Виктор Мартинович

Ночь

Слово от переводчика

Доброе утро, прохожий!

Да откроется тебе песня вселенной!

Меня зовут Сатиш Сивачарьяр, и я перевел этот текст на английский язык, на котором ты его и читаешь. Я купил рукопись в лавке старьевщика на Колледж-стрит в Колкате за литр чистой воды, моток пряжи и почти не ношенные сланцы. Не знаю, как эти три тетради попали к лавочнику-бенгальцу. Когда я торговался, это не казалось мне важным, а когда показалось важным, торговец уже умер от малярии. Сначала меня просто привлек длинный текст, написанный от руки на незнакомом языке. Я решил вспомнить свою прошлую специальность и дешифровать написанное. Покупка оказалась на удивление любопытной: лексика и грамматика в рукописи отличались от других кирилличных языков, учебники по которым я нашел в книгохранилищах имени Р. Тагора. Осознав, с чем имею дело, я бросил клич по бывшим коллегам и нашел словари и пособия, без которых был бессловесным и неспособным. За то время, пока я совершенствовался в переводе, волосы мои стали седыми.

Почему я не оставил эту забаву?

Я достаточно долго живу на свете, чтобы понимать, что случайностей не бывает. До сих пор лучшие головы континента пытаются понять, что господь Шива сделал с нами во время наступления Ночи. Я быстро смекнул, что держу в руках ценный документ.

Наконец, я взялся за письменный перевод.

Конечно, мне хотелось подшлифовать миропонимание героя, его видение пережитых им приключений. Хотя бы там, где Книжник встретил аватару Харихари и стал носителем ответов, которые так ждет человечество. И там, где он не понял свою роль во всей этой истории из-за замороченного христианскими упрощениями сознания.

Но перевод – это таинство.

И я оставил нетронутыми все его предрассудки. Каждый должен расшифровать эту притчу заново и по-своему.

Сейчас, когда я переиздаю перевод, волосы моих сыновей стали седыми.

Мое предисловие одновременно стало и послесловием.

История начинается со счастливого конца.

Три тетради превратились в книгу, когда рукопись закончила свое путешествие в Колкате.

Книжник дошел до утренней зари. Мы снова познали Ночь.

Пролог[1]

Не бывает ожидания, не окрашенного беспокойством. Я ждал этого звонка одиннадцать месяцев, и было это тогда, когда выражение «ждать одиннадцать месяцев» еще имело смысл. Телефон зазвонил после того, как я потерял всякую надежду. С этого все и началось.

Что я в тот момент делал? Это нетрудно вспомнить. Ведь что такое одиночество? Это ситуация, когда с тобой не случается ничего, что не запланировал бы ты сам. Поправка: не одинок я. Со мною Герда. Но она, наевшись и нагулявшись, спала в кровати, на которой спать ей не разрешается.

Как триста тридцать предшествующих ночей, я таращился в яблочник, лежащий у меня на коленях. Последней новостью, переданной человечеству перед тем, как эра Интернета закончилась, был рассказ о синтезе искусственного человека в Калифорнии. Графитовое создание не только прошло тест Тьюринга, но и сильно обиделось, когда ему объяснили, зачем задавали все эти вопросы.

Обида. Самое человеческое из чувств. Из-за этого чувства я ждал звонка одиннадцать месяцев. Временами хочется, чтобы наши близкие были неспособны пройти тест Тьюринга и наши глупости не обижали их.

Вы еще помните, что это было такое, Интернет? Штуковина, что заставляла тебя забыть о том, что за стенами – душный район не самой простой столицы на Земле. Что живешь ты в миниатюрной трешке-матрешке, в которой все комнаты переходят друг в друга и заканчиваются маленькой кухней (катакомбы навевают воспоминания о модульных отелях в Токио, где тоже все время задеваешь стены плечами). Что на улице – ноябрь, то есть от лета ты удален на максимально возможную дистанцию. Пока ты в яблочнике, тебе почти нормально. Пока ты серфишь, ты почти не одинок.

У меня в браузере отключена та круглая красная иконка TR, которая загорается, когда читаешь контент, сгенерированный текстороботом. Эта игра в угадайку была данью ностальгии по тем временам, когда на belles lettres, созданных талантливыми (не графитовыми) авторами, я еще мог неплохо зарабатывать. Я пробовал догадаться, человеком или машиной изготовлен тот набор слов, что меня зацепил, и обычно угадывал. TR иль not TR.

Отдельные хорошие тексты еще продолжали писаться людьми: на эту работу брали безработных, алкоголиков, людей с ограниченными возможностями – в общем, тех, кто не мог найти себе занятие в нормальной цифровой корпорации.

В случае с новостью о Google Homo все было неочевидно. С одной стороны, в репортаже старательно не называли пол создания. Но из этого необязательно следовало, что текст написал бесполый робот. Потому что гендерная корректность после ряда скандалов сотворила с людьми-компиляторами новостей в точности то же самое, что уже было заложено во «врожденную» половую амбивалентность машин. Безразличие и скрытый интерес выглядят одинаково и на первый, и на десятый взгляд.

В деталях репортажа можно было заметить некоторые перекосы, свойственные «творчеству» искусственного интеллекта. Ни одного упоминания о первых словах, произнесенных Google Homo, зато подробное описание банкета, устроенного демиургами для прессы и доноров. Ни слова о цвете глаз, скелете, крови и мышцах, зато – целый абзац о том, что окончательная версия AI была сделана на основе программной сборки Durante. Перед которой изначально стояла задача усовершенствовать Google Translate до стадии, когда программа сможет переводить сложные поэтические тексты уровня «Божественной комедии». Впрочем, рассуждение про Durante было мной распознано в качестве нативной рекламы Google.

Но не мог же текст про первого способного обижаться искусственного человека быть написан роботом? Это было бы обидно. Я нажал иконку TR, узнал ответ, осмыслил его, и тут зазвонил телефон. Я сразу понял, что это тот самый звонок: для всех остальных уже слишком поздно.

Первое, что я услышал в трубке, был ветер. Потом через него прорвался немного осипший, но такой знакомый голос.

– Намасте.

– Привет, – сказал я со смолкшим сердцем. Несколько ударов ветра, молчание. – Все хорошо?

– Хорошо. Только холодно.

– Ноябрь. Вчера подтаяло, сегодня подморозило. Обычная наша погода – «околоноля».

– Я знала, что ты не спишь, и почувствовала, что должна позвонить. Несмотря на. Как будто что-то плохое случилось. Как там Герда?

– Спит твоя Герда, – отозвался я.

Герда на самом деле проснулась, подняла голову и внимательно слушала разговор.

– А как… – ее прервал свиристящий ветер, – …сам?

– Сам не сплю. Что-то не спится.

– Ты только не подумай, что я простила. Что возвращаюсь или что-то такое. Я так. Почему-то почувствовала, что нужно позвонить.

Герда проскулила и приветливо гавкнула, узнав голос бывшей хозяйки. «Бывшая хозяйка». Не менее странное выражение, чем «синтезированный человек».

– Видишь, разбудила собаченцию, – прокомментировал я. Взвесил допустимость вопроса с учетом наших текущих отношений и решился спросить: – Ты все еще в Тибете?

– Меня депортировали из Тибета. Я вернулась в Непал. Сейчас я в Сарангкоте.

– В Сарангкоте? – Мой голос сел. Я внезапно ощутил себя искусственным человеком, синтезированным из графита в Калифорнии. – Встречаешь рассвет?

Она затараторила, чтобы побыстрее проглотить неловкость:

– Да, в Сарангкоте. Но в этот раз решила пешком подняться. Вышла около полуночи. Такси бы двадцать долларов стоило.

– Мы на автобусе ехали.

– И я решила типа сэкономить. Поужинала, взяла чай в термосе и двинула вверх. Перепад высот несерьезный, меньше километра, можно не спешить. Музыку слушала. Роса уже легла, поэтому сошла с тропинки на разъезженную дорогу. А на той можжевеловой аллее меня подобрал джип с китайскими туристами.

Тут графитовый человек во мне захотел задать вопрос, не потому ли она звонит, что встречает рассвет в Сарангкоте. Но мой внутренний графитовый человек никогда не прошел бы тест Тьюринга, настолько он был тупой. Потому что с учетом текущих отношений такой вопрос был по-человечески неуместным. Вместо этого я почти утвердительно произнес:

– Красиво вокруг.

– Вершина затянута тучами, но через прогалины проглядывает такая… не громадина даже. А невероятных размеров стена. На много километров вверх. Тут ощущаешь, что вселенная неизмеримо больше мира двуногих козявок. Когда выглянет солнце, стена – помнишь? – станет оранжевой.

– Помню, – сглотнул я.

– Но рассвет еще не начался, небо черное.

Внезапно в трубке прогремело, будто где-то рядом с моей собеседницей взлетал самолет. Герда снова гавкнула, на этот раз беспокойно.

– Что это? – встревожился я.

– А это прикол такой. «Трубы конца». Тут рядом со смотровой площадкой буддистский монастырь. Когда первый раз заревело, китайцы туда сбегали и спросили, что происходит. И монахи им ответили, что празднуют «пуджу конца». Китайцы, естественно, поинтересовались, почему буддисты устроили «пуджу конца» на рассвете, а те весело объяснили, что просто пришло для этого время. И быстро попрощались. Очень были заняты своими трубами.

Мы помолчали. Ветер на том конце утих. Человек – создание, которое трудно имитировать. Я так ждал этого разговора, а теперь все мои слова подморозило ноябрем растерянности. Сейчас я мог бы попросить прощения. Еще раз.

– Зачитать тебе парочку новых? – наконец предложила она.

Я этого не ожидал.

– И почему ты не заведешь себе Твиттер? – заученно пошутил я в ответ.

– В чем ценность афоризма, который знает весь Интернет? Из оправы для мудрости он превращается в признак подключенности к Cети.

– Раньше ты по-другому реагировала: «Потому что мне не шестьдесят лет».

– Ну тогда вот тебе из гималайских заметок: «В горах необязательно идти, чтобы пейзаж менялся. Все делают солнце и ветер».

Я промолчал, потому что афоризм меня не впечатлил. Собеседница смущенно хмыкнула и продолжила:

– «Все счастливые семьи несчастливы одинаково, каждая несчастливая семья счастлива по-своему».

Это мне понравилось, но с учетом наших текущих отношений я посчитал, что лучше проглотить похвалу.

На том конце раздался новый странный звук, похожий на отдаленный плач. Герда, услышав отголосок из трубки, оскалилась, будто хотела завыть.

– Что это? – прислушался я.

– Странновато… – В голосе появилась тревога. – Собаки завыли. Все собаки поселка. Как будто кто-то приказ отдал.

– Так бывает. Собаки обычно подхватывают вой. Одна начнет – другие за ней.

– И вот чего еще не могу понять. По часам солнце уже десять минут как встать должно было. А тут даже небо не посерело.

– Ты ошиблась в расчетах. Или часы синхронизировались с чем-то не тем и перескочили на десять минут назад. Бывает. Если и есть в космосе какое-то расписание, которому можно доверять, то это график рассветов и закатов.

Голос стал спокойнее.

– Может, и правда все в порядке. Сейчас еще и все огни внизу, у озера, погасли. Там огромный город. И он теперь весь во тьме. И ветер затих. Наверное, так всегда перед рассветом. Экономят энергию.

– Автоматика у них, скорее всего. У нас в Минске то же самое. Перед тем как солнце встанет, фонари гаснут.

Собаки продолжали истерично выть. Герда встревоженно всматривалась мне в лицо. В голове мелькнула новая, не из мирного времени, мысль, что, если на том конце что-то случится, я никак – ну просто совсем никак – не смогу помочь. Но что могло случиться? Она в Непале, а не в Афганистане. И даже то, что в Минске сначала светлело, а потом только автоматика отключала фонари, не должно было меня настораживать. Кто его знает, какие алгоритмы энергосбережения применяют в Гималаях.

– Что-то и на смотровой площадке у нас свет пропал, – спокойно заметил голос. – А у китайцев сдох телефон, с которого они попсу слушали. Тишь и жуть. Но они пытаются петь. Ты про Google Homo читал?

Ответить я не успел, наш разговор прервался. А несколькими секундами позже свет погас и у меня в комнате. За окнами тоже стояла темень: фонари проспекта, видневшегося через ветви далеких тополей, как и окна соседних пятиэтажек, оказались в полной темноте. Я прикинул в голове масштабы блэкаута, который одновременно случился бы и в непальских Гималаях, и в не самой простой для жизни столице, и отбросил возможность взаимосвязи как анекдотичную. Совпадение, просто совпадение.

Наледь на окне образовала остроконечный узор, похожий на кленовый лист. Раньше, до того как темно стало с обеих сторон стекла, он не так бросался в глаза. Я вышел на пропахшую мокрой тряпкой лестничную площадку проверить пробки, но, как ни клацал автоматами, восстановить подачу электричества не удалось. Ни в тот вечер, ни когда-либо позже.

И если перечислять отвратительные для меня вещи того мира, который закончился с ночным разговором, то возглавят список тексты, написанные живыми людьми, чья логика и стилистика стала полностью неотличимой от логики и стилистики роботов.

Интернет в яблочнике пропал, но само устройство держалось еще семь часов. К сожалению, никто в первые минуты блэкаута не понял, насколько ценным был каждый миг прощальной работы гаджетов.

Что бы я сделал, если бы смог включить своего бывшего электронного друга хотя бы на минуту? Поставил бы трек одной старинной группы. Мелодия до сих пор крутится у меня в голове. Там сначала идет медленное, даже немного неряшливое гитарное треньканье. А потом вступает голос. Он будто не поет, а говорит. Говорит, обращаясь к кому-то очень близкому. Он призывает проснуться. Вытереть слезы. И бежать. Я забыл точные слова и название трека, а посмотреть уже негде. Поверьте, ничего более осмысленного, обогащающего и прекрасного, чем прослушивание этой мелодии, человек с помощью электронного устройства сделать не мог. Ни в какие времена.

Тетрадь первая

Раздел первый

Далекие вскрики ратушных колоколов. Остроконечный узор, похожий на кленовый лист. Он серебристо сиял на почерневшем бархате заиндевевшего оконного стекла. Сколько времени прошло, а тонкие прожилки не растаяли, не оплыли, вообще никак не изменились. Лучшее доказательство того, что температура за прошедшую вечность ни разу не менялась (если кому-то такие доказательства в принципе нужны). Собаченция уже проснулась, она всегда просыпается за несколько мгновений до первого удара колокола. Как обычно, спрыгнула с постели, где мы греем друг друга, и царапала когтями пол перед входной дверью.

Я откинул старые дубленки и шубы, которыми укрывался поверх двух одеял, и вслушался в звон колоколов. Ну как. «Колокола» – это, конечно, громко сказано. Поскольку никаких иных способов оповещения населения, кроме звуковых, у муниципалитета не осталось, в начале рабочего дня звонарь, чье имя Гацак, восемь раз бьет по куцей ржавой рейке, прикрепленной высоко на заводской трубе над озером.

Мол, будем считать, что сейчас «восемь часов» «утра». Понятно, что никакого «утра» у нас уже вечность как не было, но надо же как-то начинать «новый день». И только не спрашивайте у меня, как Гацак определяет промежуток времени от последнего «вечернего» звона до первого «утреннего». Половина вольной Грушевки подозревает его в том, что он мухлюет. Просто чтобы поиздеваться над горожанами, доверяющими ему, козлобородому.

В условиях, когда работающих часов не осталось совсем ни у кого (кому интересно тратить бесценный цинк на такую условную вещь, как «время»), звонить ежедневную «заутреню» Гацак может начинать прямо после того, как его голова прояснится от воздействия солидной дозы браги. А без нее не обходится ни один его «вечерний» выход к трубе. Задай ему вопрос о его способе следить за временем, и он обязательно покажет три механических будильника, заведенных ровно на восемь часов утра. Только вот на будильниках всегда разное время. Бывало и такое, что вольный город Грушевка вставал, начинал ссориться, торговать и шевелиться, так и не дождавшись гацаковского звона.

Звонаря в таких случаях находили очень больным, причем выхлоп в его каморке не оставлял сомнений в том, чем он заболел. Он неизбежно получал в рог от Бургомистра, но оставался на своей должности, при каморке и при цинке налогоплательщиков. Гацак незаменим, ведь кому еще захочется следить за цокотом маленьких механических чудищ, отмеряющих ход погибшего времени.

Когда-то продолжительность дня изменялась оборотом Земли вокруг своей оси, продолжительность года – оборотом Земли вокруг Солнца. После блэкаута концепцию «Солнца» пришлось пересмотреть. Часть соседних городов-государств, например, пустынный и очень опасный Институт Культуры, полностью отменили единое для всех время. Рынки там никогда не закрываются, а потому и налеты на них возможны в любой момент темени.

Звук «утреннего звона» у Гацака получается вялый, но, если захочешь синхронизироваться с остальной Грушевкой, услышишь. Хотя бы с восьмого раза. А вот сразу после восьмой склянки нужно вслушиваться внимательнее. Здесь начинается время государственных объявлений. Их возвещает «Дементей» – более длинная чугунная рейка, которая скрипит визгливо и очень противно. Три удара Дементея – общее собрание. Нужно одеться по-богатому и прийти в актовый зал бывшей больницы, которая способна вместить значительное количество жителей муниципалии. Как правило, на общих собраниях решается вопрос перевыборов Бургомистра, ведь мы не какая-нибудь военная диктатура, чтобы Бургомистр правил без выборов. Но он уже не молод, а мы не злодеи, чтобы отправлять на покой старика, который тут все наладил. Благодаря ему мы не проиграли в войне за территории. Благодаря ему у нас демократия и относительный порядок. Не то что на Институте Культуры.

Два удара – карантин. Это значит, что заезжие торговцы углем снова занесли в вольную Грушевку какую-то заразу: насморк, ротавирус или даже грипп. И лучше из своих каморок не вылезать, пусть микроб сдохнет.

Один удар по Дементею – он прозвучал сейчас – значит, что сегодня у нас «праздник горячей воды». Ну как «горячей». Настолько не холодной, что не слишком теплолюбивые могут даже помыться.

Трубы почти сразу заскрежетали – помпы котельной начали нагонять в систему тепловатую водичку. Обычно воду в кране, как и батареи отопления, греют до такой стадии, чтобы не замерзали теплопроводы. Благодаря этому в моей трешке-матрешке даже не всегда идет пар изо рта. А чтобы на кухне замерзла в кружке вода, такого вообще ни разу не случалось. Не представляю, как живется народу на Институте Культуры, где угольной котельной нет и люди греются у костерков, разожженных по-черному на бетонных полах.

Температура воды продержится недолго, поэтому надо спешить. Я подхватил с пола динамо-фонарь, накрутил его до стадии, когда он начал выдавать ровный блеклый свет, и побежал в ванную. Ванная комната казалась более темной, чем остальная квартира. Я отыскал на тонущих в сумраке полочках кусочек мыла, больше похожий на парафиновую свечку. Вялая струя из душа имела уютно-ржавый оттенок, отчего при голубоватом свете диодного фонаря могло показаться, что я моюсь чаем.

Герда сердито царапнула двери. По ее мнению, хозяин слишком часто моется. Особенно некстати эта нездоровая привычка поражает его в тот момент, когда он должен вести свою единственную питомицу гулять. Бестолковый хозяин! Вытершись злым от холода полотенцем, я впрыгнул в пальто, нацепил тяжелую заячью шапку и вышел с собакой на улицу. Тут пока было тихо: вольные граждане принимали душ.

Небо, как всегда, было затянуто одеялом облаков медно-перламутрового цвета. Обычное зимнее небо над Минском: ни луны, ни звезд. Ни радости, ни надежды. Как на картинах древних мастеров в альбоме «Искусство советского пейзажа БССР».

Первое время умники с рыночной площади, которые любят козырнуть глубокими познаниями в астрономии, торгуясь за килограмм дров, пытались доказывать (чаще всего друг другу), что именно облака помогли внезапно лишенной солнечного света Земле не замерзнуть сразу до критических температур. Но после того как Гацак тысячу раз прозвонил «утро» своей железякой, а длина ртутного столба на градусниках свободной Грушевки не изменилась ни на миллиметр, оставшись на магическом «околоноля», академики в валенках замолкли.

Чтобы как-то обозначить период, в который раньше было светло, а теперь – нет, люди даже изобрели название: «черный день».

И все бы ничего, если бы не было так холодно. Герда закончила свои дела в близлежащих кустах и вернулась ко мне, всем видом показывая, что она не против транспортироваться прямо в квартиру и потребить какое-то количество калорий.

Я домыл посуду в стремительно холодеющей воде, надрал лучины и вышел на балкон. Функционал стандартной трешки полностью изменился после блэкаута. Холодильник с внешним замком превратился в сейф для хранения цинка, ценных круп (скоро они окончательно превратятся в валюту, ими будут рассчитываться за возобновляемые виды пищи), крепкого алкоголя (у меня есть две трети бутылки настоящего Teacher’s), разных недешевых хозяйственных мелочей вроде налобных фонариков.

Газовая плита производства фабрики «Гефест» стала рабочим столиком: на ее капитальной стальной крышке, под которой скрываются горелки, удобно дробить кости для Герды (когда получается купить настоящего мяса) и колоть щепки для балконного костра. Газ же все еще подается в перекрытую над плитой трубу.

Многие вольные граждане муниципалии Грушевка закладывают окна своих квартир кирпичом, окончательно превращая квадратные метры в пещеру. Смысл в этом есть, поскольку все равно никакого света через стекла не поступает и никогда не поступит, а кирпич лучше сберегает тепло, позволяет сохраняться температуре, которую отдают батареи и само человеческое тело. Но мне нравятся очертания далеких тополей на фоне перламутрово-медного неба. Мне нравится остроконечный лист клена, который я вижу, когда открываю глаза.

Я вышел на балкон, раскрыл стеклянные рамы и напихал щепок в трубу самовара. Давным-давно, в далекой-далекой галактике, я купил эту квартиру на деньги, полученные за выполнение одного особо жирного заказа. Седовласый бывший владелец ее напоминал Марка Шагала, своевременно решившего забросить живопись, остаться в СССР и переквалифицироваться в научно-технического интеллигента. Балкон был его тайным садом: старательно обшитый вагоночкой, застекленный; латунные шпингалетики, жестяной щиток от дождя, медные головки гвоздиков, которыми набит узор «змейка». Самодельный шезлонг с поручнями, отполированными локтями за десятилетия чтения «Дружбы народов».

Я почти плакал, когда отдирал вагоночку, потому что разводить костер вблизи деревянных поверхностей было огнеопасно. А как невыносимо было жечь шезлонг! Сейчас на балконе осталось только самое необходимое: самовар с медалями, пять литров, закипает быстрее, чем успевают замерзнуть пальцы на ногах. Луженный в одном месте. Такой же без трещин стоил бы в десять раз дороже. Стиральная машина в качестве столика. Микроволновка-электрогриль, на ней я, бывает, сижу, когда не боюсь отморозить зад.

В центре на цельнометаллическом диске, снятом с колеса «БМВ» под окном, – место для костерка. Диск стоил мне два цинка, включая хлопоты самого хозяина «БМВ», который с энтузиазмом его доставил. Непосредственно на бетоне разводить костер не рекомендую: огонь может расплавить металлическую арматуру и балкон грохнется вместе с незадачливым пироманом.

Цокнуло кресало, задымились щепки. Сейчас будет завтрак. Ну как завтрак. «Утром» я обычно выпиваю две кружки чая из одного пакетика «Принцесса Нури», с одним кусочком сахара. Если, конечно, нет перебоев с караванами и сахар доезжает до Грушевки. Одна принцесса Нури знает, из чего производят эту «Принцессу Нури». Рыночные торговцы клянутся, что напиток настоящий и поставляется с распределительного склада гипермаркета «Корона» в Соснах, который они аккуратненько грабят во славу всех цейлонских монархов. Насыщенный торфяной цвет, масляные пятна на поверхности и, главное, неуловимый привкус свекольных культур вызывают подозрение, что при производстве этой смеси «ассама» и «орандж пеко» ни одно чайное деревце не пострадало.

Когда самовар начинает бурчать, я кладу на него жестяночку с кормом для Герды. Найти еду для домашних животных не проблема на любой продуктовой ярмарке Грушевки, причем упаковки все сплошь настоящие, из тоненькой стали, с ключиком. Сегодняшние технологии угольного века не позволяют подделать такое. Причина, по которой нормального чая не найти, а корм для котиков – легко, очень простая. Только вы не говорите про нее Герде, хорошо? Дело в том, что всех домашних животных съели еще до того, как те успели съесть все запасы предназначенного для них корма. И то, что продается сейчас, покупается не собакам и котикам, а небрезгливыми двуногими для себя. Я сам пробовал несколько раз. Запах странноватый, но ингредиенты нормальные.

С жестянки на меня уставился роскошный белый кот. Глядя на него, я почему-то подумал про свою заячью шапку. Про ее засаленность и прожженность в двух местах. «Блеск и сияние здоровой шерсти», – обещал слоган на банке. Хотелось накормить этим кормом мою шапку, чтобы она стала элегантной и белоснежной, как кот на картинке. Герда нетерпеливо царапнула балконную дверь, мол, давай, мсье повар, заканчивай уже этот котиный вуайеризм! Собака и холодный корм в себя положит! Я до сих пор не понимаю, почему она с большей охотой набрасывается на кошачьи консервы, чем на сертифицированный временем и бывшим «Министерством сельского хозяйства» бывшей «Республики Беларусь» корм «Дружок». Если только собаке приятно символическое ущемление конкурентов (чем больше съем я, тем меньше достанется обладателям «блеска и сияния здоровой шерсти»).

Я заложил кубик сахара за щеку и с наслаждением хлебнул свекольной «Принцессы Нури». Кайф доставляла в первую очередь температура чая, во вторую – сладкий привкус во рту. Постоянный холод переносился бы всеми нами куда проще, если бы мы могли есть так же много, как когда-то, или хотя бы заваривать чай с помощью одного нажатия на кнопку чайника. Герда проглотила корм одним глотком, просто слизнув его со своей тарелки.

Завтрак окончен, пора отправляться на рынок. Я снял замок с сейфа, заглянул в бывший морозильник и с удовлетворением отметил, что цинком я обеспечен на долгие годы беззаботной жизни. Два полных лотка, верхний и средний. Вид нескольких тысяч металлических патрончиков, блеснувших в свете динамо-фонаря, оставил, как обычно, ощущение необъяснимого покоя. Цинк – это и еда, и свет, и относительное тепло, и безопасность Вольной муниципалии Грушевка. Пока есть цинк, меня отсюда не прогонят. Люблю время от времени отпирать свое хранилище и созерцать золотовалютные резервы, чтобы удостовериться в том, что не растаяли еще сокровища нашего королевства.

Наконец я достал три патрончика, проверил их на мультиметре и положил в карман. Пока хватит. Зажег налобник, захватил санки – сегодня они мне понадобятся, надо купить питьевой воды.

Герда нетерпеливо крутилась у выхода и припустила вниз по лестнице, как только я открыл дверь на лестничную клетку, по-прежнему пахнущую несвежей тряпкой.

Мой край родной. Грушевка. Лабиринт мурзатых пятиэтажек, между которыми натыканы замерзшие каштаны, неуклюжие вербы и высокие тополя. Когда дрова впервые подорожали в десять раз, деревья бросились пилить все, у кого в домашнем хозяйстве имелись бензопилы, ножовки, лобзики или хотя бы большие ножи. Но Бургомистр постановил выбрасывать за стену муниципалии любого, кто отломает хотя бы сухую ветку от любого зеленого насаждения. И после сожжения всей деревянной мебели, которую можно было отыскать в квартирах, подвалах и на барахолке, люди перешли на экспортную древесину. Иногда у торговцев углем и дровами попадаются действительно интересные вещи. Я когда-то приготовил прекрасный ужин на дубовой ножке от рояля, на котором когда-то играл белорусский предшественник Теслы, придумавший способ беспроводной передачи электроэнергии.

Отполированный лед тропинки поблескивал в свете фонаря, как слюда. Я знал каждый изгиб и неровность блестящей ледяной корки: вот тут стекло льда на тротуаре сморщилось, оголив щербатые плиты тротуара. Сразу на выходе из двора громоздился Хеопс – огромный снежный сугроб, оставшийся после трактора-уборщика, который сгреб сюда снег с нескольких дворов, когда трактора еще могли ездить и убирать. За Хеопсом располагалась огромная замерзшая лужа. В доисторические времена чья-то нога оставила в ней два выразительных следа. В ту пору, когда солнце еще вставало, утренние лучи растопили лед, покрывающий лужу, размягчили корочку на ее поверхности, после чего в воде кто-то увяз аж по щиколотку. А потом снова похолодало, и лужа замерзла навсегда. Человек, оставивший следы, состарится и умрет, а оттиски его ног, единственное свидетельство жизни, которая когда-то имела место, всегда будут тут, посреди вольной Грушевки, в вечном льде.

Мы прошли мимо продуктового магазина, сожженного после разграбления. Тогда еще никто не знал, надолго ли пришел блэкаут и не вернется ли день снова вместе с основами прежнего государства и эффективными следственными органами. Так что следы решили замести радикально. Герда бодро забралась вверх по высокой лестнице, проскользнула в щель между оплавленными пластиковыми дверями и огласила бывший магазин задорным лаем, в котором звучал триумф над чем-то явно достойным триумфа. Я не знаю, почему она делает это каждый раз, когда мы проходим мимо магазина. Может, ей просто нравится эхо лая в пустом бетонном помещении.

Собака спускается со ступенек, пасть раскрыта, язык на бок, глазки горят. Я знаю, что Герда улыбается. И пускай котоводы уверяют вас, будто собаки не смеются.

За магазином – парк, за парком – поворот на рынок. Прохожих тут больше: Грушевка наконец приняла душ и выбралась на улицу.

На углу, у поворота на рынок, коптит дымок. Это точка Корчина по прозвищу Цугундер. Или, может, зовут его Цугундер, а прозвище Корчин, кто его знает. Одно скажу уверенно: когда-то Корчин был при должности и, как всякий решительный мужчина на огромной черной машине, с собственным косноязычием не боролся. Те, на машинах, могли просто мычать – и все равно их боялись. Сейчас, увидев меня, Корчин старается выглядеть знатоком словес, отчего речи его выспренны, как «Ода на день восшествия на престол» Ломоносова.

– Лазоревых синес, брате вы мой волоокой! – крикнул Корчин.

– И вам многих раёв, товарищ Цугундер!

При слове «Цугундер» лицо моего собеседника немножко одеревенело. Может, это все-таки прозвище, причем как-то связанное с тем, чем он, собственно, занимался, разъезжая на той своей большущей черной машине.

– Как звездия? Сияют чрез яры? До недр плескание и клик? – вопросил он.

– Житие мое полно благолепствием.

– Благолепствием? – вскинул он брови. – Первый раз слышу такое слово.

– Это когда жизнь так хороша, что благодать вот прям лепится. – Я люблю иногда в шутку выдать ему какое-нибудь придуманное слово. – А кокмо ваши делеса, товарищ Корчин?

– Благолепно! Только чресла ноют. Застудил. Или отпил, может, во грехе, – искренне ответил он.

– Что ноет? – переспросил я.

– Чресла! – Он погладил себе область почек. – Прямо в пяты отдает!

Похоже, над словесами Цугундера шутил не только я.

– Может, медку хотите откушивать? – гостеприимно предложил владелец точки, показав на огромный закопченный бидон, под которым розовели угли.

Когда-то в колхозах такие бидоны использовались для молока, а сейчас их приспособили для уличной торговли медом. Ну как медом. Мед – это громко сказано. Словцо это – дань нашему славному прошлому и старинным традициям самогоноварения. Всем этим «старкам», «девяткам», «зубровкам» и другим настойкам, от которых сейчас остались только поэтичные названия для видов сивухи, которую стали варить в темные времена. Мед – похожее на кисель варево, в его состав входят хлебные сухари, подгнившие овощи, сахар и тмин (чтобы меньше воняло). Ему дают как следует закиснуть, а потом подогревают, чтоб сильней вставляло и прогоняло холод. Кружечка меда – и ты готов шататься по городу и приставать к людям до вечера, аж до самой шестой склянки, хотя выходил только на рынок за дровами. Две кружечки меда – и тебя самого можно продавать на рынке в качестве дров. Правда, бодун ожидает знатный, со всеми грандиозными битвами Великого Княжества Литовского, которые разыграны будут непосредственно у тебя в голове (победят враги).

– Спасибо, товарищ Корчин, но от медку принужденно отнекнусь, – покачал я головой. – У меня от него чресла отвалятся. Сначала правое, потом левое.

– Может, тогда полистаете прэссу? – Он указал на гостевой табурет около бидона.

За этим люди и приходят на уличные точки: почитать новости, бахнуть медку, поболтать.

– Совершеннейше для вас гратисно, брате Книжник! – на всякий случай в очередной раз уточнил Цугундер.

Цугундер – мой постоянный клиент. Берет в основном детективы и эротику в мягких обложках, то есть наиболее востребованный товар. Периодически получает скидку за старательное изучение словес. Отсюда и его предложение причаститься «прэссы» бесплатно.

Газета «Газета» (нет смысла изощряться с названием, когда производишь единственный продукт такого рода в муниципалии) – не самое дешевое удовольствие. Номер стоит один полный цинк, полистать на месте – полцинка. Цена обусловлена сложностью изготовления: экземпляр печатается на машинке, причем за раз под копирку наборщик может настучать только три копии, четвертая уже получается блеклой и нечитабельной. К тому же «сбор новостей» – та еще головная боль. А добавь сюда еще и нарисованные от руки иллюстрации!

Я взял с полочки номер и навел луч света от налобника на первую страницу. «ТОРЖЕСТВЕННЫЙ ПАРАД НА ПРОСПЕКТЕ СВОБОДЫ», – сообщал набранный заглавными буквами заголовок.

«Сегодня после четвертого колокола Бургомистр и Верховный Главнокомандующий Вольной муниципалии Грушевка совместно с Комиссаром Внутренних и Внешних дел Народной диктатуры Кальвария примет с трибуны “Виталюра” на проспекте Свободы торжественный парад Вооруженных сил Вольной муниципалии Грушевка совместно с Вооруженными силами, делегированными Вольной муниципалии Народной диктатурой Кальвария в рамках заключенного на добрые времена межгосударственного соглашения об обмене теплом. В параде также примут участие три невольницы, переданные в дар Народной диктатурой Кальвария Вольной муниципалии Грушевка в знак демонстрации уважения и традиций добрососедства. Люди уже готовят костры».

Как обычно, из газетного текста невозможно было ничего понять. Именно для этого рядом с бидоном стоит гостевой табурет. Пока новость не обсудишь, в чем смысл ее, не сообразишь.

– М-м-м, и что это значит, товарищ Корчин? Я как-то запутался в причастных оборотах.

– Я сейчас все благолепнейше истолмачу! – Вот правда, иногда хочется, чтобы он бросил попытки освоить человеческий язык. – Намедни Бургомистр уложил договор с опричниками из Кальварии. Ибо же есть в нас великая потребность в обороне супротив супостатов с пустошей. Кальварии не вполне достает тепла. Оттого что котельной оне не богаты. А орудий у их весьма много есть.

Тут стоит отметить, что Народная диктатура Кальвария возникла в результате нападения группы не вполне интеллигентных товарищей на силовое ведомство, которое размещалось недалеко за нашей оградой. Произошло это почти сразу после того, как небо стало темным. Внутри РУВД – или что там было – оказался приличный склад с автоматическим оружием. В результате чего на западной границе Грушевки образовалось сильное государство. В котором почти сразу был провозглашен рабовладельческий строй. Разделение населения на классы произошло по самому предсказуемому принципу: у кого в руках оказались короткоствольные АК-74 или у кого хватило ценностей на то, чтобы «калашников» купить, тот оказался рабовладельцем. Все остальные перешли в статус невольников. Вместе с женами и стариками.

Что важно, доллары США, евро и китайские юани в список ценностей темного мира не попали.

При этом Кальвария – холодное государство, потому что у них не осталось отопительной инфраструктуры, которая могла бы обогревать квартиры с помощью носителей, в теперешнем мире все еще способных производить тепло. Поэтому диктатура жила во многих смыслах в черном теле.

– Батареи нашие еще поболе выстынут, – заныл торговец медом. – Но мозженствует быть, что нагребут те кальварийские стрельцы нам поболе углю. И котельщики обрящут можливости поболе прокипячивать теплоноситель. До больших температур. Благолепно. – Он не вполне удовлетворился сказанным и счел нужным продолжить: – А с ручными насосами проблем не повстанет. Комиссары из Кальварии подключат невольников своих для работы нашей. Благолепной.

– Грушевка – вольная муниципалия, – сказал я печально. – Тут всегда уважали человека. Не хватало, чтобы начали говорить, что мы греемся награбленным и моемся чьими-то слезами и потом.

Мое замечание не нашло поддержки у Цугундера, и он поспешил сменить тему. Было видно, что государственный строй Кальварии ему нравится. Тоскует человек по сильной руке. Не зря у него все же кличка Цугундер.

– Дня сегодняшнего, после четвертого звона, Филипп, Манька и бригада Кочевого пройдут по проспекту с ружьями, окомпаньённые стрельцами нашей новой армии! Говорят, Кальвария передаст по три взвода с калашами на каждые ворота!

Я перевернул страницу и увидел огромную, на весь лист, иллюстрацию к новости о параде: художник дал волю своим представлениям о величии военных смотров. Рядом с куцыми пятиэтажками проспекта Свободы ползли настоящие танки, за которыми шли тракторы и комбайны. К прицепам и жаткам были приделаны бомбы и ракеты. По-моему, художник подзабыл, как проходили военные парады в дизельную эпоху. Для перевозки ракет, кажется, использовалась совсем другая техника. Как же она называлась? Самосвал? Лимузин?

На широченных ступенях мавзолея «Виталюр» был изображен весь состав грушевского политбюро: Бургомистр, его секретарша Магдалена и звонарь Гацак. Вслед за танками и комбайнами по проспекту шли три невольницы. Их художник изобразил одетыми в облегающие спортивные костюмы, с длинными лентами в руках – с такими раньше выступали гимнастки.

– Зрите, узрите! Обок с кальварийскими стрельцами шествованием пройдут настоящие женщины-невольницы! Сиятельно, правда?

Я посмотрел на Цугундера. Носатое рыло раззявлено в полуулыбке, глаза вытаращены. Общее выражение примерно такое же, как у Герды, когда она, налаявшись, трусцой спускается из сожженного магазина. Чтобы побороть отвращение, я открыл страницу международных новостей.

Тут был краткий дайджест:

«Невры, превратившись в волков, опустошили двадцать поселений Брестской Конфедерации. После чего превратились в людей и сейчас могут находиться среди нас».

«В республике Чепетовка андрофаги вступили в битву со скифами и победили их. Шесть жителей Чепетовки съедены на празднике в честь победы».

«Гелоны уничтожили всех бобров в священном озере и вслед за будинами начали питаться сосновыми шишками».

«Город Света провозглашает достижение эры благоденствия, в связи с чем существенно увеличивает плату за вход».

«Козлоногие вырезали два торговых каравана».

«Экспедиция британских ученых, направившаяся на край земли, сообщила про выход к необозримому каньону, за которым видна только черная бездна. Как показали предварительные замеры, пропасть простирается на глубину, что значительно превышает их оценочные ресурсы (длинный шнур с грузилом). Экспедиция обследует обрыв по всей длине, чтобы оценить его протяженность. Британские ученые не исключают, что найденный ими впотьмах каньон может иметь отношение к краю Земли».

– И это – новости с нашей планеты? – Мне как-то захотелось срочно выпить варева из бидона.

– Истинно!

– То есть вы сами в это верите, Цугундер? Что дальше будет? Британские ученые обнаружат гигантских черепах, на которых лежит Земной блин?

– У меня нет фундаментов, чтобы этому не веровать, брате Книжник! Газета тщательно проверяет информацию. Сомневаетесь – загляните сегодня после четвертой склянки на проспект Свободы. Там все будет так, как тут написано. Однако ж без танков. Танки – се фантазии рисовальщика.

– Так-то оно так. Но «край земли», «андрофаги», «невры»? Как это возможно? Как в это поверить?

– А чему же веровать, когда не этому? Тому, что Земля кругла в своих формах и вертится вокруг Солнца, как волчонок?

– Волчок, – автоматически поправил я. Однажды я уже просил Цугундера изъясняться нормальным человеческим языком, не делая скидки на то, что обращается он к Книжнику. Но Цугундер меня не понял. Цугундеру нужно было объяснять, что такое «нормальный человеческий язык». – Это все очень похоже на – как там это называлось раньше? – на фэйк ньюз.

– Фальшивые вести были потребны тогда, когда народовью неинтереснейше было читать вести истинные. А когда теперь – зачемо выдумывать? На неби повзгляните!

Хозяин гостеприимно улыбнулся, открыл бидон и нацедил дырявым черпаком в жестяную кружку темной жидкости. А потом – действительно исключение – налил полкружки и себе.

– Будемствуем! – предложил он, и мы чокнулись.

– Будем! – выдохнул я, проглотив половину налитого. – Надо сказать, ваш медок стал гораздо лучше.

– Таинствы рецептов моих не топчутся на месте лобном, – усмехнулся Цугундер. – Экспериментирую с черным перцем и мятой. Что, чего греха таить, существенному удорожанию смеси послужило. Приходится брать с холопиев по полтора цинка за две чарки. Но для вас – бесплатно, – снова повторил он.

Этот человек даже душу дьяволу три раза продаст!

Медок достиг желудка и взорвался там изумрудным салютом. Я сдержал рвотные позывы. Герда жалостливо проскулила – она сразу чувствует, когда я вру из вежливости, а когда говорю правду. Несколько секунд спустя я ощутил, что у меня в голове образовалось нечто вроде водоворота, который принялся сносить сознание куда-то в сторону. Мысли и внимание будто оттягивались инерцией чужеродного и настойчивого течения и преобразовывались таким образом, что весь негатив находил позитивное толкование. Я посмотрел на Цугундера. Его морда уже не вызывала отвращения, и та самая внутренняя инерция шептала, что медок делает человеку настолько плохо внутренне, что на фоне этой дряни любая мировая проблема сама себя определяет как несущественную.

– Я вот на очи свое лицезрел караванщика, которого обкусал невр, – продолжил Корчин. – Он мне даже шрам показал.

– Может, волк шрам оставил. Или собака.

– Собак всех съели за царем Солтаном, брате Книгарь, – весело усмехнулся торговец. И подмигнул Герде: – Без обидок!

– И все же… – Я решил не высасывать остатки из кружки: пока мне хватит. – Мы жили на Земле столько тысячелетий. Почему не сталкивались с этими андрофагами?

– Слов нет сказать, как часто слышать принужден такие словеса людей, – вздохнул Цугундер. – На неби киньте взор.

– Послушайте, а вы можете еще раз объяснить, как работает их система сбора международных новостей? – попросил я, отставив недопитую кружку.

Цугундер быстренько влил остатки меда обратно в бидон.

– Ничегошеньки, еще подбродит, только наваристей станет, – объяснил он свой жест почти некосноязыкой скороговоркой. И вернулся к моему вопросу: – Журналист восседает на самой привышненной точке муниципалии – крыше небоскреба при лютеранском кладбище. Оттуда он лицезреет светловые вспышки, коие иидут с наивысшей окрестной точки, бывшей телевизионной башни Королевства Центр. Общение производится при вспомоществовании световой азбуки. Длинные и короткие вспышки. По договору с международной сетью световых новостей «Репортеры без границ» корреспондент в мановение ока же дарствует полученный дайджест дальше по цепочке. На те вышки небесные, коие способны его узреть. Производится сие не скажу что сильно мощными фонарями. Чем-то типа этого. – Он кивнул себе под ноги, где млел стандартный светодиодный панорамник с динамо-подкачкой аккумулятора. Я заметил, что после выпивки его язык ускорился и выпрямился.

Цугундер допил свою жидкость, кхекнул, снял с головы сильно засаленную бобровую шапку и занюхал ей. И продолжил:

– В абсолютной черности такие проблески могут быть узреты на расстояньях до ста километров, но приемники городов-государств находятся гораздо ближе.

– А откуда берут новости те, кто сидит на башне в Центре? – спросил я.

– Они призреют сигналы часового завода. Те – с Национальной библиотеки. Вы что, решили свою службу вестей открыть? – усмехнулся он.

– Но должен же быть первоисточник. Центр какой-то.

– Центр есть, – сказал Цугундер и нацедил себе еще половину кружки из бидона. – Как-то не уверовал я относительно вкуса. В нижеследующий раз попробую укропа вместо мяты отмерить, – добавил он рассудительно.

Глаза у него покраснели, движения стали нетвердыми.

– Так насчет Центра вы поспрашивали. Он где-то на юге воспокаивается. Далеко-далеко. – Он делал ударение на «о». – Там огроменная башния стоит. Многие километры вверх. Такая, что даже канатами железными поддерживается. Чтобы не упала. – Он показал руками, какая эта башня высокая, получилось примерно пятьдесят сантиметров. И тогда он развел руки еще шире, как рыбак-враль. – На башне покоится Оракул. И вот он, Оракул, – основной. Все остальные тут, в округе, цитирувают на него.

– А откуда Оракул все знает? – не отставал я.

– Как откуда? – Цугундер растерянно поправил бобра на голове. – Он же Оракул!

Я поблагодарил за угощение и новости и сказал, что мне пора уходить. Он резко схватил меня под локоть. Жест получился очень профессиональный, и пьяноватый собеседник, наверное, испугавшись смутных теней своего прошлого, быстро отдернул руку.

– Зазиждись! Что еще хотел произнести. Тут сегодня Немец прохаживал. Ваш закадыка. Который Физик. Он тоже газэту чтенью подвергал и тоже зело подрасстроимшись стал. Завещал вам передать, что приидет на поболтать.

Я поблагодарил и не очень ровной походкой зашагал по снегу прочь. Герда сочувственно ковыляла рядом. Мне казалось, что она пытается подпереть меня своим черным боком, чтобы я не навернулся в снег. Мол, угораздило к такому хозяину попасть. И этот алконавт нажрался в самый ответственный момент, перед закупом харчей для собаченции! А сейчас еще и череп себе разобьет, придется самой все покупать и потом ему купол чинить, чтобы банку с кормом открыл. И правда, даже кот лучше, чем такой хозяин! Хозяйка хорошая была, только не сберег, обидел, и где она теперь? «Ничего, Герда, найдем мы твою хозяйку», – сказал я вслух. Что я там говорил про одиночество? Одиночество – это когда тебе кажется, что твоя собака разговаривает с тобой.

Но кто-то сзади и вправду что-то кричал. Я повернулся.

– Берегите чресла! – Цугундер махал мне вслед руками.

– Благолепно оставаться! – крикнул я в ответ.

Раздел второй

Если бы в «Охотниках на снегу» Брейгеля кто-то выключил свет, а озеро внизу холма плотно окружил палатками торговцев со звездочками свечей, получилась бы панорама «Господин Книжник и госпожа Герда выходят к рынку». Книжник – любой из удрученных мужчин, которые спускаются к озеру. Герда – любая из черных собак, которые сопровождают неудачливых охотников.

То, что Брейгель очень подходит к этому городу, я понял еще в счастливую пору восходов и закатов. У Минска всегда был Брейгелев снег, Брейгелевы прохожие и Брейгелевы деревья.

Над прямоугольным озерцом нависает величественная «Колокольня» – высокая труба истлевшего и давно разграбленного завода. Именно отсюда Гацак каждый раз объявляет приход утра и вечера. Сразу за заводом начинается пограничная стена, которая отделяет наши земли от Кальварии. Сам рынок – центр общественной, политической и развлекательной жизни Грушевки. Что правда, забав тут мало: точки с брагой разных видов, газета «Газета» и каток, в который превратился прямоугольный прудик.

Две шеренги палаток рядом со спуском с холма торгуют одеждой. Чем теплей, тем дороже. Я протискивался через развешанные дубленки, шубы и шапки, заставы шерстяных носков и полигоны с ботинками и берцами.

Благодаря работающей котельной Грушевка считается самым зажиточным полисом в округе, и поэтому получить разрешение на торговлю на ее базарной площади очень сложно, а лезут на этот рынок все, у кого есть чем торговать. Хоровод незнакомых лиц, и каждый что-то сунет тебе в нос, и каждый нахваливает свою «почти соболью шубу», свой овечий кожух «всего за двадцать цинков». Есть и те, кто сразу видят: человек одет основательно, продать ему ничего не получится, и пробуют подойти с другой стороны: «Начальник, почем заяц? Начальник, за два цинка беру зайца! Купишь себе бобра!»

Не дураки, видят рядом собаку и мгновенно делают вывод про платежеспособность клиента. Герда прижалась ко мне, мы оба на рынке немного волнуемся, чтоб ее кто-нибудь не украл.

За меховыми рядами начинаются почти безлюдные палатки с платьями, рубашками, пиджаками и футболками: в сумраке можно разглядеть высвеченные фонарем или свечой отрезы роскошных тканей со сказочными узорами. Одежда фей и принцев, воспоминание о прекрасной эпохе, силуэт из Laterna Magica.

Когда-то такая шелковая блузка стоила больше, чем кожух из овчины, сейчас же красота не котируется. Продавщицы тут все как на подбор – миловидные девушки, которые своей красотой пробуют напомнить, что когда-то одежда должна была не только сохранять тепло, но и украшать. Но тьма и холод отняли все. И какой бы изысканный галстук ты ни купил, элегантность выбора смогут оценить только те же продавщицы и только в момент, пока ты за него торгуешься. Потому что, когда наденешь, запахнешь на себе пальто, замотаешься накидкой и, сгорбившись, пойдешь восвояси, всем будет безразлично, что за чудо украшает твое туловище спереди.

Я помню день, когда на нашем базаре на лотках с металлическим ломом перестали выставлять угольные утюги: вещь, казалось бы, полезная, по крайней мере, не менее полезная, чем поцарапанный смеситель или душевая головка. Но кто будет утюжить юбку, которая постоянно – и на улице, и в помещении – скрыта тяжелой верхней одеждой? То же самое, что на солнечных очках попробовать разбогатеть!

Продуктовые ряды начинаются с разных видов рыбы: вьетнамцы торгуют свежим пангасиусом: он выращен в одном из прудов соседнего города-государства. Жирный, огромный, безглазый. Рыба конца света. Дальше – замороженный лосось, форель, хек, креветки, все под одним ценником, сто граммов равны цене года жизни в нашем вольном городке. Дальше – живые голуби, которые, как крысы, как-то находят себе и тепло, и пищу и умудряются выживать и плодиться. За птицами – вымерзшие окровавленные кости крупного скота, зрелище, способное кого угодно сделать вегетарианцем. Следом – крысы и мыши-полевки (последние – дороже, поскольку не имеют отвратительного привкуса и запаха и их можно употреблять вместе с косточками, если хорошо пропечь).

И, наконец, моя любимая еда, оптимальная по соотношению цены, сытности и происхождения ингредиентов: «пиханная пальцем колбаса». Один цинк за кило. Дешево!

Во времена, когда листья еще трепетали под утренним светом, пиханная пальцем колбаса тоже была в нашем крае национальной едой. В отличие от блинов, роднивших белорусскую кухню с русской, драников со шкварками, которые стоят рядом с цепеллинами и картофельной бабкой в ряду литовских блюд, пиханная пальцем колбаса всегда была чисто белорусским блюдом. Тогда ее еще готовили из смеси не самых лучших частей свиной и говяжьей туш, сала и перца. Но, заметим, – уже тогда! – ее называли, не исходя из ее состава (например, колбаса из субпродуктов), а исходя из метода ее «напихивания».

То, из чего советские люди лепили свои «котлеты» (называя пирожки из дрянного фарша благородным словом cotlette, которым во всем мире называют мясо на косточке), белорусы издревле запихивали в свиные кишки, запекали в печи или варили в деревенском «супе рататуй» (не путать с прованским ratatouille).

Я понимаю, почему торговцы на базаре затемненной Грушевки не заинтересованы в отражении состава своей колбасы в ее названии. Но для меня загадка, почему та, стародавняя «пиханная пальцем колбаса» сберегла тайну своего происхождения от всех. И – что самое главное – вкус остался почти тем же! Особенно если хорошо прожаришь на углях! Поэтому, пожалуйста, никогда мне не говорите, из какой дребедени сделано то, за что я сейчас отдам свой цинк! Мне это неинтересно! И не удивляйтесь предыдущей гастрономической лекции: человек, который все время хочет есть, будет петь про пищу с вдохновением Кнута Гамсуна.

И сейчас, когда колбаса выбрана, взвешена, настало время рассказать про самую важную вещь в наши темные времена. Вещь, за которую можно купить все, кроме нормального отопления в квартире и солнца за ее окнами (а также других вторичных мелочей).

Цинк. Когда торговцы настоящими вещами (то есть светом, теплом и пищей) перестали принимать бумажные деньги, а воспоминания о капиталах, похороненных вместе с банковскими счетами и банковской системой, перестали быть приличной темой для разговора даже на точке с медом, мир погрузился в бартер. Люди меняли одеяла на свечи, моченые яблоки на буржуйки, уголь на зажигалки. Но быстро нашлась штучка, оказавшаяся полезной (в отличие от золота, которым люди начали лудить самовары) и не самой распространенной. Источник света и – если говорить о недолговечных обогревателях – относительного комфорта. Последний надежный носитель малых доз электричества.

Могу только догадываться, почему батарейки и аккумуляторы, в большинстве своем гальванические, никель-металл-гидридные и никель-кадмиевые, начали называть именно цинком. Ведь патрончиков с обозначением Ni-Zn в обороте не очень много и котируются они одинаково с Ni-Mh и Ni-Cd. Я думаю, все дело в том, что «цинк» просто классно звучит[2], а народ к таким вещам очень чувствителен. Он может не оценить мелодичности поэзии Жилки, но звонкость и четкость «цинка» от вялости «никеля» и «кадмия» он отличит легко. Новая мировая валюта не может называться «кадмием», согласитесь. В «цинке» слышится и цинизм, и пренебрежение к тем, у кого «цинка» нет. Попробуйте спросить: «Цинк есть? А если найду?» И сравните это с «никелем»! Две большие разницы!

Если колбаса, за которую вы должны заплатить, стоит, как в моем случае, 1,69, – в ход пойдет любая мелочь, монеты всех стран мира. В моем кармане смесь польских грошей, литовских центов, русских копеек, азиатские и африканские медяки, на которых можно разобрать только номинал. Кстати, разборчиво отпечатанный номинал является обязательным условием допуска мелочи в оборот. Если у вас от деда-нумизмата осталась серебряная четверть пенса, на которой достоинство написано по-английски, пенсы не примет ни один меняла, можете выбросить. Потому что фальшивомонетничество, так же как и расчет не «полным» цинком (а торговец с плохим характером может проверить на детекторе напряжение каждой батарейки), карается изгнанием за границы нашего теплого и уютного рая. Размеры (ААА или АА), тип, а также возобновляемость элемента на его стоимость не влияют. «Один цинк» равен ста монетам или 1,2 вольтам и никак иначе.

Я выгреб из кармана жменю монет и спьяну не сразу заметил, что под ноги торговцу выскользнул небольшой футляр, закрытая плоская визитница. Тот хотел поднять, я наклонился, чтобы перехватить, но не успел: серебристая вещица уже была в его руке. «Это мое, мое! Не трогайте, пожалуйста! Отдайте!» Торговец удивленно отпрянул и уважительно подал мне находку; он и не собирался ее открывать. Я покраснел. Наверное, выглядел я чудиком. Когда отходил, заметил, что колбасник, у которого я покупал еду далеко не впервые, быстрым жестом прогнал мой цинк через детектор: кто его знает, чем может расплатиться такой псих.

Я стиснул холодную рыбку визитницы в левой руке и не выпускал, пока расплачивался за Гердины консервы, хлебец и двадцатилитровую бутыль воды. Тут и выяснилось, что я настолько согрелся медком у Цугундера, что забыл свои санки на его точке. Пластиковую дурынду с булькающей жидкостью пришлось тянуть за собой по обледенелому асфальту волоком. Про выражение Гердиной морды, пока она наблюдала мой балет на льду, и говорить нечего – сами догадаетесь. Но ее, наверное, можно было бы размещать на антиалкогольных плакатах.

Дома, после помещения в отравленный организм зажаренных на углях колбасок, земля перестала уплывать из-под ног, а выражение морды у Герды смягчилось. Я лопал хлебец, запивал сладким чаем – вкуса хлебец не имел, что нормально для выпечки, которая состоит из субститутов. Потому что ни пшеницы, ни ячменя в нашей местности не осталось. Закончил я свой обед жменей витаминок, без которых у любого в наше время очень быстро повыпадают от цинги зубы.

Гацак пробил две склянки, Герда устроилась рядом с батареей на дневной сон, я обновил аккумуляторы в осветительных приборах. Наконец звонок, шнур которого протянут от подъездной двери к моей квартире, звякнул, и начались визиты.

Первым пришел Доктор. Он всем своим видом опровергал седой и добродушный образ Айболита из детской сказки. Стереотипы нужны для того, чтобы лучшие из нас никогда им не соответствовали. А кто, как не лучшие, остаются в ремесле спасения человеческой жизни, когда в операционной темно и холодно, аппарат искусственного дыхания не работает, а МРТ можно сделать, только вскрыв пациенту черепушку? Моложавый, подтянутый, на вид – злой. Абсолютно изможденный работой.

Я спросил про санитарно-эпидемиологическую ситуацию в нашей вольной Грушевке. Тот махнул рукой:

– Люди мрут от обычной ангины, антибиотиков не осталось, деньги на медицину у Бургомистра есть, но купить лекарства негде, шахтеры обшарили все близлежащие базы Белфармации. Бинты еще более-менее научились изготавливать без электричества, но как и из чего произвести инсулин?.. Но вот что интересно, – сказал он, подумав, – тяжелых болезней стало меньше, я уже не помню, когда в последний раз диагностировал опухоль.

– Нет худа без добра, – попробовал я вырулить на позитив.

– Правда в том, что до опухолей никто просто не доживает, – развел он руками. – Надо иметь хорошее здоровье, чтобы умереть от опухоли в семьдесят. Сейчас все умирают в пятьдесят. – Доктор быстро зыркнул мне в лицо, чтобы оценить возраст и понять, напряжет ли меня такое наблюдение. – А если говорить про «нет худа без добра», то я за последние сутки принял десять родов. Я у этой твоей Алексиевич читал, что в войну люди люто любились. Так сейчас то же самое. Вокруг темнота и холод, а в каждой семье по пять детей. А чем кормить будут, подумали? Когда все военные консервы и стратегические запасы кончатся?

– В темноте человек более уязвим. Ночь всегда была временем обострения чувств. Вот и любятся люди.

– Нет, я думаю, что это биологическое. Опасность включает механизмы видового самосохранения. – Он снова задумался. – И вот еще одно наблюдение. Находишь, например, редкую упаковку анальгетиков. Срок годности – до две тысячи пятидесятого. И вот стоишь и думаешь: этот две тысячи пятидесятый уже наступил? Или нет? Как вы думаете, Библиотекарь? Какой сейчас год, если отбросить условности?

Я пожал плечами и мягко его поправил:

– Я Книжник, а не библиотекарь. Библиотекари – это те, кто позволил весь фонд детской библиотеки Грушевки пустить на растопку.

– У нас была библиотека?

– Да, – хмыкнул я. – И неплохая. Там книг было раз в десять больше, чем у меня. Но когда начался хаос, библиотекари попрятались по домам и книги не защитили, никто не мешал грабителям их по цене дров на базарной площади продавать. А моя частная коллекция осталась.

– Как люди могли придумать книги жечь! Их же сейчас даже не купишь!

– Это оно сейчас так. А было время, сразу после блэкаута, когда люди еще не вспомнили, какое это наслаждение – читать. Про ценность книг помнили единицы. А на одном томике, как писал один русский любитель гастрономии, можно даже стейк прожарить. Поэтому и обогревали жилища накопленной человечеством мудростью.

В комнате стало тихо. Слышно было только, как сопела Герда: Доктору она доверяла, поэтому спала в его присутствии.

– Так что вам посоветовать в этот раз? Может, Булгакова, «Записки юного врача»?

– Ни в каком случае! – Он округлил глаза. – Вы думаете, мне всего этого в операционной не хватает? Я бы попросил чего-нибудь легкого. Не про этот безумный мир. Где есть дружба, приключения, может, какая-то война, но так, чтобы без крови и бинтов.

– Понял! Погодите минуточку!

Я никогда не приглашаю свою клиентуру за запертую дверь, в свою спальню. Каким бы обеспеченным ни был человек, не надо его искушать зрелищем книг, выставленных от пола до потолка плотными рядами. Наиболее ценные для меня экземпляры – прижизненные издания классиков, книги с автографами известных авторов – заставлены более дешевыми приключенческими романами в бумажных обложках. Больших предосторожностей не требуется, поскольку, по мнению среднестатистического грабителя, наиболее ценными являются именно приключенческие романы.

Но как же приятно отставить в сторону сборник «Продается планета» и достать серенькую бумажную папку с блеклой надписью Kochanek wielkiej niedźwiedzicy и пометкой «1937, Таварыства выдаўнічае РОЙ». Или найти под затертым до дыр «Зовом Ктулху» – абсолютным хитом новых времен – скромненькую синенькую книжку 100 años de soledad с оттиснутым золотом обозначением «1967» на корешке.

Подумав над просьбой Доктора, я вытащил с самого верха первую часть «Властелина колец». Твердая обложка, похожий на Гацака Гендальф на обложке. Все как Доктор описал: и дружба, и приключения, и война без бинтов. К тому же скоро можно будет ожидать его возвращения за второй и третьей частями. Доктор вручил мне один цинк за стандартные три дня пользования книгой и пошел отдыхать.

В коридоре уже топтался другой читатель, Шахтер. Герда сразу напряглась, как только он вошел: подняла голову и начала следить за его движениями. Шахтер прострелил мою комнату профессиональным взглядом человека, чей доход и жизнь зависят от постоянной оценки угроз и быстрого распознавания любых ценностей в темных и холодных помещениях. Пошарив взглядом по стенам, он сел на гостевой табурет таким образом, чтобы одновременно контролировать и окна, и Герду, и входную дверь. И только после этого поставил свою М-16: приклад на пол, ствол к стене.

Я не знаю, почему их назвали шахтерами[3] – тех, кто рыщет за границами городов в поиске вещей и веществ, которые человечество больше не производит, но в которых до сих пор остро нуждается. Есть шахтеры, ищущие артефакты на заказ, есть те, что просто шныряют по пустырям, собирая то, что кто-то потерял, забросил и что еще не успели растащить грабители. Что отличает шахтера от грабителя? То, что шахтеры никогда не нападают на живых. Всё окружающее воспринимается шахтерами как нетронутые недра, откуда нужно извлечь условную руду.

– Здоров, Книжник! Мне бы книжку какую читнуть! – сказал визитер. – Такую, чтобы не сильно мозг грузила. И чтобы про ночь было. И про опасность. И чтобы кто-то ночью куда-нибудь шел. И кругом – мир враждебный. Хочу потренироваться. Предыдущая мне понравилась. – Он вернул «На Западном фронте без перемен». – Смешная. Но я сейчас хочу без ржаки. Чтобы про жизнь. Вот тебе за задержку. Был на миссии, в поле. Не смог раньше вернуть. – Он вынул из кармана жилета склеенные скотчем похожие на патроны десять батареек ААА.

Я недолго думал, что ему посоветовать. Копаться в библиотеке, когда в соседней комнате с Гердой сидит такой отморозок, как-то не хотелось. Вернулся и вручил «Сотникова».

– Вот. Это про жизнь. Про ночь там тоже есть.

– Спасибо, Книжник. Верну, когда вернусь. – Он подхватил винтовку и встал.

– Слушайте, я у вас спросить хотел. Вы только извините, что это как будто немного про вашу работу. – Я сделал виноватую паузу, потому что шахтеры действительно не любят говорить про то, что за оградой. – Видели ли вы когда-нибудь невра?

Он спрятал Быкова и вытянулся. Задумался, глаза у него стали страшноватыми. Потом усмехнулся – и выглядело это как-то не очень приятно.

– Невра живого не видел. Но того, кто видел, видел. – У Шахтера под глазом дрогнула жилка. – Разодранная разгрузка – все внутри выедено вместе с костями. Ни головы, ни позвоночника. И берцы стоят. Зашнурованные. А в берцах – ноги, нетронутые. Вот так выглядит тот, что видел невра. Волк бы такого не сделал.

Я подумал, что убить человека мог и другой человек. А обглодать останки – собака. Похоже, сомнения отразились у меня на лице. Потому он продолжил:

– Неживых в квартирах много. За стеной. В холодных государствах. В пустошах. Люди засыпают и не просыпаются. От холода. Или от болезней. А звери таких не трогают. Замерзшее тело не прогрызть. Но самое страшное – не невры. А козлоногие. Их я тоже не видел. Но видел тех, кто видел. На юге есть один мужик по кличке Двухвостый Барсук. Он единственный, кто однажды убил козлоногого. А так – каждый второй раскуроченный караван, и козлиные следы вокруг. Кто убежал или выжил, все говорят про хрюканье. Некоторые и про свиные рыла добавляют. Свиные. Вот такой Западный фронт, Книжник.

Он забросил винтовку за спину и собрался выходить.

– Слушайте, я хотел еще один вопрос задать. Вот если бы я вдруг собрался пойти на юг. Нужно мне… Что бы вы посоветовали? Так, в целом?

– Посоветовал бы этого не делать. – Шахтер тяжелым взглядом просканировал мою фигуру. – Но если очень надо – одеться потеплей. Взять цинка. Взять оружие. Еду и питье можно не брать. За стеной этого больше, чем тут. Зайти к Кочегару в Котельную. У него есть большая карта. Еще с тех времен. Он тоже хотел куда-то податься. Заказал ее мне. Я таскался с ней, наносил то, что видел. Там и Город Света обозначен, и железная дорога, и всё. Получил, расплатился. Много она ему стоила. Пятьдесят цинкарей. Но потом у него что-то с коленом случилось. Не пошел. Карта у него.

Он кивнул на прощание. Закрывая дверь, повернулся ко мне:

– И книги городу передай, если пойдешь. Не хочу твою квартиру втихую дербанить, когда ты исчезнешь.

После Шахтера зашла Торговка с рынка, тоже постоянная клиентка. Тот случай, когда цинка много, но чего-то не хватает. Добрые глаза, умное лицо. Дети и муж остались в Крыму, когда солнце не взошло. Сначала просила сентиментальную литературу, потом сделалась ироничной и стала углубляться в философию. Начинала с Платона и через франкфуртскую школу дошла до постструктурализма. Хотела и дальше, но «дальше» кончилось. Я слышал, как, продавая моченый чеснок, она ловко задвигала про воображаемое у Лакана. Кажется, это последнее применение философии в нашем мире, где даже бумажным деньгам люди перестали доверять. Сейчас она вернула «Куклу и карлика» Жижека. Вернула со сдержанным выражением лица. Попросила что-нибудь «умное», но чтобы там было «про человека и его жизнь».

Я дал ей «Письма к Луцилию» Сенеки со словами: «Этот человек первым признал, что “ночь проявляет наши проблемы, а не скрывает их”». А потом извинился за Жижека и вернул цинк, заплаченный за него. В будущем нужно будет придерживаться античности: все сказанное тогда остается актуальным и после того, как погасли киноэкраны.

– Сейчас на проспекте Свободы начинается парад. Я как раз по чистой случайности туда направляюсь. Не хотите составить компанию? – спросила она меня будничным тоном, как интеллектуал интеллектуала.

– Я не люблю большие сборища людей. Не люблю оружие. Тем более не люблю большие сборища людей, которые пришли поглазеть на оружие. Приношу свои извинения!

Она, кажется, и не обиделась: когда человек столько читает, он теряет способность обижаться.

– Военный парад – это не про оружие, а про радость. Люди собираются, потому что хотят вместе посмотреть на парад трикстеров. Вместо вооруженных военных там могут шествовать переодетые в цветные костюмы фигуры Бургомистра и Гацака, невров и Тьмы. Смысл от этого не изменится. Мы наблюдаем, и в нашей отстраненности, в этой безопасной определенности ролей – источник карнавального счастья.

– Да-да, но я очень занят, – поднял я руки. – Сегодня просто ну никак.

Интересно, что умные женщины, когда им отказываешь, выглядят куда более беспомощно, чем неумные.

– Ну, тогда хорошо… – было ясно, что больше попыток она предпринимать не будет. – Пойду на парад с этим вашим Сенекой. – Она хлопнула дверями чуть сильнее, чем позволяла вежливость.

Я сел за стол, взял огрызок карандаша и накорябал на бумажке:

1. Теплая одежда.

2. Цинк.

3. Оружие.

4. Карта.

Потом напротив оружия поставил вопросительный знак: я не шутил, когда говорил Торговке, что не переношу ружья и автоматы. Если брать с собой в поход ствол, из него, как учил Чехов, обязательно придется в кого-то стрелять. А стрелять в живые создания мне не нравится.

Скоро издалека донесся грохот барабанов: начался парад.

После шестой склянки зашел Немец.

– Доброй ночи, – тихо обратился он ко мне и назвал по имени. Последний человек в этом городе, который называет людей по старинке, а не обозначая профессию.

– Доброй ночи, господин Рейтан, – сказал я и пригласил его на кухню. Герда подсела под его руку, и Немец начал чесать ей за ухом. Герда любит Немца. Может часами сидеть вот так, загипнотизированная его бережными прикосновениями.

Немец выглядел усталым и постаревшим. Мы какое-то время не виделись, а до этого просиживали у меня за спорами от вечернего и до утреннего гацаковского звона. Потом он как будто куда-то пропал – я не заходил, не хотел его тревожить.

Рейтан был сам по себе, детей у него не завелось. Подчеркивал, что он «из тех самых Рейтанов» и что на нем «Рейтаны закончатся». Хорошие манеры не позволяли мне спросить, что это за «Рейтаны» и чем эти «Рейтаны» примечательны. Как-то он упомянул, что его далекий предок пробовал не дать «разодрать Беларусь на куски, но проиграл “пустомелям”». И про Грушевку в его истории что-то было. Без Google деталей уже не выяснить, но из его запутанного рассказа я понял, что предок этот лежит вот прямо на нашем лютеранском кладбище. Потому что немец. А где еще в Грушевке[4] немца похоронить могли?

Когда-то Рейтан работал гейм-дизайнером. Он был, как тогда говорили, «айтишником». Айти – префектура на японском острове Хонсю, где в XVII столетии была предусмотрена смертная казнь для христиан, которые пытались овладеть японским языком. Айтишники тоже пользовались собственными языками, языками программирования, которые приносили им благосостояние. Из-за сходства отношения японцев Хонсю XVII столетия и обитателей Силиконовой долины к языку последних и назвали айтишниками.

Рейтан создавал цифровые миры. Образование – физмат, то есть отвечал он наверняка не за дизайнерскую, а за цифровую часть. Был человеком уважаемым и состоятельным. Создавал законы, по которым жили миллионы геймеров, проектировал для них «ландшафты» и «уровни». Все время тоскует по огромному дому, который построил в Ратомке, как и положено Богу – создателю электрических вселенных. Но потом кто-то более могущественный вытащил шнур из розетки.

И остались только тьма и однушка недалеко от проспекта Свободы. Чтобы дойти до Ратомки, теперь надо пересечь границы шести городов-государств, причем этот риск не будет иметь никакого смысла: дом отапливался газовым котлом, ни камина, ни печи в нем, по тогдашней экологической моде, не было. Поэтому сейчас выжить в нем просто невозможно.

Работы у Немца после наступления тьмы не было. Он жил на капитал, который успел наменять, когда понял, что нужно срочно сдавать доллары (он, как математик, это понял одним из первых). Гений рациональности, он до последнего пытался объяснить все, что происходило вокруг, с научной точки зрения. Об этом мы, собственно, и спорили с условной ночи до условного утра. Но, повторюсь, последнее время он как-то скуксился, глаза погасли.

Рейтан достал из кармана герметичную жестянку из-под гуталина, торжественно свинтил с нее крышку. Внутри лежал небольшой целлофановый сверток.

– Вот, берег на черный день. Кипяти воду. Сейчас будем баловаться.

– Что это? Не может быть! – вскрикнул я, не веря. Потому что запах просочился даже через целлофан.

– Да, это последние запасы. Может, даже последние на Земле. Настоящий. Не желудевый. Не цикориевый. Я когда-то сам с Явы привез. Черный, средней обжарки. Свежемолотый. Кофе! Хотел разделить с другом. Радость, пережитая в одиночку, не настоящая. Воспоминаний не остается.

О, как мы пили этот кофе! Ричард Пратт из рассказа Роальда Даля «Дегустатор», поставивший на кон свой дом, и то не так чутко прислушивался к вкусовым оттенкам вина, чем мы – к нашему напитку. Шутка ли: последние глотки кофе на земле! Каких только ноток мы по очереди в нем ни находили! Каких только забытых запахов не слышали в его аромате!

– Корица! Чувствую корицу! – ревел я. – А этот легкий ореховый привкус?

– Жареный фундук на второй секунде послевкусия! – закатывал глаза Рейтан.

– А вот сейчас, как немного остыл, – настоящий шоколад! – щелкал я пальцами.

Герда наблюдала немного презрительно: она не могла понять, почему эти смешные люди не могут определить вещь по чувствам, свойственным ей одной. Свежемолотый кофе пахнет свежемолотым кофе и имеет вкус свежемолотого кофе. Именно поэтому во времена, когда кофе можно было купить в любом магазине, мы пили его с таким наслаждением.

– Лучшая вещь под темными небесами, – сказал я, когда жидкость в наших кружках закончилась.

– Они не такие уж и темные, – педантично заметил Рейтан.

– Ты начал видеть в небе солнце? – усмехнулся я.

– Видишь очертания ветвей того дерева за окном? – кивнул Немец на яблоню, мерзнущую в темноте у дома. – Если бы небеса были абсолютно темными, если бы за облаками ничего не было, никакого источника света, твой глаз не смог бы разглядеть даже эти ветки. Не задумывался об этом?

– Поверь, дружище, среди вещей, о которых мне приходится беспокоиться, эта стоит на последнем месте. Что там, за облаками, отсвечивает? Да мне все равно!

– Что дает такой перламутровый блеск… Когда-то подобную подсветку обеспечивал город, его огни. А сейчас? Не понимаю… Но это не все мои гостинцы.

Немец запустил руку в карман пальто и под мои восхищенные стоны выудил оттуда голубую баночку сгущенки. Проковырял ножом две дырки. Я разломил хлебец на крупные куски и залил остатками кипятка свекольную «Принцессу Нури». Рассыпчатый, почти без вкуса, пресный эрзац-хлеб со сгущенным рогачевским молоком – это было королевское лакомство даже в более благословенные времена.

– Дружище, ну скажи, что ты нашел тайный склад с сокровищами древней цивилизации! Потому что и кофе, и сгущенка в один присест – это уже на границе человеческих возможностей! – тарахтел я.

Но Рейтан стал серьезным. С самого начала чувствовалось, что он находится под гнетом каких-то мыслей, из-за которых смеется и веселится через силу.

– Знаешь, что я подумал на днях? – произнес он. – Что древние, прекрасно развитые цивилизации могли погибать именно так. Почему закончилось Старое царство в Древнем Египте? Почему в минус две тысячи двухсотом году те же египтяне, которые построили уникальную ирригационную систему в пустыне, уже не знали даже, как поддержать ее в работоспособном состоянии? Что с ними стряслось? Аккадское государство в Месопотамии, майя, все эти заброшенные стародавние мегаполисы в Азии, про которые ты рассказывал после ваших путешествий с… Хотя бы тот же Баган в Мьянме. Может, так они и погибли?

– Ты про солнце? Исчезал свет, начинался голод. Никаких разрушений. Храмы стоят как после нейтронной бомбы. Историки чешут репу.

– Я про технологии. Про картину мира. Как только они достигали определенной технологической границы, появлялся какой-то фактор, который отправлял их обратно в каменный век. Я раньше думал, что для нас таким фактором станет Интернет. Ведь люди тогда перестали жить и начали залипать.

– Не без вашей помощи, ваше благородие! Не без вашей помощи! – Я толкнул его в бок. Но Немец оставался серьезным. – Слушай, а чего это ты в мистики подался, друг? Ты же всегда все так ловко и по-научному объяснял? Помнишь наш спор о том, почему газ и бензин по всей Земле перестали воспламеняться одновременно с блэкаутом? Я настаивал на том, что это больше похоже на кару небесную, чем на военное вмешательство или что-то рациональное.

– О, ну это как раз очень просто объяснить.

Он подошел к плите, открыл поцарапанную крышку, включил газ и стал вжикать зажигалкой. Искры летели густыми снопами, попадая на горелку, но, конечно, никакого возгорания не происходило. Немец смотрел на это в задумчивости.

– В атмосфере, которая состоит из фтора, будет гореть вода, – сказал он, продолжая цокать зажигалкой. – Крохотное изменение в химическом составе воздуха влечет за собой переформатирование всех химических реакций.

– Слушай, ну хватит! – Я кивнул на газовую горелку, но он завороженно продолжал поливать ее искрами.

– Первостепенным тут могло быть наступление темноты. Если объяснить его, то можно будет объяснить и все остальное. Например, почему углеводороды перестали реагировать на огонь, а порох, уголь и дерево сохранили свои свойства.

– Хватит, Рейтан! Отравимся! – снова воскликнул я.

– Метан не токсичен и никогда не был вредным для здоровья, – ровным голосом возразил он и продолжил: – Наша беда в том, что мы построили цивилизацию химических реакций. Мы ездили на автомобилях, которые приводились в движение превращением одного реагента в другой, и спали в домах, отопляемых по тому же принципу.

Я вскочил, мягко отстранил его от плиты, выключил горелку и перекрыл вентиль.

– Хватит, брат. Герда чихать будет. Пожалей собаку, у нее от метана шерсть чешется и сопли текут. Правда, Герда?

Она лежала на полу и даже не подняла головы: была обижена тем, что Рейтан заболтался и перестал ее гладить. Немец заторможенно сел за стол. Я попробовал перевести тему:

– Ты был на параде?

– Да, проходил мимо. – Его глаза ожили. – Серьезных таких головорезов Кальвария подогнала. С калашами. Нашел себе Бургомистр занозу в мягкое место. Когда они на рожон попрут, бригада Кочевого с Манькой – весь наш силовой блок – будет иметь кислый вид и дрожь в суставах. Они не только хорошо вооружены, они выглядят опытными разбойниками.

– А что с невольницами? Не обижали их?

– Девушки следом шли. Расфуфыренные такие. В коротких шубейках. С голыми ногами. Холодно им, наверное, было. Мужики из толпы свистели, женщины оскорбления выкрикивали. Я считаю – напрасно, в чем они виноваты? Они же рабыни. Как поставили, так и пошли. Когда колонна к трибуне «Виталюра» подходила, сзади к одной из невольниц какой-то пьяноватый огрызок пристроился. Ноздреватый такой. В бобровой шапке. По виду – из купцов. Он, может, не понял, чем парад от оргии отличается. Даже уже и хозяйство свое оголил. Но его люди оттащили, повалили на землю, пнули пару раз, чтобы Грушевку не позорил. Мы же вольный город, где человеческое достоинство уважают. Не какая-то средневековая тирания.

– А Бургомистр девушек себе забрал? Или кальварийским отдал?

– Да ты что! Он прямо там, с трибуны, объявил, что Грушевка дарит им свободу. Что они теперь – вольные гражданки нашей муниципалии и могут выбирать себе любую приличную профессию.

– А как кальварийские?

– Комиссара и его людей перекосило. Ведь сейчас все кальварийские невольники задумываться начнут, почему в братском полисе рабовладения и эксплуатации нет. А тепло в домах – есть.

Ничего, там у них тоже должны какие-то газеты быть. Специально для невольников. Как-нибудь и им правильное положение дел объяснят. Как единственно возможное.

Я щедро залил кусок хлебца сгущенкой и отправил в рот. Почему никто не понимал, насколько это вкусно, до того, как случился блэкаут? Нейтральный, похожий на влажный картон хлебец и сладко-сливочная сгущенка.

– Ты читал про край земли? – Рейтан помрачнел. – Что ты про это думаешь?

– Да полный бред. Ну про невров или кого-то, кто показался напуганным неврами, я еще могу поверить. Но какой край земли? Когда это Земля плоской стала?

– Может, всегда была, – с сомнением пожал плечами Рейтан. – Наши знания про галактику, далекий космос, земные недра, придонное пространство глубин океана исходили из экстраполирования известного на неизвестное. Представления о структуре планеты мы черпали из измерений скорости распространения отраженных сейсмических волн во время землетрясений. Мы составили представление про земную кору, мантию и ядро исключительно на косвенных подсчетах. А что нам все это время было ближе, чем Земля? Могли ли мы исключить на основании распространения сейсмических волн, что вместо ядра в центре Земли находится, например, ад? В рамках той, прошлой системы сейчас на кухне должно быть минус двести семьдесят три градуса по Цельсию.

– Мы с тобой как будто местами поменялись, дружище! – хлопнул я его по плечу. – Ты говоришь то, что всегда говорил я. А мне приходится произносить твои реплики. У этого всего должно быть логическое объяснение. И оно есть! Точно!

– Но, возможно, не в границах той логики, которой мы пользовались до сих пор, – невесело усмехнулся он. – Знаешь, что меня в этом всем немного настораживает? В неврах этих всех. Андрофагах. В скифах. То, что мне кажется, будто я про это где-то читал. Раньше. Словно это что-то знакомое. Ты не помнишь такого? Ты же у нас больше книжек прочитал?

Я задумался. В голове Тацит танцевал брейк-данс с Иосифом Флавием, почему-то в декорациях голливудского фильма «Троя» (Брэд Питт в роли Ахиллеса вспоминался особенно выпукло). Взвесив все, я ответил:

– Знаешь, чем больше книг ты читаешь, тем меньше помнишь какую-то конкретную. Особенно если не заглядывал в нее десятилетиями. А таких, однажды пролистанных, большинство. Когда я первый раз напоролся на упоминание невра в газете, было ощущение узнавания. Но сейчас ассоциируются они разве что с последними новостями нашего мира.

– Вот и у меня то же самое! Но что-то свербит вот тут. – Он ткнул пальцем себе в лоб.

Рейтан рассыпал по кружкам последние крохи кофе, добавил сахара и залил кипятком. «Кофе по-польски» блеснул жирноватой пенкой. Немец взял свою кружку так, будто в ней был налит коньяк, и торжественно произнес:

– У меня есть тост. Я хочу выпить за человека бездействующего. Продукт нашей эпохи. Которая закончилась и сейчас ожидает, когда закончимся и мы. В эпохи античности, темных веков, Ренессанса и Нового времени люди, столкнувшись с проблемой, что-то делали. Стимул – реакция, черт его побери! Потом появились Google и Instagram. Первый приучил нас гуглить, второй – селфить. К этим двум базовым реакциями и свелось взаимодействие человечества с окружающим миром в то время, когда мы не залипали. Потому что чем дальше, тем меньше мы с этим окружающим миром взаимодействовали. Потому что втыкали. Висли. Пялились.

В Минске было шесть ТЭЦ! Шесть, черт возьми! Половина из них спроектированы так, чтобы работать на угле и мазуте. Что делал человек бездействующий, когда встали газовые турбины? Он попробовал загуглить, но у него не получилось, потому что Интернет закончился вместе с электричеством. Потом он сделал селфи, потому что яблочники еще работали. А когда выяснилось, что Instagram не откроется больше никогда, человек бездействующий всю свою энергию направил на разграбление того ценного, что можно было найти на ТЭЦ. На насилие и войну. На воровство в гипермаркетах. На драки за теплую одежду. А когда установилась новая средневековая недогосударственность, уже не было ни следа инфраструктуры, которую можно было бы восстановить. Да и как? Все технологии оказались завязаны на то же электричество! А произвести новые человек бездействующий не может. Google разучил! Ну и по заслугам нам! Мы должны были так кончить: в холодных берлогах и с фальшивым хлебом. И нет, я не ударился в мистику. Это полностью рациональный финал.

Он, немного комичный в своей торжественности, сделал глоток из кружки. Я дипломатично глотнул из своей и выдавил:

– Ну и пессимист ты, брат!

– А главное! – Он отставил свой напиток и похлопал ладонью по столу. – Главное! Вот смотри. Если температура повсюду застыла на той точке, в которой была в момент наступления Ночи, так это значит, что на юге будет значительно комфортнее. Не надо переться аж в Турцию. Даже в Бресте – помнишь такой город? – зимы были ну совсем не такие гадкие, как тут. В ноябре – пять тепла. Снега почти нет. Никто в квартирах насмерть не замерзает. Вывод: надо идти на юг! Бросать весь этот – нет, не комфортный, а просто пригодный для поганой собачьей жизни город, собираться вместе и валить! Но никто так не делает! Потому что страшно! Потому что за стеной невры! Козлоногие! Там же андрофаги с амазонками рубятся, черт их дери всех. Там же край земли, еще свалишься! Мы до сих пор ждем, когда нам обратно включат Google, который объяснит, «как выжить после конца света». Говорю тебе, мы заслужили то, что имеем. Я не удивлюсь, если где-то в этот самый момент небо голубое и солнце вовсю сияет. Потому что не бывает так, чтобы не оставалось никакого выхода для тех, кто идет вперед и у кого есть силы и характер бороться. Но мы – не такие. Мы обречены.

Почти сразу после этого он спросил, есть ли у меня Юкио Мисима, и я выдал ему сборник «Исповедь Маски». Серия «Азбука-классика», мягкая обложка, двести страниц. Я помню, что перед тем, как встать и попрощаться, он внимательно посмотрел на забытый мной на столе кусок бумаги со списком, подготовленным после разговора с Шахтером. Если бы Рейтан спросил, что это, я бы не стал скрывать. Рассказал бы про свой план выйти из Грушевки. Скорее всего, мы бы пошли втроем: я, он и Герда. Мы бы прошли через все приключения, которые ждали нас впереди, вместе. Мы бы шутили, когда нам было бы страшно, и подбадривали друг друга, когда становилось бы трудно. Главное: его трагедию можно было бы предотвратить.

Почему он не спросил? Потому что по-немецки уважал личное пространство. Рейтан – он и есть Рейтан.

Почему я не рассказал про свои планы сам? Потому что собирался покинуть Грушевку совсем не оттого, что искал тепла и комфорта.

Раздел третий

Гацак еще только-только простукал свою рейку в восьмой раз, когда входной звоночек брякнул. Я удивился: обычно страсть к литературе начинает обуревать моих клиентов только во второй половине черного дня. Первую половину они тратят на попытки заработать цинк, которым можно было бы оплатить страсть к изящной словесности. А тут кто-то будто ждал наступления утра прямо перед подъездом. Я открыл.

Сначала вошел аромат – старомодный и изысканный (сейчас таких духов уже не делают), тропический и немного душно-сладкий. И только за ароматом – женщина. Вошла, обстреляла взглядом гостиную с таким же профессионализмом, что и Шахтер, сделала неуловимое движение вглубь, в сторону спальни, но я с печально-извиняющимся лицом дернул плечом: мол, там я не принимаю.

Она считала этот знак очень точно и уселась на табурет. Выбеленные волосы. Одета богато, но немного более ярко, чем это принято в Грушевке. Отличительной особенностью одежды было и то, что все ее составляющие очень легко, буквально одним движением, снимались. Вот и сейчас. Усевшись, она провела пальцами от шеи до живота, и ее шубейка расстегнулась, из-под нее выглянул меховой воротник, под которым мелькнула оголенная ключица.

Все это происходило в молчании. Я ждал, когда она назовет себя, она ждала момента, чтобы назвать себя наиболее эффектно.

Отдельно нужно сказать про Герду. Собаченция наблюдала за гостьей с внимательным и чуть-чуть ироничным выражением на морде. Никакого презрения. Никакой агрессии. Значит, можно не напрягаться.

Моя визитерша была немолода. Моя визитерша была очень красива. Как описать ее красоту? Был в моей жизни эпизод, когда я должен был одну за другой проглатывать книги современной белорусской прозы, поскольку подрядился срочно собрать коллекцию для одного очень серьезного заказчика. В этих книжках я все время натыкался на эротические сцены. Литераторы, перебивая друг друга, нахваливали внешние данные женщин, на которых собирались залезть их герои. На второй дюжине сборников и романов описание женской красоты слилось в моей голове в гудящий улей. Прилагательные повторялись из текста в текст, губы, груди, икры склеились в один большой эролаш. Современная проза гудела ровно и нейтрально, как двигатель автобуса, который везет американских детей в школу. И вот, чтобы отдохнуть от титек и простыней, я открыл классическое произведение прошлого века – «Колосья под серпом твоим» Владимира Короткевича.

И на первой же странице впился глазами в настолько красноречивое описание красоты, что все прочитанное до этого померкло. Правда, мастер описывал не женщину. А дерево. Грушу в цвету.

«Эта груша цвела последний год.

Все ветви ее до последнего прутика были усыпаны пышным бело-розовым цветом. Она кипела, млела, утопала в роскоши пчелиного звона. И была она так могуча и свежа, так неистово спорили в ее розовом рое пчелы, что, казалось, не будет ей извода и не будет конца. И все же приближались ее последние дни».

– Я – Кассандра, – наконец с большим достоинством произнесла женщина. – До вчерашнего дня я была невольницей на Кальварии. Но ваш Бургомистр подарил мне свободу.

Я не знал, что на это ответить. Любая реплика тут была бы не очень приличной. Даже «добро пожаловать».

– Он добрый человек, этот ваш Бургомистр, – проговорила она, держа голову прямо и глядя прямо перед собой. – Добрый, но наивный. Он предложил мне заняться любой работой, которая мне по душе. Когда я объяснила, какая мне по душе работа, Бургомистр сказал, что не может меня оставить в своем доме. Потому что он женат, а в вашем государстве это не позволяет мужчине содержать таких, как я. Это считается неприемлемым. Так он меня уверял. И вот я не знаю: то ли это действительно так, то ли просто я ему не понравилась?

Тут она всем телом повернулась ко мне, направив прицел своего взгляда мне в лицо.

– Да-да, так и есть, – залепетал я, чувствуя, что краснею. – В смысле, не то что вы не понравились Бургомистру. Нет, нет! Вы очень красивы! – Уши у меня так горели, что в них начала пульсировать кровь. Особенно ощущалось это в тех желобках, которых идут по краешку ушных раковин. – Просто у нас действительно женщин не принято… – Я стал мучительно подбирать слово, и вчерашняя встреча с Жижеком подсказала: – Не принято эксплуатировать! Тут женщина сама выбирает, кого. В смысле, с кем. Не объективируется.

Я запутался и замолк. Герда аппетитно, медленно зевнула. Чувствовалось, что она бы объяснила выразительней и лаконичней, чем я. Но я – не Герда, мне не хватает ее цинизма, ироничности и ума.

– Женщин тут не принято эксплуатировать. – Кассандра повторила это слово с моей интонацией. – Но женщин тут принято обижать. Когда я спросила у Бургомистра, какие еще варианты могут найтись для свободной Кассандры, он посоветовал мне пойти работать на рынок. А после того, как я рассмеялась ему в лицо, добавил, что на южной границе муниципалии в частных домах под стеной крестьяне разводят свиней и кур и что там могут пригодиться мои руки…

Я снова не знал, что ответить, и потому промолчал.

– Вы представляете? В свинарник! Куриное говно убирать! Это что, приличное предложение? – Мое молчание начинало ее беспокоить. Она спрятала маску оскорбленной Нефертити (версия для провинциального театра) и спросила с человеческой интонацией: – Как вы тут вообще живете? Вот что у вас тут за свобода?

– Это не у нас тут свобода. Это свобода как она есть, – выдавил я. – Тот, кто тебя потребляет, тебя и кормит. Если хозяина нет, приходится искать сухпаек самому.

– Бургомистр сказал, что вы очень состоятельный человек.

Я про себя назвал лукавого главу Грушевки нехорошим словом.

– Состоятельный и одинокий, – продолжила Кассандра.

Она говорила это уже без театральных поз, жестикулировала естественно. Чувство неловкости между нами исчезло.

– Что одинокий – верно, – согласился я. – Сейчас живу один. С собакой. Ну а состоятельность – относительная. Десять цинков по тридцатому утреннему зову за коммуналку и безопасность Грушевки выплачиваю исправно.

Она сделала паузу, заглянула мне в глаза и произнесла почти по-дружески:

– А давай я буду твоей, одиночка? Давай я буду тебе помогать по дому, еду готовить, чай заваривать? Гулять с твоим псом? Давай я буду тебя любить? – Она считала выражение моего лица и попыталась поправить себя: – Тебя и твоих друзей. Ты будешь давать меня в долг, расплачиваться мной за услуги. Давай ты будешь мной владеть?

Пока я подбирал слова для ответа, она встала с табурета, сбросила расстегнутую шубейку и одним жестом скинула меховой кафтан. Оголился бело-розовый цвет. Она кипела, млела в роскоши пчелиного звона, который звучал у меня в ушах.

– Я очень умелая, одиночка, – сказало это тонущее в белом цвету деревце. – Со мной не загрустишь.

– Извините, Кассандра, – ответил я, отводя глаза. – Вы очень красивая женщина. Но я принадлежу другой. Я ее люблю и…

– И где она? Та другая? – спросил шелест цветов.

– Сейчас ее тут нет. – Я осип.

Герда помогла мне, долго и жалостливо заскулив. Вот уж не знаю, по кому она скулила, по мне или по моей визитерше. Но это помогло: я уставился на Герду и строго выдал:

– Прикройтесь, пожалуйста.

Я не знал, что сказать Кассандре, чтобы она поскорей ушла. Предложение уйти прочь – не самое лучшее, что можно сказать женщине, которую уже однажды отвергли. У нее могло сложиться впечатление, что свобода – это когда мужчины все время говорят тебе «нет». Мне помог дверной звоночек, который снова звякнул, – что сегодня за странное утро! Я услышал звук застегиваемой молнии и осторожно повернулся к Кассандре. Она стояла уже полностью одетая. Мне было перед ней неловко, и я искренне попросил:

– Пожалуйста, не обижайтесь. У меня есть идея. Скоро для вас найдется приличная и хорошо оплачиваемая работа. Подождите немного. У вас деньги есть? На первое время я вам помогу.

Кассандра фыркнула.

Дверь открылась, и на пороге я увидел Кочегара из Котельной. И чего, интересно, он притащился? Неужели Шахтер ему рассказал про мой интерес к карте?

Кассандра вышла не попрощавшись. Кочегар проводил ее оценивающим взглядом, причем (судя по выражению его лица) будто бы взвесил ее, как бревно, на предмет того, сколько градусов тепла и джоулей энергии можно получить путем помещения немногочисленных килограммов Кассандры в топку. Потом он исподлобья мне кивнул. Он был весь закопченный и присыпанный угольной пылью. Только глаза выделялись на лице двумя нехорошими белыми пятнами. При этом очень легко одет – черная футболка и легкая кожаная куртка нараспашку. Как будто он выскочил из преисподней и никак не мог остыть.

– Немец, Рейтан. Твой знакомый? – спросил Кочегар, рассматривая Герду.

– Да, мой. Хороший друг. Еще со светлых времен. А что случилось?

– У него больше никого не было. Собирайся, пойдем. Положено. По процедуре.

Он кинул мне сложенную в четверть газету. Я развернул ее. На самом заметном месте была картинка: мужская фигура, застывшая на земле в неестественной позе. И черное пятно, расплывшееся под ней. На Рейтана даже близко не похоже. Короткий текст рядом сообщал:

«Постоянный резидент муниципалии Грушевка Рейтан (известный также как “Немец” и “Физик”) был найден сегодня утром в неживом состоянии патрулем народной милиции под руководством бригадного командира тов. Маньки. По словам официальных лиц, смерть наступила в результате выпадения Рейтана c одного из последних этажей недостроенного небоскреба на южной границе муниципалии Грушевка с дальнейшим столкновением тела с поверхностью асфальта на большой вертикальной скорости. В результате чего Рейтан получил многочисленные травмы внутренних органов, не совместимые с дальнейшей жизнью, и скончался. Следов борьбы, кроме вызванных асфальтом, на теле не выявлено.

На теле найдена посмертная записка, из содержания которой можно сделать вывод, что трагедия произошла благодаря суициду, вызванному нестабильным психологическим состоянием (безумие). По свидетельствам соседей, Рейтан в последнее время страдал депрессией, имел финансовые сложности, а также заблаговременно отнес весь запас своих дров и продуктовые запасы старикам, которые жили в соседнем доме. Криминального разбирательства по факту происшествия возбуждать не планируется. Прощание с Рейтаном состоится сегодня в десять часов в зале прощальных торжеств муниципальной Котельной, после чего, в соответствии с традицией и установленной практикой, тело будет предано огню для обогрева живых».

Потом мы с Кочегаром молча шли через темные дворы, и у меня было странное ощущение в голове, и, только когда мы дошли, я понял, что не надел шапку и сильно замерз. Тут я запаниковал и спросил, где моя собака, и Кочегар сказал, что я запер Герду в квартире и что она гавкнула пару раз из-за дверей и успокоилась. В Котельной было душно. Похоже, это было единственное по-настоящему жаркое место во всей муниципалии. Большинство собравшихся тут людей выглядело как случайные прохожие, привлеченные чужим горем, о котором они прочитали в газете. Стояла пожилая пара, оба плакали. Стояла профессиональная плакальщица, завсегдатай траурных церемоний. Она находилась в той стадии, когда ей уже не плакалось в полную силу, поскольку она начала понимать, что платежеспособных близких на прощальной церемонии не наблюдается (я успокоил ее, выдав цинк, и она начала плакать в голос, очень профессионально).

Люди стояли вокруг большого жестяного подноса, привинченного к прикрытому жерлу топки. Сцена освещалась отблесками, проникающими сквозь щели люка, и их было достаточно – настолько жадное и яркое искусственное солнце билось в печи. На листе жести лежал плоский предмет, страшная неподвижность которого не позволяла назвать его человеком даже в прошедшем времени. Я приблизился, кто-то пробормотал «его друг», и люди расступились. Останки были накрыты черной тряпкой. Это был Рейтан, которого за то время, пока Грушевка спала, кто-то изваял из желтого песчаника: каменный лоб, каменные виски, каменные глаза, один – полуоткрытый.

В этот момент Кочегар открыл соседний люк и начал подкидывать уголь во второй котел. Помещение осветилось дрожащим адским пламенем, на моем лице проступила влага, я вытер ее рукавом. От топки шли волны горячего воздуха, искры проносились через темноту звездами и гасли на полу, угольных кучах, каменном Рейтане. Глазам стало больно от яркого света, а жар заставил всех присутствующих расстегнуть пальто и развязать обмотки и шали. Скоро Кочегар закрыл люк и оперся на лопату, чтобы отдышаться. Я подошел к нему и не нашел ничего лучшего, чем спросить:

– Мне Шахтер сказал, что у вас есть карта. Что вы когда-то получили старую карту с ориентирами нового мира. Я собираюсь отсюда уйти. Вы не могли бы продать мне ту карту? Я понимаю, что она стоит больших денег. Назовите цену.

– Пойдем, – коротко приказал он, положив лопату на горку угля.

Немного поодаль от скорбящих и зевак стояли три фигуры с пистолетами в кобурах. Когда мы к ним приблизились, они повернулись в нашу сторону.

– Товарищ Манька, дравия джелаю! – гаркнул Котельщик, по-блатному приложил руку к виску в армейском приветствии. Он вытянул свою приземистую фигуру в подобии стойки смирно. – Привел! – Он кивнул на меня.

Один из трех, лысый, одетый в черную униформу, всмотрелся в мое лицо.

– Кто этот молодой человек? – спросил вожак про меня.

– Книжник.

– Вам знаком тот молодой человек? – Он кивнул в сторону жестяного подноса, на котором лежали останки Рейтана. Рейтан был старше того, кто только что назвал его «молодым человеком», лет на двадцать.

– Да, это мой друг. Был моим другом.

– Назовите его имя.

– Рейтан. Также известен как Немец или Физик.

– Когда вы с ним виделись в последний раз? – Глаза лысого сверлили меня, заставляя тщательно подбирать слова. Как будто я говорил неправду и одно лишнее слово могло выдать вранье.

– Вчера. Мы пили кофе.

– О чем разговаривали?

– Про Ночь. Про невров. Про форму Земли.

– Форму Земли! Очевидно, звезданулся! – обратился к Маньке один из его подопечных.

– А что, возникли сомнения о причинах происшествия? – задал я стандартный вопрос из фильмов из прошлого. – Вы думаете, это может быть убийство?

– Сомнений нет, это все формальности. По регламенту неточности должны быть уточнены до траурной церемонии. – Манька почесал щетину на челюсти. – Просто ваш друг оставил достаточно странную посмертную записку.

– Странней некуда! – подхватил его подчиненный.

– Записка вызвала сомнения в ясности его сознания. Случаи безумия мы должны фиксировать отдельно. В целях карантинной безопасности.

– И что там говорилось? – спросил я.

– Что если законы физики больше не действуют, он, оттолкнувшись, должен полететь за горизонт, как птица.

– Мы же с вами стоим, а не летаем, – не унимался подчиненный. – Вот смотрите, я что, вот прямо полечу? – Он сделал несколько взмахов руками, имитируя полет. Его амуниция при этом оглушительно громыхала.

– Так как вы думаете, был ли ваш друг Рейтан сумасшедшим? – уставился на меня Манька.

Я колебался недолго. Безумцы перед смертью не раздают свои запасы тем, кому они больше нужны. Или раздают? С другой стороны, Мисима. Он попросил Мисиму.

– Нет. Я уверен в том, что Рейтана сгубило одиночество и неустроенность.

– Хорошо. – Манька быстро кивнул. – Приступаем к процедуре! – крикнул он.

Но Кочегара в зале не было.

– Начинаем, я сказал! – скомандовал Манька громче.

Кочегар показался из-за черной дверцы, спрятавшейся у одного из котлов, – наверное, там было его жилище. Он распахнул топку, раздразнил пламя несколькими полными лопатами черного аппетайзера и оглядел присутствующих, ожидая, что кто-то что-то скажет.

Все же было что-то притягательное в старинной традиции, когда на траурной церемонии выступали священники или приглашенные поп-звезды. Но Грушевка – секулярное государство, религия тут – на птичьих правах, а последняя поп-звезда устроилась продавать свиные уши на рынке еще тогда, когда ее узнавали на улице. Единственные профессионалы, которые подвизались на похоронах, – бабульки-плакальщицы. Поэтому прощание прошло в тишине, под хлюпанье носов.

Все, что я мог сказать моему другу Немцу, я уже не сказал вчера, когда действительно стоило это сделать.

Кочегар рванул рычаг, находившийся под жестяной пластиной, та встала на попа, и Рейтан соскользнул в пламя. Лязгнул люк, повернулась стальная защелка, в зале снова стало почти темно. Люди начали расходиться. Бригада Маньки ушла еще раньше. Мы остались с Кочегаром один на один. Создание из преисподней подошло ко мне, стало рядом. Растерло по лицу угольную пыль.

Каждый раз, когда он так делал, на его лице проступали новые черты. Конфигурация черных пятен и просветов кожи менялась. Сейчас он выглядел почти добрым. Глаза – единственное, что не менялось от этих прикосновений. И именно они сейчас излучали что-то человеческое.

– Записку ту он в кулаке держал, – сказал Кочегар. – Ту, что Манька конфисковал. А вот это в кармане было. От удара оно немного в него вошло. Пришлось от тела отделять. Ты не подумай, что я по карманам у покойников перед сожжением шарю. То есть я шарю, но это же что? Разве плохо? Живым нужно, мертвым – нет.

Я промолчал.

– Так вот, эта штукенция, кажется, тебе предназначалась.

Кочегар протянул мне небольшой жестяной предмет. Он был в корке запекшейся крови. Я взял его в руки и узнал герметичную баночку из-под гуталина, которую уже видел вчера.

– Что там? – спросил я. – Кофе?

– Какой кофе, дурак! Записка! Тебе!

Я покрутил крышку, пальцы проскальзывали по влажному металлу. Наконец мне удалось ухватиться как следует, и тайник открылся. Там была бумажка. На ней два слова. Первое: Книжнику. Второе: Геродот. Я задумался, что может значить этот «Геродот», и вспомнил вчерашний разговор про газетные новости, о том, что они Рейтану напоминают что-то прочитанное раньше. Я уже собирался выйти из котельной, как Кочегар меня окликнул.

– Коробочку оставь! – приказал он, протянув ладонь.

Я отдал ему гуталинницу.

– А вот это – тебе. – Он протянул сложенный во много раз лист плотной бумаги.

Развернув его, я сразу увидел слова «Карта Белорусской Советской Социалистической Республики» и только потом разобрал очертания дорог, салатовые лесные пространства, голубые пятна озер, похожий на игрушечный лабиринт (загони шарик в центр) Минск в середине. Бумага во многих местах была испещрена рисунками, аббревиатурами и надписями.

– Цинка не надо. Отдаю бесплатно. Тебе это нужно. Мне – нет. Все как с мертвыми и живыми. Счастливого пути.

Я вышел на улицу. И мне не было холодно. Прогретое преисподней тело чувствовало себя на вечном белорусском «околоноля» так, как когда-то, когда мы жили в теплых домах, ели сытную пищу и потребляли ультрафиолет. Открыв подъезд, я услышал, как Герда здоровается со мной лаем – она всегда слышит мои шаги внизу. Когда мы расстаемся на несколько часов, с нее слетает вся язвительность и ирония, она становится просто преданной своему хозяину собакой, которая очень рада его видеть. Сейчас вот ее хвостище мел из стороны в сторону, как будто она была обычной дворнягой, а не черной благородной овчаркоподобной дворнягой, которая несколько часов назад свысока подтрунивала над Кассандрой.

Я почесал у нее за ухом так, как вчера это делал Рейтан. Она проскулила, будто поняла, что произошло с человеком, который умел так деликатно ее приласкать. Потом я взял стремянку, залез на антресоль и выудил оттуда запыленный девяностолитровый рюкзак. Черный, с толстыми лапами шлеек и вороненой пряжкой поясной застежки. Надежный, водонепроницаемый, он за свою жизнь видел больше стран, чем среднестатистический житель Грушевки. Когда-то в этом рюкзаке я носил наши общие с ней вещи. Ей будет приятно его узнать, когда мы наконец встретимся.

Я углубился в библиотеку и после долгих поисков все же нашел то, что искал. «Геродот. История в десяти книгах». Серия «Памятники исторической мысли» Академии наук СССР. Капитальная твердая обложка с музой на фасаде. Обложку мне сразу же захотелось отодрать – путешественник во мне уже начал побеждать хранителя книг. Твердая обложка слишком много весит и создает неудобства при упаковывании. Но я пожалел Геродота, бережно поместив его на самое дно моего рюкзака.

Затем с трудом достал два тяжелых поддона цинка из моего сейфа, бывшего морозильника. Золотовалютные резервы не поместились даже на столе, часть пришлось пересчитывать на полу. Четыре тысячи шестьсот единиц. До черта! Этого бы хватило, чтобы платить за жилье в Грушевке на протяжении тридцати восьми лет (если бы годы еще существовали).

Но тут предсказуемо напомнило о себе одно заметное преимущество бумажных денег перед посткапиталистическими.

Я ссыпал батарейки в рюкзак и попробовал оторвать его от пола. У меня ничего не получилось. Жалобно захрустели швы, и я понял, что днище рюкзака сейчас отделится вместе с ценным, но таким тяжелым содержимым. Я затащил рюкзак на механические весы, с помощью которых следил за своей формой в ту эпоху, когда основной проблемой человечества был набор, а не потеря веса. Посмотрел, где остановилась стрелка, и охнул – восемьдесят килограммов. Вздохнув, я стал терпеливо выгружать цинк из рюкзака, пока стрелка на весах не передвинулась на отметку 35 кг. Аккуратно поднял рюкзак на плечи. С непривычки кожа под шлейками заныла, в спину вгрызлась боль. Сделал несколько шагов. Терпимо. Двигаться можно. Первые дни, пока не привыкну, будет тяжеловато, но потом наберу темп и перестану обращать внимание на то, что на спине висит половина моего собственного веса.

Я забросил в рюкзак виски из сейфа (бесценные две трети настоящего Teacher’s, которым можно рассчитаться за что-то сверхценное, когда кончится цинк), гречку, соль и сахар в герметичных пакетах, напихал свитеров и шерстяных носков, чтобы греться, если в какую-то из ночей не смогу найти дров для костра. Добавил арктический спальник, про который когда-то говорили, что в нем можно комфортно спать на снегу при минус десяти.

Сорок пять кило оставшегося никель-металл-гидрита – смеси более ценной в нашем темном мире, чем золото с платиной вместе взятые, – я высыпал в большую клетчатую сумку и поставил ее на санки.

– Собирайся, Гердочка! Выйдем, доброе дело сделаем, – предложил я собаке, как будто ей нужно было долго подкрашивать перед выходом глаза, губы и когти.

Конфета! Я захватил конфету, и через три минуты мы уже стояли внизу. Еще через минуту я собирал никель, который разлетелся из лопнувшей сумки по всему двору и мучительно думал, стоит ли зажигать фонарик. По старым понятиям сцена выглядела так, как если бы кто-нибудь рассыпал по снегу толстые пачки банкнот, а потом шарил в темноте, пытаясь их собрать.

Путь до майората мы проделали так: Гердочка волокла санки, а я придерживал разодранную сумку. Если бы кто-нибудь надумал организовать погоню, он мог бы найти нас по батарейкам, выпадавшим из нашего возка, как хлебные крошки в гриммовской сказке про Гензеля и Гретель. Свободных рук, чтобы их подбирать, у меня не было. Выражение Гердиной морды напоминало о бурлаке с картины Репина, который уже даже не идет, а висит на бечеве. Глаза ее наполняла такая же жажда классового милосердия со стороны угнетателей, то есть меня.

– Ну потерпи, девочка моя! – стонал я, но собака с достоинством отворачивала морду.

Чувствовалось, что в ее черной книжечке, куда она заносит все злоупотребления хозяина и планы возможной мести за них, появилась новая запись.

Рабочая резиденция Бургомистра находилась на втором этаже бывшего кардиологического центра, и это было закономерно, ведь Бургомистр слыл у нас человеком сердечным. Раньше он принимал прямо в своем жилом доме, расположенном под колокольней, на пригорке, с которого поверх пограничной стены открывался живописный вид на черные силуэты далеких многоэтажек Пушкинского княжества. Но толпы беженцев и лиц, просивших вид на жительство в муниципалии, скоро перестали умещаться не только в приемном покое имения Бургомистра, но и у него во дворе. Приемную перенесли в просторный и относительно теплый кардиологический центр, чтобы хотя бы частично компенсировать неизбежность отказа большинству искателей счастья: Грушевка принимала только самых состоятельных. В студеном Пушкинском княжестве за десять цинков коммуналки можно было жить год, пусть и без тепла в батареях.

Наше появление в людной приемной фурора не вызвало. Огромный бомбила в татуировках объявил, что нам нужно занять место в «электронной очереди» и что место это будет двести семьдесят шестое. Он даже выдал нам бумажку с накорябанными цифрами. Подумав сперва, что он – двести семьдесят пятый, я серьезно ошибся: вскоре бомбила предложил нам продать девяносто первую позицию всего за два цинка. Я понял, что мужик и был этой самой очередью, произвольно решая, кто за кем идет и на каком основании.

Вспомнив вечную отговорку для таких случаев «я только спросить» и используя баржу санок в качестве тарана, я продрался к дверям нашего верховноглавнейшего и втиснулся внутрь. Тут был еще один барьер – секретарша Магдалена, для которой у меня был припасен специальный волшебный прием.

Она только успела раскрыть рот, чтобы сообщить, что Бургомистр занят и мне следует дождаться своей очереди, как я выудил из кармана конфету – ту самую конфету, которую купил на рынке по цинку за две дюжины, и подсел к мегере.

– Приветствую ясновельможную панну Магдалену! Мне необходимо коротенько заглянуть к Бургомистру с меценатскими целями! – Я погремел сумкой с цинком.

– Если с меценатскими, то можно, – сердечно сказала она, принимая конфету.

Как все-таки просто сломать систему, основанную на сочетании чахлой демократической поросли и бетонной номенклатурной традиции тех времен, когда была создана карта Кочегара! Герда изобразила на морде брезгливость к моей пронырливости: она бы стояла в очереди до самого рассвета.

Кабинет Бургомистра освещался сразу восемью большими (на четыре батарейки) фонарями, расставленными по углам. Как и всегда во время посещений, мне пришлось прищуриться от сияния славы грушевской системы государственного управления. Из глаз брызнули слезы. Бургомистр встретил меня в дверях – он только что отказал очередному искателю гражданства. Лицо его выражало ритуальную печаль.

– А, Книжник! – сказал он с пасторской интонацией.

Если дать ему развить этот эффект, он начнет читать проповедь о том, что демократия в первую очередь означает ценностное равенство (под ценностями он понимал цинк).

Я пропустил собаку вперед, она по-приятельски обнюхала Бургомистра, разрушая символический барьер между нами. Как можно робеть перед обладателем восьми зажженных четырехцинковых фонарей, которого только что обнюхала твоя собака?

– У меня к вам небольшое дело. – Я подтянул драную сумку с цинком к ногам Бургомистра. – Тут сорок с лишним килограммов денег. Хотел бы пожертвовать на нужды города. Может, это поможет переселенцам.

– А сам что? – Он вынул одну батарейку и внимательно осмотрел ее, покручивая в своих толстеньких пальчиках.

– А сам пришел просить права выйти из города.

– Это как? – Бургомистр уставился на меня. – У нас такого не просят. У нас обычно просят наоборот.

– Мне нужно на юг. Критическая необходимость.

Бургомистр посмотрел на меня, подошел к столу, еще раз посмотрел на меня, обошел стол вокруг, остановился, сел и снова уставился на меня. Почесал лысоватую голову с вылупленными умными глазами. Хмыкнул. Покачал головой и спросил:

– Что, в скифы податься решил?

– Скифы на конях путешествуют, господин Бургомистр, – смиренно ответил я, вперив взгляд в пол. – А у меня коня нет. Только собака.

Герда радостно гавкнула, умница. Бургомистр вздрогнул от неожиданности.

– Парень, объяснись! Ты же уважаемый гражданин. Деньги, доход. Библиотека. Я как-то пока не нашел времени к тебе заглянуть. Государственные дела. Но, может, и пришел бы за книгой. Такой, не слишком мудреной, чтобы голову не поломать.

– А что тут объяснять? Живу один. Должен уйти.

– К амазонкам пойдешь? Девку себе искать?

– Есть уже девушка, – так же покорно ответил я, не поднимая глаз.

– Ой, ну вот не начинай! – Дело в том, что мы уже однажды с Бургомистром на эту тему разговаривали. Он считает, что благопристойный бюргер должен жить с пышнотелой женой и плодиться здесь и сейчас. А любовь – это чувство, которое после кружки меда чувствуешь к пиханной пальцем колбасе. – Не начинай, слышишь? Я тебя нормальной женщине порекомендовал. На все готовой! И что ты с ней сделал?

– Как раз Кассандры касается вторая часть моего предложения. Я оставляю деньги. И оставлю библиотеку. Городу. Можете сделать ее бесплатной для всех.

– Ага, щас! – выкрикнул Бургомистр. – Уже одну бесплатную разграбили!

– Оставлю безвозмездно. Более того, еще и деньги вам даю. С одной просьбой. Пусть администраторшей библиотеки станет Кассандра. Ей работа нужна. Она неглупа, быстро изучит фонды.

Вид у Бургомистра был такой свирепый, будто он хотел плюнуть на пол, но понимал, что плевок все же придется отмывать (секретарша Магдалена к такой работе была точно не приспособлена из-за античного склада характера).

– Кассандра?! – Он крикнул еще громче: – Кассандра?!! Сообщаю, молодой человек, что женщина по имени Кассандра сегодня с продуктовым обозом вернулась в Народную диктатуру Кальварию. Скорее всего, чтобы снова стать там невольницей.

– Как вернулась? – Я плюхнулся на стул, стоящий около стола, хотя Бургомистр мне этого не предлагал. – Вы же подарили ей гражданство!

– Вольные граждане получают роскошь самостоятельно решать, что делать со своей жизнью. Пожертвовать свободой и стать рабами – их полное право.

Я вспомнил, как кипело, млело и утопало в роскоши ее тело, на которое я не имел права даже смотреть. Мне хотелось сказать ей, что она сделала ошибку, что она не разобралась. Что свобода – это не страшно, что воля – лучше рабства. И что стоит лишь немного оглядеться, и она сама это поймет. Да только в нашем мире нет телефонов, по которым можно созвониться и объяснить.

Молча сняв с кольца ключ от своего почтового ящика, я положил его на стол:

– Я уйду завтра после утреннего звона. Ключи от квартиры и библиотеки оставлю в почтовом ящике.

Бургомистр посверлил меня взглядом, наверное, надеясь, что образовавшиеся дырки ослабят мою волю и заставят изменить решение. Взял лист бумаги, быстро написал на нем что-то, приложил печать и информировал:

– За ключами завтра пошлю! Книжника выберу из умных и достойных доверия. Ты свободен! Шею себе не сверни там, за стеной.

Я вышел на улицу, включил налобник и разобрал написанное Бургомистром:

«Идиоту, предъявителю данной бумаги, не оказывать никаких помех в однократном выходе в одну сторону из любых ворот Вольной муниципалии Грушевка». Должность, печать, всё.

По пути домой я зашел на рынок, купил консервов для Герды. Свернул к рядам с металлическим ломом и механическими приборами, которые еще имелся какой-то смысл продавать. «Есть у вас в наличии компас?» – спросил в одном, втором и третьем месте. В первом молодой продавец не знал даже, что это такое. В последнем направили к старому кавказцу, у него на прилавке были выставлены медные приспособления для помола круп, ступки, латунные гирьки для весов, серебряные канделябры и подобная дешевая чепуха.

– Компас? – рассмеялся торговец. Вопрос его развеселил. – Конечно есть! И не один!

Он склонился над эмалированным ведром, где хранился весь его ни на что не годный хлам, поковырялся в часах и компьютерных микросхемах и выложил на прилавок четыре устройства разных производителей и разной степени обшарпанности. Один, самый новый компас, показывал, что север находится справа. Стрелки двух других указывали в противоположные стороны – вверх и вниз. Последний, весь поцарапанный, надежный советский «Азимут», сообщил, что север – слева.

– Какой тебе? – Торговец удовлетворенно погладил свои усы.

Я разочарованно буркнул и собрался уже уходить, когда он сказал:

– Подожди, дорогой! Посмотри, фокус тебе покажу! – Он взял первый компас и крутанул его вокруг оси. Стрелка, описав круг несколько раз, остановилась не справа, а сверху.

– Этот мир сошел с ума, – прокомментировал кавказец. – А если мир сошел с ума, то компас точно не поможет нащупать здравый смысл. Он не для этого предназначен.

По дороге домой думал, как определить, в каком направлении находится юг, если этого сейчас не знает даже компас. Дома взял лучший бытовой фонарь, зажег его на полную мощность, не жалея батареек, и разложил на столе карту. Столица Белорусской ССР, город-герой Минск, был расчерчен рукой шахтера на многочисленные фрагменты городов-государств. Самое большое из них, «Матриархат Зеленый Луг», было подписано без сокращений. Более мелкие, «Груш.» или «Пушк.», – сокращенно или аббревиатурами.

Места, которые Шахтер видел сам, он подписывал уверенно. Рядом с теми, про которые только слышал, ставил знак вопроса. Так, во всяком случае, я расшифровал его пунктуацию, не имея простых подсказок в «легенде» этой рукотворной карты. Из минских государств он не был только в Матриархате Зеленый Луг, что вполне объяснимо, учитывая то, что, по рассказам, делают с мужчинами в этом достаточно богатом полисе.

Масштаб карты не позволял обозначить названия хотя бы каких-то минских улиц, да и смысла в этом не было: сейчас они изменили свои имена в зависимости от ценностных предпочтений государств, возникших вокруг площадей и переулков. Овальчик Грушевки был прилеплен к магистрали, которая направлялась в город Дзержинск. Копошащееся в голове смутное воспоминание подсказало, что проспект, чьи огни когда-то проглядывали через тополя, назывался именно именем Дзержинского – могущественного колдуна, который когда-то помог заворожить на долгие годы огромную страну. Дзержинск был размещен на карте в юго-западном направлении, а мне желательно было двигаться в юго-восточном.

Я мог бы выйти на этот проспект через Ворота Зари и двигаться к кольцевой, с нее свернуть в направлении заброшенного города, обозначенного как Гомель. Если, конечно, дороги сохранились в проходимом состоянии. Если их не пересекают государственные границы полисов. Если, если, если…

Я рассмотрел дороги более внимательно, проследив автострады в южном направлении. Из Шахтеровых обозначений следовало, что границы заселения условного Минска сжались до пространства, ограниченного кольцевой, далее человеческие поселения и города-государства попадались с большими промежутками. Между тем перед наступлением Тьмы столица простиралась до самых Смолевичей, Радошковичей, Заславля. Большая зона вокруг минских полисов сейчас была подписана как «пустоши» и «лесо-пустоши». Там-сям был нарисован неуклюжий и совсем нестрашный волк.

Выходит, после катастрофы люди забросили удаленные от агломерации минских полисов жилища и перебрались внутрь кольца либо погибли.

Аж до самых Осиповичей при дороге в гомельском направлении не было ни одной подписанной жилой локации. Зато прямо под Минском была старательно нарисована трапеция, похожая на плоские вершины Колорадо. Рядом стояло непонятное обозначение «Царь Горы».

На уровне бывшего города Слуцка (рядом с ним не осталось ни одного современного государственного образования, где успел бы побывать – или хоть что-нибудь о нем услышать – Шахтер) проходила двойная пунктирная линия. Она тянулась горизонтально через всю карту и ограничивала плоскость около пяти сантиметров вширь. «Область туманов» – было написано тут. Земли севернее Ошмян тоже были прорезаны относительно ровной горизонтальной линией. Весь север карты выше этой линии был достаточно плотно разрисован значками, похожими на дерево, у которого ветки растут только с одной стороны ствола. «Перья, стоящие в воздухе», отметила рука Шахтера. Рядом с этой надписью стоял многократно обведенный знак вопроса.

Под прошлыми «Брестом», «Пинском» и «Мозырем» были пририсованы стрелки, направленные вниз. Рядом с каждой имелось слово «скифы». Все три сопровождались вопросительным знаком. Шахтер допускал, что скифы живут на юге от этих городов-призраков, но он не видел их своими глазами – так я это понял. На восток от Гомеля было написано «савроматы», тоже с вопросительным знаком. Слово «невры» попадалось на карте четыре раза, рядом с не существующими уже городами Несвиж, Могилев, Барановичи и Лида. И каждый раз – с вопросительными знаками. Я не понял, означает ли это, что невры водятся только тут или же что они заселяют все пространство, которое не контролируется скифами и савроматами.

Вообще-то, сейчас это не казалось самой большой проблемой. Я не до конца верил в оборотней, и тот факт, что рядом с упоминанием всех неведомых существ на карте стояли вопросительные знаки, только убеждал меня в том, что мир мог измениться не так сильно, как на том настаивала «Газета». Зато действительно насущным был вопрос, как ориентироваться в темноте по карте и без компаса.

Рассчитывать на помощь дорожных указателей не приходилось. На рынке в Грушевке легкий треугольный столик из знака «Уступи дорогу» шел по десять цинков: хорошая замена для деревянной мебели, сожженной еще на заре нашей темени.

Собираться в дорогу надо быстро. Это правило я усвоил, еще когда путешествовал в куда более благоприятные для путешествий времена. Собираться надо быстро, чтобы не успеть отменить уже принятые решения. Все, что ты можешь забыть, на самом деле тебе не нужно. Паспортом мне сейчас служила бумажка с печатью, в которой меня называли идиотом. Билетом – карта уже не существующего мира, поверх которой проступил мир, в чье существование не до конца верил даже тот, кто его картографировал.

Сны в ночь перед путешествием всегда пророческие. Когда отправляешься в неизведанное, ценность пророчеств возрастает, потому что какие загадки может таить будущее человека, если он ходит по одному и тому же маршруту? Я ложился спать с надеждой на сновидения.

Мне не повезло…

Я не смог заснуть до самого утреннего звона.

Тетрадь вторая

Раздел первый

За прошедшую жизнь я привык считать свою родину стылым, непригодным для жизни местом, скучать по которому можно разве что попав в пекло. Да и по чему тут тосковать? По уродливой заводской трубе? По рынку, где у тебя под ногами вечно чавкает грязища? По обшарпанным хрущобам? Сейчас, идя через муниципалию в последний раз, я отметил, как много тут прекрасного. Как я полюбил застывшие лужи, половина из которых уже обрела имена. Или сугробы снега, которые никогда не растают. Или черные деревья – конфигурация их ветвей отпечаталась в моей самости, будто линии на ладони. Главным же вместилищем родины внезапно объявили себя мои книги. Тоска по ним взяла за сердце почти сразу после выхода из квартиры.

У торговца медом я купил горячего чая в бумажном стаканчике. Свернув с проторенных тропинок, где нога знала каждую выбоину, включил налобник. Герда шла рядом с той эмоцией на морде, с какой дикторы в эру телевидения переходили к чтению сообщений, которые только что поступили в студию и не имеют режиссерских обозначений, и потому неясно, как их оценивать. Собака не понимала, что происходит, почему у хозяина огромный рюкзак за плечами, с какого перепуга от него несет неуверенностью и адреналином. И потому шла нейтральная и какая-то вся торжественная, словно бывшая девушка жениха на свадьбе. Мы углубились в тополиную рощицу, тянувшуюся вдоль стены. Когда-то при сильном ветре эти тополя скрипели, будто мачты огромного парусника. Теперь, когда ветер ушел вместе со светом, в рощице царила немая жуть.

Скоро я нашел разбитый тракт, ведущий к пограничному КПП; оттуда тянулось множество передвигающихся звездочек, туда – ни одной. Дорога упиралась в два огромных недостроенных небоскреба; узкий проход между ними назвали Воротами Зари, обустроив там пограничный пункт.

Нас приняли тепло. Когда до ворот оставалось двадцать шагов и в световом пучке моего налобника стали видны два стационарных пулемета на распорках, солдат, что терся рядом с одним из них, встрепенулся, повернул дуло на нас и щелкнул затвором. Он завизжал громко, срываясь на фальцет:

– Что там? Что за нах..? Стоять на месте! Оружие опустить! Руки вверх! Стоять, я сказал!

Одновременно с этим заревела механическая сирена и вспыхнул огромный галогеновый прожектор, мгновенно лишивший нас с собакой зрения.

– Стоять! Ни с места! Стреляю! Оружие прикладом вниз на землю! – визжал уже осипший от крика голос. Одновременно откуда-то сзади раздавались более спокойные голоса.

– Что за шухер?

– Успокойся, мужик!

– Смотрите, что это там за хрень? – ответил им визгливый голос. – Вот там вот! Что за монстр черный? Пасть зубатая?

– Собаку не видел, идиот? – ответил ему бывалый. – Это ж наш Книжник. Со своей сучкой. Это собака.

– А чего он оружие не бросил? – не унимался нервный солдат.

Я решился осторожно поднять руку и прикрыть ею лицо: боль в глазах была нестерпимой даже при закрытых веках.

– Нету у меня никакого оружия! – крикнул я.

– Вот, видишь! – успокоил бывалый голос. И прокомментировал куда-то в сторону: – Набрали из Кальварии салаг! Собаку увидел – обоссался.

– Как нет оружия? А чего тогда сюда притянулся?

Я услышал металлический щелчок – солдат поставил пулемет на предохранитель.

Прожектор погас, сирена стихла. В свете моего налобника проступила ошарашенная морда Герды, вся в слезах из-за слепящего света.

– Я выхожу за стену, так как появились дела в пустошах. Есть разрешение на эмиграцию от Бургомистра. Предъявить?

– Проходи! – Силуэт бывалого отпихнул солдата от пулемета.

Сделав несколько неуверенных шагов, я приблизился к пограничной будке и узнал в бывалом Маньку.

Он внимательно осмотрел меня и добавил:

– Зря ты за стенку без ствола прешь. Купил бы хоть пугача какого. – Он подошел к боязливому солдату, бесцеремонно снял с него пояс с тяжелой пластиковой кобурой и вытянул здоровенный пистолет с длинным стволом.

– Советую взять хотя бы это, – сказал Манька. – «Стечкин», староват, но ресурс еще не выработан. С десяти метров в зверя попадешь даже ты. Десять миллиметров, в магазине двадцать патронов. С кобурой и четырьмя дополнительными магазинами – тридцать цинкачей. Если сейчас нет – отдашь, когда вернешься.

Я неспокойно посмотрел на оружие. Мысль о том, чтобы стрелять в какого-то «зверя», меня не привлекала. В конце концов, Герда тоже была зверем. Вся агрессия на свете возникает из-за недоразумений и неспособности договориться. Если у человека, выходящего в мир, есть приспособление для убийства, он превращается из путешественника в солдата. Больше мира на свете от этого вряд ли станет. Я собрался пройти пешком половину Земли, притом что карта у меня была только до бывшего Гомеля, а компаса не было вообще. Чтобы хоть чего-то достичь, имея такие планы, требуется большое везение. А везение – я был уверен в этом по опыту прошлых путешествий – напрямую зависит от твоих действий в дороге и настроя, в котором выходишь.

Поэтому я решительно отчеканил:

– Нет, не беру. Принципиально.

– Ну, тогда прощай, Книжник. «До свидания» не говорю, так как собираюсь еще пожить.

Двойные ворота, по верху которых шла двойная колючая проволока, медленно распахнулись. Я прошел через первую створку и оказался в узком коридоре, образованном глухими стенами домов. С той стороны тоже ждал солдат, на этот раз свой, грушевский, он Герду не испугался. Внимательно осмотрев меня, солдат молча приоткрыл вторую створку ворот, но щель была настолько узкой, чтобы я только-только смог протиснуться.

Снаружи клубилась толпа. Как только ворота приоткрылись, группа черных фигур зашевелилась и заревела. Мне навстречу бросилась дюжина желающих войти в Грушевку.

– Назад! – скомандовал солдат, но люди продолжали теснить друг друга, стремясь пройти первыми. – Назад! – крикнул он снова и вскинул винтовку.

Люди отступили, дав нам с Гердой выйти, а после снова насели на ворота. Здесь, в отличие от приемной Бургомистра, никакой очереди не было в принципе – только табор торговцев, искателей места жительства, бродяг, авантюристов, астрологов и других дикарей.

Эти люди так страстно хотели попасть туда, откуда я по своей воле вышел, что мне стало не по себе. Чем дальше от КПП, тем меньше становилось народа. Появлялись те, что пришли с телегами и надеялись как-то провезти свой товар через обложенные толпой ворота. Наконец по раскатанной и протоптанной тысячами ног дороге я вышел к перекрестку. Широченное черное шоссе шло прямо, его пересекала дорога поуже. Тут же был самодельный указатель, сделанный из единственного бесполезного для согревания на холоде материала – огромного листа пластика. Стрелка налево была подписана «Королевство Центр». Стрелка прямо – «Институт Культуры».

Я поправил рюкзак и поковылял направо. У моего направления не было никакого названия. Чужих следов почти не попадалось. Дорога взобралась на эстакаду и после огромной развязки перешла в шестиполосную магистраль. То тут, то там встречались брошенные машины, которые навсегда остановились там, где их двигатели перестали поджигать бензин или дизель. На перекрестках, под светофорами, брошенных машин было больше.

Я шел по широкой проезжей части между их обледенелыми скелетами и думал о том, что, если солнце наконец взойдет и двигатели заработают, людям предстоит немало работы по уборке этого проржавелого лома с дорог. Хотя, если солнце наконец взойдет, это станет одной из самых незначительных проблем цивилизации, которая уже погибла и будет пытаться возродиться.

Перед глазами проходили знакомые очертания жилых многоэтажек, кинотеатров, «многофункциональных торгово-развлекательных центров» (вспомнил же название!). Память шептала названия: «Глобо», «Титан», «Берестье». Я свернул к одному из них. На первом этаже тут когда-то была кофейня, где я любил посидеть за необъятной чашкой капучино. Красные буквы на входе не облезли, двери уже кто-то вскрыл до меня. Внутри все осталось нетронутым: те же диванчики из искусственной кожи (натуральную уже бы всю ободрали), те же столики из толстого стекла. Однако холод и тьма делали место неузнаваемым – никакой ностальгии. Все мы любим не стены, не мебель, а знакомые лица официантов, запахи, интерьер и главное – свет. Тут всегда была такая уютная полутьма, можно было залипать в яблочнике часами.

Когда мы возвращались к проспекту, я заметил, что до того веселая и неугомонная Герда внезапно притихла и стала острожной. Сделает несколько шагов, навострит уши и стоит, слушает. Она не лаяла, но была чем-то явно встревожена. Настроение собаки мгновенно передалось мне. Я начал ступать с пятки на носок, так получалось тише, хотя особой пользы это не принесло, меня выдавал фонарь. Я выключил налобник и сразу же снова включил. Без светового пучка темнота впереди казалась слишком жуткой. Внезапно справа вдалеке я заметил три двигающиеся точки.

Они напоминали звездочки фонарей, но плыли слишком быстро для человека. Так быстро не могли двигаться даже бегуны. Все это происходило в полной тишине. Я не слышал ни вскриков, ни звуков речи. Это точно были не люди. Спину продрало ознобом. Я вспомнил всех мифических созданий, описанных в «Газете». Герда уставилась в сторону точек и, кажется, даже дышать перестала. Я понял, что они двигаются прямо по тому проспекту, с которого мы с собакой только что сошли. Вот одна из звездочек повернула, явно огибая автомобиль, и следом за ней то же самое сделали остальные. И еще одна странная штука: точки ползли выше человеческого роста. Кем бы ни были эти существа, они были огромные и очень быстрые. Я представил себе трех невров – вот они, облизываясь, несутся с налобными фонарями на волчьих головах. Головах, до превращения бывших человеческими.

Мелькнула мысль, что оружие, в принципе, полезная вещь, если ты человек адекватный и в ход его пустишь только в самом крайнем случае. Я, не очень контролируя себя, начал пятиться назад. Герда молча следовала за мной, тоже не отворачивая голову от угрозы впереди.

И тут у меня внутри все сжалось: три веселые звездочки свернули с проспекта и понеслись прямо на нас. Я пытался разглядеть хоть что-то – клыки, раззявленные пасти, блеск глаз, но, как всегда в таких случаях, темнота вокруг источника света была только еще темней.

Когда они подбежали близко, очень близко, я положил руку Герде на загривок и почесал ее за ухом, подбадривая: погибать, так вместе. Примерно в этот же миг я услышал звуки: сосредоточенное сопение и мерное поскрипывание. Когда чудовища приблизились на расстояние большого прыжка, у каждого их них открылось по второму, еще более яркому глазу. На уровне пояса. Нестерпимо-белый свет. Нечеловеческий, страшный. Оно высветило отвратительно тонкие скелеты, похожие на металл кости, какие-то жуткие спицы. У меня из груди невольно вырвался вскрик. И тут первый монстр заговорил приветливым человеческим голосом:

– О, а вы тут с песиком!

– Доброй ночи! – сказал второй голос запыхавшись.

– Приветствую, путник! – отозвался третий.

Луч моего фонаря упал на то, что шевелилось в темноте, и я чуть не засмеялся. Это были велосипеды. Сколько же времени я не видел этих приспособлений! По Грушевке на них рассекать не имеет смысла – муниципалия слишком маленькая, все дистанции легко покрываются неспешным шагом.

– Вы откуда? – спросил велосипедист, стоявший ближе ко мне.

– Из Грушевки, иду на юг. – Язык слушался меня неохотно.

– Мы из Центра. Получили благословение короля на разведку территорий на юге! – пояснил тот.

– Мы рассудили, что чем дальше на юг, тем должно быть теплей, – бодро вступил третий.

– У нас же котельной нет, как у вас, счастливчиков! Экономики – никакой, торговли – никакой, уголь купить не на что. Сожгли все, что можно было сжечь. Королевский дворец стоит холодный. Топим досками разобранных полов и балками перекрытий из сталинок.

– А мы с юности вместе на велосипедах. Всю Беларусь объехали! – подхватил новый голос. Они были такие позитивные, что даже обидно стало, что именно они меня насмерть перепугали. – И вот мы решили. Если дороги остались, надо посмотреть, что на юге делается.

– В разведку пошли! Король разрешил!

– Велоразведчики! – похвалился один из них (я уже запутался, кто говорит, столь одинаково бодрыми они казались).

– Рыскуны! – поправил третий. – Есть такое древнее слово для тех, кто идет вперед: рыскун!

– Напугали вы меня, рыскуны! – честно признался я.

– Так мы же безобидные! – начали на разные голоса уверять они. – Мы даже без оружия. Зачем нам оружие? – недоумевал первый.

– Вот и я считаю, зачем нам оружие? – подхватил второй.

– Мы же на великах, нас не догонишь! – засмеялся третий.

– Что странно, в ту сторону дорога вообще не протоптана. А это юг! Нам всем надо двигать туда! Из наших снегов!

– А пса как зовут?

– А вы тоже без оружия?

– А почему вы не на велосипеде?

– А можно собаку погладить?

– Она не кусается?

Я не успевал отвечать на вопросы. Гердочка, испуганная их напором, отступила мне за спину и наблюдала за мельканием световых пучков из-за моих ног. Из чего мы все сделали вывод, что собаку гладить нельзя и она очень даже кусается.

– У меня есть карта с обозначениями бывалого Шахтера, – сообщил я о самом главном. – Из нее следует, что все дороги еще проходимые. По проспекту выедете на кольцевую, это должна быть широченная шестиполоска с хорошим покрытием. Второй большой съезд с кольца направо ведет строго на юг. По крайне мере, юг был там, когда создавали карту.

– Он думает, у нас нет карты! – не без иронии воскликнул один из голосов. Говоривший направил налобный фонарь на руль велосипеда – к нему был прикреплен заламинированный атлас.

– Он думает, мы не знаем, как попасть на юг! – с той же интонацией откликнулся второй.

– Он не поверил, что мы когда-то объехали всю Беларусь вдоль и поперек! – обратился к остальным третий.

– Ну, хорошей дороги вам! Берегите себя! – оборвал я их гогот. Хотел пожелать им чего-нибудь доброго, например, «энергии вам и света», но понял, что они ответят примерно так: «Он думал, мы не взяли с собой энергетиков!», «Он не увидел, что на нас специально термобелье!»

– Мы должны сделать что-то хорошее человеку с собакой, – ослепил остальных первый световой пучок.

– Без велосипеда! – поддержал его второй, покачав пучком в воздухе.

– Ведь ЗОЖ – это не только тело, но еще и этика! – Третий сделал какое-то движение рукой, возможно, вытянул вперед кулак с отставленным большим пальцем. Но в темноте рассмотреть не удалось. – Мы должны помогать людям с собакой и без велосипеда.

– А что такое ЗОЖ?

– Здоровый образ жизни!

Я пожалел, что спросил. Главное, чтобы у них не оказалось складного четвертого велосипеда – а то придется осваивать этику ЗОЖ аж до поворота с кольцевой. Причем не исключено, что пятый сложенный маленький велосипедик у них припрятан для собак. И Герде тоже придется учиться жать на педали.

– Мы не едим мяса, – с достоинством сообщил первый голос.

Я хотел сказать, что я тоже не ем мяса, поскольку то, что продается в качестве мяса в нашем мире, им уже давно не является.

– У нас есть фалафель. Мы сами делаем, из бобовых.

– Хотите фалафель? – спросили они у меня.

– Его и собакам можно.

– У меня достаточно еды, – соврал я. На самом деле, поверив Шахтеру, я не взял ничего для себя – рюкзак и так был слишком тяжелым.

– Тогда что же мы сделаем?

– Для человека с собакой?

– И без велосипеда?

– Мне ничего не нужно, – честно сказал я им. – Я привык быть один и рассчитывать только на себя.

– Мы будем оставлять вам записки! С важной информацией! Которую будем постигать по дороге!

– И ХИС рядом, чтобы подсветить!

– Он не знает, что такое ХИС! – Кажется, они начали поправлять уже даже не друг друга, а сами себя, на разные голоса.

– ХИС – это химический источник света! – Один из них направил фонарик на пук похожих на лакричные палочки люминофоров, привязанных к раме.

– Хорошей вам дороги! – пожелал я еще раз.

Они вскочили в седла и на ходу, прощаясь, еще много раз поворачивали назад пучки своих фонарей. Я успел сильно замерзнуть, пока стоял и разговаривал с ними, и теперь с наслаждением разгонял кровь в теле, набирая пешеходную скорость. Как же хорошо думалось на ходу! Дома, над книгой, за письменным столом, мысли как будто были зажаты в какую-то обложку. Тут они разлетались в разные стороны, подхватывали и перебивали друг друга, прямо как эти велосипедисты.

Я смотрел на потемневший город под небом цвета черной с рыжими подпалинами коровы и думал: а ведь это логично, что все бывшие государства распались на маленькие феодальные княжества. Каким-то чудесным образом именно свет – солнечный днем, электрический ночью – был той нитью, которая всех нас связывала в воображаемые сообщества. Когда трижды в день на пути домой видишь плакат «Заводской район города Минска приветствует вас», поневоле начинаешь считать себя гражданином этого «Заводского района» и мегаполиса под названием «Минск». Когда свет исчезает, когда слова превращаются в ничто, пропадают и топонимы, и сообщества. Остаются только холод, мрак и необходимость бороться за жизнь. В этом мире за жизнь проще всего бороться небольшими средневековыми королевствами, а не крупными современными государствами.

Я не чувствовал, что иду по «городу», – города не стало, когда погасли мачты освещения, когда померкли вывески магазинов и кофеен, когда исчезли отсветы частного комфорта в окнах человеческих муравейников. Города не стало, когда выключились драгоценные далекие жемчужины, раньше обозначавшие горизонт. Без рекламы, автомобильных фар, лампочек над входом в подъезды пространство превратилась в созданный человеком безобразный и постылый лес. С высокими плечами заброшенных темных небоскребов, с одинокими бетонными деревьями столбов, с асфальтовыми магистралями, которые напоминали русла пересохших рек.

Одно слово – пустоши.

Бог отделил свет от тьмы, а потом пришел человек и залил тьму светом. В итоге тьма все-таки пока побеждает.

Еще я подумал, что все эти «невры» и «края Земли» – такое же последствие, как и деурбанизация. Забери у человека свет, и он увидит невра, а не велосипедиста. Свет выключает фантазию. А фантазия в темноте часто работает на то, чтобы напугать посильнее.

После встречи с рыскунами мир снова казался мне безопасным и понятным. Как в Грушевке. Однако с ориентированием возникла неожиданная трудность: на карте проспект только один раз пересекался с широкой дорогой, и это была кольцевая, но на самом деле широченные магистрали отходили в сторону через каждые два-три километра. Я пытался опознать местность и не паниковать. Наверное, перед кольцевой жилых домов должно стать меньше, ведь кто хочет жить с автомобильным морем под окном?

Рассуждая так, я отметил, что во многих машинах на нашем пути отсутствовали колеса, и чем ближе я подходил к двум разделенным проспектом жилым комплексам, тем больше становилось «безногих» машин.

Я помню рекламу этих башен. Первая похожа на пирамиду, вторая вознеслась до облаков стоэтажным параллелепипедом. Они когда-то принадлежали одному застройщику и продавались под одним поэтичным названием, кажется, «Лисицкий и Малевич». Их возведение пришлось на пик уплотнительного бума, когда высотными домами для тех, кто считал себя богатыми, застраивались целые районы у метро. Теперь громадины на многие тысячи квартир устремлялись к черным небесам мертвыми сгустками тьмы – ни огонька, ни движения. Через некоторые этажи пунктиром просвечивали рыжеватые небеса: там были большие квартиры на всю ширину дома, и панорамные окна позволяли увидеть и восход, и закат. Еще бы вспомнить, находились они до первой кольцевой или уже за ней.

Герда, что-то унюхав, пронеслась вперед и вернулась с таинственным выражением на морде, мол, сейчас сам все увидишь.

Машины вдоль проспекта стояли уже не просто без колес, но и без дверей, без капотов, без багажников. Кое-где в поисках дешевого металла с них отвинтили даже крылья.

Баррикады были абсолютно черными, в два человеческих роста. Материал, из которого их сложили, выглядел как мягкий кирпич, который лоснился в свете налобника. В нескольких местах наблюдались сильные, аж до ржавой проволоки, прогалины. Я не сразу понял, что эти сооружения вдоль домов построены из автомобильных колес. Асфальт между ними был обугленный, с подпалинами взрывов, забросанный крупными кусками стекла, самодельными снарядами и огромными камнями.

Пулевых отметин в резине баррикад виднелось немного: похоже, настоящего оружия у тех, кто тут столкнулся, было мало и патроны кончились быстро. Пули, очевидно, проходили через покрышки, даже не смещая с места тяжелые диски. Значит, строили баррикады не для защиты от пуль.

На земле было разбросано множество грязных мешков с песком. Герда старательно их обходила. Из одного мешка торчало самодельное копье, в котором я узнал лыжную палку с примотанным к ней кухонным ножом. Почему-то в том месте, где копье пронзило мешок, блестело красное повидло. Подойдя ближе, я понял, что мешком с песком был мертвый человек. Покойник лежал лицом в землю. Его серая ладонь была обгрызена до кости. Над локтем нарисован черным маркером треугольник.

Меня замутило. Я отошел от баррикады и, направив сноп света себе под ноги, стал осторожно пробираться по самому центру проспекта. Голова, как я ни запрещал ей строить какие-либо теории, рисовала разные версии нападения, и каждая – еще более голливудская, чем предыдущая. Зомби, скифы, андрофаги. Беззащитные жители двух столпов гуманизма вместе борются с осадой нелюди, которая прет из-за кольцевой. Баррикадируют входы, выставляют охрану, гибнут от ран.

В луч под ногами вплыл песочный куль. Вот то, что когда-то было головой. Часть черепа и глаз заменены большим камнем. Запущенным не иначе из самодельной пращи. Ведь что еще могло так расколоть кости? Над локтем руки, которую покойник успел поднять к лицу перед тем, как умереть, красовался старательно выведенный маркером параллелепипед.

Я повернул голову направо: над баррикадой перед входом в пирамидальный дом висел хорошо заметный флаг с треугольником. Над подъездом громадины слева фонарь высветил приделанную пластиковую табличку со старательно выведенным параллелепипедом. Вот такие зомби. Война красной и белой розы. Ланкастеры против Йорков. За что они боролись? Отбивали друг у друга остатки еды, вместо того чтобы объединиться и отправиться на ее поиски вместе? Я ускорил шаг.

Невдалеке от перессорившихся Лисицкого и Малевича открылось небольшое поле, посреди него приземлился огромный гипермаркет. Я свернул к моллу, надеясь найти нам припасов. Ведь рано или поздно даже после увиденного мне захочется есть. Но из ангара было вынесено абсолютно все. Кто-то пробовал разодрать даже сделанные из фольги трубы вентиляции, шедшие под самым потолком. Вытянули не только кассовые аппараты (хотя кому и зачем они могли понадобиться?), но и алюминиевые прилавки, на которых раньше размещался товар. Чувствовалось, что долгое время гипер был Меккой для мародеров всех сортов, отсюда тащили сначала самое ценное, потом полезное, а когда ценное и полезное кончилось, перли то, что можно было легко уволочь. На память, что был на этом месте. И это закончилось тотальным опустошением, как в церкви после нашествия Золотой Орды. Разве что под ногами блестели вмерзшие в ледок купюры. Почему никто из грабителей их не забрал, было понятно: какой смысл в бумажках, если они не горят?

По сторонам проспекта потянулись ангары, автоцентры, стоянки и харчевни, жилая застройка отступила назад. По всему было видно, что приближается большая транспортная развязка. Вскоре проступили очертания высокой эстакады, под которой налево и направо текла черная река автострады. У подножия моста мне почудилось цветное мелькание: что-то сияло у самой земли цветом молодого клевера. Герда была спокойна – значит, никакой опасности для нас этот предмет не представлял. Ускорив шаг настолько, насколько позволял надетый на плечи шкаф, я увидел старательно очищенный от снега и льда пригорок, а на нем – продолговатый металлический предмет, прижимавший к земле какой-то белый клочок. Стена была освещена ХИС – люминофором, который я видел у велосипедистов.

Металлический цилиндр оказался небольшим термосом, под которым лежала бумажка с написанной карандашом запиской. Я сбросил с себя тяжесть, достал из рюкзака коврик и консервы для Герды.

– Привал, – скомандовал я устало, разложил коврик на замерзшей траве и упал на него.

Герда с голодным рыком уделила внимание своему пайку. Я взял термос, предполагая, что там может оказаться какой-нибудь, извините, фалафель. Открутив крышку, обнаружил внутри горячий, настоящий, но почти несладкий чай. Это было настолько кстати сейчас, после продолжительного пешего пути, усталости, холода, что я чуть вслух не сказал «спасибо!». Сделав несколько глотков, я понял, что склон от снега и льда почистили тоже мои невидимые друзья, пусть педаль для них всегда будет легкой. Хлебнув еще несколько раз, сдвинув заячью шапку на затылок, я лег на землю, полежал немного, отдыхая. Потом развернул записку, прочитал. Она меня тронула.

«Не печалься, человек с собакой. Ты не один на этой дороге».

Как бывает после привала, идти стало не легче, а тяжелее. Отдохнувшие мышцы с неохотой принялись за опостылевшую работу. Герда пробовала развеселить меня, играя с пятнышком света от моего налобника, заглядывая в глаза и усмехаясь своей озорной черной мордочкой.

Мы забрали ее щенком из приемника на Гурского, этого уютного адка для домашних животных. Отловленных на улицах котиков и собачек в этом гестапо держали в среднем три дня. Тем, кто вел себя «агрессивно», яд вкалывали и того быстрее. Их разбирали на полезные для промышленности (клей, мыло, желатин) запчасти, а остальное отправляли на комбинат, сжигающий мусор. Я рад был бы рассказать историю про мамку, которая погибла под колесами грузовика, и про три пушистых комочка, которые пищали у ее тела, пока их не подобрали заботливые руки отловщиков и не поместили на передержку в ветстанции.

Но все было не так.

Наш пушистый комочек был «отказницей». От ее мамки и двух братиков хозяева отказались в сентябре, когда закончился дачный сезон. Привезли сами, заранее сняли ошейник и сказали, что это чужая дворняга. Но работников адка́ трудно обмануть, они насмотрелись на собачьи смерти: какая же «чужая», когда слушалась хозяев и все никак не могла поверить, что ее с детками сунут в клетку, только что продезинфицированную после предыдущего собачьего горя.

Не знаю, кто идет на такие должности, но «ведущий специалист», который нам все это рассказал, показался добрым человеком, когда-то любившим животных так же, как и все люди. Просто необходимость каждый день принимать решения, кому жить, а кому нет, сделала его чувства к котикам и собачкам весьма специфическими. Он рассказал нам, что мамку Герды пришлось «усыпить» на пятый день, потому что она вела себя «агрессивно». Не смогла простить предательства хозяев. Братьев Герды забрал на передержку какой-то милиционер, понадеявшись вырастить из них суровых служебных почти-овчарок, а нашу девочку никто не брал. Она спала, когда мы везли ее в такси.

Свернулась у меня в руках и сопела, черная и горячая. Потом, правда, больше полюбила хозяйку. Пока та от нас с Гердой не отказалась. В последнем, правда, виноват я, а не она.

За кольцевой, насколько хватало глаз, громоздились одинаковые коробки дешевого типового жилья. Своей невыразительностью эти районы раньше напоминали мне окружение аэропорта имени Ататюрка в Стамбуле. И где хозяева всех этих жилищ? В какой-нибудь женской коммуналке в Зеленом Луге? Ни одного горящего окошка. Ни движения, ни дымка.

Без солнца и звезд на небе понять, насколько продолжительным был твой переход, можно только с помощью часов. Часов у меня не имелось, осталось довериться субъективным ощущениям. По карте от кольцевой до поворота на Гомель было два раза по стольку же, сколько от Грушевки до кольца. По ощущениям я уже проковылял именно такой отрезок. Чувство времени теперь состояло из степени окоченения ног, из количества мыслей, которые я успел передумать от поворота, и боли в позвоночнике от веса на спине. Ноги замерзли сильно, надо будет после ночлега натянуть еще одни носки. Позвоночник ныл ровно, по всей длине, каждый шаг сопровождался болью. Что касается мыслей, то их почти не стало. Тело слишком устало, чтобы витать в облаках.

Честно говоря, с каждым новым протоптанным километром я чувствовал нарастающее разочарование. Тут, за высокими стенами муниципалии, все было совсем не так, как я ожидал. Мне виделось, что как только я отойду от Грушевки настолько далеко, чтобы не видеть колокольни Гацака, как только поднимусь на достаточно высокий холм, то на горизонте проглянет хотя бы какая-то надежда. Которая даст силы двигаться дальше. Сам переход мне представлялся по-другому. Толпы торговцев специями, караванщики с углем, продавцы горячих напитков и экспортированных сладостей давали основания полагать, что за стеной тоже есть какой-то движ. Что слово «пустоши» – это метафора, означающая просто менее заселенную территорию, где вместо медка тебе нальют дрянного пива, вместо пиханной пальцем колбасы втюхают кебаб с собачьим кормом, но будут и люди, и хотя бы какой-то сервис. И, имея достаточно цинка, ты не погибнешь от холода.

Но пустоши, по крайней мере на первый взгляд, оказались промерзшей и безлюдной пустыней. Надежда на то, что где-то за поворотом цивилизация возродилась и за две батарейки можно съесть rare бургер с халапеньо и картошкой по-деревенски, отдалялась как минимум на двадцать километров вперед – расстояние до видимого с огромной эстакады горизонта.

Что, интересно, имел в виду Шахтер, когда говорил, что еды тут больше, чем в Грушевке?

Справа показалась широкая трасса, на которой виднелось множество замерзших машин. Я поднял с обочины камень, саданул по стеклу «Порше Кайенна», открыл дверь и, оставив рюкзак у колес, влез внутрь вместе с Гердой. На кожаных сиденьях было настолько холодно, что под зад пришлось положить коврик. Спать в машинах – не вариант, отметил я автоматически. Нужно искать более подходящие вписки. Я сравнил различимый глазом поворот с трассой Могилев – Гомель, обозначенной на карте. Изгиб, как мне показалось, был такой же. Вообще, я уже настолько устал, что, на секунду прикрыв веки, чуть не провалился в сон.

– Стоп! Не спать! Заболеешь или не проснешься! – скомандовал я себе. – Ищем жилье и еду!

Выбравшись из машины, подлез под рюкзак и медленно встал, опираясь о капот. Герда выходить из машины не хотела – смотрела на меня умоляюще: мол, давай останемся тут отдыхать, садист ты! Ее батарейка тоже кончилась.

Я стал внимательно осматриваться по сторонам в поисках места, где можно было бы заночевать. Через несколько километров от кольцевой пошли ровные ряды типовых девятиэтажных панелек, расставленных через одинаковые промежутки. Ни деревца, ни кустика – все, что не было выкорчевано при строительстве, сожгли для отопления.

Мы свернули с проезжей части (я еще не успел удивиться, заметив свежие на вид следы трех велосипедных шин – велосипеды должны были свернуть на свой юг значительно раньше) и углубились в микрорайон. Герда решила взять ситуацию под свой контроль – загнув хвост вверх, она подбежала к подъезду одной из девятиэтажек и начала призывно лаять. Сюда, сюда, идиот!

Я как следует осмотрел дом снаружи. Над некоторыми окнами виднелись черные полосы, которые подчеркивали сильно закопченные стеклопакеты. Кое-где из стен или законопаченных тряпками дыр в стекле торчали жестяные трубы буржуек. Но были и квартиры без следов отопления по-черному. Логично было допустить, что там никто не жил после блэкаута. Поэтому припасы не должны быть съедены подчистую.

В этом подъезде чистые окна – на третьем этаже слева, на пятом справа и на седьмом слева. Я без всяких помех вошел внутрь. На входе не было даже кодового замка.

Двери всех помещений на площадках были заперты: видимо, мародеры сюда не дошли, понимая бедность этих кварталов. Третий этаж. Стеклянные двери в вестибюль на две квартиры. Я снял рюкзак, рассадил стекло ногой и осторожно, чтобы не поцарапаться, нащупал защелку простого кнопочного замка с той стороны. Оттянул, открывая. Поправил налобник. В вестибюле было две двери. Одна – направо, окна этой квартиры должны выходить на другую сторону дома, а другая – налево. Мой вариант.

Обычная дверь из двух пластин ДВП и хрупкой стружечной плиты между ними. Хлипкий замочек. Сейчас посмотрим, что за этим всем скрывается. Я оттолкнулся от стены и со всей силы ударил ногой в центр дверного полотна. Хрястнула стружка. Нога застряла во вмятине, пришлось ее с трудом оттуда вытаскивать. Еще два удара полегче, и язычок замка выскользнул из покореженной запорной планки. Герда не пошла внутрь, и уже это должно было меня предостеречь. Но триумфальное ощущение от первого в жизни взлома чужого жилья погнало меня вперед. Покрытый инеем ковер, разложенный и застеленный диван, налево – кухня. Я, представляя себе банки со сгущенкой и пачки сухарей, чуть не споткнулся.

Человек сидел спиной ко мне. В инвалидной коляске. Неживой. Очень худой.

Я отступил из вскрытой квартиры и аккуратно прикрыл разломанные двери.

Герда внутрь так и не вошла.

Напрасно я натягивал рюкзак перед подъемом наверх. Можно было его просто оставить внизу и сбегать в разведку. Рыскуном. Вестибюль на пятом этаже был закрыт надежной железной коробкой. Ригельный замок, легированная сталь. Это не смог бы вскрыть голыми руками даже Супермен. Постучал без всякой надежды, понажимал латунную ручку входной двери и, вдохнув, подался еще выше. Седьмой этаж, вестибюль закрыт, дверь с армированным стеклом. Я стукнул по стеклу ногой, поверхность, прошитая тонкими стальными нитями, отпружинила и не поддалась. Тогда я достал свой охотничий нож, всунул лезвие между косяком и замком и, без особых сложностей, вжал язычок замка.

В вестибюле стояла абсолютно новая обувь. Много – такая на базаре в Грушевке шла по десять цинков за пару. Нужная мне дверь была фанерной, и я высадил ее с первого раза, попав ногой ближе к ручке с замком. На этот раз Гердочка проскользнула в помещение, как бывалая грабительница. Я затянул рюкзак внутрь.

Стандартная панельная двушка: спальня напротив входа, роскошная постель, одеяло, клетчатый шерстяной плед. Большая гостиная справа: модульная клееная мебель, хрусталь за стеклом, несколько книг (тут я становлюсь особенно внимательным): «Анна Каренина» Толстого, «Скитания отрока Варфоломея» (серия «Жемчужины православной мысли»), альбом Сальвадора Дали, два тома Ошо Раджниша, брошюрка «Живая дхарма», иллюстрированный справочник «Подлодки Второй мировой войны», четвертый том «Хроник Нарнии» Клайва С. Льюиса.

По библиотеке делаю вывод, что тут жила разведенная женщина, холерик, с высшим образованием, в возрасте от сорока до пятидесяти лет, доход низкий, сын-подросток, любовник-визитер работал водителем маршрутного такси.

Спешу на кухню. Миллион деталей указывает на то, что квартиру покидали в большой спешке, забирая с собой те вещи, которые казались ценными. Однако хозяева не вернулись за теми вещами, которые ценными являются на самом деле. Один шерстяной плед чего стоит. Или табуретки из настоящего дерева. Открываю холодильник, и рот тоже открывается – сам. Его нутро забито продуктами: поленце копченой колбасы, клинок голландского сыра цвета мумии, весь с серо-белой плесени – он успел испортиться еще до того, как температура в холодильнике опустилась ниже ноля, так же как сельдь, которой полностью замерзнуть не дал рассол. Высохшие палочки сосисок, грибочки в баночке со вздутой крышкой, каменные картошка и свекла, капуста в поддончике, кетчуп, майонез, горчица, двухлитровая бутылка кваса, двухлитровая бутылка минеральной воды, неоткрытое «Киндзмараули» на дверце. И еще вареники с картофелем и укропом в морозилке.

Половину этих продуктов опасно даже пробовать. За время, прошедшее с момента, когда их положили в холодильник, Герда успела вырасти из веселого, глуповатого щеночка в циничную собаку бальзаковского возраста. С мордой, выражающей столько разнообразных эмоций, что в телевизионную эпоху она могла бы работать стендап-комиком. Можно представить себе, насколько сложные цивилизации аэробных и анаэробных бактерий наросли за это время на селедке и грибочках. Они там, наверное, уже и Интернет изобрели. А вот квасик… Нет, квасик за это время тоже скис во что-то прогорклое, тягучее, с острым бражным привкусом. Я пропихнул пробку в горлышко бутылки вина, глотнул и выплюнул: не знал, что разлитое в бутылки вино тоже портится при низких температурах. Но картофельные варенички! Пока на балконе разгорался костерок из табуретки, Ошо и деревянных фрагментов кресла, я обшаривал шкафчики над газовой плитой. Моей добычей стали двухлитровая бутылка настоящей кока-колы, килограмм риса, килограмм гречки, консервированные бычки в томате и – подготовьтесь! – огромный пакет нетронутых чипсов.

Теоретическое допущение опытного книжника про сына-подростка, сделанное на основании анализа библиотеки, нашло подтверждение в этом подростковом деликатесе.

Чипсы не прогоркли. Я поместил в рот одну чипсину, осторожно раскусил ее и чуть не захлебнулся слюной: вкус тех времен, когда человечество еще было цивилизацией, а Герда еще была молодой. Я начал уничтожать джанк-фуд горстями, и хруст в комнате стоял такой, что уши закладывало. Герда, наблюдая за моей забавой, гавкнула, и я протянул ей несколько картофельных лепестков. Она похрустела ими и с большим сомнением посмотрела на меня. Мол, пациент окончательно тронулся. Сначала за стену потянул, не сиделось ему дома. Потом начал жрать какую-то подкрашенную пластмассу.

Как бывает, когда обжираешься чипсами и пакет уже приближается к концу, на меня навалилось жгучее чувство вины, перемешанное с отвращением к выразительному химическому привкусу всех тех добавок, которые организм сначала принял за сметанный и папричный вкус. Но было уже поздно. На пальцах остался слой химического жира, который я старательно вытер об обивку дивана. Потом выключил налобник, зажег четыре свечи, найденные на кухне, и быстро сварил себе вареников на минералке.

Эти картофельные комочки понравились и Герде, она слопала жменю. Потом я сидел при свечах, осоловевший от сожранного (никогда так не наедался в Грушевке), потягивал из хрустального бокала покрытую шампанскими пузырьками кока-колу и вяло думал, что даже если я не дойду до конечной точки своего маршрута (пока это не выглядело реальным), так хотя бы хорошо проведу отмеренное мне время. Перспектива пройти через половину вымершего мира уже не казалась такой безнадежной, в мечтах мне являлись невиданные города, новые интересные знакомые – вот что значит хорошо поесть. Я перебрался в спальню, поставил недогоревшие свечи на подоконник и рядом с кроватью, влез в спальник, натянул на себя одеяло и шерстяной плед. Свечи излучали приятное и уравновешенное настроение, и, я думаю, именно по их свету в стекле они меня и засекли. Но пока я был внутри, не сунулись – были уверены, что я вооружен, как и любой другой путник в пустошах.

Я заснул быстро и крепко, с Гердой в ногах. Кошмары, которые мне снились, можно объяснить встречей с покойником, сидевшем в инвалидной коляске несколькими этажами ниже.

Остроконечный лист клена, образованный наледью на обратной стороне стекла, не встретил меня, когда я проснулся. Не было за стеклом и далеких тополей Грушевки на фоне перламутрово-медного неба. Но само небо, похожее на дно огромной черной жемчужины, по-прежнему было тут. Из-под этого неба, оказывается, не так просто уйти.

Раздел второй

Герда начала лаять сразу же после того, как мы вышли из подъезда. Сначала я подумал, что она так громко осуждает меня за то, что я самовольно забрал ее из такой удобной малины. Из места, где было столько всего непожранного. Роскошная гречка на завтрак, банка бычков, которую мы поделили по-братски (все съел я на случай, если она испорчена, Герда же лакомилась безопасным кошачьи кормом), настроили меня на беспечный лад. Я пробовал направить на ее морду луч налобника, чтобы понять ее настроение, но собака бегала вокруг, навострив уши. Поэтому я шел и увещевал ее:

– Чего это ты так развопилась? Привыкла к комфорту, девочка? Тогда надо тебе на усыновление податься – в качестве кота. Потому что хозяин у тебя мятежный. Он просит бури. Как будто в буре есть покой!

Тут мне стало немного не по себе: пучок света наконец остановился у нее на голове, и я увидел, что Герда очень взволнована. Она уставилась куда-то в сторону, в проход между домами. Хвост вниз, поза напряженная. Пролает несколько раз – и повернется ко мне с красноречивым выражением, мол, ты что, не слышишь там ничего, идиот ты двуухий? Луча фонаря хватало только на десяток метров. Дальше свет тонул во мраке. В котором я не мог разглядеть никакого движения.

Следов стало как-то больше, как будто у меня выросла еще пара ног. Но, кажется, мы с собакой тут вчера долго кружили. Я попробовал выбраться из этого микрорайона в сторону трассы и заблудился: однообразные панельки, однообразные проезды между ними. Пошел по вчерашним следам, но они скоро раздвоились, как будто меня стало два и каждый из нас пошел в разных направлениях. Тогда я вскарабкался на одну из машин, оставленных в проезде, выключил налобник, дал глазам привыкнуть к темному сиянию небес и увидел явный пробел между панельками – там было больше неба, значит, там должна быть широкая «просека» по обе стороны дороги. Герда продолжала лаять.

Сделав несколько шагов без фонаря, я понял, что глаза без налобника видят гораздо дальше – появляется какая-то серая, но перспектива. Споткнувшись обо что-то на льду, сделал вывод, что не свернуть себе шею эта серая перспектива совсем не поможет. Включил фонарь, направил его так, чтобы видеть поверхность, по которой иду, и вышел наконец на трассу. Понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, откуда я пришел: без световых ориентиров тонувшая в темноте дорога выглядела как путь из ниоткуда в ничто. Герда продолжала лаять.

Вскоре я рассмотрел и три ленты велосипедных шин, виденные вчера. Какая-то чепуха происходит тут со следами.

Я успел пройти несколько километров в сторону горы. Они терпеливо наблюдали. Наверное, хотели удостовериться, что обремененный тяжелым рюкзаком хозяин собаки действительно такой остолоп, каким кажется с первого взгляда. Лай собаки успел меня утомить, и я занял ее своей любимой игрой – переключал луч налобника на узкий фокус и при ходьбе крутил головой, чертя маленькой точкой света по заснеженному асфальту. Собака еще немного погавкала для порядка, но поддалась азарту погони за огоньком. Стало тихо – только мои шаги, ее сопение, прыжки и урчание, если луч выскальзывал прямо из-под ее лап. Когда я в очередной раз резко повернул голову вперед, луч света не упал на землю. Вместо этого он подсветил медведя, который стоял у меня на дороге. Через долю секунды медведь весело сказал:

– Драсьте! – и повернул висевшую на плече двустволку так, что, описав полукруг, ее длинный деревянный приклад треснул меня по подбородку.

Звонко лязгнули друг о друга зубы, язык я успел от удивления втянуть. Потом инерция удара подбросила меня вверх и по красивой дуге повела назад. Я летел долго, вес рюкзака придал моей глиссаде авиационную изысканность. Успел малодушно подумать: с какого перепуга медведи начали ходить по полям с винтовками? И почему они так косолапо дерутся, хотя могли бы интеллигентно загрызть или хотя бы лихо застрелить? Наверное, экономия патронов, – ответил я сам себе в ту секунду, когда мой затылок оценил все преимущества встречи с обледенелым асфальтом в пусть и заношенной, но толстой заячьей шапке. Интересно, разбилась ли бутылка с виски, ведь я так старательно обмотал ее свитерами как раз на случай падения на спину.

Налобник с меня сорвали, а сверху сверкнули два фонаря, направленные прямо в лицо.

– Успокой собаку! – приказал второй, менее медвежистый голос. – Успокой, а то застрелим.

Я хотел подняться и возразить, что собаку тяжело успокоить, когда на ее хозяина нападают медведи с ружьями, но подняться не смог – не дал ствол, упершийся мне в грудь. От него сильно пахло порохом, поэтому я стал очень вежливым.

– Здравствуйте, господа! – сказал я в темноту. – Чем мы вас обидели?

– Он думает, что способен нас обидеть. – Молодой голос поднял луч фонаря на медвежистого – бородача, одетого в соболью шубу.

Непросто было разобрать, где кончалась его борода, а где начинались космы шубы.

– Успокой собаку! – еще раз рыкнул он.

Я, лежа, нащупал ошейник Герды и потянул его вниз, приговаривая:

– Гердочка, все нормально! С нами просто очень хотели познакомиться! И не знали, как лучше это предложить.

Собака прекратила бросаться на захвативших нас дикарей, но лаять не перестала.

– Поднимайся, пойдем! – Медведь ткнул меня стволом.

Я с трудом поднялся, продолжая держать Герду за ошейник. Расправил пальто под лямками рюкзака, поскольку складки больно впивались в спину. Погладил Герду между ушами, успокаивая. Ей как-то передалась моя уверенность в себе. Она замолкла. Захватчики зашли мне за спину и подталкивали вперед двустволкой:

– Давай, иди. Вперед! Мы – за тобой. Собаку держи, а то шарахнем дробью.

Я пошел, вслушиваясь в звуки за спиной. В рюкзаке тихо булькало. Виски не разбилось.

В лучах налобников наших захватчиков поблескивали зубы Герды – она шла оскалившись и тихо порыкивала: ей не понравилось, что люди, которые напали на ее хозяина, безнаказанно шли теперь сзади, направив на нас ружья. Иногда мне кажется, что Герде надо было родиться бультерьером, иногда – померанским шпицем. Очень уж широкий у нее диапазон настроений.

Захватчики мирно топали за нами и спустя некоторое время начали переговариваться.

– У тебя никогда не было чувства, что все наши действия предопределены, Мазай? – интимно спросил молодой голос.

– Не понимаю, о чем ты, Заяц, – грубо ответил косматый.

– Как будто есть какой-то план. Или сценарий. А мы в нем – даже не актеры. Марионетки. И, может быть, сейчас происходит единственное, для чего мы рождены. Чтобы этого Петрушку и его собаку отвести к Царю.

– Мне так, наоборот, не хватает логики в этом мире. Поскольку ты, Заяц, уже давно должен был закончить невольником в Матриархате Зеленый Луг. – Медвежистый немного помолчал, а потом добавил: – Но вот, правда, многовато к нам каких-то идиотов стало заносить. Сначала хипстеры на великах. Теперь этот, с собакой. Еще и спать остался. Ничего не боятся.

– Секундочку! – Я извиняющимся тоном влез в их разговор, не снижая скорости, чтобы не раздражать людей с взведенными курками. – Вы, наверное, перепутали. Хипстеры на великах свернули на Слуцк. А мы сейчас идем по трассе на Гомель, верно? Юго-восток?

– Вот видишь, Заяц, с каким материалом приходится работать. Прется куда-то. С собакой. Рюкзак собрал такой здоровенный, что только уши из-за него видно. И не знает, куда идет, – объяснил медвежистый своему собеседнику.

– Мы на Слуцкой трассе. Юг. Направляемся к Царю Горы. Которому может понравиться твой песик.

Герда приняла допущение про песика рыком. Не знают они, с кем связались. Думают, с померанским шпицем.

Я пытался понять, как же перепутал направления, не дойдя до нужного поворота почти четверть маршрута. Сильная усталость и отсутствие практики обманули мои ощущения, и мне казалось, что я прошел гораздо дальше после выхода на кольцевую, вот и поспешил свернуть. После того как люди с ружьями нас отпустят, а это должно произойти уже скоро (ведь что им до нас!), надо будет на первом же повороте забирать правее. Чтобы выйти на гомельское направление.

– Извините, еще один вопросик. – Я попробовал оглянуться, но получил несильный толчок в спину. – А у вашего Царя Горы какие порядки? Есть ли рабовладение? Я, знаете, не люблю, когда свободу людям ограничивают.

– Еще один философ на мою бороду! – незлобно прикрикнул Мазай.

– Мы не удерживаем невольников на Горе, – успокоил молодой. – Если нам кто-то не нужен, мы просто расстреливаем.

– А, спасибо! Сразу полегчало! – откликнулся я. – А велосипедистов вы тоже расстреляли?

– Мы психов не трогаем! – проявил себя медвежистый.

– Нам велосипеды не нужны, – добавил Заяц. – У Мазая шуба в цепь попадать будет.

– А у Зайца язык, – подколол коллегу бородатый.

Ряды панелек расступились, оголяя большое поле: ни торговых центров, ни дешевых жилых муравейников, ни автостоянок, ни складов – странная аномалия городского пространства, искалеченного алчностью последних лет перед блэкаутом. Только снег и чахлые поросли травы, ссохшейся до состояния бумаги. Посреди пустыря, все еще очень отдаленного, огромное возвышение, похожее на стену средневекового замка. Поверхность этой огромной, длиной в несколько километров трапеции была чернее темного неба и пестрела движущимися оранжевыми огоньками. Откуда это тут появилось? Как структура таких масштабов могла возникнуть в нашем мире, где никто ничего нового не строит? Ведь все прошлые технологии закончили свое существование вместе с электричеством, а новый человек Рейтана, «человек бездействующий», ничего не изобрел? Или это и раньше было тут? Еще до наступления Ночи? И если это было тут, то почему никто не обращал внимания на этот огромный зиккурат?

Вглядевшись в темные очертания и отказавшись постичь происхождение трапеции собственной головой, я спросил у Мазая и Зайца:

– Извините, а что там такое светится?

– Это Гора, – озвучил очевидное косматый.

Я обдумал следующую реплику и не нашел ничего умнее, чем спросить так:

– А что это такое – гора? Никогда ее не видел.

– Гора – это Гора, – отрезал Мазай.

К краеведческим экскурсиям он не был склонен.

– Ты не бойся, Собачник, Гора – это царство справедливости. Все для всех. Никто не обделен, – пояснил более охочий до разговоров Заяц.

Подумав, я решил все-таки вступить в дискуссию: топать до этой самой горы было еще далеко.

– А вам не кажется, что справедливость не может иметь форму абсолютной монархии? Выражение «царство справедливости» – оно такое… немного спорное.

– Только царство и может быть по-настоящему справедливым, – категорично ответил Заяц. – Иначе кто будет отнимать у одних и отдавать другим, как не Добрый Царь?

Суть справедливости я понял, осталось выяснить главное:

– А Царь у вас – должность выборная или наследуемая?

Вопрос поставил Зайца в тупик.

– Ну, мы Царя как-то пока не меняли. Он же добрый.

– А как вы его выбрали? Кого сделали Царем?

– Того, кто лучше стрелял, – пояснил Заяц как нечто очевидное.

– Вот набежало философов на мою бороду, – однообразно прокомментировал дискуссию Мазай. Идти в собольей шубе было тяжело, он сопел и пыхтел.

– Не переживай, Собачник! – снова успокоил Заяц. – Сильно мы тебя грабить не будем. Мы не звери, а ты еще идти куда-то собрался. Так, немного пощиплем по результатам индивидуального собеседования, которое тебе Царь Горы устроит. Он так со всеми, кого мы ловим: выясняет обоснованность нажитого имущества. Может, придется тебя раскулачить, а может, и рассобачить.

Мазай за спиной усмехнулся этому нелепому каламбуру. Мы шли в тишине, и я обратил внимание, что скорость нашего движения на самом деле задает Герда – она быстро тянула меня вперед с гримасой брезгливости на морде, и я почти читал ее мизантропические мысли. Собака считала, что двух захватчиков надо было бы покусать за гениталии и оставить умирать на снегу, а не вступать с ними в разговоры, в том числе по деликатным вопросам собаковедения. Я в очередной раз сильно разочаровал ее, и теперь для исправления наших отношений должен по окончании приключений приложить все усилия для улучшения ее рациона – это увеличит вероятность получить прощение.

Наконец мы приблизились к зиккурату. Запах заявил о себе только тут – сказался холод, сковавший все, что было способно гнить. Воздух был пронизан вонью мусорного ведра, которое уже давно пора вынести. Мы обошли умерший «МАЗ», кузов которого был с горкой нагружен всякой дрянью: целлофан, резина, рухлядь, какие-то рамы и пластик – в свете фонаря мелькнула надпись на борту: «Полигон ТБО “Самохваловичи”». Покрутив в голове аббревиатуры давно умершего света, я вспомнил, что ТБО расшифровывается как «твердые бытовые отходы». Зиккурат, или, как поэтично называли его мои захватчики, «Гора», был не чем иным, как огромной городской помойкой.

В стене, смотревшей в нашу сторону и состоявшей из смеси песка и уже упомянутых «ТБО», был пробит проход в рост человека. Около него горели два факела и возвышался худощавый мазурик в куртке типа «аляска». Выглядел верзила интеллигентно: впавшие глаза, пошарпанный старый «калашников», металлическая фикса во рту, щетина, неандертальские брови – отсидел как минимум пятеху.

– Э! Чё за шухер? – спросил он у моих сопровождающих.

– Приняли в поселке строителей. Ведем знакомить с Добрым Царем.

– А с брехалом разве можно? – поделился он сомнением.

– Она воспитанная, – уверил я дылду, вызывая еще большее презрение у Герды.

Зек отступил в сторону, мы протиснулись в проход. Коридор тянулся довольно долго – местами его подпирали какие-то балки, местами он был укреплен досками, через щели на нас с каждым шагом сыпался песок.

Перспектива быть похороненным под тоннами мусора при случайном обвале самодельной инженерной конструкции привлекала меня мало. Я бежал за Гердой, радуясь ее скорости. Воняло тут так, что хотелось задержать дыхание до того мгновения, когда нас отпустят. На выходе из мусорного тоннеля нас ждал еще один мазурик, охранявший выход на деревянную лестницу, которая вела на мусорный бруствер. Он осмотрел нас тяжелым взглядом и позволил пройти самым приветливым из человеческих жестов – плевком в сторону.

– Атмосферно тут у вас, – поделился я впечатлениями. – Как на сходке авторитетов.

– Это братья из братства «Автаз». У нас с ними договор о двустороннем сотрудничестве. Они обеспечивают охрану периметра, а мы допускаем их к разработке недр.

– Повезло вам, – не выдержал я.

– Они нормальные. Просто так выглядят. Пока не исправили свои привычки и дресс-код, – уверил меня Заяц. – На «Автазе» сейчас реформация. Они это как называют? «Движение джентрификов», кажется. Занялись нормальным трудом. Девиз: «Кто был братком, тот станет братом». Эту свалку разрабатывают. Брат Егорий – их авторитет, три ходки, двадцать пять лет отсидки, ферму завел. Свиней растит.

Мы вышли на что-то похожее на детинец – низину, со всех сторон обрамленную высокой стеной. На плоскости в несколько гектаров расставлены армейские палатки с трубами буржуек, повсюду люди с факелами, лебедки черпают ведрами взрытую «породу» из «разработанных карьеров». Тошнотворный запах куда-то пропал, возможно, из-за того, что мусор тут был присыпан слоем песка, а возможно, я просто свыкся. Заяц с Мазаем забросили двустволки за плечо и шли рядом. Мы направлялись к небольшому каменному домику под металлической крышей, стоявшему в отдалении от палаток и зоны разработки.

– Это – цитадель, – объяснял Заяц. В присутствии брутальных специалистов братства «Автаз» он стал разговорчивым. Проступило даже что-то похожее на общую культуру. – Раньше тут был газораспределительный пункт. Газ, который давала свалка, направляли на освещение нескольких населенных пунктов. Когда газ перестал быть источником энергии, все приспособления для этого вывезли. Внутри Добрый Царь себе покои обустроил.

– А что они тут ищут? – спросил я, кивнув в сторону людей с факелами.

Этот вопрос вызвал смешок даже у Мазая, который вел себя не очень интерактивно.

– Как что? – удивился Заяц. – Ты думаешь, те ботинки, пальто, шубы, рубашки, что продаются на рынках в полисах, откуда берутся? Думаешь, сами бывшие хозяева приносят или шахтеры добывают? Никаких шахтеров бы не хватило, чтобы миллион человек одевать на протяжении стольких снов. Мы давно вступили в фазу вторичного потребления. Основной источник богатства для всех близлежащих государств – наша Гора. Именно в ней заложено все то ценное, что осталось с индустриальных времен. Отбросы человеческой деятельности хранились тут с тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, так что можешь себе представить… Сейчас мы, как гномы, копаем, сортируем и выбрасываем на рынок.

Мы вошли в домишко. Внутри тлело несколько жаровен с углем, стены были завешены арабскими коврами, которые даже до апокалипсиса выглядели бы роскошно. Некоторая обшарпанность придавала им дополнительную антикварную притягательность. Тут было тепло, угли щедро источали сухой жар. На кожаном диване сидел человек того же возраста, что и герой картины Ильи Репина «Иван Грозный убивает своего сына». Я имею в виду не царя Ивана Грозного, а как раз убитого царева сына, Ивана Ивановича. Такая же бородка, такой же нездоровый вид. Что добавить к портрету? Над сердцем приколот золотой регал – знак, состоящий из вписанных в круг кирки и циркуля, с изящной короной, составленной из небольших бриллиантов. Выглядел он так, будто был изготовлен в конце века восемнадцатого, и очень походил на подлинный значок главы одной из местных масонских лож.

Что еще? В эпоху Хемингуэя в среде шестидесятников Советского Союза были распространены деревянные курительные трубки с изображением Мефистофеля. От моего прадеда осталась такая. Так вот, Царь был похож на Мефистофеля – но не на того, которого мы представляем, прочитав Гете. А на демоверсию с деревянной советской трубки. При создании которой резчик вдохновлялся старыми карикатурами на Льва Троцкого (такая же бородка клинышком).

Рядом с Царем сидела женщина, красота которой была такого свойства, что с ней мне никогда не захотелось бы перейти с «вы» на «ты». В очертаниях ее губ было что-то хищное. Мефисто перебирал разложенные перед ним на столике ценности, похоже, только что добытые в шахтах свалки: оружие – например, богато инкрустированная винтовка, старый, а может быть, и старинный нож, несколько книг в кожаных обложках, отрез черного бархата, ожерелье из бирюзы. Интересно, кто и по каким причинам мог выбросить все эти сокровища. Как только мы вошли, спутница царя с недовольством на личике встала с дивана и прошмыгнула в черный коридор, скрытый за одним из ковров. Царь поднял на нас глаза и выкрикнул то ли любезно, то ли саркастично:

– Намасте, амигос!

Герда, услышав такое приветствие, сразу начала рычать. Ей Царь категорически не понравился. Я не верю людям, которые говорят, что им не нравится моя собака. Но я верю собаке, когда ей не нравится какой-то человек.

– Кого добыли Дед Мазай и его Заяц? – спросил Царь, обращаясь к нашим сопровождающим. – Какого-то волка с собой привели! Молодцы, разведчички!

– Рыскуны! – подал я голос, надеясь произвести впечатление.

– Что сказал? – спросил Царь.

– Есть такое древнее слово – «рыскун». Означает того, кто идет вперед.

Царь блеснул глазами и рассмеялся:

– Отличная кликуха. Дрыстуны! Так что скажете, дрыстуны? Кто это такой и что при себе имеет?

Мазай с Зайцем напряженно засмеялись. В присутствии самодержца их характер и манеры смягчились еще больше. Они вели себя как два шута перед хозяином, перед которым обучены выделываться.

– Наконец получилось приказ вашего величества исполнить, – обратился к Мефисто Заяц. – Вашему величеству нужен был пес, пса мы вашему величеству добыли. Почти сутки отслеживали. Вынуждены были заночевать, спрятавшись в снегу, чтобы не упустить.

– А что за хмырь? Кем будет? Откуда собака у него? – Царек упорно игнорировал меня, обращаясь к своей челяди.

– Мы как-то не поинтересовались, ваше величество! Не было времени! Не отводили стволов от его спины!

– Чтобы не убежал! – добавил Мазай.

– А в рюкзаке что?

– Не было времени обыскать! – продолжать сыпать словами Заяц.

– Чтобы не убежал и собаку не увел! Собаки же бегают ой как быстро! – поддержал его Мазай.

– Дрыстуны так дрыстуны! – шутливо нахмурился Царь. – А что, если у него за спиной килограмм тротила? И он сейчас Царя вашего взорвет! Оружие у него хоть какое-то было?

Они картинно переглянулись. Я только сейчас осознал, что мои нелепые захватчики забыли даже меня обыскать. Надо было брать разговор в свои руки, потому что эти Болек и Лелек могли потешать своего государя еще очень долго.

– Я из Грушевки. Книжник. Иду на юг. Сбился с пути. Собаку не отдам. И вообще я бы уже пошел, я очень спешу.

Самодержец посмотрел на меня с интересом. Кажется, моя борзость его заинтриговала.

– Знаешь, что я обычно говорю тем, кого Мазай с Зайцем ловят на моих дорогах? – Царь, величественно поправив бриллиантовый регал на груди, продолжил: – Говорю я так. Если ты куда-то идешь, значит, у тебя что-то есть. И если ты не способен защитить то, что у тебя есть, то тебе не следовало даже начинать путь.

– Но есть же еще люди, которые идут потому, что они уже все потеряли. И идут они для того, чтобы это вернуть.

– Набежало философов на мою бороду, – попробовал вставить свою стандартную реплику Мазай, но Царь махнул рукой, давая ему знак замолчать.

– Те, у кого ничего нет, сидят дома и создают запасы, – сказал он с нажимом. – А все остальные должны быть осторожны. И не ходить по дорогам. Где стоят мои патрули. А если ходишь, то не обижайся и не удивляйся. Мазай, Заяц, осмотрите его рюкзак.

Помощники самодержца сделали движение в мою сторону, но я остановил их жестом.

– Не надо лезть в мои вещи. Я сам скажу, что у меня за спиной. В рюкзаке – тридцать пять килограммов цинка, теплые вещи и недопитая бутылка виски. Ничего из этого я вам не отдам, потому что забирать то, что необходимо в дороге, – несправедливо.

– Тридцать пять килограммов цинка? В пустошах убивают за одну батарейку! – Царь посмотрел на меня с недоверием. – Еще и собака. Живой пес. Под черным небом давно уже съели всех собак, а ты еще можешь себе позволить кормить своего. Собака нужна одному моему очень важному другу. Денег у него больше чем достаточно. Я хотел бы подарить ему твоего пса, и, если ты на это согласишься, я оставлю тебе твой цинк.

– Собаку подарить нельзя. Это не вещь. Герда мне предана и в чужие руки не пойдет. – Я говорил просто, не повышая голос. – К тому же вы стремитесь к справедливости и беспредел творить не будете.

Царь покивал головой, то ли соглашаясь с моими словами, то ли обдумывая, что сначала поднести к жаровне – мою руку или мой лоб.

– Ты сам заговорил про справедливость. – Он развел руками. – Все богатства в нашем мире добыты преступлениями.

– Мое богатство заработано благодаря большой библиотеке, – спокойно ответил я.

– Которая добыта преступлениями! – квакнул сзади Заяц.

– Задолго до того, как стемнело, – повернулся я к Зайцу и смерил его взглядом – так, что он даже как-то уменьшился в размерах, – моей профессией было составление частных библиотек. Ко мне обращались люди – мое имя привлекало больше платежеспособных клиентов, чем я мог принять, – и просили составить для них, например, собрание первых изданий произведений немецкого романтизма – оригиналов и переводов, в основном на русский язык, на шестьсот томов. Или помочь составить коллекцию книг по юриспруденции для рабочей резиденции канцлера, бывшего министра юстиции. Начиная с античности и заканчивая Новым временем. С учетом того, что в те времена репутация в определенных кругах во многом зависела от фамилий, которые можно было увидеть на корешках в книжных шкафах, а ценой ошибки (например, включения в библиотеку государственного деятеля томика Макиавелли) могла стать похороненная карьера, мои знания очень высоко оценивались.

Обычно я получал пятнадцать процентов от стоимости купленных книг в качестве гонорара за помощь в формировании библиотеки. Со временем я расширил свой профиль и стал составлять и личные списки для чтения после собеседования с человеком. Люди к тому времени все меньше присматривались к книгам, но книги по-прежнему ассоциировались с умом. Вскоре мне стало достаточно десяти минут разговора, чтобы понять, какие книги человек читал, какие не прочитает никогда и какие книги ему посоветовать. Книжником, кажется, меня начали звать еще тогда.

– Ну и какая у нас с Мазаем любимая книжка? – вставил свои пять копеек Заяц, явно выделываясь перед Царем.

Я кинул на него оценивающий взгляд, колеблясь между «Миколкой-паровозом» и «Приключениями Арбузика и Бебешки».

– Нет, серьезно, Книжник, – обратился ко мне Царь. – Как ты думаешь, какая любимая книга у меня?

– Скорее всего, «Бойцовский клуб» Чака Паланика. – Я увидел, как брови Царя взлетели вверх. Самодержец притих, и я продолжил: – Большинство книг в нашей части света погибло, когда появились электронные читалки. Библиотеки целых семей отправлялись сюда, к вам, и гниют где-то в десяти метрах под нашими ногами. Те, что остались, были сожжены в первые месяцы черной зимы. Я сохранил свою коллекцию, стал сдавать книги в аренду за небольшую плату. Отсюда и происходит мое богатство. И что касается моего похода. В ночь, когда Тьма не ушла и рассвет не наступил, моя любимая успела позвонить мне. Она была на другом конце нашего континента. Поэтому я взял столько цинка, сколько мог взять с собой, и отправился ей навстречу.

Сзади было тихо: языки прикусили и Заяц, и Мазай.

– Твоя история – история достойного человека, – с уважением в голосе сказал Царь. – Я уважаю тебя и приношу извинения за то, что мы помешали тебе в твоем странствии.

Он помолчал, рассуждая над чем-то. Потом предложил – ироничным тоном, чтобы это не выглядело обидно при посторонних, если я откажусь:

– Ну ты же не согласишься остаться с нами и помочь нам разобрать те бумажные сокровища, которые мы поднимаем из шахт? У нас не хватает специалиста, который мог бы посоветовать, что сразу продавать, а что перед этим прочитать.

– Я должен идти. Я и так потерял много времени, – вежливо сказал я.

– И что ты, человек, который прочитал тысячи книг, скажешь про то, что случилось с миром? Встречал ли ты на страницах книг какой-то внятный ответ? – поинтересовался Царь.

– У меня был друг. Он был немцем и ученым. Он часто повторял, что любую вещь можно объяснить наукой. А я с ним спорил и цитировал фрагмент одной красивой книги старых времен. Недавно мой друг ушел из жизни. А перед этим во всем разочаровался. И больше не осталось никого, кто мог бы доказать мне, что у темных небес есть какое-то логическое объяснение.

– А что там был за фрагмент? Как ты с ним спорил? – подался вперед Царь.

– Я прочитаю по памяти. – Мне было приятно видеть такую реакцию. Сейчас цитирование заученных текстов – редкая способность. – Вот он:

«Они с самого начала все перепутали, причем специально. Они придумали самоограничение и подчинили ему все. А потом преодоление этого самоограничения сделали смыслом своей жизни. Мне кажется, это был полностью иррациональный путь. Ну к примеру. Для пространства они придумали расстояние – всякие далекие пути и световые годы. Хотя в свидетельствах их древних предков вы не найдете никаких упоминаний о трудностях перемещения в пространстве. Отправился куда-то за тридевять земель и достиг луны. Никакого преодоления, никаких усилий, никакой усталости. Они поверили, что расстояние надо преодолевать. И чтобы все это не казалось абсурдом, придумали гравитацию. Чтобы уже совсем тяжело было двигаться».

Снова наступила тишина. Я все ждал, когда мне предложат уйти и пожелают счастливого пути. А Царь, кажется, цеплялся за наше общение. Видимо, колебался в непростом решении, которое должен был принять. Тут коврик за его спиной отодвинулся, и женский голос театральным шепотом спросил: «Саш, ну как? Долго еще?» Хозяин сделал резкое движение рукой с оттопыренным пальцем себе за спину, и женщина исчезла в темноте.

– Я когда-то геофак БГУ закончил, – сказал Царь с совсем другой интонацией, бросив быстрый взгляд на подчиненных. Как будто раздумывал, не убрать ли Мазая и Зайца из комнаты, пока идет доверительная беседа. – Помнишь, как в «Недоросле» Фонвизина помещица Простакова про географию говорила? Наука извозчицкая. Ведь кто еще, кроме извозчиков, мог интересоваться, где Петербург относительно Москвы находится? И вот теперь для географов опять наступило интересное время: познанный мир снова стал непознаваемым. Возобновилась недостижимость расстояний. А отсюда и прет всякая дурь. Прочитал недавно в газете. Как там было написано? Британские ученые направились к краю Земли. И уже даже почти пришли. Лазят по нему. По краю. И ведь это не просто дурь. Не просто обман. Это сервировка. Причем занимался ею не очень опытный повар. Кто-то хочет нас заставить поверить в то, что Земля плоская.

– И что по ней рассекают невры, скифы, козлоногие… – добавил я в тон ему.

– Нет, про невров я ничего не скажу, у нас патрули такое, бывало, видели… Я не об этом. Я про то, что нам сервируют плоскую Землю под каким-то средневековым соусом. Мол, все, что мы думали, что знаем про космос, – это фейк. Созвездия были просто нарисованы на небесной сфере, а космическая программа, начиная с Гагарина, создавалась на «Мосфильме» и в Голливуде. А вот средневековые люди – они не ошибались! Три слона, черепаха, кит! Скифы, амазонки, горы по краю, чтобы вода с земной плоскости не стекала. Но тот, кто это сервировал, не знает, что в Средневековье люди были отлично осведомлены, что Земля на самом деле шарообразная. Потому что монахи читали античных философов и астрономов. Потому что уже Аристотель по земной тени на луне доказал тезис Пифагора о том, что Земля имеет форму шара. А миф про плоскую Землю вместе с картинкой с тремя слонами и черепахой возник ре-тро-спективно. В девятнадцатом столетии. Когда на фоне достижений рационального века возникла необходимость очернить прошлые столетия мракобесием. Любой географ в курсе. Но этот мир сервирует не географ.

Царь перебрал лежавшие перед ним сокровища. Посмотрел на меня, на Герду, покрутил клинышек бородки сначала в одну сторону, потом в другую. Наконец произнес с интонацией судебного приговора:

– Мазай проводит тебя до дороги на юг. Ты идешь в сторону бывшего Слуцка?

– Я держу курс на Гомель, – радостно поправил его я. – Просто заблудился немного, когда с кольцевой поворачивал. Сейчас буду забирать направо.

– Держись подальше от широких дорог, – посоветовал Царь. – Я отпускаю, невры – не отпустят. Пойдешь пока по заброшенному Слуцкому шоссе. В одном сне отсюда найдешь большую Ферму. Ее трудно пропустить, стоит прямо у дороги.

– В одном сне? – переспросил я.

– Мы так обозначаем расстояния. Один сон – когда на протяжении отрезка пути приходится один раз остановиться для основательного отдыха. Семь снов – это как раньше неделя. Хотя, конечно, зависит от выносливости того, кто идет.

Я отметил про себя разумность такого измерения пространства.

– После Фермы повернешь налево и через Садки Рыболовов, через Источник Напряжения придешь к Поселку Сладостей. Фабрики тамошние производят большую часть лакомств нашего мира. От Фермы туда идти всего два сна. На пути есть корчма «У Лейбы» и заезжий двор «Пшымыслав», его держат три поляка. Поселок Слодычей стоит фактически рядом с гомельским направлением, там тебе помогут разобраться, как дальше ориентироваться.

– Большое спасибо! – Я поклонился.

Царь опустил взгляд. Видимо, не хотел смотреть мне в глаза, произнося то, что собирался сказать. Может быть, просто не привык кого-то о чем-то просить и поэтому чувствовал себя неловко.

– Но я хотел попросить тебя об одной услуге. Там, на Ферме, живет один мой добрый друг. Он там хозяин. Может быть, самый богатый человек из ныне живущих. Его люди разводят свиней и коней на продажу. Он из братства «Автаз». Гора от него по-прежнему во многом зависит. Зовут его брат Егорий. Передай ему, пожалуйста, от меня подарок. В знак глубокого уважения.

Он взял со столика нож в кожаных ножнах и протянул мне. Тяжелая рукоять, изготовленная из эбонитовых и костяных пластин, сложное тиснение по коже ножен, украшенное серебряной нитью. Я расстегнул пуговку и оголил лезвие. Ничего особенного. Начало двадцатого века. Сероватая, небрежно отполированная сталь. Обычное приспособление для охоты, которое могло принадлежать какому-нибудь учителю гимназии. На царский подарок не тянет. Но иногда цари дарят не вещи, а послания. Возможно, я колебался дольше, чем от меня ожидали, потому что Царь посчитал необходимым добавить:

– Я бы послал Мазая или кого-нибудь из его зайцев. Но брат Егорий их не любит за придурковатость.

– Чего это? – попробовал встрять в дискуссию Мазай, но самодержец пронзительно глянул на него, и бородач примолк.

– А чтобы все было по справедливости… – Тут он сделал длинную паузу, а я в тот момент не мог понять, о какой «справедливости» он говорит и почему к ней апеллирует сейчас. – Так вот, для справедливости и равновесия я хотел бы подарить тебе копыто. Без копыта у тебя в пустошах вообще никаких шансов.

Перед ним лежала роскошная двустволка: с одним стволом под другим, с инкрустацией по цевью и щекам приклада. Он поднял ее со столика, подбросил высоко в воздух, словил за шейку приклада.

– Скорее всего, на этом копыте кровь, иначе его бы не выкинули в помойку. Видишь, легкое? Настоящее произведение искусства. Не очень старое, несмотря на то, что золотом украшено. Восьмидесятые годы двадцатого века. Ижевский завод, лимитированная серия.

Тут он неожиданно бросил ружье мне, и оно чуть не грохнулось вниз – я успел подхватить его у самого пола. Подняв двустволку левой ладонью под цевье, правую положил на ложе: длина была идеальной. По коробке шел рисунок: серебряный стебель полыни переплелся с золотой веткой клена, и все это на фоне «морозных узоров» в виде остроконечных кленовых листьев.

– Красивый… механизм, – не выдержал я. Мысли о том, чтобы снова отказаться от оружия, не возникло. Я слишком хорошо помнил вкус страха во рту, когда вокруг чернота, сердце сжато ужасом, а из средств обороны – разве что зубы Герды.

– Мазай даст тебе три коробки восьмимиллиметровой картечи и баллистол. С двадцати метров башку пробьешь даже тираннозавру. Только осторожно – отдача лютая.

Я снова поклонился и стал вытягивать Герду прочь из покоев самодержца. Тот проводил нас сочувственным взглядом. Когда мы были уже в дверях, ковер за его спиной отодвинулся и тот же самый хорошо слышный девичий шепот спросил из темноты: «Саша, ну все? Закончили вы?»

Подсвеченные масляными факелами коридоры и тоннели, по которым мы возвращались на дорогу, выглядели палеонтологически. Даже несмотря на то, что пробиты были в самых новых окаменелостях, созданных не Землей, а человеком из отбросов собственного существования.

Мазай при прощании неожиданно воскликнул: «Ну давай, парень!» – и полез обниматься. Сентиментальные люди эти злодеи. Морда у Герды была почти одобряющей: в результате попытки нас ограбить мы добыли неплохое копыто.

Раздел третий

После хорошо прогретых Царевых палат уличное «околоноля» неприятно облизывало холодом икры, забиралось за шиворот и покусывало пальцы. Несмотря на предупреждение, мы продолжали тянуться по дороге. Чтобы как-то подстраховаться, я направил налобник прямо себе под ноги – так, чтобы его луч не растягивался на многие метры. Мне показалось, что так нас меньше видно на расстоянии. Как ориентироваться в абсолютной темноте, не имея рядом белой ленты дорожной разметки, я просто не понимал.

Мы успели сделать два привала до того, как, забравшись на какой-то пригорок, я увидел россыпь световых точек, застывших в темноте низины впереди нас. Гора была уже очень далеко, и помощи в случае чего ждать было неоткуда. Я помню, что Герда в тот момент выразительно и очень жалостливо заскулила.

Я выключил налобник и, спотыкаясь, начал осторожно продвигаться по направлению к блеклому созвездию. Звездочек в нем я насчитал пять, три одинаковых размеров и две большие, разнесенные по сторонам. Созвездие сияло значительно слабей стандартного налобного фонаря, напоминая скорее болотные огни или больших мертвых светлячков. Дорога шла через лесок, который прижался к проезжей части. Там, за деревьями, могло скрываться что угодно, но огни как будто застыли именно на асфальте.

Когда прокрадываешься через абсолютную черноту, уставившись на статичные световые пятна, очень скоро начинает казаться, будто огни шевелятся. Я несколько раз останавливался – замирали и огни. Наконец я присел, осторожно снял с себя рюкзак, расстегнул боковой карман и выудил оттуда коробку с патронами. Разорвал ее, высыпав себе под ноги. Ощупал двустволку, пытаясь понять, как открыть патронник. Рычаг механизма был сверху, предохранитель – на обводе спускового крючка. Вставил картечь в стволы, на ощупь собрал и спрятал остальные патроны в рюкзак, щелкнул предохранителем. Шепотом приказал Герде следить за рюкзаком, и она как-то не стала спорить. Начал медленно приближаться – до пятен осталось метров двести.

Ружье держал перед собой, вглядываясь в звездочки. Они, кажется, все-таки не двигались. Палец на спусковом крючке. Вокруг царила всегдашняя тишина – ни звуков, ни ветерка. И тут моя нога провалилась в яму на обочине, ствол дернулся вниз, один из спусков поддался, и оружие плюнуло пламенем. Сразу же хлопнуло по ушам, а после выстрела в них остался звон. Картечь высекла пиротехнические искры из асфальта в десяти шагах от меня, срикошетила и брызнула вверх. Звездочки не двинулись – это было или что-то неживое, или что-то совсем небоязливое. Я переломил ружье, вытянул горячую гильзу, потом поднял ствол к небу, положил палец на обводку спуска: безопасному обхождению с оружием пришлось учиться на собственной глупости.

Еще несколько шагов. В отблесках ближайшего ко мне светового пятнышка выразительно проступил контур человеческого лица. Я щелкнул предохранителем, закинул ружье на плечо и бегом бросился к нему. Споткнулся и чуть не упал – под ногами хрустнуло что-то металлическое, нога застряла в чем-то вроде мягкой проволоки. Я зажег фонарь. Это был велосипед. Я вытянул ступню из капкана велосипедных спиц. Хозяин велосипеда лежал в нескольких метрах от него. Три ярких звездочки – налобные фонари. Два больших пятна – световые отражения их лучей на черном снегу. Батарейки фонарей почти исчерпали свой ресурс, значит, лежат они тут уже долго.

Один велосипедист умер, лежа на спине, луч его налобника нигде не отражался. Поэтому и звездочек было пять, а не шесть. Снег черный, но почему? Крови было много, она замерзла лужами на асфальте и подчернила ледок и снег на обочине. Свет метался по застывшим пальцам, вывернутым икрам, побелевшим пяткам, раскрытым в немом крике ртам. С них стащили обувь. Странно, что и налобники не забрали – ради цинка, который из них можно было достать. Второй умер прямо на своем велосипеде – наверное, его атаковали, когда он остановился и всматривался в темноту, чтобы понять, что случилось с первым. Аккуратный, хирургически точный надрез. От уха до адамова яблока. Много крови. Зверь так не вскроет. Тут нужна сталь, а не когти. Третий пробовал защищаться. У велосипеда согнуты колеса, похоже на то, как будто он отбивался, держа велосипед за раму. Но велосипед – неудобное оружие. Слишком неуклюжее для того, чтобы как следует ударить противника, и при этом слишком тяжелое для того, кто обороняется. Этого покромсали сильно. Несколько почерневших ран на спине, одежда, пропитавшаяся кровью на груди и животе.

Когда знакомились, я толком и не смог рассмотреть их лица. Все трое для меня были энергичными, веселыми голосами из темноты. Сейчас я всматривался в черты людей, над которыми недавно добродушно потешался. Моложавые, несмотря на седые виски. Гладко выбритые. Наивные немного. Кровь подкрасила их губы багровым. Кто из них предлагал мне фалафель? Кто из них спрашивал, как зовут Герду? Кому я так и не ответил, можно ли ее погладить?

«Не печалься, человек с собакой. Ты не один на этой дороге».

Сейчас уже один.

Все, что было дальше, я делал не очень-то осознанно. Перетянул тела на обочину. Собрал вскрытые и выпотрошенные рюкзаки и велосипедные сумки, положил рядом с хозяевами. Из них вытрясли все, даже люминофор выкрутили из рам.

Зашел в лес, набрал сухих веток и сложил из них большой прощальный костер. Велосипеды положил сверху. Думал, может, вернуть им термос, в котором они передали мне чай, но решил, что мертвым подарки не возвращают. Герда все это время сидела у дороги и молча наблюдала за моими приготовлениями. Высек искры на бересту – она быстро занялась, пламя перекинулось на ветви сухостоя, и вскоре вокруг стало очень светло. Вырыть глубокую яму в промерзлой земле я бы не смог даже с помощью своего карликового топора. Костер был единственным способом проводить моих добрых знакомых по-человечески. Стало очень светло, будто солнце навестило лесок на прощание. Я присел, чтобы снегом стереть кровь с пальцев. И увидел то, на что раньше не обращал внимания: вся обочина, так же как и снег на откосе, который связывал колею с лесом, была щедро усыпана следами.

Вытянутые парные капельки, острые сверху и скругленные снизу. Следы больше всего напоминали уши Герды, когда она напряженно во что-то вслушивается. Выражение «козлоногие» ударило в голову как-то само собой, без всякого желания осмыслять увиденное. Несколько цепочек следов уводили за деревья, другие тянулись вдоль дороги. У многих внутри была красная обводка, будто копыта были запачканы свежей кровью. Я представил себе созданий, которые могли оставлять такие парные остренькие следы и так хирургически вскрывать горло, и мне стало очень некомфортно у яркого огня. На сколько километров простиралась засветка от него? Успею ли я использовать ружье перед тем, как меня выпотрошат? И кого, вообще, опасаться? Какого они роста? Козлиного или человеческого?

Пришлось далековато возвращаться, и весь эпизод вызвал мысли о благословенной жизни в Вольной муниципалии. Пока еще брезжила последняя возможность тамошнего бюргерского счастья. Я уже увидел, какие опасности обещает прогулка. Центральные полисы замерзают насмерть, а в нескольких часах ходу от них стоят нетронутые леса, из которых можно не вернуться. Порядок, который установился в бывшем городе-герое Минске, выкристаллизовался из сотен смертей. Может, напрасно я бросаю вызов этому порядку? Если через дюжину снов я осознаю бессмысленность своего странствия, вернуться будет невозможно, останется только один путь – вперед. Uber из пустошей не вызовешь.

Я глотнул виски из горлышка – за упокой души велосипедистов и решение идти дальше. Некогда самый дешевый из доступных купажированных шотландцев, Teacher’s расцвел на языке запахом старого доброго света. Волна тепла достала аж до кончиков пальцев.

Герда черной тенью следовала за мной. Глаза быстро привыкли – тут было больше снега, благодаря чему была лучше видна стрела дороги, которой следовало держаться. В ста метрах от шоссе по насту, присыпанному снегом, была протоптана настоящая магистраль. Я ненадолго зажег фонарь и увидел сотни следов: человеческие ботинки, кроссовки, конские подковы, выдравшие снег прямо до дерна, на отдельной кабаньей дорожке попадались массивные раскопы – вепри искали еду, срывая рылом слои земли. Похоже, дорогами пользовались лишь самые непуганые идиоты.

Мне казалось, что после пережитого шока я смогу дойти до Фермы без отдыха и снов, но ходьба под тяжелым рюкзаком успокаивает, избавляет от тревожных мыслей и мыслей как таковых, а потом медленно вытягивает жилы, высасывает всю энергию. Каким бы напряженным или перепуганным ты ни был, сколько бы твоя кровь ни вскипала от адреналина, через тридцать-сорок километров обязательно начнешь цепляться рюкзаком за деревья, спотыкаться все чаще и в конце концов упадешь и будешь готов спать прямо на снегу. Заброшенных микрорайонов на моем пути больше не попадалось, и пытаться найти другой населенный пункт с помощью карты, не зная собственного текущего местоположения, было глупо. Поэтому как только посреди заснеженного поля я увидел какой-то одиноко стоящий сарай, то сразу свернул к нему. Не надеясь найти ничего лучшего.

От хозяйского дома рядом с хозпостройкой остался лишь фундамент. Скорее всего, строение когда-то просто разобрали на бревна и перевезли в другое место дачники. Сарай не тронули, ни к чему этот хлевок сельчанам-любителям. Внутри постройки все еще стоял запах животных – у входа был загон для коровы. На сеновал вела деревянная лестница, и после лаконичной, но эмоциональной дискуссии в стилистике британского парламента ее собачье величество разрешило затянуть себя наверх. Решительную роль в обмене аргументами в дебатах сыграла жестянка собачье-кошачьего корма, против которой у Герды возражений не нашлось.

Закопавшись в сено, я почти сразу заснул. Был бы рад слукавить, что снилось мне лето в деревне, но это было не так: ночь снова пугала меня кошмарами.

Первое, что я почувствовал при пробуждении, был лютый холод. Как и в прошлую ночь, я совершенно не представлял, сколько спал. Без сигналов Гацака счет времени, проводимого на ходу или лежа, стал абсолютно относительным. Ноги вынесли меня на тропинку, я почти бежал вперед, представляя себе зажаренную свиную колбасу, которую куплю на Ферме (если до нее доберусь). Лямки рюкзака поскрипывали от быстрой ходьбы, Герда вяло трусила рядом, явно не одобряя выбранный мной темп. Именно в этот момент я впервые увидел идущего.

Надо сказать, что света вокруг стало как будто чуть больше и цвет неба изменился, став серебристо-туманным, а не медным, как в Грушевке. Возможно, пелена, отделявшая наши белые снеги от загадочного источника света, на который намекал Рейтан, стала тоньше. Так или иначе, бредя сквозь белое поле, я ясно видел частокол сухого камыша далеко впереди. И вот из небольшого зазора в этом сухостое выскользнула черная фигурка. До нее было довольно далеко, но было видно, что это человек, он один, с ружьем за спиной, и идет быстро.

Тут случилось нечто неожиданное: я еще больше ускорил шаг, чтобы нагнать его и спросить, сколько осталось до Фермы. Но он, не меняя темпа, взял значительно левей тропы. Причем сделал это автоматически и без колебаний, так, будто это было негласным правилом для всех встречных в пустошах. Я направился к нему, но он, заметив это, резко остановился. Когда до фигурки оставалось шагов сто, человек снял с плеча ружье. Герда рыкнула и собралась уже бежать и откусывать ему гениталии.

– Рядом, – спокойно скомандовал я ей и тоже остановился.

– День добрый! – крикнул я человеку, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более приветливо. – Я только спросить хочу! – Я поднял руки вверх, показывая, что намерения мои самые благонадежные.

Человек, рассматривая меня, ничего не ответил. Я сделал несколько шагов навстречу. Он крикнул:

– Стой! Ближе нельзя. Буду стрелять.

– Скажите, пожалуйста, далеко ли до Фермы? – спросил я.

– Сорокет кэмэ. По трассе, – глухо буркнул он.

– Извините, пожалуйста, может, у вас найдется чего пожевать? Очень есть хочется, а по дороге ничего и нет.

– Так не делается, – спокойно ответил встречный.

– Я хорошо заплачу! Бутерброда бы какого. Или колбасы. Хоть что-нибудь. Живот ноет, аж кишки в бантики завязываются.

Человек постоял с минуту, уставившись на меня, и снова произнес:

– Так не делается. Видишь человека – забирай на несколько шагов правее, и он делает то же самое. Иначе можно стрелять. Так не делается.

– Помираем с голодухи с собакой, – решил я прикрыться ее величеством.

– Свиной стейк. Целый хлебец и кусок сала размером с камень-кресало. Десять цинков, – предложил он. Цена была космической, но что сделаешь. – Я положу мясо на землю и отойду на сто метров. Ты забери и положи цинк. Если обманешь, буду стрелять!

– Договорились! – чуть не захлопал я в ладоши.

Пока мы танцевали этот танец купли-продажи, я понял, что человек был шахтером: на это недвусмысленно указывали не только его манеры, но и М-16 с подствольным гранатометом. Если бы он был бандитом, мог бы легко срезать меня очередью из своего пристрелянного ствола. Но у шахтеров свой кодекс. Мы уважительно разошлись, я свернул к леску в чащобу, наломал ельника, развернул пластиковый пакет и нашел там толстенную, щедро посоленную и как следует пропеченную свиную полендвицу. Про то, как я ел ее, обжаренную на двух веточках до хрустящей корочки, люди Земли когда-нибудь сложат эпическую поэму. В нем найдется место и для привкуса дымка, и хруста крупных кусочков морской соли на зубах, и Герде, которая смотрела на меня, как жена Бога, должно быть, смотрела на Бога, когда он создавал этот мир. Конечно, нашелся маленький кусочек и для нее. Глотая его, она жмурилась от наслаждения.

Как всегда после горячей еды, настроение резко пошло в гору, а желание куда-то идти упало до нуля. Я еле-еле лениво переставлял ноги, и следующие сорок километров в голове крутились разные – самые изобретательные – варианты привлечения некрупных четырехлапых созданий с хвостом для перемещения сильно наевшего человеческого тела. Герда мое настроение чувствовала и потому держалась немного поодаль. И только разлитая по ногам и рукам лень не позволила мне предметно заняться ее запряжкой.

Ближе к Ферме встречные стали попадаться чаще. Я больше не чудачил и, увидев фигурку, дисциплинированно забирал в сторону, чтобы не провоцировать стычку.

Ферма выскользнула из-за поворота без предупреждения: стоящая прямо у дороги, она задней стороной врастала в лес. Над хозяйственными постройками доминировал тяжелый кирпичный форт, построенный в варварском романском стиле, распространенном в девяностые годы прошлого столетия.

Округлая башня с окошками-бойницами, в каждом горит свет, – признак богатства хозяев. Территория вокруг освещена желтоватыми фонарями, не похожими ни на люминофор, ни на светодиод, я никогда не видел такого источника света. У дома я заметил силуэт всадника – на коне он держался настолько уверенно, что напоминал кентавра. Что интересно, за ближними к лесу строениями не было ни капитального забора, ни какой-либо символической оградки. Очевидно, здешний хозяин был настолько авторитетен, что никто даже и думать не мог о том, чтобы проникнуть на его территорию и что-нибудь украсть. Тут не боялись ни невров, ни бандитов. Подойдя ближе, я понял, что когда-то этот дом был чем-то вроде придорожной харчевни с мотелем. Хлева и конюшни, сколоченные из бревен и досок, появились позже. Я взял Герду за ошейник, поправил рюкзак и двустволку на спине и направился к небольшому загончику рядом со входом в один из хлевов. На обструганной сосне, будто на перилах, сидел грузный лысый мужчина в расстегнутой кацавейке, под которой виднелась тельняшка. Время от времени у лица мужчины загоралась красная точка, и его фигуру окутывало облако тумана. Еще тут сильно пахло. Чем-то из прошлого. В том мире, который уже погиб, запах встречался так же часто, как и дешевое виски Teacher’s. Однако здесь и сейчас этот запах исчез.

Лысый лениво поднял руку к губам, а потом убрал от лица сигарету. Сбил пепел. Снова затянулся. Он курил табак. Сигарета была белая, с желтым фильтром. Эта старинная забава стоила, может, весь тот цинк, который у меня был с собой. В Грушевке окурки продавались сначала ведрами, потом поштучно, а потом – чуть ли не по миллиметрам от фильтра. А потом они пропали совсем.

– Доброй ночи, – сказал я, подходя. – Не так часто встретишь человека с таким дорогостоящим хобби.

Лысый уставился на Герду, а потом уже поднял голову на меня, видимо, не понимая, о чем я вообще. Я кивнул на огонек в его руке.

– А. Ты про это… – Он затянулся. – Нет ничего лучше на свете, чем первый глоток табачного дыма. Люблю всосать дымку, как только проснусь. Даже еще до кофе.

Мне стало ясно, что этот человек пьет кофе, и, может быть, даже после каждого пробуждения.

– Хочешь? – Он вытащил из брюк полную пачку «Кэмэла» и протянул мне.

Никогда раньше я не отказывался от настолько дорогого предложения.

– Поздновато вы просыпаетесь. – Я сбросил рюкзак на землю и присел рядом на оградку загона. – Я успел сорок километров проковылять.

– Рассинхрон, – усмехнулся лысый. – Идешь, видимо, издалека. У нас утро. Тут только петухи закукарекали.

– Я из Грушевки, – кивнул я. – У нас уже вечерело бы. Хотя кто его знает, часов у меня нет, в пути спал без будильника.

Лысый продолжал рассматривать Герду. Она почувствовала его интерес и прижалась к моей ноге: мол, девушка занята, ничего не получится.

– У тебя тоже хобби кучерявое. Кобель или сука?

– Девочка, – деликатно обозначил я пол подруги.

– Как зовут?

– Герда.

Мужчина прищурился и глубоко затянулся.

– Продашь? – спросил он, выдыхая дым.

– Нет, что вы!

– А если много предложу? – Он снова вобрал в легкие дым.

– Так собаку продать нельзя, – мне казалось, что я объясняю очевидное. – Она предана хозяину. И не сможет ни с кем другим жить.

– Я еще малым мечтал. – Лысый вкрутил сигарету в полную пепельницу, укрепленную на перилах. Видимо, любил он тут курнуть. – И сначала родители не разрешали. Они кошатниками были. А потом судьба так сложилась. Долго отсутствовал на воле. Держал дорогу ровно. Меня жали, я жал. Не мог позволить себе еще и собак завести. А сейчас их съели всех. А кого не съели – те сами едят, на людей бросаются. Жеребца вот нашел, а собак не осталось. Приносили мне волчат – они к людям не идут. Пес нужен. Нормальный домашний пес.

Желтый фонарь в углу загона хорошо освещал лицо лысого. Нос картошкой, мясистые уши, подвижные, нервные губы. В начале разговора он жевал фильтр сигареты, потом стал покусывать нижнюю губу. Интересно, что при таком беспокойном рте глаза его смотрели тяжело, будто вжимая собеседника в землю. Он был похож на злого Будду, этот мужик.

Я присмотрелся к необычному фонарю: источником света в нем служил неровный прозрачный камень размером с кулак, прикрученный проволокой к деревянной распорке. Камень был бугристый, в нем виднелись более яркие и более темные ядра, прожилки, рыжеватые и золотистые слои. Его сияние было относительно ровным, похожим на фосфорное, но значительно более ярким. При таком освещении можно было бы читать.

– Никогда не видел такой большой? – спросил лысый.

– Я первый раз с чем-то подобным сталкиваюсь. Что это?

– Слезы Гелиад. – Лысый достал из кармана крохотную термокружку для эспрессо, открутил крышку – внутри горело несколько угольков. Он прикурил от них сигарету и убрал свою «зажигалку». – Слезы Гелиад, – повторил он снова, с каким-то сарказмом в голосе. – А вообще – просто янтарь.

– А почему он светится?

– Потому что, как говорят дилеры, он добыт в реке Эридан. Балтийский янтарь не светится, мы с братьями проверяли. Только тот, который из Эридана. Потому что только он «слезы Гелиад». – Лысый говорил без энтузиазма и довольно путано. – Эридан – обычная речка, идет за Городом Света. Широкая. Я не помню, как она раньше называлась. Днепр? Или, может, Припять? А может, Двина? Кому это сейчас интересно? Сейчас ее называют «небесным течением». «Небесным». – Лысый хмыкнул. – Думаю, это для того, чтобы задрать цены на янтарь выше облаков. Но янтарные дилеры говорят, ее так назвали за то, что янтарь в толще воды начал светиться. И началось это совсем недавно. Получается, до вашей Грушевки эти новости не дошли… Так вот, тогда люди подумали, что в реке звезды отражаются.

Я посмотрел в затянутую серебристо-черными облаками высоту.

– А как звезды, которых не видно в небе, могут отражаться в реке?

– Это ты у янтарных дилеров спроси, – хмык-нул лысый. – Только когда будешь торговаться, убедись, что берешь фарт, а не лажу. Нам тут недавно продали камешек, а в нем внутри желтая диодная лампочка спрятана была. Так запарились потом за этим фраером бегать, чтобы ему эту лампочку запихнуть в…

– А вы не знаете, как мне найти брата Егория? – перебил я лысого, чтобы не слушать, куда именно был запихнут фальшивый янтарь.

Лысый опять глубоко затянулся, и я обратил внимание, что на одном из перстней, вытатуированных на его пальцах, изображена небольшая корона.

– Так это я и есть, – усмехнулся он.

– Меня к вам Царь Горы направил. – Я соскочил с перекладины и расстегнул рюкзак, чтобы достать оттуда подарок.

– А, Сашка! – Лысый махнул рукой – мол, какой он там Царь, так, пупс в песочнице.

Я протянул брату Егорию нож в кожаных ножнах и снова примостился рядом на жердочке.

Лысый нахмурился, расстегнул ножны, оголил клинок, внимательно его рассмотрел. Тут, рядом с огромным домом лысого, серая шершавая сталь выглядела особенно неказисто. На лице хозяина Фермы отразилось – нет, не разочарование, а сосредоточенность. Он вертел в руках охотничий нож и так и этак.

– И что это значит? – наконец спросил брат Егорий. – Как это понимать? Сашка, может, на словах что передавал?

– Я думаю, это что-то вроде привета. Такое «намасте, амиго»! Подтверждение, что он вас уважает. «В знак глубокого уважения», он сказал. Он просто попросил меня зайти на Ферму и отдать этот подарок брату Егорию.

Взгляд лысого остановился на собаке. Герда еще сильнее прижалась к моей ноге, пытаясь слиться с темнотой и не отсвечивать.

– А, понял, – сказал брат Егорий наконец. Он небрежно кинул ножик себе в карман. – Ну, тогда в качестве ответной услуги приглашаю тебя сегодня у нас переночевать. С нас – угощение и, если захотите, конная прогулка в страну туманов.

Я не слышал, что он говорит. Мой взгляд впился в глину под нашими ногами. Глина внутри загончика, на ограде которого мы сидели, была вся покрыта отлично различимыми следками – раздваивающиеся, остренькие сверху и скругленные снизу.

– Что такое? Черта увидел? – Лысый нахмурился. – Что с тобой?

– Там у вас следы. Что это за следы? Вы что, козлоногих тут выращиваете? – Мне очень захотелось снять с плеча ружье и просто держать его в руках, на всякий случай. Но это было бессмысленно.

Брат Егорий посмотрел на следы на земле и пощелкал пальцами перед моими глазами:

– Какие козлоногие? Ты тронулся? Свинья тут ходила. А там вот, – он показал на вход, – хлев. Мы свиней выпускаем на воле попастись. Ты свинью-то хоть видел, парень?

Свиней?! Да, в его словах был резон. Но кроме свиней я видел еще и порезанных людей. Место, где они погибли, было все истоптано именно такими следами. Вытянутыми, как ушки Герды, когда она внимательно во что-то вслушивается.

– Прошу прощения, но мне нужно идти, – сказал я и соскочил с перекладины. Подсел под лямки рюкзака, встал, опираясь на оградку.

– Сам не хочешь отдохнуть – пожалей собаку. Сучке надо поесть, загонишь – умрет.

– Ничего, она у меня натренированная. Нам бы дойти до корчмы «У Лейбы», кажется. Тут же у вас еще утро. Петухи только пропели, вы сказали. Спать днем вредно для шерсти. Блестеть перестает.

Я осматривался, пытаясь понять, с какой стороны подошел и куда двигаться дальше. Взгляд брата Егория стал еще более тяжелым, подвижные губы сжались, будто он готовился вот-вот принять какое-то нечеловечное решение. Но потом хозяин Фермы посмотрел на Гердочку, которой передалось мое волнение, и в его голову явно заскочила другая мысль. Черты лица немного разгладились.

– Корчма Лейбы стоит у дороги, высокий забор с факелами, мимо не пройдешь. К ней все тропы идут. Километров тридцать до нее.

– Прощайте! – Я сделал несколько шагов назад, лицом к нему, держа руку на прикладе. Но лысый вел себя мирно. Достал еще сигарету.

– Береги сучку, – посоветовал он мне. И, глядя в сторону, добавил: – Даже поесть не купил. Так, бедный, спешит куда-то.

Отойдя на расстояние прицельного выстрела, я повернулся к дороге и быстро зашагал вдоль нее. Нужно было отыскать поворот на бывшее гомельское направление, про которое говорил Царь Горы. Вскоре дорога действительно разветвилась. На перекрестке стоял надмогильный памятник, клееная гранитная крошка, на ней надпись золотом:

Жирнюк Михаил Афанасьевич

1960–2019

Пока сердца стучат любовью

Мы, вместе с мамой и свекровью,

Случим память с заботой нежной

И принесем цветы все, нежно

Деду – от женщин Жирнюков

Памятник был вырван из могильной плиты вместе с куском бетона. Поверх эпитафии Михаилу Афанасьевичу белым баллончиком чья-то рука цинично вывела:

Насамоны – прямо.

Поселок Сладостей – налево.

Ферма – сзади.

Левая дорога была шире, четыре полосы, хороший асфальт. Та, что шла прямо, представляла собой давно не ремонтированную двухполоску. Я выключил фонарь, нашел тропу в ста метрах правее от направления на Слодыч и поковылял по ней. Тридцать километров. Почти день ходу при моей не самой высокой скорости. В животе ощутимо урчало – съеденная свинина давно уже превратилась в чистую энергию, оставшуюся далеко за плечами. Переход будет непростым.

Шел и думал про следы. Не знаю, как выглядят эти козлоногие и насколько кабаны, которые теоретически могли потоптаться на месте убийства, отличаются от домашних свиней, которых в лесу быть не могло. Но следы на Ферме не просто напоминали те следы. Они были абсолютно идентичными.

Я снял с плеча двустволку, достал из рюкзака патроны, два засадил в стволы. Цилиндрики вошли с приятным звуком, будто кто-то подул в горлышко бутылки, по два патрона кинул в правый и левый карманы пальто. Поставил ружье на предохранитель и двинулся вперед, пытаясь при ходьбе издавать как можно меньше шума.

Идти становилось все труднее: мне показалось, что вокруг немного потеплело. Время от времени попадались черные пятна луж, тронутые ледком по краям и незатянутые в центре. Местами черная вода поблескивала на дне особенно глубоких следов. Голове стало жарко в заячьей шапке – надо будет искать замену.

Мучило беспокойство, все время казалось, что за нами кто-то крадется. Я отошел еще на сто метров вправо от основной тропы и стал пробираться по нетронутому насту. Герда всей своей фигурой, от ушей до хвоста, выражала глобальное сомнение. Может, она и согласна была перестраховаться после встречи со слишком настырным лысым кавалером, но подметать подлесок брюхом она не нанималась.

Все мысли окончательно растаяли, вытесненные лютой усталостью. Остались только рефлексы и мышечные реакции. Основной из которых была боль. Мы сделали три привала, на последнем Герда съела жестяночку корма. У нас оставалось еще пять собачьих перекусов, значит, в Поселке Сладостей нужно будет основательно пополнить припасы. Когда есть хотелось невыносимо, я подбирал и рассасывал льдинку. Голова кружилась, будто под стробоскопом на дискотеке. Время от времени я прищуривался и видел все время одно и то же – белый снег, ветви и корни деревьев, кусты, через которые можно было продраться, заросли, которые нужно было обходить, снова белый снег, ветви и корни деревьев.

А главное, черт-те что произошло с направлением движения. После долгого перехода вслепую по темноватому ельнику я свернул налево и попробовал нащупать дорогу или хотя бы ту хорошо протоптанную основную тропу. Но встретились мне только волчьи следы и разорванная на мелкие ошметки галка. Дороги не было там, где мы ее оставили. Успокоив себя тем, что иногда шоссе делает многокилометровые изгибы, я продолжал идти прямо (или туда, где, как мне казалось, находится это «прямо»). И вскоре наткнулся на асфальтовую дорогу по правую сторону. Я попытался состыковать в уме, как дорога могла перескочить через нас и найтись с другой стороны относительно нас, но не справился с этим. Вообще я слишком устал, чтобы делать адекватные выводы. Мне только нужно было дойти. До этой. Хреновой. Корчмы. Упасть там на кровать. И выключиться часов на сорок. А потом съесть полтеленка.

Разозленный на пропавшую дорогу, на собаку, всем своим видом показывавшую, что в Букингемском дворце уже давно почивают, на сбивавшую с панталыка ночь, на себя, на фермера, я вышел на середину асфальта и поковылял по разметке. Я был готов встретиться с козлоногими, свинорогими, жаборотыми, котохвостыми, чертом лысым – только бы мне после этого дали прилечь. Но навстречу не попадалось ни козлоногих, ни корчмоподобных. Сознание начало как-то моргать – яркая вспышка, и я задаюсь вопросом, как могла четырехполосная дорога превратиться в заброшенное двухполосное абы что. Потом мысли терялись в каком-то сумраке – шаги, тишина, боль в мышцах. Снова вспышка и свербящая тревога: почему я не видел прохожих, после того как сошел с тропы? Может ли быть направление на Поселок Сладостей настолько безлюдным? Потом – темнота, шаги, движения, дыхание. Гердочка жалостливо поскуливает – «сэр, мне бы уже на массаж и прилечь». Снова сознание и странное понимание, что я лежу на спине на сухом поваленном дереве. И, кажется, на какое-то время провалился тут в сон.

Это включило голову. Не найду постель – засну на земле. Причем засну уже совсем скоро. А воспаление легких – не самый приятный спутник в долгом путешествии.

Я увидел стоящие рядом с асфальтовой дорогой покореженные и проржавевшие жестяные навесы. Похоже, деревенские тут когда-то продавали заезжим боярам из столицы рыбу, ягоды и грибочки. Значит, где-то они, эти деревенские, должны были жить. Потоптался по близлежащему подлеску – никаких прогалин, просек или дорожек. Прошел чуть дальше вперед – там с одной стороны деревья расступались, оголяя черное русло речушки. Я прошелся вдоль нее – сначала в одну сторону, потом в другую. Что интересно, вода не замерзла, ледком были тронуты только косы у берегов.

Прошел через хлипкий мостик – хорошая примета, потому как в безлюдных местах мостов не делают. Обошел холмик и увидел побеленные инеем шиферные крыши.

– Ура, товарищи! – подбодрил я Герду, чья морда представляла собой нечто среднее между фотографией Махатмы Ганди после голодовки и наброском портрета «Первая в мире собака-аскет».

Пьяной походкой прошелся по жесткому подтаявшему снегу и уткнулся в занесенную проселочную дорогу, которая змейкой бежала к хатам. Деревня стояла настолько далеко от маршрутов наших современников, что тут даже сохранился оригинальный дорожный указатель. На котором значилось название «Габляны» – ни следов пуль, ни матерных приписок поверху.

Я пошел по улице, выбирая для себя и ее величества дом поприличнее. Удивительное зрелище: эту деревню забросили еще до того, как люди перестали ждать рассветов. Снег был нетронутым – ни одного следка. Если бы хозяева покидали ее во тьме, они бы оставили следы на вечности белой простыни, которая никогда не растает. К тому же ставни на окнах были стыдливо прикрыты, может быть, для того, чтобы солнце не выжигало занавески и любопытные не высматривали оставленные в доме ценности (банки из-под варенья и радиоточку «Маяк»).

Скорее всего, Габляны пали жертвой великого переселения, которое пришлось на тот момент, когда все продававшие заезжим боярам рыбу, ягоды и грибочки деревенские жители решили сами стать столичными боярами.

Я попробовал сунуться в небольшой каменный дворец рядом с дорогой – капитальные металлические двери были заперты на такой же капитальный внутренний замок. Следующее жилье было более скромным – обложенный кирпичом деревянный дом, треснутое и замазанное пластилином стекло в окне, голубая дверь из ноздреватых досок. Хотя тут и имелся тяжелый замок, он был навесным.

– Приехали! – сказал я собаке устало, снял ружье и в три удара прикладом снес замок.

Потянул на себя дверь – она, скрипя, провисла на петлях. Включил налобный фонарь.

– Добро пожаловать! – Я сделал приглашающий жест, пропуская Герду внутрь.

Она, не веря, что издевательский марш-бросок на сегодня закончился, задрав хвост, побежала в темноту. Сени от жилых комнат отделяла занавеска от мух – свидетельство того, что хозяева ушли из дома летом. Собака проскользнула под ткань, сделал шаг в сумрак, и вдруг что-то звонко лязгнуло, и Герда пронзительно заскулила.

Подняв оружие, я вбежал в комнату, и первое, что увидел, были полные обиды глаза собаки. Я не знаю, о ком она думала хуже – о тех нелюдях, что, навсегда покидая дом, оставили у дверей медвежий капкан, или обо мне, приказавшем бежать туда, где скрывалась опасность.

Герда подпрыгивала на трех лапах и скулила, передняя правая была зажата в ловушке, прикрепленной цепью к холодильнику. На пол падали капли крови. Добрые люди хорошо срежиссировали свое гостеприимство – искалеченная жертва не могла просто выбежать из дома, она была прикована внутри.

Я бросился помогать, разжал скобы, которые, для особой эффективности, были снабжены заостренными зубцами, осмотрел лапу Герды. Кость перебита, стопа безвольно свисает на мышцах и коже. Кровь лилась из раны, пробитой скобами. Я выхватил из рюкзака рубашку, оторвал от нее узкую ленту и перемотал лапу ниже локтя, чтобы остановить кровь. Выбежал во двор, отсек от росшей рядом с домом груши сухую ветку и сделал из нее две шины, между которыми зажал ступню.

Герда все это время скулила. Как только я прикасался к раненой лапе, она пыталась мягко ее прижать к себе. Из глаз собаки бежали слезы. Руки у меня дрожали, я повторял: «Потерпи, девочка моя, потерпи! Так надо, это поможет!» Правда, в свои слова я и сам не очень верил.

Только-только забрав ее щенком из питомника, мы как ответственные собачники решили послушать по яблочнику отличный цикл лекций о первой помощи четвероногим в критических ситуациях. Представительный доктор с подкрученными усами в запоминающейся, как тогда казалось, манере рассказывал, что и в какой последовательности делать, если питомца сбила машина, если он отравился бытовой химией или получил раны в драке с другой собакой. Была там и лекция о попадании в капкан.

Я пытался вспомнить хотя бы несколько медицинских советов, но единственное, что мог восстановить в памяти, – это шрифт, которым были набраны ключевые слова, возникавшие вслед за тем, как их произносил доктор, и его модные, уложенные лаком усики. Медиа научили нас в случае чего бежать и спрашивать Google. Или искать такого модного консультанта. Они уничтожили саму способность запоминать, превратив знание в один из подвидов шоу-бизнеса. О, как же я жалел, что не прочитал про первую помощь собакам какую-нибудь книгу!

Бинтов в заброшенном доме не оказалось. И тем более спирта. Распотрошив шкаф любителей капканов, я нашел там тонкое хлопковое платье, подходящее для перевязки. Выдрал из одеяла кусок, полил его виски, приложил к ране, чтобы обеззаразить ее, сделал тугую перевязку поверх шины. Отнес Герду на диван, сел рядом и гладил по ушам и загривку, пока она не перестала скулить и, засыпая, не начала дышать ровно.

Я не заметил, как сам провалился в сон. Я продолжал гладить ее и сквозь дремоту, окутывая состраданием. Во сне мне казалось, что это меня заботливо гладит по голове большая пушистая лапа и от ее прикосновений становится спокойно и хорошо. Может быть, из-за этого я и плакал.

Раздел четвертый

Хорошая новость состояла в том, что перевязка остановила кровотечение. На материи проступило небольшое пятнышко, за время нашего сна оно не увеличилось. Еще одна хорошая новость – проснувшись, Герда выглядела бодрой, хотя от кошачьих харчей отказалась. Про плохие новости можно не говорить – и так все понятно. Нам очень нужны были антибиотики. А поэтому оставаться в доме нельзя было – если где-то в округе еще остается неразграбленная аптека, надо ковылять к ней на своих двоих.

Каблуки стучали по панели,

Мазала помадою уста…

При свете фонарика я на прощание обошел эту негостеприимную хату. Среди вываленной из шкафа одежды нашел рыбацкую шапку, связанную простой вязкой из шерсти. Джек Николсон в «Пролетая над гнездом кукушки». Надеюсь, она принадлежала не тому, кто оставил у двери капкан, способный и человека инвалидом сделать. Натянул на уши – достаточно тепло, при этом не тяжело голове, ничего не лезет в глаза, сужая угол обзора, не мешает слуху.

Положил замусоленную, растрепанную, пропаленную и задрипанную заячью ушанку на стол. Все это темное время она была фрагментом моей самости. Вышел из дома с чувством, что оставил там часть себя – раздолбайскую, веселую и еще не обстрелянную. Герда сразу пошла вперед, задавая скорость нашего движения. Сначала она пыталась передвигаться на трех лапах, но потом осторожно оперлась на шину и поковыляла вперед. Мы не спеша выбрались на дорогу, я попробовал взять собаку на руки, но она недовольно взвизгнула, мол, сама пойду. Характер у девушки.

Сейчас, после отдыха, я хорошо понимал, что мы свернули не на ту дорогу и двигались совсем не к Поселку Сладостей. Тут не было ни торговцев, ни шахтеров, ни других обслуживающих популярный маршрут. У тропы, ведущей к ферме, все время попадался какой-то мусор. Человек неизбежно распространяет его вокруг себя, где бы ни находился. Сейчас вокруг нас лежал нетронутый лес. Трасса 66, Полесье – Пекло.

Но в стране, на чье место теперь заступил молчаливый порядок, никогда не было обширных незаселенных территорий. Мы шли не через Сибирь и не через Монголию. Так что рано или поздно нам обязательно встретится райцентр, деревня, городок или еще какой-то населенный пункт с больницей или хотя бы медпунктом при автостанции. Задача заключается в том, чтобы разобраться в инструкциях и названиях препаратов. Или найти врача – в зависимости от того, насколько нам повезет.

Асфальт повернул, а темный лес, дорога и небо за поворотом вдруг исчезли в белесом ничто. Это было настолько непривычно, что я сорвал с плеча двустволку и включил налобник. Его свет утонул в молоке, разлитом впереди. Я подошел ближе к границе невидимости. Глаз различил крохотные искорки влаги, плавающие в луче света. Одновременно с этим я ощутил запах – прелая земля, которая дышит надеждой на весну, но уже спит или еще не проснулась. Почувствовав этот запах, я сразу вспомнил все. Туман. Белая вата называется «туман». Я не видел его с тех времен, когда в городе еще случался октябрь. Октябрь в Минске часто бывает туманным. Желтая мокрая листва в Парке Горького. Мост, беседка, здание под шпилем вырисовываются на серой акварели так, будто их неуловимыми движениями набрасывает на влажной бумаге кисть живописца.

Белая завеса спрятала Герду, я слышал ее дыхание и постукивание когтей по асфальту. Каждый четвертый следок – розовый. Повязка стала подтекать. Далеко уйти не получится.

Какими же глупыми мы были посреди той октябрьской красоты! На какие неважные мелочи обращали внимание! Нас расстраивала чепуха, мы не замечали, не ценили и не проживали непередаваемую красоту вокруг. Шорох шин по влажной дороге, запах кофе из бумажного стаканчика, свет лиловых и оранжевых фонарей, стерегущих покой реки…

Герда вдруг остановилась и начала лаять резко, с подвизгиванием, изо всех сил. Я догнал ее. Глаза у собаки были вытаращены, морда перепуганная, пасть повернута в сторону, откуда мы шли. «Идем, хорошая моя», – я потянул ее за ошейник, думая, что Герде что-то почудилось, но она непослушно нагнула голову, поджала уши и продолжала лаять.

Я обернулся, переключил налобник на максимум, и из-за этого стена тумана приблизилась еще метра на два. Вата, неоднородные по плотности слои невидимости. Скрываясь за ними, к нам может приближаться хотя бы и батальон козлоногих – мы не увидим ничего. Мой взгляд упал на кровавые следы Герды. Стало не по себе. На каком расстоянии оголодавший хищник сумеет почувствовать запах раненной добычи? Десять километров? Нет, кажется, это из youtube-лекции про акул. А какие звери водились в белорусском лесу? Если не считать невров, которых никто не видел?

И тут я отчетливо услышал звук. Он шел откуда-то сзади и слева – там, где должна была быть опушка леса, укрытая туманом. Раздался громкий, как выстрел, хруст, как если бы на толстый сук наступила тяжелая, очень тяжелая нога.

– Успокойся, – сказал я вслух. – Акул тут быть не может, а с бурундучками мы как-нибудь справимся.

Герда продолжала надрываться – я даже не знаю, пыталась ли она меня предупредить или кого-то отпугнуть. Послышался шорох – кто-то пытался осторожно продраться сквозь густые придорожные заросли. Окруженная со всех сторон лесом дорога служила неплохим звуковым тоннелем, в котором, будто в соборе Святого Петра, на большом расстоянии можно было разобрать даже шепот. И снова шорох, по-кошачьи деликатный. Именно эта осторожность охотника, изо всех сил старающегося не спугнуть жертву, и вызывала наибольшую тревогу.

– Намасте, амиго! – крикнул я как можно громче. – Буэнос ночес, мать твою за ногу! Мы тебя слышим! Если не хочешь получить дозу картечи, мяукни, кто ты есть! Иначе стрелять буду!

В тишине прозвучало несколько осторожных шагов. Я снял рюкзак, поставил его перед собой, присел за ним, положив ружье на его клапан. Чудовище может быть вооружено, пулю рюкзак не остановит, а вот некрупную дробь, может, и не пропустит. Снял ружье с предохранителя.

Герда продолжала надсадно лаять, мордой водила по сторонам, отслеживая опасность. Она чувствовала движения лучше меня, помогая понять, где находится существо.

Однако, направляя луч фонаря на Герду, я уже не мог контролировать то, что происходило вокруг. Подтянув к себе собаку, я вперился в туман. Наш таинственный гость затаился. Даже Герда перестала лаять и теперь вслушивалась в звуки. Услышит что-то – гавкнет несколько раз, а потом выставит уши и слушает дальше. И мы, и наш неведомый противник замерли, пытаясь перехитрить друг друга. Я вглядывался в белесую муть, надеясь его различить, а моя потенциальная мишень выбирала лучший момент для нападения. И вдруг, громко фыркнув, существо пустилось в галоп. Герда предупредила меня лаем, но в этом не было необходимости: я не просто слышал топот, я чувствовал его по вибрации земли. Существо издавало рык, больше всего напоминавший волчий. Но волки не живут в одиночку и обычно охотятся стаями.

Из тумана вылетел огроменный черный силуэт. По размерам существо могло сойти за коня – так, во всяком случае, мне показалось при первой стычке. Будто облитое маслом тело тоже напоминало лошадиное. Но в пасти виднелись ощеренные клыки, с которых текла слюна. Вынырнув из белесого марева, монстр на долю секунды оказался в свете моего налобника. Он даже не изменил скорости и просто пронесся мимо нас, оставляя пробелы в космах влажной завесы. Я нажал на оба спуска через мгновение после того, как фигура исчезла за нашими спинами. Слишком поздно.

Почему чудовище решило не атаковать? Что его смутило? Рюкзак, скрывавший мое горло, мешая до него добраться? Понять это было сейчас важнее, чем пытаться гадать, что за лихо такое на нас налетело. Что не волк – это точно. Волку, чтобы приобрести подобную внешность, нужно было пожить в Чернобыльском реакторе, заболеть лучевой болезнью, утратить всю шерсть и поменять заостренную волчью пасть на какую-то тупорылую, почти тигриную морду.

– За мной! Меняем дислокацию! – Герда не слушалась, лая вслед монстру, и я потянул ее за ошейник, усадив рядом с рюкзаком. Выщелкнул горячие гильзы, втиснул в стволы вынутые из кармана патроны.

Повисла тишина, и я даже успел убедить себя в том, что хищник передумал на нас нападать, но вот снова послышался топот. Существо возникло из подсвеченного пятна тумана ровно на миг, необходимый, чтобы моргнуть. Я проводил его стволами ружья, но не успел повернуть голову с налобным источником света. Одно движение – и монстр исчез в темноте. Я автоматически выстрелил, зная, что шансов попасть у меня нет.

На этот раз я успел разглядеть мертвые глаза существа. Красные, внимательные, они не выражали абсолютно ничего. Такие глаза бывают у сторожевых собак, живущих у злобных хозяев. Шевельнулось узнавание: я уже видел когда-то эти острые ушки и квадратную, как у мессершмитта, морду. Может, не таких размеров, но все же. Зверь был из нашего, объяснимого мира. И это давало надежду на то, что от него можно защититься. Я понял и его тактику. Подбираясь скачками все ближе, он изучал наше убежище. Следующий раз может оказаться смертельным.

Мы снова присели за рюкзаком, надрывавшуюся лаем Герду пришлось притягивать силой. Я зарядил ружье и, чтобы не повторить ошибку, сорвал налобник с головы и прикрепил к правой руке. Теперь луч света бил ровно в том направлении, куда я направлял двустволку. Вдох, выдох, топот, скрежет когтей по асфальту. И снова черный силуэт – я дал ему приблизиться и только тогда нажал на спусковой крючок. Бабахнуло – первый, второй раз, расстояние было небольшое, я не мог понять, отчего не попал, даже успел подумать, не холостые ли патроны. Но ведь картечь выбила искры из асфальта?.. Нет, я просто стрелок поганый. Раскрыл патронник, вытянул горячие пластиковые цилиндрики, полез в карман и похолодел. И в правом, и в левом кармане было пусто.

Дрожащими пальцами расстегнул молнию, нащупал картонную коробку, разодрал ее, и тут в который раз услышал приближающийся топот. Чудовище двигалось прямо на нас, как вдруг луч фонаря ударил ему в глаза. Оно рыкнуло, отскочило в сторону, замотало головищей. Как всякое ночное создание, зрение оно имело приспособленное для охоты в полной темноте леса. Налобник ослеплял. Задержка дала мне три секунды на то, чтобы вставить патроны и защелкнуть стволы. Когда монстр снова понесся прямо на нас – уже не для того, чтобы разведывать, а для того, чтобы рвать зубами, я сделал медленный выдох и плавно нажал на спусковые крючки. Произошло это в тот момент, когда грудина нашего агрессивного товарища уже почти уперлась в ружейные стволы. Я был готов к тому, что выстрел и теперь не произведет никакого эффекта и в следующее мгновение ощеренные зубы вырвут кусок мяса из моего плеча.

Но нет, нападающий будто наткнулся на невидимую стену – инерция подбросила его, перевернула через голову и рванула назад. Герда притихла. Я переломил стволы, вытряс из патронника стреляные гильзы, наклонился подобрать коробку с оставшимися патронами. Чудовище визжало и рычало в темноте перед нами. Я поднял ружье и, целясь в его сторону, сделал несколько осторожных шагов. Сначала увидел огромные задние лапы: они сучили по снегу на обочине дороги. Потом световое пятно упало на развороченную тушу, из которой выстрелами выбило внутренности. Еще через два шага – такой вот здоровенный был этот зверь – я увидел остроухую морду. Окровавленная пасть с рычанием вгрызалась в землю.

Монстр умирал, но все равно выглядел опасным. Присмотревшись к его запавшим, с красным ободком глазам, к темно-серой гладкой шкуре, я понял, что мы чуть не стали жертвами огромного одичавшего дога. Может быть, собаки тоже переживают обратную эволюцию. Пока люди грабили электростанции и убивали друг друга за батарейки и тушенку, голод превратил собаку самой покладистой и доброжелательной породы в ошалевшего убийцу.

Я посидел рядом со зверем, пока он перестал дышать. Отходить во тьму, оставляя за спиной еще живое чудовище, не хотелось. Герда лежала рядом, вытянув раненую лапу. Кровь сочилась через повязку, хотя и не сильно. Я решил как следует перебинтовать ее, когда дойдем до какого-нибудь жилья. Наконец, подняв рюкзак и опершись на двустволку, выпрямился. Стычка отобрала все силы – сейчас, когда адреналин больше не кипел в крови, я понял, насколько вымотался. Так, наверное, чувствуют себя солдаты после боя. На ходу подобрал с обочины длинную сухую палку – идти, опираясь на нее, стало легче. Туман тем временем становился все более густым, и мне стало интересно, постоянно ли он тут лежит, как над Грушевкой постоянно висит одно и то же одеяло медных облаков. Я выключил фонарь – он все равно не очень помогал – и старался не забирать в сторону, держась в берегах асфальтовой реки.

Время снова куда-то исчезло, и я ощущал его только по степени усталости и голода, которые плавно сменяли друг с друга. Есть хотелось то сильнее, чем лечь, то наоборот. И вот в этой жуткой тишине, внутри непроглядной пелены тумана, прямо над ухом вдруг раздался бодрый тенорок:

– О! Приветики!

Я сначала аж присел, потом выругался, нашаривая на лбу выключатель фонарика. Но ни выключателя, ни самого фонарика на голове не было: я забыл вернуть его туда с правого запястья. К тому времени как я, чертыхаясь, сорвал с плеча ружье, зажег фонарь, прицелился в том направлении, откуда был слышен голос, и снял предохранитель, я уже чувствовал себя идиотом. Ведь если, пока я копался, нам не причинили вреда, значит, вред причинять и не собирались. Герда смотрела на мою суету с неодобрением: было бы чего метаться, бестолочь, я бы звуковой сигнал подала!

Луч фонаря высветил худощавого, обросшего щетиной мужичка. Одет он был в сильно заношенный камуфляж, рядом с которым моя заячья шапка выглядела бы новинкой с последнего показа высокой моды. Камуфляж был не просто дырявым. Дырки в нем прикрывали заплатки, в свою очередь усеянные дырками. Вот тут-то, наверное, я и подумал, что мужичок не подсветил меня фонарем просто потому, что у него не было цинка, который можно было бы в этот фонарь вставить.

Человек в камуфляже доброжелательно улыбался. Зубы его были примерно в том же состоянии, что и его одежда.

– Приветики! Это не вы там стреляли? – Он указал рукой в том направлении, где, как ему казалось, мы с Гердой могли стрелять. В тумане направление показалось очень приблизительным.

Я утвердительно кивнул, пытаясь разобраться, чего он от нас хочет.

– А то я думаю, кто это там стреляет в лесу? И главное, стреляет и стреляет! Или патронов много, или на изюбра какого охотится. Вы там не на изюбра, случайно, охотились?

– На нас здоровенное чудовище напало, – неохотно сказал я, не опуская ствола.

– Нет, я тоже люблю охоту. Но сейчас и зверя в лесах не осталось, и дробь уже вся кончилась. Так что бьем дичь по старинке. – Он отклонил борт своего камуфляжа и с гордостью продемонстрировал обшарпанную деревянную рогатку.

– Далеко до Поселка Сладостей? – спросил я.

– До Поселка Сладостей тут как до Кракова раком.

– То есть далеко? – на всякий случай решил уточнить я, так как метафоры не понял.

– «Далеко» – это как раком до Ракова, дорогой. А как раком до Кракова – это просто ужас как далеко. Вы на старой Слуцкой дороге.

– И как нас сюда занесло? – растерянно спросил я у Герды.

– У вашей собачки нога сломалась, – выдал мужичок.

– Я знаю.

Наша коммуникация уперлась в тупик.

– Но тут недалеко есть другой населенный пункт, – широко улыбнулся он. – Насамоны называется. Могу проводить.

– А аптека там есть? Доктор? Хоть какая-нибудь медицина? – спросил я, забрасывая ружье за плечо.

– Вот вы туда придете, там и спросите. И я вас туда могу отвести. Только для этого вам нужно заплатить Грибку два цинка.

Я снял фонарик с запястья и закрепил его на голове поверх вязаной шапки.

– Грибок – это я, – уточнил мужичок.

– Хорошо, веди.

– Э, нет! Грибок работает только по предоплате. Так что, будьте добры, два цинка. А то не поведу. Или три, если хотите, чтобы по пути я травил анекдоты.

Я, недовольно покрякивая, снял рюкзак, засунул руку глубоко в его нутро, долго там рылся, будто у меня осталось буквально несколько батареек, и выдал настырному дядьке два цинка. Он запихнул их в охотничий патронташ, который носил на поясе, – в других его отделениях виднелись какие-то камешки разных размеров. Широко улыбнулся и повел нас в том же направлении, в котором мы с Гердой шли до того, как он нас окликнул.

– Вот такой огромный пес! – не смог я не поделиться пережитым, показывая рост убитого хищника на уровне своей груди.

– Причем это тока яйцы. А головешка у него еще и выше будет! – согласился Грибок. – Так, во всяком разе, говорят те Грибки, которые его видели.

– Что это за демон такой и из какого пекла он вылез?

– Ой, ну не наш, говорю вам! Все думают, что он наш, но не наш! Нам в Насамонах огурцов хватало. Зачем еще собаку держать? А вот там, за лесом, деревня была. Другая. Большая. Не такая, как Насамоны. Домов двести. В ней – председатель. Дом большой имел. Джип, кредиты на развитие сельского хозяйства имел. А хозяйство, понятное дело, в одном месте! А дом растет, на кредитах. И был у председателя в доме большой немецкий дог. Его председатель очень любил, ведь когда не любишь людей, будешь любить хотя б псину. И, когда боженька, на нас разгневавшись, небо погасил, взяли хлопцы вилы и пошли к председателю. И, значит, немножко его того. Подравняли. И жену его, и деток. Потому что думали, что это из-за председательского беспредела. И если его маленько наказать, солнце снова озолотит несжатый колос на полях. Но нет. Председатель лежит. Дом горит. А солнца нет. А главное, пес этот, дог, смог удрать. И, как другие Грибки рассказывают, он сначала тех мужиков съел, которые с вилами вышли. Потом тех, кто подговаривал выйти. А потом – вообще всех. Надо же было ему чем-то питаться. А вот не трогали бы председателя, еще и непонятно, в какой последовательности он бы их ел!

– Но я его убил!

– Мил ты мой человек, каждый, кто до Насамонов доходит, говорит, что этого бегемота убил. Он-то может, и убил! Иначе как бы дошел? Но сколько ж их тогда, догов этих? Вот мужики, Грибки, недавно с Фермы свинью по дороге вели. Говорят, вышел этот зверь. И они его просто палками в котлету превратили. Якобы. Но кто ж им поверит? Такого разве палками-то убьешь? Или из винтовки? Тут вертоплет нужен! – Грибок мечтательно закинул голову, представляя вертоплет.

Я не стал спорить с темной сельской метафизикой и решил сменить тему:

– А я вот тоже с Фермы иду.

– О, так ты под братом Егорием ходишь?

– Нет, я только познакомился. Какой-то он подозрительный. Я понимаю, что свиней выращивать – все равно что выращивать цинк. Но очень уж он богатый. Сигарету курил. Настоящую.

– Мы в его дела не лезем, – отмахнулся Грибок. – Мы тоже когда-то фермерами были. В светлые времена. А если нужно свинью купить, так у кого еще ты ее купишь?

Грибок говорил о лысом, тщательно подбирая слова, будто брат Егорий мог услышать его и не продать в следующий раз свинью в Насамоны.

– А сам ты откуда будешь? – поинтересовался Грибок.

– Из Грушевки.

– Вот тебе и на! А это где? – Он аж остановился.

– В бывшем Минске. Около Королевства Центр.

– Да иди ты! – не поверил Грибок. – Ты аж с Минска дотащился? Сюда? И как там дела? Правду говорят, что бабы мужиков для любовных утех в неволе держат?

– Так говорят. Но это только в одном полисе. Матриархат Зеленый Луг. И то не всех мужиков, а только рабов. И то не всех рабов. А только тех, что, по мнению главной матриархини, в прошлой жизни женщин не уважали.

– Вот я бы туда пошел в рабство! – Лицо у Грибка стало такое же задумчивое, как когда он рассуждал про «вертоплет», и я понял, что у человека появилась мечта.

Впереди в тумане проглянули два слабых огонька. Даже не встретив Грибка, мы с Гердой точно бы к ним вышли. Поэтому вопрос о целесообразности выдачи Грибку двух цинков встал очень остро. Наш собеседник ускорил ход – так, чтобы приблизиться к воротам первым. Еще до того, как из тумана вынырнули две сутулые фигуры охранников, он заговорил с ними.

– Приветики вам, Грибки! Грибок привел вам посетителя! Богатый и с собакой! Идет аж с Минска. Я его посреди леса нашел, он там с догом бился. Имею моральное право на свою долю с входной платы. Процентов двадцать?

– Вали отсюда, Грибок, – вяло ответила одна из фигур.

– Сколько он с тебя содрал? – спросила у меня другая фигура.

– Два цинка, – честно ответил я. – Притом что я в любом случае сюда бы вышел.

Мой спутник тем временем загадочно растворился в воздухе.

– Я из Вольной муниципалии Грушевка, – на всякий случай решил уточнить я.

– Сильно у вас там припекло, – непонятно к чему прокомментировал один из охранников.

– А ты не обращай внимания, что Грибок говорит, – посоветовал второй.

Интересно, что манера говорить и даже тембр голоса у них были почти идентичны манере и голосу одетого в камуфляж проныры.

Рядом с мужичками коптили две подожженные и воткнутые в землю палки. Древесины в лесу было достаточно, чтобы не использовать цинк для освещения. Но в поселении цинка, видимо, кот наплакал. Как написал бы автор приключенческого романа XVIII века, «одежда этих сеньоров представляла собой жалкое зрелище». Особенно тяжело было не замечать изоленту, которой к ботинкам одного из постовых была примотана подошва.

– Вход у нас стоит типа десять батареечек, – с извиняющейся интонацией сказал один.

– По-другому никак, скидок и специальных проходок у нас нет, – подхватил другой, отвечая на вопрос, который им, видимо, задавали слишком часто.

Я, недовольно покрякивая, снял рюкзак, засунул руку глубоко в его нутро, долго рылся там, изображая, будто у меня осталось буквально несколько цинков, и отсчитал десятку.

– За собаку, надеюсь, платить не надо?

– Не надо, – разрешил первый. – Там более что она у вас такая. Как бы хромая.

Пока они старательно проверяли емкость каждой принятой батарейки, я еще раз подивился тому, насколько эти двое были похожи на первого встреченного мною мужичка. Такая же неопрятная, косматая щетина. Такая же худоба. Такая же поспешность движений. Такие же остренькие лица с глазами-бусинками. Такие же синюшные губы, как будто голубики наелись.

– Все нормально! – удивленно заключил один из охранников. Похоже, не так часто к ним попадали гости, платившие без споров и полным цинком.

Он достал связку каких-то почти старинных на вид ключей и долго ковырялся в замке стальной створки ворот. Было видно, что ему нравится сам процесс отпирания, так как подчеркивает его высокий социальный статус.

Я обратил внимание на то, как необычно для нашего времени выглядит вход в населенный пункт. Стальные ворота и высокий забор коричневой гофрированной стали относились еще к той эпохе, когда люди пользовались металлическим профилем для обозначения границ своих владений. Все современные полисы вынуждены были возводить пограничные стены заново из любого бесхозного материала, который удавалось найти. Чаще всего это были огромные бетонные плиты, разобранная тротуарная плитка, но никак не металлоштакетник. Похоже, Насамоны сложились в качестве замкнутого феодального поселения еще до того, как замкнутые феодальные поселения стали основной формой государственного устройства.

Когда ворота наконец открылись, второй двойник Грибка достал из кармана жестяную кружку, зачерпнул воды из небольшой пластмассовой купели, висевшей рядом с дверью, плеснул себе в ладонь и протянул мне, скомандовав:

– Пей!

Я с сомнением посмотрел на костлявую и, как сказал бы барочный автор XVIII века, «не в явной степени отмеченную чистотой» руку.

– Пей, это ритуал. Без этого не пропустим! – настоял другой.

Я прикоснулся губами к мутноватой жиже, делая вид, что пью. Охранник скомандовал мне:

– Теперь ты вытяни руку!

Он брызнул несколько капель жидкости в кораблик моей ладони и тоже прикоснулся к ней, делая вид, что пьет.

– Теперь ты один из нас. Можешь проходить, – сказал он ритуальным тоном, который не очень подходил к его простецкому лицу, остренькому носу и глазкам-бусинкам.

– Внутри найди Тамаду. Он у нас за главного. Скорее всего, в конторе сидит, – посоветовал тот, что отпирал ворота.

Мне показалось, что за забором туман был не таким густым, хотя, возможно, восприятию мешали несколько больших костров, разложенных тут и там. Они подсвечивали влажную завесу яркими оранжевыми пятнами. Из-за них в сумраке цвета черного молока появлялась перспектива, и стена влаги уже не казалась такой непробиваемой. Костры эти, кажется, играли социальную роль – вокруг них сидели, о чем-то беседуя, люди.

Глаз сразу выхватил высоченную деревянную башню, которая, скорее всего, в прошлом служила противопожарной каланчой. Ее вершина тонула в тумане. Я пошел вдоль стены, наткнулся на добротный кирпичный дом за забором, на брошенную фуру под тентом, свернул к странноватым целлофановым шатрам, тоже упиравшимся в забор, нашел еще три больших жилых строения, из труб которых струился дымок.

Насамонам больше бы подошел статус хутора, чем деревни или полиса. Аптекой тут даже не пахло. Приблизившись к башне, я увидел у ее подножия стенд, сколоченный из досок. К стенду были прибиты большие куски грубой белой материи с текстом, накорябанным углем. Зажег налобник. Это была доска объявлений, совмещенная с выпуском последних световых новостей. Значит, на хуторе не было платежеспособного спроса на то, чтобы каждый день печатать хотя бы пару экземпляров газеты.

Я отметил, что, как только зажегся фонарик, ко мне начали подтягиваться местные – фигуры молчаливо проходили рядом со мной, внимательно всматриваясь в чужака, у которого был и фонарь, и цинк. Особенно жадными до деталей были глаза женщин. Среди любопытных были и красавицы, но у всех были остренькие носики, черничные губы и глазки-бусинки.

– Приветики! А хотите я вас в контору проведу? – предложил мужичонка, возникший рядом. – Только вам нужно будет один цинк Грибку выдать! Или полтора, если с экскурсией. Грибок – это я, – протараторил он.

У меня от Насамонов стало сильно чесаться в области мозга. Я вгляделся в просителя и удостоверился, что он очень похож на моего лесного собеседника – даже количество заплат на одежде примерно совпадало… Но это точно был не он. Этот – более молодой и нахальный.

– У вашей собачки нога поломалась, – продолжил местный житель. – Ей в тумане бродить сложновато будет.

Я покачал головой: сами разберемся как-нибудь. В трех соснах не заблудимся. Тут дюжина дворов. Я бегло просмотрел надписи на доске:

«Город Света готовится к приближению карнавала и существенно ограничивает вход в себя».

«Подземная секта искальщиков сонца на Богушевицкой линии метраполитэна в королевстве “Центр” утверждае, что натыкалась на следы водоплавательного птеродактиля, проотца всех летающих крыс».

«На корчму “У Лейбы” совершенно нападение, всех гостёв порезали, выжывшых нет. Свидетели говорят, што преступление савершили козланогия».

А следующий столбик рукописной летописи заставил меня приблизиться, читать и перечитывать очень внимательно:

«В Вольной Мунеципалии “Грушавка” случился военный поворот. С целью наведения порядка и законности цепловая инфроструктура проблемной территории перешла под контроль Комисара Внутренних и Внешних дел Народной Диктатуры Кальвария. В прицэле улучшения уровня жизни и недопущения хаоса, в Вольной Муниципалии “Грушавка” временно взведен рабовладельческий строй. Бургомистр арестован и помещен под стражу по подозрению в создании условий для ухучшения отношений между брацкими народами. Его охраной, как и охраной от нарушений камендатцкого времени занимаеться Народная Дружина под руководцтвом генерала Маньки. Руководство “Грушевкой” по запросу населения “Грушевки” осусществляет Заместитель Народной Диктатуры Кальвария. Все воставшие невольники осуждены к смертной казни».

Я уже давно не рассказывал про выражение морды моей милейшей собаки, но это лишь оттого, что мне не хотелось вас расстраивать. Потому что собаченция повесила хвост и выглядела как Карл Орлеанский во время своего заточения в Тауэре. Мне было больно на нее смотреть. Но, прочитав новость, я стал перед ней на колени, обнял ее и просидел рядом несколько минут. Два бедолаги остались без родного дома. Возвращаться нам больше некуда. Разве что в кандалы, в тюрьму для невольников.

– Сейчас найдем тебе лекарства! – пообещал я и направился к большому дому, расположенному дальше всех от входа в поселение. Отблески горевшего рядом с ним костра падали на огромный, в полтора человеческих роста, предмет, который издалека больше всего был похож на памятник банану. Через несколько шагов я уверился, что это действительно памятник: он стоял на каменном постаменте с маленькой табличной. Но героика обелиска оставалась загадочной – в тумане вырисовывался то ли лингам, то ли поставленный на попа пельмень. Глаз отметил старательно обозначенные пупырышки и загогулину наверху объекта, напоминающую свиной хвост. Это точно была не бомба, не ракета, не еще какая-нибудь холера, которую Человек частенько восхвалял во времена, когда еще занимался такой глупостью, как возведение монументов. Однако памятник был старый и точно относился к той же эпохе, что и металлопрофильная ограда вокруг Насамонов. Я направил фонарь на табличку, прикрепленную к постаменту, и прочитал оттиснутые в меди слова:

«Огурец обыкновенный. Cucumis Sativus».

Чесучка в моем мозгу сделалась невыносимой.

– Тут раньше фермочка была. Семейная, – пропел тенорок рядом с моим ухом. Я понял, что имею дело с очередным охотником мне помочь или проводить. – Мы были огуречными королями региона. Вся родня. Только Грибки. Фурами продукт гнали в Россию. Каждый был миллионером. За полцинка могу показать наши парники.

Я отвернулся и подошел ближе к большому дому за статуей. Ограда делила дом ровно пополам, так что задняя часть его находилась за стеной. И оттуда, сзади, были слышны громкие всплески, как будто кто-то плескался в воде. На «контору» дом был категорически не похож, но двери его были открыты, и я решился войти. Помещение внутри было похоже на офис, поспешно обустроенный под лобби отеля. Источником света тут был грубо сложенный камин с широким дымоходом. Дыму он давал почти столько же, сколько и тепла. За конторским столом сидел престарелый Грибок. Перед ним стояла вскрытая банка тушенки и лежало несколько листов, напоминающих лоскуты льна. На лице его застыло величественное выражение, которое выдавало человека, имеющего опыт административной работы. Он смерил нас с Гердой бухгалтерским взглядом и жестом пригласил меня сесть за стол рядом с ним.

– Беженцы? – лаконично спросил Грибок.

– Можно сказать и так. – Я снял ружье, рюкзак и присел, алчно уставившись на тушенку.

– С юга. – Он утверждал, а не интересовался.

– С севера. Идем из Грушевки.

– Из Грушевки? Сильно у вас там припекло, – повторил он реплику охранника. – Но вы оттуда первые. Что ж. Добро пожаловать! – Его лицо изобразило ту минимальную порцию приветливости, которую усталый от гостеприимства хозяин агроусадьбы выдает вам как необходимый аванс. – Я – Тамада.

– Я – Книжник. – Мы оба решили не утруждать себя объяснениями о происхождении наших имен. – В Насамонах есть доктор?

Он посмотрел на меня как на чудика.

– А аптечка? Моей собаке очень нужны антибиотики.

– Антибиотики? – переспросил он с нажимом. – Собаке? – Губы Грибка растянулись в стороны.

– Любая цена. Заплачу.

– Мил ты мой человек! У нас намедни молодая Грибчиха от ангины сгорела, потому что не было чем горло вылечить. А ты говоришь, антибиотики! Съели давно все антибиотики! Надо много цинка к ветряку отнести, чтобы антибиотики добыть.

– А что такое ветряк?

– Тут торговцы есть на заправке, – похоже, ему не хотелось нас выпроваживать, не выжав хоть какого-то количества батареек за услуги. – Если пожелаете – дайте нам денег, и мы доставим медикамент. На сколько огурцов останетесь? Двадцать? Сорок?

– Огурцов? – Это обозначение времени меня озадачило.

– Статуя при входе – полая. Хороший звук издает. Бьем утром раз, вечером – еще раз. Два огурца – бывший день. Четыре – сутки.

– Давайте я заплачу за четыре, – осторожно предложил я. – А потом доплачу, если решим у вас погостить.

– Оптом было бы дешевле, – критически заметил Тамада. – С питанием, баней и свадьбой – десять цинков.

– С баней? – не поверил я ушам.

– И со свадьбой. Оба пункта программы – обязательные.

Я решил не задавать вопросов и, недовольно покрякивая, засунул руку глубоко в нутро рюкзака, долго рылся там, делая вид, что у меня осталось буквально несколько батареек. Насамоны тянули из меня деньги, как огурец тянет сок из земли.

– Вы что-то говорили о питании? – скромно спросил я, отдавая Тамаде цинк.

Он хмуро кивнул на открытую жестянку, отодрал от материи на столе кусок, положил на него пол-ложки тушенки и закинул себе в рот.

– Что это за диво такое? – спросил я, осторожно трогая белый лист. На ощупь он был похож на влажный картон.

– Хлебец. А что, у вас в Грушевке по-другому выпекают? – удивился он.

– У нас он буханками идет. – Я отправил кусочек в рот. По вкусу хлебец также напоминал влажный картон. А вот с тушенкой зашло веселей. Правда, когда я протянул небольшой кусочек мяса Герде (она не взяла), хозяин нахмурился. Этим людям не хватало пищи, лекарств, всего. И даже продавая услугу за огромные деньги, они все равно жадничали. Я успел съесть всего три ложки тушенки, когда Тамада спешно протянул мне огарок свечи, ключ с бирочкой и распорядился:

– Ваш номер – на втором этаже справа. Как устроитесь, отправляйтесь в баню. Собаке в баню нельзя. Там гигиена. Сейчас у нас утро, только пробил первый звон. Свадьба начинается ночью, после второго звона. Поэтому у вас будет свободное время.

– Снова утро? – не выдержал я. – С моего утра уже много времени прошло.

– У нас с Фермой двенадцать часов разница, мы проверяли с одним братом, который где-то добыл хронограф. Была идея синхронизироваться, но мы не договорились, кто будет под кого. Нас больше, они богаче. Вот и не договорились.

У меня возникло ощущение, что Тамада сейчас накроет свой тканевый хлебец руками, спрячет тушенку в карман, чтобы показать, что претендовать на большее количество пищи было бы с моей стороны неправильно. Поэтому мы с Гердой направились по деревянной лестнице вверх. В номере было очень тепло, у дверей стояло ведро с колодезной водой, постель заправлена белоснежным бельем.

Я зажег все свечи, которые нашел в комнате, заменил цинк в фонаре и при такой иллюминации осторожно развернул перевязку на лапе Герды. Шерсть вокруг раны изменила цвет, стала светлее. Перебитое место сильно распухло и горело. Как только я снял повязки и взял в руку ступню, собака жалобно заскулила. Лапа повисла, из раны показался гной. Ласково приговаривая, я сцедил желтоватое вещество, промыл лапу водой и обработал тампоном, спрыснутым виски. Внутри, под кожей, хрустела раздробленная в крошку кость. Что с этим делать – непонятно. Даже если бы у нас были антибиотики, нужна была операция. И рентген. И гипс. Я сделал новую перевязку и осторожно положил Герду на одеяло. Потом достал карту Кочегара и стал внимательно изучать обозначения.

Моя оптика изменилась: глаз уже не обращал внимания на напечатанные топонимы, замечая только рисунки и подписи Шахтера. Фантастический мир «Гомелей», «Могилевов», «Слуцков» не имел ничего общего с путями, по которым мне предстояло идти. Я сразу же узнал трапецию Горы, проскользил взглядом по линии под ней и наткнулся на маленькую точку «Насамоны». Хуторок находился в огромной, проходящей через всю карту «Области туманов». Нужное мне направление на юго-восток от теперешнего местонахождения упиралось в огромное поселение под названием Город Света. Рядом с ним и правда текла широченная река, переименованная Шахтером, который написал поверх старого названия «Эридан».

Путь к Городу Света начинался ниже области туманов, рядом с поворотом на него торчал значок «Мерседеса» на палочке. Дальше рядом с дорогой высился огромный штырь, от которого в разные стороны клином расходились лучи. «Оракул» – гласила надпись рядом. За Оракулом направление было подчеркнуто двумя линиями, по которым шел частый вертикальный заборчик. Отсутствие подписи не позволяло понять, что имел в виду разведчик, рисуя эту ограду.

Уже пройденный отрезок от Грушевки до Насамонов был довольно большим. Если мы смогли пробиться так далеко без компаса, может, когда-нибудь дойдем и до финальной точки нашего путешествия. Которая находилась настолько далеко, что при существующем масштабе карты ее пришлось бы искать где-то не только вне стен моей комнаты, но и за забором Насамонов.

Но если не начнешь идти – не достигнешь цели, не начнешь искать – не найдешь. Если не можешь чего-то дождаться, надо пытаться к этому прийти.

Раздел пятый

«Эти страны отделяют высокие, недоступные горы, и никто их еще не переходил. По словам лысых, на горах обитают, хотя я этому не верю, козлоногие люди, а за этими горами – другие люди, которые спят шесть месяцев в году. Этому-то я уж вовсе не верю» (Книга IV. Мельпомена. 25).

«Об упомянутых перьях, которыми, по словам скифов, наполнен воздух, и оттого, дескать, нельзя ни видеть вдаль, ни пройти, я держусь такого мнения. К северу от Скифской земли постоянные снегопады, летом, конечно, меньше, чем зимой. Таким образом, всякий, кто видел подобные хлопья снега, поймет меня; ведь снежные хлопья похожи на перья, и из-за столь суровой зимы северные области этой части света необитаемы. Итак, я полагаю, что скифы и их соседи, образно говоря, называют снежные хлопья перьями. Вот сведения, которые у нас есть о самых отдаленных странах» (Книга IV. Мельпомена. 31).

«У невров обычаи скифские. За одно поколение до похода Дария им пришлось покинуть всю свою страну из-за змей. Ибо не только их собственная земля произвела множество змей, но еще больше напало их из пустыни внутри страны. Поэтому-то невры были вынуждены покинуть свою землю и поселиться среди будинов. Эти люди, по-видимому, колдуны. Скифы и живущие среди них эллины, по крайней мере, утверждают, что каждый невр ежегодно на несколько дней обращается в волка, а затем снова принимает человеческий облик. Меня эти россказни, конечно, не могут убедить; тем не менее так говорят, и даже клятвенно утверждают это» (Книга IV. Мельпомена. 105).

«Среди всех племен самые дикие нравы у андрофагов. Они не знают ни судов, ни законов и являются кочевниками. Одежду носят подобную скифской, но язык у них особый. Это единственное племя людоедов в той стране» (Книга IV. Мельпомена. 106).

«Будины – коренные жители страны – кочевники. Это – единственная народность в этой стране, которая питается сосновыми шишками. Гелоны же, напротив, занимаются земледелием, садоводством и едят хлеб. По внешнему виду и цвету кожи они вовсе не похожи на будинов. Впрочем, эллины и будинов зовут гелонами, хотя и неправильно. Вся земля их покрыта густыми лесами разной породы. Среди лесной чащи находится огромное озеро, окруженное болотами и зарослями тростника. В этом озере ловят выдру, бобров и других зверей с четырехугольной мордой» (Книга IV. Мельпомена. 109).

Я читал Геродота, и в голове моей вертелись то ли перья, то ли снежные хлопья. Какой-то залетный пройдоха две с половиной тысячи лет назад заглянул одним глазом в мои края, ничего тут не понял, рассказал другим людям, которые тоже ничего не поняли, но пройдохе поверили. Они старательно переносили глупости из рукописи в рукопись, хранили в монастырях, печатали in folio. А потом над ними потешались. Потом – определили по линии художественной литературы, исторического фэнтези.

А сейчас по эскизу чужих предрассудков и выдумок кто-то третий начал выстраивать реальный мир. Вот же они, «перья», нарисованные на карте, которую заказал Кочегар и нарисовал Шахтер. Вот линия, которая обозначает границу Геродотовых «хлопьев» – выше бывших «Ошмян» через «Сморгонь» до «Полоцка». И ничего, что рядом вопросительный знак поставлен. Вот они, козлоногие, в последней сводке световых новостей, так же как и невры, превращающиеся в волков, андрофаги, которые пожирают целые поселения, скифы, которые бьются с андрофагами, не слезая с коней. Откуда весь этот мир выскочил вдруг? Из какой дыры в исторической ткани? И где были скифы с козлоногими, когда люди расщепляли атом, моделировали бозон Хиггса и играли в «Майнкрафт»? Может, он и не выскочил, а кому-то просто пригрезился во тьме?

Я отложил книгу, погладил Герду – она была горячей и спала глубоким сном. «Подожди меня тут, девочка моя», – попросил я и, оставив пальто, рюкзак с цинком и ружье рядом с ней, взял свечу, вышел из комнаты и стал спускаться по деревянным ступеням вниз. В конторе у камина начали собираться какие-то люди – я слышал из-за двери голоса, в каждом из которых присутствовали оттенки грибковского тенорка. Раздавался скрежет открываемых банок с тушенкой и звон бутылок. Я решил не выходить знакомиться, чтобы жадные Грибки не подумали, будто я посягаю на их драгоценный харч. Вместо этого я спустился еще на уровень ниже, направляясь по стрелке, которая указывала в сторону бани.

В фригидарии, или, если проще, холодной раздевалке, за столом сидели два плотных мужика в простынях. В наши времена состоятельность незнакомца определить можно с первого взгляда по его фигуре. Чем шире в талии, тем олигархичнее. И это были очень богатые джентльмены. Богатство свисало с их бедер и животов многочисленными складками. Даже шеи у них были очень состоятельные, в три обхвата. Да что там. Носы! В носах они были шире, чем многие Грибки и Грибчихи целиком. На столе стояла пластиковая бутылка с холодной водой – еще одно свидетельство исключительного Грибкового гостеприимства. Мужчины выглядели оголодавшими и немного разочарованными.

– Дабраніч! – сказал один из них. – Я Мыкола. А тей – Андрон[5].

– Я – Книжник.

– Чі можа ё ў вас з собейю шчосць пад’есці?[6] – Микола говорил на интересной смеси нескольких языков. В минских полисах так не разговаривали.

– Увы! Меня Тамада угостил тремя ложками тушенки.

– Жадібній ён, подлюка! – подал голос Андрон. – Але суджанія ў яго гарні![7]

– Мы – біженцы. З повдню[8], – объяснил Микола.

– Беженцы? – переспросил я с сомнением. Слишком уж гладко оба выглядели.

– А ты на цыцкі ў Андрона не дывіся! – засмеялся Микола. – Бягуць завжді першімі ті, кому ё, шчо втрачаці[9].

– Каб не было в нас цынку, досі бы не досталіся[10], – прокомментировал Андрон серьезно.

– Біжанцы не означае бідолахі, – сузил мысль Андрона Микола. – Часто навпакі. Біжанцы найзаможнійше і ё[11].

– Козлакопытыйя, – кратко объяснил Андрон причину необходимости бежать. – Зараз яны за півдзень пільна узяліся[12].

– Тры села в нас біло побач. Спочатку пірше. Йому шче спробувалі дапамагчы. Спілкуваліся. Пацанов высілалі з калашамі. Але ўсіх порізалі. Наступным разам – друге. Тут вже все сховаліся[13].

– Бо шчо ты з імі зробіш? Іх куля не бере![14] – Добавил Андрон.

– Как не берет? – не поверил я.

– А от так! Яны не від ціаго світу! Не звідсі! Півні ріжок высандальваеш в спінак – і анічого![15]

– Это вы сами стреляли? Или сказал кто? Я вот недавно с одним псом столкнулся. Тоже было ощущение, что он заколдованный. Из двух стволов картечью угощаю, три метра, а ему – ничего. Но это просто паника. В темноте попасть сложнее. И руки дрожат. И свет в него не попадал. То есть просто целиться лучше надо!

– Цілітыся! Влучней! – передразнил Микола. – Пабачыш свінячу морду з нажом – пагляджу во як ты влучно цілітыся меш![16]

– Какую свиную? Вы же говорили «козлоногие»!

– Дый це іх клікаюць так. «Козлакопытыйя». Помілково. З газет пійшло. Свінячы след дужа підобны на казліны. Вось і зблыталі. Насамрэч – свінні. У людзей перакідваюцца[17].

– Вы сами видели? – снова спросил я.

– І – головне – на конях пересуваюцца. Ты ўяві собі свіняку, які на коні з мачэте на тобі пре. І подумай, чі будеш з ей в бійку ўступаці[18].

Было видно, что совесть до сих пор мучает их тяжелыми сомнениями о том, правильно ли было убегать из охваченных насилием родных краев. А я точно не имел никакого права их осуждать или сомневаться в их смелости. Но на всякий случай переспросил у Миколы и Андрона еще раз:

– А вы точно их видели? Свинорылых двуногих? С ножами?

Они замолкли, собираясь с силами для новой порции страшных баек. И я понял, что сейчас в ход пойдут зуброголовые с полосатыми, как у зебр, ляжками. И что они, конечно, про свиноголовых козлоногих только слышали, но нужно быть психоаналитиком с двадцатилетним стажем, чтобы выдавить из них такое признание.

– Пойду попарюсь! – прервал я наш разговор.

– О, ну добре діло![19] – с энтузиазмом соскочил Микола с проблемной темы.

– Там на адваротнай сценцы дзверцята ё з сакрэцікам. Як прыпарысся – заглянь, не розчоруесся![20]

Они с видимым неудовольствием разлили воду по пластиковым стаканчикам, а я шагнул в пекло. В парилке было темно, одна из стен была подперта хорошо разогретым котлом, в котором кряхтели камни. Прогнившая половица под ногой крякнула, и я чуть не прилип к раскаленному чугуну. Впереди, рядом со второй дверью, млела одинокая свечечка, ее вялое свечение тонуло в пару. Баня была протоплена люто, я почувствовал это, когда через минуту кожа на ушах начала скукоживаться. В голове бухали молотки. Тело пошло леопардовыми пятнами, в дыхании появились хрипы. Меня затошнило, глаза чесались и как будто выкипали, из них текли горячие слезы, обжигавшие щеки, а ресницы прилипали друг к другу. Никогда в жизни я не ощущал себя насколько плохо, как в той парилке, – сердце бухало, легкие не наполняли кровь кислородом, кожа зудела. И вместе с тем мне было абсолютно, безусловно и счастливо жарко. Тело даже не сразу вспомнило, как это – потеть, поскольку все потовые железы законопатил постоянный всеохватывающий холод. Все поры на животе и плечах были забиты противостоянием вечной зиме. Я обтекал, как стеариновый огарок.

Мне казалось, что холод не вернется уже больше никогда, и я никогда больше не почувствую его внутри.

И, когда в глазах уже совсем стемнело, я сделал несколько шагов к двери, не увидел рядом с ней котла, понял, что дверь – не та, но все же рванул ее на себя, понимая, что сейчас просто упаду в обморок на пол. И вдруг оказался в тумане морозной ночи. Под ногами плюхала черная вода, в нее вели гладкие деревянные ступени. Я сделал шаг, еще шаг, по-прежнему не ощущая своего тела, наполненного жаром и буханьем молотков закипающей крови. Как только вода достигла колен, я рванул в нее. Тело, стремительно остывая, зашипело. Мне показалось, что студеная вода пошла пузырями, как шампанское. Я глотнул этой ледяной газировки, и зубам стало больно, а внутри – приятно.

Это была глубокая и быстрая река. Ее невидимое движение подхватило меня и поволокло прочь от деревянной лесенки, и мне пришлось перейти на кроль и грести изо всех сил, чтобы оставаться на месте и иметь возможность схватиться за ветки едва видимой в тумане вербы. Я разглядел строеньице конторы. Дверь бани выходила за забор, к воде, подойти к которой с территории Насамонов было невозможно. Плюхаясь в воде голышом, ты был абсолютно невидим для поселка – отлично придумано.

Нельзя сказать, что после преисподней парилки в реке не было холодно. Мозг автоматически фиксировал, что вода очень холодная. Но для тела, доведенного до кипения, это перестало иметь какое-либо значение. Я висел, вцепившись в ветки вербы, позволяя черным волнам обтекать мою пропаренную тушку. Влезая, наконец, по лестнице обратно, я ощущал себя совсем другим человеком. Все во мне, что не могло сгореть, утонуло.

Во фригидарии меня ждала чистая простыня, в которую я с наслаждением замотался. Ощущение было примерно таким же, как когда долго идешь с сорокакилограммовым рюкзаком, а потом снимаешь его и оставляешь далеко за спиной. Причем переживание облегчения относилось словно не к телу, а к душе. Я налил себе водички и отметил, что у нее появился явственный вкус. Измученное адским жаром тело всасывало каждую каплю влаги, празднуя ее, будто нектар райских цветов. Я вслушивался в беседу между Андроном и Миколой, звучавшую теперь вполне благодушно.

– Я пра чё сумую найперш? – говорил Андрон. – Бадай шчо по тым момінтам, колі мчав на Мінск на своіму «круізёрі». Пам’ятаеш, у мене тріхлітровы був японец? Ідзеш, усе тобе дорогу поступуюць. Бо ты страшны такі, тонуваны. І передне вікно навстіж, а ў магнітолі – нешта таке прыемнойе, своё. «Смог он зе воотэр! Пымж пымж пымж! Пымж пымж пымж пымж! Пымж пымж пымж – джы джы джы!» Ось цэ жыцця було[21].

– А ці про шчо шкадуеш? Са втраченнага назовжді?[22] – спросил меня Микола.

Я откинул голову, делая вид, что размышляю, хотя думать на такие эмоциональные темы сейчас, после кипячения и полоскания, не хотелось.

– А ў мяне така втрата. – Микола, не дождавшись моего ответа, начал рассказывать сам. – Мне це навіт сніцца, бывае. Шчо в’іджаю я до Бобруйску, а там дуже вялікі гіпермаркет быв. Як же ён зваўся? «Крона», здаецца? І вось ты ідзеш – і ўсё ёсць. Вось тут – ряді з бухлом, текіла, коняк, ета, як ее? Бекхеровка! Далі – м’ясо: вэнджаны парсюковы вухі, ласіныя губы ў воцаце, далі – ріба, сукхая, солэна, жіва. І ківбаса, і сірі з сіньою і білою плесянёю. І ты ідеш, і бярэш, і бярэш. Якшчо ў грібнім лесе! Якшчо вось борівікі пойшлі, богато, дуже богато борівіків! І ты бярэш, і яно не скончаецца. Такі ось шчодры буў свет. Чаму не вбереглі?[23]

Тут с улицы раздался негромкий металлический «дзинь», который привел ностальгических собеседников в состояние ажитации. Они бросились одеваться с такой скоростью, словно от этого зависело, накормят ли их. И если накормят, то насколько сытно.

– Вечар![24] – объяснил Андрон.

– Вяселле! – добавил Микола.

Слово «вяселле», то есть свадьба, намекало на теоретическую возможность запеченного поросенка, фаршированной щуки, холодца с хреном, пиханных пальцем колбас, и поэтому, быстро одеваясь вслед за беженцами, я поинтересовался:

– А что, будет настоящая свадьба?

Мой вопрос имел гастрономический, а не матримониальный прицел. Как любому человеку, который только что вышел из парилки, а за прошедший день съел всего три маленьких кусочка тушеной свинины в ужасном эрзац-лаваше, мне было все равно, кто на ком женится и какое там приданое. Но Андрон ответил невнятно и акцент сделал на брачной составляющей, а не на пищевой:

– Ну воні накруцілі тут, канечне, з цімі нарачонымі маладухамі. Але шчо паробіш. Звічай![25] – При этом он почему-то прикоснулся к своей промежности. Жест как-то не очень сочетался с рассказом про чужую свадьбу.

– Тут раньше не так было. Це Аракул. Аракул іх так навчів[26], – еще более невнятно объяснил Микола.

– Так а кормить будут? – спросил я уже напрямую, но они не ответили, поспешно поднимаясь по лестнице.

– Оракул – это человек такой? – спросил я у спины Андрона.

– Це не чоловек. Це светлавы стовп[27].

– Страшэнны стовп! Я був побіч, там жудасць охоплюйе![28] – добавил Микола.

– У його можна запытацца – таксама святлом, якшче ў тебе вежа ё. Той, бывае, і адказвае[29].

– А откуда он ответы эти берет? – Я слышал про Оракула уже много раз, так и не понимая, что это за холера такая. Не помог и ответ спины Андрона.

– Не звідкі не бярэ. Ён усё сам ведае. На тое він і Аракул[30].

Моим ожиданиям, касающимся роскошного свадебного стола, не суждено было исполниться. Сказка разбилась о суровую реальность пищевых будней хутора Насамоны. На стол, за которым до этого меня встретил Тамада, было выставлено шесть банок тушенки, две банки черных маслин без косточки, огромный поднос с восемью мочеными огурцами, причем каждый был разрезан на четыре части. Тут также имелись пресные хлебцы, бутыли с брагой и керамические жбаночки с каким-то крепким алкоголем (такой вывод я сделал потому, что смердело из жбаночков еще сильней, чем от браги). На лавках рядом со столом сидели две дюжины Грибков. Говорливые, локтистые, какие-то благостные. Жених и невеста были сдвинуты этой бандой на самый край стола. Да-да, вы не ошиблись, сначала я обратил внимание на угощение, а потом уже – на количество конкурирующих ртов, и только в самом конце – на молодых.

Жених был в шикарном сером костюме с искрой. Людьми, которые женились в этом костюме до него, а также их детьми и внуками можно было бы заселить средних размеров остров в Тихом океане. Так, по крайней мере, казалось при первом взгляде на заношенную ткань. Парень был белокурый, грибковская щетина в честь праздника соскоблена с лица. Ощутимо пьяный, он смотрел на гостей с подчеркнутой приязнью. Невеста была в хорошо выстиранном белом платье, пошитом из почти не замызганной гардины. Девушка-Грибок: молодая, остроносенькая, с праздничной укладкой. Губы накрашены, подведены глазки-бусинки. Красивая и вертлявая – образ отличницы, раскрасневшейся перед экзаменом. Она как раз избегала смотреть на гостей и уставилась на открытую тушенку. Все чего-то с нетерпением ожидали, не прикасаясь к пище, и мой желудок, стенки которого прогрызал голод-древоточец, молился, чтобы то, чего все ждут, скорее наступило. Все расселись и застыли.

И тут встал Тамада. Кто-то подал ему баян, он рванул мехи и запел. Голос у него был торжественный и строгий, будто он читал литургию в храме.

Матка не гледзіць у тэлевізар,

Матка не седзіць на лаўцы з Воляй,

Матка гатуе ўвесь дзень мачанку,

Каб расшчытацца за працу ў полі[31].

Все гости подхватили последние две строки, причем получалось у них ладно: женщины под конец строчек забирали выше, мужчины басами тянули вниз, выходили по-григориански гармонично, несмотря на идиотский текст.

Дочца маменьцы дапамагае,

Дочца мачанку да столу крые,

Хлопец ужо з поля, баранаваўшы,

Стаіць ля студні ды шыю мые.

Выйшла матуля ў сенцы па шчавель,

Выйшла дзявуля, каб хлопца вітаці,

І тут унязапна, праз фортку ўляцеўшы,

Мачанку сокал стаў пажыраці.

Плача мамуля – нету мачанкі,

Плача дзявуля – няма чым аддаці,

Прыдзецца зараз за хлопца дачочку,

У жонкі на векі па-да-ра-ваці[32].

Последние двустишие хор повторил раз пять. Перед тем как замолкнуть, люди тянули это «па-да-ра-ваці» на разные лады почти минуту. Получилось очень проникновенно. Хотя, как всегда с народными песнями, было непонятно, откуда тут взялся трагизм, из каких вывертов мелодии и текста. Напрасно я ждал, что после песни Тамада предложит начать трапезу. Он широким движением сбросил с себя баян, подождал, пока все притихнут, нальют и возьмутся за рюмки. Потом плеснул себе из бутыли браги, строгим взглядом проконтролировал, чтобы налито было у каждого. Мне в руку сунули рюмку с чем-то вонючим. Стало ясно, что сейчас будет тост. И что, как бывает всегда, когда в твоей рюмке плещется отвратительное пойло, пить придется до дна. А может, еще и стоя.

Тамада заговорил селекторным тоном, и по тому, как внимательно слушали его Грибки, я догадался, что тост он рождает каждый раз новый, без повторов:

– Что выделяет человека из животного царства? – Он обвел всех присутствующих взглядом, в котором сквозило сомнение, людей ли он видит вокруг или представителей животного царства. – Что, грубо говоря, делает человека человеком? Я скажу вам что. Способность делать дитёв. Это только котики и собачки вытворяют это самое для удовлетворения. Пстрыкнулись и разбежались в разные стороны. Ни обязательств, ни ответственности. Человек – разумная личность. Он это делает для будущего. Для продолжения рода. И это то, почему мы, Грибки, сегодня собрались тут, чтобы проводить во взрослую жизнь новых Грибков. В каждом огурце сидит сто тридцать шесть семечек. И только три из них способные прорасти и дать жизнь другим огурцам. Что определяет, какие семена сопреют, какие съест мышь, а какие прорастут и засеют землю другими огурцами? Ритуал. Только делаючи все так, как говорит нам традиция, мы не будем съеты кротами, спорчены генами или сорняками! Молодым – совет да любовь!

Все, громко поддакивая, чокнулись и выпили. Я потянулся было к хлебцам с тушенкой, но на меня шикнули и чуть не ударили по руке. Их ритуал предусматривал бесперебойное наливание «еще по одной». На этом этапе я понял, почему повезло больше тем, у кого в руках оказались бутыли и жбаны. Себе они цедили по половинке, другим – до краев. Сейчас надо было чокнуться только с теми, кто сидел справа: все глотали молча, из уважения к первому тосту. Микола попробовал не допить свою жидкость до конца, и на него прикрикнули – мол, не уважаешь ритуал. Вобрав в себя пять больших глотков тошнотворного варева, я понял, что есть уже и не очень хочу. Желудок был заполнен тягучим киселем, который булькал и пузырился внутри, как вулканическая лава.

Когда они снова начали разливать – в третий раз, без возможности заесть пойло, я подменил свою рюмку на меньшую, стеклянную, на что получил какой-то другой крепкой бурой жидкости до самых краев. «Хочешь и нашего крупника попробовать?» – усмехнулся наливающий, будто в моем жесте был какой-то вызов, а не попытка остаться в живых во время их «ритуала». Несло от напитка так, словно дракон выжрал тонну сельского самогона, а потом икнул тебе в лицо.

Теперь чокались с соседом слева, снова без тостов, молча. Пили до донышка. Хитрость сработала против меня. Две алкогольные субстанции, послабее и покрепче, равные в своей вонючести, соединились и вскипели в моей крови. Брага пришла быстрей, хлопнув меня по ушам и заставив губы онеметь. Потом дотащился и крупник, аккуратненько вскрыв мне черепушку, достав оттуда мозг и засыпав вместо него колючей трухи. Стол тронулся и поплыл на океанических волнах, все мои соседи превратились в моряков, они держали локти рядом с тарелками, чтобы их не смыло. Лица у всех раскраснелись, глазки засверкали искренностью, как у чертей. Все что-то говорили, никто никого не слушал. Говорил и я – о том, что у меня собака наверху, ей плохо, ей нужна помощь, а я не знаю, как ей помочь. Тут я заметил, что чья-то лапа сгребает со стола последний хлебец, а тушенку из жестянок давно уже выскребли. Из еды мне досталась четвертинка моченого огурца, оставившая во рту такой сильный привкус плесени, что брага и крупник по сравнению с огурцом были как говядина по-провансальски. Еду смели со стола со скоростью, которой достаточно, чтобы зашнуровать один ботинок. Андрон с Миколой, похоже, провели тут достаточно времени, чтобы научиться выживать при местных «традициях»: в каждой руке у них было по большому свертку «лаваша» с тушенкой. Глянув на меня, Андрон ткнул Миколу локтем, и они передали мне каждый по одному такому «роллу».

Я жрал их, не всякий раз попадая свертком в рот, потому что качка нашего корабля стала невыносимой. И тут загремел баян, эта мелодия была без слов, скорее печальная, чем танцевальная, она журчала, как ручей по камням. Все повернули головы в сторону невесты, она молча сняла с головы фату, положила ее перед собой на залитый брагой и засыпанный крошками стол. Поправила волосы и медленно направилась к дальней двери у деревянной лестницы. Зайдя в комнату, в темноте которой обрисовалась белая кровать, невеста оставила дверь приоткрытой.

Баян продолжал наяривать, когда из-за стола поднялся Андрон, вытер рот рукавом и, немного покачиваясь, пошел к комнате. Смысл этой сцены не доходил до меня даже на отпитую голову. У дверей Андрон повернулся и посмотрел на меня. Почему-то именно на меня. В его глазах была растерянность и грусть. Дверь за ним закрылась, Тамада перестал играть, все разлили по новой без всяких тостов, и скоро никто уже не вспоминал о том, что свадьба осталась без виновницы торжества. Я выпил еще два раза, выпил потому, что наливали. Охранные сирены в голове, которые обычно предотвращали откровенные глупости, под воздействием крупника перестали работать.

Когда Тамада заиграл во второй раз, Андрон уже сидел за столом, почему-то одетый не в свою одежду, а закутавшись в белоснежную простыню. Наверное, из комнаты невесты есть какой-то проход в баню и он снова ходил в парилку, подумал я, и не стал обращать внимания. Под журчание минорной мелодии поднялся Микола, зыркнул из-подо лба на жениха, который спал, упав лицом в сложенные на столе руки, и, сгорбившись, как-то суетливо побежал к опять приоткрытой двери в комнату.

Потом был провал, я выходил подышать на улицу и вернулся, заметив, что ладони у меня липкие от чего-то, похожего на рвоту. Вполне возможно, что рвало меня. Пить дальше я отказывался, в голове стало понемногу проясняться, шторм сменился молотками, бившими прямо по затылку. Микола сидел на своем месте, тоже в простыне. Он сосредоточенно пил, остерегаясь смотреть по сторонам.

Я надеялся поймать его взгляд, чтобы поблагодарить за еду, которой он со мной поделился. Но тут поднялся Тамада. Главный Грибок поправил баян и завел быструю мелодию. Я повернул голову к двери и заметил, что как раз в этот момент кто-то ее приоткрыл. Жених проснулся и смотрел на меня без всякого выражения – его сознание было выключено, тело покачивалось. Я ощутил, что все, кто сидел за столом, вытаращились на меня. Мужчины смотрели в хмуром ожидании, женщины – кто по-озорному улыбаясь, кто приглашающе кивая в сторону той самой двери.

– Давай уже! Иди! Ну! – говорили мне соседи разной степени упитости, и Андрон с Миколой, в чьих глазах я надеялся найти хотя бы какое-то объяснение происходящему, смотрели кто куда, только бы не на меня.

Грибки уже тянули за рукава – несильно подталкивая, меня поставили на ноги, деликатно направляя к двери. Пьяный мужичок в заплатанном камуфляже гостеприимно распахнул ее перед моим носом, и там, в сумраке, я с трудом разглядел белые ноги, скомканное одеяло, застывший взгляд невесты, устремленный в потолок, нетронутую помаду на губах.

– Что? Тут? Происходит? – пролепетал я.

– Давай! Ну! Она ждет!

Те, кто не пихал меня в спину, внимательно наблюдали. Послышались смешки. Моя реакция их веселила.

– Что ты как целка? Бабы никогда не видел? Заходи, она ждет!

Я остановился, оглянулся вокруг, помотал головой, будто сбрасывая морок, и начал медленно отступать спиной, не оборачиваясь, не в силах оторвать взгляд от невесты.

– Давай, не мучай ты девку! Стыдно же! Иди и дверь закрой! – скомандовала женщина, которая с начала вечера сидела рядом с невестой. Наверное, ее мать.

А цепкие руки продолжали подталкивать меня в темноту.

– Нет! Нет! Вы что! – выкрикнул я, стряхивая их с себя.

Внезапно послышался спокойный голос Тамады. Он говорил негромко, но толкотня и шум мгновенно унялись, все вслушивались в слава главного:

– Насамоны возникли там, где раньше была огуречная ферма. Восемь семей. Все – Грибки. Мы – родня между собой. Поэтому сейчас приглашаем гостей. Генетика.

– Вы ошалели?! – С меня слетели остатки хмеля, я, озираясь, стоял посреди комнаты. – Тронулись тут все?

– Это ритуал. – Голос Тамады набрал силу, Грибки согласно закивали.

Я снова начал мотать головой – помимо собственного желания, просто отказываясь верить в то, что видел и слышал.

– Никто еще не отказывался! – кричали щербатые рты.

– Брезгуешь, падла?

– Импотент, может? – с подозрением допустила какая-то бабулька.

– Может, он только с собачками!

Голоса резко оборвались, когда снова заговорил Тамада.

– Несогласие с ритуалом – смертельное оскорбление. – Он сделал паузу, давая мне шанс ответить, но я оглушенно молчал. – Тамада продолжил: – Тому, кто оскорбляет наших женщин, не место в Насамонах. – Сейчас его голос звучал нейтрально, как судебный приговор.

– Дайте хотя бы переночевать! – попросил я. – Я заплатил за один сон.

– Позор! – закричали гости.

– Прочь эту подлюку!

– Пусть тебя волки в тумане греют!

– Продайте хотя бы еды! – Впрочем, я мог и не просить, ответ был предсказуем.

– Снегу тебе, а не еды!

– И льда на десерт пососи!

– Катись отселе!

– Покажите хотя бы, в каком направлении Город Света! – взмолился я.

Интереснее всего оказалась реакция Андрона и Миколы. Они отвернули морды к стене и делали вид, что слишком осоловели, чтобы проявить участие.

– Даем пять минут на сборы, – после очередной паузы вынес приговор Тамада.

Я шел наверх, и за мной толпилась разозленная бражка, состоящая из оскорбленных жителей Насамонов, обиженных родственников невесты, обиженных родственников жениха, обиженных свидетелей, перевязанных портупеями с надписью «Свидетель». Все они толкали меня в спину и выкрикивали проклятия. Герда проснулась и лаяла наверху. Открыв дверь, я попытался протиснуться в комнату один, и это было сложно, потому что сзади меня поджимали Грибки, а в темном номере бушевала разозленная Герда. Странно, что, лихорадочно шаря по комнате, я забыл только том Геродота и свою дорожную палку, а ружье, рюкзак, налобник и карту успел забрать с собой.

Дальше мы спускались в обратном порядке: сначала озверелая Герда, которая с наслаждением цапала за конечности любого, кто не успевал убраться с дороги, потом я, вцепившийся в ее ошейник, а следом – Грибки, Грибки. Бутылкой, табуреткой или тяжелым жбаном в нас не запустили только потому, что боялись попасть в своих. А вот когда мы выбрались на улицу и рванули через туман в поисках выхода с хутора, мне в спину, в рюкзак, в голову полетели камни, сухие ветки и комья земли.

И это при всем желании было трудно принять за перья.

Раздел шестой

Мы нырнули в густой туман за стеной и быстро растворились в нем. Нам не нужен был Грибок для того, чтобы привести нас к Насамонам, но я бы с готовностью заплатил два цинка за то, чтобы нас из Насамонов вывели. И помогли вернуться на нашу прежнюю дорогу.

Туман все делает туманом. Ветви деревьев через несколько шагов теряют очертания, превращаются в размытые столбы, которые в конце концов сливаются с ничто. Люди становятся сгустками влаги, дорогу проглатывает белесое покрывало, мысли теряют оформленность, и ты просто тянешься, туманно надеясь на то, что дорога тебя выведет хоть куда-нибудь.

Жизнь на дороге отличается от жизни в городе тем, что любой человек тут – не знакомец, а случайный встречный. Похоже на катание на карусели: в фокус твоего внимания на секунду вплывает фигура, и только ты успеешь кивнуть ей, она сменяется чьей-то спиной. И скоро ты понимаешь, что в твоей приветливости и доброжелательности нет никакого смысла – карусель забирает все это с собой, а новые фигурки, которые она подсовывает, видят тебя впервые. На дороге у тебя нет никакой репутации. На дороге никто не может тебя сильно обидеть или обрадовать надолго, потому что все хорошее останется с тобой только до тех пор, пока ты снова не двинешься в путь. Так же, как и все плохое. Поэтому нет смысла обижаться и печалиться. Нужно просто идти – движение карусели подарит новые приветливые лица и добрых людей.

Шагалось довольно легко. Похоже, мы все же успели отдохнуть. Даже Герда бодренько скакала на трех лапах. Глаза саркастично блестели, на морду вернулось озорное и немного издевательское выражение. И я даже допустил бы, что она выздоровела, если бы не помнил хруст костей в ране и не осознавал, что она уже очень долго отказывается от еды. Мы успели пройти примерно такое же расстояние, что отделяло Вольную муниципалию от кольцевой дороги, как глаз зафиксировал интересный оптический феномен: вокруг словно бы начало темнеть.

Это сложно описать, но белесый непрозрачный мрак начал сменяться более глубокой темнотой. И совсем не сразу я понял, что дело в том, что мы выходим из области тумана, в котором угадывалось широкое поле, и глаз уже может видеть почти до горизонта. Воздух будто стал более прозрачным, и даже дышать стало легче, и тут на открытом пространстве, над холмами и лесами, в дымке темных небес показался слабый огонек. Он был необычного оттенка, не похожий на все источники света нашего мира: не белый, не тепло-оранжевый, но очень холодный, острый, как звезда, и при этом – изумрудный. Даже отсюда, издалека, он выглядел чем-то никак не относящимся к нашему примитивному миру цинка и пресных хлебцев.

Еще через несколько километров я остановился, чтобы напоить собаку, потому что она высунула язык и всем своим видом показывала, что в Пиквикском клубе сейчас сервируют дарджилингский орандж пеко, а ее величество не отказалось бы и от простой водички. Доставая термос, я почувствовал странные прикосновения к лицу. Его будто тронул тонкий, невидимый в своей легкости шелк. Примерно такое чувство бывает при очень быстрой ходьбе. Воздух обтекает кожу, создавая ощущение движения. Но сейчас я не двигался, а воздух сам шел через меня.

В прошлом это было нормой. Тут и слово вспомнилось: ветер. Нехолодный ветерок дул через дорогу, овевая нас с Гердой. Она подняла нос вверх, зажмурилась, раззявила пасть и позволила воздуху гулять по шерсти. Это было очень приятно, и даже странно, что в том, прошлом мире мы настолько привыкли к ветру, что совсем не обращали на него внимания.

Я шел и вяло размышлял о том, что может означать возвращение ветра. И о том, вернулся ли ветер в Грушевку тоже или я просто набрел на место, где он есть. Так же, как я раньше вошел в область тумана, которая вскоре закончилась. И если ветер есть только тут, то где он начинается и где заканчивает свое движение? Или, может, кружит по всей Земле и возвращается именно сюда? А если он начал дуть по всей Земле, то не значит ли это, что Земля оживает и надо вскорости ожидать и восхода солнца? Каждый шаг, который я делал, ставил новый вопрос и приводил к новым мыслям.

Я смотрел прямо перед собой и, когда, задумавшись, опустил голову ниже, чуть не подскочил: у моих ног вилось какое-то черное существо размером с Герду. Оно двигалось, прижатое к асфальту, абсолютно беззвучно: ни сопения, ни шагов. Черное пятно ползло с моей скоростью. Я успел удивится тому, что моя нервная девушка не подняла визг, встретившись с каким-то плоским зверем, когда увидел, что такое же существо прилепилось к ногам собаки, только двигается иначе – рывочками, с подскоком. Я не поверил глазам и, уже начиная понимать, поднял голову вверх. То, что я увидел в небе, объяснило наличие странных созданий на земле.

Над нами сиял роскошный, яркий, будто только что обтертый снежком и высушенный полотенцем тумана, месяц. Первая четверть, на границе освещенной части видны пятнышки кратеров. Вот что подсвечивало обратную сторону грушевских облаков, не давая покоя Рейтану. Месяц был там же, где и всегда, выглядел абсолютно обычно и своим будничным видом отвергал возможность существования мира, в котором бензином тушат костры, а батарейками платят за еду. Если луна в небе, значит, где-то там должно быть и солнце. Потому что солнечный свет, и только он, может вырисовать этот серп на лице соседней планеты. А если Солнце и Луна никуда не делись, значит, Земля круглая, а космос – бесконечен. Значит, всему есть объяснение. Нормальное, логичное объяснение, далекое от фантазий, публикуемых в газетах.

Месяц показался из-за пледа низких облаков, надежно окутавших всю географию неба за моей спиной. Грушевка, Гора, Ферма не могли видеть чудо, свидетелем которого я стал. Но впереди над землей распахивался обнаженный космос: там остренько сияли яркие звездочки, и одна среди них выделялась. Она находилась гораздо ближе и испускала гораздо более яркие зеленые лучи. С этого расстояния создавалось ощущение, что необычный источник света висит прямо в небе и что, вполне вероятно, это космический корабль, подающий сигналы землянам.

Герда тоже таращилась на небо. Она, как и я, радовалась месяцу и всматривалась в далекие россыпи бриллиантов. Воодушевленные звездами, овеянные ветерком, с отражением месяца в зрачках, мы стремились к горизонту, будто персонажи какой-нибудь плохонькой немецкой поэмы. И тут из темноты выползло какое-то черное пугало на двух распорках. Я зажег налобник: это был растрескавшийся лист шифера, поставленный вместо пропавшего дорожного знака из ценной нержавейки. Белым баллончиком того же художника, который дебютировал на могильном памятнике у Фермы, было выведено:

Город Света налево.

Город Париж направо.

Южные пустыни прямо.

(В Париже не был, про Город Света слышал,

в пустошах чуть не зарезали).

Выключив фонарь, я заметил над ближайшими пригорками выразительный знак «Мерседеса» без кольца, в который он вписан в оригинале. Так работает наша память: различив эти три лопасти, я сначала вспомнил логотип авто из старого мира, а уже потом понял, что видел этот знак на карте Шахтера. Желания прямо сейчас доставать карту не было, да и польза в этом вряд ли была. Я и так помнил, что трехконечной звездой был обозначен поворот на Город Света. Сделав несколько шагов, я заметил, что белая трехконечная штуковина движется. Огромная конструкция вращалась очень медленно и тяжело, и гипнотический характер ее вращения сразу вызвал в памяти целые поля ветряков. То, что я увидел внизу, казалось сверхъестественным даже для того полного чудес пути, который открылся передо мной после выхода из Насамонов.

Под вышкой ветрогенератора разлеглась бедновато подсвеченная настоящим электрическим светом автозаправка с большим магазином. Энергии от едва движимых легким ветерком лопастей хватало, чтобы обеспечить блеклым светом надпись «Белнафтах…м. Набытк…ў дарогу». Из утраченных букв «і» кто-то сварганил неоновый крест, который пристроил над входом. Крест искрил неуверенно: одна перекладинка мигала, вторая светилась только наполовину.

Вид ветряка навевал детские воспоминания о моделях винтовых американских бомбардировщиков, которые мы клеили из пластмассы во время быстротечной, но кровожадной Незаметной войны. В блеклых отблесках света заправки я заметил, что на каждом крыле мельницы старательно нарисованы кресты, правда, не очень ровные.

Автоматические двери не расползлись перед нами, когда мы с Гердой приблизились к основному входу: то ли детектор давно поломался, то ли электричества не хватало на то, чтобы обеспечить сложный механизм. Пришлось использовать пластиковую дверку рядом. Когда я ее распахнул, внутри звякнул звоночек, оповещающий хозяев, что к ним заглянул покупатель.

Карусель нашей дороги наконец сделала остановку в по-настоящему отменном месте. Помещение оказалось, возможно, последним в мире музеем былого культа потребления. Сбывшаяся мечта Миколы.

Здесь было тепло, работали электрические обогреватели, я не удивился бы, если б на заправке нашлись даже душевые с горячей водой. Люминесцентные трубки на потолке, полки с товаром, и неважно, что однотипным. Тут я превращусь в автора средневековой описи, в лаконичных перечислениях которых временами ощущается больше экспрессии, чем в щедрых на прилагательные новеллах более поздних времен. Когда фантазия, не всосанная гаджетами, не атрофировавшаяся из-за обилия образов, работала на полную, прилагательные были не нужны: у авторов и читателей струны восприятия красоты натягивались от простой последовательности существительных.

Так вот, тут были холодильники с «Лидским» квасом и мороженым «Каштан»! Тут была вода «Дарида» с ароматом яблока и лайма, а также и без оных. Тут были три вида тушенки! Консервированные шпроты, печень трески, салака в томате, кальмары в масле! Замороженные раки! Филе крабов! Пластины заледеневшего филе лосося! Маринованные в уксусе вьетнамские огурчики! Чипсы (на цены лучше не смотреть, но я против воли посмотрел и утратил речь: «20 цнк»!). Защищенная арматурой витрина с настоящим алкоголем: кругляши «Араспела», гранаты «Версалей»… У этого стенда ценников не было: настолько дорого, что отпускается по договоренности.

В сторонке стояли земляничные шампуни «Белита», кокосовые бальзамы «Лив Делано», согревающие кремы «Белбиофарма» и гели для душа из тех растений и плодов, вкус и запах которых я просто не помнил. Еще дальше шли вешалки с одеждой, новенькой, неношеной, – так называемый first hand. А в центральном ряду, величественный, будто языческий камень-дед, возвышался автомат с кофе. Через его прозрачный задник виднелось настоящее кофейное зерно: коричневая дробь ждала, когда кофемолка расплющит ее и превратит в «эспрессо», «ристретто» или «американо»: все три кнопки в меню были подсвечены голубыми огоньками – чудо действительно функционировало.

Табличка наверху сообщала, что за эспрессо придется выложить «10 цнк». Я закрыл глаза и вспомнил ароматную жидкость в белой керамической чашке. Два глотка, только два глотка душистой карамели: один – чтобы проснуться, второй – чтобы задуматься. Палец сам нажал на пимпочку. Автомат взвизгнул, показывая, что вот-вот начнет молоть кофе, но на мониторчике высветилась надпись: «Работает по жетонам. Жетоны на кассе».

Тем временем за прилавком обозначилось какое-то движение: бамбуковая занавеска, отделявшая торговый зал от технического помещения, раздвинулась. Ко мне вышла седая женщина: стан аристократки, добрые глаза, морщинистое лицо. Карусель научила меня делать выводы быстро: тут – «Муми-тролли» в детстве, Джойс в юности, Кафка в молодости, первый поцелуй – во время просмотра «Маленького Будды» Бертолуччи, ожидание «Маленького Принца», любовь с Памуком, семья с Бёллем (муж – старше). Но что-то не сложилось. Какие-то страшновато добрые глаза. Что там в них? «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»? Рон Хаббард? Дианетика? Сан Мён Мун?

Я склонил перед хозяйкой голову и выбрал для приветствия нейтрально-возвышенное: «Кланяюсь ясновельможной пани…» – с многоточием на конце, предлагающим женщине назвать себя. «Ясновельможность», которая сработала когда-то и с секретаршей Бургомистра, и с невольницей Магдаленой, должна была сработать и тут.

– Бог вам в сердце! Я – мать Татьяна, – заполнила она многоточие.

– Чья мать? – повел я себя немного по-идиотски. Гердочка тем временем клацала когтями в отделе одежды, заинтересованно обнюхивая рыбацкие куртки и резиновые сапоги. Моя собеседница слышала собачьи шаги, но не видела ее.

– Мать Татьяна, – мягко поправила меня хозяйка, внимательно всматриваясь в ряды курток и башни из меховых шапок.

– Очень приятно! Я – Книжник. Иду из Грушевки на юг.

За матерью Татьяной виднелась галерея фаустпатронов из темноватого стекла. Они явно были закрыты самопальным образом: сверху на горлышках бутылок виднелись нашлепки из расплавленной на огне пластмассы. На ближайших ко мне бутылках можно было различить почти одинаковые нарисованные от руки этикетки. «Чернила “Валерия Осени”, 5 цнк за 0,75», – сообщал ценник. Магазин на заправке был местом настолько цивилизованным, что даже создал собственный бренд плодово-ягодного.

– Повезло вам с электричеством, – искренне сказал я, оглядываясь.

– Бог дал нам ветряк. – Она нашла свою версию слова «повезло». – И ветер, который приводит ветряк в движение. И оптовый склад, на морозильники которого хватает энергии. Повсюду тишь да глушь, а наш генератор не останавливается. Это Божье чудо. – Ее глаза стали еще добрее.

– Здорово, что вас не разграбили! – Я довольно давно уже не видел особо религиозных людей и поэтому не знал, как себя вести, в какой момент начинать креститься.

– Это сила нашей веры, – сообщила мать Татьяна. – И совсем немного – авторитет братства «Автаз». Они следят, чтобы Божьему чуду не мешали. Все грабители в пустошах знают, что братья с нами, поэтому стараются помогать нам во славу Господа.

Тут из-за вешалок показалась Герда. Глаза хозяйки заправки стали еще теплее.

– Как зовут вашего друга? – спросила она.

– Это Герда. Моя собака.

– Кто-то умудрился его ранить? – задала немного странный вопрос мать Татьяна.

– Герда попала в капкан. Кто-то в хате капкан оставил. А мы зашли переночевать. Вот Герда травму и получила.

– Очень досадно. – Женщина покачала головой. Ее глаза излучали любовь. – И что, в раненом виде он не может превращаться?

– В смысле?!

Она говорила загадками.

– Пока на его лапе рана, он не может стать человеком. Таким, как вы. Этот ваш друг. – Она утверждала, а не спрашивала.

Я начал сомневаться, что хозяйка имеет в виду Герду.

– Это моя собака. С которой я жил еще до наступления Ночи. Ее зовут Герда. Она обычная собака, правда, старовата уже.

Я испугался, что седая женщина обидится из-за того, что я упомянул возраст. Сложно их понять, этих религиозных людей. Но ее, казалось, умиляла наша компания. Не меняя вежливого выражения лица, мать Татьяна расстегнула свою меховую душегрейку, обнажив огромный золотой крест. Делая это, она, видимо, ожидала, что я запричитаю и задымлюсь.

– А что вы сейчас имели в виду? – спросил я, проглатывая повисшую в воздухе неловкость.

Она подняла брови, то ли не понимая, то ли делая вид, что не понимает.

– Мне просто показалось, что это вы на меня крест достали.

Мать Татьяна фыркнула, то ли разочарованная моей проницательностью, то ли недовольная тем, что крест не сработал, или же в знак того, что она – нормальная верующая и глупостями в стиле фильмов про вампиров не увлекается.

– Просто я что хотел сказать, мать Татьяна, – затарахтел я, потому что неловкость сделалась просто невыносимой. – Я обычный человек. Иду из Грушевки. Как бы беженец. А это – собака моя. И она не превращается ни во что. Она не робот-трансформер. То есть, возможно, и превращается, пока я сплю, но я никогда не видел ее в виде, отличном от наличного. Хотя, может, и обрадовался бы, если бы она была, например, девушкой красивой. Но не в том смысле… Просто красивая девушка – приятный собеседник, а красота это… это… – Я пытался шутить, но лицо матери Татьяны будто застыло, и улыбки я из нее не выцедил.

– Я поняла, что вы хотите сказать, Чародей, – сообщила она, обдав меня теплотой своего взгляда.

– Почему Чародей? – Я окончательно зашел в тупик.

– Вы же сами сказали, что вы – Книжник. Чернокнижничество, знахарство – я про это все знаю. Мне про это сам Бог рассказал в Святом Писании.

– Я не чернокнижик, а Книжник. Типа библиотекаря. Из Грушевки.

– А потом вас люди прогнали, – помогла мне она, вежливо подавшись вперед.

– Не люди прогнали. Сам ушел. А теперь там уже рабовладение. В общем, очень сложно все в двух словах объяснить.

Беседа прервалась. Хозяйка просто смотрела на меня с материнской любовью, а я не мог найти слов, чтобы объяснить ей, что мы – люди. Отчаявшись найти оптимальный разворот нашего разговора, я перешел к делу:

– Мне сказали, что у вас есть медикаменты. Что могут даже антибиотики найтись.

– Вас не обманули. – Она с гордостью улыбнулась. – У нас – лучшая аптека в пустошах. Благодаря электричеству мы сохранили все, что давно уже должно было испортиться. У нас есть все группы антибиотиков, единственное, правда, цены низкими не назовешь.

– Возвращаясь к собаке… Которой, как вы видите, очень нужна помощь. Вы не могли бы продать каких-то эффективных лекарств? У нее воспаление, я боюсь, что перейдет в сепсис. Ну я еще бы еды купил. И, – тут я беспомощно улыбнулся, – жетон для эспрессо.

– Конечно! – Мать Татьяна страстно закивала головой. – Конечно, помогать людям и домашним животным, избавлять их от страданий, лечить и заживлять раны – наша обязанность! Но! – Она посмотрела мне в глаза, и я просто животом почувствовал, что передо мной – очень добрый человек, который находится на стороне Света. – Но ничего на моей заправке никогда – пока я жива – не будет продано Чародею и его раненому невру.

– Где вы невра увидели? – нервно вскрикнул я.

– Ваш друг – невр, – констатировала она. – И вы – тоже. Невр Знахарь. Этот – превращается в черного волка. Какой-то добрый человек с Божьей помощью смог его ранить, хотя обычно невры в волчьем виде неуязвимы. И скоро он сдохнет, потому что уже еле ходит.

– Вы… – У меня просто голос сел. – Вы даже не представляете, насколько ошибаетесь! Это – собака! Не невр! И не черный волк! Мы жили в квартире в Грушевке, где я зарабатывал сдачей книг в аренду! У меня есть открепительная грамота с печатью Бургомистра! – внезапно вспомнил я. Конечно, с моей стороны было очевидным преувеличением называть таким образом тот унизительный документ. Но когда тонешь, ухватишься и за бумажку, в которой тебя называют идиотом.

– Какой мне толк от грамот, которые нечистый выдает? От печатей его и слов его лицемерных? – Мать Татьяна пожала плечами, будто удивляясь, за какую дуру я, Сатана, ее принимаю.

Надо сказать, что Герда из нашего разговора ничего не поняла. Поскольку хозяйка говорила спокойно и приветливо, внешне это выглядело как вежливая беседа всех уважающих друг друга людей. Пока я подбирал слова для ответа, мать Татьяна, немного повысив голос, изрекла:

– Приближается время молитвы. И поэтому я хотела бы попросить вас очистить территорию магазина.

На попытки смягчить сердце этой тетки у меня остались даже не минуты – секунды.

– Погодите, погодите! – Я поднял руку и снова почувствовал на себе взгляд этих добрых серых глаз, тонувших в вежливых морщинках. – Подождите! Вы – человек хороший, я это вижу! Но вы в своем понимании действительности немного ошиблись! Бог же учит вас любви и милосердию!

– Конечно! – радостно поддержала меня женщина. – Любви ко всем Его творениям!

Из повисшей паузы я понял, что невры и знахари к Божьим созданиям не относятся. Пространство маневров сужалось.

– Но он же добр, ваш Бог! А вы сейчас зло творите!

– Он – добрый и восславится навеки! – Когда она начинала говорить о Боге, лучи любви, исходящие от нее, переходили с режима «ближний свет» на «дальний». – Но Бог бывает не только добрым, но и жестоким и разрушительным. Он не только обласкивает, не только милосердствует, но и испытывает, карает и мстит.

– Бог, который мстит? – Уразумев, что с человеком на дальнем свете невозможно вести беседу, я автоматически переспросил, просто чтобы понять, каков же символ веры, приведшей к нашему изгнанию.

– И мстит, и карает, и испытывает.

– Зачем Богу испытывать? – с сомнением процедил я. – Он что, инструктор по выживанию?

– У Иова из земли Уц было семь сыновей и три дочери, и слыл он наибогатейшим человеком из всех сыновей Востока. И сказал Сатана Богу, что Иов праведен только из-за счастья земного. И забрали тогда у Иова все деньги, и погибли все его дети, но Иов продолжал восхвалять Бога. И заболел Иов страшной проказой, и был изгнан из города, и сидел в пепле и гное, расчесывая струпья на теле своем черепком, и все равно восхвалял Господа. И обратилась к Иову жена его, чтоб он обругал Бога, и сказал ей Иов: неужто лишь хорошее мы будем принимать от Бога, а плохое не будем принимать? И вышел тогда Господь к нему из бури, и вознаградил за терпение и преданность, и родились у него снова семь сыновей и три дочери. И разбогател он вдвое больше, чем раньше, а Сатана потерпел поражение.

Я хотел отметить, что Бог, который, споря с Сатаной, позволяет умертвить десять человек, – не тот Господь, которому я бы молился. Но я решил проглотить реплику: это еще сильнее уверило бы женщину в том, что мы – творенья дьявола. Я молча сбросил с плеча двустволку, взвел курки и приподнял ствол. Ружье было направлено не на женщину, я навел его на терракотовую армию бутылок с «чернилами». Тыкать оружием в безоружного человека я не умел и учиться этому не собирался. Стрелять не хотел даже для демонстрации серьезности своих намерений. Но нам с Гердой очень нужны были антибиотики.

Мать Татьяна встретила поднятый ствол еще одной благодатной улыбкой. Чувствовалось, что если до этого момента она делала какие-то усилия, чтобы держаться своей странной картины мира, то теперь ее версия действительности была подтверждена жестом агрессии, на который добрый человек никогда бы не пошел.

Хозяйка вышла из-за прилавка, подошла ко мне, взяла рыло двустволки в кулак и прижала к своей груди, сдвинув золотой крест.

– Давай, Нечистый! Стреляй! Я давно уже не была на исповеди, потому что на земле не осталось ни одного священника, который мог бы ее принять. Но смерть мученическая все грехи отпускает. Стреляй, ну! А потом попробуй сам найти на нашем складе тетрациклин или цефуроксим! И весь ад тебе в помощь!

Я отступил на шаг и опустил ружье. Я проиграл этот бой. Ситуация стала безнадежной после того, как я схватился за оружие. О чем я вообще думал? Пробовал напугать? Женщину, которая верит в ад и рай? И что самое обидное, злых намерений у меня не было! И старался я не для себя. Но, как я вдруг понял, зло никогда не поможет сделать доброе дело…

Почему, уходя с заправки, я не схватил с полки пару банок тушенки или хотя бы какую-то салаку в томате? Потому что продать мне их отказались. А отбирать силой было несправедливо – это слово я использовал, чтобы объяснить Царю Горы, почему не отдам Герду. Чтобы взывать к справедливости, нельзя творить несправедливость. Иначе цена этого понятия размоется в твоей голове настолько, что в следующий раз стыдно будет апеллировать к нему, когда окажешься в беде. И кто знает, что у тебя тогда отберут?

Отойдя от ветряка на расстояние, которое полностью исключало идею туда вернуться, я включил налобник и достал карту. Из нее следовало, что дорога на Город Света находится справа от значка «Мерседеса». Я же, поверив указателю, пошел налево.

Мой отец ориентировался в картах очень хорошо, ему достаточно было бросить быстрый взгляд на «Атлас автомобильных дорог», хранившийся в бардачке нашей машины, чтобы понять, в какую сторону поворачивать из Налибок на Столбцы. Наше поколение постигало пространство уже методом прикосновений к GPS-устройствам. Поэтому мне пришлось напрячься, чтобы сообразить, что, если на бумажной карте движешься вниз, твои направления «переворачиваются».

Когда моя девочка в первый раз присела, я подумал, что она просто хочет отдохнуть. Я расстегнул рюкзак, достал ее консерву, но она отвернула морду. Герда дышала очень быстро, глаза ее блестели. Я погладил ее по загривку и сказал педагогическим тоном:

– Дорогая моя, если ты не будешь лопать кошачий корм, больше этого корма достанется котам. Они будут жрать его, их шерсть будет становиться все более блестящей, и в итоге они придут, белые, пушистые кругляши нежности, и замурлыкают нас с тобой до смерти.

Но сердце Герды, обычно очень чуткое ко всему, что касалось ущемления ее прав котоподобными, не откликнулось на попытку разжигания межвидовой розни. Она смотрела на меня своими влажными глазами и будто говорила: «Ну и пусть. Я прощаю им все!» Я снова ее погладил, и Герда обессиленно легла на асфальт животом. Да, я давно уже видел, что ей погано. Видел, но закрывал глаза.

Погладив ее по спине, я дал ей напиться теплой воды из термоса. Посидел рядом, отдыхая. Через какое-то время я очнулся, попытался поднять за ошейник Герду, она заскулила. Я все еще отказывался верить, что дальше мы не пойдем. Мы сидели под звездами посреди поля, стиснутого с боков двумя лоскутами леса. Деревья по обочинам выглядели как-то куце, слишком уж неуверенно прижимались они к дороге. Было ощущение, что, если сильно топнуть, они разбегутся, мелькая маленькими ножками. Ни домов, ни хозпостроек, ни огонька вокруг. На ночлег нам было бы хорошо остановиться в теплом месте с постелью не из веток и прелой листвы. В месте, где я мог бы перебинтовать лапу Герды и решить, что делать дальше.

– Герда, нам надо идти. До ближайшего жилья, каким бы оно ни было. Мы не можем в лесу ночевать.

Собака героически поднялась, сделала несколько шагов, сначала подскакивая, потом – подволакивая лапу. Но все-таки свалилась, быстро дыша и умоляюще глядя на меня. Я присел рядом, одной рукой гладил ее по боку, другую запустил себе под шапку, схватил за волосы и рванул так, что на глазах выступили слезы. Движение вперед было невозможно. Разматывать повязку тут, среди грязного снега и талой воды, было нельзя. И в тот момент, когда я собирался завыть от отчаяния, сзади послышался стук копыт.

Да, это было неосмотрительно, но я зажег налобник и вышел на середину дороги, намереваясь остановить всадников любой ценой. В голове ворочались сомнения: может, снять с плеча двустволку и встретить их с оружием в руках, ведь это может ускорить коммуникацию? Однако после случая на заправке решил воздержаться. Не стоит брать в руки ружье, если не собираешься стрелять. Приспособление для убийства не помогает говорить, а только мешает. Быстрый ручеек этих мыслей спас мне жизнь: если бы я целился в обоз, меня бы пристрелили, не сбавляя скорость.

Вскоре я разобрал по звукам, что кони идут галопом, а увидев в свете месяца черное пятно, которое быстро неслось мне навстречу, понял, что чешут не всадники, а странная тарантайка.

– Стойте! Остановитесь! – заорал я.

– Прочь! Стрелять будем! – крикнули мне в ответ. Я увидел направленный на меня ствол «калашникова». Другой голос крикнул: – Он не опасен! Ружье за спиной!

Повозка пронеслась мимо меня, резко приняла вправо и остановилась. Сбросив с плеч рюкзак и ружье, я с поднятыми руками подошел к повозке. Тарантайка была изготовлена из задней части антикварного «гольфа». Капот с двигателем, передняя ось с трансмиссией, сиденье водителя были аккуратно выпилены из кузова. От машины осталась только задняя часть с осью, сиденьями и багажником. Когда-то этот «гольф» был двухдверным, что позволило приварить к металлу под пассажирскими окнами раму, на которую посадили оглобли. Конструкция выглядела хоть и лихо, но надежно. Правда, прогибалась под весом пассажиров, проседая на амортизаторах почти до земли.

Спереди отфыркивалась четверка хороших коней. Кнут возницы торчал с заднего сиденья, видимо, он правил, втиснувшись между пассажирами.

– Выруби свет! – дали мне команду из салона, и, как только я подчинился, мне в лицо залепили сразу двумя лучами света.

– Это же Книжник! – крякнул из салона хрипловатый голосок, показавшийся мне очень уж знакомым.

– Похож, – с сомнением ответил ему другой, более молодой и суровый.

– Что, Книжник, пришлось-таки в скифы податься? – с беззлобной издевкой спросил первый.

В арбе зажегся диодный фонарик. Он раскинул лапы мертвенно-белого света по лицам и фигурам самой странной компании, которую только можно было встретить среди поля на границе южных пустошей, на пути к Городу Света. Посередине, сжатый и перекрученный, сидел Бургомистр. Его лицо сильно изменилось с нашей последней встречи. Тогда он походил на усредненного князька с медяка Ганзейского союза. Сейчас его облик скорее подошел бы старьевщику, который приторговывает медяками эпохи Ганзейского союза на фломаркте вестфальской деревеньки. Или даже оптовику, который поставляет старьевщику фальшивые медные монеты для обмана туристов. Величественность, и ранее не особенно свойственная его лицу, окончательно распрощалась с Бургомистром. Сейчас это было лицо комического актера, пробующего себя в драматическом амплуа. За Бургомистром сидела женщина, а ближе ко мне, с кнутом и «калашниковым», – Манька. На его физиономии виднелось несколько свежих кровоподтеков.

– Какие люди! – Я широко улыбнулся и опустил руки, увидев, что Манька убрал автомат за спину. – А я читал, что вы тюрьме.

Сделав несколько шагов к машине, я заметил, что под слегка приоткрытой крышкой багажника за задними сиденьями навалена масса каких-то блестящих цилиндриков. Похоже, арба присела не только из-за пассажиров, но и из-за тяжелого груза. Пятно фонаря легло и на клетчатую сумку, которая показалась мне очень знакомой.

– Переворот у нас случился, – печально усмехнулся Бургомистр. – Я думал, что все люди за меня. А они, оказывается, все это время хотели сильной руки.

Он быстро посмотрел себе за спину, откуда из-под съехавшей крышки блестел нагруженный цинк.

– У людей никто не спрашивал. Была демократия – хотели демократию. Настала диктатура – хотят диктатуру, – объяснил свое понимание ситуации Манька. – У кого оружие, тот и озвучивает желания народа.

– Но свобода! Я думал, они будут за нее сражаться! – Бургомистр неуловимым жестом попытался поправить крышку, но та все равно сидела косо, позволяя видеть груз.

– Нам пора ехать, – кратко распорядился Манька.

– За свою свободу борются только те, кто ее осознал, – сказал я. – Вспомните Кассандру. Может, мало свободы было при вас, господин Бургомистр. Или это просто называлось так – «свобода».

Я посмотрел на вызывавшего жалость старика и пожалел о своих жестких словах. В конце концов, он был рожден еще в старом мире, где существовали взятки, госплан и пятилетки. Он пытался быть лучше своих предшественников. И сделал все, на что был способен его номенклатурный мозг. А свобода – не волосы. Быстро не растет.

Вместо того чтобы разъяснить мне свое понимание свободы, Бургомистр просто подался вбок. И я увидел лицо сидящей рядом пассажирки. И это была совсем не секретарша Магдалена.

– Это вы? – крикнул я, но Кассандра не хотела смотреть в мою сторону.

– Очень нам помогла, – похвалил ее Бургомистр. – По собственному желанию стала невольницей Наместника, выкрала ключи от острога. А ты говоришь, «свобода».

Я невольно глянул на цинк в багажнике.

– Надо ехать. За нами погоня, – подгонял Манька.

– Мы как от Фермы отъехали – все время нервничает, – хохотнул Бургомистр. – Ему все какие-то конники мерещатся.

– Имею к вам просьбу. У меня собака раненая. Она не может идти дальше. Пожалуйста, подкиньте до ближайшей деревни!

Они переглянулись. Первым отрицательно покачал головой Манька. Он даже ничего не стал объяснять. А Бургомистр только поднял руки вверх и развел в стороны. Иначе этот жест не получился бы эффектным – его локти были зажаты другими пассажирами.

– Ну ты сам видишь! – сказал он. – Мы тут втроем сидим. Еле втиснулись. Я даже вдохнуть не могу как следует. Еду, живот вжав. Нет места, парень. Просто ну никак.

– Собака умрет! – не выдержав, крикнул я. – Герде очень плохо! Может, мы хотя бы на коня как-то вскарабкаемся?

– Да ты что! Без седла! – запричитал Бургомистр! – Нельзя!

– Едем быстро. Если бы еще на рысях. Но идем галопом. Через три шага убьешься. – Манька уже принял решение и не собирался его пересматривать. Он повернул лицо в мою сторону, и я отметил, как сильно он изменился. После изгнания он как будто поглупел: брови все время были подняты, а побои только подчеркивали новое простецкое выражение его лица. – За нами вышли. Я чувствую. Скоро нагонят. Ты с дороги уберись. Иди по тропам. А то и тебя раздерут, и собаку выпотрошат.

Кассандра ничего не сказала, продолжая всматриваться в темноту за окном. Расстегнутая шубенка, белые волосы, черные брови. Бедная Кассандра.

– Время не ждет! До свидания! – Манька щелкнул кнутом, и кони рванули с места в карьер.

Я постоял под сияющим небом, привыкая к мысли, что помощи нам ждать больше неоткуда. Что даже deus ex machina, помещенный на сцену рукой невидимого режиссера, только что пронесся куда-то вперед, оставив меня без помощи. Я также отметил, что, когда Манька отправлял меня, безоружного, в пустоши на верную смерть, он не захотел говорить мне «до свидания». Сейчас же, уверенный в том, что на смерть летит он сам, решил бросить на прощание эти слова, как будто они могли стать для него якорем в мире живых. Как будто они могли в принципе от чего-то уберечь. Я постоял рядом с Гердой – она ровно сопела, лежа на боку. Я прикоснулся к ее шерсти – она открыла глаз и жалобно проскулила, показывая, что идти неспособна. Тогда я забросил рюкзак за спину, осторожно поднял собаку и положил ее на плечи, как ягненка. Попробовал встать, опираясь на ружье. Выпрямиться удалось не сразу.

Герда не была массивной собакой. Но она весила те двадцать килограммов, при добавлении которых к весу рюкзака движение вперед становилось физически невозможным. Я свернул с дороги и как-то переставлял ноги по еле видной в свете луны лесной тропе. Но я понимал, что далеко я так не продвинусь. Вес вжимал меня в землю, поднимать ноги было тяжело, даже опираясь на приклад двустволки. Страшно болела спина и колени, которые просто не выдерживали нагрузку. Я присел на поваленное дерево отдохнуть, пройдя меньше километра. Нарвал еловых лапок, положил собаку на зеленую подушку. Воды в термосе осталось глотка два, и я влил их в пасть Герды.

Наверное, у человека все же есть некие не описанные в учебниках анатомии органы чувств, потому что, когда я снова услышал цокот копыт по асфальту, что-то удержало меня от намерения оживить налобник и выйти на дорогу. Вместо этого я схватился за ружье, подошел ближе к просвету в деревьях, из-за которых виднелась дорога. Аккуратно клацнул рычажком, переломил стволы, уверился, что в них забито два патрона. Спрятал кисти рук в рукава, а лицо – как можно глубже в ворот. Замерев, превратился в слух: шла не повозка, ехали конники. Их было много, цокот копыт стоял такой, словно по дороге двигалась целая армия.

Первая двойка пронеслась мимо меня даже быстрее, чем я смог разглядеть их силуэты. Они рвали вперед, будто огромные черные птахи – гораздо быстрее груженной цинком и тремя пассажирами арбы. За ними расходилась волна растревоженного лесного воздуха, и именно тогда я унюхал исходившую от них тошнотворную вонь. Этот запах не спутаешь ни с чем иным: так пахнет мертвечина. Я в первый раз почувствовал этот запах, когда пришел на похороны утопленника, который еще неделю назад был моим одноклассником. Его нашли поздно, поэтому класс не долго выдержал у заколоченного гроба. Потом его мать очень зазывала нас на траурный ужин и, одурелая от горя, обещала какие-то «колдуны с мяском», но я еще три дня мог только воду пить. Сейчас этот запах был рядом, и принесли его эти несущиеся вперед черные птахи.

За первой двойкой пронеслась и вторая, и именно тогда в отблесках луны я отчетливо увидел очертания их голов. В два раза больше человеческих, с остренькими треугольными ушками, которые могут быть только у свиней. Оледенев от ужаса, я вглядывался в следующие пары конников, и глаз выхватывал все больше подробностей: раззявленные пасти с частоколом неровных зубов, кривые силуэты сморщенных пятаков, из некоторых пастей свисали языки, болтающиеся в такт подскокам лошади.

Воняющая процессия все тянулась: неживые ехали парами, их было несколько дюжин. Они не переговаривались и не оглядывались. Они вообще не двигались в седлах. За спинами некоторых блестели рукоятки двуручных мечей и огромных секачей для разборки мясных туш. Несколько голов были свернуты набок и книзу, как будто их частично отрубили от тел. Это смотрелось особенно отвратительно. Судя по размерам голов, хряки были здоровенными: форма их тел скрадывалась плащами, широкими накидками и темнотой. Как мне показалось, у некоторых из них было что-то вроде человеческих ног. Но копыта я не разглядел, как ни всматривался.

Можно было бы сказать, что я не поднял ружье, не стал целиться и не выстрелил вслед одному из свинюков потому, что у меня было только два заряда с картечью. Только то, что в патронниках. Остальные лежали в коробке в рюкзаке. И даже если бы я попал в одного или даже двух всадников, за то время, которое понадобилось бы мне, чтобы добежать до рюкзака, расстегнуть его, нащупать картонку, достать патроны, зарядить и продолжить стрелять, меня бы покрошили на шопский салат. А сразу после меня – еще и ни в чем не повинную Герду. Я бы не только не помог тем, за кем летела эта тошнотворная погоня, но и стал бы виновником еще двух смертей. Это благообразное объяснение, конечно, выставляет меня в лучшем свете, чем я заслуживаю.

Я не начал стрелять просто потому, что был страшно, до одеревенения перепуган. Меня тошнило – и от запаха, и от зрелища. Я настолько поник, что даже при желании не смог бы поднять ружье и держать его ровно. К тому же, помимо логичного соображения про отсутствие зарядов, было еще интуитивное ощущение бесполезности стрельбы по неживым. То, что умерло, невозможно убить – это не логика, а инстинкт.

Они исчезли, уже и топот их стих, а я все стоял, прислонившись к сосне, и дышал через раз, тихонько, чтобы они не услышали. Потом оторвался от дерева, с которым будто сросся, и, стараясь не хрустеть ветками под ногами, вернулся к Герде. Она встретила меня, тревожно подняв голову. Собака вглядывалась в темноту влажными от лихорадки глазами, я погладил ее и успокоил: «Не бойся, это оптовики повезли в Город Света испорченные котиные консервы, которые ты не съела! Поэтому и пахнет!» Посидев немного рядом с ней и убедившись, что цокота больше не слышно, я снова осторожно поднял собаку на плечи поверх рюкзака и вышел на тропу, опираясь на ружье.

Я успел заметить, что из-за длительных переходов с тяжелой ношей на моем пальто начали распускаться швы. Под мышками, где терлись шлейки рюкзака, появились небольшие прорехи. Я думал о том, что нужно найти иголку с ниткой, или даже не так: что, дотопав до какого-нибудь населенного пункта, нужно про эту мелочь как-то не забыть. И тут откуда-то спереди послышались далекие автоматные очереди. Я вгляделся в горизонт: над лесом взлетели световые отрезки трассеров, они оседали плавными дугами, успев погаснуть в воздухе до столкновения с землей. Это напоминало праздничный фейерверк в честь чьего-то дня рождения. Но через полминуты долетало буханье автоматных выстрелов и змеиное стрекотание пуль, разрывающих воздух. Стало понятно, что впереди не петарды в небо запускают, а происходит что-то противоположное празднику дня рождения. Бой продолжался меньше минуты. Очередям «калашникова» ответило молчание. А после наступила мертвая тишина.

Я затих, стараясь делать как можно более легкие шаги, ожидая, что сейчас эта шайка козлоногих повернет назад, чтобы пронестись мимо нас в направлении пекла, из которого они вылезли. Но свиноголовые исчезли. И тут могло быть три варианта: или Манька перестрелял их всех, или они возвращались по другой дороге, или остались рядом с телами убитых, чтобы устроить банкет из человеческой свежины. В любом случае нужно было соблюдать осторожность и не приближаться к дороге. Не пройдя и километра, я успел сделать три остановки и почувствовал, что мой завод закончился. Что больше под этим весом я не в состоянии сделать ни шага. Спотыкаясь, надрал сухого папоротника, набросал его горкой на сфагнум, прилег рядом с собакой и сразу провалился в быстрый темный сон обессиленного солдата. Подхватился с осознанием того, что промедление убивает Герду, что я не имею права на отдых, не найдя нам кров, постель и чистую воду.

Но во сне, как это часто бывает, нашелся выход из ситуации, казавшейся тупиковой.

Я расстегнул рюкзак и начал жменями выгребать цинк. Выкидывал сотни серебристых патрончиков – запас, который гарантировал ночлег в поселениях на многие сны, – в грязь под ногами. Будем как птицы небесные, которые не сеют и не жнут и не собирают в житницы. Пусть дорога нас кормит. Деньги проваливались в мох, катились в заросли папоротника, под сухие ветки, образовали серебристое озерцо на тропинке. Вот кому-то повезет. Я избавлялся от того, что старательно собирал, готовясь к этому пути. Собирал, думая, что без цинка идти через темный мир невозможно. Расставаться с богатством надо быстро, чтобы не успеть начать жалеть об этом. Я вытряхнул больше половины оставшихся запасов, облегчив рюкзак на двадцать килограммов. В небольшом леске у дороги осталось около двух тысяч батареек. С собой мы взяли около тысячи: должно хватить на самое главное.

После этого я забросил полегчавшую тяжесть на горб, осторожно положил на плечи собаку и упругой походкой пошел вперед, ни разу не оглянувшись. На ходу поднял ружье, обтер приклад полой своего пальто, сбивая комья грязи и приставшую сухую листву, и забросил оружие за спину – у меня больше не было необходимости опираться на этот костыль. Герда держалась молодцом, балансируя при каждом движении, как настоящий цирковой эквилибрист. От ее лапы, которая маячила у моего носа, пахло тяжелой болезнью. Но теперь-то мы уже совсем скоро куда-нибудь доберемся.

Выведя нас из леса, тропинка пошла через поле. Снега на нем почти не осталось, он растаял и стек в низины. Одеяло облаков сползло за мою спину, обнажив Орион. Созвездие было похоже на огромного покемона Пикачу, который несется вскачь, раскинув свои конечности, уши и хвост. Уставившись на звезды, я чуть не споткнулся о какой-то белый шар, попавший мне под ноги. Я всмотрелся в него и разобрал на шаре ухо. Человеческое, немного оттопыренное, ухо. Еще не понимая, с чем имею дело, я слегка поддел мячик ногой, переворачивая, и узнал в нем аккуратно отрубленную голову Маньки. Один глаз воина был прикрыт, второй с интересом впился в небесного Пикачу. Крови рядом с головой не было, вся она, видимо, уже успела вытечь. В раскрытый рот набилось грязи, к щеке прилип окурок с побелевшим фильтром, видимо пролежавший где-то тут с тех времен, когда прохожим было что курить.

Я осторожно протиснулся через низенькие кусты на асфальтовую дорогу невдалеке от тропинки.

Первое, что я подумал, увидев россыпь блестящих цилиндриков на черной дороге: кто-то успел перенести мой рассыпавшийся цинк прямо сюда? Потом, присмотревшись, понял, что это не батарейки. Это стреляные гильзы. В нескольких шагах от обочины лежало обезглавленное тело в черном, рядом с ним «калашников». Я плавно, чтобы не беспокоить Герду, наклонился, подобрал автомат, выщелкнул магазин – он был пуст. Протянул на себя скобу – в патроннике ничего не осталось. Манька оборонялся до последней пули и погиб стоя.

В двух темных мешках, которые лежали на земле немного поодаль, я узнал Бургомистра. Его тело было разорвано пополам – два длинных окровавленных куска, прикрытых одеждой. На лице было такое выражение, как будто смерть его застала за уговорами покупателя приобрести фальшивые ганзейские медяки по особенно выгодной цене. Губы вытянуты трубочкой – я не удивлюсь, если он пытался договориться с поганью, которая напала на его кортеж из темноты.

Я не хотел видеть, что они сделали с Кассандрой, но наткнулся на нее, когда направился снова к тропе. Ее убили одним ударом в сердце, она погибла полусидя, опираясь спиной на куст можжевельника. Расстегнутая шубейка, меховой кафтан. Багровая роза распустилась под прекрасной грудью. Лицо сохранило то немного безразличное выражение, с которым она осматривала мою квартиру в Грушевке. Она не пыталась убежать от нападающих и встретила свою судьбу так же покорно, как встречала каждого очередного хозяина своего тела.

Я не мог сделать остановку, чтобы организовать погребальный костер для мертвых, потому что должен был помочь живой.

Их повозка исчезла, что меня не удивило, ведь никак иначе транспортировать тот вагон цинка, который везли с собой преследуемые, было невозможно. Странно было то, что адским созданиям, смердевшим мертвечиной, в принципе понадобился цинк. Что они за него будут покупать? Невинные души? Оружие для армии зомби?

Вскоре мне пришлось прибавить шагу: впереди я увидел сначала шиферные крыши деревенских домов, а потом – вот это чудо! – еще и далекие огни живого поселения. Так вот отчего, понял я, мой глаз так обрадовался, когда впервые увидел освобожденный от облаков месяц. Для путешествующего в темноте пятнышки света означают скорую встречу с другими людьми. Не от этого ли происходит исконное волнение, с которым древние люди вглядывались в темные небеса? Если там что-то светится, значит, там кто-то живет! Кто-то ждет нас, заблудившихся в космосе.

Дорожный знак на въезде в деревню был, по традиции, украден. Зато под указателем лежал массивный камень. Заботливая рука стародавнего художника нарисовала на нем сосну (бурая палка с зеленой щеткой наверху), ежика (его описать сложно, но это точно был ежик) и аиста, узнать которого было можно по красному клюву, настолько длинному, что он выходил «за плечо» камня. Под этой красотой было выведено:

«Берегите лес от пожара – тяжко тушить огонь державе».

Уже знакомый нам с Гердой любитель радикального экспонирования и остроумных тегов нарисовал аисту белую челку, одним росчерком баллончика превратив его в цаплю. Не знаю, какой в этом был смысл. Поверх пейзажа он вывел название населенного пункта, которое звучало как-то по-индуистски: «Элеваторы».

Деревня оказалась мертвой. Истлевшие деревянные хаты, покосившиеся крыши. Единственная примета благополучия – на домах рачительных хозяев шифер покрашен красным, «под черепицу». Поеденные шашелем бревна, из которых были сложены и хлева, и жилые дома. Кривые лавки, поваленные деревянные заборы. Электрические провода провисли между столбами, как оснастка на покинутом галеоне, блуждающем в безбрежном океане и населенном только призраками. Разруха сюда, на восток, пришла задолго до Ночи. К фонарной мачте на перекрестке прикручен лист пластика. Я зажег фонарь, чтобы прочитать:

«Автолавка 13:00–13:15 кажд. второй втрн. месяца».

Это означало, что своего магазина в деревне не осталось, сюда время от времени приезжал грузовик, который привозил самое необходимое. Интересно, заметили ли жители Элеваторов приход апокалипсиса? Или для них все осталось почти прежним? Раньше у них не было денег, а потом не стало цинка. Раньше продукты не на что было купить в автолавке, а потом – у заезжих караванщиков.

Тут было влажно: повсюду стояли лужи, канавы по обочинам дороги были наполнены глиняной жижей, повсюду текли ручьи, будто снег только-только растаял и вода еще не успела впитаться. Я не хотел предпринимать попытки забираться в какую-нибудь из хат, чтобы на своей шкуре не узнать, как выстроили оборону своих халуп люди, способные жить в таких условиях. К тому же часть хат до сих пор могла быть заселена, должны же где-то ночевать те люди, которые собрались у огней, горящих за околицей. Оттуда доносилось гитарное треньканье. Три аккорда повторялись снова и снова. Они так хорошо подходили этой реальности, что у меня возникло подозрение, будто их производит сама ткань этой вселенной – шиферные крыши, покосившихся столбы… Изумрудная звезда пульсировала в небесах, как стробоскоп на дискотеке, временами попадая в такт музыке, а временами промахиваясь.

Три аккорда – это одновременно и мелодия, и ритм, и сдержанное веселье, и мужская несказанная туга. Под аккомпанемент этого буханья я прошел по улочке, миновав несколько кирпичных домиков агрогородка, разграбленного деревенскими жителями еще тогда, когда грабить заброшенные дома не стало трендом, и приблизился к бетонному забору, за которым была и музыка, и огни.

Я ожидал увидеть основательно защищенные ворота с вооруженными охранниками, но хлипкий забор можно было перелезть в любом месте. Входа как такового не было, как не было и охраны. Со стороны улицы в нескольких местах бетонные блоки были повалены, открывая проходы, куда свободно мог въехать запряженный конной парой воз. Возле каждого из проходов имелась надпись углем: «Мельница», «Силос», «Лесопилка», «Пекарня», «Весы», «Сушилка». За оградой простирался огромный двор, посередине пылал костер. В центре, сразу за ним, находилась высокая и величественная постройка, больше всего напоминавшая деревянный замок, подпертый шеренгой серебряных куполов высотой с пятиэтажный дом. На этом замке и хозяйственных постройках суетились налобные диодники рабочих, а окно над входом освещалось трепещущими огнями свечей. Структура напоминала колхозный мехдвор, который превратился в феодальное поселение.

Я сделал несколько шагов внутрь, ожидая, что меня строго окликнут, потребуют плату за вход и спросят о цели визита. Но никто не замечал меня. У огня сидело несколько чумазых парней и девушек в платках. Черт с запачканным сажей лицом играл на гитаре. Дородный мужик стоя выпекал на жестяном подносе свежие хлебцы. Они пахли так, что мой живот сразу начал подпевать треньканью трех аккордов. И пел он «Аве Мария», не иначе. Когда я был уже в нескольких метрах от компании, гитарист откашлялся и заревел хриплым голосом, таким же расстроенным, как и его гитара:

Танечка ішла ў поўнай цемры,

Дзімон яе сантэхнікам рабіў,

Сёння так спяшаўся на свіданне

Люк калізацыйны не закрыў[33].

Повар снял с жестянки плоские хлебцы и роздал их слушательницам. Певец продолжал хрипеть, парни слушали его с одобрительным выражением на лице.

Цокалі абсцасы па панэлі,

Мазала памадаю вуста,

Месяц ён чакае сваю Таню,

Дзімка, завядзі сабе ката![34]

Все засмеялись. Всматриваясь в лица, я не распознавал в них никаких следов моего мира. Ни Тома Сойера. Ни О’Генри, ни Ильфа с Петровым. Они были не затронуты книжными знаниями и потому абсолютно мне непонятны.

– Вон, смотрите, какой к нам красавец пришел! – Девушка сделала ударение на «е» в слове «красавец».

– А что у тебя за тигра на плечах? – спросил чумазый парень, и все снова заржали.

– Яркого Месяца! – чинно поздоровался повар. Одного переднего зуба у него не было.

– Доброй ночи! – наклонил голову я. – Я – путешественник, мне нужно отдохнуть и купить лекарств. Я не встретил охраны, поэтому, извините…

– Нет у нас охраны! – засмеялся тот, что с гитарой.

– У нас Зинка охрана! – подхватил второй. – Брыкается как лошадь!

– Хотите хлеба? – Повар держал на металлической лопатке свежеиспеченный хлебец.

Я яростно закивал головой, осторожно снял собаку, положил ее на теплый, прогретый огнем камень. Компания внимательно смотрела на мои манипуляции, они видели, что собака больна, но нашли в этом обстоятельстве повод для взаимных подколок и веселья.

– Что, Зинка, Петька тебя так на плечах не носит?

– Не завидуй, Зинка!

– Зинка, наймись Петьке собачкой!

– Дотрындитесь у меня сейчас! Двину так, что зубы посыплются, – веселилась Зинка.

Компания снова взорвалась смехом. В моих ладонях оказалась кружка со сладким чаем и ароматный хлебец. Чавкая, я спросил:

– Я из Грушевки иду. На юго-восток. А тут что за место?

– Был районный элеватор.

Я был слишком занят хлебом, чтобы обращать внимание на то, кто отвечает.

– Двадцать тысяч тонн зерна.

– Мы – хлеборобы.

– Хлебогоны! Бодяжим муку из опилок! – Тут стало ясно, для чего в заборе имеется отдельный проезд на «Лесопилку».

– Не слушайте дурака! Делать эрзац – сложная наука!

– Картофельные очистки ты не забыл? И молотую гречку?

– Мы целый мир кормим!

– У нас потому и охраны нет, что нас захватывать бесполезно. – Повар был самый важный из них. – Не перевернешь зерно вовремя – сгниет, или высохнет, или спорынья заведется, и потравишь всех, кто муку покупает.

Я расправился с хлебцем настолько быстро, что все аж примолкли. Я ждал, что и мой аппетит станет поводом для шуток.

– Сколько ж ты не ел, парень? – спросил Гитарист.

– Зинка, смотри, какой голодный! Представь, как любиться будет! Не то что Петька! – Тому, кто пошутил, наконец прилетело. «Брыкалась» Зинка наотмашь тяжелым кулаком и сразу в морду. Юмориста выбросили из круга тех, кто сидел у огня, но он отошел с широкой улыбкой, которая показывала, что на насилие над авторами сальных шуток тут обижаться не принято.

Повар уже протягивал мне новый хлебец.

– Не обижайтесь на них. У этой смены первый обеденный перерыв. Вот и шутят. Желание посмеяться после тяжелой физической работы – это же неизменная вещь, как фазы Луны.

Я грыз ароматную хлебную лепешку и пытался соотнести эту метафору с собственным опытом. Мое понимание луны предусматривало, что ее фазы сменяют друг друга, а значит, не отличаются постоянством.

– Погодите. – Я решил все-таки уточнить. – А что, там, наверху, все время молодой месяц? Он всегда растущий, не бывает полной луны или старого месяца?

Компания притихла, и я понял, что надо мной сейчас снова будут шутить, и решил добавить для ясности:

– У нас в Грушевке небо затянуто облаками. Звезды только после Насамонов показались.

– Он шел через Насамоны! – Этот взрыв веселья был предсказуем. – Зинка, отбой! Хлопец тебе уже неинтересен! Его там уже невесты помяли!

Зинка снова занесла весло своей руки, обещая ладную оплеуху. Но шутник успел отскочить в сторону.

– С той поры как стемнело, Луна в небе в одной и той же фазе, – вступил голос Повара. – Первая четверть.

– Хлопцу отдохнуть надо, – с материнскими интонациями перебила девушка, наверное, самая молодая из всей компании. – Пусть с дороги выспится.

– Где положим? – сразу же перевел все в практическую плоскость один из хлеборобов.

– К Зинке? – спросил шутник и сразу же получил удар от Петрока.

– Гринька-пекарь пошел в Город Солнца с караванщиками. Свободная постель!

– Вон там, рядом с зернохранилищем – общежитие. Гринькина дверь – вторая слева. Комната маленькая, но тепло, – объяснил чумазый. Профессиональную принадлежность ребят с этой смены определить было просто: те, кто был в саже, – пекари, в муке – мельники, в шелухе от зерна – имели дело с житом.

– За лекарствами к Старшине зайди! – посоветовала мне самая юная.

– Вон вход, – Петрок указал на проем в центре деревянного терема. От него вела крутая деревянная лестница.

– Старшины – на втором этаже замка? – уточнил я, вызвав новый приступ смеха.

– Замка, ага!

– Дворца!

– Это бывший КЗС. Комплекс зерносушения. Административная часть, – объяснил важный Повар. – И правда выглядит как деревянный замок.

– Только отдохни сначала, – посоветовала юная.

– Хлеба еще заглотишь?

Я съел бы еще и два хлебца, но мне было стыдно грабить людей, занятых тяжелым трудом для того, чтобы таким балбесам, как я, было что есть. Поэтому я встал, влез под рюкзак и аккуратно поднял Герду. Ни один из них даже не заикнулся про оплату за хлеб и постель.

– Сколько я вам должен?

Моя фраза вызвала новую волну веселья.

– Научи Петьку Зинку на горбу носить!

– Подмени меня на смене на элеваторе!

– Ничего ты никому не должен, – обрубил шутки Повар. – Если к тебе пришел странник – к тебе пришел Бог. Ты должен его накормить, дать постель и хлеба в дорогу.

Направляясь к общаге, я решил, что их Бог мне нравится больше, чем Бог хозяйки заправки.

Общежитие оказалось пристройкой к огромному деревянному амбару, за которым высились серебристые купола зернохранилищ. Все доски тут были нагреты, похоже, под полом находилась топка, теплом которой сушили рожь. От входа вел коридор из двух хлипких стеночек. Они не доставали до потолка, условно разделяя пространство на одинаковые комнатки. Отсеки не были заперты – тут действительно жили всем скопом, доверяя друг другу. Открыв Гринькину дверь, я увидел небольшой стол, простую кровать с соломенным матрацем и рукомойник, под которым вместо трубы стояло пластиковое ведро. Тут царил сумрак. Свет одного слабого диодника, освещавшего весь амбар, поступал сверху, через отсутствующую крышу.

На полке над постелью размещалось несколько личных вещей хозяина комнатки: пластиковый портрет Вивьен Джоли-Смит еще до второго брака, фантик от «Сникерса», аккуратно надутый, будто внутри действительно был «Сникерс», и фигурка трансформера Мегатрона, немного напоминающая комбайн «Гомсельмаш», покрашенный черным. Если бы рядом кто-то решил завести комбайн «Гомсельмаш», храп, раздававшийся из-за стенки, точно заглушил бы звук двигателя. Мне показалось, что создание, которое способно так храпеть, должно быть размером с кита. Оно просто не может поместиться на кровати в такой же небольшой комнатке.

Я положил Герду на одеяло, разделся, вымыл руки и, включив налобник на максимальную яркость, стал разбинтовывать лапу. Собака то ли спала крепким сном, то ли впала в болезненное забытье. Она реагировала на прикосновения, но неохотно раскрывала глаза и скулила каждый раз, когда я неосторожно прикасался к повязке. От раны сильно воняло, и я был готов к тому, что придется снова сцеживать гной. Но ситуация оказалась куда хуже. Шерсть на лапе стала светло-рыжей, поврежденная часть будто уменьшилась в размерах. Отмершие ткани усохли и почернели, воспалительный процесс перешел от них на остальную ногу. Некроз оголил кость, на которой явно были видны сколы от зубов капкана. Даже дилетанту было понятно, что нужна срочная операция. А после – курс антибиотиков. Я вытер со лба холодный пот. Подложил под раненую лапу свитер, чтобы не заляпать хозяйскую постель. Рана, правда, уже не кровоточила.

Оставив ружье и рюкзак рядом с кроватью, я, как оглушенный, вышел из загончика. Сделал несколько шагов и все же вернулся за своей ношей – надо же будет как-то рассчитаться со Старшиной. Я представлял его таким неразговорчивым бородатым мужичком в тулупе. Вариацией встреченного недалеко от мусорной Горы Мазая. В Грушевке человеческие типажи повторялись, но каждый изгиб дороги учил меня, что в пути опыт бесполезен, человеческие недостатки и любые качества не могут повторяться, и каждый встречный будет особенным.

Принятый мной за башню замка высокий деревянный домик с двускатной шиферной крышей был сбит из одного слоя досок. По степени надежности он напоминал потешные терема, которые строились во время Незаметной войны в микрорайонах для того, чтобы деткам было где поиграть в снежки. После прихода марта такие замки обычно рассыпались сами собой, а остатки стройматериалов в мгновение ока алчно растягивались местными жителями. Казалось, достаточно как следует чихнуть, и этот сарай развалится. Поэтому, поднимаясь наверх и ощущая, как качаются подо мной подгнившие деревянные ступеньки, я старался не делать резких движений и даже не слишком глубоко дышать.

Свет лился из комнаты Старшины сквозь плохо пригнанные штакетины стен. Наверное, зерноток и сушилки, которые размещались на первом ярусе «замка», производили достаточно сухого тепла, чтобы Старшина не озабочивался возведением для себя более основательной постройки. Но было во всем этом поселении ощущение временности, непостоянства. Что-то подобное я видел в пастушьих лагерях кочевых езидов на горе Арагац в Армении. И было это в ту пору, когда в моей жизни все было устроено и счастливо, поэтому изменчивость их палаточного существования сильно контрастировала с привычной мне жизнью. Двадцать тысяч тонн зерна – это очень много, но и оно когда-то кончится, если зерно не возобновляется.

В полутьме за старосветским столом, накрытым отрезом зеленой ткани, сидела секретарша. Она щелкала костяшками почти антикварных счетов и заносила числа в толстенную конторскую книгу. Лицо ее было сосредоточенным, тонкие губы шевелились. Пестрый платок закрывал волосы, и в сочетании с золотой серьгой придавал хозяйке неуловимый пиратский шарм. Я подумал, что, имея в приемной такую помощницу, Старшина может быть таким же растяпой, как и Бургомистр. Короля делает свита, руководителя – секретарь.

– Приветствую вас, дорогая пани! – Крутой внешний вид секретарши заставил меня даже немного присесть.

Она осмотрела меня критически, как будто бы взвешивая, на какой именно рее, с учетом моего веса и роста, меня лучше будет повесить.

– Яркого месяца, – ритуально бросила она. – Устраиваетесь на работу? На зерноток? – Еще раз просканировав мою костлявую фигуру, секретарша поправила сама себя: – Может, в пекарню? Опыт есть?

– Скажите, пожалуйста, как такому бродяге, как я, встретиться с товарищем Старшиной? – Я снова невольно присел. И пожалел, что с собой у меня нет шоколадки. Потому что шоколадки на таких женщин действуют, как ром на пиратов. Так действует номенклатурная магия.

– А я за Старшину не сойду? – Женщина нахмурилась, и я понял, что вешать меня, наверное, будут на бушприте. Причем, может, и не за шею.

– Простите за скудоумие! – От неловкости моя речь становилась не в меру куртуазной, и я ничего не мог с этим поделать. – Невзгоды долгого пути заставили вашего собеседника стать глупее, чем он был благодаря родителям и образованию. Увидев перед собой такую женщину, я не мог допустить, что…

– Баста! – резко оборвала она. – Говори скорей, что надо. Работы у меня до холеры.

– Мне сказали, что у вас могут найтись лекарства.

– На больного ты не похож. Разве что на голову немного.

– Мой друг. Ему нужна срочная операция.

– Операция? А почему на заправке не купил?

– У нас с матерью Татьяной возникли религиозные расхождения. – Я смолк под взглядом Старшины.

– Что будешь резать? – кратко спросила она.

– Надо отнять ступню. Я не доктор, но понимаю, что обезболивающее нужно. Бинты. Антибиотики. Много антибиотиков.

– Ступню отрезать? – Ее лицо выразило крайнюю степень удивления – примерно на миллиметр поднялась левая бровь. – Ну-ну.

Она хлопнула конторской книгой с таким видом, как будто я не выполнил квартальный план по центнерам с гектара, отошла в угол и открыла сейф. В его утробе мелькнул небольшой запас цинка, бутылка черного «Джонни Уокера» и коробка с красным крестом. Покопавшись там, Пиратка вернулась к столу с двумя скляночками, большей и меньшей, жгутом, ниткой, иголкой, хромированными ножницами и несколькими одноразовыми шприцами.

– Вот все, что понадобится. Помогаю, потому что у меня тоже религиозные расхождения со стервой с заправки. Во-первых, новокаин. Ничего сильнее нет. Сделаешь инъекцию внутримышечно, наберешь через пробку до этой черточки. Только водой пробку промой. Сколько твой друг весит?

– Килограммов двадцать.

– Тогда треть от этого. Стоп. Двадцать кило? Ты с карликом, что ли, бродяжничаешь? – снова вскинула она бровь.

– Это собака. Она умрет, если я ей не помогу.

– Собака? Дорогой, наши лекарства для людей. – Она закрыла баночки рукой.

– Она – человек. Просто превратилась в собаку. – Меня понесло. Столкнувшись с перспективой утратить лекарства, я пошел ва-банк. А когда понял, что ляпнул, идти на попятный было уже поздно, осталось только зажмурившись нестись вперед. – У нас в Грушевке все так делают. Мы научились этому у невров.

Дальше произошло что-то совсем непонятное. Железная леди, которая должна была рассмеяться мне в лицо и спустить с лестницы ударом ноги, внезапно заинтересованно собрала брови у переносицы и серьезно спросила:

– И сложно это? Можешь научить?

Я не знал, как ответить. Разум настаивал на том, что надо давать задний ход и объяснить, что я выразился фигурально, что просто Герда – такое же важное для мира создание, как и человек. Но опыт, приобретенный в дороге, подсказал, что надо держаться версии, которая подействовала.

– Я сам не умею. Но если собака выкарабкается, она нас научит.

– Ну тогда хорошо, – Старшина кивнула. Мне показалось, что она даже больше начала меня уважать после той чепухи, которую я ей наплел. – Нож у тебя, я думаю, есть. Не совсем же ты тупой. Ножницами уберешь лоскуты кожи и мясо с костей. До того как начнешь, затяни лапу жгутом. Кость пилить надо?

От одного этого вопроса мне стало тошно, и я покачал головой. Будем считать, что необходимости пилить кость нет. И она никогда не возникнет.

– После операции начнешь колоть цефазолин. Та же доза, что и с новокаином. Инъекции внутримышечно, каждые шесть часов. Хватит на полный курс.

– Слушайте, – я смотрел на шприц, ножницы и баночки с лекарствами, – я понимаю, что вы очень заняты. Но, может быть, вы могли бы мне помочь? Ведь вы, кажется, опытный медик.

– Это я опытный медик? – Старшина колебалась буквально секунду. – Просто я тут вынуждена всем руководить. У одного из наших зуб заболел, надо было вырвать. Не очень получилось. Рана загноилась, вот и пришлось инструкцию к цефазолину читать.

– Ну вот! Вы хотя бы обезболивание могли бы сделать.

– Ты не понял, бродяга! – Она сжала зубы. – Я операций созданиям со сверхспособностями не делаю. Может быть больно. Тот, с зубом, до сих пор меня боится. Поэтому не хочу, чтобы твоя подруга в собачий кал меня превратила.

Я понял, что моя хитрость теперь работает уже против меня. Ожидаемо.

– Хорошо. Сколько это будет стоить?

– Полторы тысячи «зарядов». – Она ответила так, будто предварительно сверилась с прейскурантом. – Задаток не меньше тысячи, остальное можешь потом занести.

– Сколько? – выдохнул я ошарашенно.

– Полторы тысячи. Это себестоимость, если покупать на заправке. А что такое? – Она обиженно выпрямилась. – Ты думаешь, я нажиться хочу? На лекарствах?

Я сбросил с себя легкий рюкзак и стал вытряхивать все запасы цинка, которые там оставались. Старшина собирала их в кубы по сто «зарядов» и сдвигала к краю стола. Подсчет не занял много времени. Время, когда я был неимоверно богат, осталось в прошлом. Тысяча триста двадцать две единицы. Старшина смотрела на меня с сожалением.

– И далеко ты с таким запасом денег собирался дойти?

Мои планы уже давно стали выглядеть настолько странными, что рассказывать про них людям, отнюдь не витающим в облаках, мне показалось бессмысленным.

– Хорошо, давайте я возьму только новокаин и половину антибиотиков.

– И как ты без денег дальше пойдешь?

– Мне цинк не нужен. В Городе Света живет человек, который мне много должен. – Я снова соврал – боялся, что она заберет новокаин.

– Бери все лекарства, бродяга. В антибиотиках то погано, что они не действуют, если весь курс не проколешь. – Ее глаза почти яростно светились, когда она озвучивала свое разрешение. – Когда-нибудь занесет тебя на наш элеватор – научишь, как в собаку превращаться. Когда сам научишься. Лечи свою подругу.

Я спускался по лестнице растерянный. Добро в людях всегда производит большее впечатление, чем зло. Его как-то меньше ожидаешь.

То, что было дальше, напоминало дурной сон – так бывает с неприятными вещами, которые судьба заставляет тебя сделать только один раз. Герда спала с полуоткрытыми глазами – будем называть это сном, хотя слова «потеря сознания» или «лихорадка» лучше описывали ее состояние. Я вымыл руки, нож и ножницы. Смазал их остатками Teacher’s. Застелил постель целлофановым пакетом, в котором хранил в рюкзаке белье. Распечатал шприц. Сделал две инъекции в ткань вокруг будущего разреза. Затуманенный разум задался вопросом, нужно ли колоть новокаин в ссохшуюся и пожелтелую лапу, от которой воняло гнилью, но я как-то вовремя очухался, сообразив, что там никакой чувствительности уже не осталось.

Потом я надрезал кожу по кругу – это было похоже на отделение кусков шерстяного ковра, и вот за это неодушевленное восприятие мне и нужно было держаться. Но под ковром показались сухожилия, они напоминали тонкие разноцветные ленточки – одни розовые, другие белесые, – дальше, за ними, шла электропроводка – синеватая изоляция, сделанная, скорее всего, из пластика или из чего там раньше делали изоляцию для проводов. Как только я разрезал один из проводков, оттуда полилась горячая, черная сгущенка, и запахло, как на рынке, там, где торгуют тушами, и случилось это потому, что я забыл про жгут.

С третьего раза я смог обмотать ей лапу, а затянуть было сложно, пальцы скользили по липкому от крови жгуту, а крови становилось все больше и больше, хорошо, что застелил чужую постель целлофаном, и вот пульсация из провода остановилась, я резанул дальше, там был разбитый фарфоровый стержень, я счистил осколки и, поддев ножом, отделил мертвую оконечность лапы. И Герда вдруг заскулила, не приходя в сознание, и именно в тот момент, когда ссохшаяся, мертвая ступня повисла у меня на ноже, мне стало плохо.

Никаких там туманных трюков с головокружением и потемнением в глазах. Просто в комнате стало слишком душно. Не жарко, а именно душно. Я вдыхал, вдыхал полной грудью, но это не помогало, пол продолжал уходить из-под ног, а ком внутри не таял. Когда наваждение закончилось, я обнаружил себя сидящим на полу с вытянутыми руками – даже не осознавая происходящего, я боялся прикоснуться к чему-то, чтобы не утратить условную стерильность рук. Придя в себя, я неожиданно техничными движениями перевязал сосуды, сшил кожу, сформировав вокруг кости аккуратную культю. Наконец я снял жгут, вколол цефазолин, наложил повязку.

Вымыл руки и опустошенно сидел рядом с собакой. Не заметил, как вот так, сидя, заснул. Пришел в себя с относительно свежей головой, но не смог разбудить собаку. Она дышала быстро и была такой же горячей, как до операции. Как я ни чесал ей загривок, как ни звал, девочка не приходила в сознание. Я сделал ей еще одну инъекцию цефазолина, уже начиная осознавать неизбежное.

Я гладил Герду по голове и рассказывал про чудеса, виденные мною в прежних путешествиях, пока она не умерла. Если бы я не ушел из Грушевки, Герда прожила бы гораздо дольше. Я был виноват в ее смерти, причем виноват многократно: моя вина была в том, что она попала в капкан, в том, что я не помог ей раньше, не добыл необходимые лекарства.

О чем я думал, когда вспоминать клацнувший капкан, полные обиды глаза или случай на заправке становилось невыносимо?

О том, что Герда снова увидела месяц и звезды. О том, как она поднимала нос и жмурилась, а ветер играл в ее шерсти. О том, как мы брели сквозь туман. О том, как она глотала ту полендвицу.

Я улыбался. Улыбался.

Тетрадь третья

Раздел первый

Перелив оставшуюся воду из рукомойника в термос, я оставил на столе баночку с неиспользованными антибиотиками. Пойдет в зачет за недоплату за лекарства. Засунул ружье в легкий рюкзак, приклад уперся в дно, половина ствола торчала снаружи. Идти так будет удобней. Но вспомнил про монстра, от которого пришлось защищаться в тумане, и все-таки переместил оружие из рюкзака на плечо: так безопасней.

Поднял потяжелевшую собаку и вышел во двор, неся ее на руках. Меня сразу обступили молчаливые фигуры хлеборобов – каким-то образом новость о моем горе облетела Элеваторы и пекарни. Кто-то хлопал по плечу, кто-то начал рассказывать дурашливую историю, стремясь поднять мне настроение.

Компания вела меня за ворота, где в небольшом отдалении виднелись силуэты старых дубов. Под дубами стояли одинаковые деревянные обелиски с табличками, и я понял, что из-за отдаленности и бедности поселения покойников тут до сих пор хоронят, а не сжигают. Они не боятся грабителей могил, не слышали про распродажи имущества покойных – в минских полисах они некоторое время тому назад были популярны.

Под ветвями старого дерева уже была подготовлена яма. Хлебороб, в котором я узнал Петрока, прыгнул вниз и принял из моих рук тело. Остальные, натренированные на зернотоке, в несколько минут забросали глиной мою девочку. Появился Повар. И пока мы возвращались к ограде рабочей деревни, он утешал меня так:

– Как это ни банально, но просто нужно время. Все заживет. Надо просто подождать. Лучше – побыть среди людей. Будем рады помочь с работой. Заработки у нас не очень, но сколько-то зарядов можно с собой унести.

– Нужно идти, – решительно отверг я предложение, отметив, что почти в каждом месте, где я останавливаюсь, появляется искушение, которое сбивает меня с пути. Подумав, добавил то, что раньше казалось не самым важным:

– Там, на дороге, между заправкой и Элеваторами, свинорылые порезали троих людей. Я пытался спасти собаку, поэтому не позаботился об останках.

– Мы позаботимся. Но надо засветить эту новость Оракулу. Тот участок дороги считался безопасным. Нужно предупредить остальных, чтобы они были готовы к нападению. У нас нет своей световой башни. Так что, если встретишь деревню с башней, попроси людей передать это Оракулу.

Мы попрощались, и, уже далеко отойдя, я поймал себя на мысли, что надо было купить хлебцев в дорогу. Но потом вспомнил, что денег у меня не осталось. А позволять им помогать мне еще раз было уже не по-человечески. Поэтому я просто пошел вперед.

Утрата Герды привела меня в сомнамбулическое состояние: после исчезновения создания, о котором я должен был заботиться, все мои собственные заботы показались несущественными. Рюкзак ничего не весил. Вода у меня была. Шлось легко и пусто. Возвращаться назад к тому месту на тропе, где я рассыпал свое богатство, казалось нецелесообразным. Не только из-за осознания, что богатство то уже подобрано другими путешественниками, но и из-за нежелания поворачивать назад.

Заботиться о себе казалось сейчас чем-то комичным: я не был ранен, и если что-то и волновало меня по-настоящему, так это мысль о батарейках в налобнике. Когда они кончатся, я окажусь в полной темноте. И даже по заброшенным хатам мне придется шарить, доверяя только собственному зрению. Если в животе просыпались остренькие коготки голода, царапающие внутренности, я делал несколько глотков воды. Это помогало какое-то время ни о чем не думать. Из помощника в размышлениях ходьба стала способом сохранять тишину в голове. Я шел, и этого было достаточно. Мертвых не поднять.

Вскоре одеяло облаков у меня за спиной откатилось настолько далеко, что стала видна Большая Медведица. Полярная звезда сзади, Орион – впереди. Это все, что мне нужно было знать о направлениях. С той минуты, как из-за облаков открылся космос, Орион не поменял своего положения над полями, но я уже не помнил, должны ли созвездия как-то перемещаться в течение ночи или нет. В конце концов, на фоне поведения Луны это было не главным. Луна выглядела так, будто ее проецировали на небесный свод, забыв правдоподобно анимировать.

То, что я отошел уже далеко, я понял по тому, насколько большой стала изумрудная звезда впереди и чуть справа. Отсюда стала заметна ее особенность: чередование вспышек и затемнений, обычная, казалось бы, световая азбука, происходило тут с нечеловеческой скоростью. Световой передатчик мелькал так, как мелькают пульсары в небе. Не знаю, чья рука могла бы зажигать и гасить свет с такой пулеметной скоростью. Созерцание трепещущего света несло ощущение тревоги, которую испытываешь при взгляде на то, что не можешь объяснить.

Потом вспышки стали менее заметными и наконец исчезли совсем, пропали и звезды. Я пригляделся: к месяцу пристала черная лепешка тучи. Под ней было какое-то помутнение, будто, проползая по Млечному Пути, туча своим задком подняла ил со дна.

Вынырнув вскоре из оцепенения, я понял, что шелест, наполнивший лес вокруг, – это дождь. Холодные капли, которыми небо тут сыплет неведомо сколько времени, превратили землю в вязкое тесто. И легче было слепить на этой тропинке большой грязевой каравай, чем продолжать использовать ее по назначению. Каждый шаг требовал удвоенных усилий, приходилось вытягивать засасываемые грязью ступни, которые глина отпускала с жадным чавканьем.

Ноги в изношенных военных ботинках промокли. Влага прокралась через изломанные долгой дорогой подошвы, пробралась через две пары шерстяных носков и теперь леденила ступни. Пальто намокло и стало настолько тяжелым, будто я снял его с бронзового памятника Ленину. По лицу текли реки, вода заливала глаза. Зонта у меня, понятое дело, не было.

Меся ногами грязь, я выбрался на асфальт. Идти стало проще, не было необходимости вытаскивать ноги из мягкой трясины, я ощущал возвращение позабытого холода. Пока рюкзак был нагружен, а воздух сух, мурашки не бегали по спине. Сейчас начало подколачивать: трясло ноги, руки, плечи, а про костер не приходилось даже мечтать – мокрый бурелом был пригоден разве что для того, чтобы выжимать из него воду. Следовало как можно быстрее преодолеть завесу дождя и выйти на сухое место. А уж там искать возможность согреться и высушить одежду и обувь. Но туча, которая выглядела такой маленькой в небе, все не кончалась, как будто была заколдована, как будто неким магическим образом изменяла форму и вытягивалась в ту сторону, куда я двигался.

Вскоре влажная тьма слева осветилась тремя огоньками, этакий «пояс Ориона». Покружив перед глазами, выскочив из-за занавеси водных струй мне под ноги, «пояс» оказался электрическими огнями над входом в небольшой придорожный шинок. Третья звездочка мерцала немного поодаль, с террасы в левом крыле харчевни. Широкие двери были гостеприимно распахнуты, в проеме на табурете сидел не обделенный шириной плеч вышибала в белой рубахе. Рядом с ним стоял старый мангал с угольками – так верзила грелся. Весь его вид контрастировал с поэтическим названием этого места, написанного буквами, стилизованными под капельки влаги: «Отец Дождя». Название помогло мне понять, что дождь тут является явлением географическим, а не метеорологическим.

На лице дылды можно было без труда прочитать его литературный бэкграунд: брошюру «Боевые техники Китая», роман «Мы сражались за Шаолинь», биографию Брюса Ли и инструкцию по использованию ЗРК С-500. Все это, в совокупности с крупнокалиберным пулеметом, который был развернут на стационарной установке на втором этаже шинка, давало понять, что к вопросам безопасности тут относятся серьезно. Когда я вошел в сектор обстрела его глаз, он лениво поднял голову и даже попытался улыбнуться, приветствуя меня. Еще доля секунды, и он бы пригласил меня внутрь. Но потом его глаз, наметанный не только на оценку безопасности, но и платежеспособности гостей, сообщил ему обо мне нечто такое, от чего он снова уставился вниз, словно показывая, что я – не клиент «Отца Дождя». И в случае попытки проникнуть внутрь фейсконтроль я не пройду. Не знаю, что тут сработало: мое разодранное под мышками пальто, моя намокшая шапка или разлезшиеся ботинки, многослойно заляпанные глиной.

Я постоял у входа с минуту, раздумывая, стоит ли завести с ним разговор и спросить, могу ли я чем-то помочь на кухне или по хозяйству за право погреться у камина. Но то, с какой принципиальностью верзила на меня не смотрел, позволяло понять, что единственным исходом подобной коммуникации может быть мое унижение. Поэтому я пошел дальше под водопадом дождевых капель, не оглядываясь на гостеприимный дом, на горячие угли, на близость постели, за которую мне нечем было заплатить, и горячей еды, доступность которой определялась не расстоянием, а состоянием финансов.

– Этот дождь скоро закончится! – сказал хрипловатый голос слева, и я замер. На веранде рядом с настольным диодником, стилизованным под садовый фонарь, виднелась мужская фигура. Незнакомец продолжил, обращаясь ко мне:

– И если дождь скоро закончится, не лучше ли переждать его за беседой?

Я остановился в нерешительности. Не было уверенности, что меня приглашают в этот не самый радушный шинок. Да и тезис о том, что дождь лучше переждать за беседой, может не означать готовности обитателя веранды со мной беседовать. Может, это просто теоретизирование человека, упивающегося своим комфортом.

Тут все мое существо пронзило ощущение, будто все это – темнота, дождь и разговор с фигурой у фонаря – со мной уже случалось. Я открыл рот, силясь ответить, и, как это случается во время дежавю, внезапно понял, что точно знаю, что именно должен сказать. Как будто я попал в колею и двигаться можно только в одну сторону:

– Разве дождь, туман или облака теперь не навечно?

– Этот дождь скоро закончится, – повторил мужчина. Я заметил, что его рука сделала приглашающий жест, мне действительно предлагалось присоединиться к нему на веранде. Я подошел ближе и заметил, что к столу ведет еще несколько ступеней. За спиной незнакомца стояли две жаровни с углями, тут было сухо и тепло.

– Присаживайтесь. Сейчас будем есть. – Он кивнул на стул рядом с жаровней. Я быстро сбросил рюкзак, пальто и шапку, расправил их на стульях невдалеке от углей. Пусть подсохнут хоть немного.

Снова ощущая, что говорю что-то уже однажды сказанное мной, я произнес:

– У меня нет денег, чтобы заплатить за ужин.

Хозяин террасы махнул рукой, мол, глупости, не берите до головы. Когда я устроился рядом, из черного проема к нам вышла старая женщина. Она поставила перед моим собеседником блюдо с крупной рыбой, обложенной запеченным картофелем. Рядом с блюдом она положила вилку и рыбный нож – серебряная лопаточка, а не лезвие.

– Форель, – представил рыбу незнакомец. – Раньше ее много было в местных реках. Но потом тут образовалась промышленность, и форель поднялась севернее. Любит чистую воду. А теперь, когда все предприятия встали, вернулась. Теперь даже в ручьях встречается. Я научил хозяев ловить ее. И за это они меня всегда бесплатно угощают.

Я всматривался в говорящего. Почему-то при взгляде на него ощущение повторения того, что я переживаю, усиливалось. Я будто узнавал этого человека, хотя точно его никогда прежде не видел. Его одежда говорила о том, что он чужеземец. Возможно, потому, что наряжен он был слишком легко для этих мест. А может, просто сама одежда была необычной. Самой экзотической деталью казалась кожаная шляпа стетсон. В голливудском кино белый стетсон носили хорошие ребята, а черный – плохие. А эта шляпа была серой, цвета сильно заношенной кожи.

Торс незнакомца обтягивал жилет из рыжеватой замши, поверх которого был наброшен охристый вельветовый пиджак в крупный рубчик. Его пафосные ботинки были то ли действительно изготовлены из змеиной кожи, то ли под нее стилизованы. В общем, стиль моего собеседника явно отсылал к субкультуре, погибшей вместе с магистральной культурой человечества.

Напрягая память, я вспомнил, что в Минске так когда-то одевались байкеры, которые отдавали предпочтение мотоциклам «Харли-Дэвидсон». Но некоторые детали одежды, например, многочисленные амулеты из кости, прикрепленные к жилету и воротнику пиджака, перстни на пальцах, которые больше подошли бы суфию, чем любителю мощных моторов, старинная сумка-кофр, стоявшая у ног, – все это вписывалось в культурные коды значительно более древние, чем мифология «Харли-Дэвидсон». Его облик говорил о пустыне, беспредельности и свободе. Таких людей точно не встретишь в наших местах.

Лицо хозяина террасы было медным, как если бы однажды его настолько сильно обожгло солнце, что загар остался с ним навсегда. Длинные седые волосы, лохматые брови и внимательный взгляд. Взгляд то ли юного индейца, то ли старого ковбоя.

Что касается книг, то читал он или очень мало, причем на языках, которых я не знал, то ли настолько много, что чтение как фактор формирования личности перестало иметь значение. Поэтому понять его литературой у меня не получилось.

Я хотел спросить, как его зовут, думая, что, если он ответит по новой моде, называя не личное имя, а профессию, это поможет понять, чем же занимается ковбой. Но, как только я оторвался от разглядывания его внешности и повернул голову к столу, я увидел, что передо мной стоит точно такая же тарелка с форелью, обложенной запеченной картошкой, лежит трехзубая вилка и рыбный нож. От моей тарелки все еще вовсю шел пар, значит, пищу для меня приготовили позже, чем для моего собеседника.

Мой рот невольно открылся. Фокусов я не видел с детства.

– Приятного аппетита! – широко улыбнулся он мне, одним движением снял шкурку со своей рыбы, отложил ее в сторону и подхватил вилкой большой кусок нежного филе. В мой нос настойчиво постучался запах базилика, лимона и других чудес, которые абсолютно никак не представимы в этом мире. Однако незнакомец, возможно, знает, и как выращивать цитрусовые в полной темноте!

– Что-то вы не едите! – сказал он обеспокоенно. – Неужели рыба несвежая? Вам чем-то не угодило угощение?

Я покачал головой, сбрасывая морок. Но вот же она, рыба, которую передо мной никто не ставил. Источает пар и аромат. Боясь показаться сумасшедшим, я осторожно отметил:

– У меня странное ощущение. Как будто все это уже происходило. Дежавю. Началось, как только вы меня окликнули.

– Дежавю – результат того, что из миллиона возможных путей, которые приводят к настоящему моменту, вы выбрали именно тот, который вам предназначался.

Поскольку я ничего не понял, то решил заняться рыбой. Сделал острожный надрез, но филе поднялось вместе со шкуркой, вылезли кости, Тогда я решил начать с головы, и пока ее отпиливал, разворотил всю переднюю часть рыбы. В отчаянии забросил в рот картофелину. Из глаз чуть не брызнули слезы, такой горячей она оказалась. Я забыл, что печеная картошка под корочкой надолго остается раскаленной.

– Поскольку прошлого и будущего не существует, мы все живем в одном времени, – продолжал любитель форели. – Мы вынуждены снова и снова повторять свой маршрут. Иногда делаем ошибки, которые уводят нас далеко в сторону. Иногда выходим на предназначенную нам колею. И тогда происходит дежавю. С человеком не может произойти ничего лучшего, чем дежавю.

Его слова звучали как речь адепта какой-нибудь секты, поэтому я решил ускорить поедание рыбы – на тот случай, если наша коммуникация свернет в пролесок, в котором мне станет неудобно. Отбросил нож и начал есть вилкой. Процесс пошел шибче, особенно когда я сообразил, что кости можно доставать изо рта рукой. Наверное, выглядело это не очень прилично, но какие претензии можно предъявить человеку, только что вышедшему из стены дождя?

– Но кем нам предназначена эта колея? – спросил я нейтрально. – Кто решает, куда нам двигаться? Разве не сам человек? Свобода воли и все такое?

Мой сотрапезник то ли задумался, то ли отдался гастрономическим переживаниям. Пока он молчал, я успел ответить на свой вопрос сам:

– Именно для этого и нужна свобода воли – чтобы у нас была возможность сойти с основной сюжетной тропы.

– Меня зовут Самуэль, – сказал он, проглотив очередной кусок рыбы и протягивая мне руку. Я торопливо вытер запачканные рыбным соком пальцы о брюки и пожал его кисть. Мне показалось, что он произнес свое имя не совсем обычно. Не «Са-му-эль», а скорее «Са-ма-эль», с ударением на второе «а». После рукопожатия он добавил уже совсем неожиданное: – А вы можете звать меня Миша. Так проще.

– Я – Книжник, – попробовал я втянуть его в разговор о профессиях. – До недавнего времени жил в Грушевке. А сейчас стал странником. Иду на юг.

«Миша» поддел рыбу вилкой и ножом и ловко перевернул ее на другую сторону. Картошку он почти не тронул, укрепляя мое ощущение, что происходит он не из этих мест. Речь его при этом была очень чистой, ни в окончаниях, ни в ударениях он не путался, если не считать ударения в собственном имени.

– Книги, – сказал он задумчиво, хирургически сняв большой кусок филе поверх костей. – Помню одну, особенную. Написал ее один русский. Все думали, что это роман про нечистую силу. И мне было интересно почитать, что люди пишут про нечистую силу. Гоголь ведь тоже писал про нечистую силу. Но текст русского посвящен был совсем не нечистой силе. А самой главной беде ваших земель. Благодаря которой тут у вас хозяйничает нечистая сила. Страху.

– Страху? – Я догадался, о какой книге идет речь. Похоже, что с «Мишей» невозможно было вести диалог, поскольку он протаптывал тропинку разговора в том направлении, в каком ему хотелось, а собеседнику оставалось просто поддерживать его в ключевые моменты.

– Да, страху. Страх тут верховодил сто лет назад. Страх тут царит и сейчас. В других местах тоже несладко. Но нет вот этой вот боязливости во всех и каждом. – Он глубоко вздохнул, как будто хотел унюхать в воздухе запах человеческой боязни.

– Но, согласитесь, сложно не быть трусом, когда по дорогам рассекают козлоногие. Со свиными головами… – возразил я.

– Тот русский писал, что основная связанная со страхом проблема в том, что он приводит нас ко всем остальным грехам. Испуганный человек и предаст, и обманет, и убьет. Но на самом деле главная проблема в том, что страх застилает глаза. Испуганный ничего не видит, кроме собственного ужаса.

– Но есть и объективные вещи, – не согласился я. – Например, три покойника у дороги на Город Света. Одному из них отрубили голову настолько по-залихватски, что она отлетела от тела на расстояние брошенного камня. Другого рассекли наполовину. Он был Бургомистром Грушевки.

– И что в этом страшного? – Самуэль трезво посмотрел мне в глаза, и я вдруг понял, что даже самому себе не могу объяснить, с каким чувством я всматривался в остроухие силуэты страшных всадников. А Самуэль будто знал об этом чувстве, будто видел, как я прятался за деревом, одеревенелый, боясь вступить в бой с упырями.

– Ну как «что страшного»? – разозлился я. – Например, то, что у одного из погибших был автомат Калашникова с полным рожком. Он расстрелял все тридцать патронов. И все равно погиб. Свинорылых не берет человеческое оружие.

– И вы, конечно, все это видели своими глазами? – Самуэль вытер губы салфеткой.

– Мне про это люди сказали. – Я пожал плечами. – Если бы я это сам видел, там бы и остался, рядом с Бургомистром.

– Об этом вам сказали люди, – улыбнувшись, повторил он за мной. – Люди вообще – большие пустомели… Жили на свете влюбленные. И было это очень-очень давно, когда Земля еще не была перенаселена и напоминала прекрасный сад. И мужчина любил свою единственную. А когда в глубокой старости она умерла, он, сойдя с ума от горя, вырезал из собственного тела ребро, и на нем изобразил лицо своей жены. И говорил с ней. И что люди об этом написали? «Взял одно из ребер… и закрыл то место плотью… и создал из ребра жену». Что за глупости? Разве можно человека из кости сделать?

– И где вы вычитали эту версию истории Адама и Евы? – спросил я, не переставая жевать. – В Кумранских свитках?

Когда я спрашивал про то, что уводило беседу в сторону от линии, которую вел мой собеседник, он просто замолкал. Так и сейчас – он откинулся на спинку стула и всматривался в струи воды, лившейся с крыши террасы. Я не мог понять, к чему гнет «Миша». Что козлоногих не нужно бояться? А как тогда иначе? Любить их?

– Человек боится того, что не способен понять, – сказал я, глотая картошку. Она была такой вкусной, словно ее только что выкопали с грядки.

– Человек не боится, а удивляется тому, что не способен понять. Когда же приходит страх, никакого человека уже не остается, – флегматично пожал плечами Самуэль.

– Но вы же не станете отрицать, что мир без рассветов пугает?

– Не вижу в нем ничего пугающего, – снова не согласился он.

– Вы еще скажите, что перемены – к лучшему и вам нравится эта тьма, – с нажимом сказал я.

– Случилось неизбежное, – констатировал «Миша» уверенно. – Не зря же в древних книгах говорилось про «конец света». Люди ждали «конца света», но думали, что устроят его они сами. Вы же помните все эти страшилки начала века? Climate change, Незаметная война, искусственный интеллект и восстание машин. Человечество настолько уверилось в собственном величии, что даже свою смерть связывало только с самим собой. Когда в двадцатых годах кто-то из политиков использовал слово «Армагеддон», все думали про ядерную войну, как будто homo sapiens – главная сила на планете.

– А что, есть более мощные? – Я отложил вилку и приготовился слушать.

Меня интересовало не что ответит Самуэль, а то, как он об этом расскажет. В высказываниях Рейтана во время наших псевдонаучных споров в Грушевке сквозила неуверенность. Даже его подкованность в точных науках не позволяла ему объяснить явления, происходящие в небе. Поэтому Рейтан постоянно уточнял: «может быть», «не исключаю», «я думаю, что». «Миша» же не строил догадок. На интонационном уровне он именно констатировал. Правда, на вопрос о силах он снова не ответил, и мне пришлось переформулировать его в более провокативном ключе:

– Вы думаете, что это расплата? – Я повторил версию Рейтана. – За нашу безнадежность, наши грехи?

Он ответил так, как будто слышал наш последний разговор с Рейтаном:

– Слово «расплата» допускает, что где-то сидит мстительный злодей, который хочет наказать кого-то за проступки. В нашем же случае все объясняется механикой законов вселенной. Цивилизация, основанная на электричестве, исчерпала себя. На сколько хватало мировых запасов газа и нефти в тот момент, когда случился блэкаут? На семьдесят лет. После этого оставалось научиться эффективно расщеплять воду, чтобы залить в свои кроссоверы все реки и озера планеты, в дополнение к воздуху, который уже закачивали в водородные двигатели. Понастроить еще больше АЭС, чтобы компенсировать исчезновение углеводородов. И через сто лет – то есть через одно мгновение – гарантированно погибнуть в радиоактивной пустыне без воды и пригодного для дыхания воздуха. Вот куда вела логика цивилизации электричества.

– И кто-то выключил свет?

– Нечто сделало так, что свет просто перестал возникать, как он возникал ранее. – Самуэль внимательно посмотрел мне в глаза. Ощущение, что он действительно присутствовал при нашей с Рейтаном беседе, а также знал о многих других эпизодах моей жизни, стало невыносимым.

– Такое уже случалось много раз, – продолжал он. – Вы же, наверное, были в заброшенном городе Анурадхапура на Цейлоне. Вы же видели вытесанные в скале скульптуры Будды в древней столице Полоннарува, которая тонет в джунглях. Вы видели две тысячи храмов в Багане в Мьянме. Или совершенные, будто лазером вырезанные из камня барельефы в Долине Царей в Египте. Или Гехард в Армении. Или постройки майя. А помните статую шумерского жреца из нефрита, которой восемь тысяч лет? Все это создали культуры, ничем не худшие, чем электрическое человечество. И все они в свой час были вынуждены исчезнуть, потому что их логика и их представления о мире исчерпывали себя.

– Что значит «вынуждены были»? – Я все думал, задать ли ему вопрос о том, как он узнал про фигурку жреца, рядом с которой я «залип» в Стамбульском музее. – Это Бог определяет?

– Бог? – Самуэль достал из кармана кожаное портмоне, раскрыл его – внутри оказались ровные ряды остреньких зубочисток. – Бог… – повторил он, задумчиво кивая головой и орудуя зубочисткой. – Боюсь, что на данном этапе это слово утратило не только свое величие, но и все прежние значения. После того как Ницше сказал, что Бог умер, и с Ницше ничего не случилось, Бога перестали уважать.

– Ну как ничего не случилось? – попробовал я возразить «Мише». – Бедняга в сумасшедшем доме жизнь закончил.

Но собеседник не обращал внимания на мои слова. Он рассуждал, внимательно слушая свой внутренний голос, а не меня.

– В разные времена по-разному толковали, что есть «Бог». Гневливый старец, мстительный царь небесный, способный испепелять целые города за неуважение к своим заветам, и, наконец, отец молодого иудея – спасителя, помеси философа-стоика и революционера. Все это требовалось, чтобы когнитивные структуры человека могли усвоить эти метафоры и через них прийти хоть к какому-то смыслу. Но наш век, век «после Ницше», научил нас тому, что человек и есть Бог. Вы помните, какая новость предшествовала наступлению Ночи? Помните последнее сообщение мировых СМИ?

Я почесал подбородок, что-то маячило в памяти, но очень смутно – слишком много времени прошло. Самуэль, не дождавшись ответа, продолжил:

– Не помните – неважно. Хотя это очень, очень многое говорит про общее восприятие блэкаута… Но я о другом. Сейчас, на современном языке, можно было бы сказать, что Бог – это не революционер и не царь, которого этот революционер пытается заменить. Он не человек, и ему не присущи негативные человеческие качества, такие, как, скажем, обидчивость и мстительность. Бог – не личность. Бог – алгоритм, который определяет последовательность развития событий в зависимости от совершенного людьми выбора. Уловки, жестокость, обман – один путь; доброта, милосердие, сострадание – другой. Никакой субъектности у Бога нет. Если только человеческое сообщество не заставит алгоритм воплотиться.

Речь «Миши» зазвучала как-то отвлеченно даже для моего уровня начитанности. Правда, я всегда читал больше художественной литературы, чем книжек по философии или кибернетике. Поэтому попробовал подвести его к более простым формулировкам.

– Мне тут одна одержимая Богом рассказала про действие «немстительного алгоритма». В частности, про судьбу Иова из земли Уц. Слышали про такого?

При упоминании о матери Татьяне в моем сердце поднялась прогоркшая волна горя. Но Самуэль только цыкнул зубами, продолжая сосредоточенно ковырять в них деревянной палочкой. Тогда я спросил о другом:

– А почему этот алгоритм остановил реакцию горения углеводородов и при этом сохранил свойства пороха?

– Ну нужно же людям как-то друг друга продолжать убивать! – усмехнулся Самуэль, и глаза его стали ястребиными. И добавил, уже более серьезно: – Но есть у этого и более рациональное объяснение. Которое мне интересно меньше всего.

Я снова взялся за приборы – на моей тарелке осталась горка рыбьих костей и прореженный хоровод ароматной картошки. Есть уже не очень хотелось, но угощение было слишком шикарным, чтобы оставлять что-то на тарелке.

– Бургомистра со свитой убили без всякого пороха, – отметил я. – Хорошо заточенным кордом можно разобрать человека без использования боеприпасов.

Мой собеседник молчал. Кажется, я перестал его интересовать. Возможно, он сказал все, что хотел. Также вероятно, что его целью было лишь разделить ужин с голодным бродягой вроде меня. Поэтому я спросил про важное:

– Хлеборобы с Элеваторов обещали позаботиться о погибших за автозаправкой. Но попросили сообщить об этом происшествии Оракулу. Чтобы тот передал новость, предупредив других странствующих. Ведь раньше этот отрезок дороги считался безопасным.

Человек в ковбойской шляпе будто выключился – смотрел перед собой, жуя зубочистку.

– Вы не знаете, есть тут где-то поблизости вышка? Или какой-то еще способ проинформировать Оракула?

– Ближайшая световая вышка – в Городе Света, – на последний вопрос он решил отреагировать. – С этой стороны дороги – что-то вроде мертвой зоны, из-за осадков.

– А как оповестить Оракула? Может, вы знаете другие способы?

– А зачем его оповещать? – прищурился он, всматриваясь в дождь.

– Как зачем? Чтобы рассказать о нападении! Чтобы люди были готовы!

– Я раньше тоже думал, что знания чем-то помогают. – Тут он повернулся и снова внимательно посмотрел на меня. – Заметьте, каждый раз перед сменой вех люди получали возможность пользоваться всеми накопленными ранее знаниями. Клинопись у шумеров, обелиски в Египте, оливковая роща в Афинах, где собирал своих лоботрясов Платон. И каждый раз ожидалось, что это пойдет на пользу. За семьдесят лет до блэкаута появился Интернет. Все знания предшествующих цивилизаций, доступные в несколько прикосновений. Все книги без необходимости идти в библиотеку. Все математические формулы. Все определения понятий. И что? Сильно это обогатило? Может, сделало кого-то умнее? Может, от чего-то удержало?

Я молчал, потому что хорошо помнил свои бездумные вечера с яблочником. Когда у меня было хорошее настроение, я читал новости. Когда плохое – смотрел, как смешно подскакивают коты, если во время кормления им сзади подложить огурец. Лично я стал куда более интеллектуальным созданием после наступления Ночи, потому что снова стал читателем собственной библиотеки, пусть и не содержащей всех знаний предшествующих цивилизаций. Книги бесполезны, если их не читаешь. Интернет же создавал ощущение, что скачанный текст уже тобой усвоен.

– Но все же, я думаю, будет полезно, если Оракул сообщит об убийствах другим полисам. Караванщики станут более осторожны.

– Полезно? – повторил Самуэль за мной и снова задумался. И изрек: – Если бы это было возможно: закладывать знания людям в голову, причем делать это так, чтобы они не ленились слушать и понимать! Больше всего зла вокруг происходит именно от мракобесия. Человек получает ожог и не понимает, что обжигать – в природе огня. И он злится на то, чего должен был просто избежать. Но новизна всегда тревожит. Так как конфликтует с существующей картиной действительности. И люди специально избегают знаний. Это – в их природе. Все, что им нужно, – забавы и субстрат знаний, который называется информацией.

Я заметил, что «Мишу» все время уносит в какие-то абстрактные обобщения, в то время как я пытаюсь решить конкретную задачу.

– А в чем же проблема с информацией? – спросил я нетерпеливо, взмахивая запачканной рукой. – Наша задача – донести конкретные сведения до как можно большего количества глаз и ушей.

– Проблема с информацией в том, что люди, которые сами ничего не видели, рассказывают об этом людям, которые ничего не хотят знать. Отсюда следует, что информации без манипуляции не бывает.

– Слушайте! – Я утратил терпение. – Это все очень интересно, и вы – очень остроумный критик общества и медиа, но нужно сделать так, чтобы, ступая на тропу рядом с Элеваторами, люди снимали оружие с предохранителей.

– При этом вы же сами рассказывали, что свинорылых пуля не берет, – вставил он ернически.

– Увы!.. Я так понимаю, что других возможностей, кроме как вышка в Городе Света, вы не знаете?

Мой собеседник потрогал пальцами костяной амулет, который кожаным шнуром крепился к клапану кармана его пиджака. Амулет напоминал несимметричную звезду, сделанную из шести соединенных друг с другом акульих зубов.

– Вот что, – наконец отрезал он, – если хотите, расскажите Оракулу про это событие лично.

– Что вы имеете в виду? – удивился я. – У вас есть переносной световой передатчик?

– Да просто пойдите и поговорите с ним, – заявил Самуэль таким тоном, будто сам неоднократно виделся с Оракулом.

– Погодите. Мне много раз говорили, что Оракул – не человек. Что он – световой столб.

– «Говорили», – передразнил он меня.

– Столб света, который все знает, потому что должен все знать. При этом живет он на высокой башне в несколько километров высотой.

– Среди темных людей, – он сделал ударение на прилагательном, – действительно распространены предрассудки, согласно которым «Оракул» – что-то вроде разговорчивого огонька со сверхспособностями. На самом деле Оракул – это довольно примитивный осветительный прибор, установленный на старой телекоммуникационной вышке А-четыреста. Которая достигает нескольких сотен метров в высоту, а, конечно, не «многих километров». И занимается этим осветительным прибором… Хотя я вам все удовольствие порчу!.. Рядом с изумрудной звездой, которую вы наверняка уже заметили на горизонте, есть огороженное металлической сеткой поле. Там стоят предостерегающие знаки, но не обращайте на них внимания. Вышку держат двенадцать тросов, на каждом огонек определенного цвета. В бетонном постаменте рубинового троса есть спуск, рядом с ним – короб с кодовым замком. Нужно набрать: три, четыре, девять, пять, восемь, шесть, девять – это откроет проход в подземелье, где и живет Оракул.

Я задвигал губами, запоминая комбинацию цифр. Записать ее было не на чем, если не считать сокровища, которое я носил на сердце в серебристой визитнице. Но на нем точно не стоило ничего калякать. Самуэль поднялся, держа кожаную сумку у груди, – он сделал это так неожиданно, будто за ним внезапно приехал его «Харли-Дэвидсон».

– Пришло мне время идти.

Я удивленно развел руками. Никто уже не носит часы, а значит, опоздать куда-то невозможно. К тому же он обещал, что дождь скоро кончится, и непонятно, куда он собрался, пока лить продолжало в обе ноздри.

– Подождите, выйдем вместе! – предложил я «Мише».

– О нет! Вам надо отдохнуть. Там, – он кивнул на окна комнаты за террасой – найдете постель. Она оплачена на один полный сон, но я ею не воспользовался. Отдохните как следует. Завтра вас ожидает долгий переход. К тому же – знакомство с Оракулом. Лучше отоспаться. А я – прощаюсь!

Ковбой кивнул, придерживая шляпу пальцами правой руки, и уверенно шагнул в водопад. Секунда – и он стал невидим в черных струях, летевших с небес. Я успел отметить, что у этого чудака не было оружия. Пока он сидел рядом, я думал, что его рычажный винчестер, наверное, ждет его в комнате. Но он ушел, и я даже не успел спросить, как он выживает без хорошего ружья.

Я проглотил остатки пищи – после того, как исчезла необходимость манерничать с рыбой, она показалась еще более вкусной. Вымыл руки под дождем и осторожно заглянул в комнату. У меня было чувство, что, как только я войду в нее, рядом со мной сразу же возникнет вышибала в белой рубашке, который молча использует мое тело для отработки боевых удушений. Но за дверью меня ждал теплый сухой номер в стилистике винтажного хюгге – о чудо! – с горячей водой, льняными простынями, массивным шкафом, в котором вместо одежды хорошо бы смотрелись корабельные якоря. В ногах неразобранной постели – горка белоснежных мохнатых полотенец.

Затянув внутрь рюкзак, двустволку и влажное пальто, я сразу же предался тому занятию, которому неизбежно предается любой профессиональный бродяга, как только находит комфортное, сухое и теплое лежбище с горячей водой.

И вы не путешественник и не знали тягот бродячей жизни, если сейчас подумали о горячей ванне и возможности затем сладострастно поваляться в чистой постели с вытянутыми ногами и ничем не нагруженной спиной.

Где там! Занятие, которое меня ожидало, называлось постирушками. Мне необходимо было смыть дорожную грязь и пот с футболок, носков, рубах. И все шло хорошо и весело до тех пор, пока я не содрал с себя свитер и не окунул его в ванну. И не увидел, как вспыхнули розово-рубиновым запекшиеся на нем после той операции пятна. И только тогда, сидя в тепле, после сытного ужина, собираясь отдохнуть и выспаться, я горько заплакал и не мог остановиться, глядя на смываемую водой кровь Герды.

Потом я выжал одежду и развесил ее по деревянным стульям, выстроив их рядом с горячей печью. Закончив, я почувствовал такую усталость, что еле заставил себя залезть в ванну, чтобы смыть дорогу. Наконец, прикоснувшись головой к свежей наволочке, я ощутил запах стирального порошка и деликатной отдушки: все же «Отец Дождя» был постоялым двором высшего класса.

Я хорошо выспался, во сне продолжая разговоры с Самуэлем, и сейчас не смог бы точно сказать, что он сказал мне в действительности, а что мне только приснилось. Так нередко случается, когда реальность оказывается более дружелюбной, чем ты ожидал. Или когда встречаешь людей, больше подходящих миру снов.

Встав с кровати, я заметил, как изменилась звуковая картина вокруг. Я раскрыл окно и кивнул с тем видом, с каким тревожный покупатель убеждается у контрольных весов на рынке, что нет, его не обвесили ни на грамм. Дождя на дворе не было. После таких пробуждений уместно бывает проснуться еще раз.

Раздел второй

На веранде меня ждал бумажный сверток с эмблемой «Отца Дождя», тисненной на настоящем красноватом сургуче. Прощупав его, я опознал внутри два тепловатых ланч-бокса из мягкого пластика. В таких раньше китайскую еду продавали с доставкой на дом недешевые рестораны.

Отметил про себя, насколько удачный это способ вежливо показать гостю, что пора сматывать удочки: с одной стороны, тебя никто не гонит в шею и даже предлагают еду в дорогу. С другой – если задержишься надолго, еда остынет, да и сама тщательная упаковка красноречиво намекает: повар и хозяева ожидают, что поглощать еду ты будешь, уже отчалив.

Печка, к счастью, высушила всю мою одежду. Быстро собравшись, я вышел в темноту. Сейчас, когда дождь закончился, хорошо была видна звезда Оракула, хотя луну и часть созвездий все так же скрывала туча. Самуэль смог неведомым образом предсказать, что из тучи перестанет лить, но, как и всё в недвижимых небесах, туча никуда не сместилась. Ветерок остался в районе заправки, во влажном лесу царила молчаливая задумчивость.

Первая часть пути прошла в споре между двумя базовыми желаниями: протопать как можно дальше, не устав, или все-таки заглянуть, что же мне такое приготовили, пока оно не остыло. «Не спеши, балбес, нажрешься – идти станет труднее», – шипел я внутреннему гедонисту. «Вот остынет вкуснятина – будешь кору с сосен грызть? Надо хотя бы глянуть, что там!» – возражал гедонист аскету. Гедонист, конечно, победил – он всегда побеждает в дороге, пока заботы долгого пути не срежут с него последний жир и они с аскетом не сольются в одну сущность. Самым сложным оказалось найти сухое место для привала – затяжной дождь вымочил тут каждый сантиметр почвы, и, уже выйдя из-под тучи, я шел вдоль ручьев, которые растекались от «Отца Дождя».

Наконец я вышел к хутору – четыре дома, три – с забитыми окнами, один, похоже, был заселен и после наступления Тьмы. На заборе что-то было нарисовано белой краской из баллончика. Я зажег свет и увидел две точки и дугу с опущенными вниз уголками. Грустный смайлик – кажется, когда-то этот знак называли так. На всякий случай ощупал увядшую и пожелтелую травку световым лучом – не хотел попасть в капкан или на растяжку. Что-то же имел в виду тот художник, изображая именно здесь знак печали.

Дверь была заперта на навесной замок, ломиться в хату, имея с собой теплую еду, не имело никакого смысла, поэтому я направился к сараю для дров. Поленница была накрыта листами шифера, кроме того, под навесом стояло полено с воткнутым топором. Я вытащил топор и, не снимая ружья, сел на сухую чурку.

В «ссобойке» оказалась коллекция рисовых пельменей, залитых сычуаньским соусом. Мясо имело вкус настоящей свинины, щедро сдобренной перцем и травами. Во втором боксе я нашел кисло-сладкую лапшу с кусочками, имевшими фактуру курятины. И палочки из лакированного кипариса. Всасывая китайскую вермишель, я заметил на одном из дубовых столбов загородки с дровами очередное изображение грустного смайлика. Стрелка рядом со знаком указывала куда-то за сложенные дрова.

Жадно жуя лапшу, я зажег налобник и просунулся в щель между забором и сараем. Там была дорожка, выводящая за забор. Я уже собирался повернуть назад, когда в свете моего фонаря проявился прямоугольный провал в земле. Подошел ближе и заметил лежащую в жухлой траве у ямы двустволку. Справа были насыпаны два холмика в форме могил. Песочек на них местами обсыпался, но форму держал. Я рассмотрел кресты – сначала один, потом второй: струганая сосна, четыре гвоздя, поверх примотаны проволокой кусочки бересты, на которых угольком выведены надписи. На первом кресте – «Галина, жена», на втором – «Снежана, сестра». И годы жизни с одним и тем же годом смерти – тем, когда пришла Ночь и время остановилось. Галине – восемьдесят четыре. Снежане – девяносто два. Закинув палочки в коробку с лапшой, я подошел к яме. У ее изголовья тоже был установлен крест, подпись на перекладине сообщала: «Дед Василь», на момент смерти – восемьдесят девять лет. Ниже прибит кусок бересты с лишь бы как накорябанными маленькими буковками. Мне пришлось обойти земляной холмик с воткнутой в него лопатой и стать впритык к кресту, чтобы разобрать написанное:

Нечего есть.

Не за что купить.

Не умею так жить.

Прочитав, отступил и оперся на лопату, не до конца осознавая, что тут произошло. И увидел еще один печальный смайлик, выведенный прямо на траве. Две пустые гильзы от патронов двустволки лежали на его «глазках».

Наконец я догадался подсветить дно ямы – и уронил свою лапшу на пол. В незакопанной могиле свет выхватил ботинки и линялое стариковское галифе покойника, который и был, похоже, этим «дедом Василем». Я сразу же отвел фонарь, чтобы не беспокоить мертвого.

Поднял ружье, переломил. В стволах один патрон целый и стреляная гильза от второго.

Не умею так жить.

Столбик света снова уперся в выведенный на траве смайлик. Маслянистый росчерк белого пульверизатора превращал сцену тройного самоубийства в произведение современного искусства. Это был не просто призыв обратить внимание на важную деталь, проясняющую ситуацию. Это была подпись художника. Под произведением в жанре appropriation, которое он изготовил из чужого горя. Прохожие, побывавшие здесь раньше меня, подходили, качали головами и шли дальше, «затронутые» искусством. Они вели себя как зрители, посетители галереи. Какая точная демонстрация того, во что превратилось искусство перед тем, как культура исчезла! Ни сочувствия, ни человечности. Только игра на чувствах. Только грустные смайлики. Или веселые – какая разница.

Первую лопату песка я кинул на белый росчерк рядом со стреляными гильзами. Достал целый патрон и поставил ружье рядом с крестом деда Василя. Уперся в песочный холмик и ссыпал его внутрь, в яму. То, что осталось, быстро сбросил лопатой вниз, закрывая могилу. Сформировал насыпь. Задумался, правильно ли сделал, ведь теперь тела могли откопать томб райдеры в поисках сокровищ. Но потом понял, что записка деда Василя будет охранять покойников от мародеров: понятно, что ловить тут нечего. Можно унести разве что мою недоеденную лапшу.

Вернувшись к поленнице, стесал топором со столба смайлик со стрелкой. То же самое сделал и со знаком на входе. Искусство не прошло проверки аудиторией.

Вышел за ворота, растирая зудящие мозоли на ладонях. Вот и поел, дурачина. Туча «Отца Дождя» осталась далеко за спиной, наверху дышало чистое звездное небо с иллюминатором луны, прикрытым черной заслонкой. Бежал через черный бархат покемон Ориона. Черный горизонт под алмазными небесами выглядел как берег, с которого можно было бы прыгнуть вверх в звездное озеро.

Я брел и думал о том самом алгоритме, который почему-то определил для деда Василя, бабы Галины и бабы Снежаны именно такой конец. Интересно, какими такими своими поступками они это заслужили? И как такое может считаться справедливым?

Изумрудный огонек был уже совсем близко, настолько близко, что его сияние бросало зеленоватые отблески на сосновый лесок невдалеке. Из темноты вырисовывалась башня – огромный металлический штырь, который вознес световой маяк высоко, под самый небесный живот. Дорога тут забирала левей, к Оракулу нужно было идти через чащобу. Я обратил внимание, что с тропинки никаких ответвлений в ту сторону нет – почва не была исхожена, люди обходили стороной место жительства пророка. Включил фонарик, чтобы, пробираясь через заросли, не выколоть себе острой веточкой глаз. Включил и отметил, что свет стал слабее: цинк подсел и скоро совсем скончается.

Лес тут стал совсем нехорошим – ниже, темней. Чем ближе к вышке, тем больше попадалось сухих сосен, потерявших кору и иголки. Они стояли, будто окаменевшие гидры. К их потрескавшимся щупальцам, как черные бородавки, прилепились многочисленные шишки. Бурые колючие лапы оголившегося сосняка походили на пустынные колючки. Вокруг гигантской башни лес был не выше человеческого роста. Ни одной сосны с прямой спиной, все – прибитые к земле, выкрученные, чуть ли в узлы не завязанные. Под ногами дыбились омертвелые корни – какая-то сила и их заставила конвульсировать. Идти приходилось с большой осторожностью: корни цеплялись за ботинки, норовили сбить с ног, толкнуть на острые ветви.

Я шел через мертвый лес, и было мне неспокойно. Ведь Самуэль не уточнил, кто он такой, этот Оракул. Человек? Или какое-то другое создание? Если проржавевшая, выкрашенная красным и белым металлическая вышка своей неказистостью постулировала, что ее построили человеческие руки, то излучавший зеленый свет изумруд допускал, что ее питает какая-то нездешняя энергия. И управляет им, возможно, существо не из мира людей.

Со времен, когда в литературе впервые возник концепт пришельцев из космоса, через богатую фантастическими сюжетами мечтательную прозу XIX столетия и до предапокалиптических фильмов о контакте, наше представление об инопланетянах сильно изменилось. Когда-то пришельцы появились именно на том фрагменте реальности, который французские просветители освободили от Бога. Поскольку необъяснимых вещей на свете осталось много, а говорить о Творце после подколок Вольтера было уже не модно, пришельцы – марсиане, сатурняне и прочие – сначала вытворяли с людьми разнообразные чудеса, параллельно обучая их «правильно» жить. В двадцатом веке пришельцы начали пугать, переместились в катакомбы хоррора – для того, чтобы в нашем столетии стать равными партнерами в диалоге о гаджетах. Можно сказать, что человечество вошло в эру Ночи, вообще ничего не боясь.

Но сейчас, продираясь через выродившийся лес, я вспоминал одну за одной все страшилки про пришельцев и контакт – от «Белой сороки» Барщевского до «Соляриса» Лема. Когда, наконец, непролазная чаща уперлась в металлическую сетку, я уже совсем не был уверен, что хочу через нее перелезать.

Железный штырь, на котором размещался мигающий изумруд, стоял посреди большого плоского поля, то тут, то там изрытого круглыми ямками, рядом с которыми лежали темные мешки. Поддерживаемая толстыми тросами башня возносилась в далекую высь и к тому же не имела на верхушке никакой платформы. Даже если бы туда сумел забраться человек, продержаться наверху он бы точно не смог. При мысли о технологии, которая – в нашем-то мире – позволила бы управлять маяком на расстоянии, начинала кружиться голова. Сервопривод? Тросик, приделанный к кнопочке на сильном фонаре? А чем этот фонарь питается? Батареечками? И сколько раз в час надо менять их, чтобы поддерживать такой пронзительно мощный свет?

Меня удивила ограда башни. В нашем темном мире, если есть забор и рядом с ним нет пулемета, этот забор обязательно проломают. Просто чтобы продемонстрировать победу хаоса над порядком, анархии над ограничениями. В этой ограде не было повалено ни одного столба, а хлипкая рабица, крепившаяся к столбам традиционным способом, не была прорвана или расплетена. А ведь и столбы, и металлическая сетка недешево стоят в наши дни, когда вокруг любого живого поселения требуется возвести заграждение.

Немного в стороне, прикрытая зарослями, на прутьях висела табличка. Я направил на нее световое пятно налобника. На желтом фоне рядом с похожим на противогаз черепом и двумя куриными косточками было написано «МИНЫ. ПРОХОДА НЕТ». Оперся на рабицу, почесал голову под шапкой. Какое-то в этом чувствовалось глобальное несовпадение: с одной стороны, необъяснимая внеземная сила, которая погнула лес; изумруд, который без всякого человеческого участия сияет в небе. С другой – примитивные «МИНЫ», будто приковылявшие из музея Второй мировой войны. В такой ситуации более уместно выглядело бы предупреждение: «ОСТОРОЖКО, БЛАСТЕР ФИГАЧИТ БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ». Или: «ВНИМАНИЕ, НЕЙТРОННЫЙ ДЕЗИНТЕГРАТОР».

Подбадривая себя таким образом, я вцепился в рабицу и полез вверх. Ноги проскальзывали по маленьким ячейкам, я понял, что сейчас упаду и отстрелю себе двенадцатиперстную кишку. Или что-нибудь еще более необходимое для жизнедеятельности. Снял ружье, достал из него патроны и забросил за ограждение. Туда же полетел и рюкзак. Я швырнул его как можно дальше, чтобы, если там и правда есть какие-то мины, он погиб первым. Рюкзак плюхнулся и подскочил в траве – он, в принципе, был слишком легким, чтобы зацепить даже самый чувствительный детонатор.

Спустился на землю. Сделал на цыпочках несколько шагов. Поднял ружье и свою ношу, старательно все это на себя надел, совершая значительно больше движений, чем требовалось. Ступил раз, потом еще. Кто знает, чем руководствовался Самуэль, когда направлял меня на минное поле. Может, хотел посмеяться, узнав, что очередного беднягу порвало на конфетти. Может, хобби у него такое, отправлять накормленных рыбой людей на феерическую смерть. Может, его цель – все тут разминировать.

Я присел и ощупал руками тот участок земли, до которого мог дотянуться. Нашел: один вылинявший окурок, крышку из-под пива «Оливария», тоже одну. Слишком много примет беззаботного человеческого отдыха для типичного минного поля. Разве что мины тут появились уже после того, как люди перестали пить пиво «Оливария».

Уставившись в ближайшую ямку, рядом с которой лежал куль с соломой, я сделал один, два, три шага. Идти быстро было нестрашно. Уверяя себя, что, если я пойду быстро, мины под ногами просто не успеют рвануть, я продвинулся метров на двадцать. До ближайшего троса, на котором блестела лампочка цвета сахарина, оставалось два броска рюкзака. Шаг, еще шаг – и тут под моей ногой хрустнул детонатор противопехотной мины.

Я представил, как эффектно меня сейчас разбросает по пожухлой траве, но мина чего-то ждала. Не убирая ноги, нащупал ступню лучом фонаря. И увидел в бледнеющем свете темно-зеленую пластиковую вилочку. Кто-то тут хорошенько повеселился. Выдохнул с облегчением. Сделал еще несколько шагов, потом снял налобник, достал батарейки и потер их между ладонями. Фонарю оставалось меньше часа работы, и, если ему вздумалось скончаться именно тут, пусть это случится после того, как я выйду с минного поля. Отдав свое тепло цинку, вставил батарейки и включил. Луч действительно стал ярче, но надолго ли? Я обшарил им фрагмент поля, отделявший меня от троса с рубиновым огоньком.

Луч споткнулся о человеческую пятерню. Она была неподвижна и торчала вертикально вверх из черного пятна, которое я почему-то принял за мешок с соломой. Куль лежал рядом с воронкой. Интересно, что мог делать куль с соломой на минном поле? Рядом с ямой от взрыва? Если бы рядом была Герда, она осмотрела бы меня своим фирменным взглядом, полным сомнения в том, что человек – создание разумное.

Прикованный к месту, я повернулся назад, не изменяя положения ступней. От рабицы меня отделяло сто метров и три трупа. Ограда подходила ближе к левой стороне, но мое отступление прошло бы через ближайшую воронку. Решив, что мина два раза в одну и ту же яму не закладывается, я швырнул рюкзак перед собой так, чтобы он прокатился, и последовал за ним. Как существо нервное, я отводил луч фонаря в сторону от разорванного взрывом тела, однако он все же упал на убитого. И это был не человек. И не труп человека. Блеснули пальцы с лаковыми розовыми ногтями. Я направил фонарь на лицо – это оказалась женская голова без волос. Пластиковая голова.

Плюнув под ноги, я подошел к накрытому темной мешковиной манекену и с наслаждением его подфутболил. Торс, раскинув руки, пролетел несколько метров и шлепнулся на живот. На спине мелькнули какие-то знаки. Тот же белый баллончик. Цифра «7», старательно выведенная между пластиковыми лопатками. Выходит, каждое пугало было пронумеровано бережливым галеристом. В последнее время пути – мои и циничного художника – как-то слишком уж совпадают. Я осмотрел воронку, отметив оставленные лопатой борозды, и уже без опаски двинулся к тросу с рубиновой лампочкой. Я по-прежнему недоумевал, от чего питались эти огни – никаких проводов к ним не тянулось, излучение было ровным, мощным, как будто горел крупный диодник на шесть цинков. Неудивительно, что это место вызывало ужас во всех метрополиях – тут на небольшой площади были собраны слишком сложные для понимания предметы и явления. И даже манекены рядом с выкопанными ямами разбрасывать было не обязательно, чтобы держать людей на расстоянии.

Тросы цеплялись за двухметровые бетонные цоколи весом в половину танка. Наверное, при сильном ветре вышку шатало, как Гацака после двух доз Цугундеровой браги. Я забрался на площадку и обшарил поверхность в поиске цифрового замка. Но сверху ничего не было. Тогда я спустился и стал проверять землю возле постамента с рубиновым огоньком. Обошел почти кругом, но зацепился ногой за что-то, похожее на музыкальную колонку. Гладкий ящик с узкой щелью вдоль крышки. Руководствуясь логикой темных времен, я достал нож, вставил в щель лезвие и стал расшатывать, и неизвестно чем бы это все закончилось, если бы я случайно не нажал большим пальцем на утопленную в металл кнопку. Крышка сдвинулась в сторону с пневматическим шипением.

Под ней оказались отмеченные изумрудным свечением цилиндрики с регуляторами сверху и снизу. Я тронул нижний, и, провернувшись, он показал цифру «9». После прикосновения к верхнему положение вернулось на «ноль». Оставалось вспомнить подсказанную «Мишей» комбинацию.

Вид световых индикаторов был настолько необычным, что голова моя стала пустой, как бидон перед дойкой. «Три, четыре, восемь, девять, пять, шесть, девять» – черт, не получается. Я ковырялся, снова и снова предлагая световому табло версии, которые подсказывала мне память. Я был уверен только в первых «три, четыре», дальше наступал провал и возвращались мысли про серебристую визитницу, в которой лежало нечто, на что я мог бы записать семизначную комбинацию. «Три, четыре, шесть, пять, девять, восемь, пять». Последняя в ряду кнопка, подсвеченная фиолетовым, снова пискнула, отказывая в доступе, цифры обнулились. Интересно, сколько раз еще можно попробовать перед тем, как эта дверца взорвется?

Я нажимал и нажимал на пимпочки, и сердце мое наполнялось обидой, не имеющей адресата и потому самой горькой из возможных. И тут сзади раздался голосок.

– А ты типа что тут делаешь?

Я резко обернулся и увидел перед собой долговязую фигуру, которая держала в каждой руке по тяжелому камню. Камни фигура держала прямо у меня над головой, оставалось только треснуть как следует, обезоружить и выпотрошить мой рюкзак. Но фигура была то ли ошеломлена моей наивностью, то ли не очень опытна по части физического насилия. Она только еще раз повторила:

– Тебя тут типа не должно быть! Ты что, дикий, что ли? Дикие сюда не доходят. Что ты тут типа делаешь?

Я выпрямился, на ходу снимая с плеча ружье. Ткнул стволами фигуре в грудь.

– Не такой уж я и дикий! – пояснил я ситуацию, параллельно направляя белое пятно фонаря на собеседника. Им оказался немолодой худой кекс, которого, несмотря на седину в щетине, хотелось назвать парнем. Есть такие типы на земле. В его внешности отражался специфический бэкграунд: Хаксли, Берроуз, Керуак, Хантер Томпсон, немного Кастанеда, чуть-чуть поэзии Снуп Дога.

– Тебя Пастух послал? – спросил он, беспомощно поднимая руки с камнями вверх.

– Не знаю я никакого Пастуха, – отрезал я.

– Ну, «Пастух» это я типа так. Для себя придумал. – Он усмехнулся. Зубы у него были выпуклые, как желтые кукурузные зерна. – Мужик в шляпе. – Он попробовал изобразить над своей головой ковбойскую шляпу.

– Знаю одного мужика в шляпе, – согласился я. – Он сообщил мне код от этого замка. А я как-то не удосужился удержать его в памяти. Занят был. А что за «дикие» такие?

– Ну, эти. – Он махнул рукой. – Которые за воротами живут. В темноте. Ну, как сказать? Которые типа газеты читают.

Под «дикими» понимались, судя по всему, все, кроме него самого. И, наверное, Самуэля. Я рассматривал «парня». У него были выпуклые скулы и прическа в виде «ананасика»: волосы, заплетенные в дреды и скрепленные на макушке в шишечку, из которой в разные стороны торчали ветки волосяной пальмы. За нее хотелось взяться посильнее и выдрать ананасину головы из грядки плеч. Не знаю, почему взрослые люди делают такие прически. Разве что на спор. Или просто чтобы бесить окружающих. Но этот жил вдали от барбершопов и, возможно, сам изобрел единственный вариант, при котором дреды не лезли в глаза. Я-то лучше бы ножом побрился.

– Руки можно опустить, – разрешил я, однако сам ружье не опускал. Вроде как он уже и не на мушке, но все еще не полное доверие.

– А я, главное, как-то сразу понял, что вы – не дикий, – тарахтел он. – Думаю, нет, не дикий. Дикий даже через поле с пугалом не прошел бы. И ящик бы никогда не вскрыл. Будет ножом ковыряться. Дикие всего боятся. Лес их пугает. Лес тут повыкрутило. Раньше здесь РЛС была и поле спутниковых передатчиков. Радиолокационная станция. Военная. Электромагнитным полем тут все побило. Диким страшно. Они сюда никогда не заходят. Постоят у сетки, посмотрят. И к себе идут. Типа газеты читать.

Я отметил, что стресс делал его болтливым – так же как меня неловкость заставляла становиться манерным. Хорошо, что его многословность включилась раньше, чем моя манерность. Можно отпускать короткие реплики, оставаясь в образе опасного мачо.

– Ну что, пойдем вниз, что ли? – предложил он и, прижимая камни к животу, свободной рукой набрал код. Все мои варианты были очень далеки от верного. То есть если бы он не подошел, пришлось бы мне куковать здесь до рассвета. – А я, главное, вышел киловатт набрать. Энергия в системе кончилась. – Он, непонятно почему, похлопал по камням. – Набрал, главное, возвращаюсь. Смотрю – сидит. Думаю, неужели дикий? А потом смотрю – на клавиши нажимает. Интеллигентный человек! С ружьем к тому же! И почему я подумал, что дикий?

Пока он все это говорил, у меня так закружилась голова, что я даже присел. Я ожидал, что после ввода шифра в земле откроется какая-то потайная ниша, дающая доступ под бетонную плиту. Но тут все получилось, как с рыбой в «Отце Дождя»: непонятно, но очень убедительно. Такое чудо, которое даже чудом не назовешь, потому что картина реальности без всяких спецэффектов подменяется чем-то другим. Таким же убедительным для органов чувств, как и то, что было до этого.

Только что я стоял ноябрьской ночью в поле, моргнул – и вдруг обнаружил себя в тесном узком бетонном проходе. Тут пахло мышами. Так воняет сырое одеяло на даче, на которой никого не бывало три сезона. Романтическая темнота звездной ночи сменилась удушливой темнотой подземелья.

– Сейчас перестанет тошнить, – пояснил болтун. – У меня тоже в первые несколько раз так было. А вам Пастух не объяснил, зачем вас посылает? Нет? Просто вы уже третий. Может, он мне передать что-то хочет? А почему сам не придет?

Я осторожно разогнулся – голова и плечи уперлись во влажный потолок.

– Я – Семен Цапля. Тот самый! – Мой собеседник вынул из кармана фонарь на черном шнурке и включил его, подсвечивая ведущие вниз бетонные ступени. – Вы же про меня слышали, конечно?

Я промолчал, потому что фамилия его мне была незнакома.

– Раньше типа совсем другим творчеством занимался, – объяснил он. – Но, главное, тоже творчеством. – Он показал кукурузины зубов. В улыбке читалась уверенность, что быть Семеном Цаплей – очень почетно.

В сравнении с его фонарем мой был тускл, как луна рядом с солнцем. Форма пятна была такая же, но фактура белесого луча казалась более насыщенной и плотной, луч почти не рассеивался и выглядел как широкая световая лента с ярко очерченными краями, а окружающая темнота делалась еще темнее. Никогда таких не видел.

– Интересный налобник, – прокомментировал я.

– Подарок Пастуха, – объяснил Семен Цапля. – Его изобретение. В нем вечная батарейка.

– Вечная батарейка? – переспросил я, не поверив ушам.

Мой новый знакомый протянул мне фонарь:

– Я все равно только для вас его зажигал. Чтобы вы не споткнулись. – Он с опаской посмотрел на ружье. – Я же и так тут типа каждый изгиб, каждую ступеньку знаю.

Я принял из его рук налобник, направил на подарок свой еле живой фонарик, вскрыл крышку отделения для батарейки: там был только один цинк, вместо второго кто-то втиснул немного рассыпчатой земли.

– Что это? Торф?

– Не рекомендую трогать! – Он выставил зубы в улыбке. – Изобретение Пастуха! Если влезть – перестанет работать! А может еще и током шваркнуть!

Я закрыл налобник и протянул ему свой взамен. Он сначала сделал знак, что не возьмет, но все-таки взял его, когда я уже протянул руку.

– На этой РЛС был пункт управления юго-западного командования противовоздушной обороны, – продолжил болтать Семен Цапля. – Целый подземный город. И надежно, и дикие не сунутся. Все входы еще в советские времена бетоном залили. После того как вышку телевизионную переквалифицировали.

Мы спустились на три этажа, ниже стояла черная вода.

– Там еще два уровня, – Цапля поправил камни под мышками. – Но они затоплены. Интересно, с людьми их затопили или без? – По его взгляду я понял, что ему бы больше понравилось, если бы затапливали вместе с людьми.

В сторону уводила полуприкрытая металлическая дверь, выкрашенная в настолько скучный розовый цвет, что сразу становилось понятно – установили ее еще во времена Империи Зла. Вдоль стен в четыре ряда тянулись толстые кабели в черной изоляции. Местами они были вырваны вместе с капитальными стальными пластинами, которыми крепились к бетону. Я шел за Цаплей, повесив ружье горизонтально от плеча, вроде как и придерживать не нужно, но в случае чего можно и пальнуть. Если мой провожатый вдруг быстро припустит по коридорам, я никогда в жизни не найду его в этом полузатопленном лабиринте. И не найдусь сам. И буду тут бродить, постепенно превращаясь в Минотавра.

Мы прошли комнату со стеллажами – Цапля пояснил, что это гарнизонный склад тушенки, почти такой же неисчерпаемый, как и батарейка в моем новом налобнике, – и оказались в холле, завешанном жуткими костюмами химической защиты. Похожие на огромных летучих мышей плащи были неприятны на ощупь – я старался не прикасаться к ним даже оружием и рюкзаком. Рядом с выходом из хранилища находилась небольшая комната, из которой по полу разбегалось множество черных кабелей. Тут пахло дизелем, но не так, как пахнет только что заправленный «фольксваген», а так, как пахло бы от ржавого тракторного двигателя, брошенного догнивать в поле. Двигателя, который никто давно не заправлял и не заводил.

Почти все пространство комнаты занимал передвижной армейский дизельный генератор. Ума не приложу, как он попал под землю: весил он, наверное, с тонну, а все двери этого бетонного мешка были в два раза уже, чем меньшая из его сторон. Одно из шипастых шасси было спущено, резина остальных потрескалась. Скорее всего, этот источник электроэнергии служил людям еще в пятидесятых годах двадцатого века. Устройство было покрыто черными разводами горюче-смазочных материалов.

– Короче, посветите, сюда, пожалуйста, – попросил Семен Цапля.

Я стал за ним, освещая пространство впереди. Он открыл крышку моторного отсека, оголив почерневшие от смазки и заскорузлых следов топлива патрубки. Я успел увидеть нечто совершенно необычное – прозрачный, будто составленный из пушинок одуванчика, абрис горбатого камня. Семен сильно дунул – и призрак превратился в пыль, осыпался и скрошился вниз. На его место мой спутник положил одну из каменюк, которую приволок с собой, закрыл моторный отдел, щелкнул фиксатором крышки, бросил второй камень под колеса и рванул промасленный шнур стартера. Ничего. Рванул еще раз. И тут устройство вздрогнуло и завибрировало. Нечто привело в движение невидимые глазу поршни. Рокот был не таким громким, как при работе дизельного или бензинового двигателя, но генератор шумел. В сторону ударила упругая струя теплого воздуха. Воздух пах, как котел в бане. Через секунду на потолке моргнул и ожил овальный желтый фонарь, закрытый армированным стеклом. Лампочка постепенно напитывалась электричеством и остановилась где-то на четверти своей прежней яркости. Этого было достаточно, чтобы видеть габариты всей установки, размещавшейся в комнате, но читать при свете такой интенсивности было невозможно. Призрачный бледный свет зажегся и в следующем холле – там, куда от генератора вели черные кабели в резиновой изоляции.

– Как это работает? – воскликнул я. – Энергия из камней?

– Изобретение Пастуха, – повторил Цапля, блеснув кукурузинами.

Я выключил налобник и приблизился к установке. Положил руку на металл крышки: он был теплым.

– Как это возможно? Технологии будущего? – спросил я, все еще не веря своим глазам.

– Э, нет! – Цапля дидактически поднял палец. – Пастуху бы такая догадка не понравилась! Он много раз подчеркивал: электричество – это прошлое. Технологии будущего не будут связаны с электричеством. Технологии будущего будут направлены на сотрудничество с природой, а не на ее потребление. Неважно, что ты пожираешь: нефть, водород, землю или гранит. Важно, что сам этот подход себя исчерпал.

– Но это ж камни! – продолжал удивляться я.

– Пастух сказал, что немного оптимизировал уже существующее устройство. И что это был единственный способ. – Семен Цапля сделал паузу и продолжил слегка виновато: – Типа потому что я сам, мол, человек века электричества. И типа ни с чем более тонким не справился бы. Так он сказал.

Я открыл крышку. Несколько мгновений генератор еще продолжал вибрировать, и я успел удостовериться, что камень просто лежал внутри, никаких специальных механизмов, которые бы помогали «потреблять», видно не было. Двигатель закашлял и смолк, почти тут же погасла и лампочка на потолке.

– Надо закрытым держать. По-другому не работает, – виноватым тоном прокомментировал из темноты голос человека электрического столетия. Цапля в этом устройстве понимал не больше моего. Задавать вопросы про технологию распада кварцитов было бесполезно.

Оживив источник питания, мы вышли в соседствовавший с генераторной холл, большое помещение со скругленной на манер апсиды в католических храмах задней стеной. Благодаря деревянному полу тут было не так влажно. Из ниши на стене на нас смотрел искусно выполненный мозаичный портрет Ленина. Вождь мирового пролетариата, который на немецкие деньги устроил революцию, изъявшую Россию из войны с Германией[35], косил ястребиным глазом. Такой взгляд был и у Самуэля, когда он объяснял, что свойства пороха надо было оставить прежними, чтобы люди могли продолжать убивать друг друга. Цвет камешков смальты на красном флаге за Лениным был настолько яркий, будто их только что подкрасили лаком для ногтей.

У ниши стояла кожаная софа, небрежно забросанная давно не стиранными верблюжьими пледами, рядом с ней – столик с изображением шахматного поля на столешнице. На столике возле выключенной настольной лампы лежала одинокая книга. Бытовые привычки хозяина подземелья читать было не сложнее, чем книгу следов в лесу. Почему-то человек с ананасом на голове с самого начала вызвал у меня сильную неприязнь.

Ближе к выходу у стены стоял массивный стол, ломящийся от самой разной пищи, вскрытых коробков, жестянок, разорванных упаковок. Я насчитал четыре картонки с антикварным советско-грузинским чаем («Чай черный, байховый»). Здесь же выстроился взвод немытых граненых стаканов, в которых, поверх горки водорослей, стояло на два пальца жидкости цвета мочи здорового человека: светлый янтарь. Продуктовые запасы запечатали вместе с бункером, видимо, из-за того, что у них давно истек срок годности. Но то, что считалось несъедобным в светлые времена, будет еще долго доедаться во времена темные. Такими жирафами, как ананасоголовый, которым посчастливилось без всяких усилий припасть к гастрономической сокровищнице погибшей империи.

– Тут была типа комната отдыха для офицеров гарнизона. – Семен тряс пальмочкой своей головы. – Когда Пастух спросил, откуда мне будет удобнее рулить, я выбрал этот зал. Тут как-то воздуха побольше.

На стене над столом было граффити – цапля с челкой, сидящая на троне, пафосу которого позавидовал бы кольщик бандитских татуировок. Трон был украшен и львиными мордами, и тигриными когтями, и колоннами, и пилястрами. Имелся даже небольшой акротерион на спинке.

– Вот отсюда, значит, все и рулится. – Он ткнул пальцем в странную инсталляцию, которая громоздилась под граффити. Отвлеченный большим числом результатов жизнедеятельности Семена Цапли, я сначала не обратил на нее внимания.

Оно выглядело как два толстенных грязноватых стекла, соединенных между собой и герметично склеенных по краям. Между ними поблескивала небольшая подвижная водяная линза. При каждом моем шаге половицы прогибались, стол вздрагивал и жидкость колыхалась.

– Тут, главное, пустой аквариум был. На двести литров, – объяснял ананасоголовый. – Чтобы офицеры скалярий выращивали в свободное от подготовки к Третьей мировой время. И когда Пастух мне свою задумку рассказал, я гадал: как он такую сложную штуку соберет? А он стекло из аквариума достал – оно там пластилином крепилось, клаву прицепил, провода подвел – и все! Изобретатель, отвечаю!

К столу тянулся толстый черный шнур. Под стеклянным «монитором» – пожелтевшая клавиатура, которую можно было хоть сейчас сдавать в музей: каждая клавиша – как отдельный домик, с небольшой ямкой для пальца сверху. Меня всегда интересовало, легко ли было на них нажимать? Или следовало бить с той же силой, что и по буковкам печатных машинок?

– Главное, я не знаю, почему Пастух именно меня выбрал. Я путешественником был. Шел с Зеленого Луга, после того как там женщины за мужиков взялись. У них как-то сразу много ко мне вопросов возникло. Типа ну не все творчество понимают. Оно, вообще, и должно иногда оскорблять. Типа про болезненное говорить. Поэтому пришлось бежать. Болтался по пустошам. По мелочи грабил – а кто не грабил? Я думаю, Пастух во мне типа творца разглядел. Не шахтеру же такое доверять.

Мы встали вплотную к столу. Цапля ткнул на пожелтевшей клавиатуре Esc. Клавиша подалась легко, с приятным пластиковым звуком. Я позавидовал писателям былых времен, которым посчастливилось писать вот за такими устройствами, похожими на фортепиано. Тем временем по воде пошла рябь, она оформилась в отдельные буковки – скругленные уголки, романский стиль:

HELLO MASTER HERON

Буквы не проступали в воде, они были сделаны из воды и воздуха – зеленоватая толща вокруг них отступала, обнажая текст. Глаз невольно отметил напластования изумрудного аквариумного грибка, который Семен Цапля не почесался смыть с «монитора».

– Вот, типа знакомься. Это и есть Оракул.

– Это? – выдохнул я.

– Нет, ну Оракул – это типа я. Я – Оракул. А это – мой голос. Я им говорю с тьмой. И с дикими.

Мне пришло в голову, что он действительно похож на лихую цаплю на бандитском троне. На всякий случай я поправил ружье на плече, потому что заметил, что мое оружие помогало ему как-то бороться с убежденностью в собственном величии. И правда, он почти сразу перешел обратно в режим гида, который ведет экскурсию по Рейхстагу.

– Наверху, рядом с панорамным световым передатчиком, – круговой сканер. Его тоже Пастух поставил. Я не знаю как. При мне Пастух наверх не лазил, да и не залезть туда человеку. Там на двухстах метрах секция лестницы вниз упала – разве что прямо по металлу карабкаться. Сканер автоматически считывает показания семнадцати световых вышек в населенных пунктах, что отсюда просматриваются. Они собирают по цепочке новости с остального мира. Все собранное система транслирует без моего участия, фильтруя сообщения, которые идут по второму кругу. Часто мне и личные сообщения сбрасывают. Это – самое смешное. Чукчи пишут: типа как нам жить? Скажи, о великий! О всеведущий! Я тут не очень сдерживаюсь. Ну, пишу: топчите коз, суки! Или там: пейте, сикуны! Или: любитесь со вспаханной земелькой! И они рапортуют: поклоняемся, о Оракул! Пьем! Топчем! Будет ли благоденствие? И я отвечаю: будет, олухи! Ждите типа! И они ждут! Дикие!

– Почему дикие? – не сдержал я раздражения.

– Так а кто еще в такой бред поверит?

Я хотел сказать: вот посмотрел бы я на тебя, поживи ты в населенной хищниками и бандитами тьме. Среди сел, где люди убивают себя, потому что им просто нечего есть. Среди туманов, где охотятся одичалые собаки размером с твой дизельный генератор. Во тьме, где единственный источник представлений о действительности – караванщики, которые тянут уголь или сладости под мертвым небом.

– Они же там реально тронулись все! – продолжал Оракул. – Вы новости читаете? – Его выпуклые зубы не желали заползать под губы. Мне хотелось шмякнуть по ним прикладом. Чтобы кукурузины лопнули и выкрошились. Но я слушал и старался дышать носом. Он продолжал трещать: – Вот, смотрите, давайте почитаем. Тэкс. Контрал Эм.

Вода за стеклом приняла форму движущихся снизу вверх строк. Буквы скользили по площадочке, освобожденной от воды, поднимались из воды и в воду же возвращались.

По запросу братьев-насельников Братства «Автаз» территория, с целью наведения порядка, взята под контроль Народной Диктатурой Кальвария. Совет Авторитетов распущен, управление осуществляет Уполномоченный Наместник Народной Диктатуры Кальвария.

– Вот и джентрифицировались! – прокомментировал Оракул. – «Кто был братком – тот станет братом», – передразнил он автазовских пацифистов. – Только физическая сила! Только кровь! Диким нужна сильная рука на шее! У кого больше оружия, тот и будет править! Убивай, дави, запугивай! Не проиграешь!

Как и в разговоре о затоплении нижних уровней РЛС, Цапля, казалось, не осуждал, а скорее приветствовал жестокость. Любопытно, был ли он таким прежде, до того как судьба привела его за пульт управления реальностью?

– Наверное, задача человека – расширять границы добра. А не делать мир хуже, чем он есть, – мрачно процедил я. – Вы бы могли передать, что Оракул осуждает действия Кальварии. И люди хоть как-то стали бы противостоять диктатуре.

Он громко заржал и хлопнул в ладоши – эхо хлопка пронеслось по бетонным коридорам. Потом блеснул на меня веселым глазом. Понял, что я не шутил. Стал серьезным. Покосился на двустволку и дружелюбно спросил:

– Я вот забыл уточнить. Вы бы чего от меня хотели? Какое у вас желание? У тех, других, были желания. Я обычно спрашиваю после того, как все покажу, и уже готов проводить наверх.

Мое желание состояло в том, чтобы немного его отколошматить. Так, чтобы на заднице остались синяки, но без крови. Но Ананас был безоружен и в драку не лез.

– И о чем они просили? Мои предшественники? Которых посылал Пастух?

– Второй попросил дать ему клавиатуру. Хотел от себя что-то написать. Передал какую-то дурость. Про экспедицию британских ученых, которые вышли к краю земного драника. Я так понял, что он раньше журналистом был, но потом его текстовым роботом заменили. Хотел запустить свою последнюю сенсацию. Что-то себе доказывал.

– А первый? – Я присел за столик, щелкнул выключателем лампы. Она медленно наполнялась светом, подсвечивая темно-зеленую обложку книги.

– А первый попросил прославить его имя. Звали его Двухвостый Барсук. Я написал, что он смог убить козлоного. Он очень счастливым отсюда уходил. Козлоногого! Убить! Их же все дикие боятся! Правда, вскоре с Метеоритных Карьеров светом передали, что Барсука нашли с перерезанным горлом. Но я это из ротации убрал. Дальше моей вышки не пошло. Чтобы память сохранялась. Ну а вам чего хотелось бы?

– Я пришел сюда, потому что хотел сообщить, что дорога на Город Света от Заправки до Элеваторов перестала быть безопасной, – устало сказал я. – Свиноголовые убили там трех знакомых мне людей.

– Свиноголовые? – Ему и это вроде бы показалось смешным.

Обложка, которая проявлялась в световом круге лампы, явно была мне знакома. Формат А6. Тиснение на фронтоне. Небольшая фигурка. Муза, опирающаяся на колонну. Не веря своим глазам, я открыл книжку и чуть вслух не вскрикнул: что у него делает мой Геродот? Но Геродот был не мой. То же самое издание. Памятники исторической мысли Академии наук СССР. Но – квадратная печать гарнизонной библиотеки 2-го корпуса ПВО. И инвентарный номер. И приклеенный карманчик для карточки, куда записывались читатели. Последний из которых – подполковник Кукуй М.П., февраль – апрель 1982 г.

– Геродот? – Я потянул с плеча ружье. – Геродот?!

– А что такое? – спросил он с той интонацией, с какой люди обычно повторяют шутку, если с первого раза над ней никто не рассмеялся.

Он старательно обошел сектор выстрела, приблизился к столику, взял томик в руки. Почему-то улыбаясь.

– Геродот, – подтвердил Ананас. – Я им пользовался, для вдохновения. Вы ж себе представьте, какая это типа задача: целый мир заново выдумать! Главное, когда только начал передачи, у меня даже фидбэка никакого не было! Две вышки только рядом работали. Со свечками, которые система через раз распознавала. И писали, кто у них там с голодухи околел. Интересно разве? Тогда я начал дополнять. Про амазонок. Про козлоногих. Мне приходит: волки задрали беднягу, который через лес свиней перегонял. Я пускаю в ротацию: невры, сука, разорвали взвод солдат! Вот это размах. Геродоту бы понравилось. Или пишут: мазурики разграбили груз с оружием. Охрану перерезали. Я заменяю: козлоногие глотки людям повыжирали! Кровь ручьями, аж, сука, струится.

– Так это все выдумка…

– А что ж еще? Разве же не понятно человеку с головой на плечах?

Я сильнее сжал ружье. Ананасоголовый рассуждает про людей с головой на плечах!

– Оно, конечно, как-то странно. Сейчас с мест пишут прямо сразу так: «козлоногие зарезали». И дальше: «Следы копыт в крови». И я вот думаю: это же дикие пересрали просто. Откуда «копыта» взялись? Откуда? – В его глазах мелькнула легкая тень страха.

У меня тем временем созрело решение. Я не понимал, как мог увидеть в темноте остроухие свиные головы, если весь этот бред придумал придурковатый лоботряс, посаженный могущественным чудаком в военный бункер. Но со всем этим надо было что-то делать. И это «что-то» однозначно должно было отличаться от запуска в ротацию сообщения про героя Книжника, которого не могут задрать невры и затоптать козлоногие.

Я вскинул ружье, направив его в сторону Ананаса. Медленно поднялся, наблюдая, как у него со страху подогнулись колени. Указал стволом в направлении рабочего стола. Когда он повернулся спиной, с трудом сдержал желание выписать ему хороший поджопник. Дышал носом. Эмоции контролировать проще, когда дышишь носом.

– Садись за клавиатуру, – скомандовал я. Поднял за плечо и вжал его рукой в кресло, когда он попробовал зависнуть над столом стоя. – Пиши! Пиши следующее: «Доброй ночи, темный свет! Меня зовут Семен Цапля». Написал? Оно передалось?

– Нужно нажать на «ввод», – пояснил он тоном экскурсовода. – Вот, я нажимаю, видите, оно переползает в верхнюю часть стекла. Передатчик на вышке начинает световую пульсацию. Слова исчезли в воде сверху – значит, фраза запущена.

– Хорошо. Пиши дальше. «Я человек, как и вы. По недоразумению я получил доступ к этому передатчику». Написал?

– Да, передается. Но свету ж никто после этого не поверит. Вся световая культура погибнет. Будет хаос! Зачем? – Существо, погрузившее города-государства в ужас перед выдуманными монстрами, бросило на меня вопросительный взгляд из-за плеча.

О, как же я хотел бросить ружье и выстучать ритм «Хард дейз найт» на его бубне! Но вместо этого просто рявкнул на него:

– Молча пиши! Дальше: «Невров не существует, будинов не существует, андрофагов не существует. Козлоногих придумал я, Семен Цапля». Отправил? Дальше: «Верьте только тому, что видите собственными глазами». Нажимай «ввод». Последнее. Капслоком набери: «НИЧЕГО НЕ БОЙТЕСЬ!»

Он нажал на клавишу ввода и обернулся. Мы с ними были слишком разные. Я не принимал его представления о «смешном» и «полезном», но и он косился на меня как на сумасшедшего, не понимая, зачем я остановил такое веселье. По его замедлившимся глазам я видел, что существо придумывает, как дезавуировать то, что отправил в ротацию под мою диктовку. Что будет в газетах, когда я дойду до Города Света? Представляю: «Козлоногие захватили Оракула и передали в эфир клевету на него. Но их победил Двухвостый Барсук! И сейчас Оракул снова вещает правду!»

– В сторону! – скомандовал я, взводя курки.

– Что? – Он поднял руки над головой, но остался на месте.

И тогда я с большим удовольствием сгреб его за шиворот и откинул от стола. Кресло упало, Ананас оказался на полу и пополз ко мне, зачем-то закрываясь руками. Он причитал:

– Не убивай! Забирай контроль над системой! Я просто уйду! Тебя Пастух за этим послал? Чтобы ты убрал Семена Цаплю?

Я поднял ружье к плечу, прицелился в стекло и плавно нажал на спусковой крючок. Щелк, щелк! Какая была эффектная сцена. Если бы в стволах остались патроны. Если бы я не достал их, перелезая за ограду. Выругавшись, я перевернул ружье стволом к себе и несильно ткнул прикладом в «монитор». Он с готовностью превратился во взрыв стеклянных брызг, вода полилась на клавиатуру, из которой полетели искры. Свет в комнате мигнул, но система выдержала замыкание. Я поддел клавиатуру прикладом и сбросил ее на пол. Стал на нее ногой – она выдержала это и даже удар ботинком. Надежные устройства создавали на заре виртуальной эры.

Взявшись за ствол ружья двумя руками, будто оно было большим пестиком в ступе, я ударил так, что дробь буковок разлетелась по всей комнате. Еще удар – и клавиатура переломилась пополам.

С удовольствием осмотрел учиненный разгром. Нащупал в кармане пальто патроны, вставил в стволы и двинулся в комнату с генератором. Ананасоголовый, который все это время просидел, закрывая голову руками, ожил и пополз за мной:

– Не надо! Там стрелять не надо! Беда будет, отвечаю! – визжал он.

Но я был уже рядом с вибрирующим металлическим зубром. Прицелился в крышку и выстрелил. Шандарахнуло так, будто кто-то взорвал мне голову. Бетонный каменный мешок усилил грохот, я ненадолго оглох – в ушах загудело, а в нос ударил едкий пороховой дымок. Картечь прошла через металл, выломала камень вместе с крышкой генератора, отрикошетила от стен и мелькнула совсем рядом с моими ребрами. Ананас стоял рядом и кричал что-то мне в лицо, но его не было слышно.

После этого стало темно и тошно, ноги подкосились, и я подумал, что вторая картечина все-таки, кажется, ужалила меня, потому что на потолке и на стенах бункера проступали сказочно красивые звезды. И Семен Цапля был рядом, он что-то повторял, размахивая худыми руками-граблями, в которых было как будто больше локтей, чем у обычного, «не творческого» человека. Но слух начал возвращаться, я смог встать и понял, что не ранен, что мы уже наверху. А Цапля кричал вот что:

– Генератор питал вход! Нельзя было стрелять! Замок электронный же! Мы тут могли навсегда остаться! Под землей, в бункере!

Я потряс головой – уши болели. Из ружья струился дымок.

– Соображать же надо! Хочешь наказать – с умом наказывай! – укорял меня Оракул. – Успокойся! Подумай, а потом делай! Как завещали клингоны: месть – это блюдо, которое нужно подавать холодным.

После взрыва он настолько возбудился, что даже перестал меня бояться. Пришлось снова переломить ружье и, чтобы долго не возиться с рюкзаком, вставить в ствол тот патрон, который я достал из ружья покончившего с собой деда. Цапля примолк, глядя на меня с осуждением.

– И что мне теперь делать? Куда идти? – Он спрашивал так, как будто я, бессердечный владелец радиостанции, только что уволил его, самого рейтингового диджея.

– Иди прочь, – приказал я кратко. – Думаю, сюда уже подтягиваются поклонники твоего творчества.

– Но я же тут ни черта не знаю, в этом мире, – обиженно мямлил он. – Чем мне заниматься?

– Вали, друг, на Элеваторы. Помнишь, как их найти? Помашешь там лопатой за еду.

Поскольку он был настроен на продолжение дискуссии, я поднял ружье и дидактически направил его в сторону дисквалифицированного пророка. Тот заурчал что-то, как проголодавшийся желудок (кажется, как раз про военные запасы, которые можно было бы поднять из бункера, ведь в деревнях вокруг люди уже кору с деревьев жрать начали), но продолжал пятиться задом от меня.

– Так это… Я типа не понял, – крикнул он, уже отойдя дальше дистанции прицельного выстрела. – Что там с козлоногими? Их точно нет? Их же я придумал? Из Геродота?

– Еще как есть, – не соврал я. – Видел собственными глазами. И следы, и силуэты. Такие человека наполовину кордом разрубают. Счастливой дороги!

Он исчез в темноте. Я остался один у погасшего изумрудного глаза, который был создан для того, чтобы упорядочить мир, но вместо этого его себе подчинил.

Клингоны, конечно, были правы, и месть, как и любое человеческое злодейство, требует холодной головы. Но только мерзавцы мстят с холодной головой. Только подонки старательно вынашивают планы в ответ на пережитое зло. Сволочь дождется, пока руки перестанут дрожать от ярости. Приличный человек кинется с кулаками сразу, не просчитывая, выдавая себя и свои намерения. Достойные люди реагируют на зло неумело, непрофессионально, небрежно. Потому они и достойные. Дай хорошему человеку остыть, все взвесить, и он просто ничего не сделает, простив обидчика.

Раздел третий

Перед тем как перелезть через ограду, я захватил манекен, лежавший рядом с фальшивой воронкой, и подтянул его к сетке. Сорвал табличку с предупреждением о минах и бросил рядом. Пусть все, кому интересно, видят, как от них, диких, берегся всевидящий и всезнающий Оракул.

Начал продираться сквозь колючую чащу. Сейчас, зная, что лес погнула не черная магия, а электромагнитное излучение, никакой зловещей ауры я уже не ощущал. Лес как лес. Сухой, можно быстро насобирать сухого бурелома на костер. Протиснувшись на небольшую полянку, надрал сосновых веток и положил на розжиг для костра. Высек искорку, раздул огонек. Достал недоеденную Гердой жестянку кошачьего корма, поставил ее в костер подогреться. Не то чтобы в теплом виде корм был менее противным. Просто я так меньше ощущал себя котом: они же еду не подогревают. Колупнул ножом и споро прикончил банку. Как же быстро я окотел.

Достал карту и щелкнул Оракуловым фонариком. О как же сейчас его святейшество жалеет о своем подарке! Как же он трясется, наверное, бредя по темным полям с неработающим налобником! Отыскав на карте башню Оракула, я понял, что прошел уже большой отрезок пути от Вольной муниципалии. Еще каких-нибудь десять сантиметров вниз, и карта Беларуси кончится, придется идти только по дорожным знакам и указаниям встречных. Но до Города Света было еще два, а может, и три сна. С учетом того, что маршрут впереди не был украшен россыпью населенных пунктов, обещающих возможность заработать на пропитание, снова екнула мысль о возвращении домой. Но я вспомнил про новости, прочитанные с водного монитора, и желание растаяло. Скоро во всех минских государствах будут править комиссары-рабовладельцы с Кальварии. Тоска по сильной руке уже подчинила им значительную часть земель в границах старой кольцевой. Я всмотрелся в две горизонтальные полосочки, часто зачеркнутые вертикальными штрихами: частокол начинался почти сразу за Оракулом и тянулся аж до самого Города Света. Но было совершенно непонятно, что он означает. Как я ни ломал голову, разгадать не сумел.

Засы́пав остатки костра, я направился к тропинке, но, вероятно, при этом слишком шумел, хотя мне и казалось, что я скольжу между деревьями, как беззвучная тень. Только успел высунуться из чащи, как мне в хребет уткнулось что-то твердое и стальной голос скомандовал:

– Стой! Раз, два!

Я замер, автоматически поднимая руки. Обернулся и не увидел за собой ничего. Даже белков глаз, которые обычно человеку спрятать сложно.

– На колени! – скомандовал тот же голос, снимая с моего плеча оружие.

Я подчинился, выкручивая шею и пытаясь рассмотреть, что это за невидимое создание меня задержало. Проворные пальцы тем временем забрали у меня и рюкзак. Чудак человек! Думает, что меня можно ограбить! Что у меня могут быть ценные вещи! Захватчик щелкнул фонариком и снял с лица какое-то устройство. Кажется, это был военный тепловизор. Ночное ви́дение. Такая цацка сдавалась в аренду на рынке в Грушевке за цинк и, похоже, жрала его быстрее, чем Герда – кошачий корм. Пять минут стоили два полных заряда. Но штука полезная, я не пожалел четыре цинка, чтобы десять минут побродить вокруг и поглазеть на то, как выглядят фигурки людей в разных спектрах. Человек, который меня остановил, был, должно быть, очень богат.

Он быстро обшарил мои карманы, нашел нож, достал его, расстегнул рюкзак и стал очень профессионально его потрошить. Он не был похож на бестолковых прислужников Царя Горы. Фонарик, прикрепленный под стволом короткоствольного автомата с глушителем, высвечивал каждый шов в моем рюкзачке. Заметив бутылку, в которой плескались остатки фирменного виски, он не стал ее конфисковывать. Значит, целью был не грабеж.

– Так. Встал. Иди прямо, – дал команду стальной голос.

Поднимаясь, я успел разглядеть фигуру, одетую в черное. Двигалась она абсолютно беззвучно, и, пока я шел к асфальту – а именно туда меня направил захватчик, – у меня было ощущение, будто за спиной у меня никого нет и я просто придумал чудака с тепловизором.

– Стой! Раз, два! – напомнил о себе голос сзади, как только мы дошли до дороги. – Руки за спину, сел на корточки!

Я осторожно опустился на асфальт. Сидеть в такой позе с руками за спиной было очень неудобно. Тело заваливалось назад, я наклонился вперед и немного приподнялся на цыпочки. Но уже через дюжину вдохов пальцы ног заболели, пришлось отклониться и опереться грудью на колени. Через три минуты такого мучительного балансирования все, что было ниже коленей, настолько безнадежно затекло, что если бы я решил сейчас встать и побежать, то не смог бы сделать и пары шагов.

Похоже, мой опытный захватчик на это и рассчитывал, не зря же не почесался даже меня связать. Скорее всего, он действовал по инструкции, придуманной для таких ситуаций задолго до того, как тепловизоры стали устройством, полезным круглые сутки напролет.

Скоро со стороны дороги, ведущей от Элеваторов и Заправки, донесся конский топот. Кони шли неторопливо, и было их немало. Там суетилось множество огоньков, издалека все это напоминало дискотеку. Немая фигура, стоявшая рядом со мной, три раза включила и выключила фонарик, предупреждая тех, кто приближался. Ему ответили одной вспышкой.

– Встать. Пять шагов к обочине, – приказал он мне.

Я поднялся на ноги, которые меня почти не слушались, предсказуемо бухнулся снова на колени, и вот так, почти ползком, исполнил его приказ. Пока я переползал, в мышцы поступила кровь, и в икры, щиколотки и ступни воткнулись маленькие иголочки. Гостей я встретил с праздничным выражением лица: так меня еще не корчило.

Сначала из темноты появилось шесть фигур, по три с каждой стороны. Они обшарили фонариками асфальт и обочины, возможно, ища взрывные устройства. У них были «калашниковы» с подствольными фонарями, переносные пулеметы и даже антикварный однозарядный гранатомет М7-9. Парад стрелкового оружия миновал нас в молчании, только металл позвякивал при каждом шаге. За ними тянулись три фургона основного обоза. Запряженные каждый четверкой лошадей, фургоны были поставлены на капитальные шасси из безвоздушной резины. По бокам они были укреплены листами металла. Установленные на подвижных платформах скорострельные пушки, снятые с БМП, придавали повозкам необычайно поэтичный вид. Последний фургон, тоже окруженный взводом охраны, остановился рядом с нами.

– Кто тут у тебя такой красивый? – спросил у моего захватчика саркастический голос. Вспыхнул прожектор, направленный прямо на мою скривленную физиономию.

– Захватили разведчика свиножопых. Прятался в лесу около Оракула. – Слово «рыскун» эти люди не использовали.

– А вы таки не знаете, почему Оракул потух? – спросил из фургона другой, властный голос. Он говорил с вопросительной интонацией, даже когда ни о чем не спрашивал.

– А у этого чё с мордоглядом? Ты ему что, аппендицит вырезал? – спросил первый.

– Да меня тут жабой поставили. Ноги затекли, – пробормотал я, но никто меня не слушал.

– Этот поселянин похож на разведчика, как я – на Моше Даяна, я вам скажу! – проговорил властный голос сверху. Он обратился ко мне:

– Вы кем таким будете?

– Надо идти, нельзя караван растягивать, – начал нервничать один из тех, кто стоял позади телеги.

– Я – Книжник. Иду в Город Света. Со свиноголовыми не знаком.

– Какой-то он дохлый. И в пальто. С чегой-т ты взял, что он разведчик? – спросил саркастичный.

– Свиножопый, однозначно. У него ни цинка с собой нет.

– А чёй-т у тебя при себе цинка нет? – поинтересовался издевательский голос.

– Закончился весь, – мрачно ответил я.

– Что будем с ним делать, товарищ Караванщик? – с иронией в голосе обратился саркастичный к властному. – Предлагаю стрельнуть в сторонке, просто на всякий случай. Чтобы минимизировать риски. Вдруг и правда свиножопый. – Мне показалось, что он шутит. Он снова обратился к моему захватчику: – А оружие было у него?

Тот молча показал мой нож и ружье.

– А можно ли мне поинтересоваться, как зовут по имени этого вот вашего специалиста? – нетерпеливо спросил у кого-то властный голос изнутри фургона. – Я их все время путаю, потому что похожи они, как селедки в бочке Хацкеля Мордуховича Шагала, я вам скажу. Третий сон без отдыха, а как обратиться – не знаю.

– Этот – рядовой взвода альфа, фронтальное обеспечение.

– А имя, данное мамой, которая его родила в этот многогрустный мир, у него есть?

– Как тебя зовут? Саша, кажется?

– Сергий, – ответил неуверенно мой компаньон. Видимо, он уже сам успел забыть свое человеческое имя.

– Сереженька! Дорогой вы мой! Вы видите у встреченного нами сельского жителя свиное рыло? Или, может, копыта? Тоже нет? Так я вам скажу, Сереженька, что этот деревенский и свинорылые – это две большие разницы! Вы куда шли себе? – спросил голос у меня.

– В Город Света. – Я поднял голову, жмурясь в свете прожектора.

– Вот видите, Сереженька, человек из тьмы тянется к свету! Называет себя Книжником! Может, даже и стихи пишет. Я вам скажу, Сереженька, у этого поселянина может быть выдающееся будущее! Как у Марка Иосифовича Консельсона!

– Нам пора двигаться вперед. Стоять небезопасно, – напомнили сзади.

– И я вас удивлю, Сереженька, но мы возьмем этого деревенского жителя с собой, чтобы поговорить о том, как сегодня живется молодежи, – заявил тот, кого называли Караванщиком.

– Да вы что! Нельзя! Ну никак! Это нарушение протоколов безопасности! – ответил ему кто-то внутри.

– Ой, я вас умоляю! Не надо вести себя так, будто я ваш пассажир! Это вы и весь ваш ЦАХАЛ – мои пассажиры! – отрезал Караванщик. – Лезьте сюда, молодой человек, – приказал он.

Я поднялся на ноги и, хромая, приблизился к фургону. Оттуда снова спросили, почему я хромаю, и я повторил про «жабу», мне ответили что-то про «геноцид» («вы посмотрите, этот доходяга совершенно еле ходит, эти ваши костоломы достали молодому поэту ногу из суставов!»), и кончилось все тем, что Сережа чуть ли не внес меня в фургон, получив показательный выговор за нанесение телесных повреждений мирному населению. Мое ружье и нож он при этом забрал с собой.

За листами брони скрывалась просторная платформа, вся заставленная стальными сундуками. По бокам были втиснуты длинные кожаные диванчики. Над головами пассажиров смыкались полукруглые ребра брезентовой крыши. Но сейчас ткань была снята – наверное, ее убрали для улучшения кругового обзора, когда караван вышел из зоны дождя.

На одном из диванчиков горел в треть мощности садовый диодник. Благодаря ему я разглядел лысого старика с орлиным носом и виноватым выражением лица. К мочке его левого уха была прилеплена белесая сфера размером с фасолину. Она блестела бы, кажется, даже если б на нее не падал свет от фонаря. Я сразу же отверг мысль, что это может быть бриллиант, потому что, во-первых, кто теперь носит бриллианты? И, во-вторых, таких крупных бриллиантов просто не бывает на людях. Орлиноносый держался с достоинством, хотя одет был без особого лоска: теплый темный функционал. Никакого стиля в нем не просматривалось. Ощущение величественности исходило из общего расклада, которому не мешала даже его манера говорить – многословная, с вопросительными интонациями. Просто с первого взгляда на сцену было понятно, что этот лысый тут – главный.

Напротив него на диване сидел бородатый мужик в кепке а-ля Фидель. Он был похож на предводителя хунты в обедневшей латиноамериканской стране. Добрый с лица, животастый, с белой и какой-то нарядной кобурой, застегнутой на золотую пуговицу. Белые кожаные перчатки Команданте засунул под погон утепленного френча. Ботинки на нем были цвета кофе с молоком. Его образу не хватало разве что черных квадратных очков. И, конечно же, сигары. Зато имелось неожиданное дополнение: огромный православный крест. В совокупности с лохматой бородой и крепкой шеей крест придавал образу Команданте еще и выразительный поповский акцент. Видимо, без духовности работать командиром наемников сложно.

Сзади, у облепленной броней платформы с движущейся по кругу пушкой, мелькали три молодых солдата. Пока Команданте не смотрел в их сторону, они втихаря играли в карты, но, когда на них падал его тяжелый взгляд, они, не откладывая карт, делали вид, что собирают снаряды в ленту. Вместе с расхлябанным возничим, который выглядел так, будто правил уже третьи сутки подряд, компания напоминала бригаду Василия Чапаева, которая то ли едет отбивать станицы у грабителей, то ли сама собирается кого-нибудь ограбить во славу Красной армии.

– Приветствую вас в угольном караване! – извиняющимся тоном проговорил лысый и улыбнулся. – Вы попали к людям, которые обеспечивают теплом и светом все минские полисы и половину населенных пунктов! Сейчас мы проходим самый небезопасный отрезок пути, поэтому извините за нервность того шлемазла. Моих предшественников тут резали трижды. Не знаю, кто они, эти ваши свиноголовые, но к материальным ценностям нашего мира они имеют очень нездоровый интерес, скажу я вам!

– Я – Книжник! – повторил я, садясь рядом с Команданте. – Иду издалека, из Грушевки. Свинорылых видел у Заправки. Встречаться с ними не хотелось бы.

– Ой, вы абсолютно не бойтесь этих шмендриков! – развел руками лысый. – Вы же видели, сколько у нас приглашенных специалистов, мы могли бы с ХАМАСом тут в бой вступить. И я даже не взялся бы предсказывать, сколько бы в том бою продержался бедный ХАМАС! Скоро мы с вами поменяем транспорт, и там будет уже совсем безопасно.

– Свинорылых не берет обычное оружие, – на всякий случай повторил я то, что слышал от других.

– Ой, я вас умоляю, молодой человек! Если их не берет обычное оружие, почему они так любят обычный цинк? Вы, главное, не бойтесь! В этих ящиках, – он похлопал рукой по сундуку, – наша выручка за весь проданный уголь. На Минск мы гоним уголь с Города Света, а обратно – деньги, чтобы купить новый уголь. Такой, знаете, у нас гешефт. И вот я вас спрашиваю: куда делись ваши козлоногие и свинорылые, когда рядом тридцатимиллиметровая пушка?

– Я еще хотел уточнить, что я не из деревенских и поэзией не занимаюсь. – Не знаю, почему меня дернуло высказаться именно на эту тему. – В Грушевке книги сдавал в аренду. У меня там осталась большая библиотека. Разбираюсь в литературе. Поэтому зовусь Книжником.

Но Караванщика было не сбить с мысли, которая его занимала. Он был инерционным собеседником: пока не выскажет все, что топталось у него на языке по предыдущему поводу, на новую тему не переключится.

– Вот вы мне скажите, чего же они не придут с нами побеседовать? – спрашивал лысый. – Мы едем по этому маршруту уже в сотый раз, наверное. И все время одни! Я б, может, и хотел бы встретиться с каким-нибудь молодым свинорылым, спросить про его жизненные перспективы. Однако они не приходят! Но что вы говорите? – Это до него дошла моя реплика. – Так вы разбираетесь в литературе?

– Кое-что почитал за свой век! Достаточно, чтобы догадаться, что любимым писателем вашего охранника был Монтейру Лобату.

– Да неужели? – удивленно воскликнул Караванщик. – Генерал, вы что, читали книги?

– Я не охранник, – мрачно отозвался человек с белой кобурой. Он был из той породы людей, которые любят посмеяться над другими, но очень не любят, когда смеются над ними.

– Так а что это за писатель такой, Лоботун?

– Монтейру Лобату, из Бразилии. Жил в двадцатом веке. Писал для детей. – Было приятно немного отомстить за шутку про аппендицит.

– Я просто с подросткового возраста книги забросил, – оправдывался бородач. – «Орден Желтого Дятла» – последнее, что в руках держал.

– Он не охранник, а наемник, причем уважаемый, – похвалил лысый Команданте. – Но какой вы ученый человек!

Я взвесил, стоит ли в этой компании рассказывать историю про взлет и падение Семена Цапли, но решил, что есть такие апокрифы, которые лучше всего рассказывают себя сами.

– А я вот раньше, когда в наших небесах гостило солнце (а бывало это из-за местного климата очень редко), держал ювелирный магазин. В центре Минска, у кинотеатра «Победа». Может, помните? – Лысый задумчиво вздохнул. – Ай, какие времена были! И, главное, даже после того, как цены на золото обвалились, казалось, что бриллианты – вот это навсегда. Как отблеск вечности. Как застывший свет… – Он бессознательно прикоснулся к фасолине в ухе.

Сколько ж в ней веса? Полтора карата?

– Но потом солнце – здрасьте вам – погасло, а сияние – вместе с ним. Сейчас же все янтарем торгашить придумали, «река Эридан». А бриллианты все на небо вернулись… – Он задрал голову наверх.

Там, через ребра спущенной брезентовой крыши, проглядывали рассыпанные по черному бархату бриолеты, маркизы и принцессы. Через все небо растянулось шикарное колье, тонущее в алмазной пыли меньших звездочек. На небесной витрине были разложены подвески и браслеты самых разных форм. А посреди всего этого за горизонт несся бриллиантовый небесный покемон.

– И вот когда долго туда смотришь, иногда кажется, что звезды – это маленькие дырочки, через которые пробивается настоящий свет космоса, – признался он. – Что темнота – просто пыльная завеса. А звезды – зазоры в ней.

Я ничего не ответил. Надо было быть обанкротившимся ювелиром, чтобы так смотреть на мир.

– А какая самая прекрасная книга о звездах проходила через ваши руки? – спросил он все той же задумчивой интонацией.

Воспоминания делали торговца до смешного сентиментальным. Я задумался, таких вопросов мне раньше не задавали. Поднял голову и еще раз всмотрелся в космического покемона.

– В середине прошлого столетия один молодой писатель отправился из Минска в Москву учиться литературному мастерству. Он уже был широко известен в узких кругах, но чего-то ему не хватало. Может, любви, хотя слыл он ловеласом. Может, одиночества и тоски по той, которая его не любит. В Москве он встретил женщину, которой тяжело заболел. Но она была замужем и не собиралась отказываться от благополучной и устроенной жизни. Хотя и делала ему авансы. Писатель любил ее всю жизнь – я читал упоминания об этой болезни в его поздних дневниках. Благодаря неразделенным чувствам писатель стал Владимиром Короткевичем.

– Но я спрашивал о звездах, – нетерпеливо напомнил Караванщик.

– Короткевич описал историю своей любви – просто и искренне. Роман назывался «Леониды не вернутся на Землю». Леониды – это метеорный поток, «зеленоватые искорки», оставляющие на небе «фосфорный след», – так он их видел. Один из героев, который поломал себе жизнь, помогая женщине, чей муж был осужден на смерть за участие в восстании Калиновского, наблюдает Леониды в девятнадцатом веке. Потом его правнук видит Леониды в небе над Москвой, он любит женщину, но теряет ее. Роман состоит из тридцати трех разделов – по количеству лет, которые проходят между каждым возвращением Леонид к Земле. Завороженность красотой космоса (и его непостижимостью!) – единственное, что объединяет героев, живущих в разных столетиях. И стремление к чему-то идеальному и очень человеческому. Как будто связанного с Леонидами, но – не напрямую. Как «звездное небо» у Канта, упомянутое там, где про «моральный закон во мне». Есть фрагмент, где он описывает звезды на небе так: «будто Господь Бог, впав в детство, чиркает спичками и смотрит, льют ли все еще люди кровь на земле». А люди льют кровь и будут ее лить. Только вот Леониды и правда больше к Земле не вернутся.

Я замолк, потому что мне самому не понравилось, с каким пафосом прозвучало сказанное. Поэтому закончил я свою речь так:

– А что касается романа, то его судьба сложилась непросто, как оно всегда и бывает с великими книгами. Когда он уже был готов к печати, набор рассыпали из-за обвинений в «абстрактном гуманизме». Довольно абстрактных, как мне кажется. При жизни Короткевича под авторским названием он так и не вышел. Было это все при правлении вечного генсека Леонида Брежнева, а утверждая, что «Леониды не вернутся на Землю», местные власти рисковали отправиться в места, откуда им грозило вернуться тоже не очень скоро. Поэтому они поменяли название на нейтральное «Нельзя забыть». И даже после смерти Брежнева «Леониды» печатались под таким названием.

Впереди показались огни, мой собеседник вытянул шею, всматриваясь в них, и стал похож на престарелого индюка. Он поспешил похвалить мою историю:

– Очень, очень вообще хорошо! Вы – прирожденный рассказчик! Вот как живого вижу вас Сказителем в Городе Света! Ну что там механики копаются? Процесс идет или тишь и жуть? Едем или ждать придется?

Последние фразы были адресованы кучеру и заданы деловитым тоном, который контрастировал с предыдущими мечтаниями лысого так же, как сияние звезд – с мертвой фасолиной в его ухе. Все вокруг проснулись. Молодежь бросила карты, стрелок забрался на огневую платформу и взвел пушку, его помощник присел рядом с поворотным механизмом бронированной башни. Даже Команданте посуровел и положил сосисочки пальцев на золотую пуговицу белой кобуры. Сейчас он больше напоминал диктатора, чем попа, хотя минуту назад было наоборот.

Спереди раздалась резкая трель – кто-то дунул в спортивный свисток.

– Два сигнала! Все нормально! Закипели! – непонятно прокомментировал любитель Монтейру Лобату.

– Направляемся в зону загрузки! – отдал команду лысый.

Кучер стегнул коней, они перешли на рысь, и наш фургон вышел в голову каравана. Мы катились по асфальту под грохот наших безрессорных тарантасов, рядом с нами стучала своими коваными берцами пехота, впереди беззвучно плыли тени рыскунов. Такими силами мы могли бы взять дворец Амина в Афганистане, но лица у всех были искажены напряжением. Караванщик посуровел, его зубы оскалились в гримасе сосредоточенности, и сейчас стало понятно, как болтливый и беззащитный на первый взгляд человек может управлять такими «гешефтами». Никто уже ничего не объяснял: операция по трансферу большого капитала перешла в небезопасную фазу погрузки. Всем участникам стало не до хаханек с подобранным по дороге прохожим. Свернув с асфальта, мы впритык подъехали к прямоугольному деревянному сараю.

Зажегся профессиональный диодный фонарь на мачте. Он освещал площадь, равную лобовому стеклу автомобиля, и давал достаточно света, чтобы я на минуту ослеп. Но меня уже выпихивали с платформы, и, когда зрение вернулось, я увидел, что борта телег опущены, армия Команданте быстро перебрасывает сундуки в сарай, а все незанятые бойцы выстроились полукругом: опустившись на одно колено, оружие у плеча, целятся в подсвеченную прожектором темноту.

Лысый будто забыл обо мне – его спина удалялась в направлении огромной домины, сложенной из металлической арматуры и листов шифера. Строение такого типа я видел только однажды – в далеком тамильском поселке, построенном рядом с загонами для слонов. Спеша за Караванщиком, я успел рассмотреть, что рядом с тропой по земле тянутся какие-то стальные балки, отполированные до серебристого блеска. Железная дорога – так это называлось когда-то. В памяти закопошилось воспоминание, связанное с этими параллельными линиями, перечеркнутыми вертикальными штрихами. Тот частокол на карте был железной дорогой. Неужели в Город Света можно приехать, а не прийти?

В конюшне тем временем обозначился абрис некого чрезмерно крупного существа. Нет, оно не было похоже на слона, а больше напоминало черного дракона с блестящей кожей. В поддержку такой версии впереди раздался тяжелый выдох, и мне навстречу вывалило огромное облако белого пара. Я догнал Караванщика и, перекрикивая сипение монстра, спросил:

– А что там за диво такое?

– Я вам не скажу за точную маркировку. Я ни разу не специалист. Я могу вам назвать закупочные цены угля в каждом полисе, до торга и после него, и ту границу, после которой у меня уголь покупать уже не будут, а начнут его покупать у Мони или Налика. – Лысый был слишком занят, чтобы объяснить все по-человечески или хотя бы просто обратить внимание на суть вопроса. Мне стоило спросить, на какой такой «безопасный транспорт» мы собираемся пересесть, еще тогда, когда нашу повозку влекла под беззаботными звездами четверка коней. – Я вам признаюсь, что, как последний поц, считал, будто это что-то серийное типа СУ, ИС, ФД. Потому что звездочка. Но Машинист объяснил, что это трофейная машина, переделанная Советами и поставленная на рельсы на второстепенном маршруте. Немецкая. Или, может, даже польская.

Мы подошли ближе к черной громаде, и стали заметны тяжелые выкрашенные красным колеса, кулисы и ползуны. Из завесы пара показались массивный прицеп, будка и необъятное тело, все покрытое бородавками заклепок.

– Когда в Городе Света возобновили разработку угольного месторождения, Машинист с ребятами вспомнили про местный музей железной дороги. Нашли это чудо, сняли с постамента, привели котел в рабочее состояние и поставили на рельсы, – продолжил Караванщик.

Я тем временем заметил упомянутую красную звезду, приваренную к носу паровоза. Она выглядела так естественно, будто была тут всегда.

Котел храпел и сопел, ведя себя скорее как живое существо, чем как какой-то механизм. Из кабинки увидели нас, там загорелся слабый желтый фонарь. Через секунду со ступеньки спрыгнул черный, словно вылепленный из угольной пыли и мазута, человечек.

– А вот вам и Машинист, быстрый, как Абрам на рыбном привозе! – нервно представил угольного человечка Караванщик. – Так мы уже наконец поедем или будем стоять тут, как Сара, которая так долго ждала жениха на углу, что к ней начали подходить поцы, покупающие любовь за деньги?

Машинист был одет очень легко: шорты, майка и вьетнамки. Однако обнаженные части тела не белели в ночи, перепачканные смесью угля, масла и пота до состояния полной неразличимости с его грязной одеждой. Этот человек выглядел отлитым из чугуна. Не потому ли на нашем языке железную дорогу и называют чыгункой?

– С вами по стандартной таксе, – коротко сказал он Караванщику, и в чугуне блеснули белки его глаз и белые зубы. – А это кто?

– Это мой очень хороший знакомый, я вам скажу. Умен, как ребе Элияху бен Шлома Залман, известный также как Виленский гаон. О, да вы, я вижу, не знаете, кто такой Элияху бен Шлома Залман!

– С очень хорошего знакомого семь цинков, десять – если с обратным билетом, – распорядился Машинист.

Наблюдая за его движениями и репликами, я уверился, что этот человек воспитан был не без участия Андрея Платонова. В юности увлекался Хлебниковым и Маяковским. Человек незлой, но вряд ли занимается благотворительностью.

– Извините, пожалуйста, – поклонился я. – Но вот сейчас у меня совсем нет с собой денег. Весь цинк кончился по дороге вследствие множества злоключений.

– Кто без цинка – идет пешком, – коротко заключил Машинист.

– Вы не представляете себе, какой это талантливый человек! – всплеснул руками Караванщик. – Скоро будет Сказителем в Городе Света, можете мне поверить! А мы скоро поедем? Стоять тут небезопасно!

– Если это такой талантливый пассажир, заплатите за него сами, – предложил Машинист. – Семь цинков в одну сторону, в обе стороны – десять.

Реплика железнодорожника не нашла отклика в сердце бывшего ювелира. Человек, который заправлял тремя фургонами цинка, сделал вид, что не услышал предложения.

– Давайте уже поедем! – повторил он без особенного напора.

– Послушайте, – обратился я к перепачканному углем черту. – Я очень люблю поезда. Движение. Котел, похожий на «живот всего трудящегося человечества», как у Платонова. Я всю жизнь хотел проехать на паровозе. Правда, вот как раз сейчас – ну совсем денег нет.

Тот задумался. Что-то шевельнулось у него в сердце. Литература – великая сила.

– Кто без денег – могут ехать на тендере, – он кивнул на прицеп, который помещался за кабиной мастодонта.

Из клубов пара по-импрессионистски вырисовался Команданте. Он снова больше напоминал попа, чем главаря хунты, из чего я сделал вывод, что козлоногие в очередной раз проигнорировали компанию заинтересованного во встрече с ними поставщика энергоносителей.

– Погрузка закончена, – отчитался он. – Готовы цеплять вагон и отправляться.

– А нельзя ли мне присоединиться к вам? – спросил я осторожно, не представляя, что это значит – «ехать на тендере». Комфортного путешествия тендер не обещал.

Команданте покосился на меня, долго колебался, размышляя, стою ли я вообще ответа. Наконец скривил рот и процедил:

– В вагон с цинком допущена только личная охрана Караванщика. Едем без артиллерии, поэтому вынужден отказать.

Я попробовал заглянуть в глаза лысому, но они все время косили куда-то в сторону – очевидно, когда разговор заходил о безопасности денежного предприятия, он становился чрезмерно осторожным и не обращал внимания на сантименты и личные привязанности.

– Может, вы мне хотя бы вернете мое ружье и нож, которые забрал ваш боец? – Я решился об этом попросить, потому что не был уверен, что по прибытии про меня снова не забудут и мои средства защиты не исчезнут по законам военного времени.

– Тоже нельзя, – нахально усмехнулся бородатый. Мстил за «Орден Желтого Дятла»? Или просто вредничал для поднятия настроения? – Напомните про конфискованное в Городе Света.

Мне показалось, что он прямо сейчас отдаст инструкции выкинуть мое ружье и нож из окна вагона в поле, чтобы потом мне впрямь их случайно не вернули.

– Это единственные средства защиты, которые у меня есть! – воззвал я к Караванщику. Но он, кажется, что-то подсчитывал в уме.

Олигарха и Команданте скрыл очередной паровой выдох дракона. Когда белые лохмы рассеялись, они куда-то пропали. Машинист смотрел на меня из окошка. Внутри монстра что-то грохнуло, его нутро вместе с белыми клубами выдало истошный визг, предупреждая, что сейчас слонопотам начнет движение. Сообразив, что локомотив готовится тронуться без меня, я схватился за скользкие от прикосновений железнодорожника поручни и поспешил наверх. Платоновский типаж встретил меня не самой вежливой из виденных мною в жизни гримас. Попробуй я описать двумя словами всю гамму эмоций, которая запечатлелась в облике погонщика стальных слонов, получилось бы «Куда прёшь?».

– Извините, пожалуйста! – заблеял я, понимая, что моя взволнованная манерность резко контрастирует с чугунным стилем жизни этого человека. – Я просто не понял, как это – «ехать на тендере». Где он находится?

Для большей красноречивости я повторял его движения, показывая на заднюю часть паровоза. Вагон, который был за ним прицеплен, представлял собой сплошной параллелепипед из проклепанного черного металла. Ни дверей, ни окон в нем не было.

– По рейке до задника водяного танка, там лестница наверх. – Машинист просканировал меня взглядом, явно сомневаясь, что человек, который любит поезда, может не знать, что значит «ехать на тендере». И добавил, обращаясь ко мне как к умственно отсталому: – Тендер – там, где уголь и вода хранится. Сзади – подъем на платформу. За угольным коробом приступка – можно сесть. Там и поедешь.

По его суровому лицу я понял, что сам Машинист много раз ездил на тендере, как ездили и многочисленные уважаемые им люди. Чтобы попасть на указанную им «рейку», мне пришлось зажечь налобник. Проход был не шире доски, хорошо, что по «тендеру» на уровне рук шел металлический прут, за который можно было ухватиться. Когда я сделал столько шагов, что заскочить обратно на приступку кабины стало решительно невозможно, массивный кит, к которому я был прилеплен, вздрогнул всем своим многотонным телом. Тяги на колесах сдвинулись. Ползунки, золотники, кулисы и дюжина других деталей, находившихся сейчас прямо под моими ступнями, со скрежетом пришли в движение.

Я чуть не слетел с рейки и вскрикнул громче, чем мог себе позволить фанат Платонова и паровых машин. Может быть, Машинист так меня проверял: выживет – поедет, не выживет – будет смазка для колес.

Перебирая потными руками черный скользкий прут, я быстро добрался до кормы этого агрегата. И увидел, что тут даже встать негде: сразу под ногами был зацеп с тормозной магистралью, за ним медленно ползли рельсы.

Паровоз шел рывками – я чувствовал каждое движение колесной тяги. Когда кулиса наклонялась, колеса локомотива выдавали характерное чучуханье. «Чух, чух, чух» – как в детском мультфильме. Это было похоже на езду в машине, которая делает подскок каждый раз, когда поршни в цилиндре идут вверх. Но я не собирался зависать над бездной и стал карабкаться по хлипкой лестнице, ведущей на горб этого кита. «Езда на тендере» воспитывала характер. Наверху оказалась площадка, с двух сторон подпертая водозаборниками и прикрытая черным брезентом. Стянув ткань, я выяснил, что брезент, изначально темно-зеленый, просто был присыпан, как и все вокруг, черной пылью, которую щедро выбрасывала паровозная труба. Под брезентом оказался туристический коврик, заботливо кем-то прикрепленный к металлическим частям тендера. Ухватившись за вспененный пластик, было не так страшно нависать над сопящей громадиной паровоза.

Проехав три сотни метров, монстр выдал еще один паровой выдох и остановился. Сзади с визгом приполз антикварный деревянный вагон. Его окна бросали на откос уютный желтый свет, и подумалось почему-то про Бунина и Агату Кристи. Но не успел я умилиться зрелищу, как буфер вагона врезался в паровозный задник. В промозглом воздухе разнесся звон, слышный, должно быть, даже в Элеваторах. Меня бросило вперед – я чуть не высадил зубы о металл угольного короба.

Внизу засуетились люди, прикрепляя зацепы, прозвучал еще один тоскливый свисток. И, откатившись на полметра назад, паровоз с натугой начал свое неспешное движение к Городу Света. Сначала монстр больше скрипел и тарахтел, чем продвигался вперед. Меня подбрасывало и мотало из стороны в сторону, будто я сидел на галопирующем динозавре. Вскоре в рот набился недогоревший уголь, одежда и коврик подо мной покрылись черным песочком. Но я быстро догадался растянуться на площадке и накрыться тканью. Так пепла на меня попадало меньше.

Монстр шел со скоростью застенчивого человека, который оказался в центре незнакомого города с пронзительной необходимостью найти туалет. Но промежутки между «чухами» стали сокращаться, и в лицо мне ударил ветерок, создававшийся нарастающей скоростью. По мере разгона судорожная работа поршней и тяг становилась все менее заметной, локомотив шел уже почти ровно, однако желания выпустить из рук коврик и остаться без страховки у меня не возникало.

Ветер свистел в ушах, и очень скоро я замерз до той стадии, после которой перспектива спикировать головой на рельсы уже не казалась особо трагической. Находиться на открытом воздухе было нестерпимо, стужу невозможно было вынести, из носа текло, голову сжимал обруч холода. Я запихнул рюкзак поглубже под брезент и по-пластунски дополз до лестницы. Двигаться вниз было еще труднее, потому что, во-первых, отмерзли пальцы, во-вторых, поезд набрал скорость, и пусть его уже не колотило по вертикальной оси, как сначала, но тендер все еще бросало из стороны в сторону.

Я хотел поскрестись в бунинский вагон или хотя бы попроситься проехать в будке машиниста: холод – самый эффективный вдохновитель – уверил меня, что сейчас я смогу убедить кого угодно в чем угодно. Я готов был читать лекции о пользе детской литературы для головорезов, кидать уголь, кипятить воду, петь песни и танцевать.

Но, оказавшись у подножия тендера, я увидел, что пассажирский вагон отделен от локомотива капитальной дверью без ручки. И все, что я могу, – заглянуть в домашний уют теплого вагона через окошко из толстого железнодорожного стекла и пытаться поймать взгляд охранника. Который был парень-кремень и сразу же повернулся бы ко мне спиной.

Уже смирившись с мыслью, что мне суждено замерзнуть на тендере этого старинного паровоза, я протиснулся по жердочке к входу в будку Машиниста. И надо сказать, что после этого пути, проделанного почти вслепую над черной бездной, на свете осталось не так много вещей, которые могли бы меня напугать.

На этот раз Машинист принял меня почти приветливо. Словно в его будку меня привел не собачий холод, а желание увидеть рабочие детали котла.

– Дошел? – спросил он коротко. – Ну молодец!

Тут было очень жарко. Как в котельной грушевского Кочегара. Только гораздо более тесно. На площадке в два квадратных метра, упирающейся с одной стороны в раскаленные до ста градусов Цельсия металлические детали топки, теснились три человека. Один, помощник Машиниста, спал, в беспамятстве прислонившись к стенке. Прямо за его спиной проносились подсвеченные луной поля. Его мотало из стороны в сторону, но, кажется, он привык спать по-солдатски и контролировал положение тела, даже провалившись в глубокий сон. Наверное, стокер в этом антикварном паровозе не работал, бедняге пришлось забрасывать необходимый для закипания котла уголь вручную, лопатой. Возле манометров, рукоятей, вентилей и поджимов суетился Истопщик. Он был похож на Машиниста, только выглядел гораздо более несчастным. Сам Машинист стоял в самом козырном месте – два шага от топки, на равном расстоянии от боковых проемов. Он с видимым удовольствием прикрикивал на Истопщика, делая вид, что управляет процессом.

– Сильно замерз там наверху, – объяснил я свое появление. Мой глаз быстро оценил расклад: места, куда мог бы втиснуться четвертый член бригады, тут не было конструктивно предусмотрено. И я, стоя у входа, мешал доступу Истопщика к каким-то рычажкам, к которым гавканьем направлял его Машинист.

– Может, я могу вам чем-нибудь помочь? – предложил я. – Прибраться, например. Или, не знаю, вентиль какой подкрутить?

Иллюстрируя свое предложение, я несколько раз повернул покрашенное в синее кольцо, выглядевшее немного новее, чем остальные устройства чудесного агрегата. Я понял, что прошу о невозможном, еще до того, как успел договорить: полутемная кабинка была заставлена приспособлениями, колбами, железками, шарнирами с экзотическими названиями, выбитыми поверх польских терминов. Помочь чем бы то ни было я был неспособен, поскольку ни черта не понимал. Более того, мое присутствие рядом с топкой предполагало, что кому-то другому пришлось бы лезть на тендер.

Тем временем сдвинутый мной синий вентиль издал негромкое сипение, Машинист быстро закрутил его до прежнего состояния и заревел, причем почему-то не на меня, а на Истопщика:

– Стравливание воды производить в крайних случаях! К синему вентилю не прикасаться! Он – на случай критических переливов! Наблюдать за уровнем! У тебя манометр на красном, твою медь! Держи температуру!

– А что будет, если синий вентиль крутануть? – всунулся я, просто чтобы поддержать разговор. Чем дольше я тут находился, тем больше тепла вбирал всем телом.

– При низком уровне воды оголяется потолок огневой коробки котла! Над небом топки воды должно быть сто миллиметров, иначе начинается перегрев! Выплавляются контрольные пробки! – прокричал Машинист в спину Истопщику.

Я подумал, что кочегары при такой работе должны меняться каждые два-три рейса, потому что обслуживание металлического ихтиозавра выглядело процессом более напряженным и нервным, чем когда-то – биржевая торговля. И каждого новичка надо муштровать заново, объясняя, как справляться с этим реактором на колесах. Машинист продолжал запугивать:

– Через шесть минут потолок наберет под пятьсот пятьдесят градусов и начнет деформироваться. Если сразу же не снизить температуру, перегретый металл даст трещину. В котле температура двести, в атмосфере вода кипит на ста. Мгновенное вскипание даст дополнительное давление – машине придет звезда. Котел раскроется, как банан. В Городе Тюрем хлопцы закипятили музейный паровоз, недосмотрели воду – рванул так, что снесло два этажа вокзала. Шестнадцать человек сварило. Бригаду так и не нашли.

– Понятно! – покривил я душой: мне все это представлялось абракадаброй из учебника физики. Чтобы меньше мотало, я схватился за торчащую над головой железяку. Но та подалась, что-то резко зашипело, и я вернул ее в исходное состояние. – А сколько нам ехать вообще?

Услышав вопрос, не относящийся к миру котлов, Машинист недружелюбно зыркнул на меня.

– Тебе типа в минутах ответить? – Он сбросил мою руку с рычага и продолжил инструктировать бедного Истопщика. Тот бросался от прибора к прибору, как оператор атомной станции, в реакторе которой началась неконтролируемая реакция. – Водный инжектор, – тут Машинист постучал по поручню, на который я пытался опереться, – открывают осторожно, глаза на манометре! При спуске воды заполнение производить постепенно! Следя за давлением! Иначе разнесет!

– А есть тут что-нибудь, к чему можно прикоснуться и не вызвать взрыва? – крикнул я, обращаясь к ним обоим. Но Машинист не посчитал вопрос достойным ответа. Помолчав, я сделал еще один заход: – Может, его лучше наверху положить? – Я кивнул на спящего стоя помощника Машиниста. О, с какой бы радостью я занял бы его теплое место! Предварительно себя к чему-нибудь привязав.

– Он лежа в рейсе не спит! – блеснул глазами командир огневой бригады, не поясняя, чем обусловлен подобный аскетизм: самостоятельным решением спящего или волевым распоряжением любителя Платонова. – Тебе пора идти, – закончил он экскурсию. Я, хватаясь за патрубки и манометры, направился к выходу, но Машинист перехватил меня за плечо. – Можешь лезть по капитанской лестнице, – предложил он великодушно.

Отступив на шаг, он показал на ведущую наверх металлическую лестницу у себя за спиной. Она позволяла подняться на тендер прямо из кабины, мимо хлипкой рейки, приделанной к боковине угольного вагона. Эта лестница была шире, карабкаться по ней было не так страшно – спина упиралась в металл кабины. Однако наверху ноги проскальзывали по крышке угольного короба, а ветер норовил сдуть меня на рельсы. Я опустился на карачки и добрался до спасительной лежанки. Забравшись под брезент, я достал из рюкзака спальник и два толстых свитера. Пропихнув ноги и тело в спальник, я повязал свитера поверх шапки. Таким образом мне удалось не столько согреться, сколько сберечь то тепло, которым я напитался у топки. Я высунул нос из-под своего полога и наблюдал, как плывут внизу черные поля, рассеченные то тут, то там шеренгами тополей и небольшими лесными делянками. Несколько раз мы проносились мимо снятых с рельсов электричек – поваленные на бок, они напоминали сломанный детский конструктор.

Паровоз бурно сопел и отфыркивался – в его порывистом движении чудилось что-то не до конца механическое. Как будто сама паровая технология помещалась где-то между автоматикой дизельных машин и древним способом передвижения на оседланных животных, каждое из которых имело свой темперамент и характер. Теперь я понял, откуда черпали свою одержимость движением итальянские футуристы, чем питал свое восхищение паровозами Платонов: с этим зверем нужно было слиться, вслушаться в ритм его сердца. Тогда тут, на площадке огромного танкера с водой, рвущегося сквозь ночь, становилось совсем не страшно и приходили приятные мысли о том, что ждет меня в Городе Света, само название которого обещало нечто значительное. Несмотря на то что ветер заползал даже под мое покрывало, спальник согрел меня. И, уже проваливаясь в дремоту, я ощутил, что это Герда прижалась к моим ногам теплой, разомлевшей ото сна спиной.

Раздел четвертый

Меня разбудила тишина. Тишина и ощущение остановки движения. Я встрепенулся, натянул ботинки и полез по капитанской лестнице в будку Машиниста и, только зависнув над спуском в кабину, почувствовал вонь. Воздух вокруг был отравлен мертвечиной. Этот запах не спутаешь ни с чем другим.

Я собирался спросить у Машиниста, чего стоим, но было и так понятно. Так пахнет большая беда. Мои ноги стали двигаться осторожней, и я беззвучно проскользнул в кабину, заполненную шипением, бульканьем и другими звуками работающего котла. И от увиденного присел на скользкий металлический пол с замершим дыханием и сжатым сердцем. Помощник Машиниста стоял там же, где я видел его спящим. В одном шаге от проема, не защищенного ни дверцей, ни стеклом. Он даже не поменял позы, прильнув плечами к стене. Но головы на плечах у него не было. Из черной водолазки торчал остаток шеи с белеющими позвонками. Когда он спал, руки его были скрещены на груди. Сейчас между черными ладонями была зажата его голова. Перед смертью покойник успел очнуться и испугаться. Глаза его были широко открыты. К белкам уже успела прилипнуть угольная труха.

У левого выхода, между разогретыми приборами, лежал Истопщик. Пол скользил под ногами именно из-за его крови. Смерть его была не такой скорой и более мучительной. Не хочу это описывать, но, похоже, парня задушили его же собственными кишками.

Машиниста я не увидел. Возможно, ему удалось сбежать. Железный динозавр, которым правили покойники, продолжал жить. На манометре скакала стрелка, из патрубков травился пар, металл хрипел от давления. Пригибаясь к полу, я подполз к проему и осторожно выглянул.

Первым мне бросилось в глаза огромное рыло свинокопытого, который сидел на коне в метре от локомотива. Его закутанная в черный плащ фигура частично закрывала от меня происходящее. Почерневшая пасть, здоровенные ухи-лопухи – все это не двигалось. Изо рта существа не шел пар. Оно, в отличие от коня под ним, не дышало.

Я внимательно всмотрелся в свиную голову. Заплывшие глазки, прилипший к посиневшему подбородку язык: чудище было мертво уже несколько недель и не казалось способным кого-то убить. За ним, у земли, что-то двигалось, и, пока мои глаза адаптировались к подсвеченной блеклым паровозным фонарем темноте, я успел удивиться, как убедительно сумели воплотиться в жизнь фантазмы какого-то там Семена Цапли.

Наконец я разглядел две фигуры, которые перетаптывались рядом с паровозом.

– Может, хватит? – спросила та, что стояла на карачках.

– Мало следов. Топчи еще. – У лица ответившего зажегся огонек сигареты. Фигуры окутал табачный дым.

«Топтавший» разогнулся, держа в руках обрубки свиных ног. Опять нагнулся, обмакнул во что-то копыта. Напрягая зрение, я распознал в этом «чем-то» разорванную грудину Караванщика.

– Этот уже кончился. Не дает больше цвета, – пресек его потуги голос брата Егория. И добавил: – Вот именно для этого, Сёма, мы обычно и оставляем одного живого свидетеля. Чтобы кто-то мог рассказать про зверства козлоногих. И не приходилось бы потом эти зверства рисовать.

Его собеседник отошел в сторону, покопался там и вернулся к кабине, таща за ногу тело Машиниста.

– А с этим что делать? – спросил «художник» вяло.

– Напряги фантазию. Оракул передал, что свинорылых не существует. Что он их придумал. Скоро фраеры перестанут бояться. Так что постарайся уж.

– А если, допустим, нос ему отрезать?

– Ты, главное, сейчас следы делай. Пока кровь не остыла.

Второй зажег свет, высветивший аккуратное ножевое ранение у сердца Машиниста. Он сорвал с хозяина паровоза почерневшую майку, набрал «краски» и повел кровавый «свиной» след в сторону вагона. Вдруг из темноты, в трех шагах от будки паровоза, выскользнул третий человек, он нес на плечах тяжелый мешок и не очень-то смотрел по сторонам. Приблизившись к свиноголовому всаднику, этот третий отпахнул плащ и, недовольно кряхтя, начал приторачивать мешок к седлу. Боясь, что меня заметят, я не мог слишком высовываться, чтобы рассмотреть детали.

– Долго еще? – спросил голос брата Егория.

– Две трети вагона осталось! Были бы телеги, можно было бы загрузить как есть, в сундуках. Но это же вы решили, что свинокопытые на телегах не ездят. Приходится теперь ссыпать в мешки. Еще часа два горбатиться. А вот если бы были телеги! Ну вы так решили! А где написано, что свинокопытые на телегах не ездят?

– Не пререкаться! – коротко отреагировал главный. – Авторитет уважать надо.

– Нет, а я что, спорю? – продолжал ныть тот, что принес мешок. – Поставили цинк таскать человека, у которого ребра переломаны, я таскаю. Хотя этак нетрудно и легкое себе проткнуть. А от этих свинюков смердит так, что можно за один вдох сифилис подхватить.

– Ничего не чувствую! – обрубил голос фермера.

– Нет, ну правда, сгнила свинина! Скоро черви заведутся. А я рядом с поломанными ребрами кручусь! Лучше бы вы уже Сёму на эту работу поставили!

– В том, что ребра сломаны, сам виноват, – повысил голос авторитет. – Кто тебя просил лезть под пули охранника этого Бургомистра? В меня попали? Нет? В Сёму попали? Нет? Ну так сам виноват. Скажи за броник спасибо.

– На этого больше цинка уже не повесить, – вздохнул раненый. – Многовато для одного коня. Гружу следующего. Давайте свиняков поменяем! Материала же хватает!

– Как на Ферму вернемся – новые головы будут, – с неохотой согласился брат Егорий. – Хотя я вони не чувствую.

Свиная голова тронулась и, вильнув ушами, полетела на землю.

– Вот! Не будет смердеть на обратном пути! – радостно пропел голос нытика.

– Ты что вот сейчас сделал? – с нажимом спросил главный.

– Сбросил гнилого этого! Вы же сами сказали, что новых напилим!

– Сбросил – давай заново поднимай и прикрепляй! – приказал брат Егорий.

– Почему это? – не понял тип с переломанными ребрами.

– Потому что! Сёма не для того животом землю тут подметает, следы подделывает, чтобы ты на месте преступления оставлял объяснение, отчего свинорылые такие живучие. В следующий раз будут не в свиные рыла целиться, а в тебя, тупица.

– С этого тоже уже крови не наберешь! – раздался голос Сёмы.

– Ну так загляни в кабину, с тех двух там ее столько, что наружу вытекает! – посоветовал авторитет.

Дальнейшие события, как написал бы автор приключенческого романа XVIII века, развернулись стремительно, будто парус на испанском галеоне. Пока вооруженный вместо кистей копытами Сёма разгибался, охал, потирал поясницу и поднимался наверх по металлическим ступеням, я успел в два легких шага оказаться у проема рядом с безголовым помощником Машиниста. Занес ногу в проем, и от спасения меня отделяло одно быстрое движение вперед. Но тут я остановился. И решил потратить целую секунду на то, чтобы вернуться и крутануть синий вентиль до отказа. Фигура «художника» Сёмы уже вырисовывалась в проходе, когда я, как ныряльщик, спрыгнул в прохладную темноту с другой стороны паровоза. Кабину заполняло шипение котла, и Сёма не услышал моего приземления. Но брат Егорий взвился:

– Кто там у тебя топочет?

– Все, кто мог топать, уже оттопали! – отозвался Сёма. – Тут все сидят ровно, как воры на малине!

Я вжался в песок откоса. Сёма, похоже, потыкал свиными ногами по окровавленному полу и стал спускаться. Аккуратно скользя по насыпи, я отполз глубже в темноту и припустил прочь. Боялся, не успею отбежать, когда локомотив грохнет. Отдалившись достаточно, я присел и всмотрелся в темноту. Я видел движение маленьких фигурок у металлического кита, но паровоз и не думал взрываться. Решив, что моя диверсия не удалась, я медленно пошел по путям – Город Света должен лежать где-то в той стороне.

Вокруг сомкнулась тьма, и в голову полезли неприятные мысли. О том, что рюкзак со спальником и теплыми вещами остался на тендере. Хорошо, что вечный фонарик я с себя не снял, просто спустил со лба на шею. О том, что двустволка, весь запас патронов и нож остались в разграбленном вагоне. Что я иду в Город Света с абсолютно пустыми руками: ни денег, ни еды, ни даже теплых вещей. Нет даже смены белья или запасных носков. Когда все эти соображения успели хорошенько испортить мое настроение, сзади грохнуло.

Сначала я почувствовал это по рельсам – вибрация по ним прошла быстрее, чем долетел звук. Рельсы металлически запели. Потом вздрогнула земля. Причем хорошенько так вздрогнула, как при землетрясении, которое мы когда-то вместе пережили на Суматре. Наконец донесся и звук – негромкий, но масштабный. Он заполнил все пространство вокруг, будто шандарахнуло взрывами по всей линии фронта. Я бы рад был тут добавить, что через несколько секунд у моих ног приземлилась голова брата Егория. Или прилетела половина коня с привязанным к седлу мешком со свиной головой. Или что случилось что-то еще, убедившее меня, что убийц сварило, порвало на куски и унесло с этого света.

Но тот далекий грохот в темноте, которому не предшествовала вспышка и после которого не сгустилось марево пожара, был единственным свидетельством взрыва паровозного котла. И я не знаю и никогда не узнаю, погибли ли бандиты или хотя бы один из них. Наверное, мне и не нужно об этом думать. Радость мщения – это чувство, приносящее наслаждение только тому, у кого других чувств не осталось.

Никакой тропы у насыпи, конечно, не было. Возле второстепенной железнодорожной ветки, которая пронизывала юг, связывая полустанок с заброшенным райцентром, вряд ли могли образоваться населенные пункты, чьи жители сновали бы вдоль путей. Как подсказывала карта, Город Света, Мекка нового времени, стоял там, где во времена БССР находился городок, отмеченный пустым кольцом. Четвертая степень убывания значимости, после крупного силуэта с обозначением улиц, двойного колеса и кружочка, заштрихованного внутри.

Местами ноги увязали в земле, и приходилось выбираться на шпалы. Местами прямо к железнодорожному полотну подходил лес, и колючие еловые лапы норовили уцепиться за мое пальто. На ходу я заметил, что некоторые секции рельсов отремонтированы – под ними лежали свежие шпалы: наверное, железнодорожникам после восстановления движения угольного каравана пришлось реставрировать не только паровоз. Рядом с проселочными дорогами, у проржавевших шлагбаумов, попадались домики железнодорожников. Построенные из кирпича, с целыми, невыбитыми стеклами в окнах, они обещали и постель, и какую-то пищу. И я уже было решился, что остановлюсь в одном из них во время своего следующего сна.

Идти без рюкзака было легко, я отгонял тяжелые мысли о последствиях утраты имущества, напевая песни, какие был в силах вспомнить. Подбирал и бросал камешки вперед. И, в следующий раз подняв голову, чтобы оглядеться, я остолбенел, обнаружив новое небесное явление, которого мы, все человечество, двуногие жители тьмы, уже и не мечтали дождаться.

Там, за холмом, в который упирались рельсы, выразительный и бесспорный, тлел розовый рассвет. Нет, пока еще было далеко до голубого неба и алого сияния вокруг солнечного блина, что выкатывается из-за горизонта. Но горизонт был очерчен совершенно ясным, контрастирующим с чернильной бездной небосвода сиянием. Я закрыл глаза и постоял так несколько минут. Раскрыл глаза. Свет не исчез. Тогда я повернулся спиной и досчитал до ста. Обернулся. Рассвет все еще был там. Все тело несильными разрядами тока стала жалить радостная дрожь. Я развернул карту и щелкнул налобником. Все сходилось: нарисованный частокол железной дороги указывал на юго-восток. Рассвет должен был начаться с той стороны.

И тогда, одурев от радости, я побежал. Глаз фиксировал, как постепенно растет розоватая лента над землей, как там, в стороне сияния, начинают блекнуть и выключаться звезды, и вот уже нижние лапы космического покемона стали куда менее яркими. Я бежал, и бежать было легко, бег казался самой совершенной формой выражения радости. Заложенным в самую суть человека танцем счастья. Когда дыхание кончалось, я переходил на шаг и чувствовал, как со скоростью дискотечного стробоскопа колотится сердце, а легкие распирают ребра, как пар в котле перегретого локомотива. Но я не останавливался, не останавливался, потому что меня переполняло ощущение, что этот волшебный рассвет будет длиться до тех пор, пока я – я один – буду верить в его реальность. И я уже не обращал внимания на то, что рассвет, настоящий рассвет, если бы он начался, уже давно залил бы оранжевым все небо. Может, из этой ночи можно только убежать, думал я. Может, есть такие рассветы, до которых можно только самому дотянуться, говорил я себе. И продолжал переставлять ноги. Продолжал двигаться вперед. Голова уже все понимала – и про направление железнодорожных рельсов, которое не могло так буквально совпадать с точкой восхода солнца, и про название места, к которому я спешил, и про подозрительно узкий диаметр «солнечного» сияния, но ноги все еще отталкивали землю, все еще несли тело вперед.

И только когда, запыхавшийся и обессиленный, чумазый от растертой по лицу угольной пыли и пота, я наконец ясно рассмотрел городскую стену и отдельные строения Города Света, я понял, что чуда явления солнца еще придется подождать. Интересно, сколько людей до меня так же бежали к рассвету? Сколько разочарованных сердец сжалось, осознав техногенный характер розовой зари?

Когда исчезла надежда, тело вернуло себе настоящий вес. Я цеплялся ботинками за шпалы, еле-еле переставляя ноги в сторону мегаполиса – едва ли не единственного крупного поселения, не рассыпавшегося на более мелкие города-государства. Обладающего неповторимой иллюминацией.

Выйдя из-за пролеска, я заметил тянувшуюся сквозь пригорки гирлянду, состоящую из медленно движущихся световых точек. Было похоже на шоссе, по которому машины ползут со скоростью гусениц. Так выглядели подходы к Городу Света. Я шел по железной дороге и потому имел роскошь уединения. Если бы двигался по асфальтовой, был бы окружен толпой других бродяг.

Городские стены приближались, и рядом с ними я чувствовал себя как усталый легионер, прошедший половину Римской империи. В некоторых местах земляной вал достигал высоты девятиэтажного дома. Подойдя совсем близко, я увидел огромные хопперы для перевозки угля, они были вжаты в подошву стены, поддерживая ее и не давая осыпаться. В сравнении со стенами бункерные вагоны выглядели детскими игрушками.

Я не понимал, как так случилось, но земля городских валов поросла кустарником и хилыми деревцами, будто эти холмы возникли еще до того, как Город Света стал поселением, нуждающимся в обороне. И самое главное – на верху вала через равные промежутки горели яркие желтые шары. И они не были похожи на факелы или на диодные прожекторы. Это не укладывалось у меня в голове, но именно так когда-то и выглядели городские фонари, украшавшие проспект, который проглядывал через липы за моими грушевскими окнами.

Поодаль, слева, виден был еще один необъяснимый феномен. Из-за ограды торчали верхушки труб. Это были не игрушечные дудочки угольных котелен, а основательные кирпичные трубы какого-то крупного комбината. Из них валил густой черный дым. Его ручьи вытекали в рыжее небо и образовывали на нем чернильную лужу. За городской стеной жила какая-то промышленность.

Не знаю, почему я решил, что смогу перебраться за стену в том месте, где в нее упирались рельсы. На моем пути оказался высоченный стальной занавес шириной в полтора поезда. Он высился до самого верха стены и не имел никаких щелей или зазоров, куда мог бы протиснуться человек. Я постоял перед преградой, включил фонарь и разглядел какое-то движение вверху, на наблюдательной вышке. Никто, однако, не спешил открывать этот шлюз незнакомцу, который околачивался рядом с путями. Поэтому я выключил свет и попробовал забраться на стену самостоятельно. Но она была совершенно отвесной, к тому же на высоте в два человеческих роста из земли торчали три нефтяные цистерны; перелезая через них, можно было свернуть себе шею.

Я решил пройти вдоль вала направо – в ту сторону, где в стену входила гирлянда пешеходов. Там должна была располагаться таможня и КПП. Но очень скоро ноги начали утопать в земле – она стала вязкой, а на ее поверхности блестели отражения фонарей. Все поле до самой дороги было пропитано жидкостью, причем пахла она отнюдь не духами. Я услышал журчание и, оглянувшись на стену, заметил несколько спадающих с нее водопадов. Выходит, канализация в столь прекрасно освещенном городе была устроена по средневековым принципам. И я имел счастье оказаться прямо посреди поля, на которое выливались нечистоты. Сделав еще сотню шагов, я завяз уже в совсем непроходимой трясине, попробовал свернуть к железнодорожным путям, но провалился почти по колено. Запаниковав, я нащупал ногами более сухой участок – он проходил ближе к стене.

Когда страх закончить жизненный путь в вонючей жиже достиг пика, глаза различили симпатичный особнячок, помещавшийся впритык к стене. Деревянный, в стиле нового романтизма, беззаботное девятнадцатое столетие. Белый, как пароход. Желтый свет изнутри играет на позолоченных розетках. И почему, интересно, красота показывается мне именно тогда, когда я пытаюсь не захлебнуться в непроходимом болоте? Мне не повезло с погодой: если бы тут царили грушевские «околоноля», землю бы подморозило и на поле можно было бы играть в футбол. А так… Внезапно я заметил прямо под ногами огромную, размером с человека, куклу, одетую в шитый золотом и кружевом камзол. Я включил фонарь и сразу же выключил, не хотел рассматривать мертвеца. Кроме оголившихся костей (лежал он здесь, выходит, долго) я успел заметить какой-то комичный характер его наряда: камзол был пошит из ткани, очень похожей на велюровую мебельную обивку. А то, что я сначала принял за шпагу, оказалось просто палкой, обернутой в фольгу. Еще через дюжину шагов я увидел шикарную пиратскую треуголку с искусственным страусиным пером из «Икеи». Черный парик мертвого пирата расплылся под ней водорослями. Странная траурная традиция – одевать умерших в старинную одежду и сбрасывать в болото за стеной. Загаженное поле, по которому я шел, было не только частью канализации, но и VIP-кладбищем.

Когда я выбрался из отвратительной топи и приблизился к толпе у западных ворот Города Света, вид у меня был настолько самобытный, что, если бы в преисподней имелись ночные клубы, я бы не прошел фейсконтроль даже там. Угольная пыль перемешалась на моем пальто с жижей из канализации, на ботинки и брюки налипли заквасившиеся в неподвижной воде нечистоты. Не знаю, какого цвета было мое лицо, но руки выглядели как лапы одного моего знакомого дога: черные, страшные, с длинными когтями. Я утешал себя тем, что мой облик вполне впишется в общую картину с остальными гостями города, побитыми жизнью и долгим странствием. Но собравшиеся у ворот люди больше походили на очередь приглашенных на прием в каком-нибудь посольстве.

Свежие рубашки, модные шарфики. Начищенные туфли, отглаженные стрелки, уложенные прически, выбритые лица. Самым же неприятным было то, в ста метрах у входа, там, где начиналась металлическая ограда, стояли яркие электрические фонари. Спасительная завеса темноты, в которой можно было скрыть свой срам, тут бесцеремонно распахивалась. Электричество высветило каждый черный полумесяц моих ногтей, каждую застрявшую в щетине крошку угля, каждый прилипший к полам пальто окурок. Оно высветило влажные от канализационных сливов следы, которые я оставлял на асфальте.

Для описания моего бедственного положения уместно было бы снова обратиться к языку приключенческого романа XVIII столетия, но я пожалею читателя. Просто поверьте: я чувствовал себя персонажем того архетипического сна, в котором видишь себя голым в толпе на перекрестке большого города.

Я подошел к очереди и пристроился за двумя оксфордского вида джентльменами в пальто. С собой у них были основательные чемоданы со стальными выдвигающимися рукоятками. Когда я стал рядом, они совсем не обидно перекатили чемоданы вперед себя, и в этом совсем не было опаски, что я что-то могу украсть. Они продолжили респектабельную беседу.

– А я на этот раз вошел в партию презервативов: во время карнавала ой что творится с нравами! Буду продавать по двадцать цинков за три штуки. Прибыль – триста процентов. А ты все кроликов?

– Нет, кролики остались в прошлом сезоне. – Джентльмен выправил манжеты белой рубашки из рукавов пальто. – Вот увидишь: ими сейчас будут торговать на каждом углу, с нулевым спросом. Нужна бизнес-интуиция. Это, помнишь, как Вова Челси вложился в груз фонариков семь карнавалов назад. А тут как раз отреставрировали угольную ТЭЦ и осветили город. И повис на Вове кредит. Нет, я на этот раз вложился в ибисов. Разные размеры, женский вариант с накрашенными глазами.

– Ибисы страшные.

– Ибисы – классика карнавала. Смех над смертью. В Средневековье в таких масках врачи ходили во время эпидемий чумы. В клюв лекарства закладывались, чтобы не заболеть.

Первый караванщик осмотрел рукав своего кашемирового пальто, поднял голову к фонарям и критически заметил:

– И шмонит же из ТЭЦ! Даже одежда, видишь, в угле. Хорошо, что ее построили на дальнем конце города.

– Ну а что делать, – вздохнул второй. – Без ТЭЦ не было бы света, а у нас – такой маржи. Тут же угольные рудники открыли одновременно с Credit Suisse в Швейцарии. В Нью-Йорке члены «Платанового договора» еще по кофейням свои соглашения оформляли, даже биржи еще как таковой не было, а тут уже Воловичи себе имение на угле отстроили. Прямо рядом с терриконом.

– Террикон? А что это? – неохотно удивился первый. Ему было неприятно демонстрировать неосведомленность.

– А вот тот земляной вал, видишь? Это террикон, отвал угольных разработок. Город там, внутри, рядом с угольными разрезами и шахтами. А холм, на котором стоит дворец Воловичей, искусственный.

Первый утратил интерес к теме, так как она не касалась возможной коммерческой выгоды. Второй же собеседник (и совсем даже без брезгливости) повернулся ко мне, втянул носом воздух и вежливо сказал:

– Вы, уважаемый, без товара стоите. Поэтому используйте fast lane справа. Она – для тех, кто идет по упрощенному таможенному контролю.

И это было совсем не обидно. Просто человек помог мне сэкономить время в очереди. И правда, часть дороги пустовала, над ней висела табличка: «Ручная кладь, до пяти кило» со стрелкой вперед. Я обошел заграждение, отделявшее очередь, и, еще раз отряхнув грязь с пальто, брюк и ботинок, направился к ней. Мало кто был заинтересован в том, чтобы входить в Город Света с ручной кладью до пяти кило, поэтому я проделал остававшиеся пятьсот метров до таможни в одиночестве, прошел по подъемному мосту над вырытым у стены каналом и оказался в бетонном коробе пункта таможенного досмотра.

Дело тут было организовано без особого уважения к гостям Города Света. Через бойницы в стенах на прикрученный к бетонному полу стол смотрели три автоматных ствола. Как только я приблизился к столу, сверху зажегся выжигающий душу электронный свет. Черные полумесяцы ногтей теперь не просто были видны – они, кажется, даже начали отбрасывать тени. Два громкоговорителя в углах фыркнули и оглушительно приказали:

– Выставьте слева на стол двадцать полных зарядов в уплату за вход. Положите сумку в центре стола и распределите все вещи из нее на правой части стола.

– Но у меня нет двадцати цинков, – развел я руками.

– Выставьте двадцать полных зарядов слева, – еще громче повторил динамик.

– У меня нет ни цинка, ни личных вещей! – Я тоже стал говорить громче на случай, если меня не слышат.

– Как сказано в правилах доступа в Город Света, стоимость входа в Город составляет двадцать полных цинков в карнавальную неделю и три предшествующие ей дня и десять – в остальные дни. Если у вас нет двадцати полных цинков, вы не можете претендовать на вход в Город Света даже в случае успешного прохождения таможни.

– А можно, например, в кредит зайти? Я заработаю денег и заплачу на выходе?

Голос в динамиках замолк, и я обеспокоенно всматривался в направленные на меня стволы. Чтобы меня не расстреляли еще до того, как я пойму, что разговор окончен. Но вдруг в бетонном мешке зазвучал другой, более вежливый голос.

– Что значит – у вас нет личных вещей? – не так громко спросил он. Очевидно, этот говорящий держал рот дальше от микрофона.

– Так получилось. Ни сумки, ни цинка.

– Какое оружие имеете при себе? – задали еще один вопрос.

– Нет никакого оружия. Так получилось.

После этого молчание воцарилось в помещении на такое продолжительное время, что я уже решил, что тут традиционно отказывают молчанием. Но когда повернулся, чтобы уйти, над одной из бойниц загорелась багровая табличка: «Ждите». Ждать пришлось долго, и я задумался, не предложить ли динамикам немного поболтать. Хорошо, что в этот «зеленый канал» не было очереди, иначе я бы сильно задержал трафик. Наконец громкоговоритель снова ожил, только на этот раз у микрофона оказалась немолодая женщина.

– Назовите себя, пожалуйста, – предложил голос мисс Марпл.

– Книжник. Иду из Грушевки.

– Вы путешествуете один? – Такой тембр был у бабушки, которая преподавала английский язык в моей школе.

– Абсолютно, – согласился я. – Прошел через Ферму, Заправку, Элеваторы, потом ехал по железной дороге. Но паровоз взорвался после нападения козлоногих. Ну как козлоногих…

– Вы, наверное, знаете, что один раз в триста шестьдесят пять утренних гудков в нашем городе организуется карнавал, – с торжественной интонацией произнес голос. Так раньше по телевизору объявляли победителей лотереи. – Перед этим, – продолжила бабуля, – Гильдии совместно с благородными семьями тайно определяют условия, по которым выбирается Кавалер Карнавала. Мужское воплощение праздника. Дама Карнавала определяется из числа незамужних дочерей аристократов.

Я кивнул, хотя наш разговор перестал мне нравиться. Как-то очень это напоминало историю с Насамонами.

– Кавалером Карнавала может стать только одинокий путешественник. Обычно мы проводим конкурс, но в этом году, – тут голос сделал многозначительную паузу, – условия оказались слишком строгими, и у нас не оказалось ни одного претендента. Хотя бал-открытие уже сегодня, после вечернего гудка. Так вот, многоуважаемый Книжник. Мы поздравляем вас, вы появились вовремя. Кавалером Карнавала должен стать мужчина, который придет в наш город без оружия и поклажи. Без имущества. С пустыми руками.

– И что это значит, быть «мужским воплощением праздника»? Я имею в виду, на практике? – Я решил сразу узнать, что написано маленькими буковками в контракте. Чтобы потом не пришлось срочно сматывать удочки.

– Мы хотели бы разместить вас в лучшем номере нашего лучшего отеля и пригласить бесплатно на все мероприятия, которые могут вас заинтересовать. У вас, собственно, только одно обязательство: быть счастливым. И позволить Даме Карнавала сопровождать вас. Ну и присутствовать на бале-открытии.

– Это уже три условия. – На всякий случай я скривил физиономию.

– О, поверьте, это как раз одно условие. Быть счастливым, проводить время с юной аристократкой и танцевать на балу – это одно и то же.

– Мне придется танцевать? – нахмурился я.

– Это пустая формальность. Никто не ждет от вас вальса в три па. Вы просто должны двигаться под музыку на закрытом открытии карнавала.

– Закрытом открытии? – повторил я за ней не сразу понятую фразу.

– Закрытое открытие… – В ее голосе слышалась улыбка. – Вы, наверное, еще слишком молоды, чтобы помнить, что до прихода Ночи именно «закрытое открытие» было основной формой светской жизни на наших землях.

Я подумал, что она недооценила мой возраст и переоценила знания по части светской жизни.

– Согласен, – тожественно сказал я в сторону таблички «Ждите».

– Мы не сомневались, что вы согласитесь забрать свой джек-пот, – усмехнулась в микрофон бабуля.

Центральная секция стены со щелью бойницы щелкнула и отползла в сторону. За ней оказался подсвеченный лампами дневного света коридор, туда я и шагнул.

– Направляйтесь в отель «Метрополь». Там вас будут ждать, – сказал голос мне вдогонку. Я было подумал, что мисс Марпл покажется после окончания нашего собеседования, но она так и осталась для меня голосом из динамика.

Коридор заканчивался металлической решеткой, створки которой разъехались в стороны, как только я ней приблизился. Создавалось ощущение, что, добыв электричество, руководители этого учреждения приложили максимум усилий в попытках восстановить все тоталитарные практики, изобретенные в минувшую эпоху, возобновить самое тошнотворное из погибшего мира, выглядеть «настоящим государством» хотя бы в том, что разговор с гостями ведется через звукоусилители. Попытки выглядели какими-то неловкими, натужными, даже эти решетки, скорее всего, какие-нибудь стажеры-пограничники разводили вручную. Лучше бы канализацию нормальную сделали.

За домами в стиле провинциального ампира бурлил, танцевал, пил, блевал, дудел в дудки и гремел в барабаны проспект. Прямо как на какой-нибудь большой тусовочной улице прежнего мира: Фамгулао в Сайгоне, Каосан в Бангкоке, Ла Рамбла в Барсе, Унтер ден Линден в Берлине. Люди катились лавиной, обтекая музыкантов, расположившихся так близко друг к другу, что грохот и крики сливались в единую какофонию.

Рядом с парнем, который обреченно выводил на гитаре «Белый снег, черный лед» забытого русского менестреля, подскакивали от энтузиазма шансонье с маленькими гармошками и скрипочками – они на хорошем французском исполняли репертуар «Серебряной свадьбы». В трех шагах располагались эквадорцы в цветных пончо. Выстроившись полукругом, с сосредоточенными лицами они выводили на флейтах пана тот самый мотив, без которого раньше не обходилась ни одна настоящая столица света. И возникало при взгляде на их лица ощущение, будто они не играют музыку, а ткут ткань бытия способом, известным только тем, кто происходит с берегов Амазонки. За эквадорцами протыкал воздух остреньким вступительным соло Wish you were here старый хиппан. Он просветленно улыбался, разрывая струны своей электрогитары, и половины зубов у него не было, а рядом стоял переносной динамик, из которого звучал старый как мир гитарный ритм «Пинк Флойд».

А лавина текла – не оглядываясь, не удивляясь небывалому взрыву веселья среди черных и мертвых пустошей. Я прошел мимо торговцев китайскими воздушными фонариками, приценился к хотдогу (полтора цинка, но у меня и того не было), шуганулся от крика мальчика с пачкой только отпечатанных на машинке листочков.

– Газета «Очевидец»! Продаем только новости от свидетелей! Народная диктатура Кальвария установила контроль над Горой! Царь Горы объявлен в розыск!

За газетчиками пристроился торговец масками белого кролика. Хит прошлого сезона был представлен во всех возможных формах – от ушастых картоночек, которые надо было держать у лица за специальный деревянный прутик, и до огромных пушистых шлемов с роскошными розовыми ушами, удушающему нутру которых надо было доверить свою голову. Вид у маскодьера был тоскливый: кроликов никто не покупал, хотя многие в толпе уже нарядились к еще не объявленному карнавалу. Тут встречались и Ван Гоги с лицами из папье-маше, и Пьеро разной степени похожести, Мальвины и Артемоны, д’Артаньяны и Ришелье (Ришелье было больше), имперские штурмовики и принцессы Леи, Индианы Джонсы, Люди в черном, Владимиры Ленины, Гендальфы, Миндовги и кони Миндовга, Владимиры Путины и Дональды Трампы.

– Молодой человек, купите кроличка! Кролик – символ плодовитости и счастья в личной жизни, – безнадежно обратился ко мне ма́сочник. И, заметив, что я не задерживаюсь, добавил уже совсем грустно: – Два по цене одного. – И когда я был уже совсем далеко: – Презерватив в подарок!

Так выглядит коммерческий крах. Надо было спросить, не Вова ли Челси его зовут.

Конечно же, торговали тут и сувенирами: магниты на холодильник в виде трех ампирных домиков с подсвеченными окнами за три цинка, светятся от батарейки ААА. Наклейки в виде лампочек накаливания с подписью Town of Light[36] – такую штуку на холодильник я, может, себе бы и купил, если б планировал когда-нибудь вернуться в квартиру с холодильником. За туристическим хламом пошел другой хлам – ювелирный, и, хотя ни золото, ни бриллианты уже давно ничего не стоили, товар был заботливо накрыт стеклянными витринами, чтобы не искушать ловких на руку. У самых дорогих вещиц были установлены фонарики, которые помогали камням раскрывать свои достоинства. Я невольно скользнул по прилавку взглядом и внезапно остановился – идущие сзади налетели на меня и недовольно буркнули.

Между серьгами из обточенных в форме груши полукаратников за пять цинков и перстнем с огромным черным бриллиантом в ту же цену лежал золотой регал. На нем – вписанные в круг кирка и циркуль, ниже – корона, выложенная небольшими бриллиантами. Значок масонов.

– Я вижу у вас вещь, принадлежавшую человеку, которого я знал, – обратился я к продавцу, который хлебал растворимый суп из термоса.

Он поднялся с пластикового стула с энтузиазмом, но при взгляде на мое пальто коммерческий азарт на его лице погас.

– Тут все вещи принадлежали людям, которых кто-то знал. – Реплика прозвучала флегматично.

– Но кто принес этот регал? – Я ткнул в стеклянную витрину, и мой палец оставил на ней черный развод.

– А, это? Только что притащили, еще ценник не выставил. Какой-то козлобородый. С глазами как у Раскольникова. Фамильная реликвия? Могу за три цинка отдать.

– А бородка остренькая у него была? – Я попытался нарисовать мефистофелевский клинышек, но он заметил только мои перепачканные пальцы.

– Остренькая не остренькая, но держался Раскольников так, что я пересчитал товар после его ухода.

Он подозрительно оглядел меня, и я понял, что он пересчитает товар и после моего ухода. Плохая новость заключалась в том, что царство Доброго Царя перешло в плохие руки. Хорошая – в том, что сам Царь смог добраться до Города Света.

Отойдя от берега, я нырнул в человеческую реку, и течение подхватило меня и понесло через торговцев печеными каштанами, глотателей огня, парней, которые кувыркались под испанский рэп. И стоял тут на картонке белый в черных подпалинах мопс, собаку можно было погладить и потискать в руках пять минут всего за цинк, и стало мне от этого мопса грустно, и я попробовал поймать чей-нибудь приветливый взгляд, потому что человеку свойственно всматриваться во взгляды, когда он чувствует себя слабым. Но люди отворачивались. Мелькнула мысль, что именно таким, перепачканным, и надо сочувствовать, если видишь их на своем пути. Ведь они – самые беззащитные из нас, и им больше всего нужна твоя улыбка.

Толпа была бессердечна в своем праздничном убранстве. Это было состязание мод, стилей и причесок. Люди измерялись яркостью, а не тишиной в их глазах.

На одном из почти безлюдных островков праздничного потока стоял киоск, распространявший аромат, который забился ко мне в ноздри, подчинил волю и поволок за собой, будто быка за колечко в носу. Внутри все было как положено: раскаленная до красноты электрическая спираль, мясной конус рядом с ней и зажаренные обрезки, булькавшие в масле в сетке из нержавейки. Рядом стояли лоточки с салатом, немного пересушенной картошкой фри, капустой и другими составляющими донера. «Большой – 4 цинка, маленький – 3 цинка», – сообщал ценник.

Чувствуя, что слюна на языке скворчит, как те образки мяса в масле, я обратился к повару:

– Салям алейкум, уважаемый хозяин. Могу ли я спросить, из какого мяса сделано ваше кушанье?

– Мы используем в донерах только лучшую биокурятину, выкормленную картошкой и зерновыми смесями.

– Просто пахнет так, что… – Я сглотнул. – Как в прошлые времена. И что, никаких заменителей?

– Вы – в Городе Света, бей-эфенди. – Торговец сделал движение в сторону мясного конуса, как будто представляя мне почетного гражданина города. – За стеной вас могут накормить крысами и называть это донером или биточками из тараканов, и назвать это кёфтэ, но не в Городе Света.

– Скажите, а нет ли у вас особой инструкции по обслуживанию Кавалера Карнавала? Может, вы могли бы бесплатно накормить? – Я принял важный вид: расправил плечи, разгладил складки пальто так, что с них слетела тучка угольной пыли.

Повар посмотрел на меня, будто пытаясь узнать:

– Кавалер Карнавала…

От его взгляда я утратил надежду. Но все же попытался:

– Мужское воплощение праздника. Мне бы хватило маленького донера с двойной картошкой. Кетчуп, майонез, без лука.

– Нет, бей-эфенди, про Кавалера Карнавала я никогда не слышал. – Он развел руками. – Даму Карнавала узнать легко. Она ходит в деревянных башмаках, из-за чего возвышается над толпой. В этом году Гильдии выбрали Дамой девушку из Пшенок. Которые цинк майнят. Очень богатые, черти. А вот про Кавалера Карнавала я слышу в первый раз. У вас, может, продуктовый талон есть? Или визитка?

Я отрицательно покачал головой. Лицо мое выражало отчаяние путешественника, прошедшего через пустыню и обнаружившего, что впереди был всего лишь мираж.

– Тогда, боюсь, не могу вас угостить, потому Гильдии не компенсируют мне издержки… – Эту фразу я уже не дослушал.

Впереди над толпой возникло выкованное винтажным шрифтом Tall Deco слово «Метрополь», и оставалось только надеяться, что оттуда меня не погонят так же, как погнали от киоска с донерами.

Надо отметить, что блэкаут застал отельный бизнес в фазе его последних судорог. Так же как Uber и его последователи убили идею такси, а Lonely Planet придушил идею туристических агентств, Airbnb с помощью Интернета обанкротил гостиничный бизнес, существовавший дольше, чем литература и театр. Когда свет погас, в мире оставалось три типа съемного жилья:

1. «Гостевой дом» для прохвостов с подозрительной кредитной историей, которые не могли рассчитаться за проживание через онлайн-сервисы.

2. Тарифицируемый по часам отель для свиданий, куда шли пары, которые не хотели, чтобы их совместный отдых фиксировался в выписках по счету.

3. «Тематический парк» для Instagram – место, где можно было наделать селфи для того, чтобы показать подписчикам, что за тобой прибирались горничные и ты жрал в брекфаст-буфете.

«Метрополь», конечно, не подпадал ни под один из этих типов отельного размещения периода его упадка. Но не стремился он и обмануть, будто станет тебе домом. «Метрополь» воплощал то понимание слова «шик», которое царило в 1930-х. Нужно ли тут объяснять, что само слово «шик» осталось где-то там – среди дансингов, декора, коктейлей и хопперовских одиноких фигур?

Нутро отеля светилось, словно аквариум: через широченные окна видна была ольховая стойка рецепции, украшенная латунными буквами – названием отеля. Лобби было декорировано в стиле модерн, логическим развитием которого стал интерьер автомобиля «Победа». И как-то чувствовалось, что для того, чтобы выставить напоказ богатство, главным условием стал именно свет. Ведь невозможно выглядеть богато в темноте. Тьма всех делает равными.

Раздел пятый

Я увидел на входе мавра в ливрее и замедлил шаг. Я не верил, что меня просто так пропустят в эту дверь. Если это и произойдет, то после долгих и унизительных переговоров и пересказа того, что мне сказали на границе.

Чтобы отсрочить стресс, я отступил на десять шагов и осмотрел «Метрополь», трехэтажное строение с плоской крышей, стараясь разглядеть даже то, что маскировала роскошь. Там, где бетонные стены не закрывал богатый деревянный декор, на стыках панелей были видны швы. Типовые окна, какие вставляли в любой жилой дом СССР с 1960-го по 1991-й. В хрущобах Грушевки проемы были такой же формы. «Метрополь» был когда-то обычной советской гостиницей небольшого районного городка. И назывался он наверняка «Гостиница». Две комнаты в блоке, ванная между ними. Получив уголь и свет, местные не смогли построить ничего нового, зато они подсветили уже существующее, советское, украсили деревом и позолотой и дали пафосное название. И сами уверовали в респектабельность всех, кто туда заходил.

Формула, которая работает для понимания многих постсоветских перемен.

Убедив себя в бутафорской сущности отеля, я – готовый к унижениям – направился к швейцару. Однако тот не только распахнул передо мной дверь, но и приподнял шляпу со словами:

– Приветствуем вас, господин Книжник!

Делая вид, что не удивлен подобным приемом, я подошел к администратору, одетому в черную атласную жилетку с бордовой бабочкой у шеи.

– Сердечно рады вам, господин Книжник! – выдал он с интонацией, которой виленские аристократы встречали сначала армию Наполеона, а потом – Кутузова.

– М-м… Я бы хотел… – Я не знал, как правильно объяснить, что меня тут обещали накормить и поселить.

– Ваш номер готов! Королевский двойной люкс. Еще вам просили передать вот это. – Он протянул мне ключ с брелоком в виде массивной буквы «М» и конверт из золотистой бумаги.

Я заглянул в конверт. В нем лежала визитка с лаконичной надписью: «Гостевой купон № 16. Все издержки. Проход везде». На визитке была и печать – рог изобилия и курсивом вокруг него: «Совет Гильдий». Я подумал про куриный донер с двойной картошкой и баночкой колы. Даже не так: я подумал, что сделать сначала – принять душ и после наесться или сначала сожрать свежепожаренной курятины и только после этого идти в душ.

– А еще вас ждут, – произнес администратор интимно и кивнул на кресло с высокой спинкой, которое стояло на таком расстоянии, что сидящий в нем мог слышать весь наш разговор.

– О, как я счастлив, – отозвался я, не скрывая разочарования тем, что в выборе между донером и душем появился третий элемент.

Из кресла поднялась девушка. Строгие черты лица с немного детским выражением. Подростковая челка, но упрямый подбородок. Наивные глаза, однако бывает, что именно такие смотрят прямо тебе в душу. Смотрят так, что сердце начинает расти. И такое ощущение, что где-то я уже видел это лицо.

На ногах – деревянные башмаки. Они не были похожи на французские сабо или голландские кломпы – надеты они были на туфли. Единственным предназначением этой обуви было приподнять человека над толпой, подчеркивая его значимость.

Она сделала шаг мне навстречу и протянула руку под таким углом, который не позволял понять, чего от меня ждут: рукопожатия или поцелуя. Поэтому я подержал ее кисть в своей и отпустил, ощущая неловкость. Но лучше пережить неловкость, не поцеловав руку, чем сделать это не к месту.

– Вы даже не представляете, как мы счастливы, что вы нашлись, господин Книжник! – Дама сказала именно так – не «пришли», а «нашлись». – Ведь без Кавалера закрытое открытие невозможно. Карнавал пришлось бы перенести. – Она простодушно усмехнулась, и на щеках ее показались ямочки. У меня, наверное, вытянулось лицо, когда я увидел эти ямочки. Девушка продолжила: – А вместе с карнавалом пришлось бы перенести и мою свадьбу. Она назначена на первый после карнавального поста вечер.

Мне показалось или ее глаза действительно оставались печальными, когда она говорила про свадьбу?

– Вы, наверное, устали с дороги? – Она осмотрела на меня с заботой, какой перемазанный грязью бродяга, недавно выплывший из канализации, не мог и ожидать.

– Все нормально! – Я с бывалым видом махнул рукой. Хотя должен был сказать что-то вроде «усталость – это роса, которую высушивает солнце встречи с интересным собеседником, ma cherie!», но моя куртуазность поломалась.

– Позвольте все же сопроводить вас в номер, – сказала она с непосредственностью, в которой даже самый развращенный ловелас не услышал бы двусмысленности.

Девушка направилась к лестнице, и я подивился, как легко ей давалась ходьба в высокой деревянной обуви: она будто плыла под землей. На одежду ее я обратил внимание, только когда она стала подниматься по лестнице. На плечи наброшено кашемировое пальто цвета темного меда. Из-под него выглядывал подол платья ципао, причем недешевой подделки, когда-то продававшейся на Ali Express за двадцать долларов. Про настоящую цену этой вещи говорил ее цвет: такой невозможно принять за хуан-ту желтый, который могут носить и простолюдины. Нет, то был желтый цвет императора Хуан-ди, именно он породил фразу «носить желтую одежду», то есть властвовать над людьми. В династические времена за выбор одежды такого цвета всякого, кто не принадлежал к королевской семье, убивали.

Вышитые золотом мелкие яблоневые соцветия местами были отремонтированы, и эта искусная реставрация позволяла сделать вывод, что платье было пошито модельерами Шанхая еще в те времена, когда ципао только входило в моду. И главное, шедевр смотрелся на Даме Карнавала так естественно, будто она всю жизнь застегивала пуговицу на высоком воротничке. Мы остановились у полуоткрытой двери, номер на которой совпадал с номером на ключе. Мне снова стало неловко: приглашать ее в комнату – значит создавать нежелательные контексты. Не приглашать – значит демонстрировать собственную замкнутость и негостеприимность.

Но девушка снова взяла своей непосредственностью: она заглянула за дверь и спросила:

– Вы не против, если я посмотрю, как вас заселили?

Дальше началось световое шоу Жана-Мишеля Жарра. Номер весь состоял из осветительных устройств. Мебель тут играла не главную роль: обычный ореховый стол, дубовая кровать, диванчик и кресла во втором кластере общажного блока, переделанного в королевский двойной люкс. И ванная с джакузи, слив которой выходил прямо за стену: вот почему в заулках этой утопии необходимо постоянно быть начеку, иначе получишь на голову водопад из чужого унитаза. На каждую из двух комнат приходилось по шесть выключателей. Девушка щелкала ими и взглядывала на меня, по-детски ожидая реакции.

Вот номер превратился в операционную: две лампы в сто ватт на потолке залили его хирургическим светом. Еще один щелчок – и эта же комната стала театром: восьмидесятиваттная лампочка желтого оттенка подсветила шторы так, что они сделались похожи на занавес. Свет снова изменился – горела только настольная лампа в стиле ампир со сферическим плафоном. Ее свет падал на ореховую столешницу круглым таинственным озерцом.

Еще один щелк – и все лампочки погасли, загорелись фиолетовые фонарики, спрятанные на уступах гипсокартонного потолка. Это сияние подчеркнуло ретростиль интерьера и изменило ностальгическое настроение на ироничную футуристичность. Будто номер захватили пришельцы. Причем не просто пришельцы, а те пришельцы, которых показывали в фильмах 1970-х годов. Еще одна смена световых декораций – и вся комната переместилась за зеркало: оно осветилось таким образом, что королевский люкс в отражении выглядел более реально, чем в действительности. Следующее движение зажгло неяркие ночники над кроватью – этот свет был слишком интимным, чтобы долго на нем останавливаться, и моя гостья сменила его сначала на хирургический, а потом, когда двести ватт резанули по глазам, на ретрофутуристический вариант.

– Ну как вам иллюминация? – спросила она так умиленно, будто своими руками вкрутила все эти лампочки.

– Я никогда не думал, что мы живем в свете, а не в помещениях, – попробовал я сформулировать какую-то умную мысль. – И главное, мебель не меняется, а настроение меняется.

– Это, наверное, после тьмы очень впечатляет? – Она жадно считывала мою реакцию.

– Да… – Я пожал плечами, показывая, что после того, чем я был впечатлен во тьме, впечатляться чем-то на свету не хватает эластичности души.

– И как там? В пустошах? – спросило дитя.

– В городах насмерть замерзают, потому что сожгли все, что можно было сжечь. В деревнях древесины до черта, но люди вынуждены убивать себя, потому что им нечего есть. Злые люди запугивают добрых, рабовладельцы называют себя народной диктатурой. В основном все – как всегда.

– Жаль, что наш город больше не принимает людей. – Дама задумчиво закусила губу, наверное, понимая, что, если искателей счастья станет больше, тут будет то же, что и повсюду. Ее лицо стало очень взрослым и даже мудрым. – Ваш костюм – в шкафу. Отдыхайте и готовьтесь. Я буду ждать вас внизу.

Ее платье обдало меня дыханием аромата – он подошел бы и колдунье, и невинной девушке, на которую наложили заклятье несчастной любви. Дверь закрылась. Я остался один в фиолетовом полумраке.

Предсказуемо джакузи не работало: силы местного электричества не хватало, чтобы теплая вода забурлила пузырями. Предсказуемо шампуни и гели для ванной, разлитые в гомеопатических размеров емкости с названием отеля, были сварены уже в постиндустриальную эпоху и пахли скорее тиной, чем обещанной хвоей ливанского кедра. Предсказуемо это меня совсем не смутило. Отмывшись от канализационных миазмов, я с наслаждением запихнул в мусорную корзину пальто и брюки – их я больше не надену, даже если мне не скоро удастся заработать на новую одежду.

Раскрыл шкаф. Интересно, что за костюм мне подготовили организаторы карнавала. Сразу в глаза бросилась дешевизна материалов, безыскусность кроя: из швов торчали нитки, будто это был «настоящий» пиджак Boss Hugo Boss, купленный на ханойском рынке. Одежда была сшита на одну носку. Рубашку скроили из трех женских блузок разной степени заношенности и разной степени белизны. Форма воротника фиксировалась подложкой, вырезанной из бирдекеля. Я влез в короткие, до колена, брюки из атласа цвета вечернего неба и положил в карман свою единственную ценную вещь. Вещь, которую до сих пор не отняла дорога.

На ноги пришлось натянуть гольфы – китайская синтетика, грязный белый цвет, икры сразу начали невыносимо зудеть. Но самое любопытное произошло, когда я, застегнув обшитые синей тканью пуговки на жилете и набросив сюртук, посмотрелся в зеркало. Во-первых, я понял, откуда взялся атлас: то была вывернутая наизнанку обивка сиденья недорогого автомобиля – в складках широкого кроя скрывались горизонтальные строчки спинки. Их даже не распороли. Во-вторых, я внезапно догадася, в чей костюм меня нарядили, и догадка наполнила меня вопрошанием.

Натянув сюртук и башмаки со стальными пряжками (женская модель со сточенными каблуками), я поковылял вниз, пытаясь придать движениям ту же легкость, какой обладала Дама Карнавала. Получалось больше похоже на цаплю, которую укусила ядовитая жаба. Причем в обе конечности.

– Ваш костюм сидит прекрасно, господин Книжник! – сказала красавица, одетая в ципао ручной работы, вставая из кресла.

– Его шил хороший портной, у которого под рукой были плохие материалы. – Я позволил себе высказаться о наряде критически. В конце концов, это я был в него одет, и это можно было воспринимать как самокритику.

– Не переживайте. – Ее лицо выразило озабоченность. – У нас традиция не повторять тему для нарядов на карнавалах, поэтому костюм шьется только для нескольких появлений в нем.

Ответ, при всей его логичности, выглядел заранее подготовленным, но почему я должен был по этому поводу напрягаться? Почему в моей голове должна была зажечься сигнализация? С чего бы?

– А кто решил, в кого я должен перевоплотиться?

– Совет Гильдий определяет условия, по которым подбирается Кавалер, – произнесла она неуверенно. – Жители города шьют себе костюмы сами. А как это происходит с гостем? Я не знаю. Я впервые выбрана Дамой. Дамой Карнавала вообще можно стать только один раз в жизни. И многие девушки из благородных семейств ожидают этого и, так и не дождавшись, выходят замуж.

– А существует ли у вас церемониймейстер или главный дизайнер, который отвечает за костюмы? – выспрашивал я. Я видел, что мое любопытство начинает ее тревожить, но не потому, что она что-то скрывала, а потому, что осознавала, как мало знает сама. И чтобы ее не пугать, я задавал вопросы с юмором, будто анекдот рассказывал.

– Нет, такой должности нет. Думаю, все решает портной.

– А каким образом он узнает размеры Кавалера?

– И правда, интересно… – Она закусила губу. Такая милая привычка – закусывать в задумчивости губу. И такая знакомая.

– Интересно тут другое. – Я улыбнулся, словно подходил к самому смешному моменту веселой истории. – Вы узнаете мой костюм?

Дама обвела меня взглядом, хотела что-то сказать, но, глянув на туфли, сжала губы. Снова собралась заговорить, но замолкла. Наконец произнесла:

– Франция, конец восемнадцатого века. Барокко выходит из моды, но все еще определяет силуэт. Парик уже отсутствует. Широкий рукав, манжеты рубашки без пуговиц. Но нет кружевных элементов на фалдах и на рукавах. Точно восемнадцатый век. Что касается профессии… При вас нет шпаги, поэтому вы не военный и не аристократ. Или же аристократ, который не хочет подчеркивать принадлежность к этому сословию. Голубой цвет и форма воротника отрицают принадлежность к духовенству…

– Если вы не узнали сразу, догадаться будет трудно, – мягко вступил я, впечатленный ее осведомленностью в сословных раскладах Франции. – Но профессия, даже если ее можно определить по этим пуговичкам, обтянутым тканью, вам ничего не скажет. Костюм является репликой костюма, в котором изображен на своем самом известном портрете Дени Дидро. И это не конец восемнадцатого века, а чуть более ранний период. Но философы часто шли впереди моды и, критикуя стиль, влияли на него.

Я сделал паузу в надежде, что Дидро вызовет у нее какие-то ассоциации. Ведь она уже два раза назвала меня Книжником. Но Дама замолкла, не понимая, к чему я веду. Чем длиннее становилась пауза, тем сильнее она напрягалась. В конце концов она сжала виски руками, шея уперлась в высокий воротничок ципао, отчего сдвинулся клапан, закрывавший верхнюю часть груди. Под тканью блеснула пластина из янтаря. В нашем мире – самый дорогой материал для ожерелья.

– Дени Дидро, – повторила она, рассуждая вслух. – Составитель Энциклопедии. Просветитель.

– Важно тут то, что Дидро был составителем библиотеки Екатерины Второй. Царица выкупила его книги, стремясь выглядеть менее темной, чем была на самом деле. Рабовладение при этом, конечно, не отменила. И золото дворцов на образование крестьян не пустила. Но важно тут то, что Дидро фактически породил – помимо других своих созданий – профессию составителя частных библиотек.

– А вы – Книжник! Человек, который сдавал книги в аренду! Очень точное совпадение! – рассмеялась она. Это показалось ей смешным.

– Не только сдавал книги, но и собирал когда-то библиотеки, – добавил я уже безнадежно. – Однако за то время, пока я шел от пропускного пункта в гостиницу, ни одна швея не сумела бы пошить такой костюм. Как будто кто-то заранее знал, что я должен тут появиться.

Дама не очень удивилась сверхъестественной догадливости местного портного. Она была в том настроении (возможно, сказался еще и дефицит жизненного опыта), когда все подозрительные по сути совпадения вызывают не опаску, а веселье. Она перескочила на другую тему:

– Но вы, наверное, проголодались. Не хотели бы вы присоединиться ко мне за обедом?

Мелькнула мысль, будет ли прилично предложить девушке, одетой по шанхайской моде 1920-х, переместиться к киоску с ароматными донерами, но она закончила предложение так:

– В «Метрополе» – лучший ресторан города. Тематический. Посвящен Америке времен Мэрилин Монро.

Не встречая сопротивления (задавленного моей самоцензурой), Дама провела меня к латунным дверям, за которыми нас ждал тщательно воспроизведенный интерьер забегаловки небольшого кинговского городка пятидесятых годов прошлого века. Этот был тот период, когда дизайнеры еще не определились, должен ли молочный бар напоминать внутренности «кадиллака», или наоборот, «кадиллаки» и «плимуты» должны быть стилизованы с помощью черных диванчиков под закусочные с бургерами, коктейлями и капельным кофе.

Нас встретил одетый под Дина Рида метрдотель, который назвал меня Книжником, а к даме обратился «Мисс Пшенка» (и я заметил, что ей это не понравилось). Рид провел нас вглубь хромированного зала и усадил рядом со сценой. Стоявший посреди нее микрофон больше всего напоминал гранату Buick Roadmaster 1948 года. Перед сценой помещался небольшой дансинг, обрамленный круглыми лампочками. Любят тут танцы.

Я раскрыл меню, на первой странице которого была изображена Мерилин Монро в классическом уорхолловском образе. Под вечно молодым секс-символом на фоне американского флага было написано название заведения: «Седая Мерилин».

Полистал страницы: бургеры с сыром чеддер, калифорнийские куриные крылышки, t-bone стейк, жареная картошка с кетчупом «Хайнц». Высокая американская кухня. Когда-то в дорогих местах старались воспроизводить кулинарные традиции небогатых японских деревень, жители которых ели только рис и рыбу, сейчас же модно стало подражать дешевым забегаловкам Нового Света. В напитках – большой выбор классики, от В-52 до классических лонг-дринков.

– Как такое может быть? – не выдержал я. – Мохито со свежей мятой и лимоном?

– Вполне возможно, – рассеянно ответила «Мисс Пшенка». Ее, похоже, что-то беспокоило. – У стены несколько комбинатов выращивают настоящие овощи с помощью специальных ламп. Полная замена солнечного света.

Я заметил на столах хромированные музыкальные автоматы с дырочкой для батарейки. Дорогие, черти: три песни – целый цинк! На сцену тем временем вышли музыканты: лакированные электрогитары, труба, саксофон. Сейчас будет громко. Богатые люди не любят говорить с теми, с кем делят стол.

– Слушай, у меня к тебе есть неожиданное предложение. – Я, осмелев, обратился к Даме Карнавала на «ты». – Давай отсюда сбежим? Зови меня тоже на «ты», без церемоний, хорошо?

– Куда? – Ее лицо по-прежнему выражало тревогу, но глаза радостно загорелись.

– Видел тут одну донерную, а куриных кебабов я не жрал аж с той поры, когда люди еще носили темные очки от солнца. Давай опустим весь этот пафос и просто натрескаемся курятины? И поговорим как люди.

– Ну я не знаю… – По всем законам жанра ей полагалось немного посомневаться. Но среди ее любимых литературных персонажей явно была не только Джейн Эйр, но и Великий Гэтсби, поэтому я надеялся, что она откликнется на мой призыв к революции.

Я поднялся, уверенно взял ее за холодную руку и потянул прочь.

– Пожалуйста! На нас смотрят! – выдохнула она, но руку не отняла. И в шепоте я услышал точно не Джейн Эйр.

Мы выбежали из «Метрополя», ее рука выскользнула из моей, но девушка пошла рядом, между нами возникла какая-то заговорщическая связь. «Пшенка», «Пшенка», – негромко слышалось вокруг, и мне хотелось защитить ее от прохожих и местных непонятных мне раскладов.

– Честно говоря, я очень люблю донеры, – бросала она мне обрывками, когда толпа прижимала нас ближе друг к другу. – Но мне их нельзя. – Тут нас снова разняло. – Благородные этого не едят. – Пауза, я пытаюсь приблизиться к ней, но волна относит нас в противоположные стороны. – Родные не позволяют. Но я иногда посылаю Марту… Я подожду вас, в смысле тебя… В сторонке подожду, пока ты купишь.

Нужно было выбрать место для пиршества. Но все закоулки, как и в любом городе с открытой канализаций, казались вонючими и грязными, а по проспекту быстрым потоком текла толпа. Свернув в заулок за сталинским домом, мы поднялись по пожарной лестнице на два этажа. Под крышей, на небольшой площадочке, можно было не бояться чужих глаз. Дама Карнавала осталась ждать, а я побежал добывать запрещенную еду, пищу богов.

Повар снова назвал меня «бей-эфенди», записал номер моего гостевого купона и осторожно поинтересовался, не тресну ли я, съев два больших свертка. И с виноватым видом попросил расписаться в ведомости, что беру я именно два. «Иначе Гильдии не компенсируют», – повторил он, а его руки уже колдовали: курица скворчала, падая с пирамидки, помидоры и огурцы накладывались горкой на мясо, и все это обнимала лепешка, покрытая пятнами, как луна. Когда повар достал готовые кебабы из электрической печки, когда я увидел хрустящие подпалины на конвертах с сочной курицей, я подумал, что самым трудным будет – принести сокровища моей подельнице нетронутыми.

Главная проблема в поедании донера – куда попадает первая капля из прорванного нутра. Как бы старательно ни оборачивал мастер оконечность фольгой, после нескольких укусов кебаб обязательно лопнет. Помня об этом, я заранее снял сюртук и жилет и кусал ароматный сверток, стоя буквой «Г», так что, когда мой кебаб протек, смесь салатного сока, кетчупа и белого соуса ляпнулась рядом с моей ногой. Дама Карнавала же, вероятно, «посылала Марту» за донерами только в мечтах: на третьем же укусе она получила кровавую кетчупную рану прямо на воротник своего королевского платья.

– Ой! – вскрикнула она.

То, что происходило дальше, очень нас сблизило. Я бы даже подчеркнул, что на такое сближение не рассчитывал, не заказывал его и не был к нему готов. Двух салфеток хватило только на то, чтобы снять кровавую пасту, оставив след от «прострела». Как это всегда бывает с кебабами, капля пометила самое видное место на одежде. «Мисс Пшенка» расстегнула воротник, продемонстрировав огромное янтарное колье, и сначала растирала пятно пальцами, а потом и губами. Я предсказуемо был вызван на помощь, но смог только перемазаться соусом сам.

Девушка тревожно осматривала пятно, которое благодаря нашим стараниям стало менее красным, но увеличилась в размерах и как-то потемнело.

– Надо подождать, пока высохнет, – взволнованно сказала она.

– Моя вина. Я должен был предупредить, что кебабы прыскают, – печально сказал я. Хотя грустно мне не было, а было весело, как, кажется, и ей.

– Это я виновата, – призналась «Мисс Пшенка». – На самом деле я их никогда не ела. Это был… пищевой дебют. А Марта – она не то чтобы на моей стороне.

– Ну тут у вас и нравы! – Я возмущенно покрутил головой. – Зачем деньги, если не можешь делать, что хочешь?!

Она в задумчивости закусила губу; чувствовалось, что она разделяет мое возмущение.

– Понимаешь, мы должны думать о приличиях. Когда наступила Ночь, тут был райцентр со слабым Интернетом. Без работы, денег и перспектив. Нам суждено было первыми погибнуть от голода. Но благодаря нашему образу жизни появился свет, тепло и деньги. Если Карнавал не уважать – уголь кончится. Свет погаснет.

Про Карнавал им, конечно, написал Семен Цапля. Хотел поиздеваться над «дикими». Я решил не спорить и не изображать просветителя Дени Дидро. Осознание того, что твой жизненный уклад – это следствие ряда дурацких суеверий, принимается в расчет, только если ты этим укладом не удовлетворен.

– А «пост»? Ты еще говорила про «пост».

– «Пост» – это часть карнавальной культуры. Как и закрытое открытие, Гильдии и остальное. – Она вздохнула.

– То есть вы все верите в Бога?

– Бога? – Дама не поняла, почему я вообще про него упомянул.

– Поститесь вы, потому что верующие? – осторожно спросил я.

Девушка задумалась, потирая пятно от соуса. Очевидно, Семен Цапля не прописал причины, по которой они должны поститься. Не дочитал в гарнизонной библиотеке. Потому что был занят Геродотом.

– Наверное, да. Мы уважаем Бога. Бог разделил людей на аристократов и простых. – Она с явным старанием пересказывала истины, которые ей внушил репетитор по предмету «хорошие манеры».

– А ты сама как думаешь? – попробовал я сбить ее с панталыку.

– Если бы не стемнело, люди бы про Бога и не вспомнили. – Дама начала говорить более уверенно, будто импровизировала в заданных рамках. – Решил, например, Бог второе пришествие сотворить. И кто тогда мог бы быть Иисусом? Блогер-миллионник? Поп-звезда? Президент США? Иначе его слова не услышали бы. Если бы Христос ходил по городам в компании учеников, покрытых пылью дорог, его слов бы нигде не осталось. Поэтому и понадобилась Ночь. Люди вспомнили про Бога, про аристократию. В Городе Света уважают нобилей и чтут Карнавал.

Она оперлась на поручни лестницы и наклонила голову, вглядываясь в праздничную толпу под нами. С таким же гордым умилением Екатерина Вторая, вероятно, взирала на крестьян, вымытых к ее визиту.

– Но как Он на все это может смотреть? И ничего не делать?! – Дорожки наших с девушкой настроений разошлись, я не разделял ее восхищения праздником сытости, подсвеченным фонарями. И уж точно обращался к какому-то другому Богу. Не тому, который стал тут обоснованием для неравенства. – Почему в мире, который Он сотворил, лучше всего живется злодеям без света в сердце? Почему те, кто запугивает, побеждают обессиленных и запуганных? Почему страх стал основным чувством здесь, под звездами? Страх, а не любовь? За что все это?

Я проглотил горечь. Дама в который раз закусила губу, на лице ее отразилось сомнение, и я подумал: а вдруг она меня услышит. Если не слова, то хотя бы эмоцию. Мы все родились одинаковыми, и, хотя в моем детстве уже не было советского равенства, богатые не считали себя поцелованными Богом. Но девушка колебалась по другому поводу. И вслух она сказала следующее:

– Может, ты просто неправильно прожил свою жизнь? Поэтому считаешь, что Бог несправедлив? Ты же путешественник. Не живешь на одном месте. Не имеешь веса в обществе.

– Я вышел из Грушевки, потому что должен был. Вышел, имея столько денег, сколько мог унести на себе. Со мной шла собака.

– Настоящая собака?

– Ее звали Герда. Осталась со светлых времен. По дороге я потерял деньги, рюкзак, теплую одежду, ружье. Герду убил человеческий страх перед придуманными неврами. Что я не так сделал?! – Не знаю, почему меня прорвало именно сейчас. Может, все дело было в манере Дамы Карнавала закусывать губу в задумчивости. И в ямочках на щеках.

– Человек не должен скитаться.

– Но Христос же скитался.

– Наверное, ты вскрывал чужие дома, грабил, – произнесла она без упрека.

– Неживых людей, – перебил я. – Неужели Бог покарал меня за то, что я питался едой, которая была уже не нужна хозяевам? Не все ли равно мертвым? Какой-то он нелогичный, этот Бог!

Девушка чувствовала себя не очень уверенно в этом теологическом споре. Более того, ее мучила какая-то мысль. Так и кровь на губе выступит.

– Но ты же наконец дошел до Города Света! Увидел то, для чего потерял капитал, имущество, собаку. Или это недостаточное вознаграждение? Просто быть тут? Тебя ведь не должны были пропустить. А сейчас ты даже попадешь на закрытое открытие! И будешь танцевать с Дамой Карнавала.

– Ты думаешь, моей целью был Город Света? – хмыкнул я.

– Разве нет?

– Ваш город – небольшая остановка на долгом пути. Мне надо преодолеть – я когда-то подсчитал – семь тысяч километров. Путь должен пройти через Россию, Казахстан, Узбекистан, Афганистан, Пакистан и Индию. Помнишь такие страны прошлого мира? При скорости пятьдесят километров на один сон, которую я, конечно же, не смогу выдерживать, идти мне сто пятьдесят снов. Или пять прошлых месяцев. И это – если не терять дороги, не задерживаться в полисах, чтобы заработать денег на дальнейший путь. От западной границы Афганистана начнутся горы. На севере Индии они станут непроходимыми. Я до сих пор не представляю, как пересеку Гималаи.

– А куда ты идешь? Что заставило тебя пуститься в такое путешествие?

Я набрал в легкие воздуха… и выпустил его.

– Твое платье высохло. Можем идти на закрытое открытие! – вместо ответа предложил я.

– Оно начнется вечером. – Дама заметила, что я соскочил с темы. Повернулась ко мне и покачала головой в безмолвном осуждении. Даже злилась она очень знакомым образом. – Но мы можем зайти к Воловичам и отрепетировать наш танец.

Она запахнула медовое пальто, спрятав следы гастрономического преступления, и зашагала вниз по лестнице. И на этот раз ее деревянная обувь громко цокала при каждом шаге, а ее фигура не клонилась ко мне. Мы влились в толпу, и наша коммуникация вновь сделалась пунктирной.

– Берегись, тут дыра в тротуаре! – предупреждала Дама, и я замечал, что впереди людская волна замедляется и изменяет направление. Подошел ближе: бетонный блок в тротуаре действительно отсутствовал, а через зазор было видно, как внизу течет черный ручей. – Там канализация, лучше не падать! – блеснула глазками «Мисс Пшенка».

Карнавал развел нас в разные стороны, но я не спускал глаз с ее желтого воротничка и спешил изо всех сил. Не упускать ее из вида было легко: благодаря обуви она возвышалась над толпой.

В своем новом костюме я перестал выбиваться из праздничной суеты, девушки в костюмах Коломбины улыбались мне, пряча лица под полумасками. После «Метрополя» дорога начала забирать вверх, сталинские трехэтажки сменились кичливыми особнячками в стиле рококо, в которых можно было, присмотревшись, узнать те же сталинские трехэтажки, украшенные деревянными ракушками, пилястрами и (у кого хватило денег) портиками с живописными сценами из жизни семьи хозяев над архитравами. Гербы – яркие, как этикетки на баварском пиве, – были подсвечены очень щедро. И по этим гербам многое можно было понять о фантазии, вкусах и самовлюбленности их обладателей.

В толпе стали попадаться конные повозки, а рядом с кучером обязательно шел одетый в униформу кричальщик, который отгонял людей. В руках у него был кнут. У кучеров кнуты если и были, то они ими не пользовались: кони тут были слишком чистокровные, чтобы их лупить.

– Это Верхний Город, – объясняла мне «Мисс Пшенка». И через паузу, когда прохожие снова дали нам сойтись: – Тут живут только те, у кого есть свой герб. Гильдии, третье сословие, живут ближе к ТЭЦ. Там тоже неплохо, бывший коттеджный поселок. И на возвышении, что хорошо.

О да, в городе с вонючим ручьем под тротуарами очень важно жить на возвышении.

Проспект уперся в деревянный особнячок, города за ним уже не было видно, только черный провал. Я узнал этот белый, похожий на пароход домик, который успел увидеть снизу, из-за стены, приближаясь к мегаполису. Оживленная улица снова поворачивала направо и вниз. Там город выглядел более демократично: хлопотали уличные торговцы, играли музыканты – я даже и не заметил, как на нашем пути все эти источники уличной суеты успели исчезнуть. Видимо, сюда их не пускали, чтобы не беспокоили знать.

– Дворец Воловичей, – объяснила Дама Карнавала, когда мы приблизились к ограде. – В прежние времена их предки разработали здешнее месторождение угля. Сейчас они управляют городом. Часть дворца открыта для посетителей, туда водят экскурсии и проводят благородные собрания.

– И что, нас пустят внутрь? – без особого любопытства спросил я.

– Закрытое открытие карнавала будет проходить тут, мы должны отрепетировать танец. А это – мой жених.

«Мисс Пшенка» произнесла эти слова, не меняя интонации. Ее кивок был адресован огромному подсвеченному ситилайту, с которого улыбался молодой человек, одетый в современный костюм песочного цвета. Немного лошадиное лицо, много ровных зубов, волосы под цвет пиджака. Молодой человек сидел за рабочим столом, заваленным документами. Мать и отец стояли у него за спиной, властно положив руки на его плечи, и чувствовалось в этом что-то шекспировское. Руки, видимо, были тяжелыми, потому что молодой человек горбился.

За спиной у фигур был изображен герб – пожалуй, один из немногих выполненных со вкусом гербов, которые я успел увидеть в Городе Света. Если, конечно, сделать скидку на то, что герб был нарисован под диктовку примерно таких же эстетов, только живших на двести лет раньше.

«ВОЛОВИЧИ, МИР БЛАГОДАРЕН ВАМ ЗА СВЕТ!» – было написано большими буквами внизу лайтбокса. Хотелось бы знать, кто оплатил эту благодарность: граждане или сами Воловичи? Если граждане, то почему ситилайт находился на территории особняка, за оградой?

Вооруженные охранники у ворот слегка снисходительно дали Даме знак, что нам можно войти, и старательно обыскали мой сюртук. Так меня не трясли с тех времен, когда я делал пересадку во Франкфуртском аэропорту.

– Ты познакомишь меня с принцем? – спросил я, собираясь следующим вопросом уточнить, нужно ли нам снова перейти на «вы».

– Нет, младший Волович очень занят. Он не будет со мной контактировать до окончания карнавала, – быстро ответила девушка.

Парадный проход к дворцу был перекрыт, гостевая тропинка уводила налево и упиралась в кассу. Надписи сообщали, что билет стоит три цинка, что бахилы обязательны для всех и что сейчас доступ ограничен, поскольку «проводятся мероприятия». Поздоровавшись с кассиршей, «мисс Пшенка» приказала мне следовать за ней. Царапая отполированный паркет деревянными башмаками, она повернула в коридор и отодвинула бархатный занавес, который скрывал вход в небольшой овальный зал, где на креслах с красными спинками сидело много людей. Я отметил, что Даме Карнавала хорошо известны способы проникнуть в особняк. С гостевого входа.

Свободных мест в зале не было. Несколько человек повернули головы, заметив нас, и некоторые даже как-то колебались, уступить ли даме место. Но никто так этого и не сделал. «Третья международная конференция бизнес-коучей», – сообщали слова на растяжке над сценой. Перед публикой нервно расхаживал ведущий, то есть это мне показалось, что он двигался нервно, а сам он, наверное, считал, что двигается энергично, мотивирующе и вдохновляюще. Мероприятие напоминало тайную сходку мазохистов в рамках еще не открытого карнавала.

– Готовы ли вы к развитию точного видения целей, которые стоят перед вашим бизнесом, и разработке понимания оптимальных рычагов и инструментов для их решения? – заводил присутствующих ведущий. Несколько человек выдохнули «да».

– Готовы ли вы изменить свои ожидания от результатов, на которые направлен ваш бизнес? – Каждый раз он вопросительно повышал интонацию в конце реплики. Поскольку это предложение было короче предыдущего, на этот раз больше людей поддакнуло нервному.

– Не вовремя мы пришли, – негромко сказала мне в ухо Дама Карнавала. – Это до вечера. Порепетировать не получится.

– Понимаете ли вы, какие результаты нашего разговора вам нужны, чтобы вы были уверены, что провели время с пользой? – надрывался ведущий. Нечто в синтаксисе его речи было глобально вывихнуто, но я никак не мог понять, что именно.

– Готовы ли вы оценить свою собственную заинтересованность в вариантах оптимизации своего бизнеса по десятибалльной шкале и выставить оценку не ниже чем восемь, а в противном случае сократить количество вариантов до оптимальных показателей? – Зал уже поддакивал не задумываясь. В чем, наверное, и заключался смысл разогрева.

– Это – карнавальный зал, и к ночи его уберут для бала, – шептала мне на ухо Дама. – Раньше эта комната была еще меньше, ее расширили за счет других помещений. Видишь деревянный люк, на нем сейчас стоит этот дядька? Там была уборная, это часть дома нависает над пропастью. Под ней – тридцать метров пустоты. И сток у подошвы террикона.

– Тогда позвольте пригласить нашего следующего спикера! – экстатично выкатил глаза к потолку шоумен. – Легендарный бизнес-ангел, фейнэнс экзекьютив, тренер по гоалз энд опотьюнитиз и почетный коуч нашей конференции! Вова Челси!

Зал зашелся аплодисментами, а мы поспешили прочь. Охранник на выходе снова начал мять мой сюртук, и я даже пожалел, что не стырил что-нибудь ценное на память – было бы не так обидно.

– У меня в карманах ветер гуляет, – прокомментировал я увиденное. – И мне больно слышать про чужие бизнес-стратегии. Ты не знаешь, есть ли при дворце Воловичей биржа труда для безнадежных литературоведов? Мне бы не мешало, прежде чем покинуть город, заработать немного цинка.

– Тебе не о чем беспокоиться, – уклончиво ответила она, грохоча деревянными башмаками по ступеням. – Попробуй просто быть счастливым. Не думай про будущее! До закрытого открытия мы должны исполнять все твои желания.

Девушка расстегнула пальто и то ли забыла, то ли перестала обращать внимание на запачканное платье. Такой она мне нравилась больше.

– Может, найдем укромный уголок для репетиции нашего танца? – остановил я ее. – Потому что танцую я, как коуч, раненный аудиторской проверкой.

– Давай! – обернулась она, и глаза ее вспыхнули.

Мы выбрались на «Ла Рамблу». Улица оглушала весельем, фонтанировала светом, танцевала на канате и шелестела мелодичными звуками хангов. На этот раз я ощутил острое отчуждение от «нормального» города, в котором все было почти «как раньше». Мы сбежали с конференции бизнес-ангелов, и откуда-то появилась уверенность, что ретироваться пришлось бы и из местного театра, и даже с трибьют-концерта Depeche Mode.

Так много счастливых людей! Как будто все не знающие горя двуногие континента перебрались под электрические фонари. Понимая, что мир, который они покинули, остался черным, голодным, пустым. И в феерии роскоши и движа ощущался привкус декаданса. Если бы Оракул не послужил толчком к возникновению карикатурной местной аристократии, она, вместе с карнавалом, должна была и сама нарасти как реакция на излишества. Пир среди чумы – это всегда для элиты. Что там говорил Рейтан о нашем прежнем мире?..

Я не поделился с Дамой своими чувствами, но она что-то поняла и без моих слов. А может, то была обычная реакция местной жительницы на туристический зверинец:

– Как-то мне тошно от всего этого. Надо где-нибудь спрятаться.

Я ожидал, что аристократка предложит посетить имение ее родителей – это целиком укладывалось в логику нобилей. Но она осторожно заглянула мне в глаза и спросила:

– Может, пойдем к тебе в отель?

В этом взгляде не было никакого обещания. Только робость. И эта робость отличала неожиданное предложение Дамы от первого ее визита в мое жилище. Показывая мне номер, она вела себя так, будто я был подаренным ей пони.

Конечно же, я согласился. Без надежд на что-либо. А в расчете на робость. Какие бы струны ни задевали в моем сердце ямочки на ее щеках и прикушенная губа, сходство – недостаточное основание для чувств.

В увертюре к «Волшебной флейте» Моцарта есть фрагмент, где одна и та же мелодия сначала звучит в мажорном, полном оптимизма ключе, а потом, когда ее развитие проходит кульминацию, наполняется печалью. Как ностальгия по оставшемуся в прошлом веселью. Наш обратный путь к отелю по озорной моцартианской улице был минорным. Я решил уйти из города, как только меня отпустят с церемонии: пищу добуду в ближайшем заброшенном городе, цинк заработаю там, где меньше счастливых жителей.

Едва мы миновали возвышение террикона и толпа стала разводить нас в разные стороны, девушка схватила меня под локоть и прижалась к моему плохо пошитому сюртуку. Мы шли молча, и, кажется, впервые наши мысли совпадали. «Мисс Пшенка» звучало ей в спину все громче. Похоже, она осознанно портила себе репутацию. Что же она будет говорить своему зубастому принцу на свадьбе?

Ливрейный мавр приоткрыл двери и низко склонился перед моей спутницей. «Ваш столик вас ждет!» – подбежал к нам Дин Рид; его лицо вытянулось, когда «Мисс Пшенка», не произнеся ни слова, обошла его и прошла со мной под руку наверх. Ампирные лампы в виде шаров, красные ковры с изображениями короны с тремя зубцами, приглушенный легкий джаз из динамиков. В коридорах «Метрополя» даже пахло так, как когда-то в «Хилтоне» или «Ренессансе».

Один мудрый человек в прошлой жизни однажды сказал мне: хочешь узнать настроение женщины, которая согласилась зайти к тебе после свидания, – посмотри на ее лицо, когда открываешь дверь. Возможно, Дама Карнавала знала эту байку: пока я поворачивал ключ в замке, она повернулась ко мне спиной.

Она вошла первой, молча дождалась, когда я закрою дверь, и молча сняла с меня сюртук и жилет. Движения ее были резкими, как у матери, которая переодевает перепачкавшегося ребенка. По ее плечам пробежала волна – она сбросила свое медовое пальто на пол и пошла в ванную, не закрывая за собой дверь. Оттуда ударил звук воды, и, чтобы я не подумал ничего такого, донеслось шморганье туалетной бумаги по ткани.

Я бродил по комнате, рассматривая содержимое прикроватных тумбочек. Хотите узнать, что думает отель про своих гостей, – загляните туда. В гостевом доме для аферистов с плохой кредитной историей – ничего, в иконическом резорте для фоток в Instagram – Гидеоновская Библия, гид по городу, походный швейный набор и покрытая воском бархотка для обуви. В отеле для свиданий, как сами можете представить, – презервативы и интимный гель.

В люксовом отеле Города Света швейного набора, конечно, не предусматривалось: тут останавливались джентльмены в безупречных костюмах. Вместо гида по городу в большом ящике лежал набор классических карнавальных масок: Баута, Коломбина, Маретта, Гатто, Вольто и Dama di Venezia. Вместо Гидеоновской Библии – большой атлас звездного неба, в который я с интересом погрузился, пока грохот дерева о пол не сообщил, что стирка закончена.

Дама развесила мою влажную одежду по старинным латунным батареям – костюм высохнет быстро. Сама же просто расстегнула воротник. Шея ее оголилась, и я избегал на нее смотреть. Девушка присела рядом со мной на кровать и заглянула в книгу. Атлас был открыт на странице с рассказом о Небесном Покемоне – в той части, где властитель «снежных хранилищ и сокровищниц града», Господь из бури, спрашивал у Иова, способен ли он «разрешить узы» созвездия Орион.

– Ты знаешь, что ночь – очень редкое явление в космосе? – спросила она.

Я закрыл книгу и усмехнулся.

– Как по мне, так это «редкое явление» слегка затянулось.

– Ситуация, когда с планеты видно черное небо и россыпь звезд, в большинстве звездных систем невозможна или возможна лишь сезонно.

Я хотел спросить, откуда она это узнала, не из пересказа ли «Звездных войн» в местном кинотеатре, но прикусил язык. Настроение было слишком хрупким, чтобы уничтожать его иронией.

– Наша ночь возникла только из-за того, что Солнце отдалено от центра Галактики плотным облаком пыли, которое не пропускает свет. Иначе бы оно сияло постоянно. У меня был хороший репетитор по астрономии.

– Тут учили астрономии и после того, как газеты начали писать про невров и андрофагов? – удивился я.

– Репетитор у меня был еще до того, как наступила Тьма, – мягко ответила девушка. – Но астрономия у нас никогда не выходила из обращения.

Повисла пауза, и, чтобы ее заполнить, я достал из ящика стола маски, собираясь рассмешить ее ерничаньем над мессиджами, которые отель посылает гостям.

– Тогда, ребенком, я думала: какие мы, люди, счастливые. У нас есть ночь. Романтичная тьма. Время для свиданий. Время для любви.

– Но оказалось, что ночь – совсем не оптимальное время для свиданий, – продолжил я, думая о своем. – По крайней мере, для близких людей. Ночью глаза замечают гораздо меньше. Ночью не видишь любимого, а выдумываешь его. Игра в прятки. Хлеб для фантазий. День – время для любви. Днем и только днем человек по-настоящему гол. Днем он выглядит таким, каким его создали. Со всеми недостатками. Со всеми веснушками и пятнами на коже.

Пауза, установившаяся после этого диалога, стала еще глубже – из такой не выберешься с помощью шуток о масках. Она взяла меня за руку и вывела на середину номера. Подошла к своему пальто и вернулась с маленькой портативной колонкой. Нажала кнопку – в комнате негромко запульсировала торжественная мелодия. Похожая на немного переделанное вступление к советскому Шерлоку Холмсу.

– Вот так звучит интродукция, под которую нам предстоит двигаться. – Дама Карнавала взяла меня за руки и сделала несколько движений.

Я повторял ее шаги, и выглядело это наше переступание очень неуклюже и скованно. Как портрет принцессы Леи под приглашением на лекцию о благородстве космической аристократии. Я положил руки ей на талию, и это еще больше нас смутило. Так, наверное, танцевали бы два башенных крана, если бы им довелось сцепиться. То, что она была выше меня на полголовы, а также стук деревянных башмаков, сопровождавший каждое наше движение, добавляло неловкости. И тут мелодия закончилась, и я вздохнул с облегчением. Через секундную паузу автоматически включился следующий трек – номер наполнился простыми гитарными аккордами. Такая нехитрая мелодия. Которую я узнал сразу. Это было как удар под дых. Потом вступил голос. Он будто не пел, а говорил. Обращаясь к кому-то очень близкому:

Wake from your sleep

The drying on your tears, today we escape, we escape[37].

Мы стояли, не отпуская руки друг друга.

– Ты спрашивала, куда я иду, – сказал я внезапно охрипшим голосом. – Когда стемнело, моя любимая была в Покхаре, в Непале. Она поднялась наверх, на гору, чтобы встретить рассвет. Который не наступил. Я потерял ее и должен найти.

А Том Йорк в это время просил меня дышать, продолжать дышать, как бы ни захватывало дыхание от этой песни, под которую я когда-то кружился по комнате с другой. С такими же ямочками. Дама Карнавала сбросила эти ужасные деревянные башмаки и стала совсем маленькой. Она положила мне руки на плечи, но мы не двигались, а стоя слушали музыку.

– Ты понимаешь, что ты ее не найдешь? – спросила она.

Я покачал головой, и это могло означать как несогласие с мыслью, будто мое путешествие бесполезно, так и понимание того, что я никогда не найду ту, кого потерял.

– Я ее обидел, – с трудом выдавил я, едва справляясь с собственным дыханием. – Она уехала путешествовать. Я был уверен, что мы помиримся.

– И зачем ты идешь, если понимаешь, что никогда ее не найдешь?

А в песне грохнули барабаны, голос запел крещендо:

And you can laugh

A spineless laugh

We hope your rules and wisdom choke you[38].

– Потому что она – моя единственная, – ответил я и больше уже не мог говорить.

Дама Карнавала обняла меня, а я спрятал невидящие глаза ей в волосы. Мы стояли так, раскачиваясь в такт разрывающему душу финалу:

Now we are one in everlasting peace[39].

– Тогда я тоже тебе скажу. – Она оторвалась от меня и вытерла глаза. – Сегодня после нашего танца тебя должны казнить. Как сделали со всеми предыдущими Кавалерами Карнавала.

– Казнить? За что? – не поверил я.

Она выскользнула из моих объятий и заговорила быстро, как на исповеди:

– Карнавал – мужского рода, и никакого Кавалера у него, конечно, быть не может. Но ему необходима человеческая жертва. Как они говорят: «чтобы не высох уголь». После танца мы должны остановиться на деревянном люке. Палач накинет тебе петлю на шею, я сделаю два шага вправо, и люк раскроется. Тело провисит над бездной до конца бала, а потом веревку с Кавалером спустят вниз, в канализацию.

– Я видел прошлых Кавалеров, – дошло до меня. – Их тела и вправду разбросаны в топком месте. Но… – Я всмотрелся в ее глаза. – Как ты на такое согласилась?

– Я – Пшенка. Мы из Гильдии энергетиков. Дед был шахтером, прадед – угольщиком. Родители отвечают за эмиссию. Майнят цинк. Я не аристократка. Я из третьего сословия. Пшенка – очень простая фамилия. Над нами смеются. И наших денег не хватает, чтобы этот смех остановить. Воловичи согласились породниться с нами. Но только после того, как я стану Дамой Карнавала. Это дает наивысший статус и переход в первое сословие.

Я замер там, где она меня оставила после танца. У меня не было слов. Хотелось спросить, что мы с этим всем теперь будем делать. Но я не был уверен, что некие «мы» могут действовать сообща. В динамике снова сменился трек, вслед за энергичными риффами электрогитары запел Лагутенко Старший.

– Не бойся, – сказала она наконец, бросив быстрый взгляд на колонку. – Карнавала не будет. Действительно не будет.

Подошла к постели и, поколебавшись, взяла безликую и немного жуткую маску «Баута», протянув мне «Гатто».

– Как ты понимаешь, через таможню и границу тебя не выпустят. Более того, у этих подонков по всему городу понаставлено камер видеонаблюдения с системой распознавания лиц. Как только ты приблизишься к земляной стене, тебя задержит гвардеец в штатском.

– Понятно, почему тут до сих пор канализации нет нормальной, – прокомментировал я.

– Канализации нет потому, что в сравнении с прежними временами население города выросло в сто раз.

– И потому, что усилия тратятся на видеонаблюдение и громкоговорители на границе. Лучше бы канализацию перестроили, – добавил я.

Но девушка поправила:

– Ее бы перестроили, если бы знать не жила на холме. Потому что сейчас им на потребности остальных буквально… плевать. Пахнет только бедным.

Она надела маску, убрала волосы и приказала скрыть лицо и мне. Потом протянула мне свое пальто, забрала у меня сюртук. Какое-то время мы провели перед зеркалом. Рукава ее одежды кончались высоко над манжетами, под мышками очень жало. Девушка потопталась у своих башмаков и разумно решила оставить их в номере. Когда мы спускались по лестнице, издалека раздался негромкий гудок, какой должны были издавать фабрики в угольную эпоху, приглашая рабочих на очередную шестнадцатичасовую смену.

– Вечерний зов, – с тревогой пояснила девушка. – Времени осталось немного. Скоро нас начнут искать.

Сбежав вниз и позволив подозрительно глянувшему на нас мавру открыть перед нами двери, мы вскочили в ландо первого же в очереди таксиста. Оно ождало клиентов так давно, что хозяин успел закемарить.

– Имение Пшенок. Быстро. Платим четыре серебряных, – распорядилась девушка.

Выглядели мы при этом, наверное, довольно дико, и таксист не спешил стегать коней.

– Я, конечно, очень извиняюсь! – сказал он, потягиваюсь. – Но не могли бы вы заплатить вперед? Так быстрей поедем.

Моя спутница начала лихорадочно шарить по карманам, но я уже понял, в чем ее ошибка, нащупал в надетом на меня пальто батарейки и протянул ему пять штук.

– Даем пять, но педаль в пол!

– Побежим галопом, ваша светлость! – Он направил повозку по улочке, которая шла параллельно проспекту. – Могу ли я полюбопытствовать, что заставляет господ в масках так отдаляться от сердца Карнавала? Приватная вечеринка? Вы только ничего не подумайте! Чисто научный интерес.

Он был из тех типичных таксистов, которые все время болтают. Не желая с ним разговаривать, Дама бесцеремонно звякнула защелками, и над нами, отделив от кучера, раскрылась кожаная гармошка крыши. В салоне воцарилась темнота, которую иногда нарушали проплывающие за пластиковыми оконцами фонари. Когда за бортом мелькнул дом Воловичей, моя соучастница негромко, но очень зло сказала:

– «Воловичи», как же. Гуры – их настоящая фамилия. Колхозная элита. Просто повезло – сидели на ресурсах, когда время остановилось. Старший – начальник райисполкома, жена его – в горисполкоме. Гуры. Худший район страны. После наступления Ночи назвались Воловичами, въехали в их имение. Забрали чужой герб. Нарисовали фальшивое родовое древо. Горожане, конечно, все помнят. Но молчат. Кому охота бодаться с властью? Вот и вся аристократия.

Мы углубились во тьму и галопом понеслись через жилые кварталы непарадной части города. Прохожие тут почти не встречались, огней тоже стало меньше. Зато посреди щербатых сталинских бараков, унылых панелек и частных деревенских домиков начали попадаться фермы и мастерские. Только теперь я осознал величие и размах Города Света – поселение раскинулось на достаточно большой территории, всосав несколько близлежащих сел. Исчезновение солнца опустошило былые столицы и притянуло их жителей в не существовавшие раньше мегаполисы: магнитом послужило электричество.

Похоже, мы направлялись к ТЭЦ – воздух становился все менее прозрачным, наполнялся смогом, в желобах шиферных крыш виднелись черные ручейки пыли. Мне не терпелось спросить у Дамы, что она задумала, но, как оказалось, она была на другой волне.

– Скажи, как она выглядит? Та, которую ты ищешь? – Света хватило на то, чтобы увидеть закушенную губу. – Красивая?

Как можно ответить на такой вопрос? Конечно же, красивая. Очень. Но разве дело в этом? Подумав, я полез в карман брюк и выудил плоский футлярчик визитницы. Открыл и протянул ей то, что так старательно хранил все это время.

Мы жили в приподнятой на сваях хижине в бамбуковых зарослях в трех шагах от моря. На тайном пляже в Камбодже, который походил на рай настолько, насколько это вообще возможно. Утром нас будило пение птиц – стены из бамбука не приглушали симфонию природы. Днем купались в море, вечером ели зеленое карри. Когда ощущение времени окончательно исчезло, а необходимость отлета в родные морозы растаяла в беззаботной тени бамбуковой рощи, какой-то странствующий фотограф снял ее на камеру типа полароида, кажется, это был Instax, последняя попытка вернуть людей к физическим фотоснимкам в мире, где домашние альбомы перекочевали в телефоны и яблочники.

Тот чудак-фотограф выглядел колоритно – длинные седые волосы, вечная сигарета в зубах. Таких много скиталось по побережью. Мы пили индийский молочный чай в кафе на пляже, наблюдая, как вечернее солнце ныряет в багровое небо. Он вышел из заката и забрал в вечность только ее. Только мою единственную. До того как мы успели что-то возразить. Я в кадр не попал. Старик сказал, что он сделал снимок абсолютного счастья. И что снимок будет стоить файв доллаз, и мы оставим его без ужина, если не согласимся. Я дал ему три, и это фотографа полностью удовлетворило. Благодаря тогдашней щедрости у меня сохранилась фотография. Единственное ее изображение, зарумяненное вечерним солнцем.

Дама Карнавала приняла снимок, поднесла его к окну, не сумела ничего разглядеть и нащупала выключатель. Над нами зажегся прикрепленный к кожаному потолку фонарик. Она сняла маску и всмотрелась в фото. Улыбнулась – одним уголком губ.

– Теперь понятно, – произнесла она, возвращая карточку. – Теперь понятно.

Дама выключила свет и, быстрее чем я что-нибудь успел понять, подсела ко мне. Моя маска была властно сдвинута вверх, а ее губы прикоснулись к моим. Ее дыхание было таким же, как и волосы: жасмин, корень ириса, дубовый мох. Я не уловил мгновения, когда она оказалась у меня на коленях, сжав меня бедрами. И это было приятно, и хотелось, чтобы она прижималась сильней. Ее платье уже расстегнулось, и оттуда на меня лилось белое пламя. Но я положил руки ей на плечи и мягко отстранил ее. Тыльной стороной дрожащей ладони погладил ее по щеке. Красивая. Очень красивая. Но разве дело в этом?

– Я только хотела понять, как это. Когда тебя любят… – сказала она застегиваясь.

Карета остановилась. Темная улица, щербатая галерея фонарных столбов, освещенное строение впереди.

– Вас на территорию везти или господа у ворот выгрузятся? – спросил голос кучера. – Если на территорию, позвонить надо, чтобы открыли.

Мы поправляли одежду, будто застуканные на бэкстейдже школьного выпускного старшеклассники.

– Не надо заезжать! Мы тут выйдем! – приказала Дама Карнавала и первой соскочила с коляски. Я, еще немного расхристанный, поспешил за ней. Таксист сделал крутой разворот и припустил назад, в центр, где его ждала толпа потенциальных клиентов.

Трубы электроцентрали играли возле имения Пшенок примерно ту же роль, какую у других особняков играют высаженные под окнами дубочки. Дом стоял в сени жерл, выбрасывающих угольный дым. Его стены почернели от выбросов. У ворот, как и рядом с домом Воловичей, был воткнут билборд. С него смотрел мужик, постриженный полубоксом и одетый в хороший спортивный костюм «Адидас». Молодой волк, который сам не понял, как постарел. Седой боксер улыбался, обнажив примерно семьдесят процентов зубов, из-за чего постер можно было принять за рекламу стоматологической клиники. Рядом с Пшенкой-старшим в расслабленной позе стоял обладатель вельветового пиджака, кожаного жилета и кожаной же шляпы стетсон. Он смотрел прямо в кадр, а Пшенка-старший в полоборота повернулся к своему компаньону. Из этой взаимной расстановки следовало, что боксер как будто немного подмазывается к ковбою. «ВМЕСТЕ В ПРОЦВЕТАНИЕ И БЛАГОПОЛУЧИЕ» – было написано внизу.

– А что тут делает Самуэль? – спросил я, не веря глазам своим.

– Это не Самуэль. Это мой отец. – Дама Карнавала указала на седого боксера.

– А рядом?

– Рядом – Геолог. Очень уважаемый в городе человек. Он научил людей, как восстановить работу ТЭЦ и найти заброшенные месторождения угля.

– А! – сказал я, все еще ничего не понимая.

– Геолог входит в руководящий Совет Гильдий и иногда появляется на благородных собраниях. Но только тогда, когда его маршруты проходят через наш город. Он никогда не живет на одном месте подолгу, хотя ему подарили герб и дворец. Он как раз был тут дюжину гудков назад.

Отгадка происхождения моего карнавального костюма маячила где-то рядом.

– Ты познакомишь меня с отцом? – спросил я, с трудом успевая за ней.

– Отец на карнавале, приглашен на бал. Как и остальная семья. – Девушка кинула свою маску в урну и набрала длинную цифровую комбинацию на замке ворот. Когда ворота открылись, она рванула – но не к дому, а в сторону притулившихся за домом низеньких сараев, подсвеченных изнутри. На подходе к ним из темноты навстречу нам выскользнуло сразу несколько темных фигур с оружием. Они двигались совершенно беззвучно, как бойцы частной армии Команданте. Окружив нас, тени молчаливо замерли, не поднимая стволов. Остановились и мы. Понадобилось несколько секунд, чтобы, узнав молодую хозяйку, они без слов растворились во тьме, будто волна, вернувшаяся в океан.

Каждый домик окружал капитальный забор с металлической сеткой и фонарями через каждые сто шагов. На оградах висели одинаковые таблички с молнией, черепом и костями. Ровный электрический гул, стоявший в воздухе, допускал, что на этот раз предупреждение – не игрушка и, прикоснувшись к забору, можно словить полтора ампера.

Мы шли по полю одноэтажных сарайчиков, которых тут был целый поселок. Через решетки на окнах виднелась начинка сараев: к однотипным жестяным шкафам по полу тянулись толстенные кабели. Если бы викторианская Британия решила заняться хостингом, ее серверные должны были выглядеть именно так.

– Что это? Ваша семья решила построить суперкомпьютер? – спросил я.

– Это цеха по изготовлению серебра. Мой отец майнит цинк, я же сказала, – объясняла Пшенка, не сбавляя скорость. Наверное, если бы у нее на ногах остались деревянные башмаки, она бы нервно ими клацала – настроение ее мне было в целом понятно.

– «Майнят цинк»? – переспросил я. – Это как? Тут делают батарейки из угля? – После того как Самуэль дал о себе знать, я бы этому не удивился.

– Не делают. Заряжают. – Дама глянула на меня, и глаза у нее были как у Герды, когда та начинала сомневаться в моей разумности. – Мы используем электричество, вырабатываемое ТЭЦ, для возобновления аккумуляторов с израсходованным зарядом. Если б не было способа их восстановить, человечеству пришлось бы искать новый тип денег. Потому что цинк, пусть и медленно, но расходуется. Налобники и все остальное.

– А почему «майнить»? – переспросил я. – Это же от «майнинг»? Добыча ископаемых?

– Отец любит говорить, что после эры биткоинов «майнинг» начал означать производство денег из воздуха. Что, кстати, и происходит на наших фермах.

Мы вышли из энергетического поселка и замерли посреди луга. Надел Пшенок был так огромен, что на нем можно было пасти мамонтов. Причем, пока мамонты сгрызали бы травку на одной части надела, она бы успевала вырасти на другой. Разозленная красавица постукивала туфлей по земле, будто ее прощупывая.

– Но майним строго по квотам, которые нам спускают Гильдии и родовитые семьи, для того чтобы мы вдруг не создали слишком много наличности и не вызвали инфляцию. Наш интерес – одна десятая процента. Остальное забирает город. Но нам хватает. Так мы, по крайней мере, говорим вслух.

Она наклонилась и начала шарить по земле рукой. Наконец ухватилась за конец какого-то шнурка, еле видневшийся среди травы, и, выпрямившись, за него потянула. Шнурок поддавался и выходил из земли, как выходит нитка из вязаного свитера.

– Гильдии контролируют, чтобы мы не нарушали квоты: вдоль забора поставлены камеры, которые следят, чтоб ни один груз не покинул нашу территорию без досмотра. Но установить видеонаблюдение на поле они не могут, это частное владение.

Тут шнур зацепился за спрятанный держатель, и у наших ног просел слой земли. В дерне образовалась дыра.

– Так вот. Чего они не знают, так того, что, если твой дед был шахтером, а отец – угольщиком, тебе досконально известна география всех подземных шахт. И для тебя не составляет проблемы сбрасывать каждый месяц по тридцать тысяч серебряных денежным маклерам, чтобы они отмывали деньги, возвращая их в твою копилку взамен товаров, которые ты никогда не продавал. За скромный навар в двадцать процентов.

– Беларусь – страна партизанская, – откликнулся я, впечатленный услышанным.

– Я выследила отца по поручению маман. Она заметила, что он каждый пятый вечерний гудок выскальзывает из супружеской спальни, и подумала, что он завел себе куртизанку в красном квартале. Внизу – заброшенная шахта, которая за стеной имеет выход на поверхность. Под лестницей стоят тележки, на них люди отца вывозят неучтенное серебро, смотри не пробей о них голову. Возле выхода – городок контрабандистов, за ним – река Эридан. По ней и пойдешь на юг.

Девушка сильнее нажала на что-то в земле. Дерн и трава были наложены на закрывавшие вход металлические листы. Она содрала с себя мой сюртук и потянулась за своим пальто.

– А ты разве не со мной?

Она отрицательно мотнула головой:

– Фонарь у тебя есть?

Я достал из кармана вечный налобник и предъявил ей:

– Не хочешь пойти вместе?

– Вместе? – повторила она и переспросила громче: – Вместе? Искать твою единственную? А жить потом втроем будем?

– Можно же выйти вместе, а потом разойтись. Или ты хочешь остаться в городе Карнавалов?

– Карнавалов больше не будет. Я прослежу. – Она закусила губу.

Я застегнул сюртук, натянул на голову фонарь. Посмотрел на обиженное лицо, на сжатые губы. Карнавал она отменит… С одной стороны, безумные деньги у родителей есть, а специалистов вроде армии Команданте по пустошам бродит немало. Но с другой – я не желал ни ей, ни этому городу, чтобы тут все кончилось так же, как с Гаврошем у Гюго. Или ограничилось сменой Воловичей на Пшенок.

Быстрей, чем она сумела бы отстраниться, я обнял ее на прощание. По-дружески, но очень крепко. Постоял так, похлопывая по плечам. Потом убрал руки, включил налобник и полез в проем. В костюме французского просветителя стало холодновато. Понадобится немало времени, чтобы выйти на земли, где будет комфортно рассекать в таком наряде.

– Погоди. – Она присела надо мной. Сняла с шеи янтарное ожерелье и протянула мне сияющие жмени. В камешках жило солнце, застывшее в смоле миллионы лет назад. Каждый слой светился под своим углом, искрились кусочки коры, слизанные смолой, мошкара и травинки. Янтарь был похож на луговой мед.

– Держи, бродяга. Моих слез не дождешься. Бери с собой слезы Гелиад. Понадобятся деньги – снимай по одному куску, но не отдавай дешевле, чем за две тысячи серебряных.

Я принял подарок, как победившие на турнирах рыцари принимали платки от дам. Она наклонилась еще ниже и, закрыв полные света глаза, поцеловала меня в щеку. Я постоял так чуть дольше, чем это позволяли чисто дружеские чувства.

Эпилог

Створки, через которые было видно небо, сомкнулись над моей головой, и я почувствовал резкий земляной запах. Спуск вниз занял значительно больше времени, чем я ожидал. Наконец в световых бликах фонарика показались проложенные по дну шахты рельсы.

Впервые на меня накатила паника. В тоннеле было холодно, но душно, и этим он отличался от подземного бункера Семена Цапли, где, похоже, все же работала вентиляция. И чем больше я паниковал, тем меньше кислорода оставалось в легких. А когда понял, что не спросил, в какой стороне выход, я запаниковал очень сильно. Ощупывая земляные стены фонариком, я сначала побежал налево, наткнулся на тележки, о которых меня предупредила моя спасительница, и чуть не сломал шею. Постоял, ровно дыша. Полного вдоха хватало только на один-два шага, потом от нехватки кислорода начинало темнеть в глазах. Осторожно обошел оставленные на ржавых рельсах тележки и скоро уперся в доски, перегородившие проход. Стер холодный пот с лица. Понял, что направление тут только одно, а с другой стороны – вот этот тупик. Не запутаешься.

Пошел назад, мимо железной лестницы, по которой спустился сюда. Воздух был абсолютно неподвижным и жирным, как чернозем, казалось, его можно взять в руки. Делаешь медленный шаг, и легкие сжимаются, рот глотает пыльную, пропахшую землей субстанцию, но сердце стучит так, будто ты и не вдыхал. Начинаешь идти быстрей в надежде выбраться на поверхность, и кровь стучит уже в голове, глаза вылезают из орбит от напряжения. Если не сбавить ход и не заставить себя успокоиться – потеряешь сознание. Потом снова взрыв паники. Как ни странно, ощущение того, что находишься в гробу, в могиле, оказалось более страшным, чем столкновение с собакой в тумане. Там страх можно было застрелить. Тут его можно было только выжать из себя.

Местами потолок шахты был подперт досками и даже положенными по диагонали балками. При каждом шаге сверху сыпался песочек, и не хотелось даже думать, сколько шахтеров на начальном этапе угольной эпохи погибло в обвалах. Встречались тут и корни, торчавшие прямо из потолка. Из-за удушья и головокружения казалось: дотронься до них – и они затянут тебя за собой, глубоко в почву.

Никакого света в конце тоннеля в моем случае ожидать не приходилось. Но я надеялся уловить приближение свободы хотя бы по движению воздуха. Когда, изможденный, будто шахтер после полной смены в забое, я наконец приблизился к выходу из норы, то понял, почему здесь так невыносимо душно. Тоннель упирался в вертикальный шурф, тоже надежно закрытый металлическими листами: близость Города заставляла скрывать пути вывоза контрабанды.

Выскользнув из шурфа, я почувствовал себя так, как, наверное, ощущает себя гусеница, когда ломает кокон, расправляет крылья и познает триумф первого настоящего свидания с воздухом. Я дышал, как дышат ныряльщики за жемчугом, вернувшиеся из глубин. Потом поднялся на ноги и пошел по едва заметной тропинке.

Городская стена осталась далеко за спиной. Передо мной раскинули ветви огромные груши, за ними скрывалось поселение в одну улицу. Дома тут были деревянные, попадались и двухэтажные панельки на четыре семьи.

Близость большой реки уже угадывалась: откуда-то тянуло стылой влагой, да и деревья росли такие, какие бывают только рядом с рекой, высокие, с нечастыми ветками и кронами, напоминающими вытинанку[40]. Стройные, накормленные речным ароматом.

По опыту моих путешествий по Беларуси я знал, что обманываться скромной высотностью строений не стоит, кишка дороги может тянуться очень и очень долго, а поселение оказаться не таким уж и маленьким. Окна во всех домах были темными, но, проходя мимо одного из них, я с удивлением услышал гитарное треньканье. Постучал в дверь в надежде спросить хозяев, где тут река. Но музыка стихла, а к двери так никто и не подошел. Приблизившись к окну, я рассмотрел, что с обратной стороны во всю плоскость стекла установлена выкрашенная черным заслонка. По ее краям едва заметно было сияние свечей. Я не стал стучать снова: если тут и правда скрываются контрабандисты, в ответ на настойчивость можно получить порцию дроби в живот.

Я задумчиво зашагал дальше. Дома справа сомкнулись в плотный ряд: заборы стояли сплошной стеной, за одним двором шел другой. Место казалось заброшенным, но из некоторых труб курился дымок. И вдруг меня пронзило. Я чуть не присел на месте. А потом, выругавшись, начал лихорадочно осматривать одежду и прощупывать каждый карман и каждую складочку ткани. Сорвал с себя сюртук, расстегнул жилет, вывернул карманы брюк. Но потеря была необратимой. Фотокарточка осталась в ландо. Я держал ее в руках, когда Дама Карнавала выключила свет и поцеловала меня. И отложил от неожиданности на сиденье. Таксист увез фотографию в Город Света, куда мне больше не вернуться. Дорога сожрала мое последнее сокровище.

Руки у меня опустились. В отчаянии я волок ноги по черному асфальту, который стал рекой моей жизни. Один из самых проницательных прозаиков тех времен, когда опасно было быть проницательным прозаиком, написал: «Я всю жизнь куда-то шел. Ничего, думал, приду. Куда? В Париж? В Венецию? В Краков? Нет, в закат. Вот и теперь иду, уже понимаю, что в закат прийти нельзя».

Как я мог быть таким наивным, чтобы решить, будто до моего солнца можно дойти пешком? У меня не осталось даже напоминания. Размышляя об этом, я прошел мимо полуоткрытой калитки в ограде, плотно обсаженной низенькими елочками. Оттуда доносились ритмичные звуки, похожие за чавканье. Я задержался, колеблясь, не попробовать ли обратиться к хозяевам. Но решил не испытывать судьбу и потопал дальше. Вскоре поселок кончился. Дорога забирала налево и разрезала широкое поле, облизанное светом луны. Никакой реки не было видно. Нужно возвращаться.

Не понимая, как можно не заметить большую воду, я крутил головой по сторонам. Силуэты домов съедали горизонт, не давали заглянуть далеко. В конце концов я снова оказался у забора с приоткрытой калиткой.

– Доброй ночи! – крикнул я во двор, но ритмичный звук не стих. Я осторожно заглянул за елки: там не было ничего примечательного. Двор обычной хаты. Черные окна, шифер, закрытая деревянная дверь. Ржавый велосипед под навесом. Звуки доносились откуда-то сзади и как будто снизу. Глядя под ноги, чтобы не попасть в очередной расставленный капкан, я обошел домик и охнул.

За ним, под живописной кручей, блестело шоссе широченной реки. От черного течения исходила такая мощь и такая красота, что непонятно становилось, почему современные люди решили, будто их предки селились на берегах рек только потому, что так им проще было путешествовать. Пространство тут имело другое устройство, и суть была не только в красоте, в этих созданных природой величественных ритмах. Само бытие тут было иным. На берегу огромного движущегося зеркала можно было прожить жизнь, альтернативную предопределенной. Потому что линии судьбы расходились, отражаясь от речной поверхности.

Вниз, к воде, вела деревянная лестница, ее перила качались под моей рукой. На песке под сосной, рядом с ведрами и рыбацкой сеткой, была разложена надувная лодка. Спустившись ниже, я понял, что чавканье рождается именно тут: человек нажимал ногой на резиновую помпу, закачивая в наполовину надутую лодку воздух. Когда я сошел на берег, человек поднял голову и поприветствовал меня, поднеся пальцы к полям кожаного стетсона.

– Вы все время задаете не тот вопрос! – крикнул Самуэль мне навстречу. Он распрямился и подпер поясницу руками. Его дыхание сбилось от физических усилий. Я подошел еще ближе, и он сказал уже тише, дружеским тоном:

– Вы спрашиваете: «За что мне это?», «За что, за что?», «За что так с Иовом?», «Он же был непорочным, справедливым, богобоязненным и уклонялся от зла!»

Меня сейчас интересовал совсем другой вопрос. Не в силах дождаться, пока он закончит, я перебил:

– Кто вы, Самуэль? Или лучше вас называть Пастухом? Или Геологом? – Я стоял в двух шагах от него, не представляя, каковы его намерения. – На земле, по которой вы ходите, есть древнее предание о Боге, который, воплотившись в бродягу, ходит по деревням, чтобы узнать, как живут люди. Но как по мне, на воплощение абсолютного добра вы не тянете.

– А ловушка в следующем: на вопрос «за что?» ответить невозможно, – продолжил он, в своей обычной манере не обращая внимания на реплики собеседника, которые показались ему никчемными. – Спрашивать надо не «за что?». Спрашивать надо «для чего?».

Он отступил от насоса, как бы приглашая меня помочь накачать лодку. Но я, не сдвинувшись с места, повысил голос:

– Я бы допустил, что вы такое же недоразумение, как Семен Цапля. Только более сведущи в законах вселенной. Но я до сих пор не могу понять, как я попал в бункер и как вышел из него. К тому же – генератор на камнях. Откуда такие технологии? Как это возможно? Вы сатана? Инопланетянин?

Он подтолкнул насос ко мне, вздохнув так глубоко, словно я был придурковатым ребенком, который в сотый раз спрашивает, как правильно: «отец» или «папа». Возможно, я и был таким придурковатым ребенком, потому что он уже дал мне ответы в «Отце Дождя».

– У меня ноги устали. Подкачай ты, – попросил он таким тоном, каким немощный старик дает задание внуку наколоть дров.

Я давно заметил, что характер во мне просыпается в самые неподходящие моменты. И это был один из них. Я остался стоять, сжав зубы.

– Дурак ты. Это же твоя лодка! – сказал он с подколкой в голосе. – Ты же на ней поплывешь!

Мне стало стыдно, я быстро перекинул клапан помпы на другую камеру и начал качать. Резина задвигалась, наполняясь объемом. Самуэль же продолжал вещать:

– И вот на вопрос «для чего?» ответить может любой. Любой, кто спрашивал. Сам себя. Надо только подождать немного, чтобы дошло.

На минуту я остановился и подал голос:

– Неудобно жить в мире, где наверху нет ни добра, ни зла. Ни воздаяния, ни милосердия. Только математика последствий. Алгоритм, как вы говорите. Наверное, Ницше это первым и понял. Потому и соврал, что на чердаке пусто.

– И что касается Второго пришествия… – Самуэль повернулся ко мне спиной и уставился на реку. Потом подобрал с песка плоский камешек и швырнул его в темноту. Вода заговорила всплесками. – Света Пшенка была не права. Сотворив пару чудес перед камерой, любой без труда стал бы обладателем youtube-канала со ста миллионами подписчиков. И для распространения Слова это было бы не хуже, чем странствия по Галилее с учениками. Если бы! Если бы задачей было только оставить учение!

– А смысл в другом?

– Да неужели кто-то на Земле не знает, что хорошо, а что – плохо? Разве все уже не сказано сто раз? Разве этому не учат родители своих детей в первые годы жизни?

Он присел на деревянный ящик рядом с лодкой, сбросив с нее черную паутину рыбацкой сетки, разложенной на просушку. Пощупал воздушный клапан на боковине лодки, зажимая его покрепче. Прислушался к чавканью помпы. Продолжил:

– Что про галилеянина только ни понапридумывали! «Искупительная жертва!» Четвертый век, Константинополь, второй Вселенский собор. Это когда Феодосию Флавию надо было подчистить ариан. «Искупительная жертва»! Как будто весь Новый Завет не про то, что небесам человеческие жертвоприношения не нужны.

– Так что же тогда должен был совершить мессия?

Он скривился при слове «мессия» так, как будто был учителем иврита и заметил, что ученик в трех слогах сделал три ошибки в правописании и две в семантике.

– Сын человеческий ходил среди людей, говорил о добре. И всем было понятно, что учит он добру. «Не убей», «не лги в суде», «не бери чужого». И как с ним поступили? Вот задумайся, что из сказанного и сделанного галилеянином требовало наказания? Бичевания? Распятия? И если бы из этой истории требовалось сделать вывод про людей? Про их доброту? Про состояние их культуры и цивилизованности? Какие выводы можно сделать из осуждения Нероном твоего любимчика Сенеки? Который жил примерно тогда же и говорил примерно то же самое? Ты знаешь, как Сенека умирал?

Я молчал, пытаясь осознать сказанное. Ковбой продолжил:

– Посмотри на эту ситуацию не с точки зрения «за что?». Посмотри через призму «для чего?».

– И что тогда? Вы хотите сказать, что человечество раньше получило бы электричество, если бы Пилат не казнил Христа? В этом смысл вашего «алгоритма»?

– Я хочу сказать, что судьба складывается в том числе и из того, что делают с героем другие люди. И выводы иногда нужно делать про них. К тому же, с чего ты взял, что электричество – это награда? Оно влечет за собой и атомную бомбу, например. Еще я хочу сказать, что, если придерживаться христианской терминологии, все люди – сыновья и дочери Бога, а не только те, что ходят по свету и учат, как правильно жить. И с этой точки зрения Адам, который пробивается сквозь тьму к Еве и не сворачивает даже тогда, когда логика говорит ему, что надо вернуться, равно так же заслуживает уважения. Я не вижу, чем любовь к одному единственному человеку хуже или ниже бессмысленной мечты спасти мир. Который совсем не хочет спасения.

Я снова остановил подкачку, вспомнив галерею женщин, с которыми дорога пыталась меня свести. Самуэль поднялся и достал из ящика уже знакомую мне сумку-кофр.

– Весла на песке под днищем, – сказал он, забрасывая сумку на плечо. – Оставь тут один кусок янтаря, когда будешь готов отплыть. Хозяин лодки – рыбак, ему нужно будет купить новую, чтобы прокормиться.

Старый Ковбой сделал несколько шагов к лестнице и обернулся. Поправил в задумчивости шляпу, посмотрел на черное небо, потом на меня. Наконец выдал:

– Вы все время не там искали. Солнце не погасло, и Земля не выскочила в далекий космос. Изменения произошли не с физическими законами. А с субстанцией, о которой человек знает меньше всего. Со временем. Время для мертвой материи остановилось. Для живых существ – продолжает идти. Именно поэтому химические реакции не работают, кроме тех, которые я называю «холодными». И, чтобы понять, чем сжигание нефти отличается от горения дерева или жизни электричества в батарейке, надо постичь химическую теорию времени, которая объясняет, как время ведет себя в разных веществах. А для этого надо перестать пожирать планету и прислушаться к шелесту звезд. Когда вы до этого дойдете, вам уже не понадобится заливать бензин или водород в машины.

Он задрал голову и уставился на луну, будто пытаясь определить по ее фазе, когда же человечество наконец поймет природу отношений времени с материей. Затем повернулся ко мне и проговорил:

– Пока время не пойдет, температура тут не изменится ни на градус. Потому что для этого тоже необходима подвижка. Это – не стемнение. Это – замирание. В момент, когда оно произошло, зона рассвета находилась на восемьдесят седьмом земном меридиане. Тут – вечная ночь, там – вечный день. Но у вас не было телевидения, которое рассказало бы о том.

Он сделал еще один шаг к лестнице и положил руку на хлипкий поручень. Я все ждал, что он на прощание совершит какое-то чудо, как тогда, с форелью. Но он снова заговорил:

– Природа гораздо больше подходит для сотрудничества и сожительства, чем думало человечество до Ночи. – И вдруг хитро прищурился и процитировал: – «В свидетельствах их древних предков вы не найдете никаких проблем с перемещением в пространстве. Отправился куда-то за тридевять земель и добрался до места. Никакого преодоления, никаких усилий, никакой усталости». Я бы рад еще поболтать, но меня ждут. – Ковбой ткнул пальцем вверх.

– На небе? – не понял я.

Он весело хмыкнул, кивнув на лестницу:

– У контрабандистов. Там свадьба. Меня пригласили поиграть на гитаре. Так что сегодня мы будем крепко пить. А тебе надо ответить на звонок.

И прежде чем я успел вспомнить, что значит «ответить на звонок», он побежал наверх по ступеням, и, глядя на его энергичные движения, можно было поверить, что по этой лестнице он легко заберется и на небо.

А река огласилась необычными звуками. Если бы из воды выскочил сейчас тюлень, достал валторну и начал играть на ней «Оду к радости», это показалось бы менее странным, чем то, что я слышал. Звучала мелодия стандартного звонка телефона-яблочника. Трели электрического соловья. Рефлекс абонента заставил меня перестать удивляться и начать искать. И, пошарив по отмели, я понял, что мелодия исходит из деревянного ящика. Открыв его, я увидел внутри всякий рыбацкий хлам: огромные мотки лески, завязанные, как женские банты, грузила, сделанные из ложки с наплавленным для утяжеления оловом, деревянные распорки для удочки, поплавки… И среди этого хлама, поцарапанный и с треснутым стеклышком, голосил и нервно вибрировал старый яблочный телефон. Я осторожно поднял его, внутри устройства что-то громко перекатилось. На разбитом экране мигала зеленая иконка вызова. Индикатор заряда застыл на красном. Наверху, там, где обычно высвечивается название оператора и уровень приема, была исчерпывающая надпись no signal. Я нажал на значок трубочки и поднес телефон к уху.

Динамик выплюнул мне в ухо шумы оживленной улицы. Там свистел и горлопанил полный людей проспект.

– Алло? Алло? Говорите! – произнес я, все еще не веря, что кто-то сумел позвонить на эту рухлядь. Даже если бы на нем не села миллион лет назад батарейка.

Но тут через городской шум прорвался немного сиплый, но такой родной голос.

– Привет. Как ты дозвонился? Как это вообще возможно?

– Я дозвонился? – переспросил я автоматически.

– У старика возле храма Кали слетела цепь с велосипеда. Он прислонился к старой телефонной будке и пытался поправить цепь. Я подошла помочь, перепачкалась в мазуте. И вдруг в будке зазвонил телефон. Как ты пробился? Почему телефонная связь работает?

Рядом с родным голосом нарисовалось шамканье старика.

– Дед говорит, что эти телефоны ставили еще англичане. И их не использовали с девятьсот сороковых.

– Ты в Непале? – спросил я про самое главное. Ведь неизвестно, сколько у нас есть времени на разговор.

– В Непале темно. Я спустилась с торговцами через Сикким и осела в Городе Рассвета. Бывшей индийской Колкате. Здесь все время лимонное утро. Не жарко, от дельты тянет ветерок. Я работаю в планетарии с детьми. Мы используем свечки вместо лампочек.

– Ты стала специалистом по астрономии?

– Я стала специалистом по сложению историй. Рассказываю всякие небылицы про планеты и их жителей. У меня очень благодарная аудитория. Как ты? Как Герда?

Мой телефон блюмкнул, предупреждая, что батарея сейчас сдохнет. И я заговорил быстро, сбиваясь:

– Пожалуйста, дождись меня там! В Колкате, слышишь? Я найду тебя в этом городе. Я иду к тебе, и у меня впереди – огромный путь, но ты дождись? Дождешься?

– Идешь? – сказал ее голос, подтверждая, что она успела это услышать.

Телефон пискнул два раза, и все звуки исчезли. Он превратился в кусок мертвого металла. Я понажимал на кнопки, но проще было оживить Лазаря. Внутри что-то продолжало перекатываться, я нащупал щель под задней крышкой, вставил в нее ноготь и нажал. Аппарат раскрылся с подозрительной легкостью. Я включил налобник и потрясенно вздернул брови. Всю начинку, включая микросхемы, динамики, шлейфы и батарею, из телефона давно вынули. Внутри пустой коробки виднелись россыпь рыболовных крючков разных размеров и коллекция шариков-грузил. Кто-то пользовался корпусом от бесполезной штуковины как шкатулкой для мелочи, которую не положишь в карман. С помощью надувной лодки или сука дерева позвонить было проще, чем с этого телефона.

Я докачал лодку и установил весла. Подтянул ее ближе к воде, спихнул нос в реку. Достал подарок Дамы Карнавала, осторожно отделил один камень и вжал его в песок, туда, где стояла лодка. Забрался в шаткое резиновое нутро, попробовал оттолкнуться от берега рукой, чуть не перевернулся, пришлось попыхтеть, сдвигая транспортное средство дальше в воду. Заглотил туфлями холодной воды, догадался выкрутить из уключины весло, и, после тычка лопастью в грунт, лодчонка все же стронулась с места и отправилась в невесомость. Проплыла по инерции метр-другой и уже полностью утратила собственную скорость, когда ее подхватило стремительное течение.

Меня медленно закрутило и потянуло на середину черной реки. Сначала я еще пытался подгребать, думая, что так смогу ускорять или замедлять движение. Но вскоре понял, что река все сделает сама. А от меня требуется только откинуться на мягкую резину и наблюдать берега несущей меня гладкой дороги. Это было похоже на путешествие на бесконечном эскалаторе. Спустя какое-то время возникло ощущение, будто я стою на мосту, а мимо скользят заросли кустов и черные силуэты деревьев. За весла приходилось браться, только если течение, разгулявшись, выносило пылинку моей лодки ближе к берегу, где энергия воды рассеивалась. Именно в один из таких моментов, глянув за борт, я понял, что тление огоньков в глубине не совпадает со звездной картой на небе.

Так я впервые увидел это чудо. Слезы Гелиад, которыми славилась река Эридан, описанная Овидием, упомянутая Эсхилом и Еврипидом. Местами янтаря было много, и горел он так, словно под водой скрывались целые города с подсвеченными проспектами и площадями. На быстрине его сияние затемнялось до едва различимых отсветов: многотонная толща воды съедала мерцание, а отражения звезд оседали мелкой пылью на речную гладь. Под невысокими берегами подводные светлячки горели так, будто кто-то запустил по реке китайские фонарики. И только когда быстрина заносила лодку ближе к земле, становилось заметно, что на самом деле янтарь спит глубоко под черным зеркалом. И от поверхности его отделяют метры чистого хрусталя.

Холода я больше не чувствовал, меня охватили покой и созерцательность. Небесный Покемон летел по небу, а его водный брат был окружен компанией движущихся со скоростью волн огоньков. Вскоре река вынесла меня из соснового леса в поле и пошла ровно, и я осознал, что в сиянии сверху и иллюминации снизу не могу различить линию горизонта. Я понял и ощутил, что вода и воздух являются одной субстанцией – прозрачной энергией, которая наполняет жизнь движением. И что не зря тот, кто дал мне эту лодку, упомянул о свидетельствах предков, не знавших трудностей перемещения в пространстве. Тогда я повернул голову, осмотрелся и увидел, что двигаюсь по небу и вокруг меня – звезды.

Перевод с белорусского

Лидии Михеевой

Примечания

1

Этот фрагмент был написан карандашом на листах А4, сложенных вчетверо и прикрепленных к форзацу первой тетради. По состоянию бумаги хорошо видно, что фрагмент создан значительно раньше основного текстового массива. Возможно, тогда Книжник еще не был уверен, станет ли писать свою «Летопись Ночи». (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

На самом деле причина в том, что Ni-Zn аккумуляторы дают наибольшее напряжение в линейке, 1,6 В против 1,5 В у гальванических, – этот факт широко известен в Индии.

3

В нашей части света их звали садху.

4

Энциклопедия помогла мне понять эту шутку.

5

Доброй ночи! Я Мыкола. А этот – Андрон. (Здесь и далее Микола и Андрон разговаривают на смеси белорусского и украинского языков.)

6

Может быть, у вас есть с собой что-нибудь поесть?

7

Жадный он, подлец! …Но невесты у него красивые!

8

Мы – беженцы. С юга.

9

А ты на цыцки Андрона не смотри! …Бегут всегда первыми те, кому есть, что терять.

10

Если б не было у нас цинка, сюда не доехали бы.

11

Беженцы не значит бедняки. …Часто наоборот. Беженцы богаче всех.

12

Козлокопытные. …Сейчас они за юг плотно взялись.

13

Три села у нас рядом стояли. Сначала первое. Ему еще пробовали помочь. Объединялись. Пацанов высылали с калашами. Но всех порезали. Потом – второе. Тут уже все спрятались.

14

Ведь что ты с ними сделаешь? Их пуля не берет!

15

А вот так! Они не от этого мира! Не отсюда! Полный рожок высандаливаешь в спину и ничего!

16

Целиться! Лучше! …Увидишь свиное рыло с ножом – погляжу, как ты лучше целиться будешь!

17

Да это их зовут так. Козлокопытные. Ошибочно. Из газет пошло. Свиной след очень похож на козлиный. Вот и спутали. На самом деле – свиньи. В людей превращаются.

18

И – главное – на конях передвигаются. Ты представь себе свинью, которая на коне с мачете на тебя прет. И подумай, будешь ли в бой вступать.

19

О, ну хорошее дело!

20

На противоположной стенке дверца есть с секретиком. Как попаришся – загляни, не разочаруешься!

21

Я по чему больше всего скучаю? …Пожалуй, по тем моментам, когда мчал на Минск на своем «Круизёре». Помнишь, у меня трехлитровый был японец? Прешь, все тебе дорогу уступают. Ведь ты такой страшный, тонированный. И переднее окно нараспашку, а в магнитоле – что-то такое приятное, свое. «Смог он зе воотэр! Пымж-пымж-пымж! Пымж-пымж-пымж-пымж! Пымж-пымж-пымж – джы-джы-джы!»

22

А о чем жалеешь? Из утраченного навсегда?

23

А у меня такая утрата. …Мне это даже снится, бывает. Что еду я в Бобруйск, а там большой гипермаркет был. Как же он звался? «Крона», кажется? И вот ты идешь – и все есть. Вот тут – ряды с бухлом, текила, коньяк, эта, как ее? Бехеровка! Дальше – мясо: копченые свиные уши, лосиные губы в уксусе, дальше – рыба, сухая, соленая, живая. И колбаса, и сыры с синей и белой плесенью. И ты идешь, и берешь, и берешь. Как в грибном лесу! Как будто боровики пошли, много, очень много боровиков. И ты их режешь, а они не кончаются. Вот такой щедрый был мир. Что ж не уберегли?

24

Вечер!

25

Ну они намудрили тут, конечно, с этими невестами. Но что поделаешь! Обычай!

26

Тут раньше не так было. Это оракул. Оракул их так научил.

27

Это не человек. Это световой столп.

28

Страшный столп. Я ходил рядом, там жуть берет!

29

У него можно спросить – так же, светом, если у тебя башня есть. Тот, бывает, и ответит.

30

Ниоткуда он не берет. Он сам все знает. На то он и Оракул.

31

Мать не смотрит телевизор,

Не сидит на лавке с Олей.

Мать весь день мочанку варит,

Чтоб отдать за труд на поле.

(Пер. с белорус.)

32

Дочка мамке помогает —

Ту мочанку на стол ставит.

Хлопец с поля уж вернулся,

У колодца шею моет.

Вышла в сени мать по щавель,

Вышла девка хлопца встретить,

Тут забрался в хату сокол

И мочанку пожирает!

Плачет мамка – нет мочанки,

Плачет девка – платить нечем,

Щас придется хлопцу дочку

В жены навсегда отдати.

(Пер. с белорус.)

33

В темноте Танюша шла,

Димон ее сантехником был,

Сегодня на свидание спешил

И люк канализацьи не закрыл.

(Пер. с белорус.)

34

Каблуки стучали по панели,

Мазала помадою уста,

Месяц как пропала твоя Таня,

Дима, заведи себе кота!

(Пер. с белорус.)

35

В Индии Владимира Ульянова уважают, потому что он освободил угнетенных рабочих и дал народу землю и образование.

36

После того как рукопись была издана книгой и стала популярной, торговцы у Мемориала Виктории и на входе в Форт-Уильям начали продавать описанные здесь сувениры из Города Света: все они сделаны в Раджапуре из крашеного пластика из переработанных пэт-бутылок. И хоть бы кто-нибудь из этих прощелыг предложил мне комиссию! (Примеч. раздраженного переводчика.)

37

Очнись ото сна

Высуши свои слезы, сегодня мы сбежим, мы сбежим.

(«Exit music (For a film)» (Radiohead). Пер. с англ.)

38

И ты можешь смеяться

Малодушный смех

Мы надеемся, ты подавишься своими правилами

и мудростью.

(«Exit music (For a film)» (Radiohead). Пер. с англ.)

39

Теперь мы едины в вечном покое.

(«Exit music (For a film)» (Radiohead). Пер. с англ.)

40

Вытинанка – вид декоративно-прикладного искусства, вырезание из бумаги ажурных узоров и образов. Распространена в Китае, Беларуси, Польше, Литве, Франции и Германии.

Content

Виктор Мартинович
Ночь

Слово от переводчика

Пролог

Тетрадь первая

Раздел первый

Раздел второй

Раздел третий

Тетрадь вторая

Раздел первый

Раздел второй

Раздел третий

Раздел четвертый

Раздел пятый

Раздел шестой

Тетрадь третья

Раздел первый

Раздел второй

Раздел третий

Раздел четвертый

Раздел пятый

Эпилог

Примечания