для меня, что он был способен на убийство.

Глава 17

День сурка 1979

ДЖОН ЛАЙДОН: После того, как я вернулся в Лондон из Америки, Вивьен Вествуд распылила на витрине своего магазина надпись «Джон – г**** Папу». Это должно было меня обидеть. Глупая корова. Опять она не врубилась. Мне было плевать, глупая сука.

После шестидесятых некоторые думали, что их больше ничто не сможет удивить. Они были очень молоды. Но нынешний урожай групп, особенно британских, абсолютно непродуктивный. В них нет смелости. Все они молоды, скучны и сыты по горло своей жизнью. Они не могут внести даже малюсеньких изменений, каких-то инноваций. Они просто подстраиваются под систему – это удачный диско-ритм. Это очень грустно. Как бы я ни ненавидел хэви-метал, я предпочитаю его другим стилям. Разве тяжелый метал – это не шутка? Длинные вьющиеся волосы, на мой взгляд, шутка, да еще и весьма саркастическая.

После Pistols термин NewWave («Новая Волна») стал началом конца! Представители этого течения – Элвис Костелло, Джо Джексон и Том Робинсон. Журналисты опять поняли все неправильно и придумали этот термин. В первый раз, когда я услышал словосочетание «Новая Волна», меня затошнило и у меня разболелся живот. Если вы соглашаетесь принять нечто эфемерное, вы, безусловно, не заслуживаете того, чтобы слушать мои записи.

Я был бы потрясен, если бы моя аудитория внезапно обозвала меня «волной». Я не хочу этого, пусть они на своей волне катятся к чертям. Современная Новая Романтика. «Новая Волна» превратилась в дискотеку. Делать нефиг. Мягкое, безвольное направление без признаков жизни.

Sex Pistols не имели никакого отношения к «Новой Волне».

И они также не имели никакого отношения к группам, которые провозгласили себя «Новой Волной». Точно так же, как мы не имели отношения к панк-группам. Мне всегда хотелось держаться от них подальше.

Они были лишь подражателями, которые пытались запрыгнуть в наш вагон, стараясь скопировать нас, чтобы заработать много-много долларов и легкую жизнь. Они все до единого желали быть звездами.

Я хотел работать с Сидом дальше в Лондоне после распада Pistols, потому что он сказал мне, что все обдумал. Ему надоели Малкольм, Пол и Стив. Я тогда также работал с Брэнсоном на лейбле Virgin, пытаясь помочь ему подписать кое-какие регги-группы, что очень злило Сида. Я подумал, что это сработает, поэтому предложил Сиду поработать вместе. Я предложил ему прийти ко мне домой в Гантер Гров, только при условии, что он не притащит с собой Нэнси, однако он ее все же привел. Нэнси тогда вызвалась быть менеджером Сида. Их эго так зашкаливало, что мне все это стало напоминать сатирический рок-н-ролльный фильм Spinal Тар.

Нэнси тут же начала ныть: «Сид – звезда, и в любой группе он должен быть фронтментом. Бас – это не его, он вокалист!»

«Ну хорошо, – сказал я. – Тогда кем я буду в этой группе?»

«Ты можешь играть на барабанах!»

«Да неужели, дорогая?» Мне пришлось указать Нэнси на то, кто написал все песни. «Твои песни полная хрень, – парировала Нэнси. – Сид может написать лучше!» «Но почему-то он до сих пор этого не сделал!» – возразил я.

Это продолжалось, пока я не начал сходить с ума. На этом все кончилось, и я больше не мог с этим справляться. Я больше не хотел иметь дела с ними обоими. Потом Сид и Нэнси захотели занять у меня денег. Это стало пределом. Я приказал им, чтобы они катились к чертям из моего дома. И сказал Сиду: «Покаты с ней, не показывайся мне больше на глаза!»

Им нужны были деньги на наркотики, поэтому я послал их подальше. Три дня спустя они вернулись поздно ночью, крича и долбя в дверь ногами. Они хотели взять у меня денег. Опять. Срочно.

Я открыл окно на втором этаже и сказал им, что не дам им денег, и они могут катиться к черту. «Валите, – крикнул я им. – У вас денег столько же, сколько у меня!»

Один из моих товарищей в этот момент находился у меня дома. Он вышел с топором, и Сид и Нэнси убежали, но вернулись через двадцать минут и опять начали ныть. Тогда я вышел сам, и мы гавкались всю ночь. Они отчаянно хотели получить деньги, а я сказал, что не собираюсь спонсировать их дурные привычки. И у меня все равно не было столько, сколько им нужно. Это все разрушало Сида, а потому я, конечно же, не собирался платить за это. После этого Сид и Нэнси укатили в Нью-Йорк.

Да, Сид был моим товарищем, и я всерьез думал о том, чтобы возродить группу с ним после распада Pistols. Я даже дал ему возможность поработать над несколькими идеями, потому что на протяжении всего тура по Америке я писал. В своем сознании я уже записал первый альбом для группы Public Image Ltd. Я уже написал три песни, Religion и еще парочку. Я спросил Сида, хочет ли он принять участие в этом. Я сказал ему, что это будет абсолютно другое направление, которое ему изначально нравилось. Я был готов сделать что угодно, лишь бы вырваться из ловушки, в которой мы оказались. Когда Сид был вдали от Нэнси, он был другим человеком. Но как только мы вернулись в Лондон, снова появилась эта корова, да еще и в качестве менеджера. Все пошло не так, как планировалось, Нэнси постоянно говорила что-то плохое о других людях. Я думаю, Сид написал песню Му Way ради денег. Согласно тому, что говорит Джульен Темпл, Сид пытался досадить Малкольму при каждом удобном случае.

ДЖУЛИЕН ТЕМПЛ: Что касается отношений Сида и Малкольма, когда мы записывали Му Way в Париже, мы с Буги ходили на студию каждую ночь и возвращались только для того, чтобы сообщить Малкольму, что парень просто не хочет писать песню. Все время на студии Сид проводил в попытках научиться играть на басу. Мы возвращались и говорили Малкольму, что потратили деньги на очередную ночь впустую.

Когда на следующее утро мы пришли с той же новостью, Малкольм был еще в кровати. В конце концов, ему это надоело. Он взял трубку, набрал номер Сида и начал кричать о том, какой тот бесполезный кусок дерьма.

В это время Сид передал телефон Нэнси, и пока Малкольм продолжал свой визг, внезапно дверь восемнадцатого века в его комнату слетела с петель и Сид ворвался в помещение, весь в свастиках и в байкерских ботинках. Он схватил Малкольма и начал его дубасить.

Затем Сид побежал по коридору за голым Малкольмом, чтобы выбить из него все дерьмо. Древние лестничные пролеты начали ходить ходуном, и тогда портье закричал: «Господа, господа, прекратите!»

ДЖОН ЛАЙДОН: Джерри Нолан, последний барабанщик New York Dolls, солгал, что давал мне героин. Он был янки, прости Господи. Врать – их неотъемлемая черта. Я попробовал героин только раз, и это было годами раньше появления Pistols. Тогда я заболел, это был ужас. Ничего веселого в героине нет, и я не понимаю, почему дураки говорят что-то вроде: «В первый раз всегда так!» Нафига тогда пробовать второй и третий разы? Кому нужно постоянное состояние ломки и похмелья? Конечно, лондонская сцена в семидесятые отнюдь не отличалась отсутствием наркотиков. Панки употребляли сульфат амфетамина, а вот марихуана и другие виды наркотиков тогда не использовались. Говорить, что героин притащил в Лондон Джонни Сандерс, очень наивно. Героин всегда там был. Эрик Клэптон сидел на нем долго и плотно. Но Сандерс действительно внедрил героин в панк, хотя тогда этот жанр был абсолютно антигероиновым. Он заинтриговал многих глупцов, верящих в сказочную жизнь Нью-Йорка. Сид был одним из главных «верующих».

Сид не понимал, что все это – просто хаос и имидж. По его мнению, именно так жили все американские рок-звезды – утром, днем и вечером. Он думал, что и спят они в туфлях на каблуках.

Я так не считаю, Сид. «Они завтракают абсолютно голые!» Фигня это, Сидди. Это просто имидж. Забей.

«Вечно ты все портишь!» – таково было его отношение к моим словам.

БОБ ГРУЭН: Малкольм дал Сиду и Нэнси десять тысяч фунтов, чтобы они приехали в Нью-Йорк. Я видел их у Макса, когда они только прибыли. Сид был в ступоре со стаканом в руке и соломинкой во рту. Нэнси внезапно забрала пустой стакан и дала ему полный. В эту минуту она спросила: «Одолжи нам десять баксов. Нам надо вернуться обратно в отель!»

Она вытащила огромную пачку денег, десять тысяч фунтов все по купюре в десять фунтов. Но в Нью-Йорке фунты не принимают, поэтому я дал им десять баксов.

ДЖОН ЛАЙДОН: Нэнси Спанджен, которой было всего двадцать лет, была зарезана охотничьим ножом в Нью-Йорке в октябре 1978 года. Это был отвратительный период, и я был чертовски зол на Сида – но потом я узнал, что его обвиняют в ее убийстве. Тюрьма «Рикере Айлэнд» – вот что могло его ждать.

Я тогда подумал: «О Боже, нет! Сид не мог ее убить, особенно если учесть, как сильно он был ею очарован!» Даже то, что он сидел на героине, не означало для меня, что он был способен на убийство. Я тогда часто обращался к прессе, потому что хотел ему помочь.

Вся эта история превратилась в гребаный цирк, поэтому я очень хотел разложить ситуацию по полкам.

БОБ ГРУЭН: Я все еще не верю, что Сид сделал это. Я не думаю, что он вообще планировал что-то подобное. Во-первых, он был нытиком. Он не был порочным или злым – это был лишь его образ. Он мне столько говорил про Нэнси, и на основании этого я не могу считать его убийцей. Мне кажется, что кто-то пришел и убил ее. Видите ли, это Нью-Йорк, там было огромное количество плохих людей, особенно в отеле «Челси». С другой стороны, Нэнси часто причитала, что хочет совершить самоубийство, может быть, он это сделал по ее просьбе. Что-то типа: «Эй, возьми нож!»

Но он не мог осознанно ее убить!

КРИССИ ХАЙНД: Честно говоря, на тот момент меня не удивило бы даже то, что он ее убил, настолько отвратительной она была. Когда она начинала причитать, это было выше того, что могло вынести человеческое сознание.

ДЖОН ЛАЙДОН: Сид отправил мне сообщение через Джо Стивенса, когда сидел в тюрьме. Он хотел со мной поговорить, а я пытался добыть для него адвоката. Но поговорить с ним мне так и не удалось. Малкольм и мать Сида пресекли все переговоры. Я не мог связаться с ним напрямую, без посредничества кого-либо из них. Я был в Лондоне, они – в Нью-Йорке, поэтому лететь не было смысла, мне бы все равно не дали с ним увидеться. Сид просил, чтобы я с ним связался окольным путем. Не письмом, а просто телефонным звонком от Стивенса из Нью-Йорка.

Я просил Сида написать или позвонить мне. Но ничего так и не пришло. Я снова попытался связаться с Сидом через Джо, но он сказал, что Малкольм категорически против.

Сид умер в день, когда американцы празднуют мелкий праздник – День Сурка, второго февраля 1979 года, через год и месяц после распада Pistols, через три с половиной месяца после смерти Нэнси.

Согласно фольклору День Сурка исходит из гибернации.

Если он увидит свою тень, то зима продлится еще шесть недель. Но ни Сид-хомяк, ни Сид-сурок так и не увидели в то утро свою тень. Его обнаженное тело нашли после обеда в Гринвич Виллидж в квартире какой-то двадцатидвухлетней безработной актрисы.

Я сидел в гостиной, когда услышал о смерти Сида. Мне позвонил Джо Стивенс. Но казалось, тогда это ничего для меня не значило. Смешно. Я все думал и думал, нужно ли мне что-то чувствовать по этому поводу. Я не чувствовал ничего. Долгие годы спустя – тоже. Я по-настоящему опечалился этой новостью много позже. Я похоронил ее глубоко в своем сознании.

Я знал, что это случится, но…откровенно говоря, умер совсем не тот человек. Я был счастлив, когда не стало Нэнси. Я знал, что это хорошо, а еще я знал, что Сид ее не убивал. Я думаю, что это было его осознанным решением. Ему грозила тюрьма на длительный срок, хоть на убийство ты тратишь меньше времени, чем на ограбление.

Есть такой слух, что Сид был убит. Пока он был в «Рикере Айлэнд», он прошел курс реабилитации, но в ту ночь он почему-то опять был под наркотой. Одна ночь, вопрос нескольких часов. Очень любопытно. Специально ли он накачался наркотиками?

ДЖУЛИЕН ТЕМПЛ: Самые лучшие мои воспоминания о Сиде— когда он был участником фанатской толпы до того, как присоединился к группе. Он был экстраординарной версией панка. Я помню, как смотрел на него на концерте The Clash. Эти пьяные парни в зале таскали большие пивные стаканы и тащились от Led Zeppelin. Внезапно выскочила фигура Сида. Он выбежал откуда-то из-за барабанов, разбежался и спрыгнул со сцены прямо в толпу. Это был почти прыжок камикадзе, потому что он предполагал приземление на целую кучу огромных пьяных парней. Я знал, что Сида могут просто избить. Он был бесстрашен и убежден, что все делает правильно, и это давало ему странную силу.

ДЖОН ЛАЙДОН:Я все еще вспоминаю Сида. Все, что с ним произошло, просто ужасно. Смысла не было. Он умер, и на этом все. Я бы хотел, чтобы он был рядом со мной, но таким, каким был изначально. Саморазрушение было слишком сильным.

Ты просто смотришь, как кто-то безвременно гниет на твоих глазах. Это стирает хорошие воспоминания о человеке. Со временем все становится только хуже. Жалость к себе заставляет людей принимать наркотики. Сид был маленьким мальчиком, абсолютно потерянным, ему нужна была помощь. Но как все высокомерные подростки, он это осознавал, но делать ничего не хотел.

КРИССИ ХАЙНД: Первый раз, когда Pretenders играли в Лондоне, я нервничала, потому что на концерте были все, кого я знала. Я просто умирала. Я находилась в баре за клубом в маленьком местечке под названием «Рэйлвэй Паб». Место, где мы должны были играть, располагалось в Вест Хемпстеде и называлось «Мунлайт Клаб». Когда кто-то подошел ко мне и сказал: «Эй, а что насчет Сида?», я посмотрела на него с недоумением:

«А что насчет Сида?» Тогда я поняла, что мне никто не сказал, что Сид умер, потому что это могло бы меня деморализовать в самом начале моего пути. Но все равно я узнала об этом до своего концерта. Мы играли панк-версию песни TheTroggs под названием «Я не могу себя контролировать!»[66] Я четко помню ту ночь, потому что мы играли ту песню специально для Сида.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мы так и не пришли к единому решению загадки смерти Сида. Никто никогда не скажет правду об этом, его трагедия кроется в наркотиках и культуре их употребления. Такие ситуации заканчиваются смертью.

КРИССИ ХАЙНД:Я любила Сида. Если Джон любил яркие цвета, то Сид предпочитал темные кожаные пиджаки. У него не было такого творческого подхода, как у Джона.

Мне кажется, панк интересовал его в меньшей степени. Его стиль был уникален. До панка уникальным был только регги. Все остальное переработалось. Панк был чистым, но лишь какое-то время. Он играл определенную роль в течение нескольких лет, при этом он придал всему приличную, правдивую и честную форму.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я был просто в диком шоке, когда услышал, что чертову урну с прахом Сида уронили и выдули в вентиляционное отверстие в аэропорту Хитроу. Это была популярная сплетня в период смерти Сида. Классическая мифология. Сид даже тут умудрился налажать. Такой ужасный конец – чтоб тебя выдуло на хрен в вентиляцию. Это даже смешно. Как это изумительно и смешно. Жесть: покоя нет даже после смерти.

То, как я представлял себе Pistols и чем они в итоге стали, – две разные вещи. Группа думала, что они, как и Rolling Stones, будут постоянно качать бабло, играя одно и то же для одних и тех же людей. Но я не такой. Если нет сложностей, мне не интересно.

Я сформировал Public Image Ltd, потому что устал от радикальных взглядов, которых придерживался в Pistols. У этой группы были свои взлеты и падения, но нужно было просто продолжать делать это. В PIL куда больше демократии, чем в Pistols, в которых постоянно шла война и споры ни о чем.

Слава Сида сначала была полноценной, потому что когда мы пригласили его в группу, то сделали все, чтобы его ценили как часть Pistols. Проблема в том, что никаких толковых функций как участник группы он выполнять не мог: он не мог ни играть, ни записывать, ни сочинять. С технической точки зрения он не сделал ничего, зато создал имидж группы. Для меня это стало слишком уж «шоу-бизно». Это уже сфера Малкольма, но не моя.

Когда мы пошли каждый своим счастливым путем, я знал, что Малкольм продолжит свой путь иначе. Было печально смотреть на то, что они сделали с Sex Pistols, потому что до самого конца я думал, что все было слишком тривиально. Они убрали то, что было самым важным. В американском туре я писал песни для PIL, хотя я тогда еще не знал, что это будет PIL. Religion и Public Image были написаны во время того тура. Low Life тоже крутилась у меня в голове. Стив и Пол во время саундчека абсолютно не интересовались новыми песнями. Ситуация была просто невозможной. Когда такое происходит, надо просто моментально все прекращать и двигаться дальше.

Сид проявлял большой интерес к тому, что я делал, и хотел быть частью этого и работать со мной. Это был бы его первый реальный вклад в дело. Когда мы добрались до Сан-Франциско, а он сел на наркоту, все закончилось.

Он снова вернулся в тот режим, в котором его держала Нэнси, и он не понимал, почему я не могу этого терпеть. Тогда Сид был на пике всех возможных видов хаоса. Он разрушал все.

Это нормально, но разрушение не должно быть бездумным. Поскольку я привык всегда и во всем видеть цель, люди обвиняют меня в том, что я слишком расчетливый. Но я такой, какой есть. Я всегда знаю, каков будет мой следующий шаг. Я никогда не стремился к смерти. Жизнь – это все, что у меня есть. Я не знаю, что будет дальше, и, откровенно говоря, я вовсе не хочу этого знать. Я совсем не стремился играть роль какого-то мученика. Умирать за рок-н-ролл – это глупо и по-детски. Несмотря на огромную популярность Сида как персонажа, люди, которые покупают мифы о нем, не покупают при этом пластинки Pistols. Они просто тратят деньги зря. Культура наркоты – это исключительно для придурков и лузеров, людей, которые возвышают свою печаль и жалость к себе. Я никогда не был частью всего этого. Я всегда буду делать так, чтобы стало лучше. В этом разница между фанатиками Сида и Обществом Ценителей Джона Лайдона. Жизнь и смерть! Ничего великого в смерти нет. Каждый может умереть.

Я смог собрать группу Public Image Ltd и вести ее менеджмент должным образом. Я взял название Public Image из книги шотландской писательницы Мюриел Спарк, которая написала «Расцвет Мисс Джин Броди»[67]. Когда я был в Италии, кто-то показал мне ее книги. Затем я вернулся домой и почитал некоторые другие ее произведения. Одна из книг называлась Public Image (Публичный Образ). Книга была посвящена одной очень эгоистичной актрисе.

И я подумал: «Ха, круто будет добавить еще слово Limited. Но не как «корпорация», а как «внутри группы», не где придется, как это было с Sex Pistols. Я не говорю, что Sex Pistols плохи или хороши, но многие люди очень хотели, чтобы появились «Sex Pistols. Часть Вторая». Особенно Virgin Records. Они советовали мне работать с Полом и Стивом в других проектах. Но я отказывался.

ГОВАРД ТОМПСОН: Первый раз, когда я увидел запись Джона с Public Image Ltd, я просто выпал в осадок. Все звучало именно так, как должно было звучать у Pistols, и при этом в очень оригинальном контексте. Для Джона это был настоящий шаг вперед. Как бы серьезно его ни воспринимали ранее, сейчас он продвинулся как артист. Ему больше не нужны были булавки и вакханалия, сопутствовавшая Sex Pistols. Джону было много чего сказать не только с точки зрения музыки, но и с точки зрения социальной. Он яркий человек. У него интересное мнение по поводу большого количества вещей. К сожалению, на него смотрит слишком много людей не столь серьезных, хотя он может сразить, как инфаркт. Джон сделал многое с Public Image Ltd. У него был крутой репертуар, да и он сам всегда был ярким и интересным персонажем.

ДЖОН ЛАЙДОН: Однажды произошла ужасная ситуация: Брэнсон пригласил меня покататься на лодке. Это случилось сразу после релиза второго альбома Public Image Ltd – Metal Box. «Пойдем, выпьем немного!» Ха-ха, замечательно! Я тогда не знал, что это была ловушка. У него была пленка, которую ему отправили Пол и Стив, и идея заключалась в том, чтобы я спел там что-то в стиле Ramones. Они хотели назвать группу The Professionals.

Нет. Это была отвратительная музыка с кучей вбуханых денег.

Я лучше сдохну. Посыл был таков: «Слушай, ты и Public Image Ltd все равно скоро обанкротитесь. Если ты запишешь это, то твоя карьера взлетит в течение года! Тогда ты снова сможешь заниматься PIL!» Похоже, они забыли, с кем вообще разговаривали.

РЭМБО: Я помню, как Public Image Ltd впервые играли в «Рэин-боу» в 1978 году в Рождество и Боксинг Дэй. Весь «Арсенал» был там в качестве охраны. Мы все надели рубашки Public Image Ltd. Мы все сделали как надо. Некоторые люди из Уэст Хэма попытались что-то там нам предъявить, но мы никогда не лезли в потасовки, если в этом не было необходимости.

ДЖОН ЛАЙДОН: Люди двигались дальше, менялись. Почему я не мог этого делать?

Например, я никогда не был другом Сьюзи, но я прекрасно знал, что такое контингент Бромли. Несколько лет спустя, после того, как я уже был в PIL, она работала с Джанет Ли, которая тогда сотрудничала и с нами. Сьюзи пришла и начала рассказывать о своих фене и стиральной машине. Она сказала, что все мы можем прийти к ней постирать вещи, если надо. Вечеринка со стиральной машиной. Можете себе представить, как мне это «понравилось». Я просто не мог сидеть и слышать от нее этот бред. Домохозяйка-суперзвезда. Я через двадцать минут нагрубил ей, и больше она со мной никогда не разговаривала – все из-за стиральной машинки. Мне показалось смешным, что девочка-панк с соседней улицы приходит ко мне и трындит про какую-то стиралку. У меня до сих пор перед глазами ее образ: бондажные тряпки и пояса из резины и кожи. «Круто, да? Чего ты ржешь?» А теперь она ведет себя, как жуткая домохозяйка. Потом, когда она проходила мимо моего дома, я открывал окно и кричал вслед: «Эй, ну как там твоя стиралка?»

Slits была одной из немногих панк-групп, которые мне нравились. Они были хаотичны. Идея стремно одетых девчонок, которым плевать, как они выглядят, но которые при этом не уродливы и сохраняют такой кукольный имидж, была крутой. Музыка у них была что-то вроде «бам, бам, краш». Полная анархия. Многие из панков в зале просто были в шоке, подбирая челюсть с пола.

Pistols распались, а братья Джимми собрали свою группу. Они ради смеха попросили меня съездить с ними в Ирландию. Через 45 минут после посадки в самолет я оказался в полном дерьме.

Я пошел в паб, располагавшийся недалеко от отеля. Два парня начали что-то мне предъявлять, и один из них, к несчастью, оказался отставным полицейским. Меня посадили за СНУ – серьезное нанесение увечий, потому что я напал на них первым и нанес удары своим же лицом.

Я напал на двух полицейских – дело серьезное. Я вышел из тюрьмы в пятницу после обеда. Казалось бы, плевое дело. Но полицейские хотели меня проучить.

Два офицера пришли ко мне в отель и снова упекли за решетку, из-за которой меня за день до этого выпустили. Потом снова выпустили и велели явиться в суд в субботу утром для первого слушания.

Ричард Брэнсон заплатил каким-то английским адвокатам, чтобы они приехали. У одного из них был такой писклявый голос представителя высшего сословия: «Оооой дддда вваааща честь!»

Судью, кстати, это раздражало.

Они отменили мой арест и дали шесть месяцев. Затем перевели меня в Монтджойскую тюрьму. Там был просто ад, и казалось, что этому не будет конца. Мой друг предлагал им новый BMW в залог того, чтобы меня отпустили, но они его не приняли. Затем они сказали, что им нужен мой ирландский адрес, поэтому я дал им

адрес своего дяди в Корке. Они не приняли и это и начали свою тираду про «чертовы кульчи» – так жители Дублина называли людей из деревень, которых считали тупыми, невежественными и безграмотными.

В Монтджойской тюрьме было полно бандитов из ИРА, убийц-психопатов и так далее. В этом отношении мне повезло, что меня хотели показать всем в качестве примера. Они раздели меня догола, вывели во двор и облили холодной водой из шланга. Прочие заключенные смотрели на это и решили, что я, должно быть, нормальный. Если стражники меня так ненавидели, значит, я делал что-то хорошее. Там я находился в субботнюю ночь, у нас был один час на просмотр телевизора в неделю; что еще стражники могли предложить заключенным? Фильм Дона Леттса о панк-роке! Я решил, что мне конец. В начале фильма играла песня Pistols «God Save the Queen».

«Это он…»

«Блин», – простонал я.

Они посадили меня в камеру, где сидел один похититель ценностей. Я спросил его, за что он тут сидит.

Он ответил:

«Я шел домой пьяный как-то ночью. И бросил кирпич в одно из окон. В кирпиче была железяка, потому он отскочил, упал на меня и вырубил! Меня нашли без сознания на улице».

Такой жесткий мир. Он был моим сокамерником. Добро пожаловать в Ирландию.

В середине ночи два охранника решили прийти и побить меня полицейскими дубинками. Вы знаете, как они это делают: «Твое одеяло недостаточно прямое!» Остальные заключенные начали кричать, и понеслось. Было там много странных. Так или иначе, все бы к этому пришло. Я увидел, как парни из ИРА подскочили с криками: «Ты с нами!» Но потом они уловили мой ирландский акцент и почему-то сменили мнение. Затем пришли другие и сказали: «Но тебя же зовут Лайдон!» И я потерял обе стороны, потому что я был ирландцем с английским именем.

Я был обречен.

В такой обстановке я очень быстро научился быть злым. Я был в заключении четыре дня, но чувствовал себя так, как будто это были четыре года, – прежде чем меня выпустили по апелляции. Мой отец прилетел в Ирландию из Лондона в тот день, когда меня освободили из тюрьмы. Мы встретились с моим новым ирландским адвокатом в отеле в тот же вечер. Тогда же мою комнату обыскали на наличие оружия и признаков принадлежности к Ирландской республиканской армии.

На следующее утро он сидел со мной в зале суда, и меня трясло. Мы наняли местного адвоката, чтобы он помог с моим делом. Мне сказали, что если я потеряю свою апелляцию, то они удвоят срок ареста до двенадцати месяцев. Годы моей жизни тогда пролетели у меня перед глазами. Пять, десять, пятнадцать. Я был напуган. Я решил, что шесть месяцев смогу выдержать, но год – нет. Монтджой был ужасным местом.

Я был уверен, что мне придется это вытерпеть. До того, как я услышал приговор, я встретил цыганку. Она была арестована за кражу часов. Судья сказал ей: «Вы принесли эти часы, а часы были украдены. Вы заплатите за них семьдесят фунтов. Если я вас попрошу вернуться и принести семьдесят фунтов, вы сможете?»

Женщина ответила: «Нет, я не смогу достать семьдесят фунтов!»

Тогда судья ответил: «Как же вы собираетесь найти их на выкуп часов?»

Женщина ответила: «Больше у меня денег нет!»

Тогда судья ответил: «Хорошо, вы будете заключены на три месяца!»

Тогда цыганка сказала: «Извините, Ваша честь, я получу радио, если сяду на три месяца, не так ли?» Судья ответил: «Да». «Дайте мне шесть месяцев. Тогда я смогу получить два радио и обменять их на телевизор!»

Далее я сидел и трясся на своем стуле – «Миднайт Экспресс» пробегал у меня голове. Что случится? Что будет? Люди пытаются торговаться с судьей за радио и часы.

Тогда пришел мой ирландский адвокат. Он сказал судье: «Здравствуйте, сэр! Как ваши дела? Я увижусь с вами чуть позже. У меня сейчас гольф!» Это были первые слова, которые произнес мой защитник.

И все дело внезапно свернулось до штрафа в сто фунтов.

Это было отлично.

Два английских адвоката подошли к нам в полном смятении. «Что произошло? Мы что-то упустили? Он его посадил?» Мой отец сказал им, что все закончилось, и отпустил их, но я не был счастлив, пока не оказался в гребаном самолете. Теперь я знаю, случиться может что угодно.

Таким мы и помним Сида – вежливым и мягким. Он был таким, потому что еще не крутился и не варился в дерьме под названием «шоу-бизнес».

Глава 18

Лэброк Гров, Лондон

ДОН ЛЕТТС: Мы часто наведывались в «Робак Паб», потому что Джанет Ли и я управляли магазином на Кингс Роуд под названием «Акме Аттракшнс». Тогда на Кингс Роуд были два главных магазина – «Секс» и «Акме Аттракшнс». До «Секс» Вивьен продавала шмотки тедди-боям, и я часто наведывался к ней до «Акме Аттракшнс». До Pistols и «Акме» я работал в одном магазине высокой моды, и именно там я впервые услышал про «Секс». Вау! Какие там были дизайны, я просто не мог в это поверить! Я практически повелся на эту красивую обертку, тогда как Джон обнаружил, что они просто копировали стафф из пятидесятых. Помню, я как-то рассматривал старые журналы того времени и сразу же понял, откуда «Секс» свистнули все образы. Вивьен обещала мне работу в магазине, пока Малкольм работал в Америке с New York Dolls. Как-то раз случайно мы с Вивьен встретились с Лу Ридом. Она провела мне мастер-класс по культуре белых, которой я ранее не увлекался – The Velvet Underground и New York Dolls. Все закончилось тем, что я подрался с Вествуд прямо напротив ее магазина, когда я сказал, что пойду работать в «Акме Аттракшнс», а она сочла эти слова враждебным шагом с моей стороны. Но она мне так и не предоставила гребаную работу. В конце концов и Джанет, и мне доступ в магазин был закрыт.

ДЖОН ЛАЙДОН:Если Вивьен побеспокоилась о том, чтобы открыть магазин (иногда она вообще там не появлялась), то она должна была и побеспокоиться о своих ценниках. «Акме Аттракшнс» бесил ее своей ценовой политикой до чертиков. «Акме» продавал оригинальную одежду из секонд-хенда, а она в то время была на шаг позади и только пыталась создать такой стиль.

«Акме» мне нравился больше, чем магазин Вив. Я, Сид и прочие сначала покупали все в «Акме», а потом шли к Вивьен, чтобы сравнить цены. В конце концов мне пришлось устроиться на работу в «Секс», потому что только так я мог позволить себе резину и прозрачные рубашки.

ЛЕТТС: Чернокожие не носили сережек или одежды из резины, и я был первым парнем в Брикстоне, который занимался подобным дерьмом. Однажды, будучи один на один с собой, я надел одну из тех рубашек с золотой окантовкой. У меня не получалось ее снять, но я слишком стеснялся сообщить кому-то об этом.

И вот я в спальне в этой рубашке, и она буквально вцепилась мне в шею. Я умирал и не мог вздохнуть, поэтому мне просто пришлось подвесить себя на крючок и разорвать долбаную рубашку.

ДЖАНЕТ ЛИ: Первый раз, когда я встретила Сида, они с Доном не ладили. Сид был очень мягкий, и им было легко управлять. А Дон никогда не щадил покладистых людей. Сид приходил в «Акме», слонялся по магазину и вел себя странно. Дон же был просто ужасен по отношению к нему, даже пытался вышвырнуть его из магазина. Первый раз, когда Сид подошел ко мне, он задал мне такой вопрос: «Извините! Вы знаете, как мне сделать такую прическу как у Брайана Ферри?» И тогда он показал мне картинку с альбома Roxy Music. «Мне нравятся Roxy Music и Брайан Ферри, – продолжил он. – Но я не знаю, как сделать такую прическу!»

ЛАЙДОН:Таким мы и помним Сида – вежливым и мягким. Он был таким, потому что еще не крутился и не варился в дерьме под названием «шоу-бизнес». Он был поклонником Дэвида Боуи и Roxy Music. «Правильно ли я нанес лак для ногтей?»

Это, собственно, все, что тогда происходило. Никто ничего не делал, все только одевались, пытались быть клевыми, немножко «торчали» на амфетамине, выпивали по кружке пива, а если везло, то целую пинту.

ЛЕТТС: Мы продали Сиду куртку Кит Мун и сказали ему, что это куртка Элвиса Пресли. Люди, которые продали ее нам, тоже сказали нам, что это куртка Элвиса, но она использовалась в фильме «Звездная Пыль» Кит Мун. Сначала я сам носил эту куртку, потом мы продали ее Сиду, затем ее носил Джон, затем Вив Альбертин, затем Палмолив. Все эти дети приходили в магазин, мы их любили, кормили и давали им одежду. Не за мои деньги. Мы практиковали благотворительность. В 1977 году я стал диджеем в «Рокси», потому что бухгалтер «Акме» Энди Чижовски организовал свой клуб. Сначала я работал только ради денег. Я думал, что панки – это просто кучка долбанутых белокожих людей. Я особо не вникал в их безумие. Когда я стал диджеем и начал чаще их встречать, до меня дошло наконец, чем они занимались. Сначала я получил работу, а потом привлек к работе всех своих знакомых.

Все, кто там работал, кроме Энди, были чернокожими. Мы объединяли усилия, чтобы продавать товар напрямую панкам. Люди подходили и говорили: «Дайте два пива и "косяк"[68]. Нет, два "косяка" и одно пиво». Сами крутить ямайские шишки они не могли.

ДЖАНЕТ ЛИ: Клуб «Рокси» просуществовал лишь сто дней, но было впечатление, что он существует вечно. В одну ночь, когда мы с Доном были там – нам тогда было по девятнадцать лет, – мы приняли какую-то кислоту дымчато-фиолетового цвета. Дон постоянно диджеил под кислотой, и у него в глазу был ячмень[69]. Дон исчез из клуба примерно на час. Когда он вернулся, выяснилось, что он был у хирурга, который удалил ему кисту, пока он находился под воздействием кислоты. После чего он вернулся обратно к работе.

ЛЕТТС: Есть миф о том, как регги и панк объединились. Когда «Рокси» только начинали, панка как такового еще не было, поэтому я играл то, что мне нравилось, и это был регги. Толпе нужно было больше регги. Я думаю, что как минимум нескольких человек я точно подсадил на это. Джон был в регги еще до «Рокси». Тогда был довольно известен регги-исполнитель по имени Доктор Алимантадо, которому Джон предложил исполнить свои записи на Capital Radio.

ЛАЙДОН: Регги был единственным радикальным жанром музыки, являвшимся полностью андеграундным и не перекочевавшим на радио. Эта музыка не звучала нигде, пока я однажды не поставил ее на шоу «Томми Уанс». И тогда Джон Страммер и The Clash внезапно сказали: «Мы всегда любили регги». Но эти козлы никогда его не любили. Они не росли и не воспитывались с регги, как это было со мной.

ЛЕТТС: Мы вовлекали друг друга в самые разные культуры.

Я нравился им, потому что дал им доступ к ямайской культуре, а они показали мне, какова белая культура, которой вообще нахрен не было, пока не пришли панки.

Панки стали отправной точкой, потому что по улицам ходило столько недовольных, разочарованных людей, без надежды, без будущего.

Сначала я не особо много общался с Джоном, потому что побаивался его. Мне казалось, что он может представлять угрозу моему личному пространству. Тогда он привлекал внимание большого количества людей, и это было немного «выпендрежно», я бы даже сказал, немного эгоистично. Большинство парней, как и Джона, я уважал издалека. Свое уважение я предпочитал выражать тем, что не разговаривал с ним. Однако мне все-таки пришлось с ним побеседовать. И у нас сразу сложились вполне уважительные взаимоотношения, мы буквально подхватили вибрации друг друга. Я видел, что Джон был серьезным парнем, потому что мало кто из людей в то время вообще демонстрировал хоть какие-то признаки серьезности. Чтобы узнать друг друга, нам потребовалось время, в то время как с людьми типа Сида я терся без конца.

У Джона был такой зрелый взгляд на все, а я тогда ходил в темных очках и носил дреды. Я начал брать его с собой в регги-клубы. Мы ходили в местечко под названием «Фо Эйсес и Дэлстон», который был самым крутым регги-клубом в Лондоне. Белые люди не были туда вхожи. Единственным белым парнем там был Джон, потому что я привел его с собой. Чернокожие относились к нему хорошо, потому что он был настоящим чуваком. Он не поддавался влиянию прессы. Он казался нам настоящим. Куда бы мы ни ходили, люди не трогали его. Он мог ходить в такие места, куда другим белым людям вход был заказан, и чувствовать себя в абсолютной безопасности. Удивительно, что Джонни Роттена принимали лондонские растаманы. Может быть, им не нравилась его музыка, но это было такое неформальное общение. Мы все тогда чувствовали себя обществом неформалов на задворках цивилизации.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мы с Доном впервые поздоровались, когда зависали вместе после концерта Pistols в Нэшвилле. Мы вернулись обратно в «Форест Хилл» и провели всю ночь, читая рэп и играя регги. Дон тогда не знал об этом, но я находился в состоянии фрустрации и собирался покончить с Pistols. Походы в регги-клубы помогали расслабиться, но в то же время, наоборот, укрепляли мое решение.

ЛЕТТС: Джон приходил навестить меня в «Форест Хилл». Я был диджеем при деньгах и на автомобиле. Там же с нами тусовались Джанет, Джон, Slits, Banshees, Эдвертс, Ньюротик Стив и Кейт Левен. Все они сидели в квартире, слушали регги и курили шишки.

Я ездил с Джоном на машине, и мои друзья видели меня с панком в автомобиле. Сначала они на меня наезжали, но потом, поняв, что это Джон, успокаивались.

ЛАЙДОН: Дон ездил на «Зодиаке» – большом английском автомобиле из пятидесятых. Круто было, когда растаман на своей машине возил сразу пятьдесят панков на заднем сидении. Иногда мы видели тедди-боев на улице и тогда специально проезжали медленнее.

ЛЕТТС: После «Акме», в 1977 году, мы с Джанет открыли этот хренов «Бой шоп». Не вот чтобы нам очень нравилась эта идея, потому что все там было стащено из магазина «Секс».

К тому времени суббота стала днем встречи всех панков на Кингс Роуд. Они проходили мимо нашего магазина по дороге в «Секс».

Затем это подхватили тедди и начали ходить туда же. Каждую субботу между двумя группами происходили баталии. Я лично влез в драку, когда увидел, как шесть тедди били одного панка.

Я побежал по улице и разогнал этих тедди, пригрозив им молотком. Панки часто прятались в нашем магазине, потому что за ними охотились тедди. Потом, на следующей неделе, можно было увидеть, как несколько панков гнались за одним тедди. Я помню, как однажды помогал одному тедди, я тогда не принимал чью-то сторону. Каждая банда постоянно цепляла самого чувствительного панка или самого чувствительного тедди.

ЛАЙДОН: Еще хуже было во времена, когда футбольный клуб «Челси» был дома. Тогда их фанатов можно было увидеть бегающими туда-сюда. Они искали поддержки у панков, тедди и прочих хулиганов. Когда они собирались вместе, это был апокалипсис. Из-за царившего там хаоса, создаваемого прибабахнутыми людьми, наблюдать за Кингс Роуд было очень забавно.

БИЛЛИ АЙДОЛ: На улицах Лондона мне приходилось, мягко говоря, несладко. Я держался подальше от Кингс Роуд, когда там шли разборки между панками и тедди. Панки собирались на одном конце улицы, тедди – на другом, и начиналась баталия Люди в Англии вообще любят сцепиться между собой.

Перед избранием Тэтчер полицию вооружили еще серьезнее. Несколько раз, когда мы ехали на машине в Луи, полицейские задерживали нас. Они ухахатывались, когда видели, как мы всей толпой выпрыгиваем из грузовика.

Мы были первыми людьми, которые выглядели подобным образом. Для них мы были кем-то вроде актеров из фильма ужасов. Они просто не могли поверить в то, что видели, и не понимали, нафига мы носим на себе столько всего.

ЛЕТТС: Когда Джон купил дом в Гантер Грове, он жил как персонажи «Семейки Адамс». У него был кот по имени Сатана, которого он научил хватать предметы. Я такого никогда не видел. Однажды мы были у него дома, и до того, как прийти к нему, приняли сульфат. Из-за амфетамина я был очень худым. Тогда амфетамин был дешевле, чем выпивка. Однажды я взял канистру с газом и вдохнул. Газ смешался с воздухом, и когда я чиркнул спичкой, пламя охватило комнату. Я спалил все волосы на лице, включая брови.

ДЖАНЕТ ЛИ: Некоторые увядающие поп-звезды часто звонили в наш дом, но никогда не могли получить доступа ни к кому.

Я помню, как приходил Нико и стучал в дверь с воплями: «Джон, Джон! Впусти меня!» Я помню, как звонил Игги Поп и говорил: «Джон там? Я планирую взять нового гитариста. Что вы думаете насчет Брайана Джеймса из The Damned?» Постоянно были люди, которые очень хотели войти в дом. Джон мог сказать одно слово, чтобы развернуть их. А мы только сидели и смотрели.

Это был кошмар. Находились дурачки, которые приносили свои футболки, на которых с огромными мучениями вышкрябывали какие-то рисунки, и оставляли их Джону. Джон их просто выбрасывал. Постоянно звонил какой-то парень по имени Виктор Вомит. «Привет. Меня зовут Виктор Вомит. Вы меня не знаете. Но я панк. Я подойду вам!»

ЛАЙДОН: Также ко мне приходила не вполне здоровая психически девушка. Она сбежала из больницы в Дюркгейме и села на поезд до Лондона. Она приказала мне уничтожить весь пластик в доме, потому что «их» он привлекал. Кого «их», я так и не понял. А еще она постоянно говорила, что покончит с собой, если я на ней не женюсь.

ЛЕТТС: Это был лучший период моей жизни. Люди приезжали в Гантер Гров и умирали от желания попасть в дом. Помню, как Джон слал их подальше, из-за чего мне было неудобно. Он просто не мог быть каким-то там героем, которому поклоняются. Он владел всем домом, но внизу была квартира, и там жили люди. Представьте, что вы годами живете в каком-то доме и не знаете, что все эти годы в квартире на первом этаже живет кто-то еще. Они, наверное, просто жутко боялись Джона. У него в гостях бывало немало болтунов, которые слушали и играли регги: Питер Хэммил, Капитан Бифхарт, Кэн. Но они никогда не приходили, чтобы пообщаться непосредственно с Джоном.

Pistols не поклонялись никаким героям, они занимались другими вещами. И я тогда думал: «Да, я тоже все это могу».

В этом был посыл. Это развеяло существующий миф о музыке. Это было, скорее, применением того, что имеешь, чтобы достичь того, чего желаешь. На мой взгляд группа была полноценной, хотя, возможно, чего-то им и недоставало. Я не мог ни на чем играть, поэтому просто взял в руки камеру. Кстати, на это меня вдохновил Джон.

Я понятия не имел, что вообще делаю, но кто-то в прессе написал: «Донни Леттс снимает кино». Ну что ж, не такая плохая идея. Джанет помогала мне со светом, а я управлял камерой. Мой единственный талант заключался в том, что я четко знал, какие моменты поймать. Мы выходили, снимали разные группы, затем возвращались в Форест Хилл, после чего монтировали кадры и получали фильм.

Я заново обрел себя через панк-сцену. Только подумайте об этом! Я был парнем в черных очках, который управлял магазином. Затем пришел панк, и я подумал: «Черт, я смогу сделать что-то из этого!» Мне хотелось чувствовать себя так, словно я внес во все это какой-то вклад.

Я взял камеру и сделал фильм о панк-роке, где задокументировал все события, которые показались мне интересными и забавными. Фильм ярко показывал все движение. И я рад, что нашлись люди, которые вдохновили меня на его создание.

Фильмом о панк-роке его назвала пресса. После него я продолжил создавать кино дальше. Но представление о панке я сложил именно благодаря культуре Джонни. В то время вокруг было не слишком много примеров альтернативного образа жизни.

В этом было что-то магнетическое, я чувствовал некую страсть, вовлеченность. Эра Pistols помогла людям распознавать в себе творческий потенциал. То дерьмо, через которое я прошел тогда, влияет на мою работу и сегодня. Я создаю видео для множества людей, но больше всего меня мотивирует то, что у меня есть камера с высоким разрешением и я снова могу снимать фильмы о панке. Я говорю вам это, чтобы вы не воспринимали эту книгу как ностальгическое нытье. Что работало тогда, актуально и по сей день. К примеру, в хип-хопе, сегодняшнем эквиваленте панка. Пока не пришел хип-хоп, никакой другой музыкальный жанр не имел такого веса и влияния. Опять же, мы говорим о людях, которым нечем пользоваться, не к чему обращаться, о людях, которые используют минимум, чтобы получить максимум.

ЛАЙДОН: Суть была в том, чтобы поднять свою задницу и начать что-то делать. Если ты чего-то не делал или не был хорош в том, что делал, то это только потому, что ты хренов лоботряс.

Все панк-рок путешествие прежнего поколения было клишированным. Можно сказать, что все, что делали мы, уже существовало раньше, и мы просто взяли и встряхнули все это. Я был молодым парнем, которого никто не воспринимал всерьез, который был достаточно уродливым. Тогда в этом течении было много людей, которые чувствовали себя так же. Мы тогда целенаправленно искали таких же уродливых людей, как мы сами, это был Равноправный Клуб Уродов. Но предрассудков не было. Находясь в Луи, лесбиянки не проявляли агрессии и не пытались нас избить. Геи также не переигрывали, если были где-то рядом. Не было нужды как-то определять геев или лесбиянок, в отличие от прежнего поколения, которое отчаянно пыталось выделиться и быть «не такими как все» просто ради того, чтобы быть «не такими как все». Уже тогда все это было излишним. В этом заключался самый приятный момент всего действа. Мне это нравилось. Люди не угрожали тебе, не было никаких сексуальных предрассудков. Ты просто мог быть собой. Это является важной частью эры Sex Pistols. Это не было чем-то антисексуальным или предопределенным. Мы не играли в те же игры, в которые играло поколение наших безголовых предков.

ЛЕТТС: Английская пресса писала статьи о том, как нужно одеваться панку. Было круто наблюдать за тем, насколько уродливыми могут сделать себя люди. Мне нравилось, что человек, купивший Daily Mirror, велся на написанную там чушь и принимал ее за чистую монету. Панки, одетые в секонд-хэнде, выглядели очень смешно. Внутренний же круг был очень стильным. Ни у кого из тех, кого мы знали, не было пирсингов в носу или проколотых ушей. Это было разумно, потому что проколы ужасно болели.

Но поздних панков, приходивших в магазин, уже можно было увидеть с щеками и носами, проколотыми булавками. Все воспалялось и гноилось. Чем больше они говорили, тем больнее им было и тем больше они страдали.

ЛАЙДОН: После распада Pistols Брэнсон хотел заключить контракт с большим количеством регги-групп, а единственным белым человеком, которого он знал и который соображал, что такое регги, был я. Я сказал ему, что я не могу пойти туда один, и позвал двух помощников – Дона Леттса и Денниса Мортиса.

ЛЕТТС: Я был дома и занимался своими обычными делами – играл регги, и вдруг в час ночи мне позвонил Джон. «Хочешь поехать на Ямайку?» Я вычислил его логику – «взять с собой чернокожего круто, ведь у него такие прикольные дреды».

Но я никогда ранее не был на Ямайке, поэтому сказал: «Да, конечно! Я поеду!» К счастью, у меня был паспорт, и в течение часа я уже был в аэропорту с пластиковым чемоданом, дополнительной парой брюк и камерой.

ЛАЙДОН: У нас не было виз. Мы не знали, что самолет останавливается в Майами и на контроле нас попросят показать визы. Охрана выпроводила нас на транзитный рейс, а Дон и Дентис спрашивали меня: «Куда они нас ведут? Куда ты нас привел?»

ЛЕТТС: Я впервые побывал на Ямайке с Джоном, и это была знаменательная поездка. Я приехал туда, где были мои корни, точнее, так называемые корни, потому что когда мы там приземлились, все казалось мне таким же чужим, как и Джону.

Я думал: «Вау, где я, черт возьми, нахожусь?» Джон же не уставал восклицать, какое все вокруг классное. На Ямайке я встретил тех людей, о которых я раньше слышал много лет. Брэнсон хотел, чтобы мы «подписали» артистов регги, поэтому слух об этом начал быстро распространяться: «на острове белый человек с кучей денег». Абсолютно все артисты, кроме Боба Марли, пришли в наш отель Sheraton в Кингстон. Брэнсон предоставил мне и Джону комнаты. Мы встретили Биг Юта, Ю-Роя, Ай-Роя, Бернинг Спир, Абиссинианс, Принса Фара Первого.

Но для меня все эти имена были исключительно мифическими.

ЛАЙДОН: Мы просто сидели на полу и весь день ели лобстеров. Когда это стоит два доллара, но ты не платишь даже их, ты возьмешь и две, и три порции. Все смотрели на Дона как на инопланетянина: «Растаманы едят устриц? Растаманы едят лобстеров?»

Дон отвечал: «Вы слышите у меня английский акцент? Я английский растаман. А это другая культура!»

И тогда они спрашивали: «Да ладно? Раста в Лондоне едят лобстеров?»

Там было незаконным демонстрировать свои дреды, и поэтому Дон держал их под шапкой. Растаманов не пускали в отель, но поскольку Брэнсон за все платил, вокруг было полно людей, которые пытались либо подписать контракт на запись, либо выудить немного долларов. Отелю это все дико не нравилось. Иногда доходило до того, что дреды плавали в бассейне.

ЛЕТТС: Так как мы были на Ямайке, я очень хотел навестить своих бабушку и дедушку, которых никогда в жизни не видел.

Но с кем мне пойти? Конечно, с мистером Сукиным Сыном Лайдоном!

А на чем поехать? На белом кадиллаке-лимузине с шофером, и это на Ямайке в 1978 году, во время наихудших политических событий! По ночам там можно было услышать выстрелы, а мы ехали на этом лимузине по непонятному адресу.

Адрес был неточным, что-то типа: «Слева у горы, справа от птичьего гнезда». Мы остановились на белом «Кадиллаке» прямо напротив хижины моих бабушки и дедушки. Я встретил их, но они жутко меня испугались. Мы просто смотрели друг на друга, замерев. Это был ступор, они стояли и пытались понять, что здесь, прямо посреди их трущобного городка, делает лимузин. Тем временем водитель грузил в багажник манго. Это была самая нереальная, самая фантастическая ситуация из всех, в которых я когда-либо оказывался. Я только успел сказать:

«Я Донован, ваш внук из Англии!» Они смотрели на меня как на пришельца. Они переводили взгляд с Джона на мои дреды.

Я сказал: «Подождите, я приду через минуту!», вернулся в лимузин, и мы уехали. С того момента я не видел своих родственников. Я был расстроен. Я не мог говорить с ними, а они не могли говорить со мной.

Мы с Джоном встретили Ю-Роя, дедушку регги-музыки. Мы вставали с восходом солнца, шли к Ю-Рою и начинали кайфовать уже с восьми утра. Он готовил большую трубку травы на заднем дворе. В каждой чашке содержалась четверть унции травы и половина инча-табака. Джон спросил его, зачем они это делают. «Попробуй, парень!» Я попытался вкурить из этой огромной трубки и моментально зашелся диким кашлем. Мой товарищ Джон подобрал трубку и сделал большую затяжку. Мне стало стыдно! Парень превзошел меня в том, что должно быть у меня в крови. Ю-Рой тогда сказал: «Да, Роттен крутой раста!»

ЛАЙДОН: В течение двух часов после этой затяжки я не мог ни ходить, ни говорить. Я сделал это, потому что видел обложки альбомов. «Рисунок-приманка», потом – рука на лице.

ЛЕТТС: Ю-Рой умел управлять большой звуковой системой и часто устраивал дискотеки на открытом воздухе. Однажды мы отъехали с ним на двадцать миль от его дома, абсолютно уставшие и ничего не соображавшие. Пока они настраивали звук, а Джон и я сидели неподалеку под деревьями, мы вырубились. Мы проснулись только тогда, когда все закончилось. Танцы с самой громкой регги-музыкой в мире продолжались шесть часов. Но мы все пропустили. Ю-Рой разбудил нас и сказал, что пора ехать. «Классный гиг», – отметил он. Как неудобно, блин! Все просто прыгнули выше головы, чтобы встретить нас, возили нас в самые красивые места, давали нам самую сильную траву. За четыре недели я прошел экстерном полный курс по музыке регги.

Тогда-то Малкольм отправил на Ямайку Буги Тибери. Мы увидели, как Буги прятался в кустах рядом с бассейном отеля Sheraton вместе с камерой. Он снимал Джона, стоя на балконе.

ЛАЙДОН: Он не спрашивал разрешения на съемку.

ЛЕТТС: В конце концов мы спросили: «Где Буги? В каком кусте он ныкается со своим хламом?»

Местные дети подходили и говорили: «Мистер, в кустах прячется какой-то белый мужчина!»

Мы были на пляже, и с нами зависал худощавый парень в шортах, пытавшийся снять Джона. Биг Ют[70] позвонил нам и сообщил: «Какие-то белые парни сидят у вас и болтают. Они говорят, что вы им разрешили о вас разговаривать!»

Я ответил: «Нет, брехня!» И он отправил их с острова восвояси в течение полутора часов.

Видите, Джон игнорировал и посылал подальше большинство людей, и этим ставил меня в неудобное положение.

Тогда же нас с Джоном пригласил на виллу Джони Митчелл через общего ямайского друга. Мы были в доме, и там играла музыка. Мы, как обычно, курили, слушали регги, и я спросил: «Что это за херня? Почему ты ее не выключишь?»

Джони ответила: «Вообще-то это мой новый альбом!»

Я не узнал ее музыку! Я просто остолбенел. Было так неудобно!

ЛАЙДОН: Очень скоро мы ушли оттуда, потому что мы по глупости ляпнули за барной стойкой, что нам нравится Джони Митчелл. А потом попали в особняк и оба просто хихикали, поражаясь тому, насколько ужасно звучит музыка. Мы не знали, что это был ее новый альбом, но мы оскорбили ее, поэтому нужно было непременно покинуть дом. Я ржал истерически.

ЛЕТТС:Если уж панк в Лондоне был достаточно странным, то представьте себе панк на Ямайке. Некоторые знали, что парень, который недавно приехал, – Джонни Роттен. Номер один. Золотые альбомы. Джон ходил в длинном черном пальто и в большой шляпе, потому что не хотел, чтобы его лицо загорело.

У ямайцев живое воображение, и они очень любят людей с Запада, а Джон выглядел как крутой парень. По меньшей мере, как Ли ван Клиф.

ЛАЙДОН: Прогуливаться по рынку в центре Кингстона всегда было чистым адом. Люди, которых мы встречали там, смотрели слишком много фильмов.

ЛЕТТС: Ты просто должен был представить себе, как ты выглядишь в их глазах! Когда я хожу на всякие веселые вечеринки в Ирландии, именно так они на меня и реагируют. Им нравилось тянуть меня за волосы – это начиналось сразу как только я выезжал за пределы Дублина. Я думаю, по этой причине мы с Джоном так хорошо поладили. В развитии истории Англии был период, когда вся братия Джона – ирландцы, чернокожие, собаки – считалась изгоями. Тогда в отелях и местах, которые можно арендовать, были специальные знаки.

ЛАЙДОН и ЛЕТТС: Черным, ирландцам и собакам вход воспрещен!

ЛЕТТС: Я не знаю, кто был первым в этом списке. Думаю, что собаки, зная англичан. Ирландцы и ямайцы – схожие по духу люди. Здесь не может быть двух разных мнений.

ЛАЙДОН: Они всегда были моими товарищами. Мы были вместе во всех лучших районах Брикстона и Килберна, мы всегда очень хорошо ладили в пабах. Все портилось только тогда, когда вмешивались англичане. У ирландцев и ямайцев определенно есть что-то общее. Ирландский мосс – это травяной напиток из водорослей, и когда англичане голодали и воровали картофель, чтобы хоть как-то прокормиться, ирландцы ели морские водоросли. Когда мы с Доном были на Ямайке, мы ходили в местечко под названием Irish Town, где покупали записи. Нам это казалось очень ироничным. У них были все записи Джима Ривса, и на этом все. Старшее поколение слушало кантри и вестерн, Перри Комо и Джима Ривса, и мы были возмущены, когда видели в этом месте заголовки и названия, которые нравились старшему поколению.

ЛЕТТС: А как насчет той истории про «бутерброд с дерьмом»? Это правда?

ЛАЙДОН: Это было в доме Норы. Когда я пришел к ней, она заявила: «Конечно, я тебе верна!» Под столом же в тот момент сидел Ник Годдард. И да, тут началось.

В доме были эти ужасные парни из Hell's Angels, человек десять. Час спустя все решили, что проголодались. Со мной была пара товарищей, а Нора оказалась глупой и разрешила приготовить нам еду. Теперь Нора никогда больше не притронется ни к чему, что мы готовили на кухне, поэтому мы просто угощаем ее друзей. На сквородке в буквальном смысле готовилось дерьмо в оливковом масле. Мы добавили в этот хренов омлет яйцо и еще что-то. Все они решили, что это была самая вкусная еда. Бутерброд с дерьмом просто всех убил. Он был прожарен, промазан между двух тонких кусочков хлеба, и все подумали, что это говядина.

ДЖАНЕТ ЛИ: Я помню, как однажды мы все были в пабе в Тоттенхэм Корт Роуд, достаточно далеко вниз по улице Уоррен.

Сначала мы сидели в «Ла Скала», а затем решили сходить в другой паб. Я помню, что Джон был одет в белый пиджак, а Сид пришел в паб с Нэнси. Сид оставил Нэнси и подошел к нашему столу. Помню, как Джон сказал ему: «Брось ее, Джон. Избавься от нее. Пошли подальше!» Нэнси никому не нравилась, так как была нижайшей формой жизни.

ЛЕТТС: Я видел Сида и Нэнси до того, как они уехали в Америку. Я пригласил их в офис, чтобы они подписали релиз фильма о панк-роке. Сид пришел с Нэнси, и они оба были не в себе.

У Сида был нож с шестью лезвиями, и он постоянно тыкал им в Нэнси. Неглубоко. Она говорила: «Перестань! Перестань!» Совсем скоро после этого случая произошло все это дерьмо. Все, что мы слышали, – заголовки в газетах. Все постоянно искажалось, как в Walley of the Dolls или в фильме «Великое рок-н-рол-льное надувательство», даже выступление Джона в Америке.

Я чуть не упал, когда увидел в газетах фотографии Джона, играющего перед американской толпой. Я просто читал газетные заголовки.

Тогда фильм «Великое рок-н-ролльное надувательство» тоже был для меня источником информации. Я чувствовал сильные эмоции, глядя на то, как мой друг выступал перед всеми этими людьми – ведь они были далеко не такими добрыми, какими могли показаться, они разрушали, убивали и все прочее. И там был Джон, мой друг, с которым я зависал в «Робак пабе».

ДЖУЛЬЕН ТЕМПЛ: Фильм «Великое рок-н-ролльное надувательство» был интересным и наполненными противоречиями. Мы попытались посмотреть на эту историю под разными углами. Идея была в том, чтобы налгать, поиграть с мифами и заставить их «взорваться». Sex Pistols как будто пытались нагрузить твое сознание, задавая тебе вопросы, узнавая, что ты думаешь об этом мире. Постоянно находясь во взвинченном состоянии, мы и правда думали о мире и о том, что все вокруг на самом деле значит.

ДЖАНЕТ ЛИ: Как только вышел фильм «Великое рок-н-рояльное надувательство», народ начал таскать по улицам портреты Джона и поджигать их. Я был в ужасе.

ЛАЙДОН: Первый акт трагикомедии включал в себя поджог портрета Джонни Роттена, и это было великолепно. Меня сняли просто блестяще, вся сцена была потрясающей. Я тогда думал, что хочу умереть. Мне казалось, что это конец моей жизни.

Но Малкольм никак не отреагировал на этот фильм. Это продолжалось не слишком долго. Он и его друзья решили, что это кино – полная лажа.

ДЖУЛЬЕН ТЕМПЛ: Было трудно находиться рядом с Джоном и быть безучастным, потому что он и Малкольм были двумя чистыми источниками энергии. Когда мы выпустили фильм, Джон уже распрощался с Малкольмом. С фильмом у него не было ничего общего, поэтому я попытался представить Джонни как реформатора и сохранить его как важный элемент.

ЛЕТТС: От момента, когда мы с Pistols зависали в «Робак пабе» до момента, когда они выступили перед американцами, прошло всего два года. Но пережить эти два года было все равно что пережить по меньшей мере пять лет. Я только теперь понимаю, что именно должен рассказать своим детям. Я покажу им Фильм о Панк-Роке.

ДЖАНЕТ ЛИ: Как насчет нападения полиции? Это было фантастически. Это было как раз когда PIL (Public Image Ltd) только зарождались, и это была единственная ночь, когда мы спали.

На следующий день в шесть утра мы снова были на ногах. Сначала я дремал внизу, и вдруг проснулся оттого, что услышал шаги по потолку. Я сразу подумал, что это полиция. Я вскочил и побежал по дому с криками: «Полиция! Срочно выбрасывайте все!»

Дэйв Кроу держал мотоцикл в комнате, поэтому он моментально попытался смыться.

ЛАЙДОН: У меня наверху была пачка травы, которую полиция не заметила.

ДЖАНЕТ ЛИ: Кто-то подарил Джонни на день рождения огромный меч. Когда он спустился по лестнице, не зная, кто находится внизу, он направил свой меч прямо на полицейских.

ЛАЙДОН: Они искали нас всех наверху и все перевернули вверх дном. Они разорвали матрасы, коврики и постельные принадлежности. Их полицейская собака гонялась за нашим котом по всему дому. В конце концов полиция, разочаровалась и была готова покинуть дом.

У меня в чайнике была спрятана большая пачка марихуаны, но потому как кот решил встать на колонку рядом с чайником, полиция подумала, что собака лает на кота. Спасибо тебе, Сатана!

Они увели меня в участок, снеся дверь в гостиную. Я не знаю, остался ли кто-то в доме. Они заставили меня драпать босоногим по Фулхэм Роуд, в пижаме и рубашке. Вот как они со мной обошлись. Мне пришлось уезжать из Британии, для меня больше не было смысла оставаться в Лондоне. Очень скоро после этого я улетел в Нью-Йорк.

Глава 19

Где деньги?

ДЖОН ЛАЙДОН: Малкольм работал над фильмом «Великое рок-н-ролльное надувательство», съемки которого то начинались, то прерывались из-за недоумка-режиссера Расса Мейера. Малкольм взял Пола и Стива в Рио, и они там устроили весь этот фарс с Ронни Биггсом. Затем они вернулись обратно в Лондон, и потом я узнал, что Малкольм собирается устроить прослушивание каким-то другим Джонни Роттенам. Они даже организовали это прослушивание в «Астории», расположенной в лондонском Финсбери Парке – настоящее оскорбление для меня, потому что это место прямо противоположно тому, где всю жизнь прожил я. Я знаю, что мои друзья ходили туда и пробовались на роль вокалистов, как и прочие подражатели Джонни Роттена. Даже мой младший брат Мартин ходил туда. Это все произошло уже через долгое время после Рио. Они пытались возродить Sex Pistols, заменив меня. Малкольм очень хотел продолжать существование группы, но это было ему не под силу. Джо Паблик не был особо заинтересован в этом. И, очевидно, в группе не было бы Сида. Сид был все еще в тусовке, потому как у них были планы на него касательно фильма, но они не планировали оставлять его в группе. Они просто использовали его. Я знаю, кто выиграл прослушивание – придурок по имени Тен Бол Тьюдор.

ПОЛ КУК: Мы никогда не рассчитывали, что будем продолжать с каким-то другим вокалистом. Да и серьезного прослушивания, чтобы найти другого Джонни Роттена, тоже не было. Для фильма было сделано достаточно. Мы не могли заменить Роттена и продолжать называть себя группой Sex Pistols, поэтому мы сосредоточились лишь на том, чтобы записать несколько песен для саундтрека к фильму. Я знал, что это конец. Я даже пытался самоустраниться, но Малкольм был просто помешан на фильме. Мы тогда еще не знали, но он заканчивал его на заработанные нами деньги. Я дожидался, пока Стив закончит свое участие, чтобы мы могли начать что-то другое.

ДЖУЛЬЕН ТЕМПЛ: Я был совершенно деморализован ложью и лицемерием, которые творились вокруг меня. Малкольм решил снимать фильм и присвоить себе все права на него. Это не соответствовало ни одному из наших планов. По окончании фильма обстановка накалилась до предела. Это напоминало цепную реакцию. Малкольм думал, что группа не особо на что-то влияет, а он имеет полное право говорить, что является главным артистом на арене этого цирка. Его соблазнил собственный персонаж в фильме, хотя все мы знали, что это была просто провокация, претенциозный образ.

ДЖОН ЛАЙДОН: То, что творилось тогда, вообще напоминало сумасшедший дом.

Малкольм все еще хотел, чтобы я поддержал его дерьмо-идею о фильме, но платить мне он не собирался. Он заявил, что лично я к этому фильму не имею никакого отношения, и я просто могу пойти на хрен и сдохнуть. Тогда-то я и начал судебный процесс.

У меня ушло восемь лет на то, чтобы побить урода в его же грязной игре. Настойчивость в конце концов победила.

То, как я боролся в этой судебной тяжбе, нельзя представлять а-ля «я против них», скорее, каждый из участников Pistols внес свой вклад: Пол, Стив и Сид. Извините, но я не могу играть в грязные игры. Я играю только честно. Я не люблю обманывать людей. Даже когда они пытаются обмануть меня, суть совсем не в этом. Пол и Стив оказались в безвыходной ситуации, потому что проживали в арендуемой Малкольмом квартире. Чтобы понять, что им тоже имеет смысл принять участие в судебной тяжбе, им понадобилось время. Они вдруг увидели, что небольшой кусок пирога может перепасть и им. Конечно, когда они принимали участие в тяжбе, в глазах у них были исключительно доллары и фунты.

СТИВ ДЖОНС: Мы с Куком оказались между двух огней в судебной тяжбе Джонни с Малкольмом. Я не знал, на чью сторону мне встать. Я был с самого начала на стороне Макларена, потому что знал его и доверял ему. Затем я понял, что нас конкретно обломают, если мы примем его сторону. Дело было не в том, чтобы принять сторону Джона, а лишь в том, чтобы получить свои деньги.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я не общался со Стивом и Полом примерно полгода до судебного процесса. В общей сложности мы не разговаривали в течение восьми лет. Не потому что мы были врагами. Просто не было такой возможности, не было случая. Мы хорошо ладим, хотя и держимся отстраненно, что понятно. Мне кажется, они с самого начала чувствовали себя некомфортно из-за того положения, в котором оказались. Дела шли хуже некуда. Тогда они в меня не верили, а Малкольм просто дергал их за струны. Они просто плыли по течению. Пол и Стив всегда вели себя так. Если вы спросите их, что вообще это было, не думаю, что они вам ответят что-то вменяемое. Они не особо понимали, что вообще происходит и насколько это важно. Для них это был просто рок-н-ролл – секс и птички. И все.

БИЛЛИ АЙДОЛ: Стив Джонс пришел ко мне после распада Pistols. Мы были в «Спикизи», и он спросил: «Что мне делать, Билл? Моя группа распалась!»

Последующие работы Pistols без Роттена были скучны, в них отсутствовал юмор. А ведь юмор был главной изюминкой этой группы. Может быть, мы до усрачки пугали людей, но в этом всегда был элемент угара. Мы работали на нескольких направлениях, и такое намерение Малкольма, как снюхаться с горе-грабителем поездов Ронни Биггсом, едва ли вписывалось в наш концепт. Начался распад. Мы обеднели духом.

СТИВ ДЖОНС: Как только весь ажиотаж вокруг Pistols прошел, я остался с огромной зияющей пустотой в душе. Мне пришлось заполнять эту пустоту то так, то эдак. Я подсел на героин, и он помог мне выживать в течение нескольких лет, но потом и он перестал помогать.

ДЖОН ЛАЙДОН: Британская поп-культура сегодня ударилась в мейнстрим. Им было плевать на войну на Ближнем Востоке.

К ним она не имела отношения. На Ближнем Востоке без конца побеждала Саманта Фокс. Такова британская натура. Они очень тривиальные, деревенские сплетники.

Британская пресса состоит из ужасных старых женщин, подглядывающих за другими из-за шторки, следящих за соседями.

Дот Коттон из «ИстЭндерс» тому пример. Кроме того, все это прекрасно контролировалось системой разделения школ по половому признаку.

Все эти люди из «верхушки» владеют газетами, ведут шоу и преподносят все дела и события в тривиальном свете, без конца пытаясь найти какую-то сучковатость в том, о ком пишут. Правда никогда не всплывет в их статейках, потому что правда людям не нужна. Они закрыли доступ к правде, но это не имело значения, потому что рабочий класс читал газетенки типа Daily Mirror и Sun – два мерзотных издания с женской грудью на обложках и бесконечным потоком дерьмовых сплетен на страницах. Новости звучали примерно так: «Двух поп-звезд под наркотой выкинули из ночного клуба!» И хватит с вас, холопы. Люди ничего не знали и даже не пытались чем-то интересоваться. Сегодня у нас есть доступ к любой информации, но англичане слишком ленивы. Если не просунуть им газету в дверь ранним утром, они не будут ее искать, чтобы прочесть. Британцы изолированы и замкнуты. Газеты типа The Manchester Guardian воспринимались как слишком пафосные. Рабочий класс мог даже не мечтать купить эту газету. В ней слишком много слов, она неуклюжая по размерам – как парень в нью-йоркском метро, читающий ее. Я нахожу странным ропот американцев о том, что неплохо было бы вести более изолированную политику. Они не знают, к чему это ведет. Ты просто будешь таким же узколобым и тупым, как британцы. Нельзя идти по жизни с ограниченными взглядами. Вот почему парни типа меня – это сенсация. Все остальные просто не хотели, чтобы кто-то вроде меня вышибал дерьмо из парня, воспитанного в школе для мальчиков. Я атакую ту систему, которую они так любят, – ложь, обман, мошенничество. Если ты атакуешь систему, то ты атакуешь тот факт, что ты британец.

Если в газеты Sun или Mirror поместить то же содержимое, что размещается в рекламных буклетах американских супермаркетов, британцы всерьез поверят и в это. Классовая система держится именно так, она им подходит. Как только речь заходила о Pistols, пресса постоянно жонглировала фактами. Идея была в том, чтобы дать журналистам полную свободу действий в написании всякого бреда. Мы знали, что они все равно напишут то, что хотят, поэтому не мешали им. Мы для них были игровой площадкой, на которой как угодно можно было футболить все предметы. Тем же были и они для нас. Моя другая группа, Public Image Ltd, тогда успешно функционировала, и я заработал уважение за свой труд. Больше меня не могли называть грязноротым уродом. Теперь я был для них тайной за семью печатями.

«Что за человек этот Джонни?» Английская пресса постоянно поднимала этот вопрос относительно меня. После моего имени постоянно ставили знак вопроса. «Он что, шутит, он что, прикалывается над нами?» Затянулась как-то шутка, вам не кажется? Они мне не доверяют. Они думают, что я ужасное чудовище. Может быть. Я не самый лучший персонаж, и вряд ли я тот, кому следует доверять. Люди постоянно находятся в тревожном состоянии, и это хорошо.

Лучше любить меня или ненавидеть, чем воспринимать как мальчика-зайчика. «Он очень милый» – худшее оскорбление, которое можно нанести человеку. Это значит, что ты не представляешь ни ценности, ни угрозы.

Ты – пустое место. «Милой» может быть чайная чашка, но точно не я, черт бы вас побрал!

Мои ценности едва ли изменились с того момента, как я был мальчиком и проживал в Финсбери Парке. Я не люблю ложь, обман и мошенничество. С этим мириться я не могу и не буду.

Я пытался, но мне было очень сложно адаптироваться к этому гребаному фальшивому миру шоу-бизнеса. Там слишком уж много попустительства и компромиссов. А это уже ложь. Чтобы выманить деньги у звукозаписывающей компании, тебе приходится давать горы обещаний. Это единственный момент, когда мне нравилось врать.

Чтобы принять участие в судебной тяжбе, мне пришлось окружить себя вагоном адвокатов и бухгалтеров. Есть вещи, которые ты не можешь делать самостоятельно. Юридические и финансовые вопросы входят в этот список.

Когда я вернулся в Лондон после того, как Pistols прекратили свое существование, я познакомился с адвокатом Брайаном Карром через Глорию Найти, которая работала в Sunday Mirror – и, по иронии судьбы, была женой редактора! Она узнала, что мне нужен адвокат, но среди моих знакомых не было ни одного. Она предложила услуги Брайана, и я отправился с ним на встречу. Не думаю, что он хотя бы раз вел какие-то дела, связанные с музыкальной индустрией, пока не встретился со мной. Но ему нравились интересные кейсы, поэтому он взялся мне помочь.

Он был очень хорош в вопросах заключения контрактов и учета различных издержек. После того случая он стал работать с большим количеством людей из шоу-бизнеса. Другие исполнители, такие как The Clash и Spandau Ballet, тоже последовали моему примеру. Все срабатывало хорошо. Брайан делал все, что мог, но законодательная система в Британии работает очень медленно, поэтому моя тяжба с Малкольмом растянулась. Система хочет вымотать тебя и измельчить на куски, чтобы ты в конечном счете тупо сдался. Брайан Карр помог мне в бизнесе и помог образовать Public Image Ltd. Он был мне крайне полезен, и я многому у него научился.

Судебная тяжба против Малкольма была крайне трудной, потому что доказательств постоянно недоставало. Наши счета не были подтверждены, да и мало, что документировалось. Налоги также не уплачивались длительное время. Счета за деятельность Pistols пришли мне лично. Налоговую службу не волновало ничего. Например, если муж убегает и бросает жену, не на нее ли теперь падает весь груз финансовой ответственности? Люди из налоговой просто сказали мне: «Ты – один из них. Мы не можем найти их. Поэтому заплатишь ты!» Вот еще одно дерьмо, которое преподнес мне офис Малкольма. Налоговая пришла к ним, а они дали им мой адрес. Это меня очень напугало, но также заставило упереться в свою позицию еще крепче.

Кредиторы приходили и ломились ко мне в дверь. Я только крепчал. В этой ситуации ты либо плывешь, либо тонешь. Бежать некуда.

Я помню, как это началось. Малкольм предложил нам контракт на менеджмент. Это было поздно вечером. Мы пошли в юридический офис Малкольма, где было темно, в здании не было ни души. Нас буквально заставили подписать этот договор. Никому не объяснили его юридическую суть. Помню, как меня бесило, когда мне говорили, что нужно подписать все быстро, иначе нельзя. Это был стресс. Все это выводило меня из себя. Офис был маленький и вонючий. Все это было как-то слишком по-диккенсовски. Ситуация напомнила мне сюжет из его книг, только вот я не чувствовал себя Оливером Твистом. Не было тюремного заключения.

Что касается нашего менеджерского контракта с Малкольмом, он был сделан как попало, и я знаю, что Малкольм тогда тоже этого не понимал. Он просто не мог сделать как-то иначе. Но какая может быть прибыль от заранее дерьмовой сделки? Если ты менеджер и хочешь работать в этой сфере дальше – а Малкольм хотел, – нельзя пачкать свою репутацию стремными сделками.

Он великий мыслитель и махинатор, но исполняет свои махинации не очень мастерски. Я бился с ним от имени группы. Самостоятельно. В конце концов мы отправились на судебное заседание – Лайдон против Глиттербеста. Малкольм думал, что и эту тяжбу он превратит в цирк.

Но он не понимал, насколько я дотошен и целеустремлен. Мы составили сам иск, хотя я и был обеспокоен тем, что выглядел он весьма шатко.

Тем же был обеспокоен и Брайан. Мы не знали, чего ждать от защиты ответчика. Если бы Малкольм нанял такого же самовлюбленного маньяка, как он сам, это бы нанесло мне серьезный вред. За три дня до судебного процесса я получил телеграмму от своего адвоката, в которой говорилось, что мне лучше не вступать в тяжбу. У Малкольма был шанс выиграть дело. Я знаю, что он мог, но он был слишком занят своей ролью повелителя цирковой арены. Он упустил суть и потому продул, что заставило его отдать нам то, что у него было. Это было похоже на игру в покер. У нас обоих были пустые руки.

Хотя у меня и были права и прочие прекрасные вещи, в судебном зале они не имели ровным счетом никакого значения. Это значило лишь то, что тяжба будет продолжаться десять гребаных лет, периодически впадая в состояние анабиоза. Малкольм пытался отобрать у меня имя «Роттен», суд обязал меня не использовать это имя в течение года или двух. Но к тому моменту пресса и так называла меня Лайдоном.

И это очень странно. Британская финансовая пресса абсолютно не интересовалась судебным процессом. Они никогда не публиковали никаких подробностей. Музыкальная пресса также не была мной заинтересована. Они писали лишь небольшие заметки, даже не пытаясь предоставить достоверную информацию. Они были очень осторожны, потому что являлись частью системы. Опять же, музыкальная пресса работает на истеблишмент, а Малкольм был его частью. Пресса – это система. Они все взаимосвязаны. Они не хотели видеть группы в каком-либо влиятельном положении. Если артист выиграет, результат его победы выльется на их головы и больше они не смогут контролировать ситуацию. Все они работают рука об руку и идут нога в ногу. Если бы музыкантов контролировали, то особого простора для выражения своего мнения у них бы просто не оставалось. Я понимаю, что это звучит как паранойя, но все взаимосвязано: редакторы, бизнес, менеджмент. Моя победа в судебной тяжбе не представляла бы для них никакого интереса. Я думал, что об этом деле нужно было написать всем сплетникам, даже самым отбитым. Но нет. Весьма странно.

«Я думаю, это был Сид!»

«Где деньги?»

Так или иначе, не нужно было доводить все это до судебного разбирательства. Оно украло слишком много лет. Лишь цифры от бухгалтеров. Никаких ответов. Налоговый счет увеличивался со скоростью света. В конце концов моим бухгалтерам пришлось извлечь мой счет из активов «Глиттербеста». Мое дело должно было разрешиться сразу, как мы разошлись, за восемь лет до всего этого. Но не так, как хотел того Малкольм. Он думал, что я никому не должен ни пенни.

Однако я был на грани банкротства много раз в течение многих лет после распада Pistols. Поэтому создать Public Image Ltd для меня было крайне сложно. Денег не было, приходилось все делать исключительно с теми ресурсами, которые у меня были.

Я обращался к Ричарду Брэнсону, но дать мне много он не мог.

Я срезал расходы на записи Public Image Ltd до минимума.

Выплата тех денег, которые мне были должны за столько лет, едва покрыла долги, в которые я влез в течение всего последнего времени. Все, что мы сейчас имеем, поровну разделено между мной, Стивом, Полом и Сидом. Во время записей мы платили Глену Мэтлоку как нанятому музыканту, а не как автору песен. Все отчисления идут на счет матери Сида. Потому что они оба играли на бас-гитаре – инструменте, который в рок-музыке никто не слушает. Так вот все обыденно и прозаично.

С момента распада я не получил от Pistols ни пенни, пока не начал судиться. Тогда на мой счет начали поступать средства.

Я никогда не думал, что по завершении судебной тяжбы Sex Pistols вообще может идти речь о каких-то деньгах. Мне было приятнее всего получить эти деньги от Малкольма.

Я серьезно рассорился с Маклареном по двум причинам, и обе они основаны на том, что ему не была интересна наша музыка, его интересовала исключительно публичность.

Глава 20

Не обращайте внимания на валяние в песке. Легальное тортометание

ДЖОН ЛАЙДОН: 20 сентября 1976 года Sex Pistols подписали договор о том, что нашим менеджментом будет заниматься Малкольм Макларен, он же компания Glitterbest Limited. Договор был составлен Стивеном Фишером, адвокатом Малкольма, которого назначили на должность директора Glitterbest.

К 15 января 1978 года группа, полная энтузиазма и планов, распалась после финального концерта в Сан-Франциско. 9 ноября 1978 года я начал судебный иск, чтобы заморозить все активы и счета Sex Pistols в компании Glitterbest. Оригинальный текст иска выглядел так:

Джон Лайдон – исковое заявление

Против

Малкольма Роберта Эндрю Макларена и компании Glitterbest Limited – Первый Ответчик

Стивен Джонс – Второй Ответчик

Пол Кук – Третий Ответчик

Сид Вишес или Джон Беверли – Четвертый Ответчик

Моя претензия состояла в том, что менеджерский договор был заключен односторонне, что с точки зрения закона недопустимо, и Glitterbest должным образом не распределял финансовые средства, которые собирал от имени группы. Также Glitterbest не платил всем четверым участникам группы положенную по договору сумму. Малкольм и Glitterbest, конечно же, отрицали, что договор заключен незаконно, что они как-то неправильно вели бухгалтерию, что должны нам денег. Малкольм и Glitterbest подали ответный иск в суд, заявив, что я нарушил условия договора, провалив все предъявляемые мне требования и отказываясь следовать в заданном мне моим менеджером направлении.

Там было прописано, что я не стал сниматься в фильме Малкольма, что поддержал фильм Дона Леттса и вообще в итоге оставил Sex Pistols, чтобы образовать Public Image Ltd.

Чтобы продемонстрировать весь хаос, истину, личный интерес, обман, намерения и восприятие истории Pistols, привожу вам отрывки из судебных аффидевитов[71], которые писались с мая 1978 года по январь 1979. Перед вами – закулисное видение того, что произошло в Сан-Франциско.

ДЖОН СТИВЕНС: Компания New Musical Express привлекла меня к организации американского тура Sex Pistols. Я пропустил первый концерт, но присоединился к группе в Мемфисе и оставался с ними до самого последнего выступления в Сан-Франциско.

На момент встречи с группой в Мемфисе я не виделся с ними пятнадцать месяцев. Уже тогда сразу стало ясно, что Малкольм и Джон не ладят. Например, когда я встретил Джона в Мемфисе, он представил меня кому-то и сказал: «Это Джо, мой друг, но он также друг Малкольма!» Между ними скорее царил игнор и напрочь отсутствовало общение. Это не было открытой враждой. Другой момент я заметил сразу, когда встретил Малкольма в тот же вечер, – он едва ли вообще контролировал себя и соображал, что делает. Он вел себя абсолютно не так, как до этого в Лондоне. Я обратил внимание, что Ноэль Монк не был со мной особенно любезен, несмотря на то, что я представитель прессы, я пожаловался Малкольму, но, казалось, он ничего не мог с этим поделать.

Малкольм пропустил первый концерт в Атланте и казался дезориентированным. Трое парней из Warner Brothers выглядели более вовлеченными. Малкольм сказал, что не имеет никакого отношения к этому туру, а значит, все претензии можно смело предъявлять Уорнерам.

Когда вся команда, включая Стива Джонса и Пола Кука, прибыла в отель в Далласе, люди разделились по двое и я оказался в комнате с Малкольмом. Мы начали говорить о том, что вот уже пятнадцать месяцев, как мы не виделись.

Малкольм жаловался, что быть менеджером – это нудная неблагодарная работа и что каждый день приходится делать одно и то же.

Он рассказывал о монотонных ежедневных обязанностях менеджера. Я помню, как присутствовал в момент, когда Малкольм отвечал прессе, кто конкретно управляет Pistols. Он сказал: «Когда я впервые встретил этих д****ов, они даже не знали, как заказать себе по чашке чая!»

По поводу Рио я хотел бы отметить тот факт, что сразу после единственного концерта в Сан-Франциско группа должна была лететь в Швецию и через пару дней, в пятницу, отыграть концерт в Стокгольме. Насколько я знал, а я присутствовал большую часть дискуссии, никто в то время не обсуждал разницу во времени между разными странами, никто даже не задумывался, можно ли вообще физически успеть организовать поездку в Бразилию.

В Сан-Франциско была дискуссия, во время которой Стив и Пол согласились с идеей поездки в Бразилию, где они хотели воспользоваться возможностью позагорать и встретиться с Ронни Биггсом.

Первый раз, когда я увидел Джона в Сан-Франциско (на концерте), он был в гримерке. Я ничего не сказал ему про Рио, потому что думал, что он в курсе. После шоу в Сан-Франциско Сид попросил у Малкольма денег, чтобы купить наркотик мандракс[72], но Малкольм не дал. Сид назвал его вором, и тут начался скандал.

Далее я услышал от Джона, что он хочет поговорить с Малкольмом, которого в тот момент не было на месте, он также спросил, что вообще происходит. Я не дал ему четкого ответа, потому что я уже тогда понял, что Малкольм не сказал Джону о своих планах о поездке в Рио и Джону как будто бы не нужно было об этом знать. Я рассказал ему всю ситуацию извиняющимся тоном. Он удивился и спросил, остается ли в планах Стокгольм, а также поинтересовался, как именно Pistols собираются успеть туда ко времени. Я рассказал ему, как именно они хотели устроить эту поездку, и тогда Джон возмутился: «Я плююсь кровью, а вы предлагаете мне два дня торчать в самолете?»

Малкольм позже сказал мне, что направил Сида к Джону в отель в Сан Хосе и решил вообще свернуть весь тур. Малкольма сагитировали, ему говорили, что Сид ушел из группы, и тогда он сказал, что не собирается быть менеджером группы, у которой мало того, что нет идей, так она даже не может собраться.

Позже Малкольм сказал мне, что Сид «передознулся» наркотой и оказался в больнице. Он добавил, что Сид закатил истерику по поводу наркотиков еще в машине.

Примерно в обеденное время того же дня я встретил Джона в баре. Мы были с двумя девушками. Стив и Пол пришли туда же, сели за соседний столик, но ничего не сказали о том, что группа распалась. Малкольм в это время спал наверху, у него была простуда. Он редко выходил из отеля. Джон пытался пройти регистрацию в отеле «Миако», потому как в мотеле, где он жил до этого, ему велели выселяться, поскольку он не продлевал проживание. Джон сказал, что попытался поговорить с Малкольмом, но просто не смог этого сделать.

Малкольм тогда сказал мне: «Это конец, я не буду менеджером группы, которая играет в такие игры!» Он обвинял Джона в том, что тот превратился в «Рода Стюарта» и не собирался участвовать в проектах, которые, по мнению Малкольма, были бы хороши для группы.

Он сказал: «Сид постоянно кромсает себя острыми предметами и, наверное, уже мертв!» Я предложил ему спуститься и поговорить с Джоном, но он сказал, что не будет общаться с «этим козлом».

На следующее утро я пришел в ресторан, где Джон завтракал. Как я понял, тогда ему все еще не сказали, что произошло, и он понятия не имел, что группа на него взъелась. Стив и Пол спустились и попросили разрешения поговорить с Джоном. Я пошел в комнату и сказал об этом Малкольму. Как только Джон поговорил с ними, он спросил меня, где Малкольм. Джон сказал: «Группа ополчилась на меня!» Я открыл дверь и впустил его. Потом я вышел и не слышал ничего, о чем говорили Джонни и Малкольм. Его долго не было, потом он вышел и отправился в свою комнату. Малкольм собрал вещи и в течение часа он, Стив и Пол покинули отель. Пока Малкольм собирал вещи, я сказал ему, что он сошел с ума. Он ответил: «Я тебе не какой-то там менеджер, которого интересуют лишь бабки. Не могу поехать в Рио, значит, ничего не могу!» Я спросил его, почему нельзя было попытаться убедить Роттена поехать с ними в Рио еще утром. «Роттен вовсе не стоит тех неприятностей, которые нужно терпеть из-за него!» По факту Малкольм лишь доказал, что он ленивый. Он просто не мог смотреть Роттену в глаза.

Я никоим образом не виню Джона в распаде группы, и я думаю, что основная причина распада – отсутствие интереса со стороны Малкольма, и возможно, что-то произошло между Сидом и Малкольмом в то утро, когда они собирались в Рио.

ДЖОН БУГИ ТИБЕРИ: Я сопровождал группу как менеджер в дороге в американском туре, который начинался в Атланте, штат

Джорджия. Как только мы прибыли туда, все организационные вопросы взяли на себя представители туровой команды Warner Brothers. Они специально организовали разрешение для Pistols натур по Америке и очень беспокоились о безопасности команды. Эти ребята были в состоянии паранойи, как мне кажется. Они постоянно физически угрожали группе, если те «плохо себя вели». Подобное отношение взбеленило Pistols до таких масштабов, что они стали очень нервными, и это усилило трения и напряжение внутри группы.

Мы с мистером Маклареном вынашивали идею о туре по Южной Америке. Мы чувствовали, что на этих концертах будет полно людей. Все члены группы были проконсультированы по поводу предлагаемого тура, а также по поводу встречи с Биггсом как возможной альтернативы туру по Северной Америке. Джон Лайдон все знал и тоже был проконсультирован. Лайдон не был в курсе только того, что поездка в Бразилию была перепланирована, пока не появился в Сан-Франциско с туровой командой Warner Brothers на репетиции (саундчеке) в субботу днем, четырнадцатого января 1978 года. Когда я сказал Лайдону о новом рейсе в понедельник, Джон ничего не сказал на репетиции о том, что не поедет. Он, конечно, выражал претензии по этому поводу, когда после концерта я говорил с ним по телефону. Он не смог появиться в отеле «Миако», как было условлено.

Я не мог дозвониться до Лайдона по телефону весь день воскресенья, поэтому в ту ночь я поехал в мотель в Сан-Хосе, где, как я полагал, Джон находился с туровой командой. Ноэль Монк не дал мне пообщаться с Лайдоном. Он пытался отговорить нас от поездки в Бразилию. Мы решили уехать и по пути забрать Лайдона рано утром, чтобы отправиться прямо в аэропорт. В понедельник утром мы направились Сан-Хосе, но вернулись, после того как Макларен решил, что Сид был разочарован и раздражен поведением Лайдона и что лучше отложить поездку, пока Джон и Сид не разберутся между собой.

Вышло так, что мы вернулись в Сан-Франциско. Пока мы проводили время там, мне стало ясно, что ребята из Warner Brothers решили, что хотят оставить Pistols в Америке.

Представители лейбла обещали группе деньги и «хорошие времена». Кроме того, они предупреждали их об опасностях, которые их поджидали на южном континенте.

В конечном счете эти разговоры возымели эффект только на Джона. Я полагаю, его возмущение тем, что ему не сказали о туре по Южной Америке, возникло по той причине, что американцы с севера не приняли его. Более того, он чувствовал себя отчужденным от группы. Возможно, другой причиной, почему он не хотел принимать участия в южном туре, стал тот факт, что он не желал проводить с ними слишком уж много времени.

Может быть, Джон Лайдон тогда вполне серьезно хотел покинуть Sex Pistols. Может быть, он просто угрожал им, чтобы заставить их выполнять его волю. Он только один раз сообщил прессе об уходе из группы, и гордость помешала ему вернуться обратно.

Я полетел на Ямайку по просьбе Макларена и попытался уговорить Джона продолжить сниматься в фильме. Я сказал Брэнсону от имени Макларена, что лучший способ воссоединить группу – это взять Лайдона в Бразилию. Брэнсон ответил, что думал, будто Джон не хотел этого и что работать с Роналдом Биггсом было вообще плохой идеей для Sex Pistols.

НОЭЛЬ МОНК: После первого шоу в Атланте я нашел Макларена в его отеле. Он не пошел на концерт. Я думаю, он просто боялся насилия.

Малкольм возложил обязанности присматривать за группой, в особенности за Сидом, на своего работника Буги. Однако Буги оказался абсолютно бесполезным в выполнении данного задания.

В первую же ночь Буги и Сид подрались на парковке в Атланте. Буги не мог контролировать Сида, и в конце концов Сид ушел в одиночестве куда-то поздно ночью и вернулся с порезом на руке.

Я спросил Сида, где он был, он сказал, что думал, что находится в пределах отеля. Я узнал, что он не был в пределах отеля, в отличие от других участников. Три других музыканта же были в приподнятом настроении и ожидали концерта. Я посадил их в автобус, а через сорок минут услышал крики Сида и Буги. Джон тогда был взбешен и сказал Сиду: «Ты разваливаешь все, что мы пытаемся сделать!» Сид извинился. Тогда я поселился с Сидом в одной комнате, чтобы в течение тура он никуда не потерялся.

Макларен все это время держался в стороне. Я думал, что он никак и ни чем не может помочь, что он бесполезен.

Менеджеры обычно помогают группам в туре, но только не этот. В Мемфисе я отправился к Макларену, чтобы он помог мне найти Сида перед концертом, но его как будто парализовало, и он боялся даже встречи с ним.

Последний концерт группы состоялся в Сан-Франциско, и на следующий день я отправился с Джоном в Китайский район города. У нас был выходной, и мы покупали сувениры. Джон казался счастливым, но ему показалось странным, что никто не пытался с ним связаться. Джон звонил Макларену три или четыре раза, оставлял сообщения, но так и не дозвонился.

Джон Стивенс рассказал мне наконец о планах Макларена по поводу посещения группой Рио. Я сказал Джону, что идея поездки в Рио – это самоубийство. Они будут гулять без охраны, да еще и вместе с Сидом, который, как всегда, – в нестабильном состоянии. Все непременно кончилось бы тюрьмой.

На следующее утро я пошел в отель «Миако» в Сан-Франциско, где были Макларен и Джо Стивенс. Я дал свой паспорт и паспорт Джона Макларену. Один из них сказал мне, что ищет Сида. В тот момент, как я понял, никто так и не сказал Джону о предполагаемой поездке в Бразилию. А он тогда все еще валялся с бронхитом.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мы были в туре в Северной Англии, когда Макларен встретился с нами и проинформировал нас, что EMI

хотят предложить нам контракт, но сделают это только в том случае, если в офисе у них будет постоянный менеджер. У Малкольма был черновик соглашения с ними, которое, как он утверждал, удовлетворит EMI, и он оставил мне его копию. Несколькими днями позже, когда мы вернулись обратно в Лондон, я отправился к Макларену, чтобы он зачитал это соглашение мне лично. Я не особо понял того, что было написано в этом документе, но мне показалось, что оно дает Малкольму чересчур много контроля над группой, и я ему об этом сказал. Я верю в то, что какие-то изменения были внесены с учетом моих слов, но тогда я все еще не понимал до конца, что происходит, поэтому все это мне не нравилось. Макларен сказал мне, что Кук, Джонс и Мэтлок уже подписали договор и что, если я его не подпишу, то у лейбла не будет интереса с нами сотрудничать. Помню, как я хотел проконсультироваться с кем-либо, но своих денег у меня не было, и мне некого было попросить о помощи.

Мое сотрудничество и дружба с Куком, Джонсом и Маклареном закончились 16 января 1978 года, или примерно в это время. Я серьезно рассорился с Маклареном по двум причинам, и обе они основаны на том, что ему не была интересна наша музыка, его интересовала исключительно публичность.

В первую очередь, в середине 1977 года он поддержал идею фильма о Sex Pistols и пригласил режиссера Расса Мейера из Лос-Анджелеса. Я решил, что идеи Майерса слишком предвзяты, и он отказался сниматься в их фильме по этой причине.

Еще меня раздражало то, что у нас происходило с концертами и появлениями на публике. Я чувствовал, что ради создания музыки группе нужен стимул в виде выступлений, но почти весь 1977 год Макларен постоянно говорил нам, что он не может организовать нам концерты, несмотря на успешность наших пластинок. У нас была дурная слава, и Макларен решил усугубить ее легендой, что якобы нам не дают выступать ни на одной площадке.

Он думал, это сработает в пользу продаж наших записей. Но это было ложью; некоторые площадки не давали нам выступать, но в Glitterbest за подписанием контрактов обращались и другие группы, однако тоже либо получали отказ, либо им просто не отвечали на запросы. В конце концов Джонс, Кук, Беверли, Сид и я самостоятельно организовали три выступления под вымышленными именами.

В Сан-Франциско произошло следующее. Мы с Беверли находились в мотеле в Сан-Хосе с нашим туровым менеджером из Warner Brothers (Ноэлем Монком) и его дорожной командой; Макларен, Кук и Джонс были в отеле в Сан-Францико. Наш концерт проходил в субботу, 14 января. Warner Brothers больше не отвечали за наши организационные вопросы после Сан-Франциско. 20 января мы были обязаны появиться в Стокгольме на концерте. Когда я снова позвонил Макларену в отель, я поговорил с Джо Стивенсоном, американским журналистом, который находился там, и он сказал мне, что Макларен организовал группе полет в Рио-де-Жанейро на следующее утро. Я пожаловался ему, что вымотался, у меня был бронхит, и я никак не мог понять, как именно мы должны втиснуть свою поездку в Рио перед Стокгольмом. Я сказал, что не поеду. И пошел спать в мотель.

В пять утра (следующего дня) Беверли позвонил мне в комнату и сказал, что Макларен только что приходил к нему и жаловался на Джона, и что он (Беверли) тоже задолбал всю группу. Речь его была бессвязной, и я услышал, что он «передознулся» героином сразу после визита Макларена.

В девять утра того же дня в понедельник я позвонил Макларену и спросил его, что вообще происходит; он был невменяемым.

Я тогда сказал, что приеду в отель и навещу его лично. Утром в понедельник я поговорил сначала с Куком, потом – с Джонсом и отдельно – с Маклареном. Кук и Джонс сообщили мне, что Макларен накануне направил их в аэропорт на девятичасовой рейс. Только тогда я понял, что Макларен просто не взял меня в этот тур. Кук и Джонс дали мне понять, что не намерены далее работать ни со мной, ни с Сидом. Макларен сначала попытался убедить меня в необходимости лететь в Рио и встретиться с Биггсом, но у меня не было никакого желания общаться с человеком, который превратил машиниста поезда в овощ. Макларен сказал, что если я не поеду с группой, то всему конец. Вскоре после этого разговора Макларен, Кук и Джонс вместе покинули отель, и с той поры у меня с ними едва ли был какой-то контакт. Я встретил Малкольма один раз в 1978 году, в марте, когда он попросил меня сняться в фильме «Матриксбест». Я сказал, что появлюсь только в том случае, если сам смогу предоставить материал для сценария, но он с этим не согласился.

СТИВ ДЖОНС: Мы с Полом знали Малкольма долгое время, и, я полагаю, он был отличным менеджером и другом. В конце концов он сделал нас знаменитыми очень быстро. Джон в своем иске говорит, что Малкольм специально запрещал группе выступать вживую. Я в это не верю. Малкольм всегда относился к нам в соответствии с менеджерским договором, беспокоился о наших налогах, активах и так далее. Через него мы смогли приобрести жилье.

Малкольм сказал, что поездка в Рио даст нам возможность снять фильм, продвинуть запись и немного отдохнуть. Мы сочли это отличной идеей, так как к тому времени нам совершенно не хотелось заниматься туром. Когда на следующий день рано утром после концерта мы прибыли в аэропорт, Джон не появился. Мы сказали ему, что хотели полететь в Бразилию, а он ответил, что не хочет. Мы были сыты по горло отношением Джона к нам.

Он относился к нам как какому-то хламу и, по факту, сказал: «Основная проблема – Малкольм. Давайте избавимся от Малкольма!» Нам не хотелось никаких конфронтаций. Совсем неправильно утверждать, будто мы выгнали Джона из группы.

ПОЛ КУК: Фильм был идеей Малкольма. Сначала группа нашла это интересным, но чем ближе был условленный час съемок. тем меньше было воодушевления. Джон сначала был за, а потом решил, что не хочет иметь дела с этим фильмом. Джон был нытиком.

Я не думаю, что Малкольм когда-либо планировал прекратить существование группы. Найти место для выступления было проблемой, потому что мы были очень скандальными, и на многие площадки доступ нам был закрыт.

Я думаю, что Малкольм был отличным менеджером. Именно он подписал все наши контракты. Он всегда платил нам то, что нам было положено, и если он не мог сказать, сколько должен, мы спрашивали бухгалтеров, которые показывали нам все счета и деньги, полученные за записи.

ДЖЕЙМИ РЕЙД: Я думаю, что в целом группа была довольна тем, как Макларен выполнял свои обязанности. Исковой заявитель часто критиковал людей и говорил, что всех ненавидел, но он уважал Малкольма. После того, как на истца напали у паба рядом со студией звукозаписи в Хайбери, он стал параноиком и начал сторониться людей. По моему мнению, он был нормальным безработным парнем из Ист Энда и просто не смог справиться со свалившимся на него успехом.

ВИВЬВЕН ВЕСТВУД: Поздним летом 1979 года я поддерживала идею присоединения Джона Беверли к группе. Он приходил в магазин вместе с Джоном Лайдоном и Джоном Греем. Мне всегда нравился Джон Беверли, у которого был такой глубокий, приятный, музыкальный голос, и я чувствовала, что он сможет внести хороший вклад в группу. И подход к делу у него был соответствующий.

ДЖЕРЕМИ ТОМАС: В августе 1979 года студия XX Century Fox Ltd предложила мне встретиться с Малкольмом Маклареном и обсудить сотрудничество по поводу создания фильма о Sex Pistols, режиссером которого должен был выступить Расс Мейер.

Фильм должен был называться «Анархия в Великобритании» (Anarchy in the UK). Идея мне понравилась, мне казалось, что это будет прорыв в кинематографе.

Сочетание Расса Мейера, известного своими невероятными сексуальными триллерами, и Sex Pistols, которые тогда были врагами Англии номер один, должно было стать настоящим взрывным коктейлем.

Единственная причина, по которой этот проект пришлось сорвать, – это отсутствие возможности у меня и Руса пообщаться с Джоном Лайдоном и Джоном Беверли, которые стали крайне агрессивными.

ДЖУЛИЕН ТЕМПЛ: Истец сначала был вдохновлен идеей создания фильма в широком смысле этого слова и тоже хотел снять фильм о группе. Но нужно понимать, каким человеком является истец. Он выражал энтузиазм по поводу проекта очень своеобразно. Он никогда полноценно не демонстрировал интерес ни к чему, а если и демонстрировал, то оценить этот интерес было крайне сложно. Например, он мог очень сильно на что-нибудь обижаться, но при этом быть полным энтузиазма. Его отношение к фильму позже изменилось. Причин на это на самом деле две.

С самого начала истец сталкивался лбами с господином Мейером. Он считал господина Мейера «американским фашистом», который абсолютно не понимал, что такое панк-сцена[73].

Истец чувствовал, что Макларен тратил на этот фильм слишком много времени, что, по его мнению, шло вразрез с интересами группы. Также истец с самого начала не доверял фильму Он считал, что музыка общается с людьми куда лучше, чем кино. Фильмы сами по себе были не совсем точными в том, как именно подавать информацию.

СТИВЕН ФИШЕР: 17 августа 1976 года я стал директором компании-ответчика – Glitterbest. В течение двух лет я вовлекался в самые разные переговоры с одной из звукозаписывающих компаний, также с прессой, мерчендайзером и агентами от имени первого ответчика и затем от Sex Pistols от имени и по поручительству другого менеджера или артиста. По моему мнению, только благодаря профессионализму Макларена ему удалось воскрешать группу и спасать ее карьеру всякий раз, когда она вот-вот должна была подойти к концу.

МАЛЬКОЛЬМ МАКЛАРЕН: Sex Pistols были и остаются лидерами и пионерами жанра панк, абсолютно нового жанра музыки, которая основана на агрессивном самовыражении и отсутствии обыденного подхода.

К началу 1977 года я испытывал серьезные трудности с бронированием концертов для группы.

Всем известный инцидент с ненормативной лексикой на телевизионном шоу Today Билла Гранди добавил группе больше скандальной славы, но существенно затруднил организацию их концертов. Их репутация была такова, что очень многие площадки отказывали им в выступлении.

Как мы можем видеть, это не только не сказалось негативно на продажах их музыки, но даже увеличило их, однако бронирование их живых выступлений все равно было для меня настоящей битвой, я даже обратился за услугами в «Каубелл Эйдженси» по адресу Джордж Стрит, 153, Лондон, которые хорошо известны своими посредническими услугами при организации мероприятий.

Большинство местных представителей администрации закрыли группе доступ к общественным площадкам и театрам. У меня есть огромное количество корреспонденции, которая подтверждает факт того, что задача организовать живое выступление была невыполнимой. Однако я все же устроил тур в Скандинавии в декабре 1977 года. Позже был организован и мировой тур, первым шагом которого был тур по Америке. Что касается Соединенного Королевства, истец в последнем параграфе своего искового заявления утверждает, что он устраивал секретные концерты, – это ложь. Я организовал три концерта в «Скрин он зэ грин» в Ислингтоне за свой счет, если он об этом. Кроме того, вместе с Каубелл я организовал в Англии тур, в котором группа выступала под вымышленными именами в частных закрытых клубах. Только мы могли попасть в те города, куда нас не пускали. Этот тур назывался SPOTS (Sex Pistols в Секретном Туре) и Never Mind The Bans – тур в декабре 1977 года. Он последовал сразу за туром SPOTS. Мы появлялись в клубах и объявляли о нашем прибытии не позднее чем за час до концерта.

Я никогда не считал, что действую как-то обособленно, наоборот, я идентифицировал себя с ними, и мне кажется, что я всегда делал для группы все возможное. Наверняка в том, что Melody Maker пишут в своей статье от 9 июля 1977 года, есть доля правды. Вот что они пишут: «Как Эпштайн – The Beatles, Макларен создал сегодняшних Sex Pistols из сырого-пресырого материала!» Я предположу, что факты говорят сами за себя, и стоит также отметить, что журнал Investors Review в декабре 1977 года назвали Sex Pistols молодыми бизнесменами года. Что касается выдвинутого истцом предположения о том, что он недоволен моим мнимым безучастием по отношению к группе и созданием противоречивого образа коллектива в глазах окружающих, я могу только сказать, что истец всегда играл в группе и развитии ее имиджа основополагающую роль. Далее я могу сослаться на тексты песен, написанные истцом. Абсолютно некорректно утверждать, что я не интересовался музыкой группы.

В Сан-Франциско я узнал, что группе закрыли доступ в Финляндию – первую страну, в которой у нас по расписанию должен быть концерт. Следующий концерт должен был состояться в Стокгольме через неделю. Поездка в Южную Америку обсуждалась перед всеми участниками группы до того, как мы выбрались в США, как возможная альтернатива в том случае, если нам не дадут визы в Штаты. Также это упоминалось как замена отменившемуся туру в Финляндии, который затем должен был продолжиться в Стокгольме. Обсуждался и короткий промо-тур в Бразилию, и Virgin, в чью компетенцию входил контроль за территорией Южной Америки, согласились покрыть все расходы. Преимущество поездки в Бразилию состояло в том, что можно было охватить большую аудиторию. В частности, там мы должны были встретиться с Роналдом Биггсом.

В пятницу, 13 января, мы забронировали билеты в Рио рано утром на понедельник, 16 января. Так как истец не появился в «Миако», чтобы встретиться со мной, он не знал ничего о бразильском туре до того, как пришел на репетицию в субботу днем. Затем я сказал Буги, чтобы он передал всем, что у нас есть билеты и мы должны быть в аэропорту первым делом рано утром в понедельник. Утверждение истца о том, что он не был предупрежден о туре, является ложным.

В воскресенье утром я обнаружил, что истец отсутствовал в отеле, и мы не могли определить его местонахождение. Рано утром на следующий день мы все выехали из отеля и уехали на двух машинах, чтобы подобрать четвертого ответчика (Сида) до того, как попасть в Сан-Хосе. Во время нашей поездки в Сан-Франциско Сид начал сильно жаловаться на истца о том, что он не смог пообщаться с другими участниками группы ни во время репетиций, ни во время концерта в Сан-Франциско, который он счел катастрофой.

Пока мы находились в машине, я понял, что трения между Сидом и истцом настолько сильные, что ехать в Бразилию бесполезно, пока эти двое не уладят свои разногласия. Сид согласился, поэтому мы вернулись в Сан-Франциско, после того как я по телефону отменил броню.

Позже в обед мне позвонил истец и сообщил, что поговорил с Сидом, который угрожал тем, что уйдет из группы, потому что не может поладить с истцом. Я попросил истца приехать в «Миако» как можно скорее, чтобы мы могли обсудить все вопросы. Истец прибыл в «Миако» в обед. К сожалению, когда он приехал, меня в отеле не было, потому что я получил срочный телефонный звонок от людей, которые оставались с Сидом. Они сообщили, что он упал и потерял сознание. Я немедленно выехал, чтобы позаботиться о Сиде, в частности, вызвал скорую, доставил Сида в больницу, и весь тот день до вечера отсутствовал. Истец не стал меня дожидаться и уехал.

Истец вернулся в «Миако» на следующее утро, во вторник, 17 января. Предварительно он встретился со Стивом и Полом в баре. Истец позже пришел ко мне в номер и заявил, что пообщался с Полом и Стивом и те сообщили ему, что хотели бы взять небольшой перерыв и все обдумать. Я высказал истцу, что группа переживает настоящий кризис из-за неспособности истца взаимодействовать ни со мной, ни с другими участниками группы.

Я также объяснил, что более не могу управлять группой и что для всех задействованных перерыв будет наилучшим решением. Истец со мной не согласился, однако я возразил ему, что не вижу, как именно я должен продолжать менеджмент группы, если он не хочет следовать моим инструкциям.

Позже я решил слетать в Лос-Анджелес, чтобы увидеться с представителями Warner Brothers и объяснить им, что тур по Бразилии должен быть отменен, а расписание европейских гастролей изменено. Стив и Пол решили сопровождать меня, но истец не захотел ехать, и я оставил ему обратный билет до Лондона, так как он сообщил мне, что хочет вернуться домой. Я сказал ему, что его виза закончится через несколько дней. Последним, что я ему сказал, было то, что я вернусь в Лондон и попытаюсь решить дальнейшую судьбу группы.

Будучи в Лос-Анджелесе, я получил телефонный звонок… в прессе интересовались, правда ли то, что сказал истец им в Нью-Йорке, – Sex Pistols распались.

Я решил, что мне нужно вернуться обратно в Лос-Анджелес, чтобы обсудить ситуацию с Warner Brothers. До того как уехать из Лондона, я попытался связаться с истцом, но он… был по пути на Ямайку со своим другом Ричардом Брэнсоном.

Следующим моим шагом было путешествие в Бразилию, чтобы решить вопросы со Стивом и Полом, тогда как Буги полетел на Ямайку, чтобы встретиться с истцом и попробовать его уговорить принять участие в съемках фильма. Я получил несколько звонков от Буги, он сообщил, что истец напрочь отказался сотрудничать в съемках фильма и что представители лейбла Virgin не дали Буги увидеться с истцом.

Я провел несколько дней в Бразилии… затем полетел в Лос-Анджелес. Я получил звонок от Боба Регера, который сообщил мне, что поговорил с истцом, который захотел встретиться в Лос-Анджелесе, чтобы обсудить свое будущее. Регер добавил, что истец… не заинтересован работать ни с участниками группы, ни со мной как с менеджером, он считает себя самым важным участником Sex Pistols и хочет знать, будут ли Warner Brothers работать с ним и с новой группой, которую он собирает. Warner Brothers оплатили поездку истца и его матери в Лос-Анджелес.

Я позвонил истцу и задал вопрос: «Что за бредовые слухи, будто ты собираешь группу обратно?» Он повторил, что не собирается иметь дела ни с кем из Pistols.

Я встретил его на следующий день в Лос-Анджелесе, в отеле Continental Hyatt House, чтобы поговорить о дальнейших планах. Я сказал ему, что вне зависимости от того, что он собирается делать, нам нужно сотрудничество с ним, чтобы закончить фильм. Он отказался, а потом заявил, что согласится только в том случае, если ему заплатят пятьдесят тысяч фунтов вперед. Затем я вернулся в Лондон, и мы с Сидом направились оттуда в Париж, где провели почти три недели в конце марта и начале апреля, записывая и снимая.

РОБЕРТ РЕГЕР: Моя компания, Warner Brothers Records, организовала огромное количество интервью на телевидении и в газетах. Первый концерт тура должен был состояться в Атланте. Warner Brothers отвечали за саундчек, освещение и сцену. Малкольма нигде не было. Я ожидал, что менеджер группы будет присутствовать на саундчеке, особенно если учесть, что это была первая поездка группы в Америку. Warner Brothers также решали организационные вопросы, связанные с бронированием рейсов и отелей. Джон Лайдон был болен и не хотел путешествовать самолетом, поэтому мы организовали ему автобус с другими участниками группы. Я не знаю, зачем Лайдон остался в Сан-Хосе. Я не могу поверить, что Малкольм не мог разместить истца. Основная претензия Малкольма к моей компании состоит в том, что мы перестарались с организацией. Якобы группа выступала лучше, когда ситуация была более хаотичной.

Первый раз, когда я услышал о поездке в Рио, был в субботу утром, 14 января. Я собирался ехать в Сан-Франциско, чтобы вечером организовать концерт. По прибытии в Сан-Франциско я забронировал отель «Миако» и сразу же позвонил Малкольму, после чего направился к нему. Я попросил его рассказать мне о туре по Южной Америке. Они поделились, что собираются отыграть несколько концертов и снять фильм с участием Роналда Биггса. Я спросил его, кто такой Роналд Биггс, и он рассказал мне. Я предупредил, что ехать в Латинскую Америку не очень умное решение, потому что правительство этого континента не любит рок-н-ролл и, будучи католиками, эти люди предадут анафеме Sex Pistols за их лирику. Он проигнорировал мои предупреждения. Я также сказал ему, что считаю данную поездку опасной для участников группы, потому как жители южного континента настроены враждебно по отношению к людям из северного и могут даже начать стрелять. Он ответил, что все будет хорошо и беспокоиться не о чем. Я спросил его, кто собирается оплатить поездку, и оказалось, что так как он собирается продвигать альбом, за это должны заплатить Warner. Я ответил, что в ведомство Warner Латинская Америка не входит, и тогда он сказал, что попросит Virgin все оплатить, но только если мы возьмем на себя расходы на дорогу. Я сказал, что могу предложить ему услуги туристического агентства Warner, но сами Warner не будут принимать в этом участия, в том числе и финансово, так как я считаю этот шаг необдуманным.

После концерта мой партнер вернулся в «Миако». Пока мы были в баре, вошли Малкольм, Пол и Стив. Я попросил Малкольма подойти и поговорить со мной, и мы отправились в соседний зал.

Я выразил свое сомнение по поводу тура и сказал, что вечерний концерт был успешным. Малкольм ответил, что хуже этого шоу Sex Pistols еще не давали и что Джон Лайдон был абсолютно таким же, как Миг Джаггер или Род Стюарт. Он добавил, что американский тур разрушил всю идею Sex Pistols, потому что Лайдон думал, что он звезда, но смысл был в том, что звезды – вся группа Sex Pistols, а не отдельно взятая личность. Он сказал, что все внимание прессы сосредоточено вокруг Джона, но в Англии он, Малкольм, может контролировать ситуацию и делать так, чтобы все участники группы получали равное внимание. Я сказал ему, что Джон есть и всегда был звездой и возражать против этого никак нельзя. Он продолжал твердить, что это против природы и политики группы, в которой продолжаются идеи анархии… Малкольм сказал, что ему надоело наблюдать, как развиваются события, и добавил, что перестанет заниматься ее менеджментом, если группа хочет стать полностью коммерческой. Он предполагал, что это был конец группы, но я не мог в это поверить.

Несколько недель спустя я направился в Англию, чтобы выяснить, как обстоят дела у группы. Я увидел Малкольма, и тот сказал мне, что все будет хорошо сразу после того, как они отдохнут и разработают новую перспективу своей деятельности. Он сказал, что рассчитывал на то, чтобы собраться со всеми участниками группы и поговорить.

Я сказал ему, что Сид никоим образом не сможет выступать дальше из-за проблем со здоровьем (я в тот момент еще не знал наверняка, что он наркоман), но Малкольм ответил, что Сид должен остаться. Я отметил, что Сид развалит группу.

Но он настаивал, что тому всего лишь нужен отпуск. Я настоятельно рекомендовал ему заменить Сида.

Что я понял из разговора с Малкольмом: раскол группы случился из-за Джона Лайдона, который решил уйти. А что я понял из беседы с Лайдоном? Разрыв Pistols произошел из-за Стива Джонса и Пола Кука, который втайне сговорились с Малкольмом, чтобы избавиться от Лайдона.

РУДИ ВАН ЭГМОНД: Я работал в Virgin Records Ltd, лейбле, на который Sex Pistols были подписаны с августа 1977 года по 31 октября 1978 года. Я был ответственным за продвижение записей Sex Pistols на радиостанциях. Впервые я узнал о проблемах между участниками на концерте в Хаддерсфилде в декабре 1977 года. Оказалось, Сид стал большой трудностью для Джона, а Джон уклонялся от репетиций так часто, как только можно. По факту на репетициях Сид и Стив пели вместе, и мне иногда казалось, что они могли бы продолжать группу и без Джона, если бы захотели.

Джон не репетировал перед концертом, а потом и вовсе спросил меня, могу ли я отправить его домой в Лондон без других участников группы сразу после выступления.

Когда Джон вернулся из США после американского тура, я позвонил ему как представитель Virgin и сообщил управляющему директору Virgin Брэнсону, что я на связи с Джоном. Брэнсона очень беспокоила сложившаяся ситуация, и мы решили вместе навестить Джона в его доме в Челси. Когда мы прибыли, Брэнсон больше всего говорил о том, как он путешествовал на Ямайку с Джоном и что Джон был очень заинтересован ямайской музыкой. Брэнсон начал «подмазываться» к Джону, сказав, что он легко может стать «наставником» для ямайской звукозаписывающей компании. Джон ответил, что будет очень счастлив посетить Ямайку. За обедом Брэнсон спросил, готов ли Джон воссоединиться со Стивом и Полом, не упомянув Сида, так как он, Брэнсон, думал, что у Сида настолько серьезные проблемы с наркотиками, что группе будет лучше без него. Джон ответил: «Я никоим образом не предусматриваю перспективу восстановления Sex Pistols». В этот момент Брэнсон встревожился и начал снова говорить Джону, что тот может стать прекрасным консультантом для Virgin на Ямайке.

ДЖОН ВЕРНОМ: Изначально Virgin Records, моя компания, предоставила возможность Sex Pistols подписаться на моем лейбле даже с учетом того, что они были безвкусными и бесталанными.

Как только контракты с EMI и А&В были разорваны, Брэнсону стало ясно, что компания получит престиж и деньги, если подпишет Sex Pistols. Кроме того, Брэнсону не терпелось начать работать с таким известным человеком, как Малкольм Макларен, а потому он, Брэнсон, будучи любителем соревноваться, решил, что в возможном состязании с Малкольмом он непременно возьмет верх.

Все в Virgin первое время работали очень много, чтобы продвинуть первые записи Sex Pistols, в частности такие синглы, как Pretty Vacant, God Save the Queen и Holidays in the Sun, с большим успехом.

Это давало Virgin шанс возродиться, это было то, что нужно, поскольку за последние десять лет единственным успешным исполнителем, на которого Virgin могли рассчитывать, был Майк Олдфилд. К тому моменту я заметил, что отношения между Брэнсоном и Маклареном сильно ухудшились. К осени 1977 года Virgin стало кристально ясно, что единственным талантливым парнем в Sex Pistols был Лайдон. Начались состязания за его благосклонность. Лайдон начал реагировать на лесть и зазвездился. Всем, кто только его слушал, он говорил, что принимает Стива Джонса и Пола Кука за ослов, в промоушн-туре по северу Англии он просил особого обслуживания, требовал, чтобы еду и напитки ему клали чуть ли не в рот, хотя они стояли совсем рядом с ним.

После американского тура Джейми Рид позвонил мне и сказал, что Лайдон перестал быть частью Sex Pistols. Все рухнуло. Брэнсон к нему постоянно подлизывался и в итоге по секрету утащил его на Ямайку. Если, по мнению Брэнсона, тело было мертво, то, по моему мнению, похоронено оно было небрежно. Я понимаю, что Брэнсон принимал Джона на Ямайке, чтобы угодить его вкусам, включая музыку регги и марихуану. Брэнсон позже сказал мне, что Лайдон записал песни Sex Pistols с ямайскими артистами, что вряд ли хоть как-то было связано со Стивом, Полом и Сидом. Также с этой поездки остались фотографии Джона, валяющегося в песке.

К концу февраля 1978 года, я точно не помню, когда именно, в офисе Брэнсона состоялась важная встреча. Брэнсон объяснил, что Glitterbest Ltd не смогут дальше записывать песни Pistols и что теперь эти полномочия берет на себя Virgin. Подавать в суд на Glitterbest не было смысла, так как в этом случае другие рекорд-компании выставили бы Virgin на посмешище, так как она подписала группу, забракованную всеми остальными. Однако шанс на то, что Лайдон подаст в суд на Glitterbest, был, и Брэнсон решил, что это удачная альтернатива. Он считал, что Макларен все-таки обскакал его в профессионализме, и что лучше напрячься, чтобы нагнать его. Кроме того, это была хорошая возможность поддержать Лайдона, который видел себя единоличным исполнителем, выпускающим свои записи на Virgin.

Информация о том, что Sex Pistols поедут в Бразилию, чтобы записаться с Ронни Биггсом, была воспринята негативно. «Ронни Роттен» звучало крайне непривлекательно. На прослушивании было заявлено, что это полная мерзость и вообще не музыка.

И это еще раз неоспоримо доказывало тот факт, что Лайдон был талантом.

Кроме того, стало ясно, что без Макларена работать с Лайдоном будет проще.

Я сам думал, что сотрудничество с Ронни Биггсом – это блестящая идея, которая соответствует яркому имиджу Sex Pistols: соблазнительно, привлекательно, весело, с юмором. С другой стороны, мне не нравилось поведение Лайдона, ему нужна была дисциплина Малкольма.

Меня критиковали за то, что я потратил бюджет Sex Pistols на песню No One Is Innocent. Брэнсон вообще злился, что я тратил много денег. Он думал, что если запись будет успешна, то неразумно и дальше выкидывать столько в будущем. Приоритетом номер один было не расстраивать Лайдона. Запись с Биггсом заняла высокую позицию в топ-10 крутых треков, но могла бы подняться и выше, если бы мне дали закончить мою работу.

Мне кажется, Брэнсону нужно было продолжать относиться к Лайдону с большим почтением. По мне, отношения Лайдона и Макларена закончились из-за невысказанного гомосексуального притяжения. Но я не думаю, что Лайдон испытывал какое-то влечение к Брэнсону.

РИЧАРД БРЭНСОН: Я прочитал исковое заявление Джона Вэрнома. Это правда, что моя компания Virgin Records вначале не видела реального потенциала в Sex Pistols. Но первый шаг я сделал вовсе не после того, как они разорвали контракт с EMI. Когда я услышал определенные записи группы в момент их сотрудничества с EMI, я позвонил мистеру Хиллсу, управляющему директору EMI, и выразил интерес в подписании команды. Но утверждение, что я собирался приручить группу, в корне неверно.

После концерта в Сан-Франциско мне позвонил Макларен, который тогда находился в США.

Он сказал, что Лайдон ушел из группы и не хочет лететь в Бразилию. Он также пожаловался, что его задолбал Джон Лайдон, однако предположил, что разрыв – временный.

Моим принципиальным интересом было спасение группы, и я прилагал к этому все усилия.

Я в любом случае собирался на Ямайку. Я обедал тогда с Джоном Лайдоном и Руди Ван Эгмондом. Именно Руди предположил, что Джонни полетит на Ямайку. Утверждение, что я заставил Джона улететь в атмосфере полной секретности, является ложным. Однако все равно мой визит на Ямайку был отмечен прессой.

Я никогда не видел, чтобы Джонни курил марихуану, но даже если это и происходило, это меня не касается. На Ямайке большую часть времени Джон провел с регги-музыкантами. Он вовсе не хотел ходить на пляж. Может, он и валялся в песке, но я не считаю это чем-то особенным.

Абсолютной ложью является то, что я полагал, будто Glitterbest LTD не смогут более продвигать записи. Меня впечатлял талант Макларена, и я чувствовал, что он сможет продюсировать группу и в дальнейшем. Вопрос соперничества между мной и Маклареном не стоял.

Регистрация Джона Лайдона на Virgin как сольного проекта не была подтверждена. Джона Вэрнома действительно критиковали затрату бюджета в десять тысяч фунтов. Он потратил даже больше того, что было нужно. Совершенно неверно и то, что мне было плевать на содержание сингла, лишь бы только он был успешным.

Пока я не прочитал аффидативу Джона Вэрнома, я никогда не слышал, что у Джона Лайдона могут быть гомосексуальные наклонности, и я не верю, что они есть или могу быть, так же как и не вижу никакой связи между этой информацией и сложившейся ситуацией.

Моим основным желанием было, чтобы Джон воссоединил группу. Если бы это оказалось невозможным, моя компания могла бы получить преимущества от сотрудничества с Джоном лично, а также от других музыкантов Pistols. Никоим образом я не стремился отчуждать Макларена от группы и тем более перенимать его функции менеджера. Неверно полагать, что я льстил Джону или поощрял его идеи независимости от Sex Pistols.

ДЖОН ЛАЙДОН:К 16 января 1986 года, спустя восемь лет бесконечного судебного тортометания, исков и прочего, вышло постановление, по которому наследие Sex Pistols распределяется равными долями между всеми участниками группы, а также матерью Сида Вишеса Энн Дженетт Беверли.

Когда дело Малкольма начало рушиться, Стив и Пол приняли мою сторону. И сегодня все заработанное группой Sex Pistols распределяется между четырьмя сторонами, одной из которых является мать Сида. Наследие составляет все денежные поступления от продажи синглов и альбомов.

Что касается фильма о Pistols, я открыл библиотеку «Великое рок-н-ролльное надувательство». В ней около 250 разных кадров. Насколько я знаю, в съемках были задействованы около восьми режиссеров, но никто из них не побеспокоился о том, чтобы сохранить каталоги записей. Я собираюсь нанять серьезных редакторов, чтобы они выполнили эту работу.

Исполнитель, катающийся в туры и не выносящий освещения? Застенчивый ребенок, который стал самой скандально известной поп-фигурой современности?

О да, я – парадокс.

Глава 21

Вход воспрещен

ДЖОН ЛАЙДОН: Я страдаю клаустрофобией. Я не могу передвигаться на метро и не люблю высоту. Кроме того, я эпилептик, но не принимаю никаких препаратов. Стробоскопы просто меня убивают, как и полуденное солнце между деревьями, когда выходишь из автомобиля. Я не переношу постоянных вспышек. Не могу сидеть в клубе с красным освещением. Красные лампы – самая тошнотворная для меня вещь. Предполагается, что люди выглядят сексуально в свете красных ламп, но я чувствую себя отвратительно. Я не подарок для световика, когда мы находимся в туре. У меня есть огромный список вещей, которые я не перевариваю. Вы могли увидеть, что освещение сцены на моих выступлениях всегда розовое, а не красное.

Меня это забавляло. В период Sex Pistols все было именно так.

У нас на сцене были парочка факелов или одна лампочка мощностью в сто ватт, висящая над головой. Иногда определенным образом настроенное освещение заставляет обо всем забыть или наоборот вызывает воспоминания. Я всегда держу тетрадку с текстами песен на полу, если вдруг освещение начнет вести себя как-то не так. У меня плохой вестибулярный аппарат, поэтому если закружится голова, это будет просто ужас. Глаза, пока я падаю, остаются открытыми, мелькают разные картинки и предметы. Разум просто останавливается. У меня никогда не было головокружений, когда я был ребенком, эпилепсия выражена неярко. Наверняка это связано с менингитом.

Я – ходячее противоречие? Певец, который никогда не поет дома наедине со своими записями? Исполнитель, катающийся в туры и не выносящий освещения? Застенчивый ребенок, который стал самой скандально известной поп-фигурой современности? О да, я – парадокс.

То были годы опыта и обучения, когда ты еще нифига не понимал. Тебя бомбардировали информацией, и ты чувствовал себя еще более безнадежно. Когда я был маленьким, перспектив у меня было маловато. Все вокруг словно говорило: «У тебя нет будущего». И я не планировал никакого будущего.

Я не революционер, не социалист и вообще никто. Мне нужно было совсем не это. Абсолютное чувство индивидуальности было моей политикой. Все политические группы делают все, чтобы подавить индивидуальность. Им нужно набирать голоса. Им нужны объединения. Хоть левые, хоть правые – неважно, тактика применяется одна и та же. Эти люди борются за то, чтобы все люди были одинаковы. Движение феминисток моментально стало подавляться. Либерализм гомосексуалистов вовсе не стремился уравнять права. Если гомосексуалист внутри движения попробует отклониться от того, что они считают так называемой нормой, его моментально принесут в жертву. Это просто та же самая старая система, только в новой оболочке. Я ненавижу все эти чертовы сборища. Они уничтожают личность и индивидуальность. Может быть, комната с разными людьми, имеющими разные идеи, будет представлять собой хаос, но это будет чудесный хаос, развлекательный и познавательный. Так ты все и изучаешь – не следуя чьей-то доктрине. Я не думаю, что мое видение мира вообще могло бы воплотиться в реальность, потому что большинство людей представляют собой стадо баранов, которым нужен пастух. Пусть они блеют перед этим пастухом, а мне этого не надо. Лучше я буду одинокой овцой в стае волков. Это куда приятнее. Когда ты растешь в обстановке, которую создает рабочий класс, тебе нужно следовать правилам и устоям этого маленького мирка. Но я даже знать про это не хочу. Все неправильно, все одинаково неверно.

КРИССИ ХАЙНД: Джон – ублюдок, но есть в нем что-то мягкое, милое и нежное. Он, к примеру, никогда в жизни не обидит животное. Даже сегодня Джон пытается подколоть меня фразами типа «мясо – это убийство», но это просто скотское поведение.

Мы оба это знаем, но мне до сих пор непонятно, зачем он вообще утруждает себя подобными комментариями. Это меня не цепляет. Он козел, но, как я говорила ему много раз, каждый умный человек в конце концов станет вегетарианцем. Поэтому раз он так хочет, то тоже может стать.

Вход воспрещен, это точно. Люди выдумывают новые предубеждения против национальностей, животных и других понятий. Сегодняшнее наше сознание работает так: «Либо ты гринписовец, либо тебя в природе нет!» «Или ты за демократию, или ты – труп!» Все это – набор, свойственный авторитаризму, с применением тех же правил. Против них нужно бунтовать, потому что они неразумны. Они базируются на слоганах.

«Молодежь!»

Молодежь обожает крутые битвы, вот только биться она всегда будет не против того. А почему нет? Кто придумал этот нонсенс, что нужно бунтовать против своих родителей? Именно это я говорил Pistols. Я всему научился у людей, которые были старше меня. И в основном я учился у них, как именно НЕ нужно поступать. Учился на их ошибках. У меня все это ассоциируется с фермами – старыми фермами, где держали животных! Разве не глобальная трагедия всей истории в том, что мы, молодежь, обречены повторять ошибки и проступки предыдущего поколения без какого-либо прогресса? Стыд и позор современного времени в том, что мы хотим получить все здесь и сейчас. Мы потеряли терпение. Когда читаешь старую литературу, видишь, как люди описывают настоящее. Они редко опираются на какой-либо опыт из прошлого, они жили в один определенный, актуальный тогда момент.

Я не чувствую, что принадлежу к какому-то конкретному отрезку времени. Но такое отстранение от времени не является чем-то плохим, наоборот, это признак прогресса. Я жалуюсь и причитаю, потому что это заставляет меня больше работать. Быть отстраненным в раннем возрасте – это большой дар.

Ирландцы пришли в Новый Мир и стали полицейскими в Америке, чтобы избавить ее от дискриминации. Скажете, очень умно со стороны этих тупоголовых картофельных фермеров? Боже, какой изящный маневр. Кому нахрен нужна мафия, если можно возглавить полицию?

Сначала к тому, чтобы у тебя что-то улучшилось, нужно сделать хотя бы несколько шагов, а все остальное придет позже. Да, улучшение – процесс очень медленный, и да, иногда на это требуется опыт нескольких поколений. Это прогресс, однако он не касается культуры чернокожих в Америке. Они все еще думают, что их лишили шанса жить в той самой Американской мечте. Только вступив в армию, они смогли хотя бы немного к ней приблизиться. Они не могут иметь своего бизнеса, потому что для этого требуется какой-то капитал и хотя бы образование средней школы, которую многие из них не посещали. Когда ты рождаешься в гетто, то там ты, черт возьми, и остаешься. Очень сложно из него вырваться. Когда ты вырвался, ты возвращаешься и пытаешься вытащить других. Но они ненавидят тебя за это. Они тебя презирают, потому что думают, что ты пытаешься с ними нянькаться и учить их жизни.

Поверьте мне, я знаю, что говорю. Чем больше ты пытаешься помочь людям, которых однажды оставил, тем больше они тебя за это ненавидят. Они хотят, чтобы ты держался от них подальше. Тогда они тебя любят.

Если ты пытаешься вернуться или как-то поддерживать и подтверждать свое происхождение, они снова тебя ненавидят, потому что ты заставляешь их стыдиться. Ты заставляешь их чувствовать себя плохо из-за того, что у них никогда не было таких возможностей. Они автоматически воспринимают эти возможности как «ну просто повезло». Именно так они оправдывают собственную посредственность, которая, впрочем, абсолютно понятна. Срабатывает защитный механизм, потому что возразить нечего. Так люди пытаются сохранить уважение к себе. Спайк Ли имеет в виду именно это, когда говорит о бочке с крабами. Как только один вылез, другие тут же затягивают его обратно. Если ты выставишь коготь, они попытаются его сломать. И даже не надо быть чернокожим, чтобы испытать то, о чем я говорю.

Ирландцы поют самые печальные песни во Вселенной, и им так хорошо. Но у них была возможность бежать в Америку и куда угодно, еще когда их выперли из Ирландии столетия назад голодомором и жестокостью британского правительства. Однако ирландцам было до фонаря. Есть понятия, которые никогда не уложатся в их голове, но при этом назвать ирландцев счастливой, никогда не страдающей нацией отнюдь нельзя. Веками их убивали, унижали, лишали всего, захватывали и использовали. Но они не считали это проблемой, и неправильно говорить, что это происходило исключительно потому, что они белокожие.

Ничто и никогда не будет тебе гарантировать равных прав – о чем бы ни шла речь. Я не получаю никакого преимущества от равноправия. Никто никогда не относился ко мне на равных в бизнесе ни в начале пути, ни позже. Мне просто всегда приходилось работать больше.

Финансовые и политические репрессии Великобритании заставили и Sex Pistols работать больше и упорнее. Это не то, что могло бы продолжаться долго, бесконечно. Ситуация улучшается, так чего вы разнылись?

Во времена панков социализм в Великобритании не работал. Трудовая партия была запредельно унылой и непродуктивной.

То же можно сказать и о Консервативной. Партии чередовали свое унылое правление по четыре года каждая, но никаких перемен не наблюдалось.

Молодые люди избегали политики как пустой траты времени. Общество накрыло облако апатии.

Конечно, Консервативной партии нужно было именно это. Тогда-то они могли бы благополучно навязать свои семейные ценности, предубеждения, ненависть. Мрачно. Мы как панки можем сказать, что Маргарет Тэтчер добьется того, что ей нужно. Когда все слишком сильно сместилось в левую сторону, это отдалось эхом по правой стороне. Мы все кричали не на тех врагов. Нужно было предупреждать всех про какие-то надвигающиеся ужасы, вместо того чтобы разуть глаза и посмотреть, какой ужас творится здесь и сейчас. Но это мое личное мнение. Все же нет в мире ничего более деструктивного, чем политики, вмешивающиеся в жизнь семей. Это такой абсурд, это ловушка. «Заведи детей. Это нормально». Серьезно? Да пошли вы! Чтобы они выросли такими же злыми, затурканными, неграмотными и бестолковыми, как мы?

Мне кажется, что Sex Pistols нанесли первые трещины мнимому счастью и образчику королевской семьи. Все, что мы сегодня говорим, давно ушло в народ, ведь мы говорим на простом языке. Я даже уже не могу сказать, что моя прическа странная – она давно не странная. Мы были первой рок-н-ролльной группой, которая кидалась камнями в королеву, но вообще мы кидались камнями во все. Да, королевская семья распадалась и становилась нефункциональной. Их браки рушились. Женщины были несчастны. A Pistols были первыми, кто представил королевскую семью как фарс.

Почему, вы думаете, мы подписали контракт с A&I прямо перед Букингемским дворцом? Уже тогда они были фарсом, чушью, фиаско, и мы пришли туда, чтобы просто высмеять их. Sex Pistols, подписывающие контракт с лейблом, – это так же смешно, как и это семейство, проживающее в старом особняке в центре Лондона. Вот что полезного они сделали? Они, как Вивьен Вествуд, просто плыли по течению.

Королевская семья придает Великобритании образ особого государства с доисторическими канонами. До Pistols случаев, чтобы Королеву «обложили» в какой-нибудь песне, зафиксировано не было. В этом трагедия британцев – они такие апатичные, что никогда не задают вопросов. Кто-то должен сделать первый шаг, но, как водится, за этот первый шаг тебя будут ненавидеть, даже если в конце концов согласятся с тобой. Потом они хотят, чтобы ты исчез, потому что ты напоминаешь о том, как они смешны и глупы.

Крайне печально, что определение «Нет будущего» для экономики сегодняшнего мира более актуально, чем для ситуаций из прошлого. Я совсем не рад этому. Откровенно говоря, я бы хотел, чтобы мою песню Anarchy in the UK воспринимали как шутку.

«Ха ахахахахах! Только смотрите, какую мрачную судьбу предрек этот идиот Роттен! А мы здесь все такие счастливые!»

Но ведь в действительности все не так, правда? Мне нет никакого удовольствия от моего предсказания. Я не Нострадамус. Просто такова была моя социальная позиция в то время. И очень жаль, что моя позиция дальше пошла по спирали – но не я вращаю эту спираль. Сегодня все стало еще хуже. Я все еще применяю свои ржавые и нафталиновые инструменты влияния, но проблемы усугубились в десять раз. Как я могу радоваться тому, что все стало только хуже? Это вовсе не весело, это очень грустно.

Всю мою жизнь мне твердили, что из-за моей классовой принадлежности я чуть меньше человек, чем все прочие. Что я глуп. Коррупция не так распространена в рабочем классе. Люди обходятся тем, что имеют. Их проблема – апатия. Семьи избегают таких понятий, как самообразование и самоуважение.

Что до меня, то мне плевать. Я не люблю структуры.

Королевская семья воспитывалась так, что все находятся там, где находятся, по воле Бога. Я нахожу это все крайне мерзким.

Высшее сословие нетерпимо, оно опирается на феодализм и нормандские захваты. Они были всего лишь пришельцами, которые вторглись в чужие земли и завладели ими, объявив себя лучше нас. Все их предки – воры, убийцы, подонки – средневековая мафия.

Их натуральные джентльмены и рыцари – убийцы психопаты, которые просто выходили и убивали крестьян без причин, считая, что они сами себе закон.

Подумайте. Единственные рыцари, которых можно считать нормальными, были Госпитальеры[74] и Тамплиеры[75]. Их всех уничтожили, потому что они отказались от денег, власти и положения. Они были первыми францисканцами, и британский истеблишмент не мог их терпеть. Их убили всех до последнего. Как ты назовешь их? Ранние коммунисты? Они любили человечество больше, чем себя, что противоречило принципам истеблишмента. Они участвовали в войнах, были первоклассными убийцами, но они отказались от всех мирских благ, что представляло угрозу. Я, конечно, не Тамплиер, и я не ищу Священный Грааль. Вся религия кажется мне абсурдом, а организованная религия – еще хуже. Сегодня фундаментализм – это слово, которое предполагает нетерпимость, протекционизм и эгоизм.

Что опять приводит нас к королевской семье. Французы избавились от монархии. И я тоже хочу увидеть конец британской монархии. Это не делает Британию интересной. Это делает ее древней, обреченной, затхлой. Это не работает. Это современный мир. Избавьтесь уже от хлама. Мы хотим Совершенно Новый Мир.

Средний класс вообще не понятен мне по своей сути.

Американский средний класс эквивалентен нашему рабочему классу в Британии, но рабочий класс в Британии сражает меня просто наповал. Это не только люди без денег, это также представители таких профессий, как школьные учителя и няни. Это очень странно и при этом бессмысленно. Даже болезненно. Статистически ты живешь не в Лондоне, а где-то в пригороде, ходишь в школу, у тебя от двух до четырех детей, и ты унылый и обрыдлый до невозможности.

Средний класс смотрел свысока на рабочий класс и подлизывался к высшему классу. Но низшему классу, к сожалению, было не на кого смотреть, потому что ниже их просто никого не было.

За исключением иммигрантов, но иммигранты смотрели как на дерьмо на тех, кто приехал после них. Смятение в нижних слоях общества – это то, что поддерживает стабильность высшего класса Британии. В Англии, если ты голосуешь за Консервативную партию, то ты уже средний класс. Это значит, что у тебя есть работа, стабильность, а значит, какое тебе дело до других? Королевским семьям тоже до остальных нет никакого дела.

Джон Мэйджор пришел к власти, потому что Британию уже тошнило от Тэтчер. Мэйджор был безликим, что является следствием происхождения из рабочего класса. Ты редко видишь таких людей и тем более редко задумываешься, откуда они происходят, однако они все же успевают наложить свои ограничения на социальные структуры количеством. Люди из среднего класса говорят, что секс – это ужасно и отвратительно. Все им кажется порнографией, потому что сами они абсолютно асексуальны. Они запрещают что-то, потому что не могут этого понять. У них нет жизни, нет ничего, кроме дурацкого кабинета с парой антикварных прибамбасов. Это их вселенная, и они без конца повторяют: «Наша политика политичнее, чем ваша». Они азартны, только азарт их направлен в другую сторону. Что подумают соседи, если они вдруг выскажут свое мнение? Они ведут ущербную и одинокую жизнь – абсолютные посредственности.

Средний класс в Великобритании – это тупик. Рабочий класс стремится выбиться туда, но как только человек из рабочего класса туда попадает, он перестает существовать.

Они поддерживают отсутствие взаимосвязи со своими соседями, они теряют дух общины. У среднего класса Великобритании вы не найдете культуры соседства. Соседство есть только в рабочих классах.

Поэтому здесь я, пожалуй, упомяну один важный момент.

В Британии Sex Pistols охватывали все, абсолютно все классы и возрасты. Мы разрушили эти стереотипы. Панк вообще не относился к какому-либо классу. Это комбинация всего выброшенного на помойку, вытряхнутого и потом снова выброшенного.

Дети из среднего класса типа Siouxsie and the Banshees зависали c Sex Pistols, потому что могли носить новые шмотки, выглядеть странно и пугать маму и папу. На другой чаше весов был рабочий класс, который приговаривал: «О, круто, еще один повод устроить какой-нибудь хаос!» Затем избалованное высшее общество вдруг решило, что нырять в крутой «Порше» и выныривать обратно – это уныло. Куда веселее находиться с группой людей вашего возраста, которые заставляют просто подумать о себе, а не ставить себя выше всех. Мы обращались ко всем классам. Агрессивный аспект, исходивший от рабочего класса, был вытеснен шмоточным фанатизмом высшего класса, и все смешалось в одну кучу. Отличное время, но, как и все хорошее, это время должно было закончиться. Нужно было продолжать. Тонны потенциала, разглядеть который было крайне трудно. Пресса подхватила все это, и настал конец.

Опять же – я, черт возьми, ненавижу повторять это снова и снова – я готов возложить вину за всю эту эрозию на Малкольма как на менеджера Sex Pistols. Ему надо было четче представлять, с чем он вообще имеет дело.

Печально, но он любил приговаривать «Нахрен рабочий класс! Все лучшее приходит из среднего класса!» Кем были Pistols? Он думал, что мы стали средним классом, потому что были в группе. Опять на те же грабли. Менеджер развалил группу, хотя моей целью было сломать гребаные стереотипы! МАЛЬКОЛЬМ ПРОСТО НИЧЕГО НЕ ПОНЯЛ!

У него отсутствовало понимание или сопереживание всем классам людей, поэтому он не мог осознать масштаб тех идей и того фундамента, который мы могли заложить.

ДЖУЛИЕН ТЕМПЛ: Я знаю, что как Малкольм, так и Джон, имели четкие представления о том, что происходило, и я вижу, что все аспекты происходившего были важны. Но больше честности исходило все же от Джона. Горесть, которую он испытывает, основана на манипуляции и контроле над четырьмя парнями в группе.

Малкольм хотел, чтобы все думали, что он – великий идейный вдохновитель Pistols, но на самом деле он был разрушителем. Все шло прекрасно само по себе, пока он вдруг не решил, что будет теперь рулить всем процессом. И тогда все пошло не так. Санта-Клаус за короткий срок превратился в Сталина.

КЭРОЛАЙН КУН: Любой артист непременно нуждается в ком-то, кто будет рядом. В противном случае, как тогда эти люди будут находить время на свое искусство, на то, чтобы получить новые навыки написания стихов, песен и мелодий? Роль менеджера в том, чтобы дать артисту пространство и возможность творить. Джон тогда был не только частью триумфа панка, он возглавил эту волну, он был духом времени, и когда ему требовалось пространство для творчества, он оказывался под давлением успеха, статуса суперзвезды, а грязную работу за него никто не делал.

По этой причине он мог выдать продукт, который оказался бы просто душераздирающим. Я думаю, если бы вы знали, насколько самокритичен и амбициозен был Джон, то вы бы обнаружили, что он очень хотел иметь больше времени на то, чтобы посидеть с ручкой и бумагой и просто записать свои умные мысли. Но казалось, что у него просто нет на это времени. Артистам нужно время. Я скорблю, что Pistols не смогли продолжить свое дело, – но изменить историю уже нельзя.

Иногда я представляю, как могла бы сложиться судьба этой группы, если бы Джона взял под опеку более грамотный человек, имевший чувство вкуса, воспитанный театром, а не барными стойками.

Если бы только Джон мог познакомиться с кем-то вроде Дягилева[76], подопечным которого был Нижинский[77], человеком старше него, который бы разбирался в искусстве, театре и не был бы помешан на собственной сексуальности. Мне кажется, парням тогда просто приходилось несладко с идеями Берни и Малкольма – двух шовинистских свиней.

ДЖОН ЛАЙДОН: Кэролайн Кун в этом отношении весьма романтична. Мы понимали, что времена Pistols пришли и ушли, и на этом все. Ты все это хоронишь, затем меняешь подход и начинаешь что-то другое. Последние шестнадцать лет прошли в чувствах глубокой путаницы и смятения, но я думаю, что и это тоже было важно. Нет ответов, потому что нет вопросов. Нет центра, нет фокуса. Нет разделения. Нет плохих парней и нет хороших. Сегодня у нас неоднозначный взгляд на все, что происходило на поле битвы. Должен быть выбор, разнообразие, или тебе все очень быстро надоест.

С точки зрения музыки весь этот дискотечный жанр слегка придушил бушующую энергию. Хэви-метал стал настолько безопасным, насколько это возможно. Никаких середин. Либо влево либо вправо. Сегодня на танцполе популярен рейв. В него легко погрузиться, и он основан на стадном чувстве. Все так делают.

А в чем причина? Может быть, такие люди, как Джонни Роттен уже не актуальны. Или, возможно, Роттен переборщил со своим доисторическим монструозным чувством индивидуальности? Вероятнее всего, так и есть. Рейв-толпа называет это свободой. Они платят целое состояние за наркотики, чтобы поддерживать такое состояние идиотизма, и все это поощряется плохими промоутерами и злобными диджеями. Это как гипноз, как транс. Это весело, но это не все, что существует на свете. Дети выйдут из другой двери, осознав, что они не смогли создать лучший мир. В отличие от того, что делали Pistols, это попытка убежать от проблем. Это не даст тебе чувства вовлеченности и самоуважения.

Pistols – это группа, которая разработала свое послание. Никто ничего не может придумать на танцполе под рейв. Ведь эта музыка – просто набор семплированных на компьютере звуков, скомпонованных без участия человека. Создавайте свою культуру, но не пытайтесь при этом выжить другую.

Рейв-культура – это паразиты, вши, зараза. Именно поэтому они собираются вместе и жужжат. Они цепляются друг за друга.

Именно этот момент был упущен на многих уровнях. До большинства просто не дошел тот факт, что Pistols, даже без четко выраженных манифестов, разбили множество барьеров, просто делая то, что делают, инстинктивно и естественно. Мы не видели границ между мужчинами и женщинами, черными и белыми, геями и натуралами. А до появления панка женщинам в принципе во многих вопросах просто не давали слова.

В эру Pistols женщины играли с мужчинами на равных. Сексуальность перестала быть клишированной. Люди перестали думать, что сексуальной может считаться только блондинка с роскошными волосами и хорошими манерами, сидящая в углу. Как раз наоборот. Женщины в панке были настоящими адскими созданиями. Их невозможно было остановить, побороть. И это было круто.

Если бы сегодня я был ребенком, то вряд ли я бы вообще принял решение заниматься музыкой. Я бы занимался чем-то абсолютно другим. Я не думаю, что захотел бы стать частью музыки, которая сегодня популярна среди подростков. Продукты сейчас производятся более массово. То, что носят в Техасе, практически всегда носят и в Париже, и одновременно это поражает улицы Лос-Анджелеса. Все организованно и структурировано. Все люди мира танцуют под одни и те же записи, между ними нет культурной экспансии.

Менингит сегодня является главной болезнью-убийцей детей в Великобритании, он доминирует над всеми прочими. Я знаю, что делает эта болезнь. Лично я считаю, что эта болезнь классовая – она связана именно с нищетой и бытом.

Так или иначе, в Великобритании всегда будет бедность, потому что избыточность королевской семьи продолжит держать людей в нищете. Мы платим налоги за это дерьмо. Если мы не будем сами стоять за себя, то мы только продлим существование этой системы. Нам принадлежат все – Королева, Чарльз, Диана, Ферджи и так далее. Но я не понимаю, почему мои фунты стерлингов, уплаченные на налоги, должны оплачивать этим людям лыжные курорты? Почему мы поддерживаем монархию? Кто, черт возьми, дал им право диктовать мне, что правильно, а что нет, почему я должен воспринимать их как-то иначе, кроме как потомков жестоких предков? Они дают миру правила этикета и изящно решают проблемы, и этим я восхищаюсь. Я не понимаю лишь финансово ориентированные классификации людей и ярлыки, которые вешают на человека в зависимости от места его рождения. Мы должны быть англичанами и иметь широкие возможности независимо от того, происходим мы из трущоб или из Букингемского дворца. Почему все мы не можем ходить в одни и те же школы и относиться друг к другу с уважением? Почему одни должны получить образование лучше, а другие – хуже, что за абсурд?

Это порождает гражданские войны и провоцирует социальное напряжение. Я все это не принимаю, не понимаю. Это унижение большого количества людей маленькой ограниченной группой. Жадность – главный порок и инструмент. А еще – эгоизм.

Меня воспитывали в Англии, и я англичанин, как ни крути. Так-то я хотел бы верить, что я ирландец. И хотя у меня есть определенные пасторальные взгляды, я все же знаю, что это не по-настоящему. Это как романтическая новелла. Я – британец.

«Мы цветы в твоей мусорной корзине».

Это хорошие слова, хотя и горькие.

Я никогда особо не хотел сохранить какие-то воспоминания об эре Sex Pistols. Все свои старые вещи я отдал на благотворительность – в сиротские дома и так далее. Я немного занимаюсь благотворительностью. Вместо того чтобы выбросить свои вещи, я пытаюсь сделать так, чтобы они приносили пользу. Где-то по территории Британии разбросаны мои потные рубашки. Если вы посмотрите в мой гардероб, то не найдете ни одной шмотки эпохи Sex Pistols. У меня даже нет фотографий того времени. Все это хранится где-то в джунглях моего сознания. Но я не могу быть сентиментальным. Sex Pistols, не так ли?

Глава 22

Джон Кристофер Лайдон

ДЖОН КРИСТОФЕР ЛАЙДОН: В период Sex Pistols Джонни проживал здесь, в Финсбери Парке. Когда он действительно всерьез занялся музыкой, у меня были проблемы с телерепортерами и газетчиками. Это не было единичным случаем, это происходило постоянно, каждый день, каждый вечер. Они никогда не оставляли нас в покое. Звонки не прекращались ни днем, ни ночью. У всех были разные версии истории Sex Pistols. Одни говорили, что Sex Pistols ужасны. Другие – что они нормальные. У каждого было свое мнение. Я думаю, что Джонни успешно справлялся со своей ролью. Я не возражал против его деятельности, потому что видел, что он был счастлив этим заниматься. Я никогда не пытался его удержать.

В дни расцвета Pistols у нас не было ничего, кроме бесконечных проблем с полицией. Однажды, когда Джон жил в Гантер Грове, он позвонил мне и сказал: «Пап, приезжай, посмотри, что у нас происходит!»

Я приехал. В доме были десять полицейских. Вместо того чтобы постучаться в дверь, они просто снесли ее, разбив дубинками замки и порвав петли. Они никогда не извинялись за то, что делали. Они просто сносили дверь и начинали обыск территории в поисках наркотиков.

Джонни всегда был у них под прицелом. Они нападали на него регулярно, примерно каждые два месяца. Если его не трогали в течение хотя бы двух месяцев, можно было считать, что ему повезло. Полиция была уверена, что Джонни посреди ночи организовывает вечеринки. Он вечно был для них мишенью и костью в горле. Поэтому он большую часть времени проживает в Америке. Его конкретно достали в Лондоне. Я знаю, что основная причина, по которой он покинул Гантер Гров, была в том, что полиция знала его телефон и адрес.

Бесконечные стычки с полицией – это очень «по-лайдоновски».

Вплоть до самой смерти матери Джонни звонил ей практически каждый день. Незадолго до ее смерти он сообщил ей по телефону, что уезжает в Америку.

И она спросила в шутку: «Могу ли я поехать с тобой?»

И он сказал «да». Просто, как есть. Я не возражал, чтобы она ехала с ним, и она начала собирать вещи. Джонни тогда работал с Warner Brothers, он взял ее с собой в Нью-Йорк и Лос-Анджелес. Они звонили мне из Нью-Йорка каждую ночь. Мать Джонни отлично провела время. Она наслаждалась каждым мигом, проведенным в Америке в течение этих трех месяцев. Боб Регер, один из исполнительных директоров Warner Brothers, часто звонил ей, чтобы узнать, как она. Пока она была в Лос-Анджелесе, он присылал ей личного шофера, который отвозил ее туда, куда она хотела, – хоть Диснейлейд, хоть что угодно другое. Затем Джонни отправил ее в Канаду, чтобы она могла повидаться в Торонто со своей сестрой. За всю свою жизнь она не была нигде, кроме Ирландии, Острова Уайт и прочих подобных мест. Это было для нее все равно как отправиться в рай еще до смерти.

В конце концов, она вернулась обратно в Англию и умерла. У нее был рак. Мы не знали об этом, пока она не отправилась в больницу на обследование.

Они думали, что у нее проблемы с желудком, гастрит, но когда она пришла в клинику, врачи сказали, что хотят положить ее на обследование. Позже ее не отпустили из больницы, потому что нашли злокачественную опухоль в прямой кишке. Ей дали восемь недель. Она прожила десять.

Джонни оставался со своей мамой весь период ее болезни.

Он сидел с ней в течение десяти недель, день и ночь, и ни с кем не разговаривал, не оставляя ее ни на минуту. Он мылся, спал и ел в больнице. Он был очень близок с ней. Она лежала в госпитале Виттингтон – в том же, где сам Джон когда-то лежал с менингитом. Я не знал никого, кто был настолько близок друг к другу, как Джонни и его мама. Никогда. В течение всей музыкальной карьеры Джонни звонил ей и спрашивал ее мнение, и она всегда говорила ему, что он должен продолжать заниматься музыкой. Они любили подшучивать надо мной. Они смеялись и говорили: «Ты старый дурак. Ты просто завидуешь, потому что не умеешь петь!»

Когда в детстве Джонни был серьезно болен, я думал, что он не выживет. Я думаю, его болезнь заставила его понять, как чувствовала себя мама, когда узнала, что у нее рак. Когда он привез ее в Америку, он старался заботиться о ней как можно тщательнее. Наконец-то у него были деньги, и он отдавал ей все, что имел. Чтобы потом узнать, что она вернется и умрет, – разве это не ужасно? Но так Джонни отплачивал ей за все, что она для него сделала, так он ее благодарил. Что до меня, то я был счастлив, пока видел свою жену с Джонни. Мне не о чем было беспокоиться. А потом я потерял свою жену. Когда я потерял ее, я потерял все.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я не видел, как умирала моя мама. Я совершенно этого не ожидал, но я хотел бы оказаться в тот момент в больнице. Для нее я написал песню Death Disco. Эта мелодия крутилась у меня в голове, и я объединил ее с Лебединым озером. Получился своего рода реквием. Но я не люблю исполнять эту песню вживую, потому что она заставляет меня плакать.

ДЖОН КРИСТОФЕР ЛАЙДОН: После того как умерла моя жена, мы с Джонни сблизились – он был со мной очень обходителен. Я никогда не показывал своим детям ни любви, ни привязанности. Я давал им возможность самим думать, решать, анализировать. Я никогда не восхвалял Джонни; сегодня он понимает, почему я это делал. Я горжусь своими сыновьями.

Но я не говорю об этом Джонни. Я не показываю ему, как именно я себя чувствую. Я давал сыновьям возможность все понять самим. Это как у Джонни Кэша – «Мальчик по имени Сью». Мне нужно было назвать Джонни «Сью». Я не вмешиваюсь в жизнь Джонни, потому что знаю, что он не совершит глупостей. Джон всегда думает, прежде чем что-то сделать.

Сначала у Джонни сложилось обо мне неверное представление: «Ты меня не любишь!»

Но в нашей семье все было именно так.

Я запросто мог отдубасить своих детей, когда они были маленькими. Моя жена никогда и пальцем их не трогала. Она была очень религиозной женщиной, настоящей католичкой. Она никогда не била и не оскорбляла своих детей.

Сегодня мы сблизились с Джоном. Раньше все было совсем не так, зато теперь постоянно «папа то, папа это». Пока моя жена была жива, было «мама то, мама это». И вдруг внезапно появился «папа».

Я никогда не заботился о Джонни так, как, например, заботятся о девочках. Я сам был не подарок, поэтому как я мог указывать кому-то, как жить? Нужно самому жить так, как проповедуешь. Я не из тех, кто воспитывал по принципу: «Делай так, как я сказал, а не так, как я сам делаю!» Я дал возможность своим сыновьям самим управлять своей жизнью. Я никогда особо их не баловал, потому что сам, можно сказать, рос вместе с ними. Я не намного старше Джонни, у нас всего лишь двадцать лет разницы. Я хотел, чтобы у меня была именно такая семья. У некоторых детей, когда они рождаются, папам уже под шестьдесят.

Что до девочек, то чтобы их удержать, тебе потребуется подогнать к двери бульдозер. Но с Джонни такого не было. Он был верен Норе, и даже сейчас не смотрит по сторонам. Он знает Нору уже восемнадцать лет. Джимми много лет назад, напротив, любил подцепить чью-нибудь девушку. Джонни же был вовсе не таким. Мне кажется, они с Норой очень счастливы. Они всегда казались гармоничной парой, подходили друг другу.

Приятно было видеть, как росли мои сыновья. Они ладили друг с другом. Джонни и Мартин очень близки. Четыре парня в семье – это вовсе не мало. С одной девочкой могло бы быть больше проблем, чем с четырьмя мальчиками. Парни могут постоять за себя, но как можно защитить девушку от возможных домогательств, насилия? Как сегодня девочка может пройтись в одиночку по улицам Лондона?

Наш район в Финсбери Парке был полностью населен ирландцами. Когда я впервые попал туда, я подумал: «Ого, я в Ирландии, что ли?» Вечерами субботы мы с детьми ходили в специальный общественный центр, где собиралось население этого округа. Пока дети играли, мы с друзьями выпивали. Было здорово.

По прошествии лет я не очень понимаю, куда именно делись ирландцы. Сегодня в Финсбери нет ни одного. Зато здесь много греков. Есть турки, достаточно африканцев, которые, к слову, могут быть жестокими.

Моему сыну Бобби даже однажды поранили ножом горло прямо возле двери. Это ужас, но ты живешь здесь и справляешься с этим. Это часть жизни, как и все прочее.

Вот почему я путешествую. Это помогает мне расслабиться, отключить сознание от работы и бесконечной борьбы за выживание. Поэтому я думаю, что и Джонни следовало бы найти себе какое-нибудь хобби, чтобы периодически отключаться от всего – рыбалка, гольф или что-то подобное. Ему нужно расслабляться и потом снова возвращаться к музыке, чтобы становиться более продуктивным. Но Джонни гиперактивен. Он постоянно что-то ищет, что-то выдумывает, пытается быть разным.

Когда нас впервые начала атаковать пресса, я оставил фотографии, и они забрали буквально все, даже фото моей жены. Затем они написали абсолютную ложь про Джонни и его маму, а она тогда уже не могла никак защититься. Джонни это злило, поэтому долгие годы я препятствовал его общению с прессой. Когда люди хотят взять у меня интервью, я обычно не соглашаюсь. Я видел, что они делали – провоцировали меня на диалог, чтобы потом переврать все, что я говорил. Они хотели, чтобы я говорил гадости про своего сына. Но я никогда не нуждался в деньгах до такой степени, чтобы поносить Джонни. Я никогда не буду ругать своих сыновей, потому что вне зависимости от того, что они делают, я горжусь ими. Однажды одна из газет попросила дать комментарии для статьи, но им было нужно услышать от меня исключительно то, что они сами уже сформировали в своей голове, – что мой сын урод, хулиган, придурок и злодей. Джонни имеет дурную славу исключительно из-за сценического образа. Вне сцены он может быть абсолютно разным. Я недавно все же прочел статью, где было написано, что таких, как Джонни, – один на миллион, что он – персонаж, изменивший мир. Боже, ну конечно. Мой Джонни действительно изменил мир.

Ты знаешь, что всю ночь ты будешь нести всякую хрень, а я, как ты знаешь, не буду это слушать. Почему бы нам просто не пойти домой?

Глава 23

У вас когда-нибудь было чувство

Тот последний момент на сцене в Сан-Франциско был истинным. Я действительно чувствовал себя так, словно меня обманули. Мне казалось, что моя жизнь была у меня украдена какими-то низшими существами. Наша неспособность справиться с собой разрушила нечто совершенно великолепное. Я уверен, что история винит меня за это. До сих пор люди тщательнейшим образом судят о том, что я делал и чего не делал, и до сих пор этот интерес как зараза передается по всему миру.

Я не святой. Я прав и не прав так же, как и другие.

Я поступал неправильно по той причине, что был молодым, глупым и буйным. У меня не было каких-то понятий и восприятий, которые, по идее, должны были быть у меня. Я, скорее, убегал от проблем, нежели пытался биться головой об их стену. И всегда обвинял других в том же самом. При этом я знаю, что у меня есть одна особенность характера: я люблю наблюдать, как все летит нахрен, до того момента, когда хаос становится приятнее, чем закон и порядок. И я всегда буду таким.

Но и я не безвинен.

Я мог бы оказать Сиду больше помощи. Если бы я только не был таким ленивым и не предпочел умыть руки, как Понтий Пилат.

Груз этой вины я буду нести с собой до гробовой доски. Я не знаю, что конкретно я должен был сделать, но я определенно должен был что-то предпринять. Всегда есть выходы. Никогда нельзя проявлять лень и пофигизм, если речь идет о твоих друзьях.

Хотите верьте, хотите нет, но у меня нет враждебного чувства по отношению к Малкольму. Последний раз мы встречались в 1983 году, когда Берни Родс пытался открыть ночной клуб в Нью-Йорке. Он хотел обсудить эту идею со мной и Малкольмом.

Он сказал, что мы оба представляем собой великие разумы, которые должны объединиться и прекратить все это. Хорошо, мы встретились, сели, и Малкольм включил звезду. После пары бокалов бренди он начал рассуждать как политик на трибуне. Я встал и сказал, что ухожу. Берни остановил меня и попросил остаться. Было мило с его стороны попытаться это сделать, но в итоге он сам вышел из-за стола.

Я наклонился к Малкольму и решительно заявил: «Смотри, Малкольм, Берни ушел в туалет. Ты знаешь, что всю ночь ты будешь нести всякую хрень, а я, как ты знаешь, не буду это слушать. Почему бы нам просто не пойти домой?»

Мы пожали друг другу руки и разошлись: он в одну сторону, я – в другую. Мы оставили Берни в туалете с неоплаченным счетом.

У вас когда-нибудь было чувство, что вас обманули?

Примечания

1

Ситуационизм – направление в западном марксизме, возникшее в 1957 году как ветвь троцкизма. Активно проявило себя во время Майских событий 1968 года во Франции. Критика капитализма и партийной бюрократии привела к сближению ситуационистов с анархистами. Существенной предпосылкой социальной революции объявлялась революция сознания. Субъектом революции становилась творческая молодежь. Современный капитализм воспринимался, прежде всего, как общество потребления, которое противоположно производству – сущностной черте человека.

2

Бэй Сити Роллере (англ. Bay City Rollers) – шотландская поп/рок-группа, одна из самых коммерчески успешных в первой половине 1970-х годов в Великобритании, продавшая в общей сложности (по данным ВВС) более 70 миллионов пластинок. К началу 1975 года The Bay City Rollers стала самой популярной группой Британии. Но развернувшаяся по всей стране «rollermania» – массовая подростковая истерия, невиданная со времен The Beatles, – с приходом панк-рока закончилась так же быстро, как началась. В 1978 году группа (изменив состав) переименовалась в The Rollers, а еще три года спустя прекратила свое существование окончательно.

3

«Анархия в Соединенном Королевстве» (англ. Anarchy in the U.K.) – дебютный сингл панк-рок-группы Sex Pistols, выпущенный 26 ноября 1976 года. Это второй вышедший в Великобритании панк-роковый сингл после «New Rose» The Damned. Слова песни нигилистичны, а Великобритания сравнивается с рядом существовавших в то время экстремистских организаций: MPLA, UDA, IRA. Журнал Rolling Stone поставил песню на 53 место в списке 500 величайших песен всех времен.

4

Джимми Сваггерт – американский пятидесятнический евангелист, пианист, пастор и автор христианских книг.

5

Ирландская республиканская армия – ирландская военизированная группировка, целью которой является полное освобождение Северной Ирландии от Великобритании.

6

Ассоциация обороны Ольстера – запрещенная протестантская военная группировка Северной Ирландии. В ЕС, США и Великобритании считается террористической.

7

Fred Perry – английская компания, занимающаяся спортивной одеждой.

Основана английским теннисистом Фредом Перри в 1952 году.

8

Кок – взбитый вихор, прическа стиляг.

9

Рифлмэн – Стрелок – солдат пехоты, вооруженный нарезным длинным ружьем. Также это телесериал, который шел по английскому телевидению с 1958 по 1963 год.

10

Студжис (The Stooges) американская рок-группа, фронтменом которой является Игги Поп. Стиль The Stooges определяют как гаражный рок, прото-панк, глэм-рок.

11

Дэвид Боуи – британский певец и автор песен. На протяжении пятидесяти лет занимался музыкальным творчеством и часто менял имидж, поэтому его называют «хамелеоном рок-музыки».

12

Зигги Стардаст (англ. Ziggy Stardust) – вымышленный персонаж, созданный Дэвидом Боуи и являющийся центральной фигурой его концептуального глэм-рок-альбома The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders From Mars. Имя «Stardust» было дано персонажу под впечатлением от рока-билли-музыканта по имени Legendary Stardust Cowboy.

13

Captain Beefheart (Кэптэйн Бифхарт, Капитан Бифхарт – дословно «Капитан Бычье Сердце») – американский музыкант-экспериментатор, саксофонист и художник, работавший с группой The Magic Band.

14

Мейнстрим (англ, mainstream – «основное течение») – преобладающее направление в какой-либо области (научной, культурной и др.) для определенного отрезка времени. Часто употребляется для обозначения каких-либо популярных, массовых тенденций в искусстве для контраста с альтернативой, андеграундом, немассовым, элитарным направлением, артхаусом.

15

Ride the White Swan – сингл английской группы T-Rex, вышедший в 1970 году.

16

Tommy – рок-опера, написанная английской группой The Who в 1969 году (дата образования коллектива: 1964 год), первая из попавших в Топ-5 в США. Группа приобрела огромный успех за счет неординарных концертных выступлений и считается одним из самых влиятельных музыкальных коллективов 1960-х и 1970-х годов и одной из величайших рок-групп всех времен.

17

Конформность – свойство личности, выражающееся в склонности к конформизму (от позднелат. conformis – «подобный», «сообразный»), то есть изменению установок, мнений, восприятия, поведения в соответствии с теми, которые господствуют в данном обществе.

18

Драглайн (англ, dragline), тянуша – одноковшовый экскаватор (ОЭ) с канатно-блочным оборудованием (со сложной канатной связью).

19

Блейзер – разновидность мужского пиджака.

20

«Папа лучше знает» – американский ситком.

21

Собачий зуб (англ, dogtooth print) – аналог принта «гусиная лапка».

22

Элис Купер (англ. Alice Cooper) – американский певец, шок-рокер, родился в 1948 году, оказал огромное влияние на формирование рок-музыки различных направлений и жанров.

23

«Я люблю мертвых» (англ. I love the dead») – песня с альбома Элиса Купера Billion Dollar Babies.

24

Таила и Мотаун – американская звукозаписывающая компания, англ.

Motown Records, Tamla and Motown. Лейбл специализировался на производстве и продвижении музыки чернокожих исполнителей. В 1960-х годах здесь было разработано своеобразное мотаунское звучание ритм-энд-блюза.

25

Акваскутум (лат. Aquascutum) – британский производитель и продавец роскошной одежды. Бренд популярен среди известных актеров, членов королевской семьи и политических деятелей.

26

«Заводной апельсин» (англ. Clockwork Orange) – американский фильм режиссера Стэнли Кубрика 1971 года в жанре драма-детектив. Фильм анализирует причины преступности среди молодежи, нетерпимости молодежи нового поколения к моральным устоям и ценностям современного общества.

27

Грэм Грин (Graham Green) – английский писатель и сотрудник Британской разведки. Автор множества произведений, журналист, посетил большое количество стран, в том числе и горячих точек. Литературный жанр Грэма Грина – проза, в которой рассматривались общественно-политические и религиозные настроения мира. В частности, упоминаемый здесь «Брайтонский леденец» – триллер о 1930-х годах в Брайтоне.

28

Муниципальный дом (англ, council flat) – форма британского муниципального государственного жилья, построенного британскими властями.

29

Эмерсон, Лэйк и Палмер (англ. Emerson, Lake and Palmer) – британская рок-группа, игравшая прогрессивный рок, образованная в 1970 году и названная по фамилиям трех ее участников: Эмерсон, Лейк и Палмер. Она одна из первых в Великобритании получила статус супергруппы, поскольку ее участники ранее играли в таких проектах, как King Crimson, Atomic Rooster и Crazy World of Arthur Brown.

30

Государственный флаг Великобритании (англ. Union Jack) – один из государственных символов Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии (утвержден 1 января 1801 года). Официальное наименование флага – Юнион Джек «Союзный гюйс». Представляет собой полотнище с изображением красного прямого креста в белой окантовке, наложенного поверх белого и красного косых крестов.

31

Погс (англ. The Pogues) – англо-ирландская фолк-панк группа, образованная в 1982 году в Лондоне, ставшая известной благодаря альбомам Rum Sodomy and the Lash, If I Should Fall From Grace with God и Peace and Love.

32

Кеннет Энгер (англ. Kenneth Anger) – один из главных представителей американского киноавангарда 1950-1960-х годов, практически в одиночку создававший свои фильмы. Исповедует учение телемы, созданное Алистером Кроули. Имеет IX Степень в Ордене Восточного Храма. Наиболее известные фильмы: «Фейерверки» (Fireworks), «Торжественное открытие Храма Наслаждений» (Inauguration of the Pleasure Dome), «Восход Скорпиона» (Scorpio Rising).

33

Четвертое июля (англ. Fourth of July) – День Независимости (Independence Day) и день рождения Соединенных Штатов Америки как свободной и независимой страны.

34

Левайс (англ. Levi's или Levi Strauss and Со) – произносится как Ливай Штраусс энд Кампани. Американская компания, основная в 1853 году известным производителем одежды Ливаем Штрауссом, специализировавшимся на джинсах и обуви.

35

Деним (англ. Denim) – грубая, жесткая ткань саржевого переплетения, которую Ливай Штраусс использовал для пошива первых классических джинсов. Традиционно деним является синим, но для получения других цветов применяются красители на основе серы.

36

Джук-бокс (англ. Jukebox) – звуковое оборудование с автоматической сменой кассет.

37

Ramones – американская панк-рок-группа, одни из самых первых исполнителей панк-рока. Группа получила свое название от взятого всеми участниками псевдонима Рамон.

38

Блю Нан (англ. Blue Nan) – немецкий винный бренд, запущенный компанией X. Зихель Зёне (Майнц) в 1923 года урожаем 1921 года. Самый крупный международный винный бренд. В 1927 году компания открыла представительство в Великобритании как главной стране экспорта. Вино данной марки отличается легкостью и может употребляться в течение всего дня во время приема пищи.

39

Имеется в виду температурная шкала Фаренгейта. 85 градусов по Фаренгейту равняется 29 градусам по Цельсию.

40

Джорджо Мородер – итальянский композитор, продюсер и исполнитель.

41

Вековуха – разговорное обозначение женщины в возрасте, которая является либо старой девой, либо в силу определенных обстоятельств пытается казаться окружающим моложе, чем она есть.

42

What ever happened to Baby Jane.

43

«Сид и Нэнси» (1986) – фильм о жизни и смерти Сида Вишеса, где в центре внимания, в том числе, его отношения с Нэнси.

44

Лоуренс Оливье – британский актер театра и кино, режиссер, продюсер.

45

Джотто ди Бондоне – итальянский художник и архитектор, основоположник эпохи Проторенессанса. Много писал в том числе и на религиозные темы.

У многих героев картин Джотто – отчужденные выражения лиц.

46

Битники – термин, основанный на сложившихся представлениях о типичной американской молодежи. Обозначал молодых людей, которые вели себя асоциально и отвергали традиционные ценности.

47

The Kinks – британская рок-группа 1960-х годов.

48

Рей Дэвис – вокалист, ритм-гитарист и автор большинства песен группы The Kinks.

49

Ринго Старр – британский музыкант, автор песен, актер. Прежде всего известен как барабанщик группы The Beatles.

50

Англ. «Too fast to live».

51

Би Джис (англ. Bee Gees).

52

Соулбойз (англ. Soulboys) были английской молодежной субкультурой рабочего класса конца 1970-х и начала 1980-х годов и поклонниками американской соул и фанк музыки.

53

Ангелы Ада (англ. Hell's Angels).

54

Бой Джордж – британский певец и композитор. В первые годы своей карьеры никак не раскрывал своих сексуальных пристрастий.

55

Ска (англ. Ska) – музыкальный стиль, появившийся на Ямайке в конце 1950-х годов.

56

Никербокеры (англ. Knickerboker) – брюки-гольф, широкие брюки, собранные под коленом, надеваются с длинными носками, используются для загородных прогулок).

57

Элтон Джон – английский певец, пианист, имеет титул Сэра.

58

СПСТ (англ. SPOTS – Sex Pistols on Secret Tour).

59

Англ. The Great Rock-n-roll Swindle.

60

Оригинальный текст звучит как «I am all alone, give a dog a bone!». В переводе выбран рифмованный эквивалент из открытых источников в интернете. Лайдон пытается показать, что текст был абсурдным и ребяческим.

61

Заглавная строчка Pretty Vacant в песне поется с сильным акцентом на последнем слоге, что заставляет его звучать как грубое ругательство «cunt».

62

Джон Уэйн, прозвище Duke – американский актер, которого называли «король вестерна».

63

Долли Ребекка Партой – американская кантри-певица и киноактриса, которая написала более шестисот песен и двадцать пять раз поднималась на верхнюю позицию кантри-чартов журнала Billboard. Имеет титул «Королева кантри».

64

Англ. Give me a fix – имеется в виду, что при наркотической ломке (абстинентный синдром) требуется препарат, который может «починить» или «восстановить» страдающего.

65

Чарльз Мэнсон – один из самых жестоких серийных убийц-маньяков в истории США. – Примеч. перев.

66

Англ. I can’t control myself!

67

Англ. The Prime of Miss Jean Brodie.

68

Косяк – на слэнге сигарета с марихуаной или самокрутка из папиросной бумаги и бумажного фильтра. Она так и называется «сплиф» (англ. spliff).

69

Ячмень – в данном случае «киста».

70

Манли Аугустус Бьюкенен – более известный как Большая Молодежь (англ. Big Youth), является ямайским диджеем, популярным в 1970-е. Ему принадлежит фраза: «Диджеи ближе всего к людям, потому что в звуковых системах не было никакого контроля со стороны учреждений!»

71

Аффидевит – в праве Великобритании и США письменное показание или заявление лица, выступающего в роли свидетеля, которое при невозможности его личной явки дается под присягой и удостоверяется нотариусом или иным уполномоченным должностным лицом.

72

Мандракс (лот. mandrax) – сильнодействующее снотворное, запрещено к применению в ряде стран.

73

Если затрагивать фильм «Великое рок-н-ролльное надувательство», то нанимать Мейера в качестве режиссера было просто пустой тратой времени и денег. Изначально я предлагал выбрать Грэхама Чэпманра из Монти Пайтона, но к Малкольму он относился отвратительно. Поэтому его участие само собой отпало. Затем Малкольм привел Мейера, с которым я с глазу на глаз не виделся. Он собирался превратить этот фильм в фейерверк задниц и сисек, а точнее – порнографию. Мне никогда не нравился этот режиссер, который вечно проецировал на экран свои детские фантазии. Я вовсе не хотел быть частью его режима, вдобавок мы бы стали еще одной его дополнительной фобией, кроме той, которая у него уже была, – большая грудь.

74

Госпитальеры – основанная в 1099 году в Иерусалиме в качестве амальфийского госпиталя христианская организация, целью которой была забота о неимущих, больных или раненых пилигримах на Святой земле.

75

Тамплиеры (фр. templiers – «храмовники»), также известны под официальным названием «Орден бедных рыцарей Христа» (годы существования 1119–1312).

76

Сергей Дягилев – русский театральный и художественный деятель, один из основателей группы «Мир Искусства», организатор «Русских сезонов» в Париже и труппы «Русский балет Дягилева», антрепренер.

77

Вацлав Нижинский – русский танцовщик и хореограф польского происхождения, новатор танца. Занимался балетом под шефством Сергея Дягилева, также есть информация о романтических отношениях между учителем и учеником.

Content

Джон Лайдон
Rotten. Вход воспрещен: культовая биография фронтмена Sex Pistols

Список лиц, внесших вклад в создание этой книги

Глава 1 Не обращайте внимания на ситуационистов. Все это был лишь комедийный сериал

Глава 2 Дитя пепла

Глава 3 Джон Грэй, друг детства

Глава 4 Джон Кристофер Лайдон, мой отец

Глава 5 Оборванец и жертва моды

Глава 6 Я хочу, чтобы ты знала, что я ненавижу тебя, детка

Глава 7 Мертвая тишина. Саммит Джона и Пола

Глава 8 Любая возможная ошибка

Глава 9 Закрой глаза рукой

Глава 10 Скейтеры Стритхэма / Нора, моя

Глава 11 Стив Северин в контингенте Бромли

Глава 12 Предположения наобум

Глава 13 Пол Кук, барабанщик

Глава 14 «Как здорово! Они ненавидят Вeatles!» Пол Стэл, Марко Пиррони и Дэйв Раффи

Глава 15 Sex Рistols трек за треком

Глава 16 Тур по Америке, январь 1978

Глава 17 День сурка 1979

Глава 18 Лэброк Гров, Лондон

Глава 19 Где деньги?

Глава 20 Не обращайте внимания на валяние в песке. Легальное тортометание

Глава 21 Вход воспрещен

Глава 22 Джон Кристофер Лайдон

Глава 23 У вас когда-нибудь было чувство

Примечания